Джонатан Келлерман

Ледяное сердце

(Алекс Делавэр — 17)

Посвящается музыкантам: Ларри Брауну, Робу Карлсону, Бену Элдеру, Уэйну Гриффиту, Джорджу Грану, Джону Монтелеоне, Грегу Майнеру, Джону Сильве, Тому ван Гузу, Ларри Вексеру, а также памяти Михаэла Каца

1

Свидетель помнит следующее. Вскоре после двух часов ночи Беби-Бой Ли покидает «Змеючник» через противопожарную дверь в тыльной стороне здания. Осветительная арматура над дверью рассчитана на две лампочки, но одной лампочки нет и асфальт, заваленный мусором, едва освещен тусклым светом. Он кажется грязновато-горчичным и составляет фута три в диаметре. Намеренно или нет вывинтили недостающую лампочку, остается только догадываться.

У Беби-Боя это был второй и последний «брейк» за вечер. Его контракт с клубом предусматривал два выступления — по одному часу каждое. Первое заняло у Ли и его оркестра на двадцать две минуты больше из-за продолжительных сольных номеров самого Беби-Боя, исполненных на гитаре и губной гармонике. Аудитория, почти полный аншлаг из ста двадцати четырех человек, потрясена. «Змеючник» не идет ни в какое сравнение с теми местами, где Беби-Бой выступал в свои лучшие времена, но он, похоже, вполне устраивает его.

Прошло довольно много времени с тех пор, когда Беби-Бой выступал с вразумительными блюзами. Слушатели, опрошенные позднее, в один голос заявили, что это было лучшим выступлением «большого дяди».

Говорят, Беби-Бой отказался от всех вредных привычек, кроме курения. Он выкуривает по три пачки ментоловых сигарет в день, делая глубокие затяжки, когда находится на сцене, а его гитары испещрены выжженными ромбовидными пятнами, уродующими их лакированную поверхность.

Впрочем, сегодня вечером Беби-Бой, необычайно сосредоточенный, редко брал сигареты оттуда, куда их обычно засовывал — повыше порожка своего «Телекастера-62» под тремя струнами высшего регистра, — и оставлял их там медленно тлеть.

Так что, возможно, именно острое желание покурить заставило певца быстро удалиться со сцены после своей последней ноты, и он унес свое громоздкое тело через запасный выход, не сказав ни слова ни оркестрантам, ни кому-либо еще. Позади него щелкнул засов, но он едва ли заметил это.

Прежде чем Беби-Бой достиг прохода, он прикурил свою пятидесятую сигарету, вдохнул пахнущий ментолом дым и начал ходить по скудно освещенному кругу.

Свидетелю нельзя слишком доверять, но он утверждает, будто видел лицо Беби-Боя в этом свете лишь мельком и что «большой дядя» при этом потел. Если так, то потение, вероятно, связано не с тревогой, а с его тучностью и с потраченными на музыку калориями. Восемьдесят три минуты он прыгал, ревел, падал, ласково гладил свою гитару и привел толпу в неистовство, завершив номер пламенным глиссандо, переходящим в душераздирающий ре-минор, когда еле слышное бормотание Беби-Боя сменилось скорбным воплем.

Есть бабы, портящие жизнь,

Есть бабы, как любви полет.

Я же нашел себе одну

С сердцем, холодным как лед.

Сердце как лед, Как лед, как лед.

Краля моя горяча, холодна

Сердце как лед, Как лед, как лед,

Душу мою иссушила до дна…

С этого момента детали становятся ненадежными. У свидетеля, бездомного бродяги Линуса-Леопольда Брофи, гепатит. Ему тридцать девять лет, но выглядит он на шестьдесят. Его не интересуют ни блюзы, ни какая-либо другая музыка, потому что он всю ночь напролет пил крепленое вино «Красный феникс», а мусорный бак в пяти ярдах к востоку от «Змеиной ямы» обеспечивает ему ночлег и избавление от приступа белой горячки. Позднее Брофи согласится пройти тест на содержание алкоголя в крови, который покажет 0,24, что в три раза превышает уровень, разрешенный для вождения автомобиля, хотя, по оценке самого Брофи, он лишь «слегка окосел».

Брофи утверждает, что дремал, но не спал. Звук открывшейся задней двери окончательно разбудил его, и он увидел, как в освещенной части прохода появился большой человек, а затем растворился в темноте. Брофи якобы помнит, что видел светящийся кончик сигареты, «как в канун Дня всех святых, понимаете, — оранжевый, светлый, по-настоящему яркий, понимаете, о чем я?». Он признает также, что намеревался выпросить у курящего денег. («Потому что мужик толстый, и я прикинул, что у него есть чего пожевать, это уж точно, и, может, он раскошелится, понимаете, о чем я?») Линус Брофи, с трудом поднявшись, направился к большому человеку.

Несколько секунд спустя к «большому дяде» приблизился еще кто-то с противоположной стороны от Лоди-плейс, где начинается проход, Линус Брофи остановился, отступил в темноту и сел у мусорного бака.

Появившийся мужчина, тоже крупный, по словам Брофи, не такой высокий, как Беби-Бой Ли, и, наверное, в два раза тоньше, подошел к певцу и сказал ему что-то, прозвучавшее «дружелюбно». Когда от Брофи потребовали, чтобы он подробнее описал это, тот заявил, будто слышал, о чем шла речь, но не отступился от своей оценки беседы как дружелюбной. («Это так, словно они были друзья, понимаете? Стояли там дружески».)

По мере того как Беби-Бой слушал подошедшего человека, оранжевый огонек его сигареты опускался от уровня рта до уровня пояса.

Неизвестный что-то говорил Беби-Бою, а тот отвечал ему.

Мужчина приблизился к Беби-Бою, и теперь оба как бы крепко сжимали друг друга в объятиях. Потом незнакомец отступил на шаг, осмотрелся, повернулся и покинул проход между домами тем же путем, каким пришел.

Беби-Бой остался один.

Рука у него опустилась. Оранжевый огонек сигареты, оказавшись на земле, рассыпался искорками.

Беби-Бой покачнулся. Упал.

Линус Брофи смотрел во все глаза, наконец набрался храбрости и подошел к «большому дяде». Опустившись перед ним на колени, он окликнул его: «Эй, мужик». Ответа не последовало. Протянув руку, Брофи коснулся выпуклого живота Беби-Боя, ощутил что-то влажное и испугался.

В молодости Брофи отличался крутым нравом. Половину жизни он провел в окружных тюрьмах и прочих пенитенциарных учреждениях Штатов. Видел многое, многое совершал. И он знает, какова на ощупь свежая кровь и как она пахнет. Вскочив на ноги, Брофи пошел к задней двери «Змеючника» и попытался открыть ее, но дверь закрыли на задвижку. Он постучал, но никто ему не ответил.

Уйти кратчайшим путем из прохода между домами — значит проделать путь незнакомца: добраться до Лоди-плейс, повернуть на север к Фонтану и найти кого-то, кто выслушал бы его.

Сегодня вечером Брофи уже дважды наделал в штаны — первый раз в буквальном смысле, во сне, когда был пьян, и теперь в переносном, когда прикоснулся к крови Беби-Боя Ли. Охваченный страхом, Брофи избрал другой путь: он побежал вприпрыжку через длинный квартал и достиг противоположного конца узкого прохода. Поскольку в этот час на улице никого не было, он направился к круглосуточному магазину крепких спиртных напитков, что на углу Фонтана и Эль-Сентро. Войдя в магазин, Брофи закричал продавцу-ливанцу, который сидел за плексигласовой перегородкой, углубившись в чтение, тому самому, кто час назад продал ему три бутылки «Красного феникса». Брофи махал руками, пытаясь сообщить через перегородку то, чему только что стал свидетелем. Продавец воспринял Брофи вполне объективно — как человека, до полусмерти пьяного, — и велел ему убираться.

Когда Брофи начал колотить по плексигласу, продавец подумал, не достать ли ему из-под прилавка бейсбольную биту. В конце концов, так и не совладав с сонливостью и устав от приставаний Брофи, он набрал номер 911.

Брофи покинул магазин и, тяжело ступая, ходил взад-вперед по авеню Фонтан. Когда прибыла полицейская машина голливудского управления, офицеры Кейт Монтес и Кэти Рагглс решили, что проблема в Брофи, и надели на него наручники.

Каким-то образом ему удалось объясниться с «голливудскими синими», и они поехали на своей черно-белой машине в конец узкого прохода. Мощные прожекторы лос-анджелесской полиции осветили тело Беби-Боя Ли ярким холодным светом.

Рот у «большого дяди» открыт, глаза закатились, светло-желтая футболка от Стива Рэя Воэна стала темно-красной, а под телом уже образовалась красная лужица. Позднее установят, что убийца ударил «большого дядю» в живот традиционным для уличных бандитов приемом — вонзил длинный нож под грудину, после чего одним движением прошелся по кишечнику, диафрагме, порезав правый желудочек слишком расширенного сердца Беби-Боя.

Беби-Бою уже давно ничем нельзя было помочь, и полицейские даже не пытались сделать это.

2

Петра Коннор, только что завершавшая период «без мужиков», знала, что брючный костюм — это глупо. Период «без мужиков» длился три месяца. Как ей казалось, она вполне могла бы побольше потакать своим слабостям, чем сейчас, но всепрощение взяло верх и отныне Петра могла смотреть на носителей Y-хромосом, не испытывая при этом желания врезать как следует.

Петре, единственной женщине среди детективов полицейского управления Голливуда, приходилось постоянно изображать улыбку, от чего у нее болели мимические мышцы.

Первый месяц периода «без мужиков» она убеждала себя в том, что это не ее вина, хотя в свои тридцать лет Петра уже дважды провалилась на забегах по формуле «серьезные отношения».

Первый провал — муж, оказавшийся дерьмом. Второй еще хуже — любовник вернулся к своей бывшей жене.

Она перестала ненавидеть Рона Бэнкса, хотя тот клеился к ней и преследовал осторожно, но неустанно. Ослаблял сопротивление Петры тем, что был обходителен и нежен в постели: по-настоящему приятный парень. Как и многие другие приятные парни, он отличался слабохарактерностью.

Кое-кто сказал бы, что Рон поступил правильно. По отношению к самому себе. К своим дочерям.

И еще одно привлекало в нем Петру: превосходный отец, Рон воспитывал Алису и Би, пока его бывшая жена, испанская красавица, тренировала лошадей на Майорке. Два года в разводе позволяли предположить, что так оно и останется.

Милые малютки, шести и семи лет. Петра привязалась к ним, чувствуя себя…

Петре удалили матку в ранней молодости.

Под конец, когда мисс Кабальера начала сильно давить на Рона, звонить ему по десяти раз на дню и ругать на чем свет стоит, посылать ему по электронной почте свои фотографии в бикини, умолять вернуться, он окончательно изнемог и лишился трудоспособности. Тогда Петра вытолкала его в нужном направлении, он бросил свою работу шерифа и улетел с девочками в Испанию, дабы уладить конфликт.

Испания всегда ассоциировалась у Петры с искусством: музей Прадо, Дега, Веласкес, Гойя. Она там никогда не бывала. Вообще никуда из страны не уезжала.

Теперь Испания означала «всему конец».

Рон один раз позвонил Петре и, рыдая, сообщил: «Я очень сожалею, деточка, очень, очень сожалею, но девочки так счастливы. Мне никогда и в голову не приходило, как они были несчастны…»

Петре всегда казалось, что девочки в полном порядке, но что знала о детях она, бесплодная тридцатилетняя старая дева!

Рон остался в Испании на лето и прислал ей в утешение подарок — дурацкую высеченную фигурку танцора фламенко. С кастаньетами и прочими атрибутами. Петра, отломав у фигурки конечности, бросила ее в мусорный бак.

Стью Бишоп, многолетний партнер Петры, тоже удрал от нее. Отказался от перспективной карьеры ради ухода за больной женой. Ох уж эти мне супружеские обязанности.

Вскоре после этого она перешла на работу в ночную смену, поскольку все равно не могла заснуть, чувствуя какую-то отраву, напоминающую атмосферу, когда улицы Голливуда погружаются в темноту.

Петру успокаивало то, что некоторым людям еще хуже, чем ей. Во время девяноста дней периода «без мужиков» она поймала трех человек, попадающих под статью 187 Уголовного кодекса. Работала со всеми одна, поскольку штат не был полностью укомплектован, и не возражала, когда командир подразделения ночного патрулирования увеличил нагрузки. Преступления по двум делам Петра расследовала легко. Оба произошли в восточном Голливуде и касались стрельбы, учиненной продавцом магазина крепких спиртных напитков, и поножовщины в танцевальном клубе «Латино». Свидетелей было множество, и оба дела закрыли в течение недели.

Третье дело оказалось из тех, когда трудно определить злодея. В своей квартире на бульваре Лос-Фелис ударом по голове была убита восьмидесятипятилетняя старуха Эльза Брайгун.

Расследование этого дела заняло большую часть тех самых девяноста дней, при этом время ушло в основном на проверку версий, как выяснилось потом, ложных. Эльза, пьяница с несносным характером, затевала ссоры по любому поводу. Она также застраховала свою жизнь на сто тысяч долларов, а наследником назначила сына-бездельника, обличенного в нечистой игре на Фондовой бирже.

Но эти направления ничего не давали, и Петра, отказавшись от них, сосредоточилась на лицах, посещающих жилой комплекс. Выяснилось, что разнорабочий, нанятый хозяином дома, ранее привлекался за непристойное обнажение, сексуальное нападение и ночную кражу со взломом. Когда Петра допрашивала разнорабочего в его грязной ремонтной мастерской в городе, он постоянно уклонялся от ее взгляда. Последующий умелый допрос Коннор, детектива второй категории, вывел негодяя на чистую воду.

Три из трех. Процент раскрываемости преступлений, расследуемых Петрой, почти достигал уровня рекордсмена Майло Стуржиса из отдела полиции западного Лос-Анджелеса, и она знала, что скоро станет детективом третьей категории, возможно, в конце года, чем вызовет откровенную зависть коллег.

Хорошо. Мужчины — это…

Нет, хватит. Мужчины — наши биологические партнеры.

О Боже… Поняв на девяностый день, что горечь разъедает ее душу, Петра решила принимать действительность такой, какая она есть. Вернувшись к своему мольберту впервые за многие месяцы, она попыталась писать маслом, но, обнаружив, что ее чувство цвета оставляет желать лучшего, перешла на письмо пером и заполнила листы бристольского картона гиперреалистически тонкими лицами.

Лицами детей. Лицами, хорошо нарисованными, но очень жалкими. Порвав рисунки на мелкие кусочки, Петра пошла за покупками.

Ей следовало серьезно заняться цветом. Одного взгляда на ее гардероб более чем достаточно.

Обычная одежда Петры состояла из черных джинсов, черных футболок и черных же башмаков. Для работы держала брючные костюмы: дюжину черных, два цвета морской волны, три — коричневых и один темно-серый. Все они подчеркивали стройность ее фигуры, на всех красовались ярлыки модельеров. Петра покупала их в магазинах, предоставляющих скидки, на распродажах в универсаме «Барни» и на распродажах последнего дня по сниженным ценам.

Она доехала на машине до большого магазина «Нейман Маркус» в Беверли-Хиллз и истратила непомерно большую сумму, заплатив всего полцены за шикарный костюм из мягкой шерсти марки «Вестимента».

Отороченные шелком лацканы, маленький карманчик по косой линии, твердые плечики, плотно сидящие брюки.

Все зеленовато-голубое.

Надев его тем же вечером, Петра привела в шоковое состояние коллег-детективов. Один умник закрыл ладонью глаза, словно защищая их от мощного сияния. Другой сказал: «Очень мило, Петра». Двое свистнули, а сама она весело улыбнулась всем им.

Прежде чем хотя бы один из них успел отпустить какую-нибудь шуточку, затрезвонили телефоны, и дежурная комната занялась убийствами. Сев за свой металлический рабочий стол в углу комнаты рядом с запирающимися шкафчиками, Петра перебрала бумаги, коснулась зеленовато-голубого рукава и поняла, что способна угадать, какие мысли сейчас пробегают в головах мужиков: Наш гробовщик меняет стиль.

Леди-мегера решила показать себя».

Как ни печально, но прежде всего это чистая биология. У Петры были заостренные черты лица, кожа цвета слоновой кости, блестящие, густые и прямые волосы, расчесанные на косой пробор, темно-карие глаза, проницательный взгляд.

Дети смягчили ее характер, но теперь Алиса и Би ушли из жизни Петры, а Билли Стрейт, парнишка, с которым она познакомилась, ведя очередное дело, мог бы затронуть некие струны в ее душе, но ему было около четырнадцати лет и он увлекся какой-то девушкой.

Билли больше не звонил ей. Последний раз, когда Петра сама позвонила ему, они в основном молчали.

Теперь она решила, что про маску леди-мегеры забудут.

Из канцелярии окружного прокурора Петре прислали по факсу несколько вопросов, касающихся дела Эльзы Брайгун, хотя с этим материалом новый помощник окружного прокурора мог бы ознакомиться и сам, прочитав дело. Тем не менее она отправила ответы по факсу.

Потом зазвонил телефон Петры, и полицейский патрульной службы Монтес сообщил об убийстве на авеню Фонтан неподалеку от Эль-Сентро, и она тотчас покинула полицейский участок.

Прибыв на место преступления, Петра переговорила с помощником коронера; тот сообщил ей, что морг перегружен и вскрытие задерживается. Однако причина смерти вполне ясна.

Одна ножевая рана, большая потеря крови, темно-багровая лужица под телом убитого, что указывает на место преступления. Петра, в своем зеленовато-голубом наряде, обрадовалась, что крови не так много.

Посмотрев водительское удостоверение жертвы, Петра опечалилась — впервые с тех пор, как она стала детективом, имя убитого оказалось ей известным. Петра никогда не увлекалась блюзами, но, чтобы знать, кто такой Эдгар Рэй Ли, заниматься этим вовсе не обязательно.

Он был известен также под именем Беби-Бой. В удостоверении указывались лишь основные данные: белый мужчина, судя по дате рождения, пятидесяти одного года. Рост — шесть футов два дюйма, вес — двести семьдесят фунтов. Петре показалось, что он еще тяжелее.

Записывая эти данные в свой блокнот, она услышала, как один из водителей морга заметил, что этот парень был гитаристом от Бога, играл джаз с Блумфильдом, Мэйолом, Клэптоном, Роем Бьюкененом и Стивом Рэем Воэном.

Петра обернулась и увидела бывшего хиппи, бородатого, с «конским хвостом», в униформе морга. Он смотрел на тело. Белый «конский хвост». Слезящиеся глаза.

— Талантливый, — кивнула она.

— Эти пальцы… — продолжал водитель, разворачивая черный пластиковый мешок.

— А ты играешь? — спросила его Петра.

— Так, тренькаю. А вот он играл. Он… эти его пальцы были… волшебными. — Водитель приложил к глазам носовой платок, злобно дернул мешок и почти открыл его. Жжииик. — Готовы?

— Секундочку. — Петра присела у тела, присмотрелась к деталям и пометила их в своем блокноте.

Желтая футболка, синие джинсы, бритая голова, маленькая бородка. Татуировка на обеих руках.

«Конский хвост» с отвращением отошел в сторону. Петра продолжала осматривать тело. Открытый рот Эдгара Рэя Ли обнажал поломанные гнилые зубы, и Петра задала себе вопрос: «Наркоман?» Однако следов от наркотических инъекций среди татуировок она не заметила.

Беби-Бой был убит более часа назад, но кожа на его лице уже приобрела характерный серо-зеленый оттенок. Специалисты по оказанию первой помощи вырезали над раной часть футболки. Рана имела форму зияющего вертикального разреза вдоль живота.

Петра сделала набросок раны и положила блокнот в сумочку. Когда она отходила от трупа в сторону, стоявший позади фотограф объявил:

— Хочу убедиться, что с освещением у меня было все в порядке.

Он продвинулся вперед, потерял равновесие и упал на задницу. Его рука скользнула в лужицу крови.

Фотоаппарат с угрожающим грохотом упал на асфальт, но это Петры уже не касалось.

На ее брюках появились большие темно-красные мазки и пятнышки. Обе штанины были испорчены.

Фотограф лежал ошеломленный. Петра не помогла ему встать, а лишь пробормотала что-то такое, что заставило его и других присутствующих широко раскрыть глаза.

Печатая шаги, она удалилась с места преступления.

Сама виновата, что уделила столько внимания цвету.

3

Петра взялась за это дело всерьез. Занялась всеми надлежащими процедурными вопросами и вошла в Интернет, чтобы более детально изучить Беби-Боя. Вскоре почувствовав, как полностью погрузилась в мир жертвы преступления, она заинтересовалась, что это значит — быть Эдгаром Рэем Ли. Исполнитель блюзов принадлежал по рождению к высшим слоям среднего класса. Его родители были профессорами университета Эмори в Атланте. Десять лет успешных занятий скрипкой и виолончелью закончились тем, что подросток Эдгар взбунтовался: его влекло к игре на гитаре. Он сел на автобус компании «Грейхаунд» и уехал в Чикаго, где нашел для себя совершенно новый стиль жизни — обитал на улице и в чужих лачугах, временами заменял отсутствующих музыкантов в оркестре «Баттерфилд блюз» у Альберта Ли, Б.Б. Кинга и других гениев, чьи пути, случалось, пересекались с его путями. Отрабатывал свой стиль, но приобретал дурные привычки.

Музыканты постарше быстро оценили талант полнощекого мальчишки, и один из них придумал ему прозвище, которое так и прилипло к нему.

Беби-Бой пару десятков лет зарабатывал на жизнь тем, что исполнял второстепенные партии в джаз-бандах, выступал как человек-вывеска, терпеливо ожидал выполнения твердых обещаний, записывал никак не расходившиеся пластинки, и наконец записал хит с джаз-бандом «Джуниор Бискит», вошедший в число сорока лучших. Песня, которую написал и исполнил под гитару один и тот же «большой человек», была душещипательной элегией «Ледяное сердце». Ее-то Беби-Бой и исполнил за несколько минут до смерти. Песенка поднялась до девятнадцатого места по рейтингу первых ста чаще всего рекламируемых и оставалась целый месяц в списке популярных песен поп-музыки. Беби-Бой купил себе хорошую машину, целую кучу гитар и дом в Нашвилле. В течение года все деньги ушли на оплату множества приобретенных Ли пороков: ненасытного разврата, ресторанных застолий и приема разнообразных наркотиков. Следующие несколько лет он потратил на тщетные попытки реабилитации. Потом — полное забвение.

По делу не последовало ни одного звонка от родственников. Родители Ли умерли. Сам он не был женат и не произвел на свет ни одного ребенка. В связи с этим обстоятельством Петра, да поможет ей Бог, прониклась к нему глубоким состраданием, а вид его мертвого тела постоянно будоражил ее сознание.

К рутинным процедурным вопросам относились: установка в квартире Беби-Боя, еще до личного осмотра Петра, подслушивающей аппаратуры; беседы с товарищами Беби-Боя по джаз-банду, с его менеджером, с владельцем «Змеючника», с вышибалами, барменами, с подавальщицами коктейлей и несколькими завсегдатаями клуба, которые пришли поглазеть на место преступления и попали в список свидетелей.

Никто не имел ни малейшего понятия о том, кто мог бы угрожать жизни Беби-Боя. Все любили его — этот чудесный большой ребенок, наивный, добродушный, готов был поделиться с тобой последним куском хлеба, даже гитарой.

Кульминацией следственной процедуры был час, проведенный в маленькой закрытой комнате допросов с главным свидетелем Линусом Брофи.

Услышав впервые о существовании очевидца, Петра преисполнилась надежд, но, допросив бомжа, поняла, что его свидетельства почти бесполезны.

Описание Брофи ограничивалось лишь тем, что это был «высокий человек».

«Возраст? Не могу сказать».

«Раса? Не могу сказать».

«Одежда? Ничего не знаю».

«Было очень темно, леди-детектив».

Если этого не хватало для того, чтобы окончательно расположить к нему Петру, то бродяга имел еще пунктик по части СМИ. Он то и дело надоедал ей, интересуясь, собирается ли разговаривать с ним кто-нибудь с телевидения. Петра задумалась, сколько пройдет времени, прежде чем Брофи попытается накропать сценарий. Напишет рассказ в бульварных газетах под заголовком: «Я ВИДЕЛ, КАК ПРИШЕЛЬЦЫ УБИВАЮТ БЕБИ-БОЯ ЛИ».

Единственная проблема состояла в том, что бульварная пресса не проявит к этому никакого интереса. Хотя реабилитация и состоялась, Беби-Бой уже не был знаменитостью. Прошло восемнадцать лет со времени хита «Джуниор Бискит», а в эпоху, когда рок превратился в порнографию, Ли стал именно тем, кто музыкальное ТВ совершенно не интересует.

Зеваки с места происшествия наговорили с три короба. Эти подростки, годившиеся Беби-Бою в дети, все, как один, восхищались им только по воспоминаниям: в прошлом году Беби-Бой аккомпанировал на гитаре при записи альбома одного джаз-банда, двадцатого или какого-то еще разряда, под названием «Тик-439». Этот платиновый диск придал здоровяку сил в его попытках реабилитироваться.

Петру весьма интересовало, не получил ли Беби-Бой за свой хит хороший куш. Большие деньги — серьезный мотив для убийства. Но от этой версии она сразу же отказалась, поговорив с менеджером Ли.

— Ничего подобного. Хит не сделал Беби богачом, — подавленно бормотал Джеки Тру, бывший менеджер Ли, волосатый, сутулый, похожий на хорька человек в костюме из грубой хлопчатобумажной ткани.

— Почему нет, сэр?

— Потому что это было дерьмо, сплошное надувательство, — ответил Тру. — Те ребята. Они поймали его на крючок, убеждая, что боготворят его, поскольку он дар Божий. А теперь угадайте, сколько они ему заплатили. По двойной шкале. Я попытался получить процент от доходов, по крайней мере чистый доход, но… — Тру выдохнул и потряс головой. — Я даже не получил свою долю. Беби было нужно все, до последнего цента.

— Дело дрянь, — заметила Петра.

— Дрянным был лейтмотив песенки Беби.

Петра беседовала с Тру в его дерьмовой квартире в северной части Голливуда. Ботинки у Джеки были рваные, а ногти неровно подстрижены. Сколько получал менеджер — десять, пятнадцать процентов? Этот не походил на человека, содержащего конюшню с чистокровными скакунами. Означал ли уход Беби из жизни то, что новые ботинки и хорошо ухоженные ногти так и останутся голубой мечтой Джеки? Если да, то ищи другой мотив.

В любом случае Джеки не мог быть подозреваемым. Линус Брофи, похоже, уверен только в одном: убийца высокого роста, а Тру на целую голову ниже.

Потом Петра перешла к следующему по списку — аспиранту, внештатному звукооператору студии звукозаписи. Он работал в тот вечер и почти ничего не знал о Беби-Бое.

— По правде говоря, — сказал он, — это вообще-то не мое. Я предпочитаю классическую музыку.

Квартиру Беби-Боя Петра посетила на следующий день после убийства. Такая же жалкая, как и жилище Джеки Тру, на нижнем этаже приземистого шестиэтажного дома у Кахуэнги, между Голливудом и Долиной. Здание располагалось за автостоянкой, обсаженной кипарисами. Асфальт на ней покрывали лужицы масла, а машины жильцов, как и тринадцатилетний «камаро» самого Ли, были старыми и пыльными.

То, что Петра узнала о жизни Ли, заставило ее полагать, что она обнаружит в квартире полный кавардак: грязь, пустые бутылки из-под спиртного, наркотики — все, что угодно, — но Беби-Бой жил чисто, во всех смыслах этого слова.

Квартира состояла из гостиной, кухоньки, спальни и ванной комнаты. Стены цвета «белая ночь», ковры с грубым ворсом цвета мексиканских лаймов, низкие потрескавшиеся потолки, осветительные приборы шестидесятых годов, в основном золотистые и искрящиеся. Петра начала с дальнего конца и продвигалась в сторону входа.

В спальне пахло застарелым потом. Беби-Бой спал на широком матрасе, водруженном на пружинный каркас, который стоял на полу. Поверх матраса лежала перина. Под каркасом не было никаких тайных пустот. Одежда Ли занимала половину узкого шкафа: футболки, трикотажные рубашки, одна черная, внушительных размеров кожаная куртка, такая потрескавшаяся, что, казалось, вот-вот рассыплется. В прикроватной тумбочке находилась записная книжка с календарем. В ней почти не было записей — их заменяли несколько просроченных счетов за коммунальные услуги.

Петра взяла записную книжку-календарь и продолжила осмотр. Никаких наркотиков и спиртных напитков. Самым сильным патентованным средством, обнаруженным ею в ванной комнате, было обезболивающее в большом пузырьке. Крышка пузырька, завернутая не до конца, свидетельствовала о том, что лекарством часто пользовались.

В холодильнике цвета авокадо находились йогурт, творог, кофейная смесь мокко с пониженным содержанием кофеина и жиров, несколько мятых персиков, слив и винограда, уже сморщенного. В морозилке лежала коробка с куриными грудками без кожи и дюжина коробок «Постной кухни».

Соблюдал диету. Бедняга пытался похудеть и выглядеть лучше. А кто-то выпотрошил его как рыбу.

В гостиной стояли два стула с прямыми спинками, восемь гитар на подставках и три усилителя. На одном из усилителей лежала бросающаяся в глаза элегантная, покрытая черной эмалью коробочка типа клуазоне с изображением драконов. Внутри коробочки находился набор гитарных медиаторов.

И это все.

Запищал мобильный телефон Петры. Клерк полицейского участка сообщил ей, что звонил Линус Брофи и спрашивал, не нужен ли он ей еще для чего-нибудь.

Она рассмеялась и отключила аппарат.

Решение процедурных вопросов заняло еще несколько дней — много усилий и никакого вдохновения. Желудок Петры болел, голова раскалывалась. От дела попахивало каким-то дурацким детективом.

В понедельник, в час ночи, Петра работала за своим столом. Дошла очередь до записной книжки Беби-Боя.

Книжка в переплете из черного кожзаменителя была почти пустой, если не считать таких пометок, как «сходить в бакалейную лавку», «взять белье из прачечной» или «позвонить Дж. Т.».

Ли продолжал поддерживать связь с Джеки Тру. На что он надеялся?

Потом Петра дошла до той недели, когда совершилось убийство. Через все семь дней проходила единственная запись — крупными четкими буквами с наклоном вправо. Эти буквы, написанные, как уже знала Петра, Беби-Боем, были крупнее, чем обычно, и выведены толстым черным маркером:

ВЫСТ. В 3.

Никаких восклицательных знаков, но они вполне могли бы быть. О степени возбуждения Ли можно было судить по размеру букв.

Петра перевернула страничку на сегодняшний день. Две записи, сделанные буквами значительно меньших размеров. Беби-Бой планировал будущее, которое так и не наступило.

«Студии „Золотая лихорадка“?»

«$$$?»

Вполне логично. Джеки Тру рассказывал ей о том, что Беби-Бой собирался израсходовать часть своего гонорара от «Змеючника» на запись нового альбома. Он все еще горел желанием сделать это.

— Печально то, — говорил Тру, нахмурившись, — что Беби-Бой не понимал, как мало времени ему удастся купить на студии звукозаписи, после того как я оплачу оркестр и все остальное.

— Что «все остальное»?

— Аренду оборудования, звукооператора, парня, который перевез бы наше барахло. — И, поколебавшись, добавил: — Мой процент.

— Остается немного, — заметила Петра.

— Немного для начала.

Вторая запись крупными буквами касалась среды.

«РК насчет настройки, Теле. Джей-45».

Петра уже достаточно знала, чтобы понять: Беби-Бой играл для телекомпании «Фендер телекастер»; речь шла о встрече с мастером по изготовлению и ремонту гитар.

Она перевела взгляд на инициалы.

РК. Робин Кастанья, приятельница Алекса Делавэра, делала и ремонтировала гитары, и Алекс рассказывал Петре, что именно ей звонят серьезные музыканты, когда возникает необходимость в ремонте инструментов.

РК. Это должна быть она.

«Мастер. Тоже мне».

Петра сомневалась в том, что Робин прольет хоть какой-то свет на дело, но, не имея других ключей, она записала, что завтра нужно ей позвонить.

Домой Петра ушла рано, думая о современном белом прохладном доме Алекса и Робин неподалеку от Беверли-Глен.

Эти двое говорят о прочных взаимоотношениях.

Робин, в отличие от других знакомых нам людей, достаточно благоразумна, чтобы заполучить постоянного человека. Счастливый случай, особенно если мужчина — психиатр, а Петра считала, что большинство психиатров требуют хорошего ухода.

К тому же Алекс хорош собой — это еще один довод в пользу того, что о нем следует заботиться и оберегать его. Но несмотря ни на что, в нем было… нечто солидное. Немного серьезен, но это лучше, чем самодовольная ненадежность, свойственная мужской половине Лос-Анджелеса.

Петра довольно давно не встречалась с Алексом. Она собиралась позвонить ему, когда от нее ушел Билли: Алекс был его лечащим врачом, и Петра не хотела поддерживать дружеские отношения с Алексом. Была слишком занята.

Нет. Истинная причина была в другом. Солидный, несолидный, но Делавэр оставался психиатром, и Петру обеспокоило, что ей не удастся скрыть от него грусть, а он, сразу заметив это, захочет заняться своим делом. Подвергаться же исследованию психиатра она не имела ни малейшего желания.

Теперь же, в связи с убийством, Петра могла бы встретиться с ним, ничего не опасаясь.

В десять часов следующего утра она набрала номер «белого дома». Трубку взял Алекс.

— Привет, Петра, что случилось?

Они обменялись ничего не значащими словами, после чего Алекс справился о Билли. Петра соврала, сказав, что все обстоит наилучшим образом.

— Я вообще-то звоню Робин. Я обнаружила ее имя в записной книжке-календаре жертвы, в том деле, которое сейчас расследую.

— Беби-Бой Ли?

— Откуда ты знаешь?

— Робин ремонтировала его гитары, и он заходил к нам несколько раз. Милый парень.

— Ты хорошо его знаешь?

— Нет. Он приходил изредка. Дружелюбен, улыбчив. Но его улыбка — это улыбка исполнителя блюзов. — То есть?

— Грустная, застенчивая. Робин говорила мне, что ему очень не повезло. Пару раз я входил в мастерскую, когда он играл. Лучшее исполнение, которое я слышал за целый год. Беби-Бой удивительно точно умел выразить свою музыкальную мысль — мало нот, но те, что есть, совершенно необходимы.

Он говорил как настоящий музыкант — почти слово в слово то же самое Петра слышала от дружков «здоровилы» по оркестру. Вспомнилось — Алекс сам играет на гитаре.

— Множество неудач. Что еще ты можешь рассказать о нем?

— Это почти все. Робин занималась его гитарами задаром, потому что у него никогда не было денег. Он каждый раз демонстративно давал ей долговые расписки, но, насколько мне известно, денег она по ним никогда не получала. Ты не знаешь, кто получал?

— Не знаю. Вот почему я изучаю все обстоятельства дела. Робин дома?

Прошло несколько секунд.

— Она больше здесь не живет, Петра, мы разошлись несколько месяцев назад.

— О …

— Обоюдное решение, это срабатывает. — Она поняла, что Алекс лукавит. — Я дам тебе ее телефон.

У Петры раскраснелись щеки. Не от смущения, от гнева. Рушится очередной замок.

— Давай, — ответила она.

— У нее дом на авеню Ренни, это к северу от Роуз. Дом из двух квартир, расположенных бок о бок. Мастерская в южной части.

Петра записала адрес и поблагодарила Алекса.

— Едва ли она дома, Петра. Большую часть прошлого года Робин совершала поездки с организацией «Преодолеем голод», — сказал Алекс и, помолчав, добавил: — Она познакомилась с одним парнем.

— Прими мои соболезнования.

— Такое случается, — ответил он. — Мы договорились… что попытаемся жить независимо друг от друга. Этот парень дает уроки вокала и тоже много путешествует. Сейчас они в Ванкувере. Я это знаю. Робин позвонила мне и сообщила, что водит там Спайка к ветеринару. У него болят зубы.

Петра вспомнила этого пса, милого маленького французского бульдога. Появился шанс переменить тему.

— Ну и ну, надеюсь, что ему лучше.

— Я тоже… так или иначе, они должны вернуться завтра.

— О'кей,спасибо.

— Пожалуйста. Желаю удачи в расследовании дела. Передай Робин от меня привет.

— Передам. — Петра испытывала непреодолимое желание поскорее закончить разговор. — Береги себя.

— Ты тоже.

Алекс повесил трубку. Петра тоже положила трубку и прошлась, в который уже раз, по обстоятельствам дела об убийстве Беби-Боя. После чего покинула участок и пошла на ленч. Жирный гамбургер в заведении на Вайн-стрит, это Петра знала наверняка, разочарует ее.

4

Впервые занявшись любовью с Элисон Гвинн, я чувствовал себя так, будто это адюльтер.

Чушь собачья. Мы с Робин жили врозь уже несколько месяцев. И она теперь была с Тимом Плачетте.

Но коль скоро прикосновение, ощущение тела, чей-то запах запечатлелись в твоей ДНК…

Если Элисон и заметила мое смущение, она не сказала ни слова.

Я познакомился с ней вскоре после того, как наша совместная жизнь с Робин начала давать сбои. Я помогал Майло в расследовании дела об убийстве, совершенном двадцать один год назад. Задолго до этого, когда Элисон было семнадцать, над ней надругался фигурант по этому делу. Ее наставник по колледжу, мой старый друг, предложил ей поговорить со мной. Она подумала и согласилась.

Элисон понравилась мне сразу — я восхищался ее силой духа, честностью, мягкими манерами. Она была так красива, что я не мог не заметить этого, но тогда восторгался этим как некой абстракцией.

Кожа цвета слоновой кости, мягко очерченные, но свидетельствующие об уверенности в себе скулы, широкий рот и твердые губы; волосы, прекраснее которых я никогда не видел, ниспадали до пояса. Огромные глаза, темно-синие, как ночь, выражали здоровое любопытство. Как и я, Элисон была психологом, и ее глаза, подумалось мне, принесут ей пользу.

Единственная дочь помощника главного прокурора штата, она выросла в Беверли-Хиллз. Училась в Пенсильванском университете, там же получила степень доктора философии. Позднее познакомилась с ловкачом из Уоргона, влюбилась, вышла замуж еще совсем молодой и вернулась в Калифорнию. Через несколько месяцев после того, как Элисон получила лицензию штата, ее муж заболел редким недугом, и она овдовела. Со временем Элисон овладела собой и основала в Санта-Монике собственную практику. Теперь она совмещала лечебную работу с преподаванием по вечерам в университете и занималась благотворительной деятельностью в хосписе для безнадежно больных.

Искала, чем заняться. Я знал это состояние.

Когда Элисон сидела, ее высокая талия, грациозные руки и лебединая шея намекали на большой рост, но, как и Робин, она была миниатюрной, изящной женщиной. Ну вот, опять я начинаю сравнивать.

В отличие от Робин Элисон любила дорогую косметику, а посещать магазины, где продают одежду, считала приятным времяпрепровождением. Не стеснялась демонстрировать, в стратегических целях, свои бриллиантовые украшения.

Однажды Элисон призналась: это связано с тем, что она поздно достигла половой зрелости и ей было крайне неприятно выглядеть ребенком в течение всех лет, проведенных в школе. В свои тридцать семь она смотрелась лет на десять моложе.

Я был первым за долгие годы мужчиной в ее жизни.

Прошло много месяцев, прежде чем я снова позвонил ей. В ее голосе явно слышалось приятное изумление.

— Ой, привет!

Я поговорил с ней, не вдаваясь в существо дела, и наконец пригласил на обед.

— Это что-то вроде свидания? — спросила она.

— Что-то вроде.

— Мне казалось… у вас был кто-то.

— Мне тоже, — ответил я.

— О! Это было недавно?

— Это не то, к чему возвращаются. Я уже довольно долго один. Я ненавидел себя за нелепость… за жалость к себе… за все.

— Выжидали, — заметила она.

Находит правильные слова. Обучена говорить правильные слова. Возможно, я делаю ошибку. Еще аспирантом я избегал ухаживать за девушками моей же специальности, хотелось слышать иные слова. Я полагал, что близость с психиатром — это уж слишком. Потом познакомился с Робин, и необходимость искать кого-то отпала сама собой…

— Что ж, если вы заняты…

— Нет, — рассмеялась она, — давайте встретимся.

— Все еще едите мясо?

— Вы помните? Неужели я зарекомендовала себя такой обжорой? Можете не отвечать. Нет, вегетарианкой я не стала.

— Как насчет завтрашнего вечера? — Я назвал ресторан, специализирующийся на мясных блюдах, неподалеку от ее врачебного кабинета.

— Я принимаю пациентов до восьми. Но если вы не возражаете против позднего обеда, то конечно.

— В девять, — предложил я. — Я заеду за вами на работу.

— А почему бы мне не встретить вас в ресторане? В таком случае мне не придется оставлять свою машину.

Готовит план отступления.

— Превосходно, — ответил я.

— Увидимся, Алекс. Заметано.

Давно ли это было? Целая вечность… Хотя Элисон и собиралась приехать на собственных колесах, я тщательно помыл и пропылесосил свою «севилью» и кончил тем, что сел на корточки у декоративной решетки и обработал ее зубной щеткой. Час спустя, перепачканный, вспотевший и смердящий «Защитным покрытием для любых целей», я долго тянул время, принимал душ, брился, чистил свои легкие черные туфли и наконец натянул на себя спортивную куртку темно-синего цвета.

Мягкую однобортную итальянскую модель, хранившуюся у меня в течение двух рождественских праздников… подарок Робин. Сбросив ее, я надел черный спортивный пиджак. Решив, что в нем я похож на служащего похоронного бюро, вернулся к тем — но-синей куртке. Следующий шаг — брюки. Свободные. Очень легкие серые фланелевые брюки, в которых я обычно давал показания в суде. Прибавьте к этому желтую сорочку с пристегивающимся воротничком, галстук, и я буду… но какой галстук? Примерив несколько, я понял, что галстук затруднит дыхание. Перешел на водолазку, но подумал, что это до безобразия близко к Голливуду.

Вернулся к желтой сорочке. С пристегивающимся воротничком. Нет, петлицы плохо смотрятся. К тому же эта чертова сорочка уже пропотела под мышками.

Сердце у меня нещадно колотилось, под ложечкой сосало. Смешно! Что я посоветовал бы своему пациенту, попавшему в столь же затруднительное положение?

Будьте самим собой.

Кем бы он ни был.

В ресторан я приехал первым, решил ждать в «севилье» и приветствовать Элисон, когда она подойдет к двери. Но потом, опасаясь напугать ее, вошел внутрь. В заведении было темно как в могиле. Я сел у стойки бара, заказал пиво и начал смотреть спортивную телепередачу. Сейчас не вспомню, какой это был вид спорта. Я едва покончил с пеной, как пришла Элисон. Откинув черную волну своих волос со свитера, она стояла, оглядываясь вокруг.

Я подошел к Элисон в тот момент, когда метрдотель заметил ее. Увидев меня, она широко открыла глаза. Не потому, что хотела осмотреть меня с ног до головы, а для того, чтобы лучше разглядеть мое лицо. На мою улыбку Элисон ответила улыбкой.

— Ну, привет! — Она подставила щеку, и я чмокнул ее. Кашемировый свитер цвета лаванды очень подходил к ее платью, плотно облегавшему тело от груди до колен. Туфли на высоких каблуках были в тон платью. Бриллиантовые серьги, бриллиантовый браслет, небольшая нитка жемчуга на белой шее.

Мы сели. Элисон заказала бокал мерло, я — виски «Чивас». Кабина, обитая красной кожей, была просторной, и я сел на таком расстоянии, чтобы не показаться навязчивым, но при этом довольно близко, желая ощущать ее превосходный запах.

— Итак, — сказала Элисон, обратив взор своих голубых глаз на соседнюю кабину.

— Долгий день?

— Да, — снова глядя на меня, ответила она. — К счастью.

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

— А чем занимались вы? — спросила она, играя салфеткой.

— После того как возня вокруг дела Ингаллсов приутихла, я взял короткий отпуск. Позднее давал консультации в суде.

— Консультации по уголовным делам?

— Нет. Дела касались телесных повреждений, опеки над детьми.

— Опеки. Это ужасно.

— Особенно когда есть много денег для бесконечной оплаты услуг адвокатов, а судья — идиот. Я пытаюсь ограничить себя консультациями умных судей.

— И такие находятся?

— С трудом.

Принесли напитки. Мы чокнулись и молча выпили. Крутя ножку бокала, Элисон посмотрела в меню.

— Я умираю с голода. Наверное, опять покажусь обжорой.

— Не стесняйтесь.

— Что в этом заведении хорошо готовят?

— Я не бывал здесь уже много лет.

— В самом деле? — Это показалось ей занимательным. — Вы выбрали это место для того, чтобы потакать моим кровожадным наклонностям?

— Вашим и своим. К тому же я вспомнил, что в этом было нечто расслабляющее.

— Так оно и есть.

Тишина. Лицо у меня горело. Виски, разбавленное смущением. Даже в приглушенном свете я видел, как она покраснела.

— Так или иначе, — начала Элисон, — не помню, поблагодарила ли вас, но вам удалось вести разговор о том, что я пережила, в наиболее приемлемом тоне. Спасибо.

— Спасибо за твою помощь. Если бы не она, все пошло бы иначе.

Еще раз пробежав глазами меню, Элисон прикусила нижнюю губу и подняла глаза.

— Мне подойдет небольшой бифштекс с Т-образной косточкой.

— Звучит приятно. — А вы?

— Отбивную на ребрышке.

— Обжоры первой лиги. — Элисон снова перевела взгляд на соседнюю кабину, потом посмотрела на скатерть, словно изучая мои ногти. Я обрадовался, что успел подстричь их. — Отдыхаете от уголовных дел, но ведь вам снова придется вернуться к ним.

— Если меня пригласят.

— А приглашают? Я кивнул.

— Я никогда не спрашивала вас… Что вы находите в подобных делах? Что вас в них привлекает?

— Я мог бы повторить вслух по памяти любую высоконравственную речь об искоренении зла и о том, что мир необходимо превратить в чуть более безопасное место, но я перестал лгать себе. Правда состоит в том, что меня влекут непредсказуемость и новизна. Время от времени мне нужна инъекция адреналина.

— Как автомобильному гонщику?

— Это слишком героизирует мою профессию, — улыбнулся я. Элисон пила вино, держа бокал у губ, потом опустила его и улыбнулась мне в ответ.

— Значит, вы еще один адреналиновый наркоман. Если все дело только в возбуждении и последующем успокоении, не лучше ли гонять на автомобиле по трекам или прыгать с парашютом?

Из-за моей работы прекратились наши отношения с Робин. Но были бы мы сейчас вместе, занимайся я парашютным спортом?

Пока я обдумывал эту мысль, Элисон сказала:

— Простите, я не хотела ставить вас в затруднительное положение. Полагаю, вас привлекает нечто большее, чем ощущение новизны. Мне кажется, что вам в самом деле доставляет удовольствие борьба за торжество правды. — Я промолчал. — И еще одно, — продолжала она. — Я не смею ничего утверждать без определенного количества данных. Ведь я всего-навсего специалист в области бихевиоризма.

Она слегка передвинулась на стуле, поправила волосы, пригубила вино. Я улыбнулся, пытаясь избавить ее от замешательства, но мне никак не удавалось перехватить ее взгляд. Когда Элисон опустила бокал, ее рука оказалась рядом с моей. Наши пальцы разделяли всего несколько миллиметров.

Потом это пространство исчезло. Мы оба синхронно уничтожили его. Произошло соприкосновение.

Притворившись, что соприкосновение было случайным, мы отвели руки.

Тепло кожи одного передалось другому.

Синяя сорочка, надетая мною вместо засаленной желтой, пропитывалась потом.

Элисон начала играть своими волосами. Я пристально разглядывал то, что осталось от моего виски. Я целый день почти ничего не ел, и выпитый алкоголь непременно должен был принести ощущение легкого кайфа.

Ничего.

Слишком много осторожности, черт возьми!

Как же у нас шли дела?

За оставшуюся часть вечера мы осторожно обменялись еще кое-какой информацией автобиографического свойства, хорошо поели, прекрасно выпили, прогулялись по бульвару. Шли рядом, но не касались друг друга. Высокие каблуки Элисон стучали, волосы развевались. Бедра покачивались. Не специально, как у женщины-вамп, а в такт с движением, и от этого меня охватило желание. Мужчины заглядывались на Элисон. Когда мы миновали половину квартала, ее рука проскользнула под мой бицепс. Океанский бриз заволок улицы туманом. Глаза у меня болели от неуверенности.

Разговор постепенно прервался, и несколько кварталов мы прошли молча, делая вид, что рассматриваем витрины. Когда мы вернулись к нашим машинам, Элисон поцеловала меня в губы, словно проверяя мою реакцию, и, прежде чем я успел опомниться, села в свой десятилетний «ягуар» и с грохотом умчалась.

Два дня спустя я позвонил ей и опять пригласил на свидание.

— У меня свободна вторая половина дня, — ответила она, — и я собиралась отдохнуть дома. Может, придешь ко мне и мы пообедаем здесь? Готов ли рискнуть?

— А риск большой?

— Какая разница. Ведь ты любитель адреналина.

— Точно подмечено. Привезти что-нибудь?

— Цветы всегда уместны. Нет, не намекаю, а просто шучу. Привези себя. И пусть это будет чем-то непредвиденным, ладно?

* * *

Она жила в одноэтажном доме колониального стиля на Четырнадцатой улице к югу от Монтаны, неподалеку от своей приемной. На лужайке был хорошо виден предупреждающий знак, а ее черный «ягуар» с откидным верхом стоял за чугунной оградой, .. отделяющей подъездную дорожку для автомобилей от улицы. Когда я приблизился к парадной двери, загорелась лампочка, реагирующая на движение. Предосторожность женщины, которая живет одна. Предосторожность женщины, над которой надругались двадцать лет назад.

Ставя машину, я думал о том, как Робин вернулась одна в Венецию. Ошибочка. Теперь уже не одна… Остановись, придурок!

Я позвонил и ожидал у двери с букетом в руке. Решив, что розы — слишком откровенный намек, я купил дюжину белых пионов. Моя «случайно надетая» одежда состояла из оливкового цвета спортивной рубашки с короткими рукавами, джинсов и кед.

Элисон подошла к двери в темно-зеленой спортивной рубашке с короткими рукавами, джинсах и кедах.

— Просто не верится. — Мельком взглянув на меня, она разразилась смехом.

Пока я сидел в маленькой белой кухоньке Элисон, она приготовила омлет с грибами и куриной печенью и вынула из холодильника салат. Кроме того, на столе появились белое вино, ведерко со льдом и шесть бутылок диетической кока-колы.

Кухня выходила на небольшой задний дворик, и мы ели в патио, покрытом деревянной решеткой. В садике были тропинки, мощенные старым кирпичом, и маленькая лужайка, огражденная высоким декоративным кустарником. Я попробовал омлет. Особого риска в этом не было.

— Это одно из блюд, которое я способна приготовить не испортив. Рецепт моей бабушки.

— Расскажи мне о бабушке.

— Бабушка была вспыльчивой женщиной, но что делать у плиты, знала.

Элисон рассказывала о своей семье, и я понял, что начинаю знакомиться с ее биографией. Время шло, мои плечи расслабились. Элисон тоже почувствовала себя свободнее и уселась на кушетке, поджав ноги. Она много смеялась, а ее голубые глаза светились.

Зрачки расширились. Те, кто исследует подобные явления, считают это хорошим признаком. Однако незадолго до одиннадцати Элисон стала более сдержанной, взглянула на часы и сказала:

— У меня ранний пациент.

Она встала и посмотрела на дверь, а я подумал: «Интересно, что пошло не так, как нужно?»

Проводив меня до двери, она попросила прощения.

— За что?

— За то, что так резко прерываю наше свидание.

— У пациентов есть свои запросы, — ответил я, чувствуя себя полным идиотом.

Элисон пожала плечами и протянула мне руку. В доме у нее было тепло, и меня удивило, что рука у Элисон влажная. Босая, она казалась очень маленькой, и мне захотелось обнять ее.

— Было приятно вновь повидаться с тобой.

— А мне — с тобой.

Я вышел на портик ее дома.

Закрывая дверь, Элисон печально улыбнулась. Потом вышла из дома и коснулась губами моей щеки.

Я потрогал ее волосы. Она снова поцеловала меня. Крепко, почти агрессивно. Я попытался еще раз поцеловать ее, но она отстранилась.

— Поезжай осторожнее, — сказала она и закрыла дверь.

Элисон позвонила мне на следующий день в двенадцать часов.

— А мой ранний пациент не явился.

— Жаль.

— Да… я… не могли бы мы… не хотел бы ты… Я освобожусь сегодня в семь, и если тебе удобно…

— Семь часов — прекрасно. Хочешь, я что-нибудь приготовлю?

— Алекс, ты не возражаешь, если мы займемся чем-нибудь, вместо того чтобы сидеть и наедаться? Не прокатиться ли на машине? Я так насиделась в помещении. Поездка развлечет меня.

— Меня тоже. — Сколько же миль отмерил я на своей «Севилье», с тех пор как ушла Робин? — Давай проедемся по берегу до Малибу. Мой любимый маршрут. Все эти ночные поездки вдоль Тихого океана с Робин… да заткнись ты…

— Превосходно, — сказала она. — Если проголодаемся, то по пути много мест, где можно остановиться. Увидимся в семь.

— Мы где-то встретимся?

— Нет, подберешь меня у моего дома.

Я подъехал туда в семь часов две минуты. Не успел я подойти к двери, как она открыла ее, вышла на дорожку перед домом и встретила меня на полпути, выключив сигнал, регистрирующий движение. Элисон была в черном хлопчатобумажном платье без рукавов и в черных сандалиях на низких каблуках. Никаких бриллиантов, только одно золотое украшение на шее подчеркивало ее длину и белизну. Волосы она связала сзади в «конский хвост». Все это делало ее моложе, соблазнительнее.

— Я должна объяснить свое вчерашнее поведение, — быстро заговорила она. — Признаться, ранний пациент был назначен на девять тридцать. Но если называть вещи своими именами, я нервничала. Я очень, очень нервничала в твоем присутствии, Алекс. Я…

— Ты нервничала.

Она подняла и опустила плечи. Взяв меня за руку и ведя к дому, Элисон нервно смеялась.

— Если бы мои пациенты видели меня сейчас. Я крупный специалист в деле помощи другим с их переходными состояниями, но сама сейчас переживаю тяжкие времена. Переходные состояния. — Она покачала головой. — А теперь проявляю самонадеянность…

— Послушай, перед нашим первым совместным выходом в город я три раза менял сорочку.

Элисон внимательно посмотрела на меня. Я коснулся ее подбородка и приподнял ей голову. Она отстранила мою руку.

— Говоришь то, что нужно, — заметила Элисон. — С такими людьми, как мы, никогда не знаешь, не результат ли это профессиональной подготовки.

— Риск, связанный с характером работы.

Она обняла меня и крепко поцеловала. Язык у нее был гибкий и подвижный. Я крепко обнял Элисон, погладил по лицу, шее и спине, попытался опустить руку еще ниже, и, почувствовав, что она не сопротивляется, обхватил ее бедра. Элисон перевела мою правую руку вперед и зажала ее между ног. Я исследовал степень накала ее чувств, а она сделала какое-то движение ногами, явно свидетельствовавшие о ее намерениях. Подняв черное платье, я стянул с Элисон трусики, и она раздвинула ноги. Я целовал ее, щекотал. Одной рукой она крепко держала меня за волосы. Другой нащупывала мою застежку-«молнию». Наконец она нашла то, что нужно, мы повалились на пол гостиной, и я вошел в нее. Элисон крепко держала меня, и мы двигались вместе так, словно занимались этим всю жизнь.

— Я пустилась во все тяжкие, — проговорила она, целуя мое лицо. — И с тобой — это вовсе не результат профессиональной подготовки.

Эмоции появились позднее. После того как мы поспали, съели то, что осталось, подкрепили наши обезвоженные тела несколькими глотками воды и уже ехали на север по шоссе вдоль побережья океана. Мы взяли «ягуар» Элисон с откидным верхом. Я сидел за рулем, а Элисон растянулась на сиденье для пассажиров, завернувшись в большой ирландский свитер. Ветер развевал волосы как знамя.

Одну руку она положила мне на колено. Прекрасные пальцы, длинные и заостренные. Гладкие и мягкие.

Никаких царапин. Робин, хотя и большая мастерица, время от времени ранила свои руки.

Я прибавил газу и мчался между черным океаном и серыми склонами холмов, путеводными звездами дальнейших приключений. Кожа головы, там, где Элисон держала меня за волосы, все еще побаливала, а та часть лба, с которой она слизывала мой пот, подергивалась, словно к ней подвели электрический ток.

Я поехал еще быстрее, а Элисон погладила меня по колену, отчего мое тело снова напряглось.

Женщина чудная, женщина сладострастная.

Быстроходная машина, великолепная калифорнийская ночь. превосходно!

Но радость идиота слабела под натиском сомнений… какой-то мысли, которую я все время гнал от себя.

Это больше, чем глупость. Робин с Тимом. А я теперь с Элисон. Все изменилось, и перемена была к лучшему. Так?

5

Прошло сто часов с тех пор, как пролилась кровь Беби-Боя в проходе между домами, а работа Петры все еще не принесла никаких результатов. Неприятный, липкий привкус бесплодных усилий преследовал ее. Она чувствовала: каждое новое направление расследования снова заводит ее в тупик, но других дел не брала. Снижение количества преступлений — предмет гордости ее управления — было результатом хорошей укомплектованности личным составом. Пройдет еще много времени, прежде чем настанет очередь Петры начинать новое расследование.

Она перечитывала следственное дело до боли в голове. Спрашивала коллег, нет ли у них идей. Молодой сыщик низшей, первой, категории по имени Арбогаст посоветовал ей послушать музыку в исполнении Боя.

Петра купила несколько компакт-дисков и целое утро слушала хриплый голос Беби-Боя и бренчание его гитары.

— В поисках ключа?

— Нет, — ответил Арбогаст. — Потому что он выводил из душевного равновесия.

— Этот парень был трахнутым гением, — заметил другой детектив, пожилой Краусс. Петра никогда не подумала бы, что он поклонник музыки в стиле блюз. Но потом она поняла, что Краусс примерно одного возраста с Беби-Боем и, возможно, вырос под его музыку.

Умер гений, а наиболее влиятельная пресса не проявила к этому никакого интереса. Не звонили даже из «Тайме», несмотря на всегда положительные обзоры музыки Беби-Боя, которые встречала Петра, пробегая по Всемирной паутине. Она оставила сообщение музыковеду газеты в робкой надежде на то, что какой-нибудь штрих в биографии Беби-Боя подскажет ей новое направление расследования. Но этот придурок так и не позвонил.

Петре докучала небольшая группа самозваных «рок-журналистов», ребят с молодо звучащими голосами, утверждавших, что они представляют такие издания, как «Звон гитары», «Мир гитары» и «Гитара двадцать первого века». Всем хотелось знать подробности убийства для некрологов. Никто из них ничего не мог сказать о Ли, помимо хвалебных отзывов об его игре. Часто повторялось слово «фразировка». Этим термином пользовался Алекс. И Петра поняла: он означает то, как музыкант взаимно Располагает ноты и ритм.

Ее собственная фразировка в этом деле была отвратительной.

«Рок-журналисты» сразу же теряли интерес, стоило Петре перейти от ответов на их вопросы к вопросам, обращенным к ним. Исключение составил один парень, требовавший от нее подробностей. Это был Юрий Драммонд, издатель местного журнала под названием «Желобковая крыса»note 1, в котором в прошлом году был напечатан краткий биографический очерк о Беби-Бое.

Драммонд сразу настроил Петру против себя тем, что назвал ее по имени, и продолжал укреплять неприязнь, нагло домогаясь деталей сугубо судебного характера. «Сколько ножевых ранений?» «Какое точно количество крови было потеряно?» Любопытство парня внушало отвращение, а гнусавый голос выдавал в нем подростка с серьезными гормональными проблемами. Петра заподозрила, что это, возможно, телефонный хулиган. Но когда он спросил, не было ли каких-нибудь закорючек на стене, огораживающей проезд, она напряглась.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Ну, знаете, — ответил Драммонд, — что-то вроде убийств Мэнсона… Хелтер Скелтер.

— Зачем сопоставлять убийство мистера Ли с убийствами Мэнсона?

— Не знаю, я просто подумал…

— Вы что-нибудь слышали об убийстве мистера Ли, мистер Драммонд?

— Нет. — Голос Драммонда стал на тон выше. — Где я мог слышать?

— Когда вы брали интервью у мистера Ли?

— Нет-нет, я не был с ним знаком.

— По вашим словам, вы опубликовали его краткий биографический очерк.

— Точно. В этом все и дело?

— То есть?

— «Желобковая крыса» исследует психобиологическую суть социального фактора искусства вообще и музыки в частности, а не культ личности.

— Психобиологическая суть социального фактора, — повторила Петра.

— Попросту говоря, — снисходительно продолжил Драммонд, — нас не интересует, кто кого трахает, а лишь то, что от них остается в искусстве.

— Отсюда и название вашего журнала? — Молчание. — У вас есть данные о том, кого трахал Беби-Бой Ли?

— Вы хотите сказать, что в этом деле существует сексуальная сторона?

— Мистер Драммонд, о чем в основном шла речь в очерке?

— О музыке, — произнес нахал, оставив висеть в воздухе несказанное «разумеется».

— Фразировка Беби-Боя, — добавила Петра.

— О пути Беби-Боя, о состоянии ума, в которое он приводил себя, чтобы сочинить те звуки, которые сочинял.

— Вам не казалось, что разговор с ним помог бы вам в этом? — нажимала Петра, сама удивляясь тому, что тратит время на беседу с этим неудачником. Впрочем, ответ был известен — больше в ее распоряжении ничего не было.

— Нет, — ответил Драммонд.

— Беби-Бой отказывался давать вам интервью?

— Нет. Мы его никогда не просили об этом. Так скажите мне, о каком ноже идет речь…

— Каким же путем шел Беби-Бой?

— Путем боли, — ответил Драммонд. — Вот почему его убийство так… соответствует ему. Так вы скажете мне, как это произошло?

— Вам нужны кровавые детали?

— Именно так.

— У вас есть какие-нибудь подозрения относительно того, кто его убил?

— Откуда им взяться? Послушайте, вы должны помочь нам. Публика имеет право знать, а мы — лучшие распространители информации.

— Это почему же, мистер Драммонд?

— Потому что мы понимали его. Они были… Эти детали… Кровавыми?

— Вы были в клубе «Змеючник» субботним вечером? —Нет.

— Не настолько большой поклонник?

— Я был в «Виски». Это витрина для нескольких новых джаз-бандов Алло, что вы сказали? — Голос Драммонда стал еще выше, и теперь он говорил как двенадцатилетний мальчишка. Петра представила себе покрытое юношескими угрями чучело в грязной комнате. Что-то вроде пресмыкающегося. Располагая большим количеством времени, оно будет звонить в супермаркет и, сжимая в потной руке телефонную трубку, произносить: «Извините, у вас есть свиные ножки?» — «Да, есть». — «Тогда надевайте ботинки, и никто этого не заметит, ха, ха, ха». Если бы я знал, что там произойдет, я был бы там. Это точно.

— Почему же?

— Чтобы посмотреть его последнее представление. Как это называется? Лебединая песнь?

— Вас Юрий зовут? Это что — русское имя? Драммонд повесил трубку.

В пятницу, вскоре после шести вечера, сотрудник, дежуривший внизу, позвонил Петре по внутреннему телефону.

— К вам пришла какая-то мисс Кастанья.

— Сейчас спущусь, — ответила удивленная Петра. Спустившись, она увидела в холле Робин. Она стояла спиной к Петре и, положив руки на бедра, разглядывала объявления о разыскиваемых полицией преступниках. Ее волосы, длиннее, чем у Петры, красновато-каштановыми локонами, похожими на гроздья винограда, ниспадали на спину. У Алекса тоже были курчавые волосы. Если бы эти два человека обзавелись потомством, они могли бы произвести на свет еще одну Ширли Темпл.

Петра подумала: «Столько лет вместе, и никого не родили. Не завязали никаких узлов». Ее всегда посещали такие мысли.

Подойдя к Робин, она осмотрела ее одежду, как это неизменно делают женщины, встречая других женщин. Робин была в черном вельветовом костюме, надетом на красную футболку с короткими рукавами, и теннисных туфлях из черной замши. Из заднего кармашка торчал красный носовой платок.

Что-то от рок-н-ролла. На другой женщине этот наряд смотрелся бы вызывающе, Робин же, с ее роскошными формами, выглядела прекрасно.

Когда до Робин оставалось несколько шагов, Петра окликнула ее. Та обернулась, и Петра заметила, что Робин кусает губу, а ее темные глаза увлажнены.

— Петра, — заговорила она, когда женщины обнялись, — я только что вернулась в город и сегодня утром получила твое сообщение. Мне нужно быть в Голливуде на одной встрече, и я решила зайти. Это ужасно.

— Извини, что сообщила тебе об этом таким образом, но я не знала, когда ты вернешься.

— Я услышала об этом в Ванкувере. — Робин покачала головой.

— Об этом сообщали местные газеты?

— Не знаю. Я узнала об этом за кулисами. Там можно услышать все музыкальные сплетни. Я испытала настоящий шок. Нас всех это потрясло. Я и не подозревала, что в это дело вовлечена ты.

— Вовлечена, и еще как. Ты что-нибудь расскажешь мне?

— Что сказать? Он был такой милашка. — Голос Робин дрогнул. Она едва сдерживала слезы. — Большой необыкновенный парень и чрезвычайно талантливый человек.

— Какие-нибудь слухи в музыкальной среде? Например, относительно того, кто мог желать его смерти? Даже самая незначительная сплетня.

Робин снова покачала головой, потерла гладкую загорелую руку.

— Казалось, у Беби нет врагов, Петра. Его любили все. «Не все», — подумала Петра.

— Как я сказала в своем сообщении, твое имя обнаружено в его записной книжке. Что это — договоренность о ремонте гитар?

— Они отремонтированы. Беби должен был прийти за ними, — улыбнулась Робин. — Удивительно, что он сделал об этом пометку. Время для Беби было понятием весьма относительным.

— Ты работала с его инструментами довольно долго.

— Многие годы. И часто. Беби играл с такой силой, что его пальцы проделывали углубления на украшенной орнаментом поверхности. Я всегда состругивала эту поверхность, наносила новый орнамент и ремонтировала шейки. Обе нуждались в более радикальном вмешательстве — следовало поставить новые верхние части инструмента.

— «Фендер телекастер» и «Джей-45», — кивнула Петра. — Кто-то сказал мне, что это Гибсон.

Робин улыбнулась.

— Это «Гибсон акустик». Я уже несколько раз наносила на нее новый слой полировки, потому что при попустительстве Беби этот слой слишком пересыхал. Лак трескался и отслаивался, а его медиатор чуть ли не пробивал на поверхности дырку. В этот раз я вторично заменила верхнюю доску. «Теле» была более простым инструментом, пустячное дело. Я рано закончила работать с ними, перед тем как уехала из города, потому что всегда старалась выполнить заказ Беби быстро.

— Почему?

— Потому что Беби извлекал из гитары такие звуки, какие другим и не снились, и я хотела внести в это дело свой посильный вклад. Я знала, что поеду в Ванкувер, поэтому оставила ему сообщение с просьбой забрать инструменты в среду. Он так и не позвонил, но это отнюдь не удивило меня: Беби и пунктуальность — понятия несовместимые. Большинство из них такие же.

— «Из них» — то есть из музыкантов?

— Музыканты, — задумчиво повторила Робин.

— Итак, он не позвонил, но сделал запись о встрече.

— Значит, так. Обычно Беби просто забегал. Петра, что мне теперь делать с его гитарами? Ведь они не улики, верно?

— Они дорогие?

— В чистом виде им цены бы не было. Со всеми модификациями — гитары значительно дешевле.

— Никакой добавленной стоимости, несмотря на то, что на них играл Беби? — усомнилась Петра. — Я читала о том, как Эрик Клэптон выставил на аукцион несколько гитар, и они ушли по цене, гораздо выше стартовой.

— Беби не был Клэптоном. — На глазах Робин выступили слезы. Она вынула свой красный носовой платок и промокнула их. — И кто только сделал такое?

— Тут все не чисто. Едва ли гитары послужат уликой, но ты сиди и помалкивай. Если они мне понадобятся, я сообщу тебе об этом. — А про себя подумала: «Может, есть смысл взять их. На тот маловероятный случай, если злодея схватят и над ним состоится суд, а какой-нибудь защитник поднимет шум из-за неполноты свидетельств».

— Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал, — сказала Робин.

— Что еще ты можешь рассказать мне о Беби-Бое?

— Беспечный. Большой ребенок. Люди пользовались его простодушием. Стоило ему заработать лишний доллар, и он тотчас же, как песок сквозь пальцы, утекал из его кармана.

— Не похоже, чтобы в последнее время он зарабатывал слишком много. — Петра вспомнила, что Алекс говорил ей о постоянных долговых расписках, которые он давал Робин. Упомянув сейчас об Алексе, она перевела бы разговор в другое русло.

— Дела у него шли очень плохо, — продолжала Робин. — И так было в течение некоторого времени. Беби несколько воспрянул духом, когда одна новая поп-группа пригласила его сыграть для их альбома. Ребята в оркестре годились ему в дети, но он так радовался этому! Надеялся, что это даст ему хороший шанс. Альбом получился на славу, но сомневаюсь, что они щедро заплатили ему.

— Почему?

— Он, казалось, был, как обычно, на мели. Давно не расплачивался со мной. Аккуратно писал долговые расписки, которые фактически были мини-контрактами. Мы оба притворялись деловыми людьми. Потом Беби забирал свои инструменты, предлагал несколько долларов в виде аванса, а я говорила ему, чтобы он забыл об этом, но он настаивал, хотя в конечном счете уступал. И так бывало до следующего раза. Это продолжалось долго, и я уже перестала ожидать, что Беби когда-либо расплатится со мной. Но, записав альбом с теми ребятами, Ли позвонил мне и обещал уладить наши дела. «Закрываю свои неоплаченные счета, милая лилсис»note 2 — так он сказал. Он говорил обычно, что если бы у него была сестренка, то он хотел бы, чтобы она была похожа на меня.

У глаз снова появился носовой платок.

— Но счета он так и не оплатил?

— Ни цента. Вот как я узнала, что его выступление не принесло ему серьезного заработка. Если бы все обстояло иначе, я числилась бы у Беби среди первых лиц, с кем следует расплатиться, после домовладельца и хозяина продуктового магазина.

— Арендная плата за квартиру у него внесена, а в холодильнике лежали продукты — диетические.

Робин вздрогнула.

— Опять диета? На сцене он делал вид, что пренебрегает своим весом — потрясал животом, покачивал задом, шутил над своим ожирением. Но бедняга страдал от этого и всегда стремился похудеть. — Она шмыгнула носом. — Как бы трудно ему ни приходилось, Беби всегда старался выглядеть лучше. Однажды, в особенно плохом настроении, он признался мне: «Бог совершил ошибку, создавая меня. Моя задача исправить это».

Робин потеряла самообладание и заплакала, и Петра обняла её за плечи. Через переднюю дверь вошли несколько полицейских в униформе и с важным видом прошествовали через холл, бряцая снаряжением. Они даже не взглянули на рыдающую женщину. Таких картин они видели много.

6

В четверг, после убийства Беби-Боя Ли, в мою дверь позвонили. Всю вторую половину дня я печатал доклады для суда. Не хватало ни слов, ни мыслей, и я заказал по телефону блюда китайской кухни.

Прихватив деньги для чаевых, я устало потащился из кабинета в гостиную, открыл дверь и… увидел Робин. Ключи она мне не вернула, но вела себя как гостья. Каковой она, на мой взгляд, отныне и была.

Увидев в моей руке чаевые, Робин улыбнулась.

— За такую мелочь меня не купишь.

— Привет, — сказал я, кладя деньги в карман.

— Я не вовремя?

— Наоборот. — Я придержал дверь, и она вошла в помещение, интерьер которого мы когда-то задумывали вместе. Я смотрел, как Робин прохаживается по гостиной, словно заново знакомясь с ней. Она села на самый краешек дивана, а я расположился напротив.

— Ты слышал о Беби-Бое? — спросила Робин.

— Петра звонила мне, когда искала тебя.

— Я только что была в полицейском участке Голливуда и разговаривала с ней. — Она оглядела потолок. — Никогда еще не была так близко знакома с человеком, которого убили… Все годы, прожитые вместе с тобой, я оставалась на обочине событий.

— Ты ничего не упустила. Робин дергала себя за сережку.

— Это отвратительно… чувство прострации. Вспоминаю смерть моего отца. Это, разумеется, не то же самое. Я питала теплые чувства к Беби, но он не был моим родственником. И все же по какой-то причине…

— Беби был отличным парнем.

— Прекрасным парнем, — согласилась Робин. — Кто мог причинить ему зло?

Она встала и еще раз прошлась по гостиной. Поправила картину на стене.

— Мне не следовало беспокоить тебя.

— А у Петры есть версии? — спросил я. Робин покачала головой. — Что-нибудь связанное с его образом жизни? Не вернулся ли Беби к наркотикам?

— По-моему, нет, — ответила Робин. — Во время нескольких последних посещений он, казалось, находился в полном порядке, правда?

— Насколько я мог судить.

Нет, я не уделял особого внимания манере поведения Беби-Боя. В последний раз, когда он принес свои инструменты, из мастерской Робин полилась музыка и я подошел, чтобы послушать. Беби-Бой оставил дверь в мастерскую открытой, я стоял у притолоки, смотрел и слушал, как он ласково, словно с ребенком, обращался со своей старой акустической гитарой, извлекая из нее низкие звуки, и пел что-то глубоким, болезненно нежным голосом.

— Но я ничего не знаю, — сказала Робин. — Может, Беби вернулся к своим прежним дурным привычкам. Да и что мы все знаем о ком бы то ни было? — Она потерла глаза. — Мне не следовало приходить. Я не посчиталась с твоими чувствами.

— Мы все еще остаемся друзьями.

— Да, мы так условились — разойтись, оставаясь друзьями. Тебя это устраивает?

— А как у тебя с этим обстоят дела?

— О'кей. — Она встала. — Ну, я пойду, Алекс.

— Делать дела, видеть места? — спросил я, гадая, зачем она приходила. Ей хотелось выплакаться? А плечо Тима не годится для этого? Я понял, что злюсь. Вместе с тем я не признавался себе в том, что Робин доставила мне удовольствие, выбрав именно меня.

— Ничто меня здесь не удерживает, — добавила она. — Это не мое.

— Мне нравится, что ты здесь. С какой стати я это сказал?

Она подошла ко мне, взъерошила волосы и поцеловала в макушку.

Однажды нам придется ответить на вопрос: «Знаешь, почему?»

— Почему? Робин улыбнулась.

Когда-нибудь мы снова начнем изображать из себя животное о двух спинах. Именно к этому мы всегда прибегали, борясь со стрессом.

— Худших способов я не припомню.

— Да уж, — согласилась она.

Робин опустилась мне на колени, и мы слились в долгом поцелуе. Издав печальный вздох, она прижалась ко мне. Но потом взяла себя в руки.

— Извини, пожалуйста. — С этими словами Робин устремилась к двери.

Я встал, но не двинулся с места.

— Извиняться не за что.

— Есть за что, за многое, — возразила она. «Новая любовная интрижка», — подумал я.

— Как поживает Спайк? — Когда не знаешь, что сказать, спроси про собаку.

— Прекрасно. Приходи взглянуть на него.

— Спасибо.

В прихожей раздался звонок. Робин быстро повернула голову, взмахнув, как кнутом, волосами.

— Это я заказывал ленч. Тот самый ресторан «Ханань», что в Виллидже.

— Хорошее место.

Жалобно улыбнувшись, Робин повернула дверную ручку. Паренек латиноамериканского вида осмотрелся и протянул жирный пакет. Я поспешил к двери, взял пакет, полез в карман за деньгами, вытащил слишком много банкнот и вручил ему. — Спасибо, — сказал тот и поспешно удалился.

— Ты голодна? — спросил я.

— Все, что угодно, только не это.

Когда Робин повернулась, чтобы уйти, у меня появился миллион слов, которые хотелось бы сказать ей, но я сказал лишь:

— Петра не хуже других. Она продолжит следствие.

— Знаю, что продолжит. Спасибо, что выслушал меня.

— Всегда готов, — ответил я. Но это уже не было правдой.

7

За две недели работы по две смены кряду, которую она не регистрировала как сверхурочную, Петра довела себя до ручки. Она пыталась отследить как можно больше слушателей последнего концерта Беби-Боя. Ей едва удалось составить список лиц, приглашенных в качестве гостей. Он состоял из тех, кто вообще не соизволил прийти, и тех, с кем Петра уже побеседовала. Она поговорила с владельцем «Змеючника», не участвовавшим в мероприятиях Беби-Боя. Это был зубной врач из Лонг-Бич. Петра еще раз допросила сторожей, вышибал, подавальщиц коктейлей, оркестрантов Ли — случайно подобранных музыкантов — и тщедушного, обутого в плохие ботинки Джеки Тру. Все бесполезно.

Петра даже попыталась встретиться с членами группы «Тик-439», породившей надежды Беби-Боя на лучшие времена. Здесь она столкнулась с еще одной стороной музыкального бизнеса: приходилось преодолевать бесконечные препятствия, создаваемые буквально всеми — от служащих в приемных высших руководителей компании звукозаписи до менеджера джаз-банда Вельзевула Лоренса, громилы с елейным голосом. После десятикратных просьб он наконец снизошел до телефонного разговора с Петрой. Лоренс говорил мягко на фоне глухих ударов музыкальных инструментов. В течение двухминутного разговора Петра перенапрягла слух и почти потеряла терпение.

Да, Беби-Бой был великолепен.

Нет, он не знает, кто мог желать его смерти.

Да, ребята сделали с ним сногсшибательную запись.

Нет, после записи они с ним ни разу не встречались.

— Он в самом деле привнес нечто в их музыку? — спросила Петра.

Она купила их компакт-диск и обнаружила, что это омерзительная смесь слов поп-песен с тяжелым ритмом. И только мелодичные и поддерживающие минимальное напряжение звуки гитары Беби-Боя, прозвучавшие на двух дорожках, придавали всей этой мешанине некое сходство с музыкой.

— Да, он был невозмутим, — изрек Вельзевул Лоренс.

Коронер закончил свои дела с телом Беби-Боя, но никто не приходил забрать его. И хотя это не входило в ее обязанности, Петра провела кое-какие генеалогические исследования, и они вывели ее на ближайшую ныне здравствующую родственницу Эдгара Рэя Ли, Гренадину Берджиус, его двоюродную бабушку, немощную и говорившую надтреснутым голосом.

Вскоре стало ясно, что она страдает старческим слабоумием. Телефонный звонок привел старушку в замешательство, а Петра растерялась. Позвонив Джеки Тру, она известила его о сложившейся ситуации.

— Беби хотел, чтобы его кремировали, — ответил тот.

— Он говорил о смерти?

— А кто не говорит? Я займусь этим.

Был понедельник, около четырех утра. Душевные силы Петры истощились, но возбуждение не давало сомкнуть глаз. Глубоко вздохнув, она откинулась на спинку кресла и выпила холодный кофе, простоявший уже несколько часов. Кофеин — вот что поможет измотанным нервам, умница.

В комнате детективов было тихо — кроме только Петры и детектива второго класса Бальзама, который что-то выстукивал на стареньком компьютере, здесь никого не было. Бальзам, ровесник Петры, держался как старик, в том числе и в музыкальных предпочтениях. Он принес с собой мощный приемник, но никаких оглушающих звуков из него не исходило. Детектив слушал тихую легкую музыку: передавали какую-то песню волосатиков восьмидесятых годов, переделанную для исполнения на струнных инструментах и губной гармонике. Петра вдруг перенеслась мыслями к лифту универсального магазина. Третий этаж, женская спортивная одежда…

Перед ней на столе лежали ее записи по делу Беби-Боя. Петра собрала их и начала укладывать в папку по порядку номеров листов. Лишняя аккуратность в данном случае не повредит… А какая разница? Это дело еще долго не будет закрыто. Зазвонил телефон.

— Коннор слушает.

— Детектив? — спросил мужской голос.

— Да, детектив Коннор.

— Хорошо. Говорит полицейский Солдингер. Я на углу Вестерн и Франклина, и вы, ребята, здесь были бы нужны.

— Что там случилось?

— Это по вашей части, — ответил Солдингер. — Тут сплошная кровь.

8

После короткого визита Робин наши контакты ограничивались вежливыми телефонными звонками и корреспонденцией, сопровождаемой еще более вежливыми записками. Если ей и хотелось поговорить о Беби-Бое или еще о чем-нибудь существенном, то она нашла себе другого слушателя.

Я размышлял, не навестить ли Спайка. Я принял его в семью, но он кончил тем, что проникся ко мне презрением и всячески добивался внимания Робин. Никакой тяжбы за право на опекунство — я знал, чем все это кончится. И все же порой я скучал по морде маленького бульдога, по его смешному себялюбию, впечатляющему обжорству.

Наверное, скоро я сделаю это.

После звонка Петры я ничего не слышал об убийстве. Много недель спустя я увидел ее имя в газете.

Тройное убийство на автостоянке у танцевального клуба рядом с бульваром Франклина. В три часа утра машина с крутыми парнями «Американ бэнд» из Глендейла попала в засаду, организованную членами враждебной им группировки из восточного Голливуда. Петра с неизвестным мне ее коллегой Эриком Шталем арестовали пятнадцатилетнего снайпера и шестнадцатилетнего водителя после «продолжительного следствия».

«Продолжительного», видимо, означало, что дело завели вскоре после смерти Беби-Боя.

Тратит ли Петра время на то, что может успешно завершить?

Возможно, это так, но она неугомонна, и неудача только подстегивает ее.

Несколько следующих недель я проводил время в основном с Элисон, помогал детям, клал в банк кое-какие деньги. Особых усилий потребовала одна консультация: четырехлетний мальчик случайно прострелил ногу своей двухлетней сестренке. Много семейных проблем, нет легких решений, но в конечном счете все, |кажется, устраивалось.

Я убедил Элисон взять отпуск, и мы провели четырехдневный |уик-энд на ранчо «Сан-Исидро» в Монтесито, поглощая солнце и отменную пищу. Когда мы возвращались в Лос-Анджелес, я убедился, что имею успех на всех фронтах.

Через день после нашего возвращения позвонил Майло и сказал:

— Не говори, что ты жил.

— Я только тем и занимался, что жил.

— Смотри не перестарайся. Мне хотелось бы, чтобы ты забыл О зловещей основе наших взаимоотношений.

— Помилуй Бог, — удивился я. — Что случилось?

— Нечто решительно безжизненное. У меня есть кое-что из области потустороннего, и я, естественно, подумал о тебе.

— Потустороннее? В каком смысле?

— На первый взгляд беспричинное, но мы-то, искушенные в психологии, знаем, что так не бывает, правда? Человек искусства, художница, убита в день открытия собственного вернисажа. В прошлую субботу. Кто-то задушил ее. Орудие убийства — тонкий предмет с зазубринами — возможно, свернутая металлическая проволока.

— Следы сексуального насилия?

— В наличии признаки определенных намерений, но признаков надругательства нет. У тебя есть время?

— Для тебя — всегда.

Он предложил мне встретиться за ленчем в кафе «Могул», индийском ресторанчике в Санта-Монике, в нескольких кварталах от полицейского участка западного Лос-Анджелеса. Кафе помещалось на первом этаже, выходило на улицу и закрывалось поблёскивающими золотом хлопчатобумажными шторами в полоску. Прямо у входа, на месте, предназначенном только для грузовиков, обслуживающих кафе, стоял незаметный «фордик», на приборной доске которого лежали дешевые пластмассовые солнцезащитные очки. Они, как я знал, принадлежали Майло. Ярко-красные стены помещения были обиты гобеленом машинной выработки с изображениями большеглазых людей цвета мускатного ореха и храмов с остроконечными шпилями. Какое-то меццо-сопрано исполняло печальную песню. В воздухе пахло карри и анисом.

Меня приветствовала пожилая женщина в сари.

— Он там. — Она указала в сторону столика у задней стены. Вести меня к нему было незачем. Майло был единственным посетителем.

Перед ним стояли сосуд емкостью в кварту с чем-то напоминающим чай со льдом и блюдо с жареными кушаньями самых разнообразных форм. Рот у него был забит до отказа, и он помахал мне рукой, продолжая жевать. Когда я приблизился к столу, Майло слегка привстал, вытер жир с подбородка, запил шарик величиной с бейсбольный мяч, который делал его щеки похожими на щеки орангутанга, и покачал мою руку, словно рукоятку водопроводной колонки.

— Сборная закуска «комбо», — пояснил он. — Попробуй. Я заказал закуски для нас обоих — куриное тали с рисом, чечевицу, овощной гарнир, все, что полагается. Овощ — гомбо. Обычно он так же приятен, как сопли на тосте, но здесь его делают вполне съедобным. В качестве гарнира подают еще немного чатни из манго.

— Привет, — сказал я.

Застенчивая женщина принесла мне стакан, налила в него чай и ушла.

— Со льдом и специями, полно гвоздики, — снова пояснил Майло. — Я решил заказать это, не посоветовавшись с тобой.

— Как же приятно, когда тебя кормят!

— Откуда мне знать? — Он протянулся за треугольной выпечкой, пробормотал: — Самоса, — и взглянул на меня своими сверкающими, сильно прищуренными зелеными глазами. С тех пор как от меня ушла Робин, я пытался убедить Майло в том, что со мной все в порядке. Он утверждал, что верит мне, но я видел: Майло остается при своем мнении.

— Никто не кормит бедного детектива? — спросил я.

— Я не хочу этого. Слишком много проблем. — Он подмигнул мне.

— Как у тебя дела? — спросил я, желая отвлечь его внимание от моей персоны.

— Мир раскалывается, а мне хоть бы что.

— Свободная охота все еще доставляет удовольствие?

— Я бы это так не назвал.

— А как бы ты это назвал?

— Бюрократически санкционированной изоляцией. Получать удовольствие мне не позволено. — Майло оскалился, что, как я знал, означало у него улыбку. Кому-то другому это могло бы показаться выражением враждебности. Я смотрел, как он бросил себе в глотку очередную порцию закуски и запил чаем.

В прошлом году Майло повздорил с начальником полицейского управления перед уходом того на пенсию, занялся кое-чем на свой страх и риск и кончил тем, что получил звание и зарплату лейтенанта, но не канцелярскую работу, сопутствующую званию.

Изгнанный из кабинета следователей по делам об ограблениях и убийствах, он располагал теперь собственной комнатой без окон в конце зала, далеко в стороне от других детективов. Ее переделали из бывшей комнаты для допросов. Теперь должность Майло официально называлась «офицер по незавершенным делам об убийствах». В основном это означало, что он должен был решать, по каким делам следствие следует продолжать, а по каким не следует. Это было хорошо, поскольку такое положение давало Майло относительную свободу действий, и в то же время плохо, поскольку он был лишен внутриведомственной поддержки, со стороны управления.

Сейчас Майло работал над новым делом, которое, как я понял, имеет предысторию, о чем он и хотел мне рассказать.

Похоже, Майло был в хорошей форме, а ясный блеск его глаз свидетельствовал о серьезном намерении «завязать» со спиртным. Майло также решил приступить к оздоровительным пешим прогулкам, но на нескольких наших последних встречах ворчливо жаловался на боль в ступнях.

Сегодня на нем была надета грубая коричневая спортивная куртка, слишком тяжелая для калифорнийской весны, некогда белая сорочка и зеленый галстук, украшенный синими драконами. Свои черные волосы он недавно подстриг в обычном стиле: длинные и пышные сверху и короткие на висках. Бачки, теперь совершенно белые, касались основания мясистых ушей. Майло называл их своими «скунсовыми шевронами». Из-за особенностей освещения ресторана угри на его лице напоминали морщины. — Художницу звали Джульетта Киппер, известна как Джули, — сказал он. — Тридцать два года, разведена, работала, как говорят, в масле.

— Кто говорит?

— Публика, полагающая, что разбирается в искусстве. Именно так они и говорят. Художник, работающий в масле, скульптор, работающий в бронзе, гравер, работающий в сухой игле. Картины у них либо «рисунки», либо «образы», а художник «делает» искусство. Тарабарщина да и только. Но вернемся к Джули Киппер. Видимо, она была способной, получила кучу наград в колледже, училась в аспирантуре Род-Айлендской школы дизайна, а вскоре после получения степени магистра изящных искусств привлекла внимание Нью-Йоркской галереи. Джули продала несколько полотен, и, казалось, дела пошли успешно, но потом возникли трудности, начались финансовые проблемы. Сюда она приехала семь лет назад, зарабатывала на жизнь тем, что иллюстрировала материалы коммерческой рекламы. Год назад Джули снова серьезно занялась изобразительным искусством, нашла поддержку в картинных галереях, приняла участие в нескольких групповых выставках. Дела у нее шли хорошо. В прошлую субботу у Джули состоялась первая персональная выставка после того, как она уехала из Нью-Йорка.

— В какой галерее?

— Галерея называется «Свет и пространство». Это кооператив группы художников, использующих свою организацию в основном для демонстрации собственных произведений. Но они также поддерживают тех, кого называют «явно талантливыми». К этой категории отнесла оценочная комиссия и Джули Киппер. У меня такое чувство, что эти люди зарабатывают на жизнь отнюдь не своим искусством. У большинства из них есть постоянная работа. Джули пришлось самой заплатить за банкет по случаю персональной выставки — сыр и крекеры, дешевое вино, трио музыкантов. За вечер на приеме побывало около пятидесяти человек, и шесть из пятнадцати картин были «помечены красной точкой», что на жаргоне богемы означает «проданы». Там и на самом деле на ярлычки с названием картины ставили маленькие красные точки.

— Тебе все это кто-то из членов кооператива нашептал?

— Они кажутся миролюбивыми ребятами, произносят только хвалебные слова в адрес Джули, а там кто знает?

Джули. Называть жертву преступления с самого начала расследования этим уменьшительным именем. Майло, надо думать, был связан с ней.

— Что произошло? — спросил я.

— Кто-то устроил на нее засаду в женском туалете галереи. После закрытия выставки. Туалет маленький — только одна раковина, унитаз да зеркало. Джули нанесли удар по затылку — как говорит коронер, не такой сильный, чтобы потерять сознание, однако кожный покров нарушен, а на раковине обнаружены следы ее крови. Коронер предполагает, что она, защищаясь, ударилась головой об эту раковину.

— Следы еще чьей-то крови?

— Для меня это было бы большой удачей.

— Кстати, о сопротивлении. Как была сложена эта женщина?

— Маленькая. Рост — пять футов четыре дюйма, вес — сто фунтов десять унций.

— Что-нибудь обнаружили под ногтями?

— Ни единой молекулы. Но мы нашли следы талька, который используется в резиновых перчатках.

— Если это именно так, то речь идет о серьезной подготовке преступления. Сколько времени прошло от закрытия выставки до совершения преступления?

— Выставка закрылась в десять, и Джули осталась, чтобы прибраться. Одна из художниц кооператива, Коко Барнес, тоже осталась помочь ей. К подозреваемым лицам я ее не отношу по той причине, что ей уже за семьдесят и ростом она с садового гнома. Вскоре после одиннадцати Барнес вернулась проверить, все ли в порядке, и обнаружила Джули.

— А на ухо она тоже туга? Все эти звуки борьбы?

— Ничего загадочного в этом нет, Алекс. Галерея — это один большой зал, а ванные комнаты находятся в дальнем конце этого зала и отделены от него массивной щитовой дверью. Через нее можно попасть в небольшой вестибюль и складское помещение, которое, в свою очередь, сообщается с переулком между домами посредством служебного входа. Дверь туалета тоже массивная. В довершение ко всему в помещении звучала музыка. Не приглашенный джаз, который уже упаковался. Джули принесла стереосистему для проигрывания записей, когда приглашенные музыканты отдыхали. Она включала ее, пока они распрямляли свои конечности. Так что Барнес, естественно, ничего не слышала.

Улыбающаяся женщина принесла неглубокие подносы из нержавеющей стали, заставленные небольшими блюдцеобразными тарелками. Рис басмати, чечевица, зеленый салат, гомбо, крестьянский хлеб, цыпленок тандури. Горшочек с чатни из манго.

— Милый ассортимент, правда? — сказал Майло, взяв крылышко цыпленка.

— Предполагаешь, что убийца попал в здание со стороны переулка? Задняя дверь взломана?

— Нет.

— Через какое время после закрытия выставки Джули пошла в туалет?

— Коко не помнит. Она помнит только, что Джули уже отсутствовала некоторое время, прежде чем она пошла посмотреть. 'Но обе они занимались тем, что наводили порядок. Когда Коко самой понадобилось в туалет, она направилась туда и постучала в дверь, а поскольку Джули не ответила, открыла ее.

— Самозакрывающаяся дверь?

— Да, одна из этих штучек с кнопкой, которую нужно нажать.

— Так что убийца предпочел не закрывать ее.

— Или забыл.

— Тот, кто принес с собой перчатки и устроил засаду на жертву, не забыл бы.

— Что же подсказывает интуиция? — спросил Майло, потирая лицо.

— Предумышленная демонстрация. Что-то вроде хвастовства. Ты сказал, что жертва лежала в откровенно сексуальной позе.

— Трусики спущены до колен, ноги раздвинуты, колени приподняты. Следов насилия или вхождения внутрь нет. Джули лежала на спине между унитазом и раковиной, куда ее явно втиснули. Естественным образом человек так не падает. — Майло отбросил волосы со лба и снова принялся за еду.

— В каком душевном состоянии она была в тот вечер?

— По словам Коко Барнес, Джули привела в восторг привалившая ей удача.

— Шесть картин из пятнадцати проданы.

— Это явный успех.

— Восторг. Он чем-нибудь подогревался?

— Почему ты это спрашиваешь? — удивился Майло.

— Ты говорил, что карьера Джули после первого успеха пошла по нисходящей. Интересно, ее собственные привычки пошли тем же путем?

Он подобрал то, что осталось от куриного крылышка, внимательно осмотрел и захрустел косточками.

— Да, у нее были проблемы. Пока мы этим занимаемся, у доктора Ясновидящего уже появились какие-нибудь подсказки по части помещения капитала?

— Спрячь свои деньги под матрас.

— Спасибо… да, кстати, о жизни Джули в Нью-Йорке. Там она увлекалась кокаином и алкоголем. Совершенно не скрывала этого, так что всем членам кооператива художников это было известно. Но все, с кем я говорил по этому поводу, в один голос утверждают, что она «завязала». Я сам обыскивал квартиру Джули, и единственным веществом с небольшим содержанием наркотика в ее аптечке оказался амидол Самым сильнодействующим препаратом в ночь убийства в ее теле, по словам коронера, был аспирин. Поэтому в восторг ее привела причина вполне естественная.

— До тех пор пока кто-то тщательно не уложил ее. Кто-то хорошо знакомый с помещением галереи знал, что сортир — относительно безопасное место для такого дела. Есть ли какие-то признаки того, что Джули договаривалась с кем-нибудь о встрече после банкета?

— Она не упоминала ни о какой встрече, а в ее записной книжке никаких записей, кроме как о банкете, нет.

— Размещение в определенной позе, но без насилия. Выходит, кому-то хотелось изобразить все так, будто преступление совершено на сексуальной почве.

— Почти как произведение искусства, — заметил я, — искусства театрального. — Майло стиснул зубы. — Почему ты взялся за это дело?

— Это личное. Семья Джули была знакома с моей еще в Индиане. Наши отцы были сталеварами. Ее отец — один из тех, за чьей работой на конвейере присматривал мой отец. Родители Джули умерли, и на опознание тела прилетал брат отца, дядя Джули. Он отыскал меня и умолял заняться этим делом. Больше всего мне не хотелось браться за то, с чем связаны сугубо личные мотивы, но у меня не было выбора. Этот человек насел на меня так, словно я какой-то чертов Шерлок Холмс.

— В Индиане тебя хорошо знают.

— Какая радость! — воскликнул Майло и поддел вилкой кусочек гомбо.

— Проволочная удавка осталась на месте преступления?

— Нет. Это заключение сделал коронер, осмотрев рану на шее. Удавка прорезала кожу, но убийце хватило времени, чтобы убрать ее. Мы обыскали все вокруг, но ничего не обнаружили.

— Еще один признак тщательной подготовки. Вот умник.

— Тебе нравятся такие шуточки?

9

Мы закончили трапезу, сели в мою машину, и Майло показал мне дорогу к «Свету и пространству», расположенному на Кармелина севернее Пико. Эти места мне были знакомы: складские помещения, магазины кузовов автомобилей и небольшие фабрики поблизости от западной границы Лос-Анджелеса, отделяющей его от Санта-Моники. Если бы Джули Киппер задушили в нескольких кварталах отсюда, ее дяде не было бы смысла обращаться к Майло.

Пока я вел машину, детектив крутил в пальцах зубочистку и сканировал мир внимательными глазами полицейского.

— Давненько мы этим не занимались, а?

Последние несколько месяцев мы виделись все реже и реже. Я объяснил бы это тем, что Майло был завален безнадежными делами, а я своей работой. Эта взаимная изоляция напоминала самоотречение.

— Думаю, у тебя было не так уж много «потусторонних» дел.

— Верно. Обычные дела, поэтому я тебя не беспокою, — ответил Майло и добавил: — А у тебя все в порядке? В целом?

— Все прекрасно.

— Хорошо. Так… А с Элисон… дела идут как надо?

— Элисон удивительна.

— Ну, это хорошо.

Он ковырял в зубах и обозревал город. Его первые встречи с Элисон носили сугубо служебный характер и были связаны с завершением дела Ингаллсов. Элисон рассказывала мне, что Майло вел следствие умело, а к ней относился с сочувствием.

Его первой реакцией на то, что мы встречаемся, было молчание. Потом Майло сказал: «Она великолепна, нужно отдать тебе должное».

Подумалось: «А в чем ты не стал бы отдавать мне должное?» Но я решил, что принимаю все слишком близко к сердцу, и промолчал. Несколько недель спустя я приготовил обед на четверых у себя дома. Стоял теплый мартовский вечер, и я подал бифштексы с жареным картофелем и красным вином на террасу. Обедали Майло, Рик Сильверман, Элисон и я.

Оказалось, что Элисон и Рик знакомы. Одного из ее пациентов после дорожно-транспортного происшествия доставили на пункт первой помощи в Седарс-Синай, а дежурным хирургом там оказался Рик.

Они разговаривали о чем-то своем, я играл роль хозяина, Майло ел и беспокойно ерзал на стуле. В конце вечера он отозвал меня в сторону и сказал таким тоном, словно кто-то заставил его произнести спич:

— Милая девушка, Алекс. Хотя я знаю, что тебе нужно одобрение.

С тех пор он редко упоминал ее имя.

— Еще несколько кварталов, — напомнил Майло. — Как твоя дворняга?

— Вроде ничего. Чуть позже:

— Мы с Робин несколько раз пили кофе. Вот так сюрприз.

— Ничего плохого в этом нет.

— Ты злишься.

— С чего мне злиться? — По голосу видно.

— Вовсе не злюсь. Где поворачивать?

— Еще два квартала, и направо, — ответил он. — О'кей, я затыкаюсь. Хотя ты мне все эти годы только и твердил, чтобы я не скрывал своих чувств.

— Ну и не скрывай.

— Этот парень, с которым она…

— Его зовут Тим.

— Тим — зануда. — Брось, Майло.

— Что бросить?

— Свои фантазии по части примирения. —Я…

— Когда ты с ней встречался, она намекала, что хочет примириться со мной?

Молчание.

— Тпру, — скомандовал он.

— Теперь направо? — Да.

По соседству с галереей располагались завод по производству металлических покрытий и оптовый магазин пластмассовых изделий. Складское происхождение галереи было очевидным: кирпичный фасад, крыша — из дегтебетона, вместо окна — три стальные сегментированные двери, открывавшиеся вверх. Над средней дверью — надпись черными пластмассовыми буквами:

СВЕТ И ПРОСТРАНСТВО: МИР ИСКУССТВА.

На боковых дверях — прочные замки с цифровой комбинацией, на средней — всего один засов, который Майло открыл ключом, висевшим у него на колечке. Он толкнул дверь, металлическая панель скользнула вверх и вошла в свое гнездо.

— Они дали тебе ключ? — удивился я.

— Потому что лицо у меня честное. — Майло вошел в здание и включил свет.

Помещение занимало площадь в пять тысяч квадратных футов или что-то около этого. Бежевый цвет стен подчеркивал самое лучшее, что есть в искусстве. Пол зацементирован, двадцатифутовые потолки покрывала система трубопроводов. Несколько полотен без рамок освещались подвешенными над ними мощными лампами.

Никакой мебели, кроме письменного стола у входа. На нем лежали проспекты и стоял проигрыватель компакт-дисков. На ближайшей стене, такими же черными пластмассовыми буквами, как и снаружи, была сделана надпись:

ДЖУЛЬЕТТА КИППЕР ВОЗДУХ И ОБРАЗ

Это же название было и на проспектах. Я взял один из них, пробежал глазами несколько параграфов, написанных на заумном искусствоведческом жаргоне, и открыл страницу с черно-белым портретом художницы.

Джульетта Киппер сфотографировалась в черном свитере с воротником-хомутом, без украшений. Ее скуластое лицо под коротко подстриженными волосами платинового цвета выглядело бледным на сером матовом фоне, но производило приятное впечатление. Камера зафиксировала глубоко посаженные глаза и настороженный взгляд. Уголки сурово сжатых губ опущены. Под высокой неровной челкой просматривался наморщенный лоб. Она сосредоточенна или что-то обременяет ее? Джули либо старалась казаться обеспокоенным художником, либо это получилось спонтанно.

Майло расхаживал по галерее, и его шаги на переходах от одной картины к другой отдавались эхом. Я последовал примеру детектива.

Чрезмерно самоуверенный психоаналитический вывод, сделанный при взгляде на печальное выражение лица на фотографии Джули, разбился вдребезги. Она создала пятнадцать необычайно светлых пейзажей с разнообразием красок и хорошей проработкой деталей. Каждый пейзаж свидетельствовал о мастерском владении композицией и светом.

Высохшие ручьи, покрытые пеленой тумана, остроконечные вершины гор, бурные водопады, низвергающиеся в зеркальные водоемы, темно-зеленые леса, пронизанные золотистыми вкраплениями, сулящие открытие где-то вдалеке.

Две ночные сцены над океаном, которые оживлялись голубым небом и лунным светом, серебрившим воду. Я видел уверенные мазки мастера, умеющего обращаться с красками. Слои цвета, казалось, светятся сами по себе. В менее талантливых руках подобная работа свелась бы к элементарному китчу.

Цены колебались от двух до четырех тысяч. Я посмотрел на полотна под иным углом зрения, пытаясь найти знакомые места, но тщетно. Потом я прочитал ярлыки с названиями картин: «Мечта I», «Мечта II», «Мечта III»…

Джульетта Киппер сама создавала себе натуру.

— По-моему, она была очень талантлива. — Мой голос разнесло эхо в почти пустом пространстве.

— Мне ее вещи тоже нравятся, но какое это имеет значение? Пошли, я покажу тебе, где она умерла. Туалет оказался слишком мал для нас обоих, поэтому Майло ждал снаружи, пока я исследовал грязное место, на котором задушили Джульетту Киппер.

Неприятное тесное влажное помещение без окон. Треснувшая раковина, ржавые краны. По углам черные подтеки плесени.

Из-за этой грязи я мог бы и не заметить несколько коричневых пятен на цементном полу, если бы не знал о них заранее. Пятясь, я вышел из туалета, и Майло показал мне остальную часть служебного помещения. Склад слева был заполнен картинами без рамок, канцелярскими принадлежностями и разрозненными предметами дешевой мебели. Мужской туалет был таким же маленьким и отталкивающим. Задняя дверь галереи закрыта на засов.

— Еще один самозакрывающийся механизм, — заметил я. — Еще одна предумышленная попытка пригласить людей сделать открытие.

— Эксгибиционист.

— Но он контролирует это. Кто-то весьма сдержанный.

Нажав на засов, Майло подпер дверь, чтобы она не закрывалась, деревянным чурбаном, предназначенным специально для этого, и мы вышли из помещения. Вдоль асфальтовой полоски протянулась десятифутовая блочная стена, в дальнем конце стоял мусорный бак.

— А что по другую сторону стены?

— Парковка предприятия по изготовлению водопроводных труб. С их стороны площадка расположена выше. Фута на два. Но стена все равно остается серьезным препятствием. Да и не было убийце никакой необходимости перелезать через нее, если можно подойти сюда.

Майло провел меня вокруг северной стороны галереи и показал еще один гудронированный проход: он шел вдоль завода по производству металлических покрытий и выходил на улицу. Завод дымил, запах стоял отвратительный.

— Никаких особых мер безопасности, — заметил я.

— А зачем она нужна какой-то группке художников?

Мы вернулись к подпертой двери, и я внимательнее осмотрел замок.

— Тот же ключ, что и от передней двери? —Угу.

— Надо полагать, что все члены кооператива имеют ключи.

— С доступом все ясно, Алекс. С мотивом — нет. Я потолковал со всеми членами кооператива, и ни один из них не вызвал у меня подозрения. Четырнадцать членов из двадцати — женщины, а из шести мужчин трое такого же возраста, что и Коко. Молодые, похоже, типичные творцы, витающие в облаках и не помышляющие о насилии. Никто из них не пытался увильнуть от ответа. Но я все равно проверил каждого. Чисто. Я слишком часто ошибался, полагая, что такого не может снова случиться, но сколько-нибудь подозрительных людей в этом сообществе мне не удалось обнаружить.

Мы вернулись в галерею, и я снова посмотрел картины Джули Киппер.

Превосходно.

Я не был уверен в том, что это имело какое-либо значение для мира искусства, но это имело значение для меня, и мне захотелось плакать.

— Когда она развелась? — спросил я.

— Десять лет назад. За три года до того, как переехала сюда.

— Кто бывший?

— Некто Эверетт Киппер, тоже художник. Они познакомились на Род-Айленде, но он поменял род занятий.

— Она оставила себе его фамилию.

— Джули говорила знакомым, что они разошлись друзьями. Киппер был на открытии. Все, с кем я беседовал, отмечали, что держались они как друзья.

— На какое занятие он поменял карьеру художника?

— Стал брокером по операциям с облигациями.

— От искусства к финансам. А алименты он платит?

В ее депозитной книжке есть записи о ежемесячном получении двух тысяч. Никаких других очевидных доходов у нее нет.

— Таким образом, с уходом Джули он будет экономить по двадцать четыре куска в год.

— Да-да, как любой другой супруг, он первый подозреваемый. У меня с ним через час назначена встреча.

— Он местный?

— Живет в Пасадене, а работает в Сенчури-Сити.

— Почему понадобилось так много времени, чтобы связаться с ним? — Мы играли в телефонные пятнашки. Следующий ход мой. Я еду туда.

— Слишком деловой человек для Звездного авеню?

— Никаких дел, в которых мне хотелось бы принять участие.

Когда мы вернулись к «севилье», к галерее подъехал старый синий «фольксваген». На заднем бампере машины красовалась наклейка с надписью: «Берегите заболоченные территории». А выше ее: «Искусство — это жизнь». Машиной управляла миниатюрная седовласая женщина: ее было едва видно. На месте для пассажира сидел желто-коричневый пес и смотрел через ветровое стекло.

— Эй, детектив! — закричала женщина и замахала рукой. Мы подошли к ее «автобусу».

— Мисс Барнес, — заговорил Майло, — что-нибудь случилось? Он представил меня Коко Барнес, и она ухватилась за мою руку словно воробьиной лапкой.

— Я приехала посмотреть, удалось ли вам войти. — Барнес взглянула на фасад галереи. Пес оставался на своем месте. Взгляд у собаки был безразличный, а челюсти плотно сжаты. Большая собака с седой бородой на морде. В шерсти у нее застряли сухие листья.

Я осмелился погладить пса. В ответ он лизнул мне руку.

— Мы вошли без проблем, — ответил Майло.

— Вы все закончили здесь? — спросила Коко Барнес скрипучим, почти царапающим голосом с южным акцентом. Выглядела она лет на семьдесят. Седые волосы были подстрижены «под мальчика» и кое-как причесаны. Лицо по цвету и фактуре напоминало хорошо прожаренного цыпленка. Глаза, синевато-серые, более проницательные, чем у ее собаки, но уже потускневшие, внимательно изучали меня.

— Как его зовут? — спросил я.

— Ланс.

— Милая собачка.

— Если вы ей понравитесь. — Коко повернулась к Майло: — Есть какие-нибудь подвижки в деле Джули?

— Еще только начало расследования, мадам. Старушка нахмурилась:

— Я слыхала, что если вам не удастся раскрыть это преступление в ближайшее время, то вы вообще никогда его не раскроете. Это правда?

— Не все так просто, мадам.

Коко Барнес взъерошила шерсть на шее Ланса.

— Хорошо, что я застала вас, не придется звонить по телефону. Помните, как вы просили меня подумать над чем-то необычным, что случилось тем субботним вечером? Я же сказала, будто ничего из этого не выйдет и что это было типичное открытие. Ну так вот, я подумала над этим еще немного и вспомнила: кое-что необычное тогда все-таки произошло. Не вечером и не во время открытия. И я не уверена, что именно это вам нужно.

— Что же произошло? — спросил Майло.

— Это случилось в день открытия, около двух часов пополудни. Джули здесь еще не было. Только я и Ланс, был еще Кларк ван Олстром. Это он делает алюминиевые стабили?

Майло кивнул.

— Я привезла Кларка с собой, потому что сама не могу поднять эту металлическую дверь. Едва я вошла, Кларк уехал, а я занялась расстановкой. Смотрела, чтобы все было в порядке. Несколько месяцев назад у нас возникала большая проблема с электричеством. — Она улыбнулась. — В основном из-за того, что один художник работал с неоновыми лампами… Итак, я проверяла, все ли в порядке, и тут услышала, как залаял Ланс. Такое случается не слишком часто. Он очень спокойный мальчик.

Взглянув на собаку, Коко улыбнулась. Ланс взвизгнул от удовольствия.

— Я тогда поставила ему миску с водой в заднем помещении, в коридоре, рядом с тем местом, где Джули… прямо рядом с туалетами… но оставила дверь в вестибюль открытой, поэтому и услышала, как он залаял. Лает он не так уж сильно, ему четырнадцать лет, и голосовые связки у него ослабли. Звук, который он издает, больше похож на кашель. — Она подтвердила свои слова сухим покашливанием. Ланс перевел взгляд на нее. — Он все лаял и лаял, и я пошла посмотреть, что происходит. Когда я добралась туда, Ланс стоял и смотрел на заднюю дверь. Я подумала, что он, может быть, почуял крыс. Несколько сезонов назад у нас были проблемы с крысами. Тогда открытие закончилось полным провалом. Ну куда только девается этот Крысолов из Гамельна… когда он нужен… Так, на чем я остановилась? Ах да, я открыла дверь и посмотрела в проход, но не увидела никаких крыс. Просто какая — то женщина искала съестное в мусорном баке. Явно бездомная и явно не в своем уме.

— Не в своем уме от злости? — уточнил Майло.

— Нет, от психического расстройства. Душевнобольная. Ненавижу ярлыки, но они порой точно отражают происходящее. Эта женщина была безумна.

— Это невозможно определить по…

— Ее глаза для начала, — возразила Барнес. — Глаза дикие, испуганные. Они так и бегали по сторонам.

Барнес попыталась изобразить это, но получилось не слишком. Проморгавшись, она повернулась к Лансу, почесала его за ухом и продолжила:

— Спокойно, спокойно, ты хороший мальчик… Потом еще манера ее поведения, облачение — плохое сочетание, слишком велико, слишком много одежонок, одна поверх другой, при теплой погоде. Я пятьдесят три года прожила в Венисе, детектив. Я видела много душевнобольных и знаю, когда этот недуг так и лезет в глаза. Ну а потом, конечно, эти поиски пищи. Как только открылась дверь, она отпрянула назад, потеряла равновесие и чуть не упала. Такой страх. И я сказала ей: «Если вы подождете здесь, я вынесу вам поесть». Но она поднесла руку ко рту, пожевала суставы пальцев и убежала. Они часто так делают, знаете ли. Отказываются от пищи. Некоторые даже проявляют враждебность, если им пытаются помочь. У них в головах звучат голоса, которые говорят им неизвестно что. Нельзя же порицать их за недоверие. — Она погладила собаку. — Возможно, в этом ничего такого нет, но в свете того, что случилось с Джули, мне кажется, излишняя самоуверенность нам ни к чему.

— Ни к чему, мадам. Что еще вы могли бы сказать об этой женщине?

Глаза старушки заискрились.

— Так вы считаете, что это важно?

— На данном этапе важно все. И я благодарен вам за то, что вы рассказали.

— Приятно слышать. Ведь я едва не умолчала об этом. Мне казалось, что Джули убил мужчина, судя по тому, как она… — Старушка сначала закрыла, потом открыла глаза. — Я все еще пытаюсь стереть из памяти образ… Не то чтобы эта женщина не могла справиться с Джули… Эта особа показалась мне ширококостной, ростом футов шесть, весьма крепкой на вид… Хотя при всех ее одеждах точнее сказать трудно. А стояли мы друг напротив друга около секунды.

— Ширококостная, — повторил Майло.

— Крепкая, почти как мужчина.

— А не могли это быть переодетый мужчина? Барнес засмеялась.

— Нет-нет, это была чистой воды женщина, настоящая женщина, но крупная. Значительно крупнее Джули. И это заставило меня задуматься. Ведь это не обязательно должен был быть мужчина, правда? Особенно если мы имеем дело с человеком не в своем уме.

Майло вынул записную книжку.

— Сколько ей, по-вашему, было лет?

— По-моему, лет тридцать. Но это лишь предположение, потому что нищета, отсутствие жилища, психическое заболевание… со всем этим не соотносится.

— В каком смысле, мадам?

— Я хочу сказать, что все люди в подобных условиях выглядят неполноценными и старше своих лет… на них лежит печать отчаяния. Этой, однако, каким-то образом удалось сохранить что-то… нечто молодое. Лучше объяснить я не могу. — Коко Барнес постучала пальцем. — Что касается других деталей, то на ней была толстая куртка военного покроя, надетая поверх фланелевой рубашки красно-бело-черного цвета, а та, в свою очередь, — поверх голубого свитера Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Аббревиатура университета была написана белыми буквами, при этом буква К наполовину стерлась. Нижнюю часть тела закрывали плотные синие брюки от тренировочного костюма, и по тому, как они топорщились, я заключила, что под ними еще одни брюки. На ногах у нее были белые теннисные туфли со шнурками, а на голове — широкополая соломенная шляпа. Поля спереди были пробиты, отчего отдельные соломинки свободно торчали. Волосы она заправила под шляпу, но некоторые выбились наружу, и я видела, что они рыжие. И вьющиеся. Вьющиеся рыжие волосы. Прибавьте к этому давнюю въевшуюся грязь, и вы получите полный портрет.

Майло делал пометки.

— Видели ли вы ее когда-либо раньше?

— Нет, ни на пешеходных дорожках, ни шатающейся по аллеям Вениса или парка Оушен-Франт, ни в каких-либо других местах, где много бездомных. Возможно, она не из местных.

— Что еще вам запомнилось из этой встречи?

— Это была не совсем встреча, детектив. Я открыла дверь, женщина испугалась, я предложила ей поесть, она убежала.

Майло просмотрел свои записи.

— У вас превосходная память, мисс Барнес.

— Вот если бы вы познакомились со мной несколько лет назад… — Старушка постучала по своему лбу. — Я словно фотографирую. Мы, художники, смотрим на мир сквозь мощную линзу. — Она дважды моргнула. — Если бы я не отказалась от операции по поводу катаракты, то запоминала бы все гораздо лучше.

— Позвольте спросить вас, мадам: не могли бы вы нарисовать портрет этой женщины? Уверен, вы сделаете это куда профессиональнее, чем полицейский художник.

Барнес подавила удивленную улыбку.

— Давненько я не рисовала — несколько лет назад перешла на керамику. Но впрочем, почему бы и нет? Я сделаю портрет и позвоню вам.

— Премного благодарен, мадам.

— Гражданский долг и искусство, — проговорила Барнес. — И все одним махом.

На обратном пути к кафе «Могул» я спросил, серьезно ли Майло относится к этому.

— А ты?

— У Коко Барнес катаракта обоих глаз, поэтому кто знает, что она видела на самом деле. Я считаю, что убийца планирует и оценивает свои действия. Он собран, и с мозгами у него все в порядке. Но это лишь догадка, а не научный вывод.

Майло нахмурился.

— Поиск этой рыжеволосой означает, что придется вступить в контакт с полицейскими патрульной службы тех мест, где обитают бездомные. Эти полицейские поддерживают связь с органами социального обеспечения и с лечебными учреждениями. И если Барнес права насчет того, что рыжая не из местных, мне не удастся ограничить поиск только западным районом.

— Одно тебе на руку. Женщина шести футов ростом, с кудрявыми рыжими волосами, безусловно, бросается в глаза.

— Допустим, я найду ее, и что потом? Я получу в распоряжение специалистку по мусорным бакам, посетившую проход между домами за пять часов до того, как задушили Джули. — Майло покачал головой. — Серьезно ли я отношусь к этому? Не очень. С другой стороны… — Что?

— Если я не обнаружу в самое ближайшее время что-нибудь еще, мне просто нельзя позволить себе не учитывать эти сведения.

Я остановился в погрузочно-разгрузочной зоне перед рестораном. Под «дворником» машины Майло, не имевшей отличительных знаков, лежал сложенный штрафной талон.

— Хочешь познакомиться с Эвереттом Киппером? — спросил Майло.

— Еще бы.

Он прочитал то, что значилось в повестке с вызовом в суд: «Проезжай. Пока я снимаю это место, я могу и занимать его».

— Компенсирует ли город мой штраф?

— Разумеется. Я пришлю тебе целый ящик бесконечных благ по линии системы освобождения от штрафов федеральных служащих.

Эверетт Киппер работал в фирме «Мунископ», которая размещалась на двадцать первом этаже небоскреба из стали и бетона на Звездном авеню несколько южнее маленькой Санта-Моники. Оплата стоянки взималась неукоснительно, однако значок Майло произвел на служителя впечатление, и я припарковал свою «севилью» бесплатно.

Холл здания был размером с добрый стадион и обслуживался дюжиной лифтов. Мы поднялись в гробовой тишине. Овальная приемная «Мунископ» была обшита панелями беленого клена, неярко освещена и устлана коврами. Вдоль стен размещались сменные элементы из кожи шафранового цвета. Значок Майло встревожил суровую коренастую секретаршу. Чуть позже она компенсировала свою первоначальную настороженность белоснежной доброжелательной улыбкой.

— Я сейчас же позвоню ему, джентльмены. Выпьете что-нибудь? Кофе, чай, спрайт, диетическая кока?

Мы с притворным смущением отказались и опустились в провалившиеся под нами подушки. Углов в овальном помещении не было. Я почувствовал себя привилегированным, но еще не вылупившимся цыпленком в дорогой скорлупе.

— Милое местечко, — пробормотал Майло.

— Сделай клиенту приятное, — сказал я. Это срабатывает. Я уже готов проклюнуть скорлупу и купить что-нибудь.

Из округлой стены появился человек в черном.

— Детективы? Эв Киппер.

У бывшего мужа Джули Киппер, на вид лет сорока, худощавого, с зычным голосом, седеющим белесым «матросским ежиком», было гладкое круглое лицо стареющего студентика. Пружинистая походка выдавала в нем человека, прошедшего либо гимнастическую, либо балетную школу. Костюм с четырьмя пуговицами, гармонировавший с темно-синей сорочкой, золотистым галстуком, золотыми запонками и золотыми же часами, явно сшил хороший мастер. Руки Киппера с маникюром были гладкими и крупными. Здороваясь, я ощутил мощное пожатие. Ясные карие глаза Киппера пристально смотрели в глаза собеседнику. Едва уловимый загар свидетельствовал либо о занятиях спортом на воздухе, либо о посещениях солярия.

— Пройдемте внутрь и там поговорим, — пригласил он. Уверенный баритон, никаких признаков волнения. Если он убил свою бывшую супругу, то его психопатия зашла чертовски далеко.

Киппер провел нас в пустой зал заседаний совета директоров, откуда открывалось все пространство до Вегаса. Ковры и стены в зале были серовато-белые. Стол переговоров из черного мрамора явно превышал размер, необходимый для тридцати стульев в стиле Бидермейера, окружавших его. Мы втроем расположились за ним.

— Сожалею, что прошло так много времени, прежде чем мы встретились, — начал Киппер. — Чем могу быть полезен?

— Не сообщите ли нам о вашей бывшей жене что-либо такое, что нам следовало бы знать? — обратился к ним Майло. — Что могло бы вывести нас на убийцу, который задушил ее.

Сделав ударение на словах «жена» и «задушил», он внимательно вглядывался в Киппера.

— Бог мой, ничего такого нет. Джули была изумительной женщиной, — ответил Киппер.

— Вы продолжали общаться, несмотря на развод, состоявшийся десять лет назад.

— Жизнь развела нас в разные стороны, но мы оставались друзьями.

— В разные стороны в профессиональном плане? — Да.

Майло откинулся на спинку стула.

— Вы снова женились?

— Нет, я все еще ищу мисс Подходящую, — улыбнулся Киппер.

— Ваша бывшая жена таковой не была.

— Джули вращалась в мире искусства. Мой же удел — корпеть над биржевыми проспектами. Начали мы с одного места, а закончили далеко друг от друга.

— Вы изучали живопись в школе на Род-Айленде?

— Скульптуру. — Киппер посмотрел на часы, толщиной с пятицентовик и с открытым механизмом. По окружности циферблата, на одинаковом расстоянии друг от друга, располагались четыре бриллианта. Ремешок был из крокодиловой кожи. Я попытался подсчитать, сколько полотен Джули Киппер пришлось бы продать, чтобы приобрести такие вот часики.

— Похоже, что вы занимались моим досье, детектив.

— Разговор о вашем браке зашел, когда мы опрашивали людей, знавших Джули, сэр. Похоже, многим известны ваши общие богемные истоки.

— Компания из «Света и пространства»? Жалкие людишки. — Почему, сэр?

— Максимальная самореклама, минимальный талант.

— Самореклама?

— Они только называют себя художниками, — пояснил Киппер. — Джули была настоящей, они — нет. Но это относится к миру искусства в целом. Там нет точных критериев — это не то что быть хирургом. Слишком много претензий.

Карие глаза опустились и остановились на чрезмерно крупных руках. Прямоугольные пальцы, ногти с маникюром. Тщательно ухоженные руки. Трудно представить, чтобы они когда-либо держали долото, и взгляд Киппера не оставлял сомнений в том, что он это знает.

— Такова моя жизнь.

— А у вас были претензии? — спросил Майло. — Некоторое время. Потом я отказался от них, — улыбнулся Киппер. — Понял, что несостоятелен.

— Но у вас хватило способности, чтобы поступить в школу дизайна на Род-Айленде.

— Ну и что вы об этом думаете? — Тон Киппера утратил мягкую бархатистость. — Как я уже говорил, там нет критериев. Общим у нас с Джули было то, что мы оба получили дипломы с отличием за среднюю школу и колледж. Разница лишь в том, что она свои заслужила, а меня не покидало чувство неполноценности. Нет, я отнюдь не полный идиот. Я умею делать из дерева, камня и бронзы то, что недоступно обычному человеку, но это очень далеко от искусства. Достаточно сообразительный, я понял это и занялся тем, что мне больше подходит.

Майло оглядел зал.

— А это удовлетворяет вас как художника?

— Ничуть. Но здесь я зарабатываю состояние, а дома, по воскресеньям, потворствую своим прихотям. Имею домашнюю изостудию. Как правило, то, что я делаю, остается в глине. Разбивая вдребезги эти изделия, снимаю подкорковое напряжение.

— Как отнеслась ваша бывшая жена к тому, что вы сменили карьеру? — осведомился Майло.

— Это произошло много лет назад. Какое отношение к делу имеет это теперь?

— На данном этапе все имеет отношение к делу, сэр. Пожалуйста, поймите это.

— Как она отнеслась? Ей это очень не понравилось. Она пыталась отговорить меня, что дает представление о Джули, о цельности ее натуры. Мы жили как нищие в жалкой лачуге в Нижнем Ист-Сайде, занимаясь случайной работой. Джули рекламировала подписку на журналы по электронной почте, а я исполнял обязанности дворника при своем доме, чтобы иметь возможность оплачивать аренду квартиры. С того дня, когда я занялся финансовыми делами, у нас впервые мог появиться постоянный заработок, хотя и небольшой. Я начал с того, что стал мальчиком на побегушках за мизерную плату в компании «Морган Стэнли». Но и это уже было кое-что. Теперь мы могли покупать продукты. Но Джули на все было наплевать. Она кричала на меня, утверждая, что я променял свой талант на деньги. По-моему, она так и не простила меня, пока не перебралась сюда, нашла меня, и мы воссоединились. Вот тогда-то, думаю, она осознала, что я действительно счастлив.

— Вы переехали сюда первым?

— За год до Джули. Уже после того, как мы развелись.

— И она искала вас.

— Джули позвонила в мою контору. Дела у нее были плохи. Она не добилась успеха в Нью-Йорке, и ей пришлось рисовать эти идиотские рекламные объявления. Она окончательно села на мель. Я помог ей встать на ноги.

— Благодаря алиментам.

— Пустяк. Как я уже говорил, дела у меня идут неплохо.

— Мне нужна хронология: вступление в брак, развод, et cetera.

— Суммировать свою жизнь в одном предложении, да?

— В нескольких,сэр. Киппер расстегнул пиджак.

— Познакомились мы вскоре после приезда на Род-Айленд. Через неделю мы уже жили вместе. По окончании школы переехали в Нью-Йорк и поженились. Это было сорок лет назад. Четыре года спустя мы развелись.

— Какие формы общения были у вас с бывшей женой после развода?

Майло избегал называть Джули по имени в присутствии Киппера, подчеркивая тем самым, что между ними все было кончено.

— Наше общение ограничивалось случайными телефонными звонками и крайне редкими обедами.

— Дружескими телефонными звонками?

— Как правило. — Киппер поглаживал пальцем свои часы. — Я вижу, куда вы клоните. Прекрасно. Приятели говорили мне, что я буду подозреваемым.

— Ваши приятели?

— Мои коллеги-брокеры.

— У них есть опыт общения с системой уголовного судопроизводства?

— Пока нет, — усмехнулся Киппер. — Но они смотрят телевизор. Полагаю, убеждать вас в том, что я не имею к убийству никакого отношения, пустая трата времени. — Майло улыбнулся. — Делайте, что положено, но имейте в виду: я любил Джули, сначала как женщину, а потом как человека. Она была моим другом, и мне никогда не хотелось причинить ей вред. — Дружеские телефонные звонки по какому поводу? — поинтересовался Майло.

— Мы сообщали друг другу о том, как живем. Кроме того, то, что вы называете деловыми звонками. Это когда приближалось время уплаты налогов. Я должен был отчитываться за алименты и другие деньги, которые посылал Джули; иногда ей были нужны деньги и сверх обычных сумм.

— Насколько «сверх»?

— Понемножку — кусков десять — двадцать в год.

— Двадцать — это почти в два раза больше, чем ее алименты.

— Джули была не особенно аккуратна с деньгами и порой оказывалась на мели.

— Не умела укладываться в то, чем располагала?

— Джули была не слишком аккуратна с деньгами, поскольку относилась к ним беззаботно.

— Таким образом, в целом вы давали ей двадцать тысяч в год. Проявляли щедрость.

— У меня «феррари». Я не ожидаю наград за свои достоинства. — Киппер подался вперед. — Позвольте рассказать вам историю Джули. Когда она окончила школу, ей сопутствовал успех. Ее зачислили в группу лучших художников при одной из городских галерей, и Джули продала все свои работы. О ее работах появилось много отзывов в прессе, но догадайтесь, что еще? Это не означало, что она заработала большие деньги. Ее полотна оценивались от восьми до пятнадцати сотен за штуку, и к тому времени, когда владелец галереи, агент Джули и все остальные прилипалы получали свою долю, у нее оставалось лишь на оплату ленча в заурядном кафе. Галерея набила цены на работы Джули до пятнадцати сотен за штуку и требовала от нее большей производительности. Последующие шесть месяцев она работала по двадцать четыре часа в сутки или около того.

— Напряженный режим, — прокомментировал Майло.

— Скорее самоуничтожение.

— Как она поддерживала энергию?

— Что вы имеете в виду? — спросил Киппер.

— Нам известно о ее проблеме с наркотиками. Именно тогда это и началось? Кокаин вызывает прилив энергии.

— К кокаину она пристрастилась еще в колледже. Но действительно стала принимать его больше, когда галерея потребовала, чтобы Джули творила в немыслимом темпе.

— Каков был темп?

— Дюжина полотен за четыре месяца. Какой-нибудь шарлатан состряпал бы такое количество картинок без проблем, но Джули была щепетильна. Она грунтовала свои полотна, клала краску слой за слоем, применяла собственные глазури и лак. Она была так требовательна к себе, что порой сама изготовляла кисти. Тратила на это целые недели. Каждую кисть Джули делала оригинальной, самой лучшей для работы. Она добивалась того, чтобы все было превосходным.

— Ее нынешние работы не имеют рамок, — вступил в разговор я.

— Я видел, — ответил Киппер. — Спрашивал ее об этом. Она отвечала, что концентрирует внимание на образе. И я сказал ей, что это хорошая мысль. Джули была само совершенство, но вряд ли она достигла бы настоящего успеха.

— Почему?

— Потому что она была слишком талантлива. То, что сейчас выдают за произведения искусства, настоящее дерьмо. Видеоинсталляции, «перфомансы», вся эта чушь из «находок» — слово, популярное у так называемых искусствоведов, — не что иное, как мусор. Сегодня, если ты «изваяешь» фаллос, чтобы он стал затычкой для бутылки с газированной водой, ты уже Микеланджело. Если же ты действительно умеешь писать, тебя просто не замечают. К тому же Джули совсем не имела деловой хватки и…

— По душевному складу она была человеком не от мира сего, — добавил я.

— Совершенно точно, — согласился Киппер, — Джули не вписывалась в свое окружение. Возьмите, к примеру, деньги. Я убеждал ее инвестировать часть алиментов в фонды ценных бумаг, не представляющих большого риска. Если бы она начала тогда же, когда и я, составила бы приличный капитал на черный день, могла бы долго работать над своими картинами. Вместо этого Джули опускалась до того, что иллюстрировала рекламную чушь.

— Ей не нравилось искусство, обслуживающее торговлю?

— Она ненавидела его, но не принимала мер к тому, чтобы стать свободной. Джули не была мазохисткой, но, безусловно, испытывала желание страдать. Она так и не изведала настоящего счастья.

— Хроническая депрессия? — спросил я.

— Да, кроме тех периодов, когда она писала свои картины.

— Давайте вернемся назад, — попросил Майло, листая свой блокнот. — Эта нью-йоркская галерея, которая приняла ее на службу… в аннотации к буклету Джули упоминается галерея Энтони…

— Это она и есть. Кровосос Льюис Энтони.

— Неприятный человек?

— Среди них мало приятных.

— Владельцев галерей?

— Владельцев, агентов, коллекционеров. — Киппер сжал кулаки. — Так называемый «мир искусства». Речь идет о полных бездарях, людях, абсолютно лишенных таланта, но не способных признать это. Они живут за счет одаренных. Пиявки на здоровом теле искусства — так мы с Джули называли их. Талант — это проклятие. Уголовников судят по делам их паханы. У художников такой возможности нет.

Лицо Киппера пылало негодованием.

— Итак, Льюис Энтони требовал от Джули неустанной работы, и это усилило ее пристрастие к кокаину.

Киппер кивнул.

— Она употребляла кокаин и «химию», стараясь поддерживать себя в рабочей форме, а спиртное и транквилизаторы, чтобы успокоиться. И если я не убеждал ее в необходимости поесть и поспать, она не делала этого, что было ужасно. Я начал уходить из дому, что не составляло труда, поскольку я нашел новую работу. Начал карабкаться вверх по карьерной лестнице.

— А вы принимали наркотики? Киппер смешался.

— Было у меня такое хобби. Все тогда увлекались этим. Но я так и не стал наркоманом. Привыкания у меня не возникло. Возможно, это каким-то образом связано с отсутствием таланта — нет соответствующего напряжения.

— Известная связь между гениальностью и безумием? — заметил Майло.

— Так оно и есть. Покажите мне выдающегося художника, и я отмечу в нем признаки ненормальности. И еще одно: я включаю в это число и Джули. Я любил ее, она была прекрасным человеком, но понимала отдых как резкий всплеск эмоций.

Майло закрыл записную книжку.

— Расскажите подробнее о Льюисе Энтони.

— Что рассказывать? Этот негодяй давил, а она, злоупотребляя наркотиками, создала три полотна. Энтони выбранил ее, продал все три картины, дал Джули жалкие гроши и сообщил, что не станет возиться с ней, если она не повысит трудоспособность. После этого она пришла домой, приняла чрезмерную дозу наркотика и попала, в реанимацию. Я постоянно чувствовал себя виноватым в том, что происходит. В том, что меня не было рядом, когда Джули нуждалась во мне. Когда она пришла домой с чеком от Энтони и я увидел, насколько мизерна эта сумма, я растерялся. Смотреть на то, как Джули в течение шести месяцев уничтожает себя — она похудела на двадцать фунтов, готовясь к той выставке, — и обнаружить, что она за эту выставку получила всего пару тысяч. Я сказал ей, что она дура из дур, и ушел в пивную. Вернувшись домой, я нашел Джули на кровати и никак не мог разбудить. Мне показалось, что она мертва. Я вызвал «скорую», и она увезла ее в клинику «Бет Израиль». Оттуда через несколько дней ее перевели в психиатрическое отделение «Бельвю».

— Принудительное лечение? — спросил я.

— В течение первых нескольких дней, или как там положено по закону. Но Джули оставалась в клинике даже после того, как могла уйти. Мне она сказала, что лучше быть в психушке, чем жить с тем, кому на нее наплевать. Что я мог ответить? Я взял ее на поруки. В «Бельвю» Джули подлечили и отправили домой, а я попытался воссоединиться с ней. Но мои слова отскакивали как от стенки горох. Она не могла работать, потеряла интерес к творчеству, и это добило ее. Джули снова начала принимать наркотики. Мы ссорились из-за этого. В конце концов я ушел из дома. Именно я подал на развод, но Джули не оспаривала моего заявления, ни черта не делала для того, чтобы обеспечить себя в финансовом отношении. Я по собственной инициативе отдавал ей половину своего тогдашнего дохода, что составляло тысячу долларов в месяц. Мой адвокат решил, Что я чокнулся. — Киппер провел пальцами по «матросскому ежику». — Когда мои дела пошли лучше, я увеличил эту сумму.

— Две тысячи в месяц, — констатировал Майло.

— Я знаю, для парня, имеющего «феррари», это чепуха. Но Джули отказалась брать больше. Я предложил снять для нее хороший дом, такой, где она имела бы свою мастерскую, но она пожелала остаться в прежней трущобе.

— Вы не прерывали связи с ней?

— Как я упоминал, мы время от времени вместе обедали. — Киппер склонил голову. — Иногда занимались любовью. Понимаю, это звучит странно, но «химия» иногда поднимала свою ядовитую головку. Возможно, мы были созданы друг для друга. Ну не странно ли это?

— Странно?

— Жить в странном состоянии, — пояснил Киппер. — Мне не хотелось вычеркивать Джули из своей жизни, зачем? Теперь ее нет. А вы попусту тратите здесь свое время.

— Сэр…

— Эй! — воскликнул Киппер. — У вас есть карт-бланш. Приходите ко мне домой, поднимайте трахнутые половицы. Но как только вы закончите с этим, сделайте милость, займитесь чем-то более серьезным и поймайте ублюдка, совершившего это. А когда поймаете, скажите ему, что он подонок, лишивший мир прекрасного создания.

Он перешел на крик. Покраснел как свекла. А суставы пальцев его огромных рук побелели.

Потом Киппер сделал выдох и замолчал.

— У меня еще несколько вопросов, — сказал Майло.

— Да-да, пожалуйста.

— Вы были на открытии выставки…

— Да, и купил две картины.

— Ваша бывшая жена не возражала?

— С чего бы ей возражать?

— Ну, она считала себя независимой и все такое прочее, — пояснил Майло. — Вас не беспокоило то, что она воспримет это как благотворительность?

— Нет, потому что мы с Джули уже говорили об этих картинах. Я увидел их у нее дома и сказал, что хотел бы иметь эти две. Она порывалась отдать мне их даром, но я отказался и посоветовал ей выставить их с пометкой «продано». Это тактический ход. Дело верное, приходите и покупайте.

— До которого часа вы оставались на открытии?

— Я ушел за полчаса до закрытия.

— То есть?

— До девяти тридцати, девяти сорока.

— Куда вы направились потом?

— Ах, алиби. Ну, у меня его нет. Я сел в машину и прокатился. От Сепульведа до Сан-Висенте, далее на Седьмую авеню, а потом в каньон Санта-Моники. Я знаю этот район, потому что там есть бензозаправочная станция, торгующая стооктановым высокосортным бензином и присадкой, которая поднимает октановое число до ста четырех. В Пасадене есть такая же. Я намеревался проехать по берегу, но решил, что мне хочется побольше поворотов, а «Феррари» повороты нравятся. Поэтому развернулся и промчался через весь Сансет до каньона Бенедикт, дал себе небольшую разрядочку.

— Высокосортный бензин, почем он?

— Сейчас — четыре пятьдесят за галлон. — Майло присвистнул. — «Феррари» расцветает на нем.

— Какая модель?

— «Тестаросса».

— Настоящее произведение искусства, — заметил Майло.

— Ода. Большой объем технического обслуживания, как все в моей жизни.

10

— Убитый горем бывший муж, — заговорил Майло, выехав из Сенчури-Сити и медленно проезжая мимо развлекательного центра Эй-би-си.

— Сердитый бывший муж. Большие сильные руки и крутой нрав, а говоря об искусстве, он начинает горячиться.

— «Пиявки на здоровом теле искусства».

— А Джули оставалась частью здорового тела искусства.

— Он беспокоит тебя.

— Он еще хуже, когда на него смотришь, — ответил я. — Умный и хитрый, сильный и решительный. И он присутствовал в галерее. Даже рассказ о его отношениях с Джули какой-то закрученный в спираль. Брак, изобилующий потрясениями, периодическая физическая близость через десять лет после развода. Когда близко знакомые люди хотят имитировать сексуальное насилие, им обычно не удается пройти весь путь до конца. Стягивают вниз трусики, но не снимают их. Киппер утверждает, что уговаривал Джули взять деньги, но кто это знает. Он, возможно, очень разочарован. Киппер возлагал большие надежды на искусство. Отказаться от своих надежд — дело нелегкое.

— Даже имея «Феррари», утоляющий тоску?

— Как он трижды напоминал нам, бак «Феррари» он наполняет высокооктановым топливом. Подумай об этом: он сильно переплачивает, заправляя и без того мощный двигатель. Мы имеем дело с агрессивным парнем. Прибавь к этому трудности с бывшей женой, с которой он продолжает спать, и денежные проблемы…

— Джули рассказывала другим художникам, что они разошлись, оставаясь друзьями.

— Хорошо ли они знали ее? Рассказывала ли она кому-нибудь о своих попытках самоубийства?

— Нет, — ответил Майло. — Она говорила о пребывании в реабилитационном отделении, но об этом умолчала. Так что, Джули круто поменяла свое поведение и начала требовать у Киппера большие деньги?

— Может быть, ей надоело вести жизнь полуголодного художника и она дала задний ход, а поняв, как хорошо зажил Киппер, решила улучшить свою жизнь. Кипперу не понравилось бы проявлять щедрость, если дело коснулось его кармана. Чрезмерно настойчивая Джули была бы уже совсем иным человеком, совершенно иным. Джули имела серьезные основания, чтобы критически пересмотреть свое положение. Она входила в средний возраст, а ее вторая попытка добиться успеха в искусстве отнюдь не произвела сенсации. Я знаю, что она продала свои картины, но «Свет и пространство» — это не Нью-Йоркская галерея. Цены на полотна Джули повысились по сравнению с началом ее карьеры, но не слишком сильно. Фактически, в пересчете на стоимость долларов двадцатилетней давности, они упали. Так что реальная жизнь наконец дала знать о себе. Стремление достичь успеха в жизни, если ты занимаешься только живописью, превращается в тяжелую борьбу за выживание, а Джули уже устала наскребать деньги с трудом. Киппер намекнул, что она жила в трущобе. Очень ли плохим было ее жилище?

— По его мерке — трущоба, по моей — норма. Двухкомнатная квартира в восточной части Санта-Моники, рядом с Пико. Гостиная служила ей и мастерской. Хотя она была художницей, оформить интерьер ей не удавалось.

— Неприятная сторона проживания в Санта-Монике, — заметил я, — это бандитизм, торговля наркотиками. — Вспомнив, что Робин живет на Ренни, я подумал: «Тим Плачетте — человек хороший, мягкий, всегда уважительно относится ко мне. Будет ли от него какая-нибудь польза, если случится что-то экстраординарное?»

Майло между тем продолжал:

— Поговорюка я еще раз с ее соседями. Присмотрюсь внимательнее к муженьку.

— Подумай, что еще можно узнать о состоянии его финансов. Инвесторы-профессионалы порой относятся к своим капиталам слишком самонадеянно и ведут себя опрометчиво. Если Киппер взял большой кредит на какую-то сделку и потерял деньги, то мысль отказаться от обязательств по отношению к Джули могла бы соблазнить его.

— Мощные руки, — проговорил Майло. — Он невысок, но все же выше Джули. И ему вполне хватило бы сил справиться с ней.

— Может, ему и не пришлось особо применять силу. Она доверяла ему, а это усиливало фактор внезапности.

— Доверяла ему в чем?

— Он признался нам, что они продолжали заниматься любовью.

— Соитие в этой грязи?

— Я слышал о еще более странных вещах, — возразил я.

— Я тоже, но… мне кажется, что твое сознание стало даже более извращенным, чем мое.

Я развернулся и поехал в направлении бульвара Санта-Моника.

— Когда дядя Джули просил тебя заняться ее делом, ты разговаривал с ним о ней?

— Разумеется.

— Он знал всю ее подноготную?

Джули была для него милой талантливой племянницей, уехавшей в Нью-Йорк. Семья считала ее Рембрандтом.

— Приятно, когда тебя ценят.

— Да, — вздохнул Майло. — Мощные руки. Кто бы ни убил Джули, на силу рук он не надеялся, а использовал удавку.

— Хороший способ не запачкать рук, — добавил я, — в дополнение к перчаткам. Уменьшается риск оставить визуальное доказательство преступления. — Чистые руки.

— В известном смысле.

Высадив Майло, я поехал домой и загрузил компьютер. Разнообразные способы поиска выдали крайне мало информации как по Эверетту, так и по Джули Киппер. Три справки по нему: о беседах, которые он провел на семинарах для индивидуальных клиентов, организованных «Мунископ». Тематика всех бесед была одинаковой — лицам с высоким доходом, приобретающим облигации, доход от которых освобождается от налогов, выгоднее получать надбавки, чем скидки, и они в конечном счете сберегают свои деньги.

Имя Джули попалось всего один раз — шесть месяцев назад одна из ее первых картин была продана на аукционе «Сотбис». Восемнадцать сотен долларов за картину, написанную маслом, она получила десять лет назад. Картина называлась «Мари за кухонным столом». Фотография картины не прилагалась. На продажу в этот раз выставили недорогие предметы, и лишь отдельные из них сопровождались иллюстрациями. Данные о происхождении картины мало что добавили к тому, о чем я и сам догадывался. Картина была выставлена нью-йоркской галереей «Льюис Энтони» и продана «частному коллекционеру».

Я поискал Энтони. Пятьдесят сообщений. Сам Энтони умер пять лет назад, но галерея продолжала заниматься торговыми делами.

Я размышлял о жизненном пути Джули Киппер. Пройти через злоупотребление наркотиками только для того, чтобы выполнить требования владельца галереи. Три картины.

А теперь владелец избавляется от одной из них за более низкую цену, чем заплатил сам.

Узнай она об этом, это было бы для нее ударом.

Готов биться об заклад, что знала. Кто-нибудь как-нибудь сообщил об этом Джули.

И тем не менее она решилась вернуться. Возможно, именно эта продажа и подтолкнула ее.

Создала ли она что-нибудь такое, что сама считала лучшим своим полотном? Не породило ли это у нее надежду на удачу с другой влиятельной галереей? Увы, надежда привела к тому, что она оказалась в «Свете и пространстве».

Небольшое количество произведений означало отсутствие рынка перепродаж.

Низкий спрос на работы Джули исключал один из возможных мотивов убийства — попытку поднять стоимость вложенного капитала, поскольку работы умерших мастеров ценятся выше, чем ныне здравствующих. Но это относится лишь к художникам, пользующимся заслуженным вниманием. Что касается мира искусства, там считали, что Джули Киппер вообще не существовало, и ее смерть осталась незамеченной.

Нет, эта смерть ничего общего с коммерцией не имела. Это нечто сугубо личное.

Расчетливый убийца. Обдумывающий все заранее и внешне собранный, а внутренне… ярость, обузданная, холодная, действия хорошо спланированные.

Первый раз позвонив мне, Майло назвал это убийство «чем-то потусторонним», но преступник видел все в ином свете. Затянув удавку вокруг шеи Джули, он счел это вполне рациональным.

Я выпил пива, подумал об излучающих свет картинах Джули, о ее непризнанном таланте и снял телефонную трубку.

Галерея «Льюис Энтони» была зарегистрирована на Пятьдесят седьмой улице Нью-Йорка. Голос женщины, ответившей на звонок, был резким и пронзительным.

— Мистер Энтони ушел из жизни несколько лет назад, — сказала она таким тоном, словно об этом следовало знать каждому гражданину Соединенных Штатов.

— Возможно, вы окажете мне услугу. Я ищу работы Джульетты Киппер.

— Чьи?

— Джульетты Киппер, художницы. Ваша галерея представляла ее несколько лет назад.

— А точнее?

— Десять.

— Это целая вечность, — фыркнула она. — Ничего о ней не знаю. Прощайте.

Я сидел и думал, как чувствует себя тот, кто вынужден постоянно общаться с подобным существом. Человек, чье сознание преисполнено чувства прекрасного, кто обладает даром интерпретации, кого любящие его люди называют блистательным, кто по — палея на крючок с наживкой из «охов» и «ахов» и наконец столкнулся с тем, что у нас называют «реальным миром», и понял при этом, что любовь химера.

Джули Киппер столкнулась лицом к лицу с холодным миром, взирающим на одаренных людей как на некое удобрение.

Доброта незнакомцев, вот еще.

Несмотря ни на что, Джули снова глубоко погрузилась в свой внутренний мир и создала работы необычайной красоты.

И все это кончилось тем, что ее убили с помощью удавки и бросили в грязном сортире. Задача поймать человека, который сделал это, внезапно представилась мне очень важной.

Лишь через несколько часов после того, как я написал и отправил по адресам результаты обследования пациентов, оплатил ряд счетов, сходил в банк, чтобы депонировать чеки, полученные от адвокатов, у меня возникло новое представление о деле Джули.

Одаренному человеку наплевали в душу и жестоко задушили при первой же робкой попытке вернуться к высокому искусству.

Ведь то же самое можно было бы сказать и о Беби-Бое Ли.

Я сопоставил два дела. Оба убийства были совершены в субботний вечер в проходе между рядами домов. Между этими преступлениями прошло пять недель. Ни Майло, ни Петра, ни кто-либо другой этой связи не заметили, поскольку очевидного сходства не было. А когда я начал отмечать различия, в моем блокноте появился довольно большой список:

Убийца — мужчина, жертва — женщина. Возраст: под пятьдесят — под тридцать пять. Семейное положение: холостой — разведенная. Способ убийства: зарезан ножом — задушена. Место: вне дома — внутри дома. Профессия: музыкант — художник.

«С анализом, — подумалось мне, — я слишком перестарался». Звонить Майло смысла не было. Вместо этого я совершил сорокаминутную пробежку. Она подвергла настоящему испытанию сердце и легкие, но почти не прояснила мозги. Потом я снова сел за компьютер и приступил к поиску убийств творческих личностей за последние десять лет.

Несмотря на произвольный выбор подобных рамок, обнаружилось много побочного материала: в основном многочисленные мертвые звезды рока, большей частью ушедшие из жизни по собственной воле. И еще смерть от ножевых ран Сола Минео в западном Голливуде. Это случилось в 1976 году, то есть еще до избранного мною десятилетия. Убийство Минео долгое время оставалось темой сплетен в сфере кинобизнеса. Считалось, что оно связано с его гомосексуальными наклонностями, но на поверку оказалось результатом уличного бандитизма, закончившегося настоящей трагедией.

Актер просто очутился не в том месте и не в то время. То же самое могло бы произойти как с Беби-Боем, так и с Джули.

Я продолжал поиск, отбрасывая ненужное, и несколько часов спустя остановился на двух подобных случаях.

Шесть лет назад Валери Бруско, художница по керамике, была убита дубинкой в чистом поле за ее домом в Юджине, штат Орегон. Самого доклада о преступлении я не нашел, а имя Бруско всплыло в связи с ретроспективным анализом работ в области художественной керамики общества «Пасифик норд-вест», сделанным профессором колледжа «Рид». В докладе упоминалось и о ее насильственной смерти. Преступление раскрыли. Сожитель Бруско, водитель такси Том Бласкович, был взят под стражу, обвинен и получил срок. Однако убийцы выходят на свободу, и я взял на заметку дату его освобождения.

Второе дело касалось смерти от ножевых ран саксофониста Уилфреда Риди. Убийство произошло неподалеку от джаз-клуба, на бульваре Вашингтона. Это случилось четыре с половиной года назад, и сообщение об убийстве появилось в рубрике некрологов журнала профсоюза музыкантов. В некрологе превозносили кроткий нрав Риди и его умение импровизировать, при этом добавляли, что лучше не покупать цветы, а оказать материальную помощь вдове, передав ее профсоюзу.

Шестидесятишестилетний Риди, друг Джона Колтрейна, играл со многими знаменитостями — такими как Майлс Дэвис, Ред Норво, Тал Фарлоу и Милт Джексон. Я вошел в архив «Лос-Анджелес тайме» и обнаружил на одной из последних страниц подверстку, касающуюся этого преступления, а также дополнительное сообщение, появившееся неделю спустя. Ни единой зацепки, никаких арестов. Всем располагающим какой-либо информацией предлагали обращаться в юго-восточное отделение полиции.

Третьей была смерть от ножевых ран двадцатипятилетней балерины Анжелики Бернет в Кембридже, штат Массачусетс. Убийство было совершено три года назад. Бернет входила в состав нью-йоркской труппы, совершавшей турне, и выступала в Бостоне. Балерина вышла из своей гостиницы около двух часов ночи в пятницу и не вернулась. Двумя днями позже ее тело обнаружили за многоквартирным домом на авеню Маунт-Оберн, неподалеку от кампуса Гарвардского университета. Перекрестные ссылки на «Бостон геральд» и «Глоб» не дали ничего, кроме кратких сообщений о преступлении, однако об арестах ничего не сообщалось. В «Глоб» мне попалось на глаза кое-что еще. Бернет недавно получила повышение, стала прима-балериной второго состава и выступила с первым сольным номером в тот самый вечер, после которого исчезла.

Последнее предумышленное убийство произошло тринадцать месяцев спустя. Это было очередное голливудское преступление. Во время сеанса звукозаписи, продолжавшегося всю ночь, Чайна Маранга, певица, специализирующаяся на панк-роке, разразилась пьяной бранью на аккомпанировавший ей оркестр. Сочтя сопровождение маловыразительным, она покинула студию и… исчезла. Два месяца спустя ее почти истлевшее тело обнаружили туристы рядом с указателем «Голливуд». Труп был едва прикрыт низким кустарником. Опознание провели по карте дантиста. Перелом шеи, отсутствие пулевых и ножевых ранений позволяли предположить, что смерть наступила в результате удушения. Это все, что сообщил коронер.

Зубы Чайны Маранга легко идентифицировались. Еще в подростковом возрасте она исправляла их деформацию. Урожденная Дженнифер Стилтон выросла в большом доме в Палое-Вердесе, в семье администратора сети бакалейных магазинов и драпировщицы. Она получила хорошие оценки в подготовительной школе, где благодаря ее приятному сопрано Чайне дали ведущую роль в одном развлекательном клубе. Во время обучения в Стэнфорде она прошла профилирующий курс по английской литературе, увлеклась нетрадиционной музыкой, виски и кокаином, собрала коллекцию татуировок и пирсингов, а также организовала оркестр из однокашников-единомышленников, которые вместе с ней ушли из колледжа. В течение нескольких последующих лет она вместе с группой «Чайна уайтбой» совершала турне по стране, выступая в небольших клубах. У группы постепенно появлялись поклонники, но получить контракт на звукозапись им так и не удалось. В этот период из-за морфия приятное сопрано Чайны сменилось скрипучим атональным визгом. Выступления в Германии и Голландии собрали более многочисленные аудитории, что позволило по возвращении в Лос-Анджелес заключить сделку со студией звукозаписи нетрадиционной музыки. Два альбома «Чайна уайтбой» разошлись на удивление быстро, оркестр начал привлекать внимание влиятельных людей, поползли многочисленные слухи о контракте с ведущей студией звукозаписи.

Убийство Чайны положило конец всему этому.

Чайна почти не умела играть на гитаре, но размахивала ею как вспомогательным средством. Это была видавшая виды «Вокс» в форме капли, с которой она обращалась отнюдь не бережно. Я знал об этом, поскольку два оркестранта, неуклюжие косноязычные доходяги Скёрт и Бранкуси, относились серьезно к своим инструментам и, когда в этом возникала необходимость, приходили к Робин. Во время одного из своих безудержных приступов ярости Чайна повредила шейку своего «Вокса», и эти ребята дали ей номер телефона Робин.

Помню день, когда Чайна посетила ее. Это был на редкость неприятный июльский день, удушливый от промышленных ядовитых выбросов западного побережья и влажности, распространявшейся с восточного побережья. Когда восемь раз подряд прозвонил дверной звонок — Робин работала позади дома, а я сидел в своем кабинете, — я подошел к парадной двери и открыл ее, впустив бледную пышную женщину со стоящими торчком волосами, такими же черными и лоснящимися, как деготь типа «Ла-Бреа». Она держала свою гитару в мягкой парусиновой сумке так, словно оценивала ее вес, и смотрела на меня как на незваного гостя. Внизу у террасы стоял большой пыльный «бьюик» горчичного цвета.

— Кто вы такой, черт побери, и попала ли я туда, куда хотела? — спросила она.

— А куда вы собирались?

— В рай, где наслаждаются девственными мальчиками. Здесь работает леди, ремонтирующая гитары? Она постукивала каблуками. Покачивала плечами. Веко правого глаза дергалось. Внешне она ничего особенного собой не представляла, но производила бы приятное впечатление, если бы расслабилась. Бледность лица отчасти была следствием густо наложенного макияжа из прессованной пудры пепельно-серого цвета, которая сильно контрастировала с накрашенными веками. Все прочее свидетельствовало о нездоровых привычках. Левую руку покрывала татуировка, сделанная черными чернилами и изображавшая трясущиеся абстрактные фигуры. На правой стороне лица — там, где линия подбородка подходит к мочке уха, — красовался иссиня-черный крест. Оба уха провисали под тяжестью набора колец и прочей чепухи. Все это плюс пирсинг на бровях и в носу вопияло: «Обратите на меня внимание!» Ее темно-голубая хлопчатобумажная кофточка, видимо, взятая из платяного шкафа «Лиги плюща»note 3, была заправлена в плиссированную мини-юбку, какие обязывают носить маленьких учениц приходской школы. Наряд завершали белые гольфы до колен и высокие ботинки со шнурками военного образца. Все это словно говорило: «И не пытайся в этом разобраться».

— Леди, занимающаяся гитарами, по другую сторону дома.

— Где это «по другую сторону»? Я не собираюсь тыркаться здесь по углам, не зная точного направления. Это место сводит с ума.

— Почему?

— Здесь, наверное, водятся койоты или какое-нибудь другое дерьмо.

— Койоты приходят только по ночам.

— Я тоже… ну давай, показывай, у меня глаза устали.

Я провел ее вниз по ступеням террасы, вокруг одной из сторон дома и через сад. Она была мало тренирована, и к тому времени, когда мы подошли к пруду, уже задыхалась. Едва мы приблизились к воде, Чайна обогнала меня и, размахивая сумкой, быстро пошла вперед. Потом остановилась и начала пристально разглядывать карпов.

— Большие рыбины, — заметила она. — Все, что вы едите, — это сухой рис с сырой рыбой в огромных количествах?

— Такое кушанье дорого стоит.

Улыбка выпрямила ее кривоватые губы.

— Эй, мистер яппи, незачем лезть за нимфой, хранительницей вод. Я не намерена воровать ваших маленьких рыбок. Я вегетарианка. — Она осмотрелась, облизнула губы. — Все эти зеленые красоты для богатеньких, а где она?

Я показал на мастерскую.

— О'кей, мальчик с долларами, на сегодняшний день все свои добрые дела ты совершил. Возвращайся к своим биржевым ведомостям. — И она повернулась ко мне спиной.

Несколько часов спустя, когда Робин появилась в доме одна, я сказал ей:

— Ну что за очаровательная у тебя клиентура!

— А, это Чайна Маранга. Она визжит под аккомпанемент оркестра.

— Какого?

— «Чайна уайтбой».

— Скёрт и Бранкуси, — проговорил я, вспомнив худых как щепка парней с дешевыми электрогитарами.

— Это они напели ей про меня. Нам предстоит перекинуться парой слов.

Она потянулась и пошла переодеваться. Я налил себе «Чивас» и принес стаканчик вина ей.

— Спасибо, это мне пригодится. Мы сели на кровать.

— И хорошо ли визжит эта молодая леди?

— У нее большой диапазон. От звука, который ногти издают на классной доске, до звука на той же доске, но еще более громкого. Она не играет на гитаре, но просто крутит ее так, словно хочет кого-то больно ударить. Прошлым вечером ее нападению подверглась подставка для микрофона, отчего сломалась шейка. Я пыталась убедить Чайну в том, что ремонтировать гитару нет смысла, но она заплакала.

— В буквальном смысле?

— Настоящими слезами. И топая ногами, как капризный ребенок. Мне следовало бы предложить ей проконсультироваться у тебя.

— Это вне моей компетенции.

Поставив свой стакан, Робин провела пальцами по моим волосам.

— Я запросила с нее самую высокую цену за то, чтобы поставить одну из шеек типа «Фендер», которые продаю оптом, и за то, что мне придется потратить на нее время. На следующей неделе Чайна вытворит что-нибудь еще более омерзительное, поэтому лучше, если она расплатится наличными. А теперь покончим с этой болтовней и приступим к делу.

— Что это за дело?

— То, что вполне в пределах твоей компетенции.

Когда, неделю спустя, Чайна пришла за своей гитарой, я сидел в мастерской и пил с Робин кофе.

На этот раз на Чайне была засаленная куртка мотоциклиста поверх длинного платья с кружевами, когда-то белого, а теперь бежевого. Розовые атласные туфли-лодочки на высоком каблуке. Шотландский берет прикрывал черный ежик волос.

Робин достала «Вокс», ставший гибридом.

Чайна держала инструмент на расстоянии вытянутой руки.

— Ну и уродина, и я должна вам за это платить?

— Так обычно и делают.

Чайна пристально посмотрела на Робин, перевела взгляд на меня, потом снова на нее. Опустив руку в карман кожаной куртки, она вынула несколько скомканных банкнот и бросила их на верстак.

Робин пересчитала деньги.

— Это на сорок долларов больше.

Чайна промаршировала к двери, остановилась и презрительно посмотрела на нас.

— Купите себе трахнутой рыбы.

Узнав, что ее убили, Робин покачала головой и сказала: «Как это печально».

Чайна отличалась от Беби-Боя и Джули Киппер тем, что ей не хватало настоящего таланта. Но у нее был имидж восходящей звезды, которую пристукнули на полпути к зениту славы.

Я размышлял над тем, не обнаружила ли Робин годы спустя какой-либо связи между их убийствами. Убийствами двух ее клиентов — одного любимого, другого ненавистного.

Если и обнаружила, то мне об этом ничего не сказала.

Да и зачем ей это?

11

Дом Джульетты Киппер был один из двух уродливых серых боксов, втиснутых на небольшой участок. Никакого заднего дворика. Перед домом — скользкая железобетонная плита. Единственная зелень — волнистый толь, покрывающий крышу.

На окнах решетки. Доступ к владению преграждал ржавый металлический забор. Вдоль тыльной части протянулась желтая лента, колыхавшаяся под натиском океанского бриза. Я вышел из машины. Ворота в заборе были закрыты на замок. Ни дверного звонка, ни переговорного устройства я не увидел. По улице фланировал бритоголовый мальчишка лет шестнадцати, прогуливавший на поводке красноносого питбуля. Как хозяин, так и его пес не обратили на меня никакого внимания, но двое других бритоголовых, проезжавших мимо в «шеви-нова», притормозили и осмотрели меня с ног до головы.

Не имея никакой причины находиться там, я сел в машину, поехал по Пико в сторону Линкольна, а потом на юг к Роуз-стрит, в Венис.

Дом Робин, белый коттедж под защищенной от вибрации остроконечной крышей, выглядел очень привлекательно. Красивые цветы перед фасадом были посажены месяца три назад. Я никогда не замечал, чтобы Робин нравилось работать в саду. Может, Тим имел опыт садовода.

Его «Вольво» стоял на подъездной дорожке за грузовым «фордиком» Робин. Я подумал, не стоит ли уехать.

— К чертям собачьим все это! — выругался я. — Права хозяина дома и все прочее.

Я надеялся, что к двери подойдет Робин, но подошел он.

— Алекс.

— Тим.

Мы напряженно улыбнулись, обменялись небрежными рукопожатиями. На нем, как обычно, была рубашка в клеточку с длинными рукавами, брюки защитного цвета, коричневые мокасины. Мистер Расслабленность во плоти. Очки без оправы придавали его голубым глазам мечтательное выражение. Тим на год моложе меня, но мне приятно думать, что выглядит он старше, потому что лысеет. Оставшиеся пряди цвета жженого сахара слишком длинные — он явно маскирует облысение. В бороде появилась седина. Глаза выражают душевные переживания.

И потом, голос. Самый привлекательный, самый звучный глубокий бас, какой вы когда-либо слышали. Каждое слово Тим произносил четко и с мягкой модуляцией. Живая реклама его ремесла.

Он преподаватель вокала, один из лучших. Работает с оперными певцами, рок-звездами и известными публичными ораторами, много путешествует. Робин познакомилась с ним на сеансе звукозаписи через месяц после того, как мы расстались. Тима попросили помочь одной диве, застудившей гортань, и они с Робин разговорились. Ее тоже позвали по неотложному случаю — несколько инструментов были повреждены во время перевозки.

Я подумал о внутреннем смысле их неотложного вызова. Оба они жили в совершенно чужом мне мире.

Мне уже было известно, что Тим — человек спокойный, покладистый, редко сам начинает разговор, если никто к нему не обращается. Он развелся с женой, тоже преподающей вокал, и имел двадцатилетнюю дочь. Она училась в Джиллиарде и боготворила отца.

Через неделю после знакомства с Тимом Робин позвонила мне. После того как мы обменялись ничего не значащими фразами, я понял, что она просит моего разрешения.

Я сказал, что она не нуждается в нем, пожелал ей всего хорошего и повесил трубку. Потом с головой ушел в свои дела, а через месяц они с Тимом уже жили вместе.

— Итак, — сказал он.

Профессионально модулированный голос наполнил это слово глубиной. Может, он родился с такими дыхательными путями, но это слово вызвало у меня раздражение.

— Как дела, Тим?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже.

Он прислонился к дверному косяку.

— Вообще-то я собирался уходить.

— Снова в дорогу?

— Да. В дорогу на Бербанк — звучит как кинофильм Хоупа и Кросби.

— Желаю повеселиться.

— Ты приехал сюда, чтобы…

— Повидаться со Спайком.

— Жаль, но он сейчас в ветлечебнице. Ему чистят зубы.

— Да, есть еще кое-что, о чем мне хотелось бы поговорить с Робин.

Сначала Тим стоял неподвижно, потом отступил.

Я прошел мимо него через небольшую темную гостиную, обставленную его прочной дубовой мебелью и кое-чем из того, что Робин взяла с собой. Старый чулан в коридоре был превращен в проход между отдельными частями дома. Через дверь я слышал звук пилы.

— Алекс? — Я обернулся. — Пожалуйста, не расстраивай ее.

— Я и не собирался.

— Знаю, я буду откровенен с тобой. Ваш последний разговор очень огорчил Робин.

— Эта беседа произошла по ее инициативе. Робин сама приехала ко мне.

Он протянул ко мне руки ладонями вперед, демонстрируя миролюбие.

— Да, Алекс. Она хотела поговорить с тобой о Беби-Бое Ли. Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что выслушал ее.

— Однако ты считаешь, что я ее расстроил.

— Извини меня. Мне не следовало ничего говорить. Просто… — Я ждал. — Забудь это. — Тим повернулся, чтобы уйти.

— Ты знал Беби-Боя? — спросил я. Он вздрогнул.

— Я слышал о нем.

— Работал с ним когда-нибудь?

— Никогда.

— А как насчет Чайны Маранга?

— Это имя мне неизвестно.

— Она была певицей, — пояснил я. — Точнее, пищалкой. Поэтому я и решил, что Чайна могла консультироваться у тебя. — Пищалки ко мне обращаются редко.

— Она мертва. Убита, как Беби-Бой.

— Так ты поэтому пришел? Алекс, я в самом деле считаю, что Робин больше не следует подвергать…

— Учту это. — Я направился к двери, соединяющей части дома.

— Прекрасно, — сказал мне вдогонку Тим. — Ты человек бескомпромиссный. Отдать тебе должное. Но может, на этот раз подумаешь о Робин?

«На этот раз». Наживка повисла, я не клюнул на нее и поплыл дальше.

Меня охватили тепло работающей машины и запах твердой древесины. Пол покрывал слой опилок. Несколько изделий — гитар и мандолин разной степени готовности — висели на стене. Робин, стоя ко мне спиной, надвигала на вращающееся полотнище пилы чурбан розового дерева. Волосы она собрала под одним из тех цветных платков, которые коллекционирует. Робин подняла защитные очки и маску-респиратор против пыли. На ней была облегающая белая безрукавка и просторные хлопчатобумажные брюки, на ногах — белые теннисные туфли. Темная древесина издавала свистящий звук и разбрасывала вокруг то, что походило на шоколадные чипсы. Чтобы мое неожиданное появление не испугало Робин, я стоял неподвижно, пока она не щелкнула переключателем и не отошла от пилы, визг которой сменился громким ворчанием.

— Привет, — сказал я.

Робин обернулась, посмотрела на меня сквозь защитные очки, сняла маску и положила обрезанный чурбан розового дерева на верстак.

— Привет. — Она вытерла тряпкой руки.

— Только что встретился с выходящим на улицу Тимом. Он опасается, как бы я не расстроил тебя.

— А ты расстроишь?

— Возможно.

— Пойдем, я хочу пить. — Робин отбросила маску назад.

Я последовал за ней в небольшую кухоньку в тыльной стороне двухэтажной квартиры. Старые приспособления белого цвета, желтый кафель, некоторые плитки склеены. Размеры помещения были в три раза меньше новой красивой кухни, созданной по нашему с Робин проекту. Но, как и в той, здесь так же царила чистота и каждый предмет занимал свое место.

Достав кувшин с охлажденным чаем, Робин налила два стакана и отнесла их на покрытый огнеупорным пластиком стол, едва помещавшийся на кухне. Возле него было лишь два стула. Надо думать, много гостей у них не собиралось. Занимались, наверное, тем, что угощали друг друга…

— Будем здоровы, — сказала она, не проявив при этом никакой радости.

Мы выпили чаю. Робин взглянула на часы.

— Если ты занята…

— Нет, я устала. Работаю с шести часов, и мне пора прикорнуть.

В прежние дни я предложил бы ей прикорнуть вместе.

— Тогда я пойду.

— Нет. Что у тебя на уме, Алекс?

— Чайна Маранга.

— Что с ней?

— Я думал. Она и Беби-Бой. Что между ними общего.

— С Чайной? В каком смысле?

Я объяснил и перечислил основные факты по делу об убийстве Джули Киппер.

Робин побледнела.

— Думаю, что да… но есть и множество различий.

— Ты, наверное, права.

— Карьера Чайны была на подъеме. Ее записи продавались лучше, чем ожидали. Но тем не менее… Алекс, надеюсь, ты ошибаешься. Это было бы ужасно.

— Уничтожение искусства?

— Уничтожение людей искусства потому, что они на пути к успеху.

— Ну вот, я снова в своем амплуа. Приношу тебе дурные вести. — Я встал. — Я ошибался. Тим прав.

— В чем?

— Наша последняя встреча расстроила тебя. Мне следовало быть более осторожным.

— Тим пытается защитить меня. — Робин нахмурилась. — Я была расстроена, но не по твоей вине.

— Что же тебя расстроило? — Все. Состояние мира — все эти перемены. Я знаю, что мы поступили правильно, но… потом Беби-Бой. Сегодня я с ним разговариваю, а завтра его уже нет. Думаю, в то время я была особенно уязвима. Сейчас мне лучше. Разговор с тобой помог.

— Лишь до сегодняшнего дня.

— Даже сейчас.

Она взяла меня за запястье.

— Ты был там ради меня.

— Ради разнообразия.

— Со всем тем, через что мы прошли, ты все еще ждешь комплиментов? — Робин отпустила мою руку. — Сядь, — предложила она, — пожалуйста. Выпей еще чаю. Мы можем оставаться в рамках благопристойности.

Я сел.

— Беби-Бой был моим другом, — сказала Робин. — С Чайной я не имела никаких отношений. Я общалась с ней только раз, в связи с работой, и она ей не понравилась. Помнишь, как Чайна обошлась со мной?

— Обошлась с нами, — уточнил я. — Думаю, это я ей не понравился. Она все время называла меня яппи.

— Чайна вела себя отвратительно… Она очень отличалась от Беби-Боя. Он был милейшим в мире человеком и по-настоящему талантливым. А ее тело было похоронено… нет, я не понимаю этого, Алекс. Думаю, ее подхватил не тот человек, может, она не к месту раскрыла рот и поплатилась за это.

— Разумно. Чайна ушла со встречи взбешенной. А что с ее оркестром? Кто-нибудь из его состава проявлял какие-либо агрессивные наклонности?

— Эти ребята? Едва ли. Они подобны Чайне. Школьники, играющие роль детей-баловников. Да и зачем им убивать Чайну? Когда она умерла, вместе с ней умер и оркестр. А что об этом думает Майло?

— Я пока не спрашивал его.

— Так ты сначала пришел сюда?

— Ты выглядишь значительно лучше.

— Как посмотреть.

— Нет, даже Рик сказал бы, что ты проницательнее. — Я снова встал. — Спасибо и извини, что я нарушил твой биоритм. Поспи хорошенько. — Я направился к двери.

— Они очень важны, правда? — спросила она.

— Что?

— Нарушения биоритмов. Тим относится ко мне прекрасно, но иногда я ловлю себя на том, что говорю про себя что-то тебе… Как у тебя дела?

— Превосходно.

— Хорошо ли она к тебе относится?

— Да. А как Спайк?

— Как жаль, что его здесь нет. Проблемы с околозубной областью.

— Ну надо же.

— Они оставили его на ночь. Ты можешь нанести ему визит. Позвони предварительно и убедись, что кто-нибудь дома.

— Спасибо.

— О'кей. — Робин встала. — Я провожу тебя.

— В этом нет необходимости.

— Есть необходимость в том, чтобы проявить внимание. Мамино воспитание было правильным.

Она проводила меня до обочины тротуара.

— Я подумаю о Чайне еще, поспрашиваю людей. Если что-нибудь узнаю, сообщу тебе. — Она широко улыбнулась. — Эй, взгляни на меня — на детектива в юбке.

— Даже не помышляй об этом. Робин сжала мою руку.

— Алекс, ты меня не расстраивал. Ни тогда, ни сегодня.

— Большая крутая девочка?

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Я все еще такая же маленькая.

«Однажды ты завладела большим участком моего сердца», — подумал я.

— Только не для меня.

— Тебе всегда это удавалось… заставить меня чувствовать себя человеком важным. Я не уверена, что делала то же самое с тобой.

— Ну, конечно же, делала, — возразил я.

Она великолепна. Что, черт побери, случилось?

Элисон великолепна…

Я отпустил ее руку, сел в машину, завел двигатель и повернулся, чтобы махнуть Робин на прощание рукой. Но она уже вернулась в дом.

12

Партнер. Только этого Петре и не хватало. Но выбора у нее не было. После того как Петра отдежурила половину смены, Шулькопф вызвал ее в свой кабинет и потряс клочком бумаги перед ее лицом. Распоряжение о переводе по службе.

— Откуда? — спросила она.

— Из армии. Он новичок в нашем управлении, но у него есть хороший опыт военного следователя, поэтому не обращайтесь с ним как с несмышленышем.

— Капитан, я и одна неплохо работала…

— Ну и прекрасно, Коннор. Я рад, что служба приносит вам особое удовольствие. Так что дерзайте…

Петра взяла бумажку, но читать не стала и стояла, помахивая ею.

— Идите, — сказал Шулькопф. — Он явится через пару часов. Найдите ему рабочий стол и создайте такие условия, чтобы он чувствовал себя как дома.

— Должна ли я угощать его пирожными собственного изготовления, сэр?

Большие черные усы капитана разошлись в стороны и открыли слишком белые коронки. Прошлым летом он три недели отсутствовал и вернулся невероятно загорелым, с новым расположением зубов и, казалось, с увеличившимся волосяным покровом спереди.

— Если именно в этом состоят ваши девичьи таланты, детектив, валяйте. Лично я предпочитаю овсяные хлопья. — И капитан сделал ей знак удалиться. — С этим армянином дело улажено? — спросил капитан, когда Петра подходила к двери.

— Похоже, так.

— Похоже?

— Все обсуждено с окружным прокурором.

— А чем вы занимаетесь теперь?

— Поножовщиной Нуньеса.

— Это кто такой?

— Мануэль Нуньес, каменщик, замуровавший жену…

— Да да, кровавый известковый раствор. Справляетесь?

— Убийца по этому делу известен, — сказала Петра. — Когда началось посинение, Нуньес держал мастерок.

Петра едва подавила соблазн скорчить этому ублюдку глупую рожу.

— Хорошо. Кстати, о повисших делах. Вам удалось чего-нибудь добиться в расследовании дела об убийстве музыканта, толстяка Ли?

— Нет, сэр.

— Значит, следствие по этому делу зашло в тупик?

— Боюсь, что да.

— Что, какой-то псих пришел и просто задушил его?

— Я могу принести вам дело…

— Не надо. Итак, вы в тупике. А знаете, иногда это идет вам на пользу. Прибавляет немного скромности. — Еще один оскал белых коронок. — Вам еще повезло, что он не был выдающейся знаменитостью. Когда дело касается такой мелкоты, то на неудачное расследование всем наплевать. Как насчет его семьи? Кто-нибудь лезет к вам со своими жалобами?

— У него не было многочисленного семейства.

— И снова вам повезло. — Широкая улыбка Шулькопфа сменилась гримасой ярости. Их отношения с самого начала не ладились, и что бы Петра теперь ни делала, она знала: это все равно плохо.

— Вы довольно удачливая девушка… прошу прощения — женщина, не правда ли?

— Стараюсь изо всех сил.

— Разумеется, стараетесь. О'кей, закончим на этом. Введите рядового Джо в курс дела. Возможно, он тоже окажется удачливым парнем.

Вернувшись в кабинет детективов, Петра привела в порядок нервы и посмотрела на бумажку, надеясь найти там краткий послужной список своего нового партнера. Но Шулькопф нацарапал там только имя: Эрик Шталь.

Эрик. Звучит приятно. Военный. Петра налила себе горячего шоколада из автомата, находившегося этажом ниже, и вернулась наверх. Ее воображение разыгралось. Она представила себе Эрика твердолобым человеком, влюбленным в свое дело, — вроде Клинта Иствуда, возможно, одним из тех солдафонов, подстриженных «ежиком», которые во всем стремятся к четкости. Таким, кому не по душе кабинетная работа, пижоном, занимающимся серфингом, ездой на велосипеде, парашютным спортом; прыгающим с моста с помощью эластичного троса, то есть делающим все то, что повышает содержание адреналина в крови.

Энергичный партнер ей пригодится. Он мог бы водить машину.

Партнер появился через двадцать минут. Петра оказалась права только по части фасона стрижки.

Эрику Шталю было около тридцати; очень худой, сутулый и неуклюжий. С «ежиком» каштановых волос, стоящих торчком и окружавших узкое задумчивое лицо голодающего поэта. Бог мой, этот человек явно принадлежал к категории порядочных! Цвет его лица наводил на мысль, что он слишком много времени проводит в библиотеке. Розовые пятна на щеках, выступившие от нервного возбуждения, казались совершенно неуместными.

Ввалившиеся щеки, острый подбородок, тонкие губы, невероятно глубоко посаженные глаза, такие, словно кто-то втолкнул их в череп двумя пальцами. Карие. Неподвижные.

— Детектив Коннор? — спросил он и представился, не протягивая руки и не двигаясь. Эрик стоял у ее стола в черном костюме и белой сорочке с серым галстуком.

— Привет, не хотите ли присесть? — Петра указала на стул. Шталь подумал и принял предложение.

Его черный костюм хорошо гармонировал с ее одеждой — черной брючной парой фирмы «Вестимента», который она приобрела на распродаже в торговом центре Барни два сезона назад. Похороны. Они оба выглядели как комитет для приветствия посетителей «Форестлаун».

Шталь и глазом не моргнул. Полон энергии. Это лицо… С отросшими волосами, в кожаных брюках и со всякой другой всячиной, которую носят панки, он легко сошел бы за беспутного гуляку из тех, что толпами шатаются по бульвару.

Младший брат Кейта Ричардса. Сам Кейт в худшие дни своего пристрастия к наркотикам.

— Итак, что я могу для вас сделать, Эрик? — спросила Петра.

— Введите меня в курс дела.

— В какой части?

— В любой, в какой сочтете нужным.

Вблизи кожа Шталя казалась мертвенно-бледной. Голос без модуляций. И только пульсирующая на левом виске жилка свидетельствовала о том, что его организм функционирует.

— Можете пользоваться тем столом, — показала Петра. — А вон там ваш запирающийся шкафчик. — Шталь не сделал ни одного движения. Он ничего с собой не принес. — Не хотите ли проехаться по улицам? Я познакомлю вас с участком.

Шталь не шелохнулся, пока Петра не встала. Когда они спускались вниз, он, словно крадучись, двигался позади нее, чем вызывал чувство страха.

Шулькопф подсунул ей в качестве партнера внушающего ужас робота.

Они проехали по темному бульвару. Улицы Голливуда в четыре часа утра населяют ночные бездельники и любители тени. Петра показывала бары, где торгуют наркотиками, нелегальные клубы, постоянные места встреч уголовников, мексиканские притоны, в которых собираются уличные проститутки-трансвеститы. Если Шталя и впечатлило увиденное, он не показал этого.

— Отличается от армии, — заметила Петра. Никакой реакции. — Сколько времени вы служили в армии?

— Семь.

— Где размещалась ваша часть?

Шталь потрогал подбородок большим пальцем и задумался. Это не был вопрос на засыпку.

— Повсюду, — наконец ответил он.

.. — Повсюду дома или повсюду за границей? — И там и там.

— Вы что, — спросила Петра, улыбнувшись, — были каким-нибудь сверхсекретным опером? И если вы раскроете мне свою тайну, меня придется убить?

Она взглянула на Шталя, который вел машину, и все ждала, что серьезное выражение его лица хоть немножко смягчится. Ничего не произошло.

— За границей — это на Среднем Востоке, — ответил Шталь.

— В каких местах на Среднем Востоке?

— Саудовская Аравия, Бахрейн, Джибути, Дубай.

— Эмираты. Шталь кивнул.

— Повеселились? — Не очень. Они ненавидят американцев. Нельзя было иметь при себе Библию и вообще что-либо, выдающее бы в тебе христианина.

— Вы человек религиозный?

— Нет. — Отвернувшись от Петры, Шталь стал смотреть в окно.

— Вы каким-нибудь образом были связаны со взрывом бомбы Коля или с чем-нибудь подобным?

— Ни с чем таким.

— Ни с чем таким, — повторила Петра.

— Думаю, что вон та машина угнана. — Шталь указал на белый «мустанг», опережавший их на два корпуса. Петра не видела ничего подозрительного ни в номерах, ни в том, как водитель управлял машиной.

— В самом деле?

Шталь взял трубку и связался с патрульной машиной полиции. При этом он свободно пользовался как оборудованием, так и кодами Управления полиции Лос-Анджелеса, словно работал в его подразделении многие годы.

Лицо Петры одеревенело от напряжения.

Они провели еще полчала в полном безмолвии, а когда Петра въехала на стоянку, Эрик Шталь спросил:

— Могу ли я сделать сегодня что-нибудь еще?

— Приходите опять, — ответила она, не пытаясь скрыть раздражения.

— Приду. — Шталь ушел со стоянки пешком и исчез в темноте. «Неужели он поехал на автобусе? Или ему не хочется показывать мне, какая у него машина?» — подумала Петра.

Позднее, прежде чем закрыть свой стол, Петра позвонила в отдел угнанных машин и убедилась, что белый «мустанг» был в самом деле угнан.

13

Покинув Робин, я отправился домой и снова сел за компьютер, пытаясь отследить коллег Чайны Маранга по оркестру. Гитариста по имени Скёрт в киберпространстве я не нашел, однако ударника, называвшего себя мистером Сладжем, и контрабасиста Бранкуси отыскать оказалось нетрудно.

Год назад Сладж, он же Кристиан Бэнгсли, был осужден на «странице позора» Всемирной паутины. В музыкальном бюллетене, озаглавленном «Мистер ничтожество», сообщалось: «Бывший музыкант оркестра „Чайна уайтбой“ ликвидирует фирму, занимается пустяками и кончает тем, что превращается в попрошайку, эксплуатируя раковую опухоль прежней славы!!!!»

За три года после убийства Чайны в жизни Бэнгсли произошло много важных перемен. Он переехал в Сакраменто. Инвестировал «небольшое наследство» и в конечном счете стал совладельцем цепи ресторанов семейного типа под названием «Домашний очаг». В бюллетене говорилось о планах Бэнгсли «постепенно усугублять, постулируя, злокачественную опухоль „нарманроквеллизма“ и давать ей пустить вредоносные метастазы во франчайзинг!!! Эта грязная скотина убеждает (sic) себя в том, что теперь чиста, но сейчас она еще омерзительнее, чем когда-либо ранее».

Вместе с этой тирадой помещались фотографии «мистера ничтожество» «до того и после того», и контраст был так разителен, что я усомнился в правдивости истории.

Во время службы в оркестре «грязная скотина» была худосочной ночной тварью со свирепым взглядом. Кристиан Бэнгсли был хорошо откормленным, чистой воды битлом в белой сорочке и при галстуке. А его взгляд излучал полную удовлетворенность.

Бранкуси я нашел на его личном сайте. Его полное имя было Пол Бранкуси. Местный житель, он работал художником-мультипликатором студии «Хайнес-Бернардо продакшнз» в Бербанке, был одним из главных участников передач детского телевидения. В биографии Бранкуси говорилось, что он два года изучал искусство в Стэнфорде и столько же времени проработал музыкантом в оркестре «Чайна уайтбой», а позднее еще один год в калифорнийском гуманитарном учебном заведении, где приобрел специальность по компьютерной графике и анимации.

Бранкуси принимал участие в утреннем шоу под названием «Лампкинсы», которое характеризовалось так: «Нервирующее, но доброе. Воображаемые создания живут на окраине, которая воскрешает в памяти зрителей юмор и смешные ситуации, случающиеся в человеческом общежитии, и порождает ностальгию по ним. Впрочем, в самом Лампкинсвилле воображение и фантазия господствуют в полной мере!» Найдя номер телефона главной конторы корпорации «Домашний очаг» в Сакраменто, я позвонил и попросил к телефону Кристиана Бэнгсли.

Служащая в приемной говорила весело и энергично. Не из-за того ли, что была вскормлена блюдами, приготовленными в домашнем очаге?

— Мистер Бэнгсли сейчас на совещании. Не могу ли быть чем-нибудь вам полезна?

— Я звоню по поводу Чайны Маранга, давнишней подруги мистера Бэнгсли.

— Пожалуйста, произнесите по буквам? Я произнес.

— Что мне сказать мистеру Бэнгсли, о чем пойдет речь?

— Несколько лет назад мистер Бэнгсли играл с мисс Маранга в оркестре «Чайна уайтбой».

— Ах, об этом. Она мертва, так? — Да.

— Так что же мне передать мистеру Бэнгсли?

Я назвался консультантом полиции Лос-Анджелеса и сказал, что хотел бы задать Бэнгсли несколько вопросов.

— Обязательно передам.

Мой телефонный звонок застал Пола Бранкуси за его рабочим столом.

— Прошло столько времени, и наконец дело сдвинулось с мертвой точки? — начал он.

— Полагаете, что в самом начале мы сделали мало?

— Копы так и не узнали, кто это совершил? С самого начала меня беспокоило, что они даже не удосужились поговорить с нами. Хотя мы близко знали Чайну — ближе, чем кто-либо другой, кроме, может быть, ее отца.

— Но не ее матери?

— Ее мать умерла, — сказал он. — Умерла за год до смерти Чайны. Ее отец тоже мертв. Вы, похоже, не очень осведомлены?

— Только начинаю входить в курс дела. Не просветите ли меня? Я готов заглянуть в вашу контору в любое время сегодня же.

— Позвольте-ка разобраться как следует. Вы что, психиатр?

Я дал ему более многословное объяснение, чем секретарше «Домашнего очага».

— Почему именно сейчас? — спросил Бранкуси.

— Смерть Чайны, возможно имеет отношение к другому убийству.

— Неужели? Так теперь она, выходит, стала иметь значение. А я должен разговаривать с вами, потому…

— Потому что я заинтересован в том, чтобы поговорить с вами.

— Какой ужас!

— Всего лишь короткая беседа, мистер Бранкуси.

— Когда?

— Назначьте время сами.

— Через час. Я буду у здания Х-Б, в красной рубашке.

Студия «Хайнес-Бернардо продакшнз» занимала массивное здание из розового кирпича, облицованное голубыми изразцами. Располагалось оно в восточной части бульвара Кауэнга, почти рядом со студиями «Юниверсал», там, где кончается Голливуд и начинается Долина.

У здания не было ни углов, ни симметрии. Сплошные изгибы, резкие падения да параболический авантюризм, подчеркнутый беспорядочно размещенными окнами. Бред карикатуриста-мультипликатора да и только. Трапецеидальную входную дверь цвета виноградного желе обрамляли кокосовые пальмы. Вдоль фасада проходила кирпичная цветочница длиной в сто футов, засаженная бегониями, через силу пробивающимися вверх.

На бордюре цветочницы сидел мужчина в красной фланелевой рубашке слишком большого размера, в мешковатых синих джинсах, неопрятных кедах и посасывал сигаретку.

— Пришли вы быстро, — заговорил он, не поднимая головы, когда я приблизился к нему.

— Есть причина, — ответил я.

Он изучающе посмотрел на меня. Я ответил ему тем же.

Пол Бранкуси изменился меньше, чем Кристиан Бэнгсли. Все такой же костлявый и с болезненным цветом лица. Волосы длинные, плохо причесанные, по цвету напоминающие воду, в которой только что помыли посуду.

Сигарета у него прилипла к нижней обветренной губе. Под горбатым носом я увидел засохшую болячку. На правой руке — татуировка, иссиня-черное изображение креста, в мочке левого уха — серьга из нержавеющей стали. На носу, бровях и подбородке красными пятнами выделялись следы от залеченного пирсинга. Тому, кто никогда не видел Бранкуси, эти ранки могли показаться крупными порами.

Очки, как у Джона Леннона, делали его взгляд мечтательным даже тогда, когда он внимательно разглядывал меня.

Вынув из кармана пачку сигарет с фильтром «Ротманс», Бранкуси предложил мне закурить.

— Спасибо, не нужно. — Я присел рядом с ним.

— Кого еще убили? — спросил он.

— Извините, я не могу разглашать детали дела.

— Тем не менее вы хотите разговаривать со мной.

— А вы хотите, чтобы убийство Чайны было раскрыто.

— То, что я хочу, не всегда совпадает с тем, что происходит. Отсутствующий взгляд сменился суровым. Спина Бранкуси согнулась словно под тяжелой ношей. Подобные внешний вид и манера речи были мне известны. Годы накапливавшихся разочарований. Я представил его склонившимся над чертежным столом, когда он оживляет фигурки Лампкинсов. «Нервирующие, но добрые. Смешные ситуации».

Бранкуси вынул сигаретку и прикурил ее от прежней. Когда он сильно втягивал в себя дым, щеки у него вваливались.

— Что вы хотите знать?

— Прежде всего, есть ли у вас какие-либо подозрения относительно того, кто убил ее?

— Конечно, кто-нибудь из тех, кого она достала. А это около миллиона человек.

— Бросила им вызов своим очарованием.

— Чайна была еще той стервой. И представьте себе, вы первый коп, который спрашивает меня о ней как о личности. А что с другими ребятами? Умственно отсталые, что ли?

— О чем они спрашивали?

— Задавали вопросы подобно Джо Драгнету. Факты и ничего, кроме фактов. В котором часу она ушла из студии, чем занималась несколько предшествующих дней, с кем вместе принимала наркотики, с кем совокуплялась. Никаких попыток разобраться в том, что она собой представляла как человек. — Из его ноздрей вышел дым и быстро рассеялся в воздухе, пропитанном смогом. — Было ясно, что они презирают и нас, и ее и винят во всем стиль нашей жизни.

— Полагаете, ваш образ жизни как-то связан со смертью Чайны?

— Кто его знает? На самом деле я не вижу во всем этом смысла.

— Потерпите меня, — попросил я. — Мне необходимо разобраться в обстановке.

— Какой именно?

— В той, которая позволит заключить, что дела оркестра шли в гору. Были разговоры о контракте с ведущей фирмой звукозаписи. Это правда?

Бранкуси сел прямее. Ностальгия прибавила ему энергии.

— Более, чем разговоры. Нам действительно повезло. Сделали показательное выступление у «Мадам Бо», где присутствовали представители «А энд Р»note 4. В тот вечер мы были по-настоящему в ударе. На следующий день нас вызвали на беседу с Мики Джиттльсоном. Знаете, кто это такой? — Я отрицательно покачал головой. — Ведущий импресарио. Ведущая клиентура. — Бранкуси быстро перечислил оркестры; среди них несколько знакомых мне. — Ему очень хотелось представлять «Чайна уайтбой». Если бы он оказал нам поддержку, дела быстро пошли бы в гору.

— Вы сказали «хотелось».

— Умер, — пояснил Бранкуси. — В прошлом году. Рак легкого. Этот идиот слишком много курил.

Он стряхнул пепел и хихикнул.

— Как пошли дела с Джиттльсоном?

— Чайна сорвала первую встречу. Разыграла настоящий припадок. Заявила, что Джиттльсон представляет все самое порочное в музыкальном бизнесе, и она не станет предательницей. Это удивило, поскольку во время показательного шоу именно Чайна пришла в возбуждение, увидев сидящего в зале Джиттльсона, и сообщила нам за кулисами, что это именно тот человек, который нам нужен. Во время второго отделения она подошла к его столику, заговорила с ним, желая познакомиться, только что на колени к нему не садилась. Вреда от этого никакого не было бы. Джиттльсону, старому козлу, нравилось трахать талантливых див.

— Чайна флиртовала, — заметил я, пытаясь представить себе эту картину.

Бранкуси засмеялся.

— Чайна не владела легким женским флиртом. Но при желании она могла разыграть сексуальное представление.

— Игра по методу Станиславского?

— Что вы имеете в виду?

— Это было реальным или только изображалось? Насколько активна она была в сексуальном плане?

— Весьма активна. И все с девушками. Ее интересовали только девушки. — Рассматривая движущиеся по Кауэнге автомобили, Пол, похоже, начал терять интерес к беседе. — Типичная Чайна.

— Легко поддающаяся переменам настроения, — добавил я. Он бросил сигарету на тротуар, и она лежала там тлея. — Вы говорили о первой встрече. Джиттльсон не отрекся от вас совсем после первоначального отказа?

— Он отнесся к этому спокойно. Считая нас перспективным оркестром, он назначил нам новую встречу. Однако месяц спустя Джиттльсон уехал в Европу и обещал встретиться с нами после того, как вернется. Он предложил нам сделать несколько новых записей. Именно поэтому мы и были тогда в студии. Нам хотелось записать в качестве образца такой компакт-диск, от которого Джиттльсон просто ошалел бы. И у нас получалось. Лабали во всю силу. Мнение Чайны изменилось — теперь Джиттльсон был клевым парнем. Теперь Чайна была согласна, у нее появился побудительный мотив. Вот такая она. Даже под кайфом она умела сосредоточиться.

— Под сильным кайфом?

— А есть какой-нибудь другой?

— Ну и что же случилось?

— Сеанс звукозаписи шел прекрасно. Чайна начала возбуждаться по какому-то поводу, может, в связи с тем, что кто-то что-то сказал по поводу аудиосистемы. В подобное состояние Чайну могло привести все, что угодно, например, занавески, висящие не по ее вкусу. У Чайны начался нервный припадок, она бросила нас и исчезла.

— Ни слова не говоря о том, куда она пошла?

— Ни слова, только «пошли вы все на…». Мы решили, что Чайна вернется, как это с ней всегда случалось. Периодические приступы ярости были стилем ее жизни. — Он вынул еще одну сигарету и прикурил ее от зажигалки типа «Дональд Дак». — Оппозиция, — пояснил Бранкуси, помахав зажигалкой, прежде чем потушить ее.

— Что стало с номерами, записанными вами в тот вечер? — спросил я.

— Они бесполезны. Я попытался сам торговать ими, но без Чайны, которая отправилась в турне, нас не хотели знать ни Джиттльсон, ни кто-либо другой. Несколько месяцев спустя мы уже стали достоянием истории. — Снова хихиканье. — Слишком много пафоса, да? Это вроде того шведского корабля «Ваза». Слыхали о нем когда-нибудь? — Я покачал головой. — В прошлом году я был в Швеции по делам. Они, возможно, дадут лицензию на демонстрацию у себя «Лампкинсов». И шведский аниматор показал мне Стокгольм. Странный город, все эти большие белокурые зомби шатаются по улицам и выглядят так, словно не спали многие годы. Это все из-за проблем со светом. Летом у них никогда не темнеет. Зимой — все время темно. Дело было летом. Мы вышли из одного клуба в полночь, а на улице — светло как днем. Так или иначе, этот парень на следующий день повел меня к кораблю, к «Вазе» то есть. Это большой деревянный военный корабль, построенный сотни лет назад, огромный, шведы снарядили его пушками для войны с датчанами. Проблема в том, что орудиями они его перегрузили, и когда спустили на воду, посудина сразу же пошла на дно Северного моря. Корабль подняли сорок лет назад в целости и сохранности и построили вокруг него целый музей. Ты можешь подняться на борт, представить себя Лейвом Эриксоном, напиться, поесть селедки, всего, чего угодно. Во всяком случае, парень, который водил меня по городу после того, как мы ушли из музея, посмотрел на меня глазами, полными слез, с такой невообразимой тоской, и сказал: «Пол, дружище, если бы „Ваза“ не пошла ко дну, Швеция была бы великой державой». — Три быстрых затяжки новой сигаретой. Бранкуси задержал дыхание, закрыл глаза, впал в долгий приступ хриплого кашля. Похоже, этот приступ успокоил его. — Мы — музыкальная «Ваза». Если бы Чайну не убили, мы были бы «Аэросмитом», ха-ха-ха.

— Что еще вы можете сказать мне о Чайне?

— Она не могла бы использовать вас. Психически неуравновешенная. Все мы были такими. Я принимаю литий и антидепрессант от амбитимии. Четыре нервные личности; и потом, мы усугубили ситуацию пристрастием к наркотикам. Интересная ситуация.

— В том числе и Кристиан Бэнгсли? — спросил я.

— Господин Корпорация? Особенно он. Ему досталось больше, чем всем остальным. Он происходил из очень богатой семьи и не страдал от нравственной лихорадки. В отличие от нас — тех, кто страдал лишь от слабой нравственной лихорадки.

— Он предал вас?

— Он не предавал нас, это точка зрения упрямого осла. Какая разница в том, как ты устраиваешь свою жизнь — играешь в оркестре, становишься дипломированным бухгалтером, строишь склады или занимаешься чем-то еще? Все это лишь унылый похоронный марш. Крис включил другую скорость, вот и все.

— А где Скёрт?

— Мертв, — ответил он так, словно это должно было сказать мне о многом. — Поехал в Европу и принял чрезмерную дозу героина. В каком-то швейцарском парке. Жил там как бродяга. На опознание тела ушло много недель.

— Вас это не удивляет?

— Скёрт довольно прочно сидел на игле еще до убийства Чайны. После ее смерти он начал буквально грести наркотик лопатой.

— Смерть Чайны травмировала его?

— Вероятно. Он был самым впечатлительным, не считая Чайны, конечно.

— Помимо общей возбудимости были ли у нее стычки с кем-либо или что-нибудь вроде этого за неделю до ее убийства?

— Мне об этом ничего не известно, но если бы это произошло, я не удивился бы. Она была инстинктивно неприятной, впадала в состояние, присущее Грете Гарбо: «Мне хочется остаться одной, и пошли куда подальше вы все за то, что пытаетесь иметь ко мне хоть какое-то отношение».

— А что насчет вашей «приманки»? Бранкуси поднял руки.

— Думаю, вы этого не понимаете. Мы не были звездами и никого не интересовали. Вот что по-настоящему действовало Чайне на нервы. Несмотря на все ее разговоры об отчужденности, на позу отшельницы, она была принцессой из Палос-Вердеса. Чайна пользовалась огромным вниманием в детстве и страстно желала такого же внимания. Вот почему было настоящим безумием отказываться от услуг Джиттльсона. Мисс Шизик. То она бесится оттого, что к оркестру не относятся с таким уважением, которого он заслуживает, то обрушивается с нецензурной бранью на любого, кто на самом деле желает обратить внимание на оркестр, например, на журналистов. Она из кожи вон лезла, чтобы отдалить их, называла жополизами, вводила строгий порядок категорического отказа от интервью. — На свет снова появилась пачка «Ротманса». Еще одно прикуривание от предыдущей сигареты. — Приведу вам пример. Появился один щупленький невзрачный щелкопер, пожелавший написать о нас статью. Чайна послала его на х… Но в газете о нас написали и без интервью. И что делает Чайна? Звонит редактору и выкладывает ему все, что о нем думает. — Бранкуси покачал головой. — Я был там и слышал, что она говорила: «Твоя мать сосет вонючий нацистский х… и заглатывает гитлеровскую молофью». Это, нужно полагать, был резкий отказ, но в чем здесь логика?

— Помните название газетенки?

— Думаете, какой-то щелкопер убил Чайну за то, что она набросилась на него с площадной бранью? Не приведи Господь!

— Уверен, вы правы, — сказал я, — но если редактор был ее поклонником, у него могли появиться определенные мысли.

— Точно не помню. У вас наверняка уйма свободного времени. Что-то вроде «Грув»… или «Груврат», или «Груврэт». Редактор прислал нам экземпляр газеты, и мы сделали вырезку. Дешевая кабинетная поделка. Он сейчас, наверное, уже не удел.

— О чем в основном была статья?

— Нас изобразили гениями.

— Вы сохранили вырезку?

— Еще бы! Храню ее вместе с моими призами и платиновыми дисками.

Бранкуси поднялся, затянулся дымом, прокашлялся и пошел, согбенный, к двери цвета виноградного желе. Сильно дернул ее и вернулся к своим делам.

14

Я подъехал к лотку с газетами и журналами на авеню Сельма, рядом с бульваром Голливуд, и поискал «Груврэт». На огромном лотке длиной в пятьдесят футов лежало множество различных публикаций и газет на паре дюжин языков, но искомой газетенки я не увидел. Я спросил владельца, сикха в тюрбане, и он ответил, что о такой газете ничего не слышал, но мне может повезти тремя кварталами дальше по бульвару в магазине комиксов, где также делают пирсинг.

Я направился к указанному магазину, натолкнулся на объявление «Закрыто», едва различимое за гофрированным фронтоном, и вернулся домой, размышляя, не попало ли в точку замечание Пола Бранкуси о том, что у меня слишком много времени.

Чем больше я думал об этом, тем слабее казалась мне связь между различными убийствами. Я размышлял еще над тремя убийствами, которые нашел в «паутине».

К Лос-Анджелесу имело отношение только убийство старого саксофониста Уилфреда Риди. О том, что жертва вот-вот вернется и его карьера находится на подъеме, ничего не говорилось. Убийца Валери Бруско, искусствоведа по керамике, был пойман и осужден, а Анжелика Бернет, балерина, молодая женщина, которой предложили подъем по карьерной лестнице, умерла в трех тысячах миль отсюда — в Массачусетсе.

Итого — ноль. Беспокоить Майло пока незачем. Он полностью занят расследованием дела Джульетты Киппер, которую, как я не без основания считал, мог убить тот же самый злодей.

Приближалось время обеда, но аппетита не было. Если бы я услышал хоть один человеческий голос, это успокоило бы меня.

Я поступил бы разумно, последовав ее примеру. Занялся какой-нибудь выворачивающей наизнанку все внутренности работой, которая увела бы меня от самого себя на многие мили. Такой работой я занимался много лет назад в онкологическом отделении Западной педиатрической клиники.

Я провел почти десять лет в подобных отделениях, слишком молодой, только что испеченный психиатр, который прикидывался, что знает свое дело. Видел слишком много и слишком рано и чувствовал себя самозванцем.

Оплата долгов. Но это вздор. Онкологи и сестры, специализирующиеся по онкологическим заболеваниям, посвящают этому жизнь, а кто я, черт побери, такой, чтобы вот так возвеличивать себя?

Муж Эдисон умер от рака, и она посвящала один вечер в неделю безнадежно больным.

Не очень утешительное направление мыслей. Я вернулся к размышлениям о смерти Чайны. Ее словесные оскорбления были обычным явлением, но кое-кому такая брань отнюдь не нравится. Когда я попросил Робин подумать, почему убили Чайну, ей сразу пришло в голову, что та столкнулась с кем-то на улице, приняла приглашение прокатиться на машине и слишком откровенно высказалась.

Несмотря на уверения Пола Бранкуси в обратном, фактор пробного диска игнорировать нельзя. Не обязательно быть знаменитостью, чтобы пробудить в ком-то иррациональное чувство привязанности. А взаимоисключающие бюллетени по специализированной тематике порой были не чем иным, как пресс-релизами печально известных клубов поклонников — бюллетенями клубов фанатов.

Не был ли редактор таким тайным поклонником Чайны? Не обошлась ли она с ним так, что его страстное увлечение сменилось приступом гнева?

Мое воображение разыгралось. Вероятно, он мог бы дать Чайне еще один, последний, шанс. Стоял, ждал и наблюдал у студии. Чайна, возбужденная, выведенная из себя, обозленная на свой оркестр, покинула студию, и он последовал за ней.

Радуясь, что она вместе с человеком, который ценит ее, Чайна мирится с ним.

Потом ситуация меняется.

Чайна возвращается в свое обычное состояние.

А с него уже достаточно.

Беспочвенные, по сути дела, размышления, но ничем, кроме них, за исключением интроспекции, я не располагал.

Я загрузил компьютер и начал искать «Груврэт». Ни одного попадания.

Это удивило меня. Любой поставщик бульварных новостей, подверженный самообману, имеет собственный сайт во Всемирной паутине. Так что этот бюллетень оставался более чем в тени. И, как и предсказал Бранкуси, давно не издавался.

Уже войдя в режим онлайн, я решил окончательно убедиться, что о других трех убийствах больше ничего узнать нельзя.

Имя Уилфреда Риди встречалось более ста раз, в основном в дискографиях и хвалебных отчетах об интервью. Два сообщения относились к его трагической гибели. Никаких гипотез. Ни Валери Бруско, ни Анжелика Бернет не упоминались, помимо тех случаев, с которыми я уже сталкивался раньше.

Я ушел из виртуального мира, позвонил в центральное управление и попросил детектива, ведущего дело об убийстве Риди. Клерк не имел ни малейшего понятия, о чем идет речь, и переключил меня на сержанта. Тот спросил:

— Почему вы хотите это знать?

— Я консультант управления…

— Что за консультант?

— Психолог. Я работаю с лейтенантом Майло Стуржисом из управления западного Лос-Анджелеса.

— Тогда пусть он и позвонит.

— Все, что я прошу, это назвать мне имя детектива.

— Вам известен номер дела? — Нет.

Я повторил имя Риди и назвал дату.

— Это произошло четыре года назад, — ответил сержант. — Вам следует обратиться в архив, он находится в деловой части города.

Сигналы отбоя.

Я знал, что не найду в архиве точного времени суток, и перешел к полиции Кембриджа, штат Массачусетс, и к Анжелике Бернет. Человек с южным акцентом просветил меня, что в системе отечественной безопасности наступил новый период. Отныне следует заполнять определенные формы, отвечающие соответствующим требованиям. Когда он осведомился, какой у меня номер в системе социального обеспечения, я назвал его. Пообещав перезвонить, он повесил трубку.

Телефонный звонок в тюрьму штата Орегон и мой вопрос о положении заключенного Тома Бласковича, бывшего любовника Валери Бруско, тоже вызвали подозрение и отпор.

Я повесил трубку. Час любительского сыска закончился. Пусть Майло ведет дело об убийстве Джульетты Киппер, и если наткнется на каменную стену, я, возможно, подопру его.

Я уже собирался наскрести на обед что-нибудь в холодильнике, когда зазвонил телефон.

— Завтра — прекрасно, — сказала Элисон. — Сегодняшний вечер, ну догадайся, он тоже прекрасен. Хоспис организует развлекательный спектакль — пригласил юмориста и джаз-банд, играющий в стиле блуграсс. Ты чем сегодня собираешься заняться?

Когда она подъехала на своем «ягуаре», я уже ждал ее у своего дома. Элисон опустила голову, волосы у нее были в полном беспорядке. Едва она вышла из машины, я обнял ее и крепко поцеловал.

— Ух ты! — засмеялась она. — И я рада видеть тебя. — Мы поднялись по ступенькам в дом, обнимая друг друга — она меня за талию, я ее — за плечи. — Осталось еще что-нибудь от того бордо? — спросила она, когда мы вошли.

— Все, что мы не выпили в прошлый раз, сохранилось. На кухне мы отыскали вино.

— О Боже! — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты и в самом деле рад видеть меня.

— Даже не представляешь себе как.

Лежа в темноте, я услышал, как Элисон вздохнула.

— Все в порядке?

— Конечно, — слишком быстро ответила она. Свернувшись калачиком, Элисон лежала спиной ко мне.

Я протянул руку и прикоснулся к ее лицу. Щека была мокрой.

— Что такое?

— Ничего, — ответила она и заплакала. Потом спросила: — Мы уже достигли той степени близости, когда тебе можно сказать все?

— Разумеется.

— Надеюсь. — Но она не сказала ничего.

— Элисон?

— Забудь это. Со мной все в порядке.

— О'кей.

— Вот я лежала здесь, — начала она некоторое время спустя, — и чувствовала, что лучше быть ничего не может, а перед глазами у меня появилось лицо Гранта. Он выглядел счастливым, смотрел ласково, радовался за меня. Бог мой, как мне хочется думать, что он счастлив.

— Конечно.

— А потом пришли мысли. Алекс, мне так его не хватает! И порой, когда ты касаешься меня, когда ласков со мной, когда я нуждаюсь в этой ласке, я начинаю думать о нем. — Она повернулась на спину и закрыла лицо руками. — Я чувствую себя такой неверной. По отношению и к нему, и к тебе. Ведь прошло столько лет. Почему я никак не могу выбросить это из головы?

— Ты любила его. Ты никогда не переставала любить его.

— Никогда, — ответила Элисон. — Может быть, так никогда и не перестану… Ты готов смириться с этим? Ведь это не имеет к тебе никакого отношения.

— Со мной все в порядке.

— Правда?

— Правда.

— Я понимаю, что ты продолжаешь чувствовать по отношению к Робин.

— Это мои чувства, — возразил я.

— Я не права? — Я промолчал. — Вы провели вместе многие годы. Нужно быть совершенно равнодушным, чтобы так просто отбросить все.

— На все нужно время.

Элисон убрала руки от лица, посмотрела на потолок.

— Итак, я, похоже, только что допустила величайшую ошибку.

— Нет.

— Хотелось бы верить в это.

Я подвинулся ближе и обнял ее.

— Все в порядке.

— Хотелось бы верить, — повторила она. — Принимая во внимание то, что есть варианты.

15

Десять дней спустя дал знать о себе Майло. За прошедшее время я настойчиво добивался сведений от полиции Кембриджа, и мне удалось поговорить с детективом Эрнестом Фиорелле. Он начал с того, что внимательно изучил меня, поэтому мы прошли всю старую систему оформления допуска к секретным сведениям. Наконец мне удалось удовлетворить его любопытство присланной по факсу копией моего старого контракта с полицией Лос-Анджелеса, где я значился консультантом, и несколькими страницами моих письменных показаний по делу Ингаллса. Несмотря на это, Фиорелле задавал мне больше вопросов, чем отвечал на мои по делу Анжелики Бернет.

Никаких серьезных зацепок не было, и убийцу не нашли.

— Думаю, это какой-нибудь шизик, — сказал Фиорелле. — Вы психиатр, вот и скажите мне какой.

— Сексуальный психопат? — предположил я. — Обнаружены признаки изнасилования?

— Я этого не говорил. Мертвая тишина.

— Так что же там было от душевного недуга?

— Когда тело молодой красивой девушки режут на куски и бросают в узком переулке, мне это кажется делом рук психически ненормального человека, док. А у вас в Лос-Анджелесе это считается в порядке вещей?

— Это зависит от дня недели. — Он засмеялся коротко и хрипло. — Таким образом, — продолжал я, — никто из коллег Бернет по танцам или из музыкантов не попал под подозрение?

— Нет, сплошные придурки, в основном девки и голубые. Перепуганы до безумия. Все клялись, что любили девушку.

— Даже когда она получила ведущую роль?

— Ну и что?

— Я заподозрил зависть.

— Док, побывав на месте преступления, вы не стали бы думать вообще. Это было… страшно, омерзительно.

Все еще размышляя о возможной встрече Чайны с настойчивым поклонником-преследователем, я спросил его о публичных музыкальных мероприятиях, происходивших в период, когда было совершено убийство.

— Шутить изволите? Это университетский городок, остальное — Гавудnote 5. Здесь у нас ничего, кроме мероприятий, не бывает.

— Что-нибудь непосредственно связанное с музыкой? Объединения критиков, журналистов, фанатов?

— Нет, не помню ничего подобного. И, док, честно говоря, я не понимаю, что вас заставляет лаять на это дерево.

— Лучшего не дано.

— Ладно, может, вам удастся что-нибудь отыскать. И держите эту муру с шизофрениками там у себя на левом берегу. Нет, я не вижу ничего общего между убийством этой девушки и делами, которые вы расследуете. Я обнаружил более похожее дело в Балтиморе, но и оно повисло.

— Кто был жертвой в Балтиморе?

— Одна секретарша, расчлененная так же, как и мисс Бернет. Какая разница, я же сказал вам, что ничего из этого не получилось. Полиция Балтимора поймала одного лунатика, а он взял да повесился. Мне пора бежать, док. Желаю вам теплой приятной погоды в Лос-Анджелесе.

Я поискал во Всемирной паутине сведения о самоубийствах, совершенных в Балтиморе, но не нашел там ничего схожего ни с убийством Анжелики Бернет, ни с другими убийствами.

Ключевым словом, похоже, стало слово «ничего».

В течение тех же десяти дней случилось кое-что еще. В один из вечеров мне позвонил Тим Плачетте и сказал:

— Извини за небольшую недавнюю стычку.

— Ничего страшного, — ответил я.

— Страшно или нет, но мне следовало помолчать… Она в самом деле дорога мне, Алекс.

— Уверен, что так оно и есть.

— Тебе не нравится этот разговор.

Что-то в его голосе — отчаяние, страх, проистекавшие от глубокой любви, — изменило мое настроение.

— Я ценю твой звонок, Тим. И не собираюсь вставать на твоем пути.

— Я не пытаюсь быть блюстителем порядка, это свободная страна. Если тебе понадобится зайти, заходи.

У меня изменилось настроение. Вот здорово, дружище. Но я понимал, что он прав. Жизнь будет спокойнее для всех нас, если я буду держать дистанцию.

— Нам всем нужно идти вперед, Тим.

— Хорошо, что ты так говоришь… Робин… и еще Спайк… я становлюсь настоящим ослом.

— Так случается, когда в деле замешана женщина.

— Верно.

— Будь здоров, Тим.

— Ты тоже не болей.

Через два дня после этого позвонила Робин.

— Не стоило бы тебя беспокоить, но не хочу, чтобы ты узнал об этом от кого-то другого. Журнал «Гитаристы» публикует мой краткий биографический очерк. Признаться, это безобразно. Я знаю, иногда ты покупаешь этот журнал, поэтому опасалась, что натолкнешься на этот очерк.

— Назови мне номер журнала, и я непременно куплю его.

— Этот номер сейчас готовится к публикации. Я дала им интервью некоторое время тому назад, но они не предупредили меня, что опубликуют его. Сегодня же позвонили и сказали, что оно выходит. Эта публикация, вероятно, усложнит мою жизнь тем, что теперь количество заказов на работу возрастет. Впрочем, какая разница? Оказываться время от времени в свете рампы приятно.

— Ты заслуживаешь этого.

— Спасибо, Алекс. Как дела?

— Движутся.

— Есть что-нибудь новое о Беби или художнице?

— Нет.

Когда мы были вместе, Робби никогда не спрашивала меня о таких вещах. Может, это объясняется ее привязанностью к Беби-Бою. Или тем, что теперь жизнь Робин не зависит от того, что я делаю.

— Уверена, если кто и разгадает эту загадку, так это ты.

— Ах, ну что за ерунда, сударыня.

— Пока, — сказала она, и от веселых ноток в ее голосе день для меня стал немного светлее.

Майло позвонил мне домой в следующий четверг, после девяти вечера. Сиротливый вечер проведенного в одиночестве дня. Я написал свои последние отчеты, собрал данные для моего бухгалтера и занялся домашними делами. Когда зазвонил телефон, я ел ребрышки, доставленные мне из ресторана, и допивал пиво «Гролш». Притушив свет и увеличив громкость телевизора с большим экраном, я просмотрел обе части кинофильма «Магнолия» и в который уже раз убедился, что это работа гения.

Предшествующие две ночи я спал у Элисон, просыпался в ее опрятной девичьей спаленке, улавливал запахи духов и завтрака, клал свой небритый седой подбородок на милые мягкие простыни, а мой разум витал где-то между восторженным наслаждением и полной дезориентацией.

Никаких разговоров ни о Гранте, ни о Робин, и она казалась довольной — или только притворялась. Элисон перенесла назначенные встречи, взяла выходной, и мы поехали вдоль побережья. Остановились на ленч в «Стоун-хаус», в Монтесито. Потом продолжили путь в направлении Санта-Барбары, прогулялись вдоль пляжа и далее по Стейт-стрит к художественному музею, где посмотрели выставку портретной живописи.

Черноглазые, чрезмерно умные дети Роберта Генри, томные, ранимые женщины Рафаэля Сойера, денди и разодетые в пух и прах женщины нью-йоркской богемы Джона Коха.

Бледнолицые, апатичные брюнетки Сингера Сарджента, которые заставили меня выше оценить достоинства Элисон.

Поздний обед на пирсе в Харборе затянулся до одиннадцати часов ночи, так что в Лос-Анджелес мы вернулись к часу. Последние двадцать миль я боролся со сном. Подъехав к дому Элисон, я надеялся, что она не пригласит меня зайти.

— Это было великолепно, — сказала она, — ты был великолепен. Хочешь выпить быстрорастворимого кофе, прежде чем уберешься домой?

— Обойдусь.

Я поцеловал ее и уехал. Теперь ночь была моей. На следующее утро я взял просмотренную по телевизору кинокартину напрокат.

— Я тебя отрываю от чего-нибудь? — спросил Майло.

— От пива, ребрышек и «Магнолии».

— Опять та же картина? Ты смотришь ее десятый раз. Что это значит?

— Третий. Что нового?

— Ты один?

— Ага.

— Тогда я сокращу твои запасы ребрышек.

— Прекрасно. Приезжай покопайся в объедках.

— Не соблазняй меня, сатана. Нет, Рик рано заканчивает свою смену, и мы направляемся в «Джаз-бейкери». В городе объявился Ларри Кориел, ну и ты знаешь Рика. Коко Барнес прислала свой рисунок «рыжеголовой». Боюсь, ты был прав. Это нечто абстрактное — из-за катаракты обоих глаз она ненадежный свидетель. Кроме того, есть кое-что новенькое по Эверетту Кипперу. Особой популярностью малый не пользуется.

— У кого?

— У соседей. Он живет в хорошем районе Пасадены неподалеку от границы с Сан-Марино. Дом крупного ремесленника занимает площадь в целый акр, многовато для одного. Остальная часть квартала — дома семейных и пожилых людей. Соседи Киппера с обеих сторон — люди пожилые и благовоспитанные. Они говорят, что он недружелюбный, замкнутый человек, регулярно ходил в свой гараж поздно по вечерам, учинял грохот, обрабатывая мрамор или что-то еще. В конце концов они вызвали полицейских, и те поговорили с ним. После этого грохот стал потише, но сам Киппер повел себя совсем уж враждебно — перестал отвечать, когда с ним заговаривали. Копы велели ему соблюдать тишину после десяти часов, и, по словам соседей, он точно соблюдает это время и стучит только до десяти. Дверь гаража держит открытой, чтобы грохот наверняка слышали.

— Враждебно настроен и мстителен, — заметил я. — Ваяет и разбивает вдребезги.

— Я беседовал с копами Пасадены, но все они помнят только вызов по поводу того, что он причинял беспокойство соседям. Они направили мне протокол, но в нем нет ничего такого, что проливало бы свет на наше дело. Соседи говорят также, что у Киппера почти никогда не бывает гостей. Но у него довольно часто видели блондинку. Я показал им фотографию Джули, и они сказали, что, возможно, это она.

— Возможно?

— Соседям за восемьдесят, и никто из них не видел ее вблизи. Они запомнили одно: что она блондинка с очень, очень светлыми волосами. Такие и были у Джули. Так что, похоже, Киппер не лгал, утверждая, что они поддерживали отношения.

— Часто ли она там бывала?

— Нерегулярно. Раз или два в месяц. Одна из старушек сообщила мне, что блондинка иногда оставалась на ночь, поскольку она видела, как однажды следующим утром блондинка и Киппер садились в его «феррари».

— Интимные отношения время от времени.

— Возможно, она приходила, чтобы получить алименты, а потом они забывали, из-за чего расстались. Я вспомнил, как ты говорил мне о материальной зависимости Джули. Возможно, она решила, что больше не хочет таких отношений, сказала об этом Кипперу, и дело приняло скверный оборот. Он не стал убивать ее у себя дома, зная, что соседи подглядывают за ним, а полицейский протокол уже подшит в дело. Ты говорил о хитром, расчетливом парне, а он по-настоящему умен. Есть ли у меня какой-нибудь способ доказать это? Увы! Но в моем арсенале вообще больше ничего нет.

— Каково состояние финансов Киппера?

— Я нахожусь в нескольких световых годах от получения ордера на ознакомление с его счетами. Однако то, что бросается в глаза, позволяет заключить: дела у него идут неплохо. Помимо «тестароссы» у него есть большой старомодный «порше», старый «МГ» и вездеход «тойота». Дом у Киппера богатый и красивый, он следит за состоянием сада и дома — все здесь безупречно, начиная от бордюрного камня. Соседи говорят, что одевается он с иголочки даже по обычным дням. Один пожилой тип сказал мне, что Киппер выглядит «по-голливудски». В Пасадене это почти равнозначно слову «преступно». Некая пожилая леди распространялась по поводу приверженности Киппера черным тонам. Она назвала его одежду «униформой гробовщика». Потом в разговор вступил муж и сказал: «Нет, он скорее похож на покойника». Мужу девяносто один год, а он еще шуточки отпускает. Возможно, в них говорил джин с тоником. Они пригласили меня выпить. Похоже, я был для них самым будоражащим сознание существом в «капюшоне со времен покойной Роуз Баул».

— Джин с тоником для стариков. Это изысканно.

— Королева-мать пила джин с тоником и дожила до ста одного года. Но я выпил у них кока-колы. Соблазн был велик, скажу я тебе, они наливали «Бомбей», а я в последнее время веселился не часто. Впрочем, добродетель восторжествовала. Черт бы ее побрал. Во всяком случае, Киппера я пока из поля зрения не выпускаю. Недружелюбный, агрессивный нелюдим. Поинтересовался я высокими бездомными рыжеволосыми девушками. Несколько вероятных лиц обнаружились в районе ответственности Вестсайдского, или Тихоокеанского, управления полиции, но все оказались не теми, кто нужен. В одном голливудском приюте помнят женщину по имени то ли Бернардин, то ли Эрнардин; описание подходит. Высокая, ширококостная, ненормальная, ей около тридцати пяти. Управляющий приютом полагает, что она поддавалась многим соблазнам.

— Почему?

— Когда ее сознание прояснялось, она говорила вполне разумно.

— Фамилия ее неизвестна?

— В отличие от государственных, частные приюты учет ведут не всегда — а это церковное учреждение, «Голубиный дом». Чистая благотворительность и никаких вопросов.

— Когда к Бернардин возвращался разум, о чем она говорила? — спросил я.

— Не знаю.

— А почему?

— Это была пустая трата времени. С делом Киппер я окончательно зашел в тупик.

— Интересно, не была ли она поклонницей искусств?

— Теперь ты вдруг решил, что это стоит расследовать?

— Вообще-то нет.

— Что?

— Забудь, я не хочу, чтобы ты по моей вине попусту тратил свое драгоценное время.

— Сейчас мое время особо драгоценным не назовешь. Сегодня утром звонил дядя Джули Киппер и вежливо спрашивал, уда-лось ли узнать что-нибудь новое по делу. Мне пришлось ответить, что ничего. Что ты задумал, Алекс?

— Я рассказал ему о других убийствах, обнаруженных мною, передал содержание моего разговора с Полом Бранкуси.

— Это Уилфред Риди, я помню, — ответил он. — Еще один любимый джазист Рика. Риди, затаивший злобу на какого-то дилера, или что-то в этом роде.

— Риди был наркоманом?

— Наркоманом был сын Риди. Он принял чрезмерную дозу и умер, а Риди разобиделся на всю систему сделок в районе клубов южной и центральной частей города и поднял шум. Может, я не прав, но это то, что я помню.

— Итак, эта проблема была решена?

— Не знаю, выясню, — ответил Майло. — Таким образом… поводом становится зависть?

— Это одна из реальностей: артистов убивают именно тогда, когда им светит рост популярности. Таких артистов четверо, если к ним прибавить еще Анжелику Бернет. Однако различий больше, чем общих черт. — Уилфред Риди не был на подъеме. Им и так восхищались многие годы.

— Как я и сказал, это трата твоего времени.

— На первый взгляд этого не много, — заметил Майло. — Однако я не шерлокхолмствую в старой манере. Почему я не делаю этого — не звоню по телефону, пытаясь отказаться от той или иной версии? Ведь именно таков научный метод, да? Отбросить все… как они там называются…

— Гипотезы, не имеющие важного значения.

— Вот именно. Я выясню, кто занимался делом Риди, поговорю с руководством Кембриджского управления полиции, выясню, что на самом деле там произошло. Я также проверю, находится ли за решеткой этот гончар-любовник. Как их зовут?

— Валери Бруско и Том Бласкович. Ему дали срок три года назад.

— Еще одна творческая личность?

— Скульптор.

— Такой же, как Киппер, — возможно, еще один злопамятный работник резца. Все из мира искусства. Как я говорю своей матушке, никогда не знаешь, когда твои труды поднимут тебя на очередную служебную ступеньку.

16

Следующие несколько недель были медленным погружением в чувство безысходности. Никаких новых данных по делу Киппер не появилось, а Майло не удалось ничего узнать о других убийствах, воодушевивших его. Он связался с Петрой и выяснил, что она зашла в тупик в расследовании дела Беби-Боя.

Тома Бласковича, скульптора-убийцу, отпустили на свободу год назад. Он получил право на досрочное освобождение за примерное поведение, поскольку прочел курс лекций по искусству для сокамерников. Том поселился в Айдахо, нанялся разнорабочим на ферму одного типа, ту самую, где находился в те ночи, когда были убиты Киппер и Ли, о чем точно знал его хозяин.

Детектив Фиорелле из управления полиции Кембриджа помнил меня как «назойливого парня, одного из тех интеллектуалов, которых здесь хоть пруд пруди». Факты убийства Анжелики Бернет отнюдь не способствовали установлению связи с убийствами Беби-Боя и Джули: балерину с полудюжиной ножевых ранений оставили в таком районе университетского города, где было интенсивное движение в светлое время суток, а в темное царил покой. Ни удушение, ни размещение тела — ничто не свидетельствовало о сексуальном насилии. Она была полностью одета.

Детектив, который вел дело Уилфреда Риди, умер. Майло получил копию дела. Риди нанесли удар ножом в область живота. Это произошло в проходе между домами, подобном тому, в котором был убит Беби-Бой. Однако в то время появились убедительные признаки связи этого убийства с наркотиками, включая имя вероятного подозреваемого — мелкого торговца наркотиками Селестино Хокинса. Именно он продавал наркотики сыну Риди. Хокинс отбывал срок за вооруженное нападение. Три года назад умер.

Особое дело Чайны Маранга мало о чем говорило.

Майло позвонил дяде Джули Киппер и предупредил его, чтобы не ожидал быстрого успеха в расследовании. Дядя проявил полное понимание, отчего Майло почувствовал себя еще хуже.

Мы с Элисон проводили все больше времени у нее или у меня дома. Я купил «Гитариста» и прочитал биографический очерк, посвященный Робин. Долгое время рассматривал фотографии.

Робин в своей новой мастерской. Никакого упоминания о том, что у нее когда-то была еще и старая. Изящные изгибы гитар и мандолин, одобрительные отзывы знаменитостей, широкие улыбки. Фотографу она явно пришлась по душе.

Я написал ей короткую поздравительную открытку и получил в ответ открытку с благодарностью.

Через два с половиной месяца после убийства Джули Киппер погода прояснилась, а дело Киппер все еще было окутано густым туманом. Майло ругался на чем свет стоит, отложил его и занялся другими, не менее туманными делами.

Некоторые из них поддавались успешному расследованию, что поддерживало Майло в ворчливо-рабочем состоянии. Всякий раз, когда мы встречались, он непременно вспоминал Джули — порой эти воспоминания облекались в притворно-небрежную форму. Это свидетельствовало том, что неудача продолжает терзать его. Вскоре после этого мы с Элисон поехали в каньон Малибу, чтобы посмотреть на метеоритный дождь. Найдя безлюдную боковую дорогу, мы открыли крышу ее «ягуара», откинули назад спинки сидений и наблюдали, как вспыхивали и гасли космические пылинки. Сразу же после нашего возвращения домой, в четверть второго ночи, зазвонил телефон. Я бегло просматривал бумаги, а Элисон читала «Мимического актера» B.C. Найпола. Волосы она собрала в пучок наверху, на нос водрузила миниатюрные очки для чтения. Когда я поднял трубку, Элисон посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке.

Как правило, рано утром звонили ей. Кому-то из пациентов требовалась срочная помощь.

Я ответил.

— Еще одно, — выпалил Майло. Я показал одними губами, что звонит Майло, и Элисон кивнула. — Пианист, исполнитель классических произведений, — продолжал он. — Ножевое ранение и удушение. После концерта. Сразу же за местом, где принимаются судебные решения. И, представь себе, этот парень был на подъеме, много внимания уделял своей карьере. Вскоре ему предстояло заключить контракт на запись диска. Очередь была не моя, но я узнал об убийстве по сканеру, пришел и взял дело. Прерогатива лейтенанта. Сейчас я здесь, на месте преступления. Хочу, чтобы и ты посмотрел на это.

— Сейчас?

Элисон положила свою книгу.

— Какие-нибудь проблемы? — спросил Майло. — Ты ведь больше не сова.

— Секундочку.

Прикрыв микрофон рукой, я посмотрел на Элисон.

— Поезжай, — сказала она.

— Где это?

— Для тебя это что-то вроде тройного прыжка. Бристоль-авеню, Брентвуд, северная сторона.

— Моя котировка в мире повышается.

— Чья, моя?

— Дурной мальчик.

Бристоль-авеню была красиво затенена старыми кедрами. Почти на каждом перекрестке виднелись круговые развороты для автомобилей. Большая часть домов была построена либо в тюдорианском, либо в испанском колониальном стиле. Дом, возле которого произошло убийство, был новой постройки и выдержан в стиле греческого Ренессанса. Стоял он на северной стороне авеню. Три его этажа, белых, украшенных колоннами, в полтора раза превышали соседние особняки и излучали характерную для юридической школы гостеприимную теплоту. На гладком зеленом газоне росло единственное пятидесятифутовое амбровое дерево. Мощное сфокусированное освещение резало глаза. В стороне неподалеку проходила Рокингем-авеню, где на подъездной дорожке, ведущей к его дому, и пролилась кровь О. Дж. Симпсона.

Половину улицы перекрывало черно-белое ограждение со вспышками вишневого цвета. Майло сообщил мое имя постовому полицейскому, и меня пропустили с улыбкой, сказав: «Конечно, доктор».

Это был первый полицейский. Прерогатива лейтенанта?

У фронтона большого здания стояло еще четыре патрульные машины, два специализированных фургона, предназначенных для обследования места преступления, и пикап коронера. Ночь была безлунной, небо — непроницаемым. Падающие звезды исчезли.

Второй полицейский, появившийся на моем пути, проявил характерное недоверие, поговорил по переносной рации и лишь потом позволил мне пройти.

Дверь весом в добрую тонну поддалась нажиму кончика пальца. Это было что-то вроде пневматического усилителя. Войдя, я увидел Майло. Он направлялся ко мне с видом биржевого маклера, занимающегося сделками одного дня.

Майло поспешно пересекал мраморный вестибюль площадью примерно в тысячу квадратных футов.

Десять процентов потолков высотой двадцать футов покрывал зубчатый орнамент, орнамент в виде завитков и штукатурные тяги. Белый мраморный пол с квадратными вкраплениями черного гранита. Хрустальный канделябр сверкал так ярко, что мог бы освещать целую деревню в какой-нибудь стране «третьего мира». Одна из стен, отделанных серым мрамором, была украшена потрепанным коричневым гобеленом с изображением охотников, собак и полнотелых женщин. Справа мраморная лестница с бронзовыми перилами вела на площадку, увешанную портретами мужественных людей, давно покинувших этот мир. Майло в мешковатых джинсах, слишком просторной серой рубахе и слишком тесной спортивной куртке был столь же неуместен в этом здании, как фурункул на теле манекенщицы высшей категории.

За вестибюлем находилось помещение размером побольше. Деревянные полы, белые стены. Напротив приподнятой сцены располагались складные стулья. На сцене стоял рояль. С углов арочного потолка свешивались какие-то ковшеобразные хитроумные приспособления, предназначенные для улучшения акустики. Окон не было. Слева от рояля на подставке была надпись: «Просьба соблюдать тишину». Под роялем стояла скамеечка пианиста, на рояле — развернутая нотная тетрадь.

Двойные двери раскрылись, из них вышел коренастый человек лет шестидесяти и последовал за Майло.

— Детектив! Детектив! — кричал он, размахивая руками и пытаясь догнать его. Майло обернулся. — Детектив, можно отправить сотрудников по домам? Уже очень поздно.

— Пусть подождут еще немного, мистер Шабо.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня, и его глаза исчезли за многочисленными складками и морщинками. Его ярко-красные влажные губы контрастировали с нездоровым цветом лица, испещренного пятнами.

Майло назвал ему мое имя, но не упомянул о профессии.

— Это мистер Штефан Шабо, хозяин.

— Рад познакомиться с вами, — сказал я.

— Да, да.

Шабо суетливо поправил бриллиантовую запонку и подал мне руку, теплую, мягкую и влажную. Сам он казался каким-то мягким и мешковатым, рыжевато-каштановый пушок покрывал местами лысый череп. На нем были вечерняя сорочка белого шелка со стоячим воротничком, бриллиантовые запонки в полкарата, ярко-красный кушак, черные в полоску брюки и лакированные ботинки.

— Бедный Василий, это ужаснее ужасного. Теперь все возненавидят меня.

— Возненавидят вас, сэр? — удивился Майло.

— Паблисити, — пояснил Шабо. — Строя концертный зал, я постарался пройти по всем каналам. Писал письма соседям, уверял всех, что здесь будут проводиться только мероприятия частного характера и иногда мероприятия по учреждению фондов. И всегда с чрезвычайной осторожностью. Я неизменно придерживался твердой линии поведения: своевременно предупреждал всех в радиусе двух кварталов, завел просторную автостоянку. Я старался, детектив. А теперь вот это. — Он заломил руки. — Я должен быть особенно осторожен, сами знаете из-за кого. Во время суда я жил как в аду. Но, кроме всего прочего, я законопослушный житель Брентвуда. А теперь еще вот это.

Глаза Шабо внезапно вылезли из орбит.

— А вы занимались тем делом?

— Нет, сэр.

— Вот это славно. Если бы вы занимались им, я едва ли вполне доверял бы вам. — Он понюхал воздух. — Бедный концертный зал. Не знаю, удастся ли мне содержать его.

— Мистер Шабо построил частный концертный зал, Алекс. Жертвой пал сегодняшний исполнитель.

— Жертва. — Шабо положил руку на сердце. Но прежде чем он заговорил, двери снова открылись и к нам стремительно направился молодой гибкий человек азиатского типа в аккуратных черных сатиновых брюках и черной шелковой сорочке с красным галстуком-бабочкой.

— Том! — воскликнул Шабо. — Детектив говорит, чтобы вы еще подождали.

Молодой человек кивнул. На вид ему было не более тридцати.

— Сколько угодно, Штеф. С тобой все в порядке?

— Не очень, Том.

Молодой человек обратился ко мне:

— Том Лоу.

Он подал мне холодную сухую сильную руку.

— Том спроектировал концертный зал, спроектировал здание. Мы партнеры, — пояснил Шабо.

— В жизни, — добавил Том Лоу.

— А что, наша официантка что-нибудь делает или просто болтается здесь? — спросил Шабо. — Пока она здесь, пусть приберется в зале.

— Мистер Шабо, давайте повременим с уборкой, пока не закончим опрос всех, кто был на месте преступления, — попросил Майло. — Место преступления! — Глаза Шабо наполнились слезами. — Я и вообразить не мог, что этот термин когда-нибудь применят к нашему дому.

— Он все еще… Василий здесь? — спросил Том Лоу.

— Тело увезут, как только мы закончим работу, — ответил Майло.

— Конечно. Хорошо. Должен ли я еще что-нибудь сообщить вам? О Василии, о концерте?

— Мы уже закончили со списком ваших гостей, сэр.

— Но, как я вам уже говорил, — вмешался в разговор Шабо, — список гостей — это лишь часть аудитории. Восемьдесят пять человек из ста тринадцати. И, поверьте мне на слово, каждый из этих восьмидесяти пяти безупречен. Двадцать пять человек — верные нам держатели сезонных билетов, соседи, которым мы предоставляем бесплатный доступ.

— Ублажаем соседей, — пояснил Лоу, — чтобы беспрепятственно зарегистрировать концертный зал в рамках Закона о районировании.

— Восемьдесят пять из ста тринадцати, — повторил Майло. — Остается двадцать восемь, с которыми мы еще не познакомились.

— Но я, — снова заговорил Шабо, — совершенно уверен в том, что любитель Шопена — слишком утонченная натура и не…

— Пусть они делают свое дело, Штеф. — Лоу положил руку на плечо компаньона.

— Ах, я понимаю, что ты прав. Я простой смертный, которому хочется сделать мир прекраснее. Что я знаю о таких вещах? — Шабо болезненно улыбнулся. — Том читает детективы. Он разбирается в таких вещах.

— Да, когда это художественный вымысел, — согласился Лоу. — А в жизни это отвратительно.

Шабо, казалось, воспринял его слова как упрек.

— Да, да, конечно, это лишь пустая болтовня, сам не знаю, что говорю. Занимайтесь своим делом, детектив. — Он ухватился за грудь. — Мне нужно присесть.

— Иди наверх, — предложил Лоу. — Я принесу тебе грушевый напиток.

Взяв Шабо под руку, он повел его к лестничной площадке. Посмотрев, как Шабо с трудом преодолевает пролет, Том вернулся к нам.

— Он травмирован.

— Сколько времени вы содержите концертный зал? — спросил Майло.

— Столько же, сколько и дом. Три года. Но проект находился в стадии реализации более десяти лет. Мы приступили к нему, как только переехали сюда из Нью-Йорка. Мы были вместе еще за два года до этого. Штеф занимался производством чулочно-носочных и трикотажных изделий. А я — городским дизайном. Проектировал как общественные, так и частные помещения. Познакомились мы на приеме в честь Зубин Мета. Штеф всегда был фанатом классической музыки, а я очутился там потому, что сделал кое-что для одного из друзей маэстро. — Взгляд темных миндалевидных глаз остановился на Майло. — Думаете, это нанесет вред концертному залу?

— Не знаю, сэр.

— Это жизненно важно для Штефа. — Лоу потрогал свой красный галстук-бабочку. — По-моему, есть какие-то легальные основания для того, чтобы приостановить это. Соседи сотрудничали с нами. Штеф десятками покупает для их детей школьные лотерейные билеты, и мы существенно помогаем реализации любого местного проекта. Мы поддерживаем хорошие отношения с департаментом связи, и, поверьте, это нам дорого обошлось.

— Департамент связи, лотерейные билеты? — удивился Майло. Лоу улыбнулся.

— И не спрашивайте… просто мне очень не хотелось, чтобы зал закрылся. Он весьма много значит для Штефа, а Штеф — для меня.

— Часто ли вы устраиваете концерты?

— Устраиваем концерты, — повторил Лоу. — Штеф планирует четыре концерта в год. В прошлом году мы добавили один, рождественский, как бенефисный в пользу школы Джона Роберта Престона.

— Ребенок кого-нибудь из соседей? Лоу расплылся в улыбке.

— Теперь я вижу, почему вы стали детективом.

— Я ознакомился с содержимым денежного ящика и обнаружил там тринадцать чеков от лиц, не внесенных в список гостей, — сказал Майло. — Остается еще пятнадцать человек, заплативших наличными. Остаток в кассе соответствует. Вы знаете, кто эти пятнадцать человек?

Лоу покачал головой.

— Вам придется спросить у Аниты, девушки, которая стоит в дверях.

— Я спрашивал, она не помнит.

— Как жаль, — вздохнул Лоу. — Дело в том, что мы не ожидали… Как будто это вообще можно предвидеть.

— Расскажите мне о Василии Левиче.

— Молодой, энергичный. Как все они. Штефан сказал бы больше. Музыка — его страстное увлечение.

— А ваше?

— Я занимаюсь организационными вопросами.

— Что скажете о манере поведения Левича?

— Очень молчалив, нервничает перед концертом. Василий почти ничего не ел и не спал, и я слышал, как он ходил по своей комнате перед сольным концертом. Но, детектив, именно так обычно и происходит. Эти люди одаренные и работают больше, чем можно себе представить. Василий приехал два дня назад и каждый день репетировал по семь часов. Когда он не играл, то прятался в своей комнате.

— Никаких посетителей?

— Никаких посетителей и два телефонных звонка. Один — от его матери, второй — от его агента.

— Одаренный, — повторил Майло, — и на подъеме.

— Это хобби Штефана, — сказал Лоу. — Он отыскивает восходящих звезд и пытается помочь их продвижению наверх.

— Предоставляя им время для концертов здесь?

— И деньги. Наш фонд выделяет гранты. Ничего чрезмерного. Каждый артист получает пятнадцать тысяч долларов в качестве пособия.

— По-моему, это очень щедро.

— Штеф — сама щедрость.

— Каким образом мистер Шабо находит артистов? Как он, в частности, нашел Василия Левича?

— Через агента Василия в Нью-Йорке. Теперь, когда наши концерты обрели известность, с нами часто связываются. Агент послал Штефану пленку, Штефан прослушал ее и решил, что Василий вполне подходит. Штефан предпочитает принимать либо солистов, либо небольшие коллективы. Для больших оркестров мы не очень подходим.

— За какое время до концерта были закончены необходимые формальности?

— За несколько месяцев. Нам нужно много времени, чтобы подготовиться. Акустика, освещение, выбор поставщика закусок и напитков для приема. И разумеется, заблаговременная реклама. Так, как она обычно делается.

— А именно?

— Сообщения о мероприятии через специально подобранные радиостанции. КВАК, радиостанция, рекламирующая классику, передает сообщения о нашем концерте дважды в день за две недели до концерта. Это соответствует нашему бюджету и нашим намерениям. Мы не можем обслуживать большие массы людей, да и не хотим этого делать.

— Восемьдесят пять человек в вашем списке гостей, — заметил Майло. — Почему не распределить места заранее?

— Штефан оставил несколько дополнительных мест для аутсайдеров, чтобы подчеркнуть нашу гражданскую позицию.

— Еще какая-нибудь реклама, помимо радио?

— Мы этого не делаем, — ответил Лоу. — Избыток известности порождает больший спрос на билеты. Мы не в силах удовлетворить его.

— Сегодня вечером именно так все и было?

— Думаю, да. — Лоу нахмурился. — Нельзя серьезно считать, что это сделал кто-то из публики.

— Пока я рассматриваю все возможные версии, сэр.

— Вот вам моя: кто-то проник сюда без приглашения. Дело в том, что любой мог пройти за дом для игры в пул и зарезать Василия. Бристоль — улица, открытая для всех, нам не хочется жить за высокими стенами.

— Зачем Левичу понадобилось идти туда?

— Возможно, он хотел прогуляться и снять напряжение после концерта. — Лоу пожал плечами.

— Вам известно, когда он ушел с приема?

— Нет. Люди во время приема бродят туда-сюда. Штефан советует артистам оставаться на приеме. Оставаться в собственных интересах — заводить знакомства. Как правило, артисты так и поступают. Василий просто ускользнул.

— Он что, стесняется людей? Прячется в своей комнате?

— Да, но ему нравилось гулять по саду вечером. По окончании репетиций. Гулять одному.

— А гости вне дома тоже бродили туда-сюда?

— Мы этого не поощряем, стараемся удерживать их внутри. Чтобы не давили растения и тому подобное. Впрочем, это отнюдь не значит, что мы ставим вооруженную охрану.

— Никаких вооруженных охранников, только один сотрудник службы безопасности, — констатировал Майло.

— Ради соседей. Они не хотят, чтобы на Бристоль царила атмосфера, напоминающая гестапо. Да и не возникало необходимости содержать армию охранников. Мы находимся в самом безопасном районе города. Вопреки сами знаете кому.

— Единственный забор с тыльной стороны участка.

— Верно, за теннисным кортом, — подтвердил Лоу.

— Какова общая площадь участка?

— Чуть более двух акров.

— Какие конкретно задачи стояли перед сотрудником службы безопасности?

— Обеспечивать безопасность во всех смыслах этого слова. Уверен, он не был готов к… серьезному происшествию. Это же не концерт музыки в стиле рэп. Средний возраст слушателей, вероятно, лет шестьдесят пять. Их поведение безупречно.

— В том числе и аутсайдеров?

— Когда идет концерт, Штефан превращается в своего рода солдафона. Он требует полной тишины. Он отдает предпочтение музыке умиротворяющей — Шопену, Дебюсси, всему самому лучшему.

— Вы разделяете вкусы мистера Шабо? Лоу снова расплылся в улыбке.

— Мне больше нравятся техно-рок и Дэвид Боуи.

— Планируются ли в концертном зале выступления мистера Боуи на этот год?

— Мистер Боуи нам не совсем по карману. Да и нервы Штефана не выдержали бы такого удара. — Он отогнул черную блестящую манжету и посмотрел на черные блестящие часы.

— Давайте посмотрим комнату Левича, — сказал Майло.

* * *

— Большой дом, — заметил Майло, когда мы поднимались по лестнице.

— Семейство Штефана бежало из Венгрии в 1956 году. Он тогда был подростком, но им удалось засунуть его в большой пароходный сундук. А это означало многие дни без пищи и туалета. Было лишь несколько отверстий для доступа воздуха. Я бы сказал, что он вполне заслужил дом подобных размеров, не так ли?

Справа от лестничной площадки располагались две огромные спальни — Шабо и Лоу. Сквозь открытые двери обоих помещений поблескивали парча и дамаст, были видны полированные деревянные вещи и мягкое освещение. Слева находились три гостевых многокомнатных помещения, менее пышных, хотя и стильно оформленных.

Комната, в которой Василий Левич провел последние две ночи, была опечатана. Майло снял ленту, и я последовал за ним внутрь. Том Лоу стоял в дверях.

— А мне что делать? — спросил он.

— Спасибо, что уделили нам время, — ответил Майло. — Займитесь своими делами. — Лоу пошел вниз по лестнице. — Оставайся там, пока я буду проводить осмотр, если не возражаешь. Цепь доказательств и все прочее.

— Нужно быть осторожным, — напомнил я, — особенно при наличии сам знаешь кого.

В гостевом помещении, оклеенном обоями шелковисто-красного цвета, стояли королевская кровать под балдахином, две тумбочки в стиле эпохи Регентства и встроенный итальянский комод. Ящики комода были пусты, так же как и платяной шкаф. Василий Левич обходился одним чемоданом из черного нейлона. Даже его туалетные принадлежности оставались в чемодане.

Майло исследовал бумажник пианиста, осмотрел содержимое карманов всех предметов одежды. В несессере находились: лосьон, применяющийся после бритья, безопасная бритва, болеутоляющее, валерьянка и фталазол. В закрытом на застежку «молния» отделении чемодана лежали фотокопии рецензий прежних концертов Левича. Критики в один голос превозносили туше молодого человека и его фразировку. Он был победителем конкурсов Штеймеца, Хёрлбэнк и фортепьянного гала-концерта «Грейт Баррингтон».

Водительское удостоверение отсутствовало. Из удостоверения личности, предназначенного для оплаты товаров чеками, следовало, что владельцу двадцать семь лет.

— Пусто и еще раз пусто, — констатировал Майло.

— Можно посмотреть тело? — спросил я.

Задний дворик, занимавший такую же площадь, как концертный зал, выходил на неровную лужайку; в дальнем конце ее росли редкие березы, отгороженные живой изгородью из фикусов высотой в двенадцать футов. Живой забор прорезала готическая арка, открывающая путь к пятидесятифутовому бассейну, теннисному корту, кактусовому садику, мелкому пруду без рыб и к гаражу на четыре машины, приютившемуся в правом углу в конце участка.

Ни подъездной дорожки, ни какого-либо другого подхода к гаражу видно не было, и я задал Майло соответствующий вопрос.

— Они используют его как склад — старые вещи, одежда, лампы. Тебе следует посмотреть на все это. Я мог бы прожить жизнь, имея то, что они выбрасывают.

— Они оставляют свои машины перед домом?

— Да, и его «Мерседес-600». Во время концертов они паркуют машины на улице. Хотят, чтобы дом выглядел «эстетически чистым». Хорошо живут, а? Пошли.

Он провел меня за гараж, где женщина-полицейский охраняла тело Василия Левича, лежавшее на узкой полоске грязного железобетона. Сзади была еще одна живая изгородь из высоких фикусов; помимо них здесь стояли пять пластмассовых мусорных контейнеров. Свет работающего от батареи прожектора лос-анджелесского управления полиции раздражал. Майло предложил сотруднице полиции пойти отдохнуть, и она, благодарная, направилась к кактусовому садику.

Он отошел в сторону, чтобы я детально рассмотрел труп.

Убогое грязное место. Такие места есть даже в самых больших имениях, но в этом, прежде чем найти его, пришлось пройти сквозь два акра красоты.

Самое лучшее место для убийства в этом хозяйстве. Кто-то посещал это место раньше или был знаком с планом участка?

Я высказал эту мысль вслух. Майло долго обдумывал ее, но ничего не сказал в ответ.

Я подошел ближе к телу, вступив в зеленоватый свет.

В жизни Левич был красивым молодым человеком — этакий золотоволосый мальчик. Его лицо, обрамленное густыми локонами, ниспадавшими на плечи, безучастно смотрело в ночь. Выступающие нос, подбородок, скулы, резко очерченный лоб. Длинные пальцы рук застыли в умоляющем жесте. Под тяжестью его тела смялись фалды визитки. Накрахмаленная белая сорочка, теперь почти темно-красная, была разорвана; сквозь прореху виднелась безволосая грудь. Узкая семидюймовая рана с загибающимися краями прорезала тело от пупка до грудины. В ране я заметил нечто бледное и червеобразное. Завиток кишки.

Белый галстук-бабочка из пике тоже был в крови. Глаза выпучились. Изо рта вывалился распухший язык. Горло окружало кровавое ожерелье.

— Сорочку разорвали младшие медицинские работники? — спросил я.

Майло кивнул.

Осмотрев тело, я отошел в сторону.

— Какие-нибудь идеи?

— Беби-боя зарезали, Джули Киппер задушили, а этому бедолаге досталось и то и другое. Ножевую рану нанесли до или после смерти?

— Коронер говорит, что, вероятно, до смерти. Потом на шее затянули проволоку. Что скажешь? Эскалация серийных убийств?

— Возможно, цель убийцы — удушение, но порой ему приходится отклоняться от плана. Садистам и сексуальным психопатам нравится душить свои жертвы, потому что это нечто глубоко личное, замедленное и удовлетворяет жажду власти со все нарастающей силой. Справиться с Джули было легко благодаря ее миниатюрности. К тому же ограниченное пространство ванной комнаты стесняло ее движения, поэтому убийца начал получать удовольствие сразу же. Левич был здоровым молодым человеком, и его пришлось сначала лишить способности к сопротивлению.

— А что насчет Беби-боя? Насколько мне известно, вокруг шеи у него ничего не было. — Беби-бой был очень крупным мужчиной. Такого задушить трудно. Кроме того, его убили в посещаемом месте, на городской аллее, где мог оказаться любой прохожий. Вероятно, убийца проявил осторожность. Или кто-то спугнул его до того, как он закончил свое дело.

— Интересно сравнить, схожи ли раны Левина и Беби-боя. Я спрошу у Петры. До сих пор мы не думали о том, что эти два дела имеют что-то общее.

Взглянув на меня, Майло покачал головой. Еще раз посмотрел на тело Левича.

— Как бы ни обернулось это дело, Алекс, мне предстоит рутинная работа. Нудно, но необходимо провести идентификацию присутствовавшей на концерте публики, потолковать с соседями насчет подозрительных лиц, просмотреть записи о недавних визитах бродяг. Слишком много для одного благородного рыцаря. Ребята, занимавшиеся этим делом с самого начала, — пара молодых инспекторов, неопытных в раскрытии преступлений. Они утверждают, что хотят приобрести опыт. И кажется, они благодарны дядюшке Майло за его советы. Я нагружу их тяжелой работой, созвонюсь завтра с нью-йоркским агентом Левича и выясню, что можно о нем узнать.

— Удачи, босс, — сказал я.

— Это я, — ответил он. — Президент кровавых дел. Насмотрелся вдоволь?

— Более чем вдоволь.

Мы вернулись в дом, а я все размышлял о том, как Василия Левича оставили умирать рядом с мусорными контейнерами. Как Беби-боя бросили в глухом закоулке и как Джульетта Киппер умерла в туалете.

— Унижение этих людей — вот в чем проблема. Превращение искусства в отбросы, — заключил я.

17

На следующий день Майло пригласил меня на встречу. В пять часов вечера в задней комнате того же самого индийского ресторана.

— Приду. Есть что-нибудь новое?

— Агент Левича и его мать ничего нового не сказали. Мать в основном рыдала, а агент сказал только то, что Василий был красив и поразительно талантлив. Вот почему я хочу с тобой посоветоваться: по словам Петры, рана Левича — точная копия раны Беби-боя. К тому же коронер сообщил мне, что провод, обнаруженный на Левиче, той же толщины и прочности, как тот, что использовали для удушения Джули. И твоя догадка насчет того, что убийцу Беби-боя могли спугнуть, возможно, верна. Оказывается, в глухом закоулке был свидетель, бездомный бродяга, пьяный в стельку. По этой причине, а также из-за темноты его описание преступника не многого стоит. Но не исключено, что убийца почувствовал его присутствие и дал деру.

— А каково описание?

— Мужчина в длинном пальто. Он подошел к Ли, поболтал о чем-то, а потом сделал движение, похожее на крепкое объятие. Мужчина уходит. Ли падает. Убийца не сделал никакого движения в сторону бродяги — Линуса Брофи, а там кто его знает.

— Убийца не пошел бы к Брофи.

— Почему?

— Из-за своего «пунктика». Мы имеем дело с человеком, преследующим весьма специфические цели.

Собрав свои бумаги, я поехал в кафе «Могул». Та же самая женщина в сари, гостеприимно улыбаясь, проводила меня через весь ресторан к неприметной двери рядом с мужским туалетом.

— Он здесь!

Комната без окон, надо думать, служила когда-то складским помещением. Майло сидел за столом, накрытым на троих. Позади него стоял спальный диван, прислоненный к стене. На диване лежали плотно свернутые постельные принадлежности, стопка индийских журналов и пачка бумажных салфеток. Сквозь потолочную решетку проникал запах карри.

Когда я садился, он окунал некое подобие вафли в сосуд с красным соусом. Соус превращал его губы в нечто похожее на печень.

— Ты, наверное, произвел большое впечатление на нашу хозяйку.

— Я даю хорошие чаевые, и они полагают, что в моем присутствии более защищены. — У них были какие-нибудь проблемы?

— Обычные — надоедают пьянчуги, нежеланные люди со своими предложениями. Пару недель назад, когда я был здесь, какой-то идиот, предлагавший им купить сухие цветы в качестве средства, немедленно погружающего в нирвану, стал неуправляем. Я предпринял несколько дипломатических шагов.

— А теперь ООН требует от тебя соответствующего доклада.

— Ну, этой деревенщине, кажется, нужна помощь. А вот и она. Майло встал, чтобы приветствовать Петру Коннор.

Петра огляделась и улыбнулась.

— Ты и впрямь знаешь, как угостить девушку, Майло.

— Только лучшую представительницу голливудского отделения.

На ней был обычный черный брючный костюм, на губах коричневатая губная помада, а на лице бледно-матовая косметика. Коротко подстриженные волосы блестели, глаза сверкали. Как и Майло, Петра принесла раздувшийся мягкий плоский чемоданчик для документов. Его чемоданчик был потрескавшимся и серым, ее — черным и блестящим.

Она махнула мне рукой:

— Привет, Алекс.

Потом в комнату вошел сутулый мужчина, и Петра обернулась:

— Ребята, это мой новый напарник Эрик Шталь.

Шталь тоже был в черном. Накрахмаленная белая сорочка, мешковатый костюм и плотно повязанный серый галстук. Щеки ввалились, глаза посажены глубоко, как у слепого. Коротко подстриженные темно-каштановые волосы, на полтона светлее, чем у Петры, но с четко выраженным оттенком. Он был на несколько лет старше Петры, но такой же худощавый и бледный. Его одутловатость болезненно контрастировала с косметикой Петры. Если бы не красные пятна на лице, его можно было бы принять за экспонат Музея восковых фигур.

Он оценивающим взглядом осмотрел помещение. Тусклый, безразличный взгляд.

— Здравия желаю, Эрик, — сказал Майло.

— Здравия желаю, — тихо ответил Шталь и перевел взгляд на стол.

Вокруг стола стояло только три стула.

— Сейчас я тебя устрою, — вызвался Майло.

— Просто достань стул. Есть Эрик не будет, — сказала Петра.

— В самом деле? — удивился Майло. — Тебе не нравится индийская кухня, Эрик?

— Я уже ел сегодня, — ответил Шталь голосом, который точно соответствовал его взгляду.

— Эрик вообще не ест, — пояснила Петра. — Он уверяет меня, что это не так, но я ни разу не видела, как он ест.

Улыбающаяся женщина принесла блюда с кушаньями. Майло взял себе большой кусок, мы с Петрой накололи вилками по маленькому кусочку, Эрик Шталь положил руки на стол и рассматривал свои ногти.

Присутствие Шталя, казалось, исключает пустую болтовню. Поэтому Майло перешел прямо к делу, дав почитать нам дело Джули Киппер, после чего подвел краткий итог тому немногому, чем располагал по делу Василия Левича.

Оба голливудских детектива выслушали все без комментариев.

— Не резюмируешь ли данные по делу Беби-боя?

— Конечно, — согласилась Петра.

Ее краткий рассказ касался лишь относящихся к делу деталей. Четкое резюме свидетельствовало о том, как мало материала ей удалось собрать. Когда она закончила, я понял, что это беспокоит ее.

Шталь хранил молчание.

— По крайней мере есть сходные черты с делом Левича, — заметил Майло. — А как насчет психиатрической премудрости, Алекс?

Я поведал о случаях убийств вне города, слегка коснулся дела Уильфреда Риди, поскольку этот случай был явно связан с наркотиками, и перешел к делу Чайны Маранга. Я высказал предположение, что ее убили в процессе назойливого преследования, о котором она не подозревала. Собеседники выслушали меня, но реакции не последовало.

Три непроницаемых лица. Если я прав, то перед ними стояла сложнейшая задача.

— В ту ночь, когда Чайна исчезла, — продолжил я, — она ушла из студии в отвратительном настроении и, что вполне возможно, под кайфом. Чайна отличалась дурным характером и не скрывала своих чувств, внезапно обрушивая гнев на других. Вот наиболее характерный пример: она отказалась давать интервью репортеру журнала фанатов, однако редактор проявил настойчивость и опубликовал обозрение. Хвалебную статью. Благодарность Чайны выразилась в том, что она позвонила этому человеку и наплевала в душу. Оскорбила ужасно, как сказал один из музыкантов ее джаз-банда. У Чайны не было чувства самосохранения, она вела рискованный образ жизни. Эта черта характера и приступ ярости, охватившие ее в неудачно сложившейся ситуации, могли стать причиной смерти.

— Как назывался журнал фанатов? — спросила Петра.

— Нечто под названием «Груврэт». Я искал, но не нашел его. Ее тонкие белые пальцы легли на мою руку и прервали меня, не позволив докончить фразу.

— «Груврэт» писал о Беби-бое. — Петра открыла свой чемоданчик, вынула книгу нераскрытых убийств и начала листать ее. — Редактор был настойчив и в отношениях со мной. Настоящий зануда, звонил мне постоянно, выпытывал детали… Вот он: Юрий Драммонд. Я не принимала его всерьез, потому что он напоминал мне надоедливого ребенка. Утверждал, что никогда не встречался с Беби-боем, но опубликовал краткий биографический очерк, посвященный музыканту.

— То же самое, что и в случае с Чайной, — заметил Майло. — Беби-бой тоже отказал ему?

— Я не спрашивала. Он говорил, что интервью не главное в его журнале. Издатели ставят перед собой цель глубоко исследовать суть искусства, а не персоналии или другую подобную чепуху. Он разговаривал как двенадцатилетний мальчик.

— А что он от тебя хотел? — спросил я.

— Кровавые натуралистические детали. — Петра нахмурилась. — Он казался мне молодым вурдалаком.

— Интересно, писал ли он когда-нибудь о Джули Киппер, — сказал Майло.

— Действительно, — согласилась Петра.

— Я пытался найти экземпляр «Груврэт» на большом развале на Сельме, но не нашел. Владелец развала посоветовал обратиться в магазин комиксов на бульваре, но он был закрыт.

— Вероятно, пустяковое и не заслуживающее доверия издание, — предположил Майло. — Именно так и сказал музыкант из джаз-банда Чайны. Номера журнала у него тоже не сохранилось.

— Юрий Драммонд… звучит как вымышленное имя. Он что, хочет стать космонавтом?

— Все представляют себя в ином свете. Таков стиль Голливуда. — Петра посмотрела на Шталя. Он промолчал.

— Особенно когда находятся в бегах, — добавил я.

— «Груврэт». Что это означает? — спросила Петра. — Фанат, который тронулся умом?

— Кто-то глубоко эмоционально связан с карьерами жертв. Возможно, это человек, чья индивидуальность прочно связана с творчеством других. «Паразитируют на здоровом теле человека художественно одаренного», как бывший муж Джули Киппер охарактеризовал критиков, агентов, владельцев галерей и прочих людей, присосавшихся к миру творческого созидания. То же самое можно сказать и о фанатичных поклонниках. Порой такие связи перерастают в деловые отношения. Поклонники становятся президентами фан-клубов и торгуют памятными вещами, которых касалась рука кумира. Но суть дела сугубо эмоциональна. Популярность по ассоциации. Для большинства людей подобное идолопоклонничество — мимолетное увлечение. Оно прекращается, когда эти люди взрослеют. Однако отдельные лица, пребывающие в пограничном состоянии, никогда не взрослеют, и то, что начинается как безобидная подмена собственного «я» — ребенок, который стоит перед зеркалом и играет на воображаемой гитаре, воображая себя Гендриксом, — может превратиться в психологическое похищение.

— Похищение чего? — спросил Майло.

— Личности, которой восхищаются. «Я знаю звезду лучше, чем он знает сам себя. Как это он позволил себе жениться, предал меня, не послушался моего совета?»

— Как он мог отказаться от любезно предложенного ему интервью? — продолжила Петра. — Молодые люди — это самые настойчивые поклонники, так? А Юрий Драммонд производил впечатление именно подростка. То, что он публикует журнал для поклонников, ставит его в ряды наиболее активной группы фанатов.

— Возможности публикации с помощью настольных средств пробудили надежды в среде наиболее активной группы фанатов, — добавил я. — Купи компьютер и принтер, и ты тоже можешь стать газетным магнатом. Я знаю, что эти жертвы отличаются друг от друга в социально-экономическом плане. Но я всегда считал, что решающий фактор — их карьера, готовность к взлету. А что, если убийца воспылал страстью к ним именно потому, что они не были звездами? Лелеял фантастические мечты о спасении: мечтал стать творцом звезд, публикуя о них материалы. Они отказались от его услуг, и он прервал их восхождение. Не исключено: он убедил себя, что они его предали.

— Или, — вмешалась Петра, — раз уж мы заговорили о таланте сострадания, может, он сам был честолюбивым служителем искусства и его просто снедала зависть.

— Честолюбивый гитарист, певец и пианист? — усомнился Майло.

— Человек, страдающий манией величия, — уточнила она. Все три детектива посмотрели на меня.

— Это возможно, — ответил я. — Дилетант, который скачет от одной забавы к другой. Много лет назад у меня был пациент, преуспевающий писатель. Чуть ли не каждую неделю он встречался с кем-то, кто был готов написать Великий Американский Роман, если бы имел на это время. Этот парень написал свои первые четыре романа, продолжая работать в двух местах. Одно, по его словам, ставило его в тупик: когда кто-то говорит, что хочет стать писателем, он никогда им не становится. Когда он говорит, что хочет писать, у него есть шанс. Это отчасти соответствует нашему варианту с фанатичным убийцей — с таким, кто впадает в наркотическое опьянение от внешних привлекательных сторон созидания.

Петра улыбнулась.

— Паразитирует на здоровом теле искусства. — Много лет назад она писала картины. — Мне это нравится.

— Итак, у нас две возможности, — заговорил Майло. — В голове убийцы поселилась либо фантастическая идея, что он спаситель, либо его обуревает патологическая зависть.

— Или то и другое, — сказал я. — Если не ошибаюсь.

— Не вздумайте говорить это на месте для дачи свидетельских показаний в суде, доктор, — засмеялась Петра. — Юрий Драммонд посвятил свой журнал фанатов исследованию сути искусства. Когда он начал приставать ко мне с просьбами представить ему наиболее кровавые детали, это походило на желание повторно посетить место преступления — в плане психологическом.

— Эготизм, — сказал Майло, — как у поджигателей, любующихся пламенем.

— Юрий Драммонд писал что-нибудь о Беби-бое? — спросил я.

— Он, кажется, говорил мне, что это делал некий журналист, — ответила Петра. — Я записала имя того человека. Тогда мне казалось, что это не имеет отношения к делу. — Она положила салфетку на стол. — Пора проверить того человека, отработать свое жалованье. Все было очень мило, Майло. Позволь мне расплатиться по счету вместе с тобой.

— Забудь об этом. У меня здесь открытый счет.

— Ты уверен?

— Я раджа, — сказал он. — Иди расследуй преступление. Позванивай.

Петра коснулась плеча Майло и направилась к двери. Шталь встал и последовал за ней. За все время он не проронил ни слова.

18

Человек, предпочитающий помалкивать. Некоторые женщины считают, что это им нравится.

Петра относилась к их числу, но работа со Шталем оказалась крайне трудным делом.

Этот парень никогда не заговаривал, пока к нему не обращались, и даже в таком случае снимал слова со своего счета в банке словарного запаса крайне расчетливо — буквально по слогам.

И вот теперь, когда они ехали со встречи с Майло и Алексом, казалось, должна была начаться оживленная дискуссия. Но Шталь сидел и смотрел в окно, безучастный, равнодушный.

Что, смотрит, нет ли где-нибудь еще одной угнанной машины? За одну неделю Шталь обнаружил три автомашины общего назначения. Пассажира второй из них разыскивали за совершенное им уголовное преступление. Так что оба они получили по очку за хорошую службу. Но если именно это подогревало чувство собственного достоинства Шталя, ему следовало бы попросить о переводе в отдел борьбы с угоном автомобилей. Петру поражало, что он предпочел убойный отдел. Почему Шталь отказался от спокойного места в армейской службе безопасности, чтобы работать на улицах, удивляло ее еще больше.

Она рискнула задать несколько вопросов. Все попытки пробить броню кончались неудачей. Раковина оказывалась непробиваемой.

Нет, старина Эрик не был стойким мачо, желающим занять доминирующее положение. Не обуревала его и жажда славы. Напротив, с самого начала он дал ясно понять, что Петра — старший партнер.

В отличие от большинства мужчин он умел извиняться. Даже в тех случаях, когда в этом не было необходимости.

На третий день их совместного дежурства Петра пришла на службу рано и увидела, что Шталь сидит за столом. Он читал сложенную газету и посасывал травяной чай. Это было еще одной его характерной чертой — он не пил кофе. И если что-нибудь отличало его от других детективов, так это патологическая неприязнь к кофеину.

Заметив ее, он поднял глаза, и Петра заметила в них беспокойство — самый что ни на есть маленький намек на тревогу в его бесстрастных карих глазах.

— Добрый вечер, Эрик.

— Это не моя идея, — сказал он, передавая ей газету, на одной из последних страниц которой была помещена заметка в два параграфа, обведенная черным фломастером.

Обзор убийства, связанного с армянской бандой. Ее имя, как следователя, в печати. И Шталя — тоже.

Под этим делом была подведена жирная черта задолго до появления Шталя. Кто-то, возможно, какой-то придурок-пиарщик, не исключено, что и сам Шулькопф, преднамеренно копая под Петру, выдал на-гора эту положительную оценку их совместной деятельности.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказала Петра.

— Мне это не нравится.

— Не нравится — что?

— Этим делом занималась ты.

— Меня это не волнует, Эрик.

— Я подумал, не позвонить ли мне в «Тайме».

— Это смешно.

Шталь внимательно посмотрел на нее.

— О'кей, — сказал он наконец. — Мне просто хотелось внести ясность.

— Ты ее и внес.

Шталь вернулся к своему чаю.

За милю до отделения полиции Голливуда Петра спросила:

— Итак, что ты думаешь?

— О чем?

— О версии Делавэра.

— Ты знаешь его, — ответил Шталь. Утверждение, а не вопрос.

— Если ты хочешь выяснить, хороший ли он детектив, то, да, хороший. Мне приходилось работать с ним и с Майло. Майло — самый лучший, у него самый большой процент раскрываемости в западном Лос-Анджелесе, а может быть, и во всем управлении. — Шталь постучал по колену. — Он голубой, — сообщила Петра. Молчание. — Делавэр умный, — продолжила Петра. — Блестящий. Я обычно не доверяю психиатрам, но этот прошел строгий отбор.

— Тогда его версия мне нравится.

— И что дальше? Поищем «Груврэт» через магазины комиксов или попытаемся найти журнал с помощью телефонных звонков?

— Используем оба варианта, ведь нас двое.

— Чем бы предпочел заняться ты?

— Ты первая.

— Скажи, что ты предпочитаешь, Эрик.

— Я займусь телефонами.

Вот так неожиданность! Эрик — за своим столом, избегающий живого общения с людьми.

Высадив его, Петра поехала по Голливуду в поисках книжных магазинов. Вопросы относительно «Груврэт» вызывали лишь озадаченные взгляды продавцов. При пятой попытке прыщавый мальчишка, стоявший за прилавком, показал большим пальцем на картонный ящик слева от него. Надпись, сделанная красными чернилами, сообщала: «Старые журналы фанатов, один доллар».

От ящика пахло плесенью. Он был набит помятой бумагой и отдельными листами — подшивками порванных журналов. — Вы уверены, что там есть журналы «Груврэт»?

— Возможно, — ответил парень и уставился куда-то в сторону. Петра начала шарить в ящике, подняла пыль, от которой ее черный жакет стал серым. Большая часть журналов для фанатов представляла собой мусор, интересный только для увлекающихся этим делом юнцов. Журналы, напечатанные на некачественной бумаге, Петра только пробегала глазами. Мир алогичности, колеблющийся от скучного до совершенно бессмысленного. В основном это были статьи, посвященные музыке и кинокартинам, и грязные шутки.

Почти на самом дне стопки она нашла экземпляр «Груврэт» без обложки. Десяток страниц плохо напечатанного теста и любительские комиксы. По надписи в верхней части первой страницы Петра поняла, что этот экземпляр был опубликован прошлым летом. Никаких указаний на номер журнала.

Не было и подробных данных о редколлегии.

Юрий Драммонд, редактор и издатель Сотрудничающие авторы: обычная банда негодяев.

Вторая строчка кое-что напомнила Петре — плагиат из журнала «Мэд». Все ее четыре брата коллекционировали «Мэд». Что-то касающееся обычной банды идиотов…

Таким образом, мистер Драммонд не был оригинален, но с претензиями, что вполне соответствовало версии Алекса.

В конце первой страницы указывался адрес, по которому подписчики могли посылать свои чеки. Журнал обещал «нерегулярное издание» и оценивал годовую подписку в сорок долларов.

Все тот же бред. Интересно, неужели кто-то клюет на это? Ну, если существуют идиоты, готовые платить по три доллара за одну минуту телефонного гадания на картах таро, значит, возможно все, что угодно.

Адрес был голливудский — Сансет, восточнее Хайленда, неподалеку от того места, где находилась Петра.

Она просмотрела оглавление. Четыре материала о рок-группах, о которых Петра никогда не слышала, одна хвалебная статья о скульпторе, работающем с собачьим дерьмом, которое покрывал пластиком.

Автор статьи о ваянии, пишущий под псевдонимом «мистер Питч», подлинный ценитель фекального искусства, называл его «вполне приемлемым примитивным искусством, выворачивающим внутренности (привет, испорченные ребята)». Петра вполне убедилась в том, что имеет дело с подростковым умом, а это никак не сочеталось с тщательным планированием убийств. И все же на журнал для фанатов, проходящий по двум делам, стоило обратить внимание.

Просматривая остальные страницы, Петра не обнаружила ничего ни о Беби-бое Ли, ни о Джульетте Киппер, ни о Василии Левиче. Не нашла она ничего и о бостонском деле, выявленном Алексом, ни об убийстве балерины Бернет. Петра имела кое-какие сомнения по поводу Бернет, но понимала, что игнорировать догадки Алекса не следует.

Заплатив за потрепанный журнальчик, она направилась в редакцию «Груврэт».

Узкий променад в Гроувере и Сансете. Почтовые ящики с объявлением «Писем не опускать». Большое потрясение.

«Комплект-248» оказался абонентским ящиком 248, арендуемым теперь фирмой «Верна Джой, Холливуд косметике». Петра поняла это, ибо, ожидая, когда сотрудница перестанет заниматься своей кутикулой и обратит на нее внимание, заметила на прилавке две большие стопки писем. К Верне Джой проявляют большой интерес — слишком много почты на один абонентский ящик.

Верхний конверт был розового цвета. Обратный адрес указывал: Де-Мойн, — а аккуратный женский почерк извещал: «Чек внутри».

Заведующая почтовыми ящиками наконец отложила пилку для ногтей, заметила, что Петра рассматривает стопки писем, схватила их и сунула под прилавок.

Петра показала ей свое удостоверение личности, и раздражение на лице женщины сменилось презрением.

— Что вам нужно?

— Журнал «Груврэт» арендовал ящик номер двести сорок восемь. Давно ли они перестали им пользоваться, мадам?

— Не знаю, а если бы и знала, то не сказала бы. — Подбородок женщины решительно выдвинулся вперед. — Но почему, мадам?

— Таков закон. Билль о правах. У вас должен быть ордер. Петра улыбнулась:

— Вы совершенно правы, мадам, но я не собираюсь обыскивать ящик. Мне просто хотелось бы узнать, когда арендатор перестал им пользоваться.

— Не знаю, а если бы знала, все равно не сказала бы. Женщина явно торжествовала.

— Вы работали здесь, когда «Груврэт» пользовался этим почтовым ящиком?

Женщина пожала плечами.

— Кто брал почту, предназначенную для «Груврэт»? Та же реакция.

— Мадам, я могу прийти с ордером.

— Ну и приходите. — Женщина внезапно рассвирепела.

— В чем проблема, мадам?

— Нет у меня никакой проблемы.

— Это связано с расследованием убийства. — Петра пристально и сурово посмотрела ей в глаза.

— Вы не производите на меня никакого впечатления, — отрезала женщина.

— На вас не производит впечатления убийство?

— Всегда убийство, — отозвалась женщина. — Все убийство.

— Что?

— Это мой дом, и я не обязана говорить с вами. — Женщина добавила: — Защищаешься — убийство. Борешься за свои права — и снова убийство.

— Как вас зовут, мадам?

— Я не обязана говорить…

— Нет, обязаны, иначе вас арестуют по обвинению в учинении помех. — Петра протянула руку к наручникам.

— Олив Джилуайт.

— Вы сознательно не хотите помочь нам, мисс Джилуайт?

— Ничего я вам не скажу.

Покинув отделение абонентских ящиков, Петра направилась в участок. Эрик Шталь сидел за своим рабочим столом, звонил по телефону и делал какие-то пометки. Петра расположилась за компьютером, ввела имя Олив Джилуайт и адреса отделения абонентских ящиков. Наконец у нее начало кое-что получаться.

Два года назад владелец голливудского отделения абонентских ящиков Генри Джилуайт был арестован по обвинению в убийстве.

Петра порылась в досье и нашла краткую справку об этом деле. Джилуайт, шестидесяти трех лет, застрелил у своего отделения девятнадцатилетнего Гервасио Гусмана, парня-проститутку, не желавшего выключать транзисторный приемник. Джилуайт утверждал, что его пытались задушить, подкравшись сзади, и ему пришлось защищаться. Однако его сперма, обнаруженная на одежде Гусмана, свидетельствовала о другом. Адвокат добился, чтобы Джилуайта судили за непредумышленное убийство, и сейчас он отбывал срок в Ломпоке. Ему дали всего лет пять — десять, но в его возрасте это могло означать — пожизненно.

Миссис Джилуайт возглавила отделение и пила по-черному.

«Защищаешься — убийство».

Петра думала, чем бы напугать эту старую склочницу.

Пока она размышляла над этим, Шталь подошел к ее столу.

— В чем дело, Эрик?

— У меня есть несколько возможных вариантов по Юрию Драммонду.

— Возможных вариантов?

— В нашем штате Юрий Драммонд не числится, и я проверил всех Драммондов по справочникам почтовых индексов.

— Зачем ограничиваться Голливудом?

— Отсюда следует начинать. Если Драммонд — звездопоклонник, ему, возможно, захочется быть в гуще событий.

— Эрик, звезды живут в Бел-Эйр и Малибу.

— Я говорил метафорически.

Эрик извлек из своего черного пиджака учетную карточку размером три на четыре дюйма.

— И что же ты нашел? — спросила Петра.

— В Управлении автомобильного транспорта зарегистрировано двенадцать человек по фамилии Драммонд, пять из них женщины. Из семи мужчин четверым за пятьдесят. Вот остальные три.

Это была самая длинная речь, какую слышала от него Петра. Его глаза приобрели при этом печальный оттенок, а пятна на щеках стали ярко-красными — Эрик явно скучал. Он вручил ей учетную карточку. Аккуратные печатные буквы, написанные зелеными чернилами. Перечень имен.

1. Адриан Драммонд, 16 лет. Адрес: Лос-Фелис (Петра вспомнила, что это улица в Лафлин-парк, имеющая ворота. Богатый мальчик? Это подходило, но шестнадцать лет маловато для того, чтобы издавать что бы то ни было, даже низкопробный журнал фанатов).

2. Кевин Драммонд, 24 года. Квартира в Северном Россморе.

3. Рэндолф Драммонд, 44 года. Квартира в Уилтон-плейс.

— На первых двух дел не заводили, — пояснил Шталь. — Рэндолфа Драммонда пять лет назад арестовала полиция за непредумышленное убийство человека при управлении автомобилем в нетрезвом состоянии. Начнем с него?

— Серьезное ДТП? — усомнилась Петра. — Это не совсем похоже на серийное убийство.

— Это антиобщественный проступок, — возразил Шталь. В его голосе появилось что-то новое, более твердое и значительное, а глаза сузились.

— И все же я поставила бы на второго, на Кевина, — сказала Петра. — Судя по голосу, который я слышала, этому человеку меньше сорока четырех лет, а журнал фанатов, издаваемый им, показался мне сырым и незрелым. Конечно, тем, кого мы ищем, может быть любой из них. Одно мы знаем точно: что живет он в Долине.

Но, даже сказав это, Петра сомневалась в безошибочности своего суждения. Издатель «Груврэт» снимал абонентский ящик в Голливуде. Интуиция Шталя подсказывала правильное решение.

— О'кей, — сказал он.

— Откуда нам знать, может, он вовсе и не Драммонд, — предположила Петра. — Юрий, вероятно, вымышленное имя, так почему не может быть вымышленной фамилия?

Стычка с Олив Джилуайт настроила Петру на боевой лад. Шталь промолчал.

— Поехали. — Петра вернула ему карточку и взяла свою сумочку.

— Куда?

— На поиски Драммонда.

19

Трехэтажный дом на улице Россмор, где проживал Кевин Драммонд, был построен восемьдесят лет назад в псевдотюдоровском стиле. Он располагался несколько ниже Мелроуз, там, где эта улица поворачивает в сторону Вайн, к началу торговой части Голливуда.

Особняки Хэнкок-Парка стояли чуть южнее, а между ними и кварталом Драммонда находились «Ройял», «Маджестик» и другие элегантные строения, охраняемые привратниками. Великолепные ветшающие здания, перед которыми расстилалась густая зелень «Уилшир-кантри-клаб», воздвигли в те времена, когда рабочая сила была дешевой, а архитекторы увлекались декоративным искусством. Петра слышала, что в одном из этих особняков доживала свой век Мэй Уэст, до конца своих дней любившая общество молодых мужчин. Да благословит ее Господь.

Однако по мере приближения к улице Россмор пышность и великолепие постепенно исчезали. Большая часть строений представляла собой уродливые коробки, втиснутые сюда в 1950-е годы, а дома более ранней постройки явно нуждались в хорошем ремонте. Это относилось и к дому Драммонда. На фасаде выпало несколько кирпичей, а одно из окон второго этажа было заделано листом картона. Цокольный этаж защищали ржавые решетки на входной двери и на окнах, находящихся на уровне земли. Знак на маленькой, поросшей кустарником лужайке перед домом извещал о том, что дом подключен к охранной системе. Третьесортная фирма, осуществлявшая охрану, как знала Петра, давно прекратила свою деятельность. «Тоже мне, жилой комплекс».

Справа от входа размещались двадцать кнопок вызова. Имена жильцов в основном отсутствовали, а те, что оставались, свидетельствовали об испанском или азиатском происхождении обитателей.

Петра нажала кнопку Драммонда. Ответа не последовало. Она попыталась еще раз, дав более продолжительный звонок. Молчание.

Первая кнопка принадлежала X. Сантосу, управляющему. Тот же результат.

— Давай попробуем две другие кнопки. Дом Рэндолфа Драммонда напоминал монстра. Его возвели в шестидесятые годы вокруг мутного плавательного бассейна. Квартира Драммонда располагалась на цокольном этаже, и ее окна выходили на улицу, перегруженную транспортом. Поскольку здесь не было ни защитных средств, ни даже символических ворот на дорожке, ведущей к жилому комплексу, Петра и Шталь подошли прямо к двери квартиры Драммонда. В ответ на стук Петры раздалось громкое «Подождите!». Повернулся замок, открылась дверь, и в ней появился человек, опирающийся на алюминиевые костыли.

— Чем могу быть полезен?

— Рэндолф Драммонд?

— Во плоти, в той, что осталась.

Торс Драммонда наклонился в сторону. На нем были коричневый свитер, надетый поверх желтой рубашки, брюки военного образца и шлепанцы. Волосы — седые с аккуратным пробором, нижнюю часть лица обрамляла серебристая борода. Усталый взгляд, морщинистая кожа, легкий загар. Прямо Хемингуэй, получивший инвалидность.

Петра дала бы ему пятьдесят четыре, а не сорок четыре года.

Выше талии этот широкоплечий мужчина выглядел здоровым. Позади него, в спальне, служившей и гостиной, виднелась разобранная кровать с наброшенным на нее шелковым покрывалом. То, что попало в поле зрения, создавало впечатление военной аккуратности. До детективов доносились звуки классической музыки — что-то приятно-романтическое.

Пустая трата времени. Даже если не принимать во внимание физический недостаток, Драммонд не мог быть издателем журнала фанатов.

— Позвольте войти, сэр? — спросила Петра.

— Какова цель вашего визита? — Драммонд весело улыбнулся, но не двинулся с места.

— Мы расследуем дело об убийстве и разыскиваем человека, который называет себя Юрием Драммондом.

Улыбка Драммонда исчезла.

— Убийство? Бог мой, но почему? Его реакция насторожила Петру.

— Нельзя ли поговорить с вами, сэр? — Петра любезно улыбнулась.

— Конечно. Мне никто не наносил визиты со времени последней волны посещений «благодетелей человечества».

Драммонд отступил на своих костылях, позволив Петре и Шталю войти. Музыка в помещении звучала громче и доносилась из портативной стереосистемы, стоявшей на полу. В квартире была одна комната с кроватью и двумя креслами и уютная кухонька. За аркой в задней стене просматривалась маленькая ванная комната.

В двух книжных шкафах, расположенных перпендикулярно к кровати, стояли книги в твердых переплетах. Художественная литература и книги по праву. Драммонд подвергался аресту за непредумышленное убийство; изучал уголовное право?

— «Благодетели человечества»? — переспросила Петра.

— Пассивные гомосексуалисты, присматривающие за инвалидами, — пояснил Драммонд. — Государственные гранты, частные фонды. Ваше имя попадает в список, и вы становитесь потенциальным клиентом. Проходите, устраивайтесь поудобнее.

Петра и Шталь расположились в креслах, Драммонд присел на кровать. Улыбка не сходила с его губ в течение всего мучительного для него разговора.

— Кого убили, и почему я должен об этом что-то знать?

— Вы что-нибудь слышали о Юрии Драммонде? — спросила Петра.

— Похоже на русское имя. Кто он такой?

— А как насчет журнала «Груврэт»? — Драммонд слегка побледнел. — Вам известен этот журнал?

— Почему вы заинтересовались им?

— Мистер Драммонд, позвольте задавать вопросы нам.

— Да, я слышал о нем.

— Вы его издатель?

— Кто, я? — засмеялся Драммонд. — Нет.

— А кто?

Драммонд подвинулся на самый край кровати.

— Я готов сотрудничать с полицией, но вам следует объяснить мне, что происходит.

— Мы не должны делать этого, — отрезал Шталь. Голос Шталя встревожил Драммонда. Он побледнел и облизнул губы. Его взгляд выразил злобу.

— Я довел себя до этого состояния. — Он постукал костылями. — Небольшая проблема с управлением машиной в нетрезвом состоянии. Но вы, полагаю, знаете об этом? — Детективы промолчали. Петра посмотрел на своего напарника. Шталь был явно взбешен. — Непостижимые государственные служащие, — продолжал Драммонд. — Меня поймали… Благодарение Богу. Отбывал срок в тюремной больничной палате. Проходил лечение в «Ассоциации анонимных алкоголиков». — Снова постукивание. — Я рассказываю вам это, потому что меня научили признаваться. Но поймите, хоть я и глуп, но не полный идиот. Моя голова чиста уже десять лет, и мне известно: ничто из совершенного мною не аннулирует моих прав. Так что не пытайтесь запугать меня.

— «Аннулировать права». — Шталь протянул руку и постучал по корешку свода законов. — Вам нравится юридическая терминология.

— Нет, напротив, я презираю ее. Но когда-то я был юристом.

— Юрий Драммонд ваш сын? — спросила Петра.

— Я говорил вам, что никогда не слышал этого имени.

— Но вы слышали о журнале «Груврэт», который редактирует Юрий Драммонд. — Драммонд не ответил. — Мистер Драммонд, мы нашли вас, найдем и его. Зачем добавлять в список ваших ошибок новые?

— Ой! — воскликнул Драммонд, поглаживая бороду. —Сэр?

— Я не знал, что он называет себя Юрием, но слышал о так называемом журнале. Это сын моего брата. Кевин Драммонд. Так теперь он Юрий? Что же он натворил?

— Возможно, ничего. Мы хотим поговорить с ним насчет журнал а «Груврэт».

— Ну так вы пришли не туда.

— Почему?

— Я не вижусь с Кевином. Назовем это семьей, не связанной тесными узами.

— Вам неизвестно, почему он взял себе имя Юрий?

— Черт его знает!

— Когда вы в последний раз разговаривали с племянником?

— Я никогда с ним не разговариваю. — Улыбка Драммонда стала печальной. — Мы с его отцом, моим братом, когда-то были компаньонами по юридической практике. Из-за моей опрометчивости он почти потерял клиентуру. После того как меня условно освободили от прохождения реабилитации, он исполнил свои родственные обязательства, отыскав для меня это место — десятиблочный дом для инвалидов, находящихся на штатном обеспечении, после чего полностью порвал со мной.

— Как вы узнали о существовании «Груврэт»?

— Кевин прислал мне экземпляр.

— Когда?

— Несколько лет назад. Пару лет. Он тогда окончил колледж и сообщил, что стал издателем.

— Почему он послал экземпляр именно вам?

— Тогда я нравился ему. Возможно, потому, что больше в семье не нравился никому. Взбалмошный дядя, не дурак выпить и прочее. Брат Фрэнк слегка нудный. Жизнь с ним не соблазняла Кевина.

— Так что вы стали ментором Кевина. Драммонд усмехнулся:

— Ни в коей мере. Он прислал мне свой журнальчик, я отписал ему, что он ужасен, и посоветовал заняться изучением бухгалтерского дела. Старый ворчливый дядька. Я совсем не любил этого парня.

— Почему? — спросила Петра.

— Это не слишком приятный мальчик. Едва ворочает языком, ни рыба ни мясо, весит девяносто восемь фунтов, себе на уме, постоянно одержим какими-то проектами.

— Проектами, связанными с издательской деятельностью?

— Сиюминутные увлечения. Тропические рыбки, ящерицы, кролики, коллекционирование и торговля карточками, всем, чем угодно. И эти миниатюрные японские роботы. Конечно же, ему нужно было непременно собрать их все. Кевин постоянно коллекционировал всякое дерьмо: игрушечные автомобильчики, компьютерные игры, дешевые. Родители потакали ему во всем. Мы с его отцом Фрэнком выросли в бедной семье. Единственным доступным нам увлечением был спорт. Как в школе, так и в колледже мы получали награды за то, что хорошо играли в футбол. Другие два сына Фрэнка — Грег и Брайен — превосходные спортсмены. Грег получает стипендию штата Аризона, а Брайен играет в команде Университета Флориды.

— Кевин не спортсмен. Драммонд притворно ухмыльнулся.

— Скажем так: удел Кевина — игры комнатные.

Разговор о племяннике выявил в нем что-то жестокое. «Когда этот тип пьян, — подумала Петра, — он может быть мерзопакостен».

— А у вас есть дети, мистер Драммонд?

— Нет. Была жена. — Глаза Драммонда закрылись. — Она сидела рядом со мной, когда я врезался в столб. Мой адвокат воспользовался свалившейся на меня бедой как смягчающим обстоятельством и добился более мягкого приговора.

Глаза Драммонда открылись. В них стояли слезы. Шталь наблюдал за ним, оставаясь суровым и не поддаваясь эмоциям.

— Итак, когда вы видели Кевина в последний раз? — спросила Петра.

— Как я говорил, несколько лет назад. Точнее не рискну сказать. После того как я оценил его так называемую публикацию, он ни разу не позвонил мне. В сущности, это вовсе не журнал. Это нечто эксцентричное, придуманное Кевином в его спальне. Фрэнку, надо думать, это влетело в копеечку.

— Вы помните что-нибудь из того, что в этой «публикации» содержалось?

— Я не читал ее, а лишь взглянул, увидел, что это дерьмо, и выбросил.

— Дерьмо о чем?

— Кевина занесло в мир искусства. Он потянулся к людям, которых считал гениями. А почему вы спрашиваете?

— Кевин сам все писал?

— Именно так я и подумал. Полагаете, Кевин имел штат сотрудников? Это нечто сугубо дилетантское, детектив. И какое, черт побери, это имеет отношение к убийству?

Петра улыбнулась.

— Итак, вы не видитесь с Кевином, хотя он живет рядом с вами.

— В самом деле? — Драммонд, казалось, был удивлен.

— Здесь же, в Голливуде.

— Да здравствует Голливуд! — воскликнул Драммонд. — В этом есть определенный смысл.

— Почему?

— Мальчишка был всегда звездопоклонником-идиотом.

Они провели в этой квартире еще некоторое время, задавая те же самые вопросы, перефразируя их, как это делают следователи, когда пытаются уличить собеседника в непоследовательности. Они отказались от предложенных Драммондом безалкогольных напитков, но принесли ему диетическую коку, когда он начал облизывать сухие губы. Разговор вела в основном Петра. Когда в разговор вступал Шталь, Драммонд явно волновался. Не то чтобы он пытался уклониться от ответа. Бесстрастная интонация Шталя, казалось, пугала Драммонда, что внушило Петре сочувствие.

Они выяснили домашний адрес Франклина Драммонда, адвоката, и адрес его конторы — оба в Энсино, а также номера телефонов. Выяснилось также, что Кевин Драммонд окончил колледж «Чартер», небольшую частную школу неподалеку от Игл-Рок.

— Они прислали мне приглашение, — сказал Драммонд. — Но я не пошел. Просьба была неискренней.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась Петра.

— Никто не предложил отвезти меня туда. А ехать на этом дурацком автобусе я не собирался.

Почти в четыре часа пополудни они вернулись к дому, где жил Кевин Драммонд. Его все еще не было.

Пора ехать в Энсино. Когда они ехали, направляясь на север по Лорел-каньон, Петра спросила:

— Рэндолф Д. раздражает тебя?

— Он не выносит на дух своего племянника, — ответил Шталь.

— Злой человек. Отдалился от всех своих родственников. Но я не вижу никакой связи с делом, которое мы расследуем. Не могу представить себе, как он на своих костылях передвигается по городу и отправляет на тот свет служителей искусства.

— Он убил свою жену.

— Считаешь, что это относится к делу?

— Нет, он не имеет ничего общего с делом, которое мы расследуем.

— Тогда вернемся к Кевину. Высказывание Рэндолфа насчет того, что Кевин — звездопоклонник-идиот, перекликается с версией Делавэра. Так же как и рассказ о нереализованных проектах и преходящих увлечениях. Возможно, он мелкий неудачник, не способный смириться с отсутствием у него талантов. Поэтому он хочет насолить тем, у кого такие таланты есть.

Шталь ничего не ответил.

— Эрик?

— Не знаю.

— Что тебе подсказывает интуиция?

— Я не полагаюсь на интуицию.

— Неужели? — удивилась Петра. — Но ты проявил такую точность с этими угнанными автомобилями.

Словно приняв это за предложение понаблюдать, Шталь повернул голову к окошку и начал следить за потоком движущихся машин.

Сначала они попытались найти контору Фрэнка Драммонда на бульваре Вентура. «Фирма», адвокатская контора, принадлежавшая лично ему, разместилась на десятом этаже высотного здания из бетона и стекла. В уютной комнате ожидания звучала такая же романтическая музыка, какую они слышали у Рэндолфа Драммонда. Молодая служащая в приемной довольно любезно сообщила им, что мистер Драммонд сейчас находится в суде. Табличка с именем извещала посетителей о том, что ее зовут Данита Тайлер. Казалось, что дел у нее невпроворот.

— В какой области права работает мистер Драммонд? — спросила Петра.

— Вопросы деловых отношений, недвижимости, судебных процессов. Позвольте узнать, с чем связан ваш визит?

— Нам хотелось бы поговорить с мистером Драммондом о его сыне Кевине.

— О! — Тайлер была явно озадачена. — Кевин здесь не работает.

— Вы знакомы с Кевином?

— Я знаю его в лицо.

— Когда вы в последний раз видели его?

— С ним что-то случилось?

— Нет, — ответила Петра. — Нам нужно потолковать с ним насчет его издательской деятельности.

— Издательской? А я думала, что он учится.

— Он окончил колледж несколько лет назад.

— Я имела в виду аспирантуру. По крайней мере так мне казалось. — Молодая женщина беспокойно заерзала. — Мне, наверное, не следовало говорить об этом.

— Почему?

— У босса пунктик по поводу невмешательства в его личную жизнь.

— Есть ли какая-то конкретная причина для этого?

— Он затворник. Хороший начальник. Не ставьте меня в неудобное положение, хорошо?

— Обещаю, — улыбнулась Петра. — Не скажете ли, в аспирантуре какого учебного заведения он учится?

— Честно говоря, не знаю. Я даже не уверена, что он учится в аспирантуре. И вообще я не очень хорошо знаю их семью. Как я говорила, мистер Драммонд — затворник.

— Когда Кевин был здесь в последний раз, мисс Тайлер?

— О Боже… Не могу вам сказать. Члены семьи никогда не приходят сюда.

— Давно ли вы здесь работаете, мисс Тайлер?

— Два года.

— За это время вы видели здесь Рэндолфа Драммонда?

— Кто он такой?

— Родственник.

— Издатель? — спросила Тайлер. — Полиция… что-то связанное с порнографией… нет, не отвечайте на это. — Она засмеялась, приложив палец к губам. — Я не хочу знать.

Они попросили ее позвонить Франклину Драммонду по мобильному телефону, но адвокат на звонок не ответил.

— Порой, — сказала мисс Тайлер, — он отключает его, когда едет домой.

— Этот человек затворник, — повторила Петра слова мисс Тайлер.

— Этот человек много работает.

Они выехали на бульвар Вентура. Петра проголодалась и искала глазами более-менее приличную и дешевую закусочную. В паре кварталов к западу она остановилась у ларька с двумя столиками для пикников. Там торговали кушаньями с бобами, сильно сдобренными специями. Оставив машину без опознавательных полицейских знаков в погрузочно-разгрузочной зоне, она подошла к ларьку, попросила сильно наперченный бифштекс из мяса молодого барашка на мягкой пите, кока-колу и перекусила. Шталь ждал ее в машине. Когда Петра съела половину своего сандвича, пришел Шталь и сел напротив.

Шталь просто сидел. К пище он проявлял не больше интереса, чем к человеческому общению. Если же Шталь ел, то непременно нечто пресное, положенное на белый хлеб. Он приносил это с собой из дома в чистом коричневом пакете.

Какой же у Эрика дом?

Не обращая на него внимания, Петра с удовольствием перекусила, вытерла губы и встала.

— Поехали.

Десять минут спустя они остановились у дома, в котором Кевин Драммонд предавался своим постоянно меняющимся увлечениям.

Это прекрасно ухоженное, очень большое ранчо располагалось в самой верхней части холмистой улицы к югу от бульвара Вентура. По обеим сторонам подъездной дорожки росли тенистые палисандровые деревья. Как и большая часть других подобных обиталищ Лос-Анджелеса, ранчо не подавало никаких признаков жизни.

Множество колес. Три-четыре автомобиля на каждый дом. У дома Франклина Драммонда на круговой подъездной дорожке стояли серый с красноватым оттенком «беби-бенц», белый «форд-эксплорер», красная «хонда-аккорд» и что-то приплюснутое к земле и покрытое бежевым автомобильным чехлом.

Человек, открывший дверь, ослабил узел на галстуке. Ему можно было дать лет сорок пять. Он был коренаст, широк в кости, с очень подвижным лицом и вьющимися волосами с проседью. Его нос наводил на мысль, что он когда-то занимался боксом. На мясистой переносице сидели очки в золотой оправе. Сквозь них пришедших разглядывали холодные карие глаза.

Имея трех взрослых сыновей, Франклин Драммонд должен был бы быть старше своего сорокачетырехлетнего брата, но выглядел моложе Рэндолфа.

— Да? — произнес он.

Шелковый светло-синий галстук легко развязался и свободно лег на бочкообразную грудь Фрэнка Драммонда. Петра заметила, что с обратной стороны галстука тянется тоненькая золотая цепочка. Ярлык Бриони. Сорочка на Драммонде была индивидуального пошива, голубого цвета, со стоячим накрахмаленным воротником. Брюки — в тонкую серую полоску.

Петра пояснила, что они ищут его сына.

Глаза Фрэнка Драммонда сузились, а грудь увеличилась в размерах.

— Что происходит?

— Вы общались с Кевином в последнее время, сэр? Драммонд вышел из дома и закрыл за собой дверь.

— В чем дело?

Осторожный, но невозмутимый, этот парень был практикующим адвокатом. Единоличный владелец фирмы, он привык сам заботиться о своих делах. Любой каверзный вопрос отскочит от ; него как от стены горох, и Петра решила идти напрямик.

— Нас интересует журнал Кевина «Груврэт». Несколько чело-;. век, о которых он писал, убиты.

Последние слова прозвучали не вполне естественно. Поиски в течение всего этого времени одиозного, капризного, увлеченного своими фантазиями человечка — все пойдет прахом.

— И?.. — Фрэнк Драммонд вопросительно поднял брови.

— И нам хотелось бы поговорить с ним, — ответила Петра.

— Тот же самый вопрос.

Драммонд перевел взгляд на Шталя. В отличие от брата его ничуть не задела апатия Шталя.

— Это общее расследование обстоятельств дела, сэр, — объяснила Петра.

— Ну так найдите его и расследуйте свои обстоятельства. Он уже здесь не живет.

— Когда вы видели его в последний раз? — осведомилась Петра.

— С какой стати я должен вдаваться в такие подробности?

— Почему бы и нет, сэр?

— Общеизвестное правило: не раскрывай рот, и в него не влетят мухи. — Мы не мухи, сэр, — возразила Петра. — Мы всего-навсего выполняем свою работу, и вы окажете нам реальную помощь, назвав адрес Кевина.

— Кевин живет сам по себе.

— В квартире на Россмор? Драммонд пристально посмотрел на нее.

— Если вам это известно, зачем вы здесь?

— Кевин сам платит за квартиру? Драммонд поджал губы и щелкнул языком.

— Не вижу, какое отношение финансовые обстоятельства Кевина имеют к вашему расследованию. Если хотите почитать журнал, возьмите его у Кевина. Уверен, он с удовольствием покажет вам его. Он гордится своим журналом.

Произнося слова «журнал» и «гордится», он чуть повысил тон.

— Мы не застали Кевина дома.

— Так попытайтесь еще раз.

— Сэр, если вы платите за аренду квартиры Кевина, то, вероятно, знаете о том, какой образ жизни он ведет.

— — Плачу. И это все, что я делаю.

— Радости отцовства? — улыбнулась Петра. Драммонд на эту наживку не клюнул, а потянулся к дверной ручке. — Сэр, почему Кевин взял себе имя Юрий?

— Спросите у него.

— А вы не знаете?

— Возможно, ему кажется, что это звучит круто. Кому и какое до этого дело?

— Итак, вы с сыном вообще не видитесь?

— Кевину двадцать четыре года. У него своя жизнь.

— У вас, случайно, не найдется несколько экземпляров «Груврэт»?

— Едва ли.

Эти два слова Драммонд произнес с горечью, с таким же презрением, которое Петра только что почувствовала в словах дядюшки Рэндолфа.

Мачо дает характеристику последней глупости Кевина.

Этот отец, тот дядя — два чертовых братца. Эксцентричное и далекое от спорта взросление, видимо, не пошло на пользу бедолаге Кевину. Не было ли оно болезненным, не травмировало ли его душу?

— «Едва ли»? — переспросила Петра.

— Кевин забрал с собой все свои вещи, переезжая на новое место.

— Когда это произошло?

— По окончании колледжа.

Примерно тогда Рэндолф Драммонд и получил свою копию журнала. Начав вести самостоятельную жизнь, младший Драммонд отдалился от старших. Разные подходы к творчеству, или отцу надоело тунеядство сына?

— Кевин учится, сэр? —Нет.

— Почему эти вопросы вам неприятны, сэр?

— Вы мне неприятны. Я чувствую, что вы задаете мне идиотские вопросы. Если вам нужен журнал, то зачем все эти вопросы о Кевине? Если его в чем-то подозревают… Ну так это просто вздор. Кевин — кроткий и ласковый мальчик.

Это прозвучало так, словно речь шла об изъяне в характере. Двадцатичетырехлетний мальчик.

— Вы не знаете, кто-нибудь пишет для «Груврэт», кроме Кевина? — Драммонд покачал головой и попытался показать, что все это ему надоело. — Каким образом Кевин финансирует свое издание?

Правая рука Драммонда пошла в направлении синего галстука, скрутила его в узкую ленточку, потом отпустила.

— Если вам нужны разные экземпляры, то я уверен, что дома у Кевина они есть. Если увидите его, скажите, чтобы позвонил матери. Она скучает по нему.

— В отличие от… — сказал Шталь, когда они отъехали от дома.

— Что ты имеешь в виду?

— Мать скучает по нему. Отец — нет.

— Не семейство, а сплошная дисфункция, — поддержала его Петра. — Кевин был изнеженным ребенком. И о чем же это свидетельствует?

— Фрэнк давал уклончивые ответы.

— Он вел себя как адвокат, которому нравится задавать вопросы, а не отвечать на них. Мы довольно внятно дали ему понять, что нас интересуют отнюдь не прошлые номера. И это меня вполне удовлетворило. Встряхни человека и посмотри, что из этого выйдет.

— А что могло бы выйти?

— Не знаю. Меня тревожит то, что мы теряем драгоценное время на поиски этого «мальчика» и его журнала.

— Ты называла его кровожадным.

— В самом деле?

— На совещании, — напомнил Шталь, — ты сказала, что Юрий требовал кровавых деталей. Проявил кровожадность.

— Да, это правда. И что из этого следует?

— Давай еще раз проверим его квартиру, — предложил Шталь.

Было около шести вечера. Петре, привыкшей работать по ночам, часто в это время хотелось принять душ, а потом съесть миску каши. Вся бумажная работа и встречи в связи с расследованием армянского дела, внезапное появление Шталя и сегодняшний ленч с Майло и Алексом, равно как и вся безрезультатная вторая половина дня, внесли в ее биоритм полную неразбериху. Она чувствовала слабость и усталость.

— Конечно, — согласилась она. — Почему бы и нет?

Кевин Драммонд все еще отсутствовал, но в ответ на звонок управляющему прозвучало писклявое «да?».

Петра представилась, и дверь, зажужжав, открылась. Перед детективами появилась невысокая полная женщина лет пятидесяти с лишним, в белой спецовке, черных гамашах и теннисных туфлях. На шее у женщины висели очки с цепочкой. Масса слишком черных волос ниспадала к плечам только что завитыми локонами.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Миссис Сантос?

— Гваделупе Сантос.

Открытая улыбка. Наконец-то появился человек с приятными манерами.

— Мы ищем одного из ваших жильцов, миссис Сантос. Четырнадцатая квартира. Кевин Драммонд.

— Юрия?

— Да, так он себя называет.

— Что-то случилось?

— Что за квартирант этот Юрий?

— Милый мальчик. Спокойный. Зачем он вам?

— Нам хотелось бы поговорить с ним в связи с расследованием, которое мы проводим.

— По-моему, его здесь нет. Я видела Кевина… ммм… наверное, два-три дня назад. Встретилась с ним за домом, вынося мусор. Он садился в машину. В свою «хонду».

По данным Управления автомобильного транспорта, у Кевина была машина «сивик» выпуска пятилетней давности. Но, вспомнив о красном «аккорде» на подъездной дорожке у дома Фрэнка Драммонда, Петра спросила:

— Какого цвета?

— Белого, — ответила Гваделупе Сантос.

— Итак, мистер Драммонд отсутствует три дня.

— Возможно, он приезжает и уезжает, когда я сплю, но я его больше не видела. Удобный квартирант, — продолжала Сантос. — Папочка платит за аренду его квартиры за шесть месяцев вперед, сам он не шумит. Хотелось бы, чтобы все они были такими.

— Есть ли у него друзья? Регулярные посетители?

— Любовниц нет, если вы это имеете в виду. Нет и любовников. — Сантос смущенно улыбнулась.

— Юрий что, голубой? Сантос засмеялась.

— Нет, я пошутила. Ведь здесь Голливуд, знаете ли.

— Никаких посетителей вообще? — спросил Шталь.

— Если подумать, вы правы. Никого. Да и ходит Кевин туда и обратно не очень часто. Парень он не самый чистоплотный, но это его дело.

— А в квартире Кевина вы бывали? — спросила Петра.

— Дважды. У него подтекала вода в туалете. А второй раз я показывала ему, как пользоваться обогревателем. В технике он не очень сведущ.

— Неряха, да?

— Не то чтобы грязный, — пояснила Сантос. — Он из этих… как их называют… которые ни с чем не хотят расстаться.

— Барахольщик?

— Вот именно. Холостяк. И все у него заполнено коробочками. Не знаю, что в них. Просто Кевин ничего не выбрасывает. Хотя, да, я видела, что в одной из них. Эти игрушечные автомобильчики… спичечные коробки. Мой сын когда-то тоже их собирал в таких количествах, но не как Юрий. Только Тони повзрослел. Сейчас он служит в морской пехоте. В Кэмп-Пендлтоне. Сержант-инструктор. Некоторое время служил в Афганистане.

Петра кивнула, показывая свое уважительное отношение к сержанту Тони Сантосу. Потом спросила:

— Итак, Юрий собирает и копит всякое барахло?

— Много барахла, но, как я уже сказала, не грязного.

— Что у него за работа?

— Думаю, у него ее вообще нет. При том, что его папочка вносит арендную плату, я решила, что он… ну, вы знаете.

— Что?

— Что у него есть… проблемы. Он из тех, кто не может работать регулярно.

— А что за проблемы?

— Мне не хочется называть… он действительно тихий. Ходит опустив голову. Так, словно избегает разговаривать.

Сильно отличается от того нахального парня, который надоедал Петре своими вопросами. Кевин умел вести себя в разное время по-разному.

Петра показала Сантос фотографию Кевина Драммонда, полученную в Управлении автомобильного транспорта. Нечеткое фото пятилетней давности. Худой темноволосый парень с невыразительным лицом. «Смуглая кожа, карие глаза, рост — шесть футов два дюйма, вес — сто пятьдесят фунтов, нуждается в корректирующих линзах».

— Это он, высокий, носит очки. Не очень хорошая кожа — кое-где прыщи. — Прикоснувшись к подбородку, Сантос добавила: — Это так, будто он имел с этим проблемы, когда был моложе, и они еще не полностью зажили.

Шесть футов два дюйма соответствовали описанию убийцы Беби-боя, которое дал Линус Брофи. Осилил бы худощавый парень Василия Левича? Конечно, если учесть фактор внезапности.

— Застенчивый, — сказала Петра. — Что еще?

— Он из тех, кому нравятся компьютеры и кто любит быть сам по себе. У него здесь тонны компьютерного барахла. Я в этих делах не очень разбираюсь, но все это, похоже, дорого стоит. Хотя за аренду платит его папочка, мне показалось, что он… все равно жилец хороший. Никаких проблем. Надеюсь, у него нет неприятностей?

— Вам было бы очень жаль потерять такого жильца? — спросил Шталь.

— Еще бы. Ведь никогда не знаешь, кто тебе достанется.

На обратном пути к участку, когда начинался закат, Петра обратила внимание на пожилых мужчину и женщину. Они медленно шли по авеню Фаунтин, а за ними шествовала большая белая с желтым клювом утка.

Петра несколько раз закрыла и открыла глаза, желая убедиться в том, что у нее не начались галлюцинации. Потом остановилась и подала назад, чтобы поравняться с этой парочкой. Они едва продвигались вперед, и Петра приноровилась к их скорости. Две бедолаги в тяжелых пальто и вязаных шапочках. Половые различия между ними почти исчезли, как это порой случается у очень старых людей. Им было, наверное, лет по девяносто или около этого. Каждый шаг давался им с трудом. Утка шла без привязи и отставала от них лишь на несколько дюймов.

Мужчина посмотрел на машину, взял женщину за руку, они остановились, и на их лицах появилась робкая улыбка. Старики заподозрили, что нарушили какие-то правила, касающиеся животных. Пусть их.

— Милая утка, — сказала Петра.

— Это Горацио, — ответила женщина. — Он был нашим ребеночком в течение долгого времени.

Утка подняла лапку и почесала брюшко. Маленькие черные глазки так и сверлили Петру. Утка заняла оборонительную позицию.

— Привет, Горацио, — сказала Петра. Перья у утки взъерошились.

— Приятной вам прогулки. — И Петра отъехала от обочины.

— Что это было? — спросил Шталь.

— Реальность.

20

Через два дня после встречи с Петрой и Шталем Майло попросил меня прийти на вторую беседу с Эвереттом Киппером.

— Это будет визит без приглашения, — сказал он. — Я позвонил ему, но Киппер постоянно на каких-то заседаниях. — Почему возобновился интерес?

— Я хочу поговорить с ним о «Груврэт», узнать, не желал ли Юрий Драммонд взять интервью у Джули. Петре и Шталю не удалось заполучить нужные экземпляры, но Драммонд представляется более интересным. Это двадцатичетырехлетний нелюдим. Настоящее имя Кевин. Живет в квартире с одной спальней в самой худшей части Россмор. Никто не видел его последние семь дней. Как, любопытно? Журнальчик фанатов, который он издает, похоже, плод его тщеславия, бред сивой кобылы. Папочка, адвокат, платит за сына арендную плату, а может быть, покрывает и издательские расходы. Он не сказал Петре почти ничего. Так и уползает в свою скорлупу.

— Он юрист.

— Петра выявила внутренний конфликт в их семейных отношениях. Кевин в семье что-то вроде белой вороны, и папочка с явным неудовольствием разговаривал о нем.

— Нелюдим, — заметил я.

— Какая неприятность, правда? Кевин часто перескакивает от одного увлечения к другому, одной навязчивой идеи к другой. Это характерно для фанатичной личности, которую ты описал. Он еще и барахольщик. Домовладелица говорит, что его квартира до потолка забита коробочками. Включая игрушки. Так что, возможно, трофеи, добытые во время убийства, составляют часть общей коллекции. Кевин начал выпускать журнал фанатов уже взрослым. Петра обнаружила один неполный экземпляр, и Драммонд называет себя единственным членом редколлегии. Он заломил невероятно высокую подписную цену, но свидетельств того, что кто-то такую цену заплатил, нет.

— Какую школу он посещал?

— Колледж «Чартер». Там довольно строгий отбор, так что, по-видимому, он не так глуп, как ты и говорил. Он высок — шесть футов два дюйма. Это соответствует тому, что видел свидетель-пьянчуга. В целом совпадает довольно много деталей. Шталь устанавливает наблюдение за его квартирой, а Петра все еще пытается собрать дополнительные данные о «Груврэт». Хочет найти того, кто занимался его распространением. Если мы обнаружим старые номера и отыщем в них материалы о Беби-бое и Чайне, а Бог даст, и о Джули, то запросим ордер на арест, хотя и не получим его. Но это уже кое-что.

То, как были организованы убийства, натолкнуло меня на мысль, что преступнику за тридцать — сорок лет, поэтому двадцатичетырехлетний казался слишком молодым. Но возможно, Кевин Драммонд проявил предусмотрительность. И впервые после того, как завели дело об убийстве Киппер, в голосе Майло прозвучала надежда. Я промолчал и отправился в Сенчури-Сити.

Тот же самый овальный зал ожидания, та же самая зубастая женщина за конторкой. Никакой тревоги на этот раз, только холодная улыбка.

— Мистер Киппер ушел на ленч.

— Куда, мадам?

— Откуда мне знать.

— Вы не заказывали для него столик? — спросил Майло.

— Никаких заказов. Мистер Киппер предпочитает простые места.

— Бизнес-ленчи в простых местах?

— Мистер Киппер ест в одиночестве.

— Что вы можете сказать о людях, с которыми он встречался в утренние часы? — Служащая приемной прикусила губу. — Все в порядке, — успокоил ее Майло. — Он платит вам жалованье, и вы должны исполнять его указания. Мне жалованье платит город, и я не менее решителен.

— Извините, — пробормотала она. — Это всего лишь…

— Он не хочет с нами разговаривать. По какой причине?

— Он ничего не сказал. Он такой.

— Какой?

— Не очень разговорчивый. — Она снова прикусила губу. — Пожалуйста…

— Понимаю, — сказал Майло таким тоном, словно в самом деле что-то понимал.

Мы ушли из офиса, спустились на лифте на цокольный этаж. Через двери здания входили и выходили мужчины и женщины в черных костюмах.

— Если она говорит правду насчет простого места, — сказал Майло, — то, по-моему, это должна быть небольшая закусочная в торговых рядах Сенчури-Сити, в одном квартале отсюда. Иными словами, он ушел в этом направлении и вернется тем же путем. Три гранитные декоративные кадки с каучуковыми деревьями обозначали границу площадки перед зданием Киппера. Выбрав одну из них, мы присели на краешек.

Двадцать минут спустя появился Эверетт Киппер. Он шел один. Костюм на нем на этот раз был цвета вороненой стали, сшит точно по фигуре. Белая сорочка, розовый галстук, отливающие золотом запонки. Он направлялся к своему зданию прыгающей походкой. Толпа деловых людей перед фронтоном поредела, и Киппер прошел мимо нас, думая о чем-то своем.

Мы поднялись и поспешили к нему.

— Мистер Киппер?

Он резко обернулся. Вся его фигура выражала напряженное ожидание, характерное для знатока боевых искусств.

— Что на этот раз?

— Еще несколько вопросов, сэр.

— О чем?

— Не могли ли бы мы поговорить в вашем офисе?

— Думаю, нет. Полицейские в офисе — это плохо для бизнеса. Сколько времени на это потребуется?

— Несколько минут.

— Пойдемте сюда.

Он завел нас за одно из каучуковых деревьев, листва которых бросала на его круглое гладкое лицо тени в форме лопаточек.

— Ну так что?

— Вы когда-нибудь слышали о журнале «Груврэт»?

— Нет, а что?

— Мы пытаемся отыскать любые печатные материалы, касающиеся Джули, — пояснил Майло.

— И в этом журнале были подобные публикации? — Киппер покачал головой. — Джули никогда не говорила об этом. Почему это так важно?

— Мы ведем тщательное расследование, — сказал Майло.

— Ответ по-прежнему «нет». Я ничего не слышал об этом журнале.

— Вам что-нибудь известно о материалах прессы, в которых упоминалось бы ее имя?

— О ней ничего не писали, и это действовало ей на нервы. В Нью-Йорке, когда работы Джули выставлялись в галерее у Энтони, публикаций было много. О выставке писала «Нью-Йорк тайме» в рубрике, посвященной искусству, и некоторые другие газеты. Джули помнила об этом. Она болезненно относилась к тому, что находится в тени.

— Что еще она воспринимала болезненно?

— Отсутствие успеха.

— О выставке в «Свете и пространстве» вообще ничего не писали?

Киппер покачал головой.

— Джули говорила мне, что галерея «Свет и пространство» направила сообщение о групповой выставке в «Лос-Анджелес тайме», но они и не подумали опубликовать… Хотя, минуточку, был один журнал, желавший получить интервью, но не тот, что вы назвали. В его названии не было ничего, связанного с «рэт»… Как же он назывался, черт побери? Но это не имеет значения. Это подействовало на Джули возбуждающе, но в конечном счете журнал от своей затеи отказался.

— Отменил интервью?

— Она ждала, но журналист подвел ее. Джули это не понравилось, она позвонила редактору и высказала ему свое неудовольствие. В конце концов журнал опубликовал что-то очень короткое, возможно, лишь для того, чтобы насолить ей.

— Обзорную статью о выставке?

— Нет, это случилось еще до выставки, наверное, за месяц. Насколько мне известно, Джули сама звонила в журнал. Она пыталась добиться положительного отклика. Чтобы вернуть себе доброе имя. — Киппер потрогал свой нос. — Она всерьез полагала, что это ей удастся.

— Не удалось?

Казалось, Киппер вот-вот плюнет.

— Этот мир искусства, я… Так как назывался этот журнал… что-то похожее на «син», дурацкое название… она показывала мне один из номеров. Я счел его полной безвкусицей, но Джули ничего не сказал, потому что она была возбуждена… «син»… «Селдом-син». Что-то вроде этого. А теперь мне пора.

Киппер повернулся и пошел прочь. Полы его пиджака развевались, хотя ветра на площади не было. Турбулентность создавал он сам.

* * *

«Селдомсинатол» был зарегистрирован в западном Голливуде, в Санта-Монике, неподалеку от Ла-Сьенги. Этот адрес принадлежал административному двухэтажному кирпичному зданию, втиснутому между цветочным магазином и узкой аллеей, заполненной автомобилями с их легко возбудимыми владельцами. Майло поставил свою машину, не имеющую специальных знаков, на стоянке, зарезервированной для погрузочно-разгрузочных работ, и мы вошли в здание через дверь, на которой висело объявление «Агентов фирм просят не беспокоиться».

В указателе фирм значились театральные агентства, диетологи, школа йоги, управляющие делами, а в многокомнатном офисе на втором этаже «Наставники ягуаров/ССА»note 6.

— Снимают помещение сообща, — заметил я. — Это далеко не газетная империя.

— «Наставники ягуаров», — прочитал Майло. — Какие инструкции нужны для того, чтобы стать хорошим хищником?

Общий вид помещения свидетельствовал: никто из его обитателей не стал ни звездой, ни здоровым, ни богатым. Серые убогие залы, грязные ковры, рассохшиеся фанерные двери, вонь, характерная для плохого состояния водопроводно-канализационной сети, освещение лифта, не регулируемое нажатием кнопки.

Мы пошли наверх по лестнице, вдыхая запах инсектицидов и выделывая хитроумные па, чтобы не наступить на раздавленных тараканов.

Майло постучал в дверь «Наставников» и, не дожидаясь ответа, повернул ручку. В конце помещения находилась маленькая комнатушка с четырьмя переносными рабочими станциями. Изящные маленькие компьютеры в многоцветных коробках, сканеры, принтеры, фотокопировальные устройства, машины, назначение которых мне было непонятно. На виниловом полу — множество свернутых в мотки проводов.

Стены были увешаны однотипными обложками ССА — с фотографиями молодых недоедающих красивых людей в приталенных одеждах, излучающих презрение к тем, кто будет их рассматривать. Много винила и резины. Все эти лохмотья выглядели дешевыми, но, вполне вероятно, были давно заложены.

Манекены и манекенщицы. У тех и других глаза подведены, как у Нефертити. Темно-красные румяна на щеках худосочных женщин, четырехдневные бороды на лицах их коллег мужского пола.

Чернокожий мужчина чуть старше двадцати с множеством косичек на голове, в черной с желтыми полосками, как у шмеля, майке и в желтых брюках религиозной секты «Карго», согнувшись над компьютером, безостановочно печатал. Я взглянул на его экран. Графики. Ну прямо «Эшер» в виде погремушки. Мужчина не отреагировал на наше появление, а может быть, просто не заметил нас. Что-то в миниатюрных наушниках поглощало его внимание.

Два центральных терминала были не заняты. За самым дальним компьютером сидела женщина лет двадцати пяти, также подключившаяся к источнику звуковой информации, и читала журнал «Пипл». Это была полнощекая дама с детским личиком, в черном, отливающем лаком спортивном костюме и красных туфлях, сделанных словно для прогулки по луне. Казалось, она покачивается в ритме три четвери. Волосы каштанового цвета были уложены в стиле пятидесятых годов с помощью лака. Она повернулась к нам, подняла бровь — татуировку на брови, — и толстое стальное кольцо, пронизывающее центр образовавшейся дуги, сначала подскочило вверх, а потом опустилось вниз. Окружность, образованная ее верхней губой, осталась неподвижной. Такими же неподвижными оставались и сережки в ушах, и небольшая кнопочка посредине подбородка, явно причинявшая ей боль.

— Что? — крикнула она. Потом сдернула наушники, но продолжала покачивать головой. Раз-два-три, раз-два-три. Это был вальс молодых людей, поклонников тяжелого металла. — Что? — повторила она.

Предъявленный Майло значок полицейского выявил татуировку на обеих бровях. Очертания ее губ также были навечно обозначены чернилами.

— Итак? — спросила она.

— Я ищу издателя «Селдомсинатол».

Она ткнула себе в грудь большим пальцем и повторила слова Майло:

— Вы нашли ее. — Нас интересует информация, касающаяся художницы Джульетты Киппер.

— Что с ней такое?

— Вы знаете ее?

— Я этого не говорила.

— Теперь с ней уже ничего не происходит. Ее убили, — сообщил Майло.

Кольцо в брови упало вниз, но лицо ниже его сохраняло непроницаемость.

— Постойте, постойте, постойте. — Она встала, подошла к парню, чертившему графики, толкнула его в плечо. Тот с явным нежеланием снял наушники. — Джульетта Киппер. Мы что-нибудь писали о ней?

— О ком?

— Киппер. Художница. Ее убили.

— Ммм, — пробормотал он. — Что за художница? Девушка посмотрела на нас.

— Она была живописцем, — пояснил Майло. — Нам сказали, что вы писали о ней, мисс…

— Патти Пэджетт.

Широкая улыбка. В ее левом переднем резце виднелась пломба, сверкающая как алмаз довольно большого размера.

Майло улыбнулся ей в ответ и вынул свою записную книжку.

— Ну вот, — заговорила Патти Пэджетт. — Всю жизнь мечтала попасть в официальное полицейское досье. Когда мы, по-вашему, публиковали материал о недавно умершей мисс Киппер?

— Не ранее последних двух месяцев.

— Хорошо, это сокращает поиск. В последние шесть месяцев мы выпустили только два номера.

— У вас ежеквартальное издание?

— Мы банкроты. — Патти Пэджетт вернулась к своему столу, открыла ящик и начала копаться в нем. — Посмотрим, удостоилась ли нашего внимания Джули или как ее там… Как она умерла?

— Ее задушили, — сказал Майло.

— Ух ты, что-нибудь известно о том, кто это сделал?

— Пока нет.

— Пока, — повторила Пэджетт. — Мне нравится ваш оптимизм… великое поколение и все такое прочее.

— То была Вторая мировая война, а он воевал во Вьетнаме, — уточнила шмелеобразная рубашка.

Парень посмотрел на нас, словно ища подтверждения своих слов. Увидев непроницаемые лица, он снова надел наушники и задергался в ритме поп-музыки, потряхивая косичками.

— Пожалуйста, — заговорила Пэджетт. — Вот оно. Три месяца назад. — Она положила журнал на колени, лизнула большой палец и начала перелистывать страницы. — О'ке-ей! Вот она, в нашей рубрике «Мама/Дада»… похоже, кому-то Джули нравилась.

Пэджетт принесла нам статью.

«Мама/Дада» представляла собой подборку кратких обзоров творчества местных художников. Материал о Джульетте Киппер был помещен на одной странице с заметками об эмигранте из Хорватии, модном фотографе и кинологе, который по совместительству занимался видеографией.

Два параграфа сообщали о многообещающем нью-йоркском дебюте, «десятилетии разочарований как в личном, так и в профессиональном плане», а также о «вероятном возрождении как художницы-нигилистки, отражающей в своих картинах калифорнийскую мечту и экологические проекты». Ни в одной из картин Киппер, которые я видел, не было ничего нигилистического, но какой из меня ценитель?

Работа Киппер, заключал автор, «с полной очевидностью показывает, что ее видение мира — скорее хвалебная песня парадоксальному холизму, стремящемуся выдавать желаемое за действительное, чем серьезная попытка конкретизировать и картографировать фотосинтетический диссонанс, смятение и копание в мульче, которые пленили прочих живописцев западного побережья». Подписано: «П.П.».

— «Копание в мульче», — пробормотал Майло, глядя на меня.

Я покачал головой.

— Думаю, — сказала Патти Пэджетт, — это означает разбрасывать повсюду грязь или что-то вроде того. Сплошной туман, правда? — Она засмеялась. — В основном материалы по искусству, которые мы печатаем, именно такие. Несостоявшиеся гении, не сумевшие проявить даже способности. — Кровососы, паразитирующие на здоровом теле искусства, — прокомментировал Майло.

Пэджетт посмотрела на него с откровенным восхищением.

— Хотите чего-нибудь?

— Не сейчас.

— По-индусски?

— Хватит с меня по-английски.

— Берегись, Тодд, — обратилась Пэджетт к «шмелю». — Я влюблена.

— Если вам не нравится материал, зачем его публиковать? — спросил Майло.

— Потому что это здесь, мой жандарм. И некоторые наши читатели любят копаться в чужом белье. — Она снова фыркнула и добавила в свой голос металла. — При нашем бюджете мы далеко не «Нью-йоркер», миленок. Наша цель — моя цель, потому что куда я хочу, туда и ворочу, — состоит в том, чтобы публиковать много материалов о моде, кое-что по дизайну интерьера, немного о фильмах и о музыке. Мы подбрасываем толику «худдерьма», поскольку кое-кому это кажется чем-то из ряда вон выходящим, а из ряда вон выходящее в нише, занимаемой нами на рынке, — это все.

— Кто такой П.П.? — осведомился Майло.

— Ммм, — промычала Пэджетт, сняла со «шмеля» наушники и спросила: — Тодд, кто такой П.П.?

— Кто?

— Тот, кто написал о Киппер и подписался «П.П.».

— Откуда мне знать? Я даже не помню, кто такая Киппер.

— Тодд тоже не знает, кто такой П.П., — сообщила нам Пэджетт.

— Вы разве не ведете файл тех, кто для вас пишет?

— Ух ты! — воскликнула Пэджетт. — Это становится по-настоящему следственным действием. В чем дело? Серийный убийца-вампир?

— Почему вы так подумали? — усмехнулся Майло.

— Я копаюсь в икс-файлах. Ну давайте же, расскажите Патти.

— Извините, Патти. Ничего экзотического, мы просто собираем информацию, мадам.

— «Мадам», — повторила она, положив руку на дородные перси. — Успокойся, мое неспокойное сердечко… Послушайте, а может, мне последовать за вами и написать о том, что вы делаете?., день из жизни и тому подобное. Я жуть какая писательница, МИИnote 7 из Йельского университета. Тодд — тоже. Мы такой динамический дуэт, о котором можно только мечтать.

— Возможно, когда-нибудь, — ответил Майло. — Так вы ведете файл своих внештатных сотрудников?

— Ведем, Тодд?

Тодд снял наушники. Пэджетт повторила вопрос.

— Не то чтобы.

— Не то чтобы? — переспросил Майло.

— У меня есть что-то похожее на файл, — ответил Тодд. — Но он беспорядочный, данные в него вносились по мере поступления. Алфавитный порядок отсутствует.

— В вашем компьютере?

Во взгляде Тодда появился вопрос: а где же еще?

— Будьте любезны, откройте его. Тодд посмотрел на Пэджетт:

— А не попадает ли это под Первую поправку?

— Черт с ней, — бросила Пэджетт. — Эти ребята позволят нам ездить с ними; мы сделаем шикарный номер о деятельности правоохранительных органов, используем для обложки эту чокнутую камбоджийскую модель — как ее там зовут? в имени у нее шестнадцать слогов, — нарядим ее в тесную синюю униформу, причешем как надо, дадим «пушку», сделаем все как положено. Закачаешься.

Тодд убрал с монитора свои графики.

Это заняло всего секунду.

— Вот вам. П.П. — это Правдивый Писарь. Майло наклонился и посмотрел на экран.

— И это все? Никакого другого имени?

— Все, что вы видите, — ответил Тодд. — Как поступил материал, так я и зарегистрировал его.

— А когда вы платили гонорар, какое имя написали на чеке?

— Хороший вопрос, — заметил Тодд.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Пэджетт.

— Вы не платите.

— Мы платим моделям, чьи фотографии помещаем на обложке, и фотографам так мало, как только можем, — пояснила Пэджетт. — Иногда, получая настоящий обзор, например, написанный кинодраматургом с хорошей репутацией, мы наскребаем кое-что — примерно по пять центов за слово. В основном мы никому не платим, потому что никто не платит нам. Оптовые фирмы отказываются давать нам аванс в размере оптовой цены, пока не будет подсчитана прибыль. Так что мы получаем свой процент только после того, как журнал будет продан, а на это уходят месяцы. Трудные дни для предпринимательства, — завершила она свой рассказ и пожала плечами.

— Она изучала экономику в университете Брауна, — сообщил Тодд.

— Это в угоду папочке, — пояснила Пэджетт. — Он руководит корпорациями

— Давно ли вы занимаетесь издательским делом? — поинтересовался я.

— Четыре года, — ответил Тодд и с гордостью добавил: — Сейчас наш долг составляет четыреста тысяч.

— Задолжали по закладным моему папочке, — усмехнулась Пэджетт. — Мы продолжаем работать, чтобы умиротворить его.

— «Наставники ягуаров». Что это такое? — спросил Майло.

— Подготовка абитуриентов. — Пэджетт взяла со своего рабочего стола визитную карточку и показала нам.

Патриция С. Пэджетт, БАnote 8 (Браун). МИИ (Йельский университет) Старший консультант. Наставники ягуаров

— Наша задача, если мы ее возьмем на себя, — сказала она, — состоит в том, чтобы готовить потомков озабоченных карьерой, лезущих вверх по социальной лестнице людей к успешной сдаче приемных экзаменов в колледж.

— «Ягуар» в смысле… — заговорил Майло.

— В смысле совершенства и стремительности, — пояснил Тодд.

— А также высокого качества, — добавила Пэджетт, — как в автомобиле «ягуар». Мы не можем позволить себе снимать помещение в Беверли-Хиллз, но хотим привлечь к занятиям детей из этого района.

— «Лига плюща» помогает, — сказал Тодд.

— Тодд учился в Принстоне, — пояснила Пэджетт.

— Похоже, что это так, — продолжал Тодд. — Вот эта пометка ОНП означает «оплаты не потребовалось».

— Просьба опубликовать материал пришла от его автора, мы не заказывали, нам просто принесли и отдали, — сказала Пэджетт.

— И часто вы получаете такие заказы?

— Очень. В основном мусор. Настоящий мусор. В смысле полной безграмотности.

— Писал ли для вас этот П. П. еще что-нибудь?

— Давайте посмотрим. — Тодд начал прокручивать изображение. — Вот, есть один материал. В самом начале. — И, обращаясь к Пэджетт, добавил: — Во втором номере.

Майло посмотрел на дату — три с половиной года назад.

— Счастливые безмятежные дни, — проговорила Пэджетт. — Вы только взгляните: свидетельства, улики, ложные следы, — мы начинаем новое направление, начинаем заниматься сыском. А, Тодд? Офицер, не пора ли нам тоже получить соответствующие значки?

Она принесла второй номер. Первый материал Правдивого Писаря был опубликован под рубрикой «Зерна и плевелы». Жестокосердные интервью вперемежку с бредовыми восторгами.

Этот материал подходил под категорию «зерен». Два параграфа хвалебных гимнов молодой и многообещающей балерине Анжелике Бернет.

Обзор пробного концертного исполнения балета по произведению одного китайского композитора «Лебеди Тяньаньмынь». Концерт состоялся в Лос-Анджелесе, в зале «Марк Тейпер».

Это произошло за два месяца до убийства Бернет в Бостоне.

Первое представление труппа дала в Лос-Анджелесе.

Анжелика входила в состав трио, занятого в последнем акте. П.П. отметил ее «выдающуюся грацию, „cygnian“, настолько полно соответствующую замыслу композитора, что мошонка сжимается. Это ТАНЕЦ, относящийся к палео-инстинктивной биоэнергетике, правильный, реальный и бесстыдно-эротический. Артистизм этой балерины ставит ее вне досягаемости для беспомощных претенденток, которые составляют остальную часть труппы».

— Ничего себе! — воскликнула Пэджетт. — Нам в самом деле следует проявлять большую разборчивость.

— «Cygnian», — повторил Майло.

— Это слово означает «подобный лебедю», — пояснил Тодд. — Оно внесено в список неологизмов.

— «Мошонка сжимается», — проговорила Пэджетт. — Да он страстно хотел ее. Что это за человек? Какая-то разновидность сексуального маньяка?

— Нельзя ли сделать копии обеих статей? — попросил Майло. — И уж раз мы занялись этим, не писал ли для вас когда-либо некто Драммонд?

Пэджетт надула губки.

— Я спрашиваю, а он не отвечает.

— Пожалуйста. — Майло улыбался, но говорил низким угрожающим тоном.

— Да-да, конечно, — согласилась Пэджетт.

— Как зовут Драммонда? — спросил Тодд.

— Проверьте всех Драммондов.

— Проверь всех кобелей, — уточнила Пэджетт. Никто не засмеялся.

Никаких сведений ни о Кевине, ни о Юрии Драммондах в файлах лиц, сдававших свои материалы в ССА, не было. Не было и статей ни о Беби-бое Ли, ни о Чайне Маранга, но Тодд отыскал отчет о выступлении Василия Левича. Еще один материал годичной давности под рубрикой «Зерна и плевелы». Левич сыграл одно произведение в групповом концерте в Санта-Барбаре. Подпись автора — Э. Мерфи.

— Еще один материал из серии ОНП? — справился Майло.

Гиперболизированная, перегруженная сексуальными мотивами заметка напоминала стиль Правдивого Писаря: «…гибкий подобно гурии из гарема, когда он отстукивал несколько громоздкий этюд Бартока и выжимал до последней капли все, что помещалось в бесконечном пространстве-времени, заключенном между нотами».

Пэджетт покрутила свою серьгу на подбородке.

— Послушай, ну не чушь ли мы с тобой публикуем? Эта прогулка во времени отнюдь не вызывает во мне чувства гордости.

— Смотри в будущее, Патти, — посоветовал Тодд. — Твой папаша торгует токсичными химикалиями.

Патти Пэджетт сделала фотокопии статей и проводила нас до двери, почти прижавшись к Майло.

— Вы когда-нибудь слышали о «Груврэт»? — спросил ее Майло.

— Не. Это что, джаз-банд?

— Журнал фанатов.

— Да их сотни! — воскликнула она. — Любой, у кого есть сканер и принтер, может напечатать такой журнал.

Ее улыбка, сначала радостная, сменилась горькой усмешкой пожилой, потерпевшей поражение женщины.

— А любой, у кого есть богатый папаша, может подняться на ступень выше.

21

Когда мы вернулись к машине, мобильный телефон Майло прочирикал первые семь нот «Fur Elise». Он прислонил его к уху и ворчливо ответил:

— Да, постараюсь приехать скорее, обойдитесь с ней полюбезнее. — Потом обратился ко мне: — Мать Василия Левича вчера вечером прилетела из Нью-Йорка и ждет меня в участке. Может, она знает, что связывает Левича с Драммондом помимо «Э. Мерфи»… Так о чем все это свидетельствует? О том, что Драммонд подписывался псевдонимами? А если у него есть собственный журнал фанатов, то зачем присылать материал Патти и Тодду?

— Статья о Бернет была написана до того, как начал издаваться «Груврэт». Если ее автор Кевин, он все еще учился на втором курсе. Не исключено, что он послал материал другим, поскольку журнал Патти и Тодда распространялся, а Драммонд такой возможности не имел.

— Желание показать себя широкой общественности. Много секса в прозе. Ему хочется трахаться с ними.

— Ему хочется обладать ими, — возразил я. — И он совершал поездки, чтобы делать это. Выступление Левича состоялось в Санта-Барбаре. Рецензия о выступлении Анжелики Бернет была опубликована в Лос-Анджелесе, а убили ее в Бостоне. Если тебе удастся доказать, что он тогда находился в Бостоне, это будет основанием для получения ордера.

— Да, но как мне доказать это, не имея на руках ордера?

— Авиационные компании сильно закрутили гайки, а от семейства Кевина информации не получишь.

Мы направились к Санта-Монике. Когда мы достигли Доухени, я сказал:

— Если Драммонд внештатно сотрудничал с «Селдомсинатол», он, конечно, мог сдавать свои материалы и в другие журналы.

Майло крепче сжал руль.

— А что, если этот негодяй использует дюжину псевдонимов? Что мне делать? Найти эксперта, чтобы тот провел лингвистический анализ всех журналов фанатов в стране?

— Я начал бы с Правдивого Писаря и Э. Мерфи и посмотрел, к чему это меня приведет.

— Внепрограммное чтение. А скорбящая мать тем временем ждет.

Мы проехали еще несколько кварталов, Майло спросил:

— Еще какие-нибудь интуитивные догадки? Исходя из манеры изложения?

— Такая напыщенная проза характерна для школьных письменных работ. Стиль, рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление. Если мы имеем дело с Кевином, то дома его к подобному сочинительству не поощряли, поэтому он направил всю свою энергию на разного рода проекты и возомнил себя великим ценителем искусства. Я изучил бы его обозрения в газете, издававшейся в колледже, и посмотрел бы, нет ли сходства с тем, что мы имеем.

— Ты постоянно твердишь, что мы имеем дело с Кевином. Кевин, по-моему, еще молод для подобных убийств. Если Анжелику Бернет прикончил он, то тогда ему был всего двадцать один год. В случае с Анжеликой есть признаки того, что это дело рук новичка: многочисленные ножевые ранения означают поспешное нападение, тело не спрятано. Вместе с тем поездка за три тысячи миль оттуда, где он чувствовал себя комфортно, очень хорошо рассчитана.

— Как насчет этого? Кевин видит, как Бернет танцует в Лос-Анджелесе, загорается страстью, изучает расписание турне труппы и едет в Бостон. Может, он даже не вполне отдает себе отчет зачем. Его переполняют самые разнообразные чувства. Потом Кевин тайно преследует Анжелику вплоть до Кембриджа, вступает с ней в контакт, но она его отвергает. Охваченный возбуждением, Кевин убивает ее. Летит домой. Сидит дома и думает о содеянном, о том, что у него все получилось и сошло ему с рук. Наконец он хоть в чем-то добился успеха. Тринадцать месяцев спустя исчезает Чайна. Убийца не спеша хоронит ее, и в течение многих месяцев тела никто не обнаруживает. И все потому, что отныне он проявляет осторожность. Планирует. Да и далеко от дома не уезжает. Логично? Если он одаренный мальчик.

— Возбудимый мальчик, — поправил меня Майло. — Как в той песне.

— Последние убийства свидетельствуют о возрастающей самоуверенности: все трое были убиты там, где демонстрировали свои таланты. В случае с Беби-Боем и Левичем преступления были совершены еще до того, как разошлись слушатели. В случае с Джули — в то время, когда в соседней комнате находилась Коко Барнес. Это уже наглость. Похоже, он отработал на практике свое ремесло и теперь считает себя виртуозом.

— Практика подразумевает другие убийства, о которых нам ничего не известно.

— Между убийствами Анжелики и Чайны прошло тринадцать месяцев, потом, до убийства Беби-боя, проходит почти два года. Через шесть недель убита Джули, а через девять — Левич.

— Здорово! — заметил Майло.

— Возможно, в течение нескольких лет ему удавалось подавлять свои порывы, а теперь он потерял над собой контроль.

— Каким образом ему удавалось подавлять их?

— Увлекшись новой навязчивой идеей.

— «Груврэт».

— Пребывание в издателях может породить серьезные иллюзии обладания властью. Вероятно, он наконец понял, что его журналистская деятельность потерпела полный крах. Очередной.

— Папаша перекрыл кислород?

Со слов Петры известно, что у папаши особого восторга журналистика никогда не вызывала. — Мир искусства не оправдал его ожиданий. И он вымещает зло на деятелях искусства. Давай вернемся к сексуальной стороне вопроса. Мы имеем дело с жертвами обоих полов. О чем это свидетельствует? О двуполом убийце?

— Или о сексуально запутавшемся убийце. Во всяком случае, об убийце, сексуально неадекватном. Ни в одном из случаев полового акта не последовало. Его страшит соприкосновение половых органов, он находит замену эротизму — талант. Выбирая восходящие таланты, пресекает им путь на вершине развития. Как тебе нравится эта дешевая фрейдистская спекуляция?

— Ты говоришь о каннибале из мира искусств.

— Я говорю о критике в последней инстанции.

И вот я дома, один.

Элисон уехала в Боулдер, штат Колорадо, на конференцию. После этого она отправится на день рождения свекра.

Она ночевала у меня, и я отвез ее в аэропорт. После того как я уложил ее чемоданы в багажник, она вынула что-то из своей сумочки и дала мне.

Миниатюрный хромированный автоматический пистолет. Когда я взял его, Элисон добавила: «А это магазин», — и тоже отдала мне.

— Забыла оставить дома, — объяснила она. — В самолет меня с ним не пустят. Можно, он полежит у тебя?

— Разумеется. — Я положил пистолет в карман.

— Он зарегистрирован, но разрешения на его ношение у меня нет. Если это тебя беспокоит, оставь его дома.

— Рискну. Готова ехать?

— Ага. — Когда мы приближались к Четыреста пятой улице, Элисон проговорила: — Ты ни о чем не хочешь спросить?

— Думаю, у тебя были причины.

— Причина в том, что со мной произошло. После того как моя психика пришла в равновесие, я твердо решила, что больше не почувствую себя беспомощной. Начала я с того, что поступила на курсы самообороны, стала изучать основы личной безопасности. Потом, много лет спустя, когда я уже защитила диссертацию, мне пришлось лечить женщину, которую изнасиловали дважды. Между этими случаями прошло много лет. В первом женщина винила себя. Она сильно напилась и ничего не соображала. Ее подхватил в баре какой-то гнусный тип. Второй раз это был монстр, вскрывший фомкой окно ее спальни. Я сделала для нее все, что могла. Потом нашла оружейную лавку по телефонному справочнику и купила своего маленького хромированного дружка.

— Логично.

— Правда?

— Держи его.

— Он мне нравится. Я действительно считаю его своим другом. Я довольно хорошо стреляю. Прошла начальный и дополнительный курсы подготовки. И до сих пор раз в месяц посещаю стрельбище. Хотя пропустила несколько месяцев, потому что проводила время с тобой.

— Прости, что отвлекаю тебя отдел. Она коснулась моего лица.

— Это беспокоит тебя?

— Нет.

— Уверен?

В течение десяти лет я застрелил двух человек. Оба намеревались убить меня. Это были подонки, пришлось прибегнуть к самообороне, и у меня не оставалось другого выхода. Порой я вижу их во сне и просыпаюсь с неприятным ощущением жжения под ложечкой.

— В конечном счете мы заботимся о самих себе.

— Верно, — согласилась Элисон. — Вообще-то я не забыла его дома. Мне просто хотелось, чтобы ты знал об этом.

22

Эрик Шталь сидел и пил воду.

Это была водопроводная вода в бутылке из-под спрайта объемом в полгаллона. Он принес ее из дома.

Эрик держал под наблюдением квартиру Кевина Драммонда на Россмор.

Он прибыл сюда еще до рассвета и проверил тыльную сторону здания, пройдясь по-кошачьи легко в своих стареньких кедах.

Машины Кевина видно не было.

И неудивительно. Выбрав себе удобное место по диагонали от мрачного кирпичного здания, Эрик без особого напряжения наблюдал за входом — даже случайный прохожий не понял бы, чем он занимается.

Да и едва ли кто-то вообще обратил бы на него внимание — на протяжении всего квартала множество машин, а Шталь приехал на своем бежевом фургоне «шеви» с затемненными стеклами, причем гораздо темнее, чем разрешено законом.

Полный комфорт… еще в первый час дежурства с неба спикировала голубошейка и прочертила тень поперек здания. С тех пор округ словно вымер.

Семь часов двадцать две минуты наблюдения.

Кому-то это показалось бы настоящей пыткой, Шталь же получал удовольствие.

Сидеть. Пить воду из бутылки. Внимательно смотреть.

Изгнать из головы все образы.

Сознание должно быть ясным, как и все прочее.

23

Я вызвался сделать это сам.

Нанести визит в колледж «Чартер» и попытаться найти там образец сочинения Кевина Драммонда.

— Спасибо, — сказал Майло. — Хорошая мысль. У тебя такой профессорский вид.

— У меня?

— Ты сможешь выглядеть как профессор — это комплимент. Я питаю глубокое уважение к учености.

Прежде чем направиться туда, я решил закончить одно дело: осуществить вторую попытку переговорить с Кристианом Бэнгсли, генеральным директором сети ресторанов «Харт энд хоум». После первого звонка прошло несколько месяцев. На этот раз секретарша соединила меня. Едва я представился, Бэнгсли заявил:

— Я получил первое сообщение. Не позвонил вам потому, что сказать мне нечего.

— Кто-нибудь тайно преследовал Чайну?

— Зачем это понадобилось по прошествии стольких лет?

— Дело еще не закрыто. Что вам об этом известно?

— Я не видел, чтобы кто-нибудь пытался закадрить Чайну.

Напряжение в его голосе заставило меня проявить настойчивость.

— Но она что-нибудь говорила вам?

— Черт побери! Я уже забыл обо всем этом. Но есть какое-то дерьмо, не позволяющее мне забыть.

Вспомнив об объявлении в Интернете: «Бывший музыкант из „Чайна уайтбой“ ликвидирует фирму… прекращает погрязшее в нищете, пораженное раковой опухолью большое дело», — я спросил:

— А вас самого никто не преследует?

— Ничего регулярного, но иногда я получаю письма от людей, называющих себя поклонниками и недовольных тем, что я делаю.

— А в полицию вы обращались?

— Мои адвокаты считают, что это не имеет смысла. То, что мне выражают недовольство по поводу устройства моей жизни, не преступление. Свободная страна и все прочее. Но мне не нужно паблисити. Сейчас я разговариваю с вами только по одной причине: адвокаты посоветовали потолковать, если вы попытаетесь еще раз. Иначе вы сочли бы, что я увиливаю от ответов. Но это не так. Я просто бессилен помочь вам. О'кей?

— Извините за беспокойство. Обещаю: все, что вы мне скажете, я сохраню в тайне. То, что случилось с Чайной, внушает не просто беспокойство.

— Понимаю, понимаю, Боже мой… Ну хорошо, вот что было. Однажды Чайна пожаловалась на то, что кто-то к ней пристает. Ходит по пятам. Я не принял этого всерьез, потому что ее преследовала параноидальная идея угрозы извне. Она находилась в большом напряжении.

— Когда она начала жаловаться?

— За месяц или два до того, как исчезла. Я сообщил об этом копам, но они послали меня куда подальше и потребовали подробностей. Так что это было бесполезно.

— На что конкретно жаловалась Чайна?

— Она была уверена, что за ней украдкой подглядывают, преследуют ее и так далее. Но на самом деле Чайна никого не видела и описать не могла. Так что, вероятно, копы были правы. Она говорила об этом как об ощущении, но недостатком ощущений Чайна не страдала, особенно в состоянии подпития, а в таком со — стоянии она находилась почти всегда. Параноидальный бред мог возникнуть у нее вообще без всякой причины.

— Она никогда не обращалась в полицию.

— Верно, — ответил Бэнгсли. — Чайна и полиция. Дело в том, что она была не просто испугана; ее охватил ужас. Чайна постоянно твердила, что, если ее преследователь покажет свою морду, она разобьет ее, вырвет ему глаза и насрет в глазницы. Чайна всегда была агрессивной.

— По-настоящему?

— Что вы имеете в виду?

— Была ли она действительно бесстрашной или только делала вид?

— Не знаю. В самом деле не знаю. Чайну было трудно понять. Она отгородилась своеобразной стеной, а наркотики были чем-то вроде строительного раствора.

Пол Бранкуси о преследователе не упоминал, и я спросил:

— Говорила ли Чайна еще кому-нибудь о том, что кто-то ее преследует? Другим членам джаз-банда.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Мы с Чайной… — Бэнгсли колебался, — были более близки. Вообще-то она была лесбиянкой, но некоторое время мы занимались с ней любовью. Черт побери, именно этого мне совсем не хотелось. Сейчас я женат и ожидаю второго ребенка…

— Ваши любовные дела никого не интересуют. Важно лишь то, что вам известно о ее преследователе.

— Я даже не знаю, существовал ли этот преследователь. Ведь воочию она никогда его не видела.

— Ощущение.

— Правильно. У Чайны было живое воображение. Когда я с ней проводил время, приходилось проявлять осторожность, идти на уступки, смотреть на вещи в перспективе.

— Тогда вы верили ей?

— Не вполне. Она умела убеждать. Однажды мы были с ней поздно ночью в горах, курили «травку» и занимались другими приятными делами. Вдруг Чайна напряглась, в глазах у нее вспыхнул страх, и она вцепилась в мои плечи. Вцепилась крепко, до боли. Потом встала и говорит: «…твою мать, он здесь! Я чувствую его присутствие!» После чего начала ходить кругами, отыскивая какую-то цель, подобно тому как ее отыскивает танковое орудие, укрепленное на башне. И завизжала в темноту: «Черт бы тебя побрал, ты, трахнутая задница, выходи и покажи свою сраную трахнутую морду». Начала размахивать кулаками, пригибаться, словно готовясь к бою в стиле карате. В тот момент я поверил ей: темнота, тишина, ее страх — все это убеждало меня. Позднее я спрашивал себя: «Что это было?»

— Что произошло после того, как она перестала визжать?

— Ничего. Меня беспокоило, что кто-то услышит Чайну, и я попытался отвести ее вниз, к своей машине. Она заставила меня подождать, пока не убедилась, что преследователь исчез. Дома у нас началась ломка. На следующее утро Чайна ушла. Съела все, что было в холодильнике, и ушла. Спустя месяц или два она пропала, а когда ее наконец нашли, я чуть с ума не сошел. Потому что Чайну похоронили неподалеку от того места, где мы сидели в ту ночь.

— Вы сообщили об этом копам?

— После того, как они со мной обошлись?

— Чайну обнаружили возле щитка с надписью «Голливуд».

— Точно так. Именно там мы и были. Прямо под щитком. Чайне эта надпись нравилась, нравилась история о том, как одна актриса бросилась оттуда вниз. Там в свое время находилось ранчо для верховой езды, из тех, где дают лошадей напрокат. Чайна говорила мне, что любила прокрадываться туда по вечерам, разговаривать с лошадьми, ощущать запах лошадиного навоза, просто бродить вокруг. Она рассказывала, что ей было приятно ходить по чужой земле. От этого Чайна чувствовала себя девушкой из «семьи» Мэнсона. Какое-то время она проявляла интерес к «семье» Мэнсона, собиралась написать песню, посвященную Чарли, но мы сказали ей, что платить за это не будем. Кое-какие нормы мы соблюдали даже тогда.

— Она была влюблена в серийных убийц?

— Нет, только в Мэнсона, но не всерьез. Это был очередной заскок Чайны — что-то взбрело ей в голову, и тут же слетело с языка. Она обожала привлекать к себе внимание. То же самое и с Мэнсоном, правда? Помню, я думал, что в этом была какая-то мистика, поскольку, возможно, ее убил кто-то похожий на него. Злая ирония судьбы, не так ли? Колледж «Чартер» занимал площадь в сто пятьдесят акров и располагался в северо-восточной части Игл-Рока. Отдельно от него раскинулся «спальный» городок подсобных рабочих, в основном латиноамериканского происхождения. Они жили в дешевых оштукатуренных домах, окруженных гигантскими деревьями.

Колледж был основан сто двенадцать лет назад. Гора Игл высотой в тысячу двести футов и чистый воздух позволили первым поселенцам окрестить эти места Западной Швейцарией. Более века спустя окружающие холмы в редкие ясные дни все еще оставались красивыми. Самой же распространенной формой жилья стали мотели.

Я проехал по бульвару Игл-Рок, широкому, утопающему в солнечных лучах, где стояли гаражи и большие магазины автомобильных запасных частей, повернул на Колледж-роуд и оказался в жилом районе, застроенном маленькими бунгало ремесленников и большими оштукатуренными коттеджами. За аркой, украшенной гербом колледжа, находилась. Эмеритус-лейн, широкая чистая полоса, начало которой обозначалось цветочной клумбой. Красные и белые петунии были посажены так, что образовывали название учебного заведения.

Здания университетского городка были выдержаны в стилях beaux-arts и испанском колониальном. Окрашенные в серовато-коричневый цвет, они размещались как жемчужины в старой шкатулке для хранения драгоценностей. Много лет назад я лечил студентов «Чартера» и знал основные отличительные черты этого заведения — строгий отбор и дороговизна. Знал я и то, что его основали приверженцы конгрегационализма, хотя теперь оно стало безусловно светским, приветствовало активные меры в политике и привлечение к участию в ней широкой общественности.

Парковка для посетителей была бесплатной и удобной. Я взял карту кампуса на стенде и направился к библиотеке Сестры Анны Лоринг. Я прошел мимо красивых улыбающихся молодых людей. Жизнь казалась им прекрасной, и они стремились наслаждаться ею.

Библиотека представляла собой двухэтажный шедевр двадцатых годов. В восьмидесятых к ее южному крылу добавили заурядную четырехэтажную пристройку. Тишину цокольного этажа нарушало лишь жужжание компьютеров. К их экранам прилипло около ста студентов. Я узнал у библиотекаря название газеты колледжа и получил совет, как отыскать старые номера.

— «Дейли бобкет», — сказал он. — Все в режиме онлайн.

Я нашел компьютер и начал работать. Файл «Бобкет» содержал перечень выпусков газеты за последние шестьдесят два года. В течение первых сорока лет газета выходила раз в неделю.

Кевину Драммонду было двадцать четыре, так что он, вероятно, поступил в колледж шесть лет назад. На всякий случай я отступил на год назад и прокручивал тысячи страниц, сканируя подписи авторов. В материалах первых трех лет ничего с именем Драммонда не появлялось. Не было также материалов, подписанных Правдивым Писарем или Э. Мерфи. В марте, на который пришелся предпоследний весенний семестр Драммонда, появилось первое упоминание.

«Кевин Драммонд. Факультет общественной информации». Под этим заголовком помещался обзор показательных выступлений в «Рокси-он-Сансет». Там играли семь новых джаз-бандов, надеясь прорваться на большую сцену. Короткие сообщения о каждом представлении. Кевину Драммонду понравились три из них, четыре — вызывали отвращение. Кевин излагал материал просто, без вдохновения и неуемных восхвалений. Не заметил я и изощренных метафор сексуального характера, присущих публикациям в «Селдомсинатол». Я обнаружил еще одиннадцать статей, написанных в течение полутора лет, десять подробных описаний выступлений рок-групп, таких же вежливо-вкрадчивых.

Любопытное исключение составляла одна.

Май, совпавший с периодом пребывания Драммонда на старшем курсе. Статья, подписанная Правдивым Писарем. Ретроспективный взгляд на карьеру Беби — Боя Ли.

В этой статье, более длинной и запальчивой, Беби-Бой характеризовался как «безусловный символ, слоноподобные плечи которого могут просесть, как у Атласа, под тяжестью королевской мантии Роберта Джонсона, Блинда-Лемона Джексона, всего пантеона хрипящей до боли в горле чикагской тройки, но чья душа остается цельной и неподкупной. Беби-Бой вполне заслуживает тяжести и боли, всегда сопутствующих подлинному всесокрушающему таланту. Он артист с гипертрофированной эмоциональной цельностью и психопатологией, благодаря чему когда-нибудь обретет незыблемое поклонение публики».

Эссе завершалось цитатой из душещипательной песенки «Ледяное сердце» и выводом о том, что «для исполнителя блюзов душа мира навсегда останется ледяной, неприветливой и предательской. Нигде афоризм „Ничто не дается даром“ не применим более полно, чем в полутемном царстве прокуренных баров с их распущенными женщинами и трагическими концами, ибо это царство породило и порождает с незапамятных времен гениев, цинготных воришек и беспробудных пьяниц. Возможно, Беби-Бой Ли никогда не узнает счастья, но его музыка, чувственная, полная жизни и решительно некоммерческая, будет согревать сердца многих людей».

Год спустя Ли опроверг этот тезис тем, что записал судорожного монстра поп-музыки, ставшего хитом.

Познавательный диссонанс, но на первый взгляд не слишком серьезный мотив для убийства.

Драммонда следовало изучить поглубже.

Кафедра общественной информации колледжа «Чартер» размещалась во «Фрэмптон-Холл», величественном, украшенном дорическими колоннами здании, находившемся в пяти минутах ходьбы от библиотеки. Внутри — старые обветшалые стены под красное дерево, куполообразный потолок и полы из коры пробкового дерева, приглушавшие шаги. В этом же здании размещались кафедры английского языка, истории, гуманитарного права и романских языков. «Общественная информация» находилась на третьем этаже.

В телефонном справочнике значились три представителя кафедры: профессор Э.Г. Мартин, заведующий; профессор С. Санторини; профессор А. Гордон Шулль.

Начну с первого по списку.

Перед угловым кабинетом заведующего Мартина располагалась пустая приемная. Дверь, ведущая во внутреннее помещение, была приоткрыта, и в приемной слышалось пощелкивание клавиатуры — такое же, как в библиотеке. Стены приемной украшали ярко-коричневые фотографии колледжа «Чартер» первых лет его существования. Большие мрачные здания, возвышающиеся над молодыми деревцами, мужчины с целлулоидными воротничками, женщины в платьях с высоким воротом и решительным взглядом людей, посланных сюда небом. Поверх ближайшего ряда фотографий было написано полное имя заведующего: Элизабет-Гала Мартин, доктор философии.

Я приблизился к внутреннему офису.

— Профессор Мартин?

Фраза прозвучала подобно щелканью клавиш.

— Да?

Я представился, упомянул об ученом звании, полученном в городском медицинском институте, и приоткрыл дверь на несколько дюймов.

Профессорская.

Из-за стола вышла иссиня-черная негритянка в темно-желтом платье до щиколоток и в тон ему туфлях-лодочках. Ей было около сорока; полная, хорошенькая, озадаченная. Глаза внимательно рассматривали меня поверх узких очков в золотой оправе.

— Профессор педиатрии? — Контральто прозвучало очень четко. — Не помню, чтобы мы договаривались о встрече.

— Мы не договаривались, — ответил я и показал ей удостоверение консультанта Управления полиции Лос-Анджелеса.

Она подошла поближе, прочитала надпись и нахмурилась:

— Полиция? Что все это значит?

— Ничего страшного, но не будете ли вы настолько любезны, чтобы уделить мне пару минут?

Она отступила и еще раз смерила меня взглядом.

— Это, мягко говоря, не совсем обычно.

— Прошу прощения. Я проводил исследование в вашей библиотеке и обнаружил одно место, где упоминается ваше имя. Но если вы предпочитаете назначить мне встречу заранее…

— В каком контексте упоминается мое имя?

— Кафедра общественной информации. Я занимаюсь одним из ваших учеников. Кевином Драммондом.

— Вы занимаетесь им, то есть им занимается полиция? — Да.

— В чем конкретно подозревают мистера Драммонда? — Вы знаете его?

— Я знаю имя. Наша кафедра немногочисленна. Так что все-таки натворил мистер Драммонд?

— Может быть, ничего, а может быть, совершил убийство.

Элизабет Г. Мартин сняла очки. Из коридора доносились глухие удары: стучали ботинки по пробке. Юношеские голоса то усиливались, то становились тише.

— Давайте уйдем отсюда, — предложила она.

Пол в ее кабинете покрывал персидский ковер, а вдоль стен выстроились стеллажи. Во всем чувствовался строго соблюдаемый порядок. Окна выходили на роскошные лужайки. Между стеллажами висели калифорнийские пейзажи, выполненные в импрессионистской манере. Позади резного, слегка приподнятого стола Элизабет Мартин красовались диплом университета Беркли о присвоении ей ученой степени доктора философии и прочие свидетельства о наградах, полученных в течение десяти лет. На столе стояли небольшой портативный компьютер и набор изящных стеклянных канцелярских принадлежностей. В камине зеленого мрамора лежали остывшие обуглившиеся дрова.

Мартин села и жестом указала мне на стул.

— Что же все-таки происходит?

Я проявил откровенность, возможную в данной ситуации.

— Все это хорошо, профессор Делавэр, но возникает проблема с применением Первой поправки, не говоря об академических свободах и элементарной этике. Полагаю, вы не надеетесь, что мы откроем вам все наши архивы, желая упростить ваше расследование?

— Меня интересует не конфиденциальная информация о Кевине Драммонде, а лишь то, что связано с расследованием в рамках уголовного дела, в частности, вопросы, относящиеся к дисциплине. — Элизабет Мартин держалась бесстрастно. — Речь идет о нескольких убийствах, — добавил я. — Если выяснится, что Драммонд совершил уголовное преступление, эта информация станет достоянием общественности. Если с ним возникали проблемы подобного рода здесь, а «Чартер» скрыл это, то объектом расследования станет и сам колледж.

— Это угроза?

— Нет, просто я объясняю, как может обернуться дело.

— Консультант полиции… эта ваша деятельность не идет вразрез с мнением вашего научного департамента? Вы полностью информируете его?

— Это угроза? — улыбнулся я.

Мартин потерла руки. На каминной полке в серебряной рамке стояла фотография, запечатлевшая ее в красной мантии рядом с седым мужчиной в смокинге. Он был старше Мартин лет на десять. На другой фотографии она была в партикулярном платье рядом с тем же мужчиной. Их сняли на фоне зданий, крытых черепицей. Еще одна фотография: часть зеленовато-голубого канала. Изогнутый нос гондолы. Венеция.

— Какими бы ни были последствия, я не могу на это пойти.

— Логично, — согласился я. — Но если есть то, о чем я должен знать — о чем должна знать полиция, — вы, оказав нам помощь, облегчите жизнь множеству людей.

Взяв из кожаного футляра золотую ручку, Мартин начала постукивать ею по столу.

— Скажу вам следующее: я не припомню, чтобы Драммонд создавал какие-то проблемы для кафедры. В нем не было… совершенно ничего от убийцы. — Постукивание ручкой свидетельствовало о том, что Мартин оказалась в затруднительном положении. — Да, профессор Делавэр, все это звучит весьма необычно.

— Вы лично занимались с Кевином?

— Когда он закончил колледж?

— Два года назад.

— Тогда я отвечу утвердительно. Два года назад я вела семинар по средствам массовой информации, и все студенты старшего курса посещали его.

— Но каких-то конкретных воспоминаний о том, что вы учили Драммонда, у вас не сохранилось?

— Это обязательная дисциплина. Кафедра общественных связей — составная часть факультета гуманитарных наук. Наши студенты проходят основной курс обучения на других кафедрах.

— Думаю, Кевин Драммонд имел консультанта на факультете.

— Я не была его консультантом. Я работаю со студентами-отличниками.

— Отличником Кевин не был?

— Если бы был, я запомнила бы его. Мартин начала набирать что-то на своем портативном компьютере.

Разговор окончен.

Если бы я пошел искать профессоров Санторини и Шулля, это вызвало бы ее неудовольствие. Я найду какой-нибудь другой способ войти в контакт с ее коллегами. Или попрошу Майло заняться этим.

Когда я встал, Мартин сообщила:

— Его консультантом был Гордон Шулль. И вам повезло, потому что профессор Сьюзан Санторини сейчас проводит научные исследования во Франции.

Удивленный внезапной переменой ее настроения, я спросил:

— Могу ли я поговорить с профессором Шуллем?

— Пожалуйста. Он здесь. Его кабинет — второй слева.

В коридоре, у кафедры романских языков, слонялись несколько студентов. Возле кафедры общественных связей не было никого.

Дверь кабинета Гордона Шулля была закрыта, и на мой стук никто не ответил. Я уже писал записку, когда кто-то приветливо заговорил со мной.

— Могу ли чем-нибудь помочь вам?

Мужчина с рюкзаком только что поднялся по запасной лестнице. Лет тридцати пяти, шести футов ростом, хорошо сложенный, угловатое обветренное лицо, покрытое пятидневной щетиной, густые брови, голубые глаза, копна кудрявых рыжих волос. В нем привлекала грубая мужская красота. Ну прямо фотограф, работающий на журнал «Нэшнл джиогрэфик», или специалист-зоолог, поднаторевший в получении грантов на изучение редких видов.

— Профессор Шулль?

— Я Горди Шулль. Что случилось?

Я повторил то немногое, о чем рассказал Элизабет Мартин.

— Кевин? Это было… дайте-ка вспомнить… несколько лет назад. Так в чем проблема?

— Возможно, проблемы нет. Его имя появилось в связи с расследованием.

— Расследованием по какому поводу?

— По поводу убийства.

Шулль отступил назад. Ослабил ремни рюкзака, почесал большой подбородок.

— Кевин? Шутите? — Он пожал плечами. — С ума сойти.

— Возникали ли у вас с Кевином какие-нибудь проблемы, когда он был вашим учеником?

— Проблемы?

— Проблемы дисциплинарного характера.

— Нет. Он был несколько… как бы сказать… эксцентричен? — Шулль извлек из кармана джинсов большое хромированное кольцо с ключами и открыл дверь. — Мне, наверное, не следовало бы разговаривать с вами. Вторжение в чужую личную жизнь… и тому подобное. Но убийство… Думаю, мне нужно потолковать с начальством, прежде чем мы продолжим.

Его взгляд переместился к кабинету Элизабет Мартин.

— Меня направила к вам профессор Мартин. Именно она сообщила, что вы были консультантом Кевина Драммонда.

— В самом деле? Ну, в таком случае… полагаю, все в порядке.

Его кабинет был раза в три меньше, чем у Мартин, и за счет темно-коричневых стен выглядел мрачновато, пока Шулль не поднял жалюзи над единственным узким окном. Свет загораживал массивный сучковатый ствол дерева, и Шуллю пришлось включить электричество.

В колледже «Чартер» преподаватели явно стояли на разных ступенях иерархической лестницы. Рабочий стол Шулля и книжные полки в его кабинете, выдержанные в стиле датского модерна, были из ДСП. Серые металлические стулья для посетителей. Никакого калифорнийского импрессионизма — лишь две афиши, посвященные выставкам современного искусства в Нью-Йорке и Чикаго.

Позади стола косо висели два диплома в черных рамках. Диплом о получении пятнадцать лет назад степени бакалавра в колледже «Чартер» и степени магистра в Вашингтонском университете — четыре года спустя.

Шулль бросил свой рюкзак в угол и сел.

— Кевин Драммонд… ну и ну.

— В чем состояла его эксцентричность?

Он положил ноги на стол, а руки — за голову. Под рыжей копной волос виднелся крупный шишковатый череп. — Вы, как я понимаю, убийцей этого парня прямо не называете?

— Ни в коем случае. Просто его имя появилось в процессе следствия.

— Каким образом?

— Хотел бы я это вам сказать.

— Это нечестно, — ухмыльнулся Шулль.

— Что вы можете рассказать о нем?

— Вы психолог? Вас послали, поскольку заподозрили, что у Кевина расстроена психика?

— Иногда полиция считает, что я нужен им для решения специфических задач.

— Невообразимо… ваше имя кажется мне знакомым, сам не знаю почему.

Я улыбнулся, Шулль улыбнулся мне в ответ.

— Ну хорошо, об эксцентричности Кевина Драммонда… Начнем с того, что он был замкнут. По крайней мере я это замечал. У Кевина не было друзей, он не участвовал в мероприятиях кампуса. Но ничего пугающего. Тихий. Задумчивый. Средних способностей, не проявлял активности в общественных делах.

— Часто ли вы с ним встречались?

— Время от времени я консультировал его по программе обучения. Кевина словно гнал ветер… Казалось, в колледже ему не нравится. Впрочем, в этом нет ничего необычного. Многие ребята чувствуют то же самое.

— Подавленность?

— Вы психиатр, — заметил Шулль. — Впрочем, да. Именно так я и сказал бы. Сейчас, думая об этом, я вспоминаю, что никогда не видел его улыбающимся. Я пытался вызвать Кевина на разговор. Но он был не очень словоохотлив.

— Напружиненный? Шулль кивнул.

— Безусловно напружиненный. Серьезный парень без чувства юмора.

— Чем он интересовался?

— Ну, я назвал бы поп-культуру. Что можно отнести к половине наших студентов. Они продукт воспитания.

— Что вы имеете в виду?

— Дух времени, — пояснил Шулль. — Если бы ваши родители были подобны моим, вам привили бы тягу к книгам, к театральному искусству. Нынешнее поколение студентов скорее всего воспитывалось в семьях, где основное развлечение — телевизионные передачи. Привить человеку способность оценивать искусство посредством джаза — дело довольно трудное.

Мое детство сопровождалось тишиной и потреблением джина.

— Какие аспекты поп-культуры интересовали Кевина? — спросил я.

— Все. Музыка, живопись. В этом отношении он вполне соответствовал программе кафедры. Элизабет Мартин требует, чтобы мы применяли целостный подход. Искусство как всеобщая категория; соприкосновение мира искусства с прочими аспектами культуры.

— Средних способностей…

— Не просите меня рассказывать о его оценках. Это безусловное табу.

— А приблизительная оценка?

Шулль подошел к закрытому деревом окну, почесал затылок, ослабил галстук.

— Мы вторглись в щекотливую тему, друг мой. Колледж сохраняет в тайне сведения об успеваемости студентов.

— Справедливо ли назвать его посредственным студентом? Шулль тихо засмеялся.

— О'кей, давайте сойдемся на этом.

— Менялись ли его оценки с течением времени? ч — Помнится, был спад прилежания к концу обучения.

—Когда?

— В течение последних двух лет.

Как раз после убийства Анжелики Бернет. За некоторое время до окончания колледжа Драммонд задумал издание своего «Груврэт».

— Вам известно о том, что Кевин пытался заняться издательской деятельностью?

— Ах, это! Его журнал фанатов. — Вы видели его?

—Он говорил мне о нем. То был единственный случай, когда я увидел Кевина по-настоящему воодушевленным.

— Он никогда не показывал вам свой журнал? — Показывал мне некоторые написанные им статьи. — Шулль с сожалением улыбнулся. — Кевин нуждался в похвале. Я пытался удовлетворить это желание.

— Однако его писанина похвалы не заслуживала. Шулль пожал плечами.

— Он был ребенком и писал как ребенок.

— То есть?

— Как начинающий студент — как студент любого курса вообще. Я сыт по горло подобными изысками. Но это нормально. Совершенствование в любом ремесле требует времени. Единственная разница между Кевином и сотнями других студентов состояла в том, что он полагал, будто уже подошел вплотную к успеху.

— Вы не говорили Кевину, что до успеха ему еще далеко?

— Бог мой, нет. Зачем разубеждать поверившего в свои силы обеспокоенного мальчишку? Я понимал, что сама жизнь подскажет это ему.

— Обеспокоенного?

— Вы говорите, что он замешан в убийстве. — Шулль сел на свой стул. — Мне вовсе не хочется порочить его. Кевин был спокойным, слегка не от мира сего, сомневался, есть ли у него талант. И это все. Я не хочу создать о нем впечатление как о каком-то маньяке. Кевин не так уж отличался от других необщительных людей, которых я встречал на своем пути. — Шулль положил локти на стол и серьезно посмотрел на меня. — Вы никак не можете посвятить меня в детали? Мои прежние журналистские импульсы дают знать о себе.

— Прошу прощения, — ответил я. — Значит, вы пришли в науку из журналистики?

— У науки есть свои привлекательные стороны.

— Что еще вы можете рассказать о Кевине?

— Вообще-то это все. И через несколько минут начинается мой рабочий день.

— Много времени я у вас не отниму, профессор. Известно ли вам что-нибудь еще об издательских устремлениях Кевина?

— Едва у него возник этот издательский пунктик, а это случилось в конце обучения, он ни о чем ином уже не мог разговаривать. Все ребята такие.

— Какие?

— Одержимые. Мы принимаем их в колледж и называем взрослыми, но они, в сущности, остаются подростками, а подросткам свойственны навязчивые идеи.

— Чем был одержим Кевин?

— Стремлением к успеху, по-моему.

— Были ли у него какие-то четко сформировавшиеся взгляды?

— По отношению к чему?

— К искусству.

— К искусству, — повторил Шулль. — Мы снова говорим о подростковых подходах. Кевин придерживался самых примитивных взглядов, характерных для студента-второкурсника.

— Что они собой представляют?

— Полную противоположность духу наживы. Все, что продается, внушает отвращение. Обычный набор рассуждений в студенческом общежитии.

— Он говорил вам об этом?

— Моя работа состоит во вскармливании маленьких утят, а не в том, чтобы стрелять в них крупной дробью критики с перцем.

— Когда Кевин показал вам свои статьи, вы не редактировали их?

— Статьи — нет. В письменные работы, которые они делали по моему заданию, я иногда предлагал им внести кое-какие изменения.

— Как он относился к критическим замечаниям?

— Ну, вообще-то очень хорошо. Порой Кевин просил, чтобы я дал ему дополнительные указания. Думаю, он считался с моим мнением. По-моему, он больше нигде не получал поддержки.

— Вам известно, что Кевин писал обзорные статьи по искусству для «Дейли бобкет»?

— А, эти. Он очень гордился ими.

— Он показывал вам их?

— Кевин хвастался ими. Кажется, он стал доверять мне. Это, впрочем, не означало совместных выпивок; ничего, помимо учебного времени. Кевин не относился к такому типу подростков.

— Что это за тип?

— Человек такого типа, с которым хотелось бы выпить пива.

— Он говорил вам о своих псевдонимах? Шулль поднял брови:

— Какие псевдонимы? — «Правдивый Писарь», «Э. Мерфи». Он подписывал ими статьи в своем журнале фанатов и других искусствоведческих журналах.

— В самом деле? Как странно. Почему?

— Я надеялся, что вы объясните мне это, профессор.

— Бросьте вы это звание. Зовите меня Горди… Псевдонимы… По-вашему, Кевин что-то скрывал?

— Мотивации Кевина до сих пор остаются загадкой.

— Нет, о псевдонимах я ничего не знал.

— Вы говорили, что его оценки со временем понижались. Замечали ли вы какие-либо изменения в стиле его письма?

— То есть?

— Кевин перешел от простого и прямого стиля к многословному и претенциозному.

— Вот это да! — воскликнул Шулль. — Критик-то на поверку вы, а не я. — Он снял галстук, расстегнул воротник своей клетчатой рубашки. — Претенциозный? Нет, напротив. То немногое, что я отмечал в развитии Кевина, по-моему, указывало на совершенствование стиля. Большую элегантность. Но видимо, это закономерно, если вы правы в том, что Кевин был взбудоражен. Если он деградировал, это отразилось бы на его манере письма, не так ли? А теперь, прошу прощения, у меня назначена встреча. — Когда мы подошли к двери, он добавил: — Не знаю, что, по вашему мнению, сделал Кевин, а может быть, и не хочу знать. Но признаюсь: мне жаль его.

— Почему?

Не ответив, он открыл дверь, и мы вышли в коридор. Неподалеку от нас на полу сидела хорошенькая девушка азиатского типа. Увидев Шулля, она встала и улыбнулась.

— Входи, Эми, — сказал он. — Я приду через секундочку. Когда девушка ушла, я спросил:

— Почему вам жалко Кевина?

— Печальный мальчик, — ответил он. — Дерьмовый писатель. А теперь вы еще говорите мне, что он убийца-психопат. Разве этого мало для сожаления?

24

Покинув колледж, я выехал на Сто тридцать четвертую улицу и направился в сторону Лос-Анджелеса, когда у меня зазвонил телефон.

— Пару часов назад, — заговорил Майло, — мне была нужна твоя помощь. Печальная беседа с матерью Левича. Василий был прекрасным сыном, одаренным ребенком, настоящим гением, зеницей материнского ока, и никто на свете не хотел обидеть его. Потом я получил предварительный доклад от своих детективов. Опрос жителей Бристоль-стрит ничего не дал, и никто из слушателей, с которыми они переговорили, не заметил ничего необычного. То же относится и к охраннику, и к лицам, обслуживающим автостоянку. Скорее всего тот, кто кокнул Василия, либо слился с толпой, либо незаметно улизнул.

— Ты говорил, что слушали Василия люди пожилого возраста. Может, кто-то заметил молодого человека?

— Он мог изменить внешность, войти в зал в темноте или сесть в последнем ряду. Учти также еще одно: посещая фортепьянные концерты, ты не выискиваешь взглядом подозрительных людей. Кроме того, предстоит проверить слушателей, не состоящих членами клуба. Ты уже побывал в колледже?

— Побывал. Кевин Драммонд написал несколько обзорных статей по искусству для студенческой газеты. Многого они не проясняют. Однако, когда он был на старшем курсе, незадолго до того, как начал издавать «Груврэт», его стиль резко изменился. От простой прозы он перешел к тому, что мы видели в статьях, помещенных в «Селдомсинатол». Быть может, в то время у него произошли какие-то изменения в психике.

— Чокнулся?

— Нет, если это наш убийца. Так хорошо спланировать все эти преступления шизофренику не удалось бы. Вместе с тем изменение настроения, мания вполне соответствовали бы чрезмерной «горячности» прозы и ложным представлениям о своем духовном величии. Именно так консультант Драммонда охарактеризовал его планы заняться издательским делом. Мании сопутствуют размывание границ… и утрата сдерживающих факторов, а также периодические отклонения от обычной манеры поведения. Консультант полагал, что Кевин — человек спокойный и застенчивый. Он не имел друзей, был очень серьезным, учился посредственно, страстно стремился к превосходству. Не признавал никаких развлечений. Все это походит на депрессивный компонент биполярного расстройства. С манией также соотносится то, о чем рассказала нам хозяйка его квартиры, а именно нежелание расстаться с ненужными вещами. Смена одного увлечения другим вполне могла предшествовать маниакальному срыву. Мания не всегда сопровождается проявлением насилия, но в тех случаях, когда это происходит, насилие отличается большой жестокостью.

— Итак, теперь у нас есть диагноз, но нет пациента, — констатировал Майло.

— Диагноз гипотетический. Консультант сказал также, что Кевин был убежден в том, что коммерческий успех и высокое качество несовместимы. Само по себе это мало значит. По его наблюдениям, эти мысли исповедуют почти все студенты, и он прав. Но большинство студентов колледжа, покинув общежитие, приходят к самостоятельному мышлению. Кевин, похоже, особых успехов в этом не достиг.

— Задержка в развитии… успех безнравствен, значит, уничтожь его в зародыше. Между тем Драммонд не подает признаков жизни. Похоже, он пустился в бега. Петра говорит, что Шталь внимательно следил за квартирой парня, но ни разу не заметил его. Я подаю заявку на розыск «хонды» Драммонда, но официально не объявляю о том, что он подозреваемый. Мы сделаем это в конце расследования.

— Хотя автомобиля нет, возможно, Драммонд затаился в своей квартире, — предположил я. — Для такого нелюдима вполне достаточно консервированного супа и компьютера, чтобы продержаться какое-то время. Шталь проверял это?

— Он попросил квартирную хозяйку постучать в дверь, но из квартиры не донеслось ни звука. Шталь хотел попросить хозяйку воспользоваться запасным ключом и войти внутрь под предлогом утечки газа, но потом передумал и позвонил Петре. Она связалась со мной, и мы решили подождать. Обыск — дело серьезное, а отец Кевина юрист. Стоит нам сцапать сыночка, как его интересы начнет представлять блестящий адвокат. Тогда мы рискуем увязнуть в трясине доказательств. Желая подстраховаться, я поговорил с заместителем окружного прокурора. Она склоняется к тому, чтобы дать ордер.

— Так какие у тебя планы?

— Шталь продолжает наблюдать, Петра проверяет в Голливуде клубы и книжные магазины, пытаясь найти тех, кто знал Кевина. Я снова изучаю дело Джули Киппер: вдруг пропустил что-нибудь. Я также позвонил в Кембридж Фиорелле и попросил его просмотреть журналы регистрации гостей отелей на предмет обнаружения имени Драммонда. Он обещал сделать это.

— И еще одно, — вставил я. — Я говорил с Кристианом Бэнгсли, ныне здравствующим коллегой Чайны Маранга. По его словам, Чайна была уверена в том, что кто-то тайно следует за ней по пятам. — Я пересказал Майло историю, случившуюся под указателем «Голливуд». — Это злило и пугало ее. В вечер исчезновения Чайна яростно набросилась на свой джаз-банд. Наркотики и свойственная ей агрессивность создавали вокруг нее напряженную атмосферу.

— И Кевин реагировал на это?

— Конечно. Чайну похоронили неподалеку от того указателя, и это согласуется с тем, что преследователь действительно существовал. У Чайны была слабость к этому щиту, и она регулярно туда ходила. Кто-то постоянно наблюдал за ней, изучая манеру поведения. Возможно, Чайну не просто подобрали на улице. Не исключено, что в ту ночь она решила прогуляться к указателю, а кто-то последовал за ней, внезапно напал и убил. Бэнгсли говорил, что, когда Чайна визжала, никто ее не слышал. В горах шум борьбы приглушается.

— Что за слабость питала Чайна к этому знаку?

— Ей импонировал рассказ о восходящей звезде, которая бросилась там в пропасть и разбилась насмерть.

— Неосуществленные мечты. Похоже, у них с Драммондом было нечто общее.

— Верно…

25

После безуспешного двухсменного прочесывания Голливуда в поисках человека, который опознал бы Драммонда, Петра добралась до кровати в три часа ночи, проснулась в девять утра, взялась за телефон и, не вставая, приступила к работе.

Майло сообщил Петре о том, как Алекс посетил колледж, где учился Драммонд. Характеристики консультанта Драммонда дополнили биографию этого человека.

Прежде всего нелюдим. Чертов нелюдим. Ни один владелец клуба, ни один вышибала, ни один постоянный посетитель, ни один продавец книжного магазина не вспомнил его.

Узнали Драммонда на фотографии водительского удостоверения только владелец прачечной самообслуживания, расположенной в двух кварталах от дома Драммонда, и продавец соседнего магазина «Семь-одиннадцать», у которого тот вроде бы кое-что покупал.

— «Кое-что»? А точнее?

— Может, «Слим — Джим»?

— Может? — переспросила Петра.

— Или обрезки бекона.

Владелец прачечной, китаец, плохо знал английский и часто улыбался. Петра добилась от него одной фразы: «Да, мозет быть, стирать». Ее так и подмывало спросить, не прополаскивал ли Драммонд здесь окровавленные лохмотья, но она подавила это желание, устало дотащилась до своей машины и вернулась в участок, где собиралась заняться псевдонимами Драммонда.

На то, что Правдивый Писарь окажется в системе, Петра не слишком надеялась, но обнаружила множество преступно использовавшихся псевдонимов «Э. Мерфи». Проследить имя сегодня времени уже не было, и она отложила это на завтра.

Теперь, удобно устроившись в постели, Петра работала с телефонами.

Через два часа ни один из Э. Мерфи уже не казался перспективным.

Она нашла Генри Джилуайта, транссексуала, мужа отвратительной Олив, работавшей в почтовом отделении абонентских ящиков. К середине дня Петра уже знала, что Джилуайт сначала отбывал срок в пенитенциарном учреждении Сан-Квентина, а через год его перевели в Чино. Побеседовав три минуты с помощником тюремного надзирателя, Петра выяснила причину этого перевода.

Закончив, она сварила кофе, съела рогалик, приняла душ, оделась и поехала в Голливуд.

Петра нашла место для парковки на стоянке, разместившейся возле узкой прогулочной аллеи. Отсюда было хорошо видно почтовое отделение абонентских ящиков. Сначала туда вошли и вскоре вышли несколько грязных типов, минут десять никто не появлялся. Петра вошла в отделение улыбаясь. Олив встретила ее сердитым взглядом.

— Привет, миссис Джилуайт. Что-нибудь новенького от Генри в последнее время?

Олив побагровела.

— Вы?! — Никогда еще это местоимение не звучало более враждебно. — Вы знаете?

Олив, задыхаясь, пробормотала какое-то ругательство.

Петра сунула руки в карманы и подошла поближе к стойке. Под локтями Олив лежали свернутые в трубку деньги. Она схватила их и повернулась к Петре спиной.

— Для вас хорошо, что Генри перевели, Олив. Чино гораздо ближе, чем Сан-Квентин, что упростит посещения. А ведь вы регулярно ездите туда. Каждые две недели, как часы. Ну и как он поживает? Старая проблема с кровяным давлением под контролем?

Олив обернулась. Казалось, она вот-вот плюнет Петре в лицо.

— А вам какое до этого дело?

— Чино также значительно безопаснее, — продолжала Петра, — если принять во внимание то, что Армандо Гусман, двоюродный брат жертвы Генри, сидит в Квентине и занимает солидное положение в шайке «Ватос-логас». Получается, что в Квентине полным-полно бандитов из «Ватос-логас», но лишь немногие очутились в Чино, поэтому выделить среди них такого человека, как Генри, там легче. Но мне сказали, что Чино переполнен заключенными. Вот такая ситуация, и никогда не знаешь, когда она изменится.

— Вы не можете. — Враждебное выражение лица сменилось жалобным.

Петра улыбнулась.

Щеки у Олив Джилуайт затряслись. Надо полагать, жизнь с такой ведьмой доставляла Генри истинное удовольствие. К тому же постоянные встречи с любителями транзисторных приемников.

— Вы не можете, — повторила Олив Джилуайт.

— Дело в том, что Генри, осужденный за убийство, несмотря на возраст и гипертонию, особой симпатии у тюремного начальства не вызовет. То, что он отказывается от консультаций психиатра, не прибавляет ему пунктов за хорошее поведение. Упрямец этот ваш Генри.

— Что вам нужно? — спросила Олив.

— Ящик двести сорок восемь. Что вы помните?

— Неудачник, — ответила Олив. — О'кей? Как и все они. С какими еще клиентами я, по-вашему, имею дело? С кинозвездами?

— Расскажите подробнее об этом неудачнике. Как он выглядел? Как расплачивался за ящик?

— Он… молодой, худощавый, высокий. Большие очки. Плохая кожа. Из тех, кого называют занудами. Настоящий гомик.

— Педераст? — Да.

— Почему вы так подумали?

— Я не думаю, я знаю. У него всякая голубая чепуха в ящике. — Олив презрительно улыбнулась.

— Журналы для голубых?

— Нет, приглашения от папы римского. Конечно, журналы. Как по-вашему, для чего все это? — Она указала в сторону стены, загроможденной коробками. — Библии приходят не часто.

Олив рассмеялась, и Петра почувствовала, что от нее пахнет можжевеловыми ягодами. Полуденная порция джина.

— Он говорил вам, как его зовут?

— Не помню.

— Но какое-то имя он называл?

— Ему пришлось заполнить бланк.

— Где этот бланк?

— Его нет. Как только у ящика появляется новый абонент, я выбрасываю старые бумаги. Считаете, у меня есть место для их хранения?

— Как удобно.

— Да. Можете как угодно угрожать мне, но факт остается фактом. — Олив тихо выругалась, и Петра по губам догадалась, что та сказала: «Сука ты трахнутая». — Вам, так называемому офицеру так называемых правоохранительных органов, должно быть стыдно за угрозы в мой адрес. Я пожалуюсь вашему начальству. Да, так я и сделаю.

— О каких угрозах идет речь? — осведомилась Петра.

— Переполнение. Положение изменяется.

— Не вижу в этом никаких угроз, мадам, но вы можете жаловаться на меня кому угодно. — Петра показала удостоверение личности. — Вот номер моего значка. — Олив пожирала глазами значок. — Как назвал себя голубой?

— Не помню.

— Попытайтесь вспомнить.

— Не помню я… что-то русское. Но он не русский. По-моему, он шизик.

— Он поступал как шизик?

— Конечно. Он приходил, нес чепуху, трясся, и ему чудились марсиане. — Петра не прерывала ее. — Он извращенец, понимаете? Что я, по-вашему, должна быть психиатром? Он был заторможенный, неразговорчивый, постоянно смотрел вниз. Это меня устраивало. Плати денежки, забирай свои дерьмовые секретишки и уматывай отсюда ко всем чертям.

— Как он расплачивался?

— Наличными. Как большинство из них.

— Помесячно?

— Нетушки. У меня проблемы с местом. Хочешь иметь место, гарантируй трехмесячное пользование. Именно так я с него и получала.

— За три месяца?

— С других я требую более надежной гарантии.

— С кого же?

— С тех, с кого, как мне кажется, денег не получишь.

— Он был одним из них?

— Возможно.

— Долго ли он пользовался абонентским ящиком?

— Пару лет.

— Часто ли приходил?

— Я очень редко видела его. Мы открыты круглые сутки. Он приходил по ночам.

— Вы не боитесь воровства?

— Я полностью очищаю кассовый аппарат, все закрываю на замок. Воры хотят стащить несколько центов, кого это беспокоит? Слишком много мелкого воровства. Я поднимаю цены за пользование ящиком, и они это знают. Так что ведут себя как надо. Это капитализм. Встреча Генри с транссексуалом произошла поздно ночью. Петра представила себе, как Олив дома, в Палмдейле, лежит на двуспальной кровати. Чем она объясняла отсутствие Генри? Тем, что пошел в ближайшую таверну выпить пару кружек пива?

Внезапно ей стало жаль эту женщину.

— Я больше не буду вас беспокоить…

— Вы уже и так причинили мне беспокойство.

— …русское имя, случайно, было не Юрий?

— Да, — ответила Олив. — «Юрий» звучит как «урина». Где это он так описался, что вы им заинтересовались? — Она шлепнула ладонью по прилавку, разразилась смехом, который перешел в приступ надрывного кашля.

Из отделения абонентских ящиков Петра уходила под противный свистящий хрип.

26

В четыре утра, на второй день наблюдения за домом Кевина Драммонда, Эрик Шталь вышел из фургона и украдкой пробрался к тыльной части дома. Было темно, с востока налетали порывы холодного ветра. Неоновое мерцание Голливуда затянула туманная дымка.

В доме Драммонда царила тишина. До восхода солнца оставалось около двух часов.

Поразмыслив, Шталь решил, что поступает правильно. Он ничего не делал, а лишь сидел почти пятьдесят часов. Три раза они с Коннор переговаривались по сотовому телефону. Ей узнать ничего не удалось.

В течение этих пятидесяти часов Шталь видел много входивших и выходивших людей, среди прочих — мужчину, избивающего собаку, которого ему хотелось бы наказать; придурка с бегающими глазами: тот присматривался к почти новой «тойоте», оставленной у центральной части дома. Шталю следовало бы сообщить о нем полиции, но парень не угнал автомобиль и ушел. Заметил он и два тайных свидания торговцев наркотиками с клиентами.

Самый активный торговец жил неподалеку от Драммонда. Шталь взял на заметку его адрес, чтобы потом уведомить о нем отдел по борьбе с наркотиками. Анонимно. Это упростит дело.

Большинство соседей Драммонда, латиноамериканцы, казались людьми законопослушными.

Было тихо. Последняя машина, желтое такси, проехала двенадцать минут назад.

Шталь застегнул доверху ветровку, сунул в застегивающийся на пуговицу карман черных брюк связку с отмычками, вышел из машины, оценил обстановку на улице, потянулся и побежал рысцой по диагонали к зданию. Старые ботинки с хорошей толстой подметкой не скрипели, поскольку Шталь обычно совершал три раза в неделю пятнадцатимильные пробежки. Таков был режим.

Новый режим…

Пространство между домом Драммонда и соседним, с южной стороны, заросло сорной травой, поглощающей шум. Ни в том, ни в другом доме света не было.

Пока город спал…

Шталь бежал к тыльной стороне здания, глядя на размеченные места для парковки автомобилей. Оглядывал их несколько раз, но так, на всякий случай. Белой «хонды» нигде не было видно. Место для стоянки машины Драммонда пустовало.

Шталь поспешил к черному ходу.

Он был закрыт на один дверной засов, открываемый ключом. По деревянной части проходила клейкая лента системы охраны, но Шталь еще раньше выяснил, что это бутафория: не было ни проводов, ни открытого счета в частной охранной фирме. Он вынул из кармана инструменты и фонарик, дававший сильно сфокусированный луч света, внимательно пригляделся к отмычкам, оценил на глаз замочную скважину. Две отмычки, казалось, подходили. Подошла первая.

В армии Шталь научился обходиться с замками. Обрел и многие другие навыки.

Этот навык он использовал на практике всего один раз, в Эр-Рияде, с его почти невыносимыми жарой и песками, где безжалостное солнце выжигает сетчатку глаз. Ни высотные дома, ни расточительное потребление на базе американского продовольствия не смягчили ощущения Шталя, что он находится в адской пустынной дыре.

Тренировка с открыванием замка отмычкой в Эр-Рияде была предназначена для операции, связанной с проникновением в пентхаус саудовского принца, соблазнившего восемнадцатилетнюю дочь одного из военных атташе при посольстве США.

Красивый богатый принц склонил недалекую, скрытную и самолюбивую блондинку-дурнушку к добровольному сожительству и приучил к наркотикам. Теперь его начали гладить против шерсти. Против королевской шерсти. Сексуальные отношения с женщиной более низкого происхождения могли повредить имиджу принца, но семейству Сауда не удавалось повлиять на своего многообещающего отпрыска. Грязная работа всегда доставалась иностранцам.

«Взгляни на это под таким углом зрения, — говорил Шталю командир. — Она американка, поэтому отделается легко. Будь она саудовской подданной, ее забили бы насмерть камнями».

Номинально принц жил со своим семейством во дворце. Его сексуальное ложе являло собой мраморный рай на верхнем этаже самого высокого небоскреба, служебный вход которого в один из вечеров оставался открытым и без охраны.

В этот же вечер принц планировал обед с несколькими презираемыми всеми лизоблюдами из государственного департамента. Его сопровождала одна из трех жен. Американскую девушку, предварительно одурманив наркотиками, принц оставил в своей квартире на попечение служанки — филиппинки, чтобы найти ее на месте, когда он заглянет сюда ночью.

Установив наблюдение за небоскребом, Шталь заметил, что принц покинул свою сожительницу. К служебному входу подъехал желтый «бентли-азур». Принц в белой шелковой сорочке и кремовых брюках вышел из машины, оставив дверцу открытой. Привратник поспешил закрыть ее, но машина не двинулась с места. Пять минут спустя открылась дверца слева от пассажирского сиденья. Из машины выбрались два человека в костюмах, вынули завернутое человеческое тело и поспешили к зданию. Тот же привратник услужливо придержал для них дверь.

Через час принц в длинном арабском одеянии сел за руль «азура» и умчался в неизвестном направлении.

Еще через двадцать минут вышли и мужчины, сели в черный «мерседес» и уехали.

Вскоре после наступления темноты Шталь вошел в здание и, подняв подол своего одеяния, вскарабкался на двадцать восьмой этаж, к квартире принца. По другую сторону двери, открывавшейся на лестничный пролет, дремал охранник. Шталь подошел к нему, пробормотал несколько арабских выражений, заткнул ему рот, оттащил на лестничную площадку и связал руки и ноги скотчем. Вынув связку отмычек, он без труда открыл замок. Квартира дорогая, а замок дешевый. Беспокоиться о своей безопасности властелину сих земель не пристало.

Девушка лежала нагая на пурпурной парче софы в наркотическом опьянении. Ее взгляд застыл на экране телевизора.

— Привет, Кэти.

Девушка погладила груди и облизнула губы.

Появилась служанка-филиппинка. Шталь прыснул ей в лицо из маленького газового баллончика, и когда та отключилась, посадил в кресло. Сбросив арабские одеяния, Шталь остался в черной тенниске и джинсах. Завернув Кэти в то же покрывало, которое использовали подручные принца, он перекинул ее через плечо и убрался из этого логова.

Шталь спустился с девушкой на двадцать восемь лестничных пролетов. За зданием его ожидал ничем не приметный «фордик». Не будь Кэти в отключке, она восприняла бы это как унижение. Принц обслуживал ее в «бентли», и она говорила его сестре, что это ей нравится.

Эр-Рияд горазд на обман… делай свое дело, на пустяки не отвлекайся.

Связка отмычек была единственной вещью, которую Шталь взял с собой в гражданскую жизнь.

Он проник на цокольный этаж жилого дома. Квартира Драммонда находилась на втором этаже, ближе к дальнему концу коридора, а лестничная клетка была в его начале. Шталь пошел по тонкому ковру, покрывавшему пол.

В помещении пахло аэрозолем от насекомых и подливкой. Под ковром скрипел и прогибался старый деревянный пол. Двигался Шталь осторожно. Из двух светильников на потолке лишь один, ближний, давал свет. Бетонные ступеньки, покрытые плиткой, под резиновыми подметками не издавали ни звука. Через несколько секунд Шталь подошел к квартире Драммонда. Связка отмычек вынута из кармана, луч миниатюрного фонарика направлен на замочную скважину. Замок такой же, как и на черной двери, поставлен тем же мастером. Детектив запер за собой дверь, извлек «глок» из нейлоновой кобуры, висевшей на бедре, и замер в темноте, прислушиваясь.

Тишина.

Сделав шаг вперед, Шталь прошептал:

— Кевин?

Мертвая тишина.

Он внимательно осмотрел небольшую комнату. Два маленьких затемненных окна выходили на соседнее здание. Если включить свет, его заметят с улицы, поэтому Шталь вынул другой фонарик, «Маг», с более широким лучом, и осмотрел стены, стараясь обходить окна.

В жилом помещении Кевина Драммонда обнаружились: неубранная односпальная кровать, дрянной ночной столик и складной стул, лежавший на широком рабочем столе. При более внимательном осмотре столешница оказалась некрашеной дверью, положенной на козлы для пилки дров. Места для работы на столе было много; правую сторону, подходившую почти вплотную к кровати, занимал обогреватель. Там же стояли три банки непатентованного соуса чили, пакет хрустящего картофеля, банка неострой подливки и две упаковки пепси по шесть бутылок, а также зубная щетка в стакане.

Слева находились три компьютера с девятнадцатидюймовыми плоскими экранами, пара цветных принтеров, сканер, цифровая камера, порошки для картриджа цветного принтера, двенадцать стопок белой бумаги.

За этим оборудованием находилась дверь в ванную комнату. Шталь вошел туда, обогнув стопки журналов. Почти весь пол был занят коробками.

Сначала он проверил туалет. Душ, раковина, унитаз — никаких следов недавнего пользования. Воздух в помещении был затхлый. Плесень в душе, глубоко въевшаяся грязь вокруг сточной трубы. Шталь ни за что на свете не воспользовался бы почерневшим унитазом. Аптечки не было, только одна стеклянная полка над раковиной. Небрежно выдавленный тюбик зубной пасты, лекарство для лечения фистулы, женский крем для рук — возможно, вспомогательное средство для мастурбации, — аспирин, таблетки для лечения юношеских прыщей «Пептобисмоль», выданные по рецепту в аптеке «Энсино» три года назад. Осталось всего три штуки. Кевин перестал заботиться о состоянии своей кожи.

Мыла в душевой нет, шампуня тоже. Шталь подумал: сколько же времени Кевин не был здесь?

Нет ли у него запасного стойла где-нибудь еще?

Шталь вернулся в переднюю, обходя коробки. Что бы он ни нашел сегодня, все окажется более чем бесполезным. Если о нынешнем посещении станет известно, его отстранят от дальнейшего ведения следствия.

Он начал исследовать содержимое коробок, в надежде наткнуться на старые номера «Груврэт».

Ничего подобного. Ни одного номера журнала фанатов во всей квартире. Парень барахольщик, но барахло, которое он собирал, было сделано другими.

Шталь мысленно разделил старье на две категории: игрушки и журналы. К игрушкам относились автомобильчики фирмы «Хот-вилз» (многие все еще оставались в своих коробочках), «Звездные войны» и другие активные игры, а также вещи, назначение которых Шталю было неизвестно. Среди печатной продукции были: «Ярмарка тщеславия», «Нью-йоркер», «Инстайл», «Пипл», «Ток» и «Интервью». Равно как и гомосексуальная порнография. В избытке. Включая принудительный секс и садомазохистские штучки.

Женщина из отделения абонентских ящиков сказала Петре, что Драммонд голубой.

Шталь подумал, а не сообщила ли Петра об этом Стуржису. Как отнесся бы он к этому?

Ему-то о наклонностях Стуржиса Петра поведала. Возможно, опасалась, как бы он невзначай не ляпнул, что не выносит педиков.

В общем-то это странно, потому что Шталь никогда ни по каким проблемам не высказывался. И даже за короткий период их совместной службы она должна была бы это заметить.

Он нервировал Петру. Когда они ездили на машине вместе, она держалась как пугливая лань.

Нынешнее расследование шло сравнительно успешно. Каждый из них с удовольствием занимался тем, что ему положено.

Коннор — неплохая женщина. Интересуется только службой. Никаких семейных пут.

На первый взгляд крутая, но в неожиданных ситуациях терялась.

Терялась она и от общения с ним.

О том, что он оказывает такое воздействие на людей, Шталь знал.

Впрочем, это ничуть не беспокоило его. Он закончил обыск квартиры Кевина Драммонда, не найдя ничего путного, ничего преступного или свидетельствующего о преступлениях. То, что Кевин копил всю эту макулатуру, соответствовало гипотезе психиатра — Драммонда постоянно преследовали навязчивые идеи. Журналы, которые он собирал, подтверждали существование двух главных навязчивых идей: завышенной самооценки и стремления к славе.

Незаконное вторжение все же дало результат: во-первых, теперь Шталь понял, что ордер им не нужен. Обыск подтвердит, что Драммонд — гомосексуалист, но как использовать это в расследовании преступления?.. Может быть, пригодится садомазохизм? Садист Драммонд поощряет мазохизм других?

Во-вторых, посетив логово Драммонда и ощутив атмосферу холодного одиночества, Шталь мог поручиться, что Кевин давно дал деру и возвращаться не собирается, несмотря на оставленное им компьютерное оборудование.

Папины денежки: легко достались, легко потерялись.

Отсутствие старых экземпляров «Груврэт» означало, что у Драммонда есть другое место для их хранения. А может, он вообще решил прекратить издание.

Появилось очередное хобби?

Выключив фонарик, Шталь стоял в небольшой жалкой комнатушке Кевина и пытался убедиться, что никого не потревожил своим вторжением. На всякий случай он вынул маску и натянул на голову. Если кто-то увидит его, то решит, что столкнулся с ночным домушником средней руки.

Маска испугает любого здравомыслящего человека и уменьшит вероятность конфронтации.

Шталь сделал бы все, чтобы защитить себя, но предпочел бы не наносить никому вреда.

27

Звонок прозвенел, когда мы с Майло завтракали на Третьей улице в Санта-Монике. Судя по цвету неба, вот-вот должен был хлынуть дождь, и мимо нашего столика на открытом воздухе почти никто не проходил. Погода не пугала худощавого человека, который бренчал на плохой гитаре, зарабатывая гроши. Майло сунул ему десятку и предложил поискать другое место. Мужчина отошел шагов на двадцать и снова забренчал, а детектив вернулся к своему омлету по-денверски.

Прошло два дня после моего визита в колледж «Чартер». Кевин Драммонд так и не появлялся в своей квартире, и Эрик Шталь полагал, что тот вообще не вернется. — Почему? — спросил я.

— Шталь нутром чует, как говорит Петра, — ответил Майло.

— Можно ли доверять этому чувству?

— Кто знает? Пока мы узнали только то, что Драммонд голубой. Петра выяснила, что он использовал свой абонентский ящик в основном для получения гомосексуальной порнухи. Думаешь, это имеет отношение к делу?

— Мы говорили о человеке, запутавшемся в своей сексуальной ориентации…

— Возможно, ему удалось разобраться с этим. Что насчет Шабо и Лоу? Богатым голубым живется хорошо. Правда, возникают проблемы с ревностью.

Объектом ревности Шабо и Лоу не были, а их дом только раз стал местом убийства. Кто бы ни убил Левина, он убивал в нем то, чем Левич обладал.

— Талант. — Майло посмотрел на гитариста. — Вот этому парню ничто не грозит.

— Появилось что-нибудь новое по Кипперу? — спросил я.

— У него есть подружка. Значительно моложе его — лет около тридцати, очень хорошенькая, зовут Стефани. Служит юрисконсультом-секретарем одной из фирм в том же здании. Несколько последних дней Киппер появлялся с ней на людях. Она тоже блондинка, так что соседи Киппера могли ошибиться, приняв ее за Джули. Не будь у меня статей из «Селдомсинатол», связывающих ее с другими, и о вероятном браке ее с Левичем, я задумался бы о том, насколько правдоподобно, что Киппер пожелает жениться еще раз. Бывшие супруги способны все запутать как в финансовом, так и в эмоциональном отношении. А от соседей Киппера мы знаем, что он способен мстить.

— Джули поднимает шум, он затыкает ей рот.

— Да, дело дрянь. Мне этот парень не нравится. Что в нем… — Майло ткнул вилкой омлет, отпил глоток кофе. — Ты разговаривал со Стефани?

— Я слышал, что подруга так назвала ее, когда они пошли в туалет.

— Ты наблюдал за зданием?

— Тогда это было разумно. — Майло пожал плечами. В это время зазвонил его телефон.

— Стуржис… привет… да, о'кей, со мной Алекс, могу и его привезти… — Он взглянул на часы. — Отсюда сорок пять минут езды. Да. Спасибо. Пока.

Майло положил телефон в карман и взглянул на мой недоеденный тост.

— Звонила Петра. Поедем к ней?

Он сунул деньги под свою тарелку, позвал официанта и поднялся.

— Что случилось? — спросил я, следуя за ним.

— Мертвая женщина, — ответил Майло. — Мертвая рыжеволосая женщина.

В прозекторской все блистало безукоризненной чистотой — кафельные стены, нержавеющая сталь. Петра, Майло и я стояли у стола с покрытым простыней телом, а учтивая тридцатилетняя сотрудница Ронда Риз просматривала бумаги.

Сначала я поехал на Бойл-Хайтс по дороге номер десять, однако межштатное шоссе номер пять перегородил большой грузовик, а предстояло еще завернуть к офису коронера и провести там мучительный час. Майло дремал, а я размышлял о женщинах. Петра встретила нас в холле.

— Я уже вписала нас, — сообщила она. — Пойдемте.

Ронда Риз сняла простыню и аккуратно положила ее с краю стола. Покойница была высокая и очень худая; восковое тело слегка окрасилось в обычный в таких случаях серо-зеленый цвет. Глаза и рот закрыты. Умиротворенное выражение лица, никаких следов насилия. Между маленькими обвисшими грудями — прыщи и фиброзные припухлости. Морщинистые соски, бедра — тощие, ноги — костлявые, покрытые красновато-коричневым вьющимся пушком. Кожа на коленях красная, загрубевшая и потрескавшаяся, как у крокодила.

Лодыжки много ходившего человека.

Ступни женщины — черные, такими же грязные неровные ногти на пальцах рук и ног. Участки между пальцами ног были поражены грибком. В волосах на лобке много перхоти.

Седина пробивалась в рыжих волосах на голове. Эти длинные спутанные волосы, грязные и густые, спадали на одутловатое лицо.

Следов от инъекций нет.

— Что скажете? — спросил Майло.

— Я не вправе говорить вместо доктора Сильвера, но если открыть ей глаза, то можно увидеть петехиальное кровоизлияние, — ответила Ронда Риз.

— Удушение. — Майло подошел ближе к телу, посмотрел глаза, прищурился. — Шея тоже слегка розоватая, но странгуляционной полосы нет. — Он посмотрел на Петру, и она кивнула.

— «Нежное удушение»? — предположил я.

Петра внимательно взглянула на меня. Майло пожал плечами. Этот отвратительный термин закрепился в полицейском жаргоне. Им определяли ухищрение, к которому прибегают убийцы, используя широкое мягкое перевязочное средство для того, чтобы сделать незаметными следы удушения. Некоторые люди таким образом душат сами себя, чтобы получить более сильное сексуальное наслаждение, и, бывает, случайно умирают.

Мы с Майло занимались делом о «нежном удушении» несколько лет назад. Никакой случайности, ребенок…

— Когда вскрытие, Ронда? — осведомился Майло.

— Узнайте у доктора Сильвера. Дел у нас по горло.

— Дэйв Сильвер? — спросила Петра. Риз кивнула.

— Я знаю его, — сказала Петра. — Хороший парень. Я поговорю с ним.

Майло снова осмотрел тело.

— Когда это случилось, Петра?

— Вчера рано утром. Двое наших патрульных полицейских обнаружили ее неподалеку от бульвара, на южной стороне улицы. Эта узкая улица за церковью, которая когда-то была театром.

— Так это у церкви пятидесятников? — удивился Майло. — Восточная часть?

— Именно там. Тело прислонили к стене, оно находилось в сидячем положении и не позволяло мусорщикам подъехать ближе к баку. Им показалось, что женщина спит, и они попытались разбудить ее, — сообщила Петра. Потом обратилась к Риз: — Расскажите им о ее одежде.

— Мы сняли несколько слоев. Много. Старые лохмотья, очень грязные. — Риз поморщилась. — Вот эта сыпь на ногах… Вы знаете, что это такое? Проблемы с кровообращением. У нее тонны всякой всячины — снаружи и внутри. Мы черт знает сколько всего взяли на анализ с ног, из носа и из горла. Помимо смрада от тела воняло еще винным перегаром. Весь зал пропах. Анализ ее крови поступит позднее, но ручаюсь, содержание алкоголя ноль три, а то и выше.

В голосе Риз звучало сострадание, но факты оставались прискорбными.

Лицо Майло не выражало никаких эмоций. Он еще раз осмотрел тело.

— Следов от наркотических инъекций не вижу.

— Их нет, — кивнула Риз. — Похоже, спиртное было ее единственным увлечением, но посмотрим, что покажет токсикологический анализ.

— Вы составили список предметов одежды?

— Вот он, — ответила Риз, листая бумаги в папке коронера. — Две пары женских трусиков, две пары широких мужских трусов, три тенниски, поверх них бюстгальтер, синий свитер с надписью UCLAnote 9.

— Буква С на свитере наполовину стерта? — спросил Майло.

— Здесь не отмечено, — ответила Риз. — Надо посмотреть. На высоком столе из нержавеющей стали стояла картонная коробка. Риз, надев резиновые перчатки, наклонилась над коробкой, извлекла оттуда большой бумажный пакет и раскрыла его. Поморщившись, она вынула синий свитер, грязный, с прилипшими к нему листьями.

— Точно, буква С наполовину стерта. Майло обратился к Петре:

— Старая леди из «Света и пространства» говорила, что на женщине, копавшейся в мусорном баке, была именно такая одежда. Рисунок, сделанный ею, оказался бесполезным, и я отнес это на счет катаракты. Думаю, что видела она хорошо. Ты все еще официально занимаешься этим делом?

— Нет, — ответила Петра. — Его перехватили Дигмонд и Батиста, я только слышала, как они говорили о нем. А еще я вспомнила твои слова о какой-то бездомной рыжеволосой женщине, которая болтается здесь. Она пока не опознана, а отпечатки пальцев именно сейчас проверяют.

— Могу я положить его обратно? — спросила Риз.

— Конечно, спасибо, — ответил Майло.

— А где снимки, сделанные на месте преступления?

— У Дига и Гарри есть полный набор, здесь одна штука, — отозвалась Петра.

— Ронда, нам хотелось бы получить несколько копий.

— Сделаем. — Ронда вышла из зала и через некоторое время вернулась с белым конвертом.

Майло поблагодарил ее.

— Желаю успеха, детективы, — сказала она.

— Не хотите ли разгадать для нас несколько случаев, подпадающих под сто восемьдесят седьмую статью, Ронда? — спросил Майло.

— Конечно, почему бы и нет. И мне придется разговаривать с живым человеком?

Мы снова собрались вместе на автостоянке морга.

— Дигмонд и Батиста дадут тебе возможность заниматься этим? — спросил Майло.

— Они очень загружены работой и с превеликой радостью отфутболят это дело мне. Но я хочу подождать и убедиться в том, что это дело каким-то образом связано с другими. Пока мы даже не можем с уверенностью сказать, убийство ли это.

— Петехиальное кровоизлияние?

— Она могла задохнуться либо от приступа эпилепсии, либо от сильной рвоты. Все, что привело к сильному напряжению глаз, могло вызвать такое кровоизлияние. И вы знаете, как слабо бездомные люди защищены от подобных катастроф. Если бы были повреждены подъязычный хрящ или хрящ щитовидной железы, это выглядело бы совсем иначе. Свитер свидетельствует о том, что она была у галереи, но если она связана с другими жертвами, почему на ее теле нет следов нападения? Ни порезов, ни даже царапин. И если это удушение, то не такое, как в случаях с Киппер и Левичем. Вспомните глубокую странгуляционную полосу — след врезавшегося в шею провода; так мог действовать настоящий злодей. Серийные убийства с течением времени становятся более жестокими, не так ли, Алекс?

— Если этот случай связан с другими, убийство имеет иную мотивацию. Эта жертва означала для убийцы нечто иное.

— Например, что? — спросил Майло.

— Она могла находиться по другую сторону галереи, подготавливая место для преступления.

— Авангард? — усомнился Майло. — Драммонд взял бездомную женщину в соучастницы? А теперь избавился от нее?

— Ему пришлось бы так поступить, если бы она сулила неприятности. Бездомная женщина, алкоголичка, возможно, душевно больная, могла быть полезной, когда ему ничто не угрожало. Но, зная, что его подозревают, он вынужден замести следы.

— Драммонд, вероятно, знает, что находится под подозрением, — вставила Петра. — Ведь мы разговаривали с его родственниками и с хозяйкой квартиры. В последнее время Драммонда никто не видел, и многое указывает на то, что он в бегах.

— Широкую удавку убийцы используют в тех случаях, когда испытывают симпатию к жертве, — сказал я. — Кроме того, жертва — крупная женщина. И если она напилась до того, что вошла в состояние ступора, это облегчило убийце задачу: не пришлось преодолевать сопротивление. В том, как ее прислонили к стене, можно видеть некое уважение. Были ли у нее раздвинуты ноги?

Майло открыл конверт, извлек из него цветные фотографии и перебирал их, пока не нашел нужную — в полный рост.

— Ноги тесно сжаты, — сказала Петра.

— Позиция не для секса, но тем не менее это тоже определенная позиция, — сказал я. — Удушение, даже при отсутствии сопротивления, вызывает спазмы. Поза, которую мы видим, выглядит слишком продуманной, чтобы казаться естественной.

Оба внимательно посмотрели на фотографию.

— По-моему, ее посадили так преднамеренно, — заметил Майло.

Петра кивнула.

— В данном случае ничто не указывает на желание унизить, — пояснил я. — Напротив, он относится к ее сексуальному началу бережно.

— Кевин голубой, — возразил Майло. — Женщины не вызывают у него сексуальных эмоций.

— Тело Джули расположили с намеком на сексуальный мотив убийства. Кевин, возможно, лишь склонен к гомосексуализму, но если это тот, кого мы ищем, то он все еще в большом замешательстве.

— Похоже на правду. Отец и братья — настоящие мачо. Достаточно вспомнить упор на занятия спортом и воспитание сугубо мужских качеств. Поменять ориентацию ему было бы непросто.

Петра посмотрела на Майло, и я понял, что ее беспокоит, не обидела ли она его.

Он кивнул, словно хотел заверить ее в обратном.

— Каким бы ни был мотив, — продолжил я, — убийца позаботился о том, чтобы жертва оставалась в удобном положении. В сравнении с другими случаями это выглядит как проявление уважения.

— Соучастница, но не любовница? — спросил Майло.

— Даже если Кевин и проявляет интерес к девушкам, — заговорила Петра, — даже если у него есть какие-то другие причуды, о которых нам ничего не известно, я не представляю себе, что связывало молодого парня и больную бездомную женщину. Чем он руководствовался, поддерживая с ней отношения?

— Кевин — человек замкнутый, — заметил я. — Возможно, он уже давно чувствует себя изгоем. Он возомнил себя неким белым рыцарем-одиночкой, ведущим борьбу за искусство в его чистой форме. Если есть подобный психоз, полагаю, возможно и тяготение к другим изгоям.

— Значит, мне следует заняться бродягами, а не книжными магазинами.

— Якшается с бездомными, убивает талантливых. Похоже на войну против светлой стороны жизни, — усмехнулся Майло.

— И еще одно представляется мне интересным, — сказал я. — Тело женщины обнаружено за зданием бывшего театра. А что, если это скрытый намек на то, что искусство, связанное с творчеством исполнителей, обречено на смерть?

— Там все еще идут представления. Там церковь. Разве проповедь не один из видов творчества исполнителя? Или это просто кощунство с его стороны. — Это похоже на серьезный сдвиг в сторону чего-то потустороннего. — Петра прикусила губу. — О'кей, ну и что дальше?

— Я уверен на девяносто девять процентов, — заговорил Майло, — что это та самая рыжеволосая женщина, которую видела Коко Барнес, но давайте посмотрим, опознает ли ее старая леди. Главное теперь — выяснить, кто эта женщина. Наверняка что-то есть в банке данных. Когда появятся отпечатки пальцев?

— Ты же знаешь, как бывает с отпечатками. Они могут прийти сегодня, а могут и на следующей неделе. Я поговорю с Дигом и Гарри и попрошу ускорить это дело.

— Узнав, кто она, мы выясним, какой образ жизни вела эта женщина. И возможно, даже обойдемся без отпечатков пальцев. После того как Барнес рассказала мне, что видела, я расспросил кое-кого и нашел в твоем округе один приют — «Дав-хаус», где знали всех рыжеволосых женщин, время от времени появлявшихся там. Там мне сказали, что им казалось, будто прежде она жила лучше, поскольку, когда ее сознание прояснялось, она говорила как интеллигентная женщина.

— Может быть, — предположил я, — именно это качество и заметил в ней убийца. Он понимал: чтобы сделать эту женщину совершенно беззащитной, ее нужно напоить до умопомрачения.

— Мне знаком «Дав-хаус». Я приводила туда детей. У них довольно хороший рейтинг излечения.

Майло посмотрел на фотографию убитой.

— У всех есть свои недостатки.

28

Мы нашли Коко Барнес в гараже, который она превратила в мастерскую. Дама крутила на гончарном кругу аморфный горшок. Ланс, ее собака, лежала у ног хозяйки и похрапывала.

Взглянув на фото, она сказала:

— Это она, точно как на моем рисунке. Бедняжка. Что с ней случилось?

— Пока мы не знаем, мадам, — ответил Майло.

— Но она мертва.

— Да, мадам.

— О Боже! — воскликнула Барнес, вытирая руки от глины. — Пожалуйста, сделайте одолжение, если мы когда-нибудь еще встретимся, зовите меня Коко, а не «мадам». От этого я чувствую себя человеком эпохи палеолита.

Майло позвонил Петре и застал ее в Долине. Он спросил, можем ли мы заняться приютом без нее, и она разрешил?.

— Чем Петра занимается? — спросил я.

— Присматривает за домом родителей Кевина. Шталь все еще держит под наблюдением квартиру, но, кажется, это бессмысленное занятие.

Я развернулся и заметил, что уровень бензина почти на нуле.

— Вся эта езда туда-сюда, — проворчал Майло. — Я заплачу за полную заправку.

— Лучше раскошелься на обед. —Где?

— В дорогом ресторане.

— Что-то вроде свидания?

— Конечно. Я заехал на заправку.

Майло выскочил, воспользовался своей кредитной карточкой, чтобы включить бензоколонку, вставил заправочный шланг и огляделся. Детектив всегда детектив. Мне захотелось размяться, и я занялся протиркой стекол.

— Ну и как Элисон?

— Она в Боулдере.

— Катается на лыжах?

— Съезд психиатров.

— А… О'кей, бак наполнен. — Майло вернул на место заправочный шланг. — Когда она возвращается?

— Через несколько дней. А почему ты спрашиваешь?

— Нам придется подождать ее возвращения, чтобы спланировать двойное свидание.

«Дав-хаус» размещался в обветшалом, окрашенном в темные тона жилом доме на Чероки, к северу от Голливудского бульвара. На доме не было ни вывески, ни какого-либо другого опознавательного знака. Парадная дверь была открыта. На одном из помещений цокольного этажа мы увидели надпись: «Офис». Директор, молодой, чисто выбритый черный мужчина по имени Дэрил Уизерспун, работал один за полуразвалившимся столом. Голову Дэрила украшали дреды. Когда он встал и пошел к нам, на нем закачалось серебряное распятие. Его серые одеяния пахли свежей стиркой.

Майло показал ему фотографию, и директор коснулся рукой щеки.

— О Боже! Бедная Эрна.

— Эрна, а дальше как?

— Эрнадин. Эрнадин Мерфи.

— Э. Мерфи, — повторил я. Уизерспун удивленно взглянул на меня.

— Что с ней случилось?

— Я звонил сюда примерно неделю назад, — сказал Майло, — разговаривал с женщиной, которой казалось, что она знает мисс Мерфи.

— Это, наверное, была моя помощница Диана Петрелло. Эрна была… это случилось неделю назад?

— Вчера вечером. Что вы можете рассказать о ней?

— Давайте сядем, — сказал Уизерспун.

Мы с Майло устроились на диване, приобретенном в магазине подержанных вещей, от которого разило табаком. Уизерспун предложил нам кофе из шипящей машины, но мы отказались. Сверху доносились шаги. Ярко-желтый цвет стены резал глаза.

— Вы расскажете, что случилось? — спросил Уизерспун, усаживаясь на стул.

— Это пока не ясно, — ответил Майло. — Ее нашли в узком переулке, в нескольких кварталах отсюда, позади церкви Святой Троицы.

— Церковь… она была атеисткой, это единственное, что я могу сообщить вам.

— Бескомпромиссной? — уточнил я. Он кивнул:

— Да. Нет, мы не слишком давим на них. Но тем не менее стараемся воздействовать на сознание. Эрна не стремилась постичь Господа. Она, по сути дела, не была нашей регулярной клиенткой, а лишь появлялась время от времени, когда ей становилось совсем плохо. Мы никому не отказываем в приюте, кроме буянов.

— Не буянила ли она когда-нибудь?

— Нет, никогда.

— Отчего ей порой становилось совсем плохо? — спросил Майло.

— Все сводилось к употреблению спиртного. Эрна спивалась, приближая свою кончину. Мы встречались неоднократно многие годы, и в последнее время стало очевидным явное ухудшение ее состояния.

— В каком смысле?

— Проблемы со здоровьем. Постоянный кашель, повреждение кожного покрова, боли в желудке. Однажды она ночевала у нас, и утром ее простыни были в пятнах крови. Сначала мы думали… ну, вы знаете, месячные. У нас всегда есть тампоны, но некоторые женщины забывают об этом. Как потом выяснилось, кровь у Эрны текла из… — Уизерспуна передернуло, — из заднего прохода. Внутреннее кровотечение. Мы вызвали одного из наших врачей-добровольцев, и нам удалось убедить Эрну показаться ей. Врач сказала, что ничего страшного нет, но что у Эрны имеются трещины и ими следует заняться. Заняться, по ее мнению, следовало и возможными повреждениями кишечника. Мы предложили Эрне обследоваться у специалиста, но она ушла и не появлялась несколько месяцев. Такова была манера ее поведения. Пришла — ушла. Для многих из них это всего-навсего место, где можно остановиться и перекусить.

— Как насчет проблем с ее психикой?

— Это само собой. Для многих наших клиентов это нечто почти обязательное.

— Какие конкретно психические проблемы были у Эрнадин Мерфи?

— Как я уже говорил, все сводилось к употреблению спиртного. Мне казалось, что она зашла слишком далеко — это называется органической болезнью мозга. Нарастающая умственная деградация. Ночуя здесь, она иногда просыпалась и галлюцинировала. Синдром Корсакова. Это дефицит витамина В. — Уизерспун нахмурился. — Кое-кто шутит насчет розовых слонов, но ничего смешного в этом нет.

— В каком состоянии она была до того, как началось ухудшение? — спросил я.

— Ммм… Не скажу, чтобы когда-либо Эрна была… вполне нормальной. Не то чтобы она была глупой. Нет. Когда нам удава — лось продержать ее в трезвом состоянии более или менее продолжительный период, она говорила так, что не было сомнений в богатстве словарного запаса. Казалось, что в свое время она получила образование. Но когда мы спрашивали ее об этом, она сразу же замыкалась. Позднее периоды трезвости становились все короче и реже. Последний год она была деструктивна.

— Агрессивна? — уточнил Майло.

— Напротив — пассивна, с затуманенным сознанием, заторможена, ей было трудно сосредоточиться, отмечалось и нарушение двигательной функции. Она спотыкалась, падала… именно это с ней и случилось? Упала и ударилась головой?

— Едва ли, — ответил Майло.

— Кто-то помог ей в этом?

— Пока мы не знаем, сэр.

— О Боже! — воскликнул Уизерспун. Майло вынул свою записную книжку.

— Как фамилия врача, которая осматривала Эрну в связи с кровотечением?

— Мы пользуемся услугами нескольких врачей — все добровольцы. Думаю, в тот раз была Ханна Голд. Ее кабинет находится в районе Хайленд. Это было всего один раз. Регулярных осмотров Эрны она не проводила. Никто не проводил. Нам никогда не удавалось найти ее. Бог дает, и Бог берет, но мы, смертные, совершаем многое такое, что влияет на путь, избранный нами.

— Что вам известно о жизни мисс Мерфи в ее семье?

— Ничего. Она никогда не говорила об этом.

— Были ли у нее друзья? — спросил я. — Общалась ли она с вашими постояльцами?

— Я не замечал этого. По-моему, женщины побаивались ее. В крупной Эрне было что-то устрашающее.

— Каким образом?

— Ходила она покачиваясь, бормотала, что-то ей мерещилось.

— Что мерещилось?

— Эрна никогда не говорила об этом, но по ее поведению, жестам мы догадывались, что она испугана. Однако попытки успокоить ее Эрна отвергала.

— Итак, женщины боялись ее.

— Возможно, я преувеличиваю. Они скорее нервничали, чем боялись. Эрна никогда не создавала проблем. Иногда она забивалась в угол и, возбужденная, начинала бормотать и махать кулаком. В такие моменты все ее сторонились. Но Эрна ни на кого не нападала. Порой она била себя в грудь, стучала по голове костяшками пальцев. Ничего серьезного, но вы понимаете, как это пугает.

— Относительно периодов просветления, — проговорил я. — Почему вы решили, что она получила хорошее образование?

— Ее словарный запас. То, как она использовала его. Хотелось бы привести конкретный пример, но не могу. Прошло много времени с тех пор, как я видел ее.

— Сколько? — уточнил Майло.

— Три, возможно, четыре месяца.

— Вам не трудно заглянуть в ваши записи и сказать точнее, сэр? — попросил Майло.

— Мне очень жаль, но записи, которые мы ведем, предназначены для правительства. Статус учреждения, освобожденного от налогов, и прочее. Работа с бумагами, предназначенными для правительства, отнимает у меня много времени.

— Богатый словарный запас, — повторил я.

— Более того, хорошая дикция. В ее манере говорить было нечто… изысканное.

— О чем она говорила в периоды просветления?

— Надо спросить Диану. — Уизерспун подошел к своему столу, нажал кнопку внутреннего телефона и тихо поговорил с кем-то. — Она сейчас спустится.

Шестидесятилетняя Диана Петрелло, полная женщина небольшого роста, с коротко подстриженными седыми волосами и огромными очками в черепаховой оправе, в розовом свитере и длинной юбке, услышав от Майло об Эрне Мерфи, проговорила мягким высоким голосом «Бог мой!» Он добавил некоторые детали, и по ее щекам потекли слезы. Когда она села напротив нас, Дэрил Уизерспун подал ей чашку кофе.

Погрев о чашку руки, Диана сказала:

— Надеюсь, бедняжка наконец обретет покой. — Истерзанная душа, — кивнул Майло.

— О да. Не все ли мы таковы?

Он повторил мой вопрос относительно периодов просветления у Эрны Мерфи. — О чем она говорила… — начала Петрелло. — Ммм, в основном об искусстве. Эрна часами сидела, рассматривая репродукции. Однажды я купила для нее несколько книг по искусству, но когда принесла их сюда, Эрна уже ушла. Такая уж она была. Беспокойная, непоседливая. В сущности, после этого я не видела ее.

— Какой вид искусства ей нравился? — поинтересовался Майло.

— Пожалуй, этого я не знаю. По-моему, живопись.

— Пейзажи.

Красивые пейзажи Джули Киппер.

— Все красивое, — ответила Петрелло. — Казалось, красота успокаивала ее. Но не всегда. Ничто не действовало на Эрну, когда она была не в себе.

— Она находилась в сильном возбуждении, — заметил Майло.

— Но никогда не создавала проблем.

— Были ли у нее друзья в «Дав-хаус»?

— Нет.

— Друзья вне приюта?

— Я никого не видела.

— Говорила ли она о друзьях вне приюта? Петрелло покачала головой.

— Конкретно, мадам, меня интересует молодой человек немногим более двадцати лет от роду. Высокий, худощавый, темноволосый, прыщеватый. Носит очки.

Петрелло взглянула на Уизерспуна. Оба покачали головами.

— Это он убил ее? — спросил Уизерспун.

— Нам неизвестно, убил ли ее кто-нибудь вообще, сэр. Что еще вы можете рассказать нам о мисс Мерфи?

— Это все, что пришло мне в голову, — ответила Петрелло. — Она была так одинока. Как многие из них. Это главная проблема. Одиночество. Без Божьей благодати все мы одиноки.

Майло спросил, можем ли мы показать фотографию Эрны Мерфи другим обитателям приюта. Дэрил Уизерспун нахмурился.

— В приюте на этой неделе всего шесть женщин, — сообщила Диана Петрелло.

— А мужчины есть? — спросил Майло.

— Шестеро.

— Последние недели были очень трудными. И все, кто сейчас здесь, весьма ранимы. Ваши фотографии могут травмировать их, — пояснил Уизерспун.

— А если мы поговорим с ними, не показывая фотографий? Вы можете пойти с нами и убедиться, что мы не делаем ничего дурного.

Уизерспун и Петрелло переглянулись.

— Что ж, поговорите, — кивнул Уизерспун. — Но если что-то пойдет не так, мы сразу же уйдем, согласны?

Уизерспун вернулся за свой стол, а мы с Майло последовали за Петрелло наверх по жалобно скрипящим ступеням. Отельные комнаты верхних этажей располагались вдоль длинного светлого коридора. Женщины размещались на втором этаже, мужчины — на третьем. В каждой комнате стояли две двухъярусные кровати. Библии на подушках, небольшой платяной шкафчик и несколько плакатов религиозного содержания.

Половина постояльцев пребывала в полусонном состоянии. Назвав имя Эрны Мерфи, мы увидели лишь бессмысленные взгляды. Только молодая темноволосая женщина Линнет с лицом манекенщицы и следами уколов на тоненьких руках сказала:

— Рыжеволосая здоровячка?

— Вы знаете ее?

— Спала с ней в одной комнате пару раз.

Глаза Линнет — огромные, черные, с выражением затравленности. Волосы — длинные и темные. На левой стороне шеи — татуировка в форме звезды. Она сидела, согнувшись, как старуха, на краю нижней постели и держала в одной руке Библию, в другой — пакетик хрустящего картофеля. Все в этой поникшей женщине свидетельствовало о безнадежном взгляде на жизнь.

— Что с ней случилось? Линнет весело улыбнулась.

— Услышали что-то смешное, мадам? — удивился Майло.

— Конечно, слово «мадам». И что, кто-то замочил ее?

— Мы в этом не уверены.

— Может быть, это сделал ее дружок.

— Что за дружок?

— Не знаю. Эрна только сказала мне, что он очень толковый.

— Когда она сказала вам это? — Кажется, давно. — Линнет взглянула на Петрелло: — Наверное, не в последний раз, когда я была здесь?

— Несколько месяцев назад, — ответила Петрелло.

— Я путешествовала, — пояснила Линнет. — Должно быть, прошло несколько месяцев.

— Путешествовали? — удивился Майло.

— Знакомилась с США. Да, наверное, прошло несколько месяцев — может, шесть, семь, не знаю. Я это запомнила, потому что подумала тогда: Эрна врет как сивый мерин. Да кому нужна такая страхолюдина?

— Она не нравилась вам.

— А что в ней могло нравиться, в этой чокнутой? Начинала с тобой толковать, потом балдела, ходила и говорила уже сама с собой.

— Что еще она рассказала о своем дружке? — спросил Майло.

— Только это.

— Толковый. — Да.

— Имени не называла? —Не.

Майло подошел ближе. Диана Петрелло встала между ним и Линнет, и он отступил назад.

— Если бы вы сказали нам что-нибудь об этом дружке, я хорошо отблагодарил бы вас.

— Я ничего не знаю, — ответила Линнет, потом добавила: — Она сказала, что он толковый. Вот что. Хвасталась: «Раз он толковый, значит, я тоже толковая». Эрна сказала, что он придет и заберет ее отсюда. Вот так.

— Заберет из «Дав-хаус»?

— Отсюда. Из жизни. С улицы. Может, он так и сделал. Посмотрите, что с ней произошло.

Мы вернулись в машину.

— Что ты думаешь? — спросил Майло.

Эрне Мерфи нравилось искусство. Это объединяло ее с Кевином, этим самозваным вершителем судеб творческих людей. Картины Джули Киппер — это искусство. Возможно, Эрну влекло к ним. Не исключено, что Кевин направил ее на выставку. Использовал Эрну, чтобы отвлечь внимание.

— Коко Барнес открыла запасный выход и, вероятно, забыла закрыть его. — Майло потер лицо. — Страдающая психозом интеллигентная женщина. Как по-твоему, не использовал ли он Эрну и для чего-нибудь еще? Не добился ли Кевин того, чтобы она убила Джули? Крупная Эрна вполне справилась бы с хрупкой девушкой, особенно в тесном туалете. Если это сделала женщина, тогда понятно отсутствие спермы и сексуального насилия. И нам сказали, что иногда Эрна бывала вполне разумна.

— Относительно разума, — уточнил я. — Убийство Джули слишком хорошо спланировано и продумано; вряд ли это под силу психопату. На месте преступления не осталось никаких улик, даже отпечатков пальцев. Такой предусмотрительности ожидать от Эрны нельзя. Нет, тут что-то другое. Некто Э. Мерфи год назад подписал обзорную статью о Василии Левиче. Язык статьи напыщенный, но недостаточно путаный для Эрны. Ее имя украли.

— Толковый дружок, — усмехнулся Майло. — Линнет уверена, что Эрна заблуждалась насчет его.

— По части романтических связей — конечно. Но их связывали другие взаимоотношения. Эстетические интересы Эрны, ее образованность, умение четко выражать мысли — все это могло привлекать к ней такого человека, как Кевин Драммонд. Трагическая фигура, достигшая предела отчаяния, совершенно чужая другим людям. Даже ее психоз, возможно, импонировал ему. Некоторым дуракам кажется, что в сумасшествии есть нечто чарующее. Но что бы их ни объединяло, Кевин держал ее на расстоянии. Домохозяйка Драммонда никогда не видела Эрну, и никто из тех, с кем говорила Петра, не отмечал связи между этими людьми.

— Сначала Кевин идеализирует ее, потом убивает.

— Эрна больше не отвечала его мировоззренческим критериям, стала опасна.

— Душевный холод, — проговорил Майло, — вот то общее, что есть во всем этом. Ледяное сердце. Как в песенке Беби-боя. Я купил один из его компакт-дисков, слушаю и пытаюсь проникнуть в духовный мир исполнителя.

— Получается?

— Он был превосходным музыкантом. Даже человек, лишенный музыкального слуха, обыватель вроде меня, способен расслышать в звуках гитары Беби-боя его душу. Но в суть я не проник. Ты знал, что твое имя фигурирует в альбоме?

— О чем ты?

— Мелкий шрифт, внизу, где он благодарит всех — от Иисуса Христа до Роберта Джон-сона. Целый список. Имя Робин там есть. Он называет ее «прекрасной леди от гитар» и благодарит за то, что она держит в порядке его инструменты. Он упоминает и тебя: «Спа-сибо доктору Алексу Делавэру за то, что он делает эту леди счастливой».

— Уже прошло то время, когда это было правдой.

— Извини, я думал, что это доставит тебе удовольствие.

Я направился на запад по Голливудскому бульвару. Путь нам преградили дорожные рабо-ты. Рабочие в касках бесновались. Короли кирки и лопаты омолаживали окружающую местность. Возможно, когда-нибудь здесь появится сверкающий, стерильно чистый, привилегированный Голливуд, о котором мечтали отцы города. Сейчас между блеском и безнравственностью поддерживался весьма хрупкий баланс.

В нескольких милях к северу, на холмах, виднелась надпись «Голливуд». Рядом с ней де-сятки лет назад закончила жизнь восходящая звезда, и здесь же оставили гнить тело Чай-ны Маранга. Я не предложил поехать туда, Майло — тоже. Все произошло слишком дав-но и уже не имело значения.

Мы медленно ползли к Вайнстрит.

— Эрна, — сказал Майло. — Еще одна украденная душа.

— Алкоголичка, — отозвался я. — Вот в чем все дело.

29

Энсино. Петра обдумывала детали телефонного разговора с Майло. Опознание Э. Мерфи означало, что расследование убийства рыжеволосой также поручат ей.

Она позвонила Эрику Шталю и ввела его в курс дела.

— О'кей, — сказал он своим возмутительно спокойным голосом.

Голосом, словно означавшим: «Все это мне совершенно безразлично».

— Продолжите следить за квартирой Кевина?

— Возможно, это пустая трата времени.

— Почему?

— Сомневаюсь, что он появится здесь в ближайшее время.

— Я наблюдаю за домом его родителей, — сказала Петра. — Пока никакого движения. Тем временем, полагаю, нам следует глубже изучить биографию Эрны Мерфи. Если вы считаете, что логово Кевина — пустое дело, есть смысл заняться биографией.

— Конечно. С чего, по-вашему, мне начать?

— С обычных банков данных. Минуточку. К дому только что подъехала женщина — воз-можно, это мать Кевина; на счастливую отдыхающую не похожа. Продолжайте следить, Эрик, я позвоню вам позднее.

Она сидела в своем «аккорде» и смотрела, как женщина выходит из голубого «корвета». Эту приземистую крытую машину они со Шталем видели в свое первое посещение дома Франклина Драммонда.

Красная «хонда» была зарегистрирована на имя Анны Марти нес, горничной латиноаме-риканского происхождения, которая, видимо, жила при доме. Еще три машины были зарегистрированы на имя Франклина Драммонда. Для своих ежедневных поездок он пользовался серым «бебибенцем», «корвет» был забавой хозяйки, и, похоже, никого не интересовал белый «эксплорер». Возможно, им пользовались двое младших сыновей, приезжая из колледжа домой.

У Кевина тачка была дешевая. В любимчиках он не числился.

Женщина резким движением откинула волосы, поерзала и закрыла «корвет», включив сигнализацию. Средних лет, высокого роста, худая, длинноногая. Крупные черты лица. С виду глуповатая, но не без сексуальной привлекательности. Волосы лежали на голове светло-оранжевой каской. Цвет — такой же, как у Эрны Мерфи, ну не интересно ли это, доктор Фрейд? На женщине были белый мешковатый свитер, отделанный фальшивыми бриллиантами, черные гетры и сандалии с открытым задником.

Ни хрена себе туфельки. Молодящаяся старуха?

Не общалась ли мамуля Кевина с кем-нибудь, кроме папули Кевина?

Петра проследила, как она подошла ко входной двери, покопалась в сумочке и извлекла оттуда связку ключей.

Это наверняка мамуля Кевина. Он такой долговязый отнюдь не в отца, напоминающего пожарный гидрант Франклина.

Машина и все прочее свидетельствовало о том, что мама не прочь повеселиться в компании. Сексуально озабоченная дама. При царящем в доме беспорядке легко представить себе, каким было детство Кевина.

Сегодня вид у мамы жалкий. Стресс, мышцы шеи напряжены. Рот напоминает проволочные ворота для крокета. Она уронила связку ключей, наклонилась и подняла ее.

Петра выбралась из машины, когда женщина пыталась вставить ключ в замок. Подошла к ней раньше, чем та успела это сделать.

Женщина обернулась. Петра показала ей полицейский значок.

— Мне нечего вам сказать.

Голос заядлой курильщицы. От одежды рыжеволосой пахло табаком и духами «Шанель № 19».

— Вы миссис Драммонд?

— Я Терри Драммонд.

— Не уделите ли мне минутку, чтобы поговорить о Кевине?

— Ни в коем случае. Муж предупредил меня, что вы здесь появитесь. Говорить с вами я не обязана.

Петра улыбнулась. Фальшивые бриллианты образовывали на свитере Терри нечеткий контур двух терьеров. Обнюхивающихся, ласковых.

— Разумеется, не обязаны миссис Драммонд. Но сейчас я выступаю не в роли судебного обвинителя.

Рука Терри Драммонд, державшая ключи, напряглась.

— Называйте это как угодно, я иду в дом.

— Мадам, Кевин пропадает уже около недели. Вас, как мать, это не беспокоит?

Петра надеялась заметить в поведении матери хоть какой-нибудь намек на то, что Кевин встречался с ней.

Глаза Терри Драммонд наполнились слезами. Кроткие карие глаза с золотыми искорками. Прекрасные глаза, хотя Тери чрезмерно увлекалась тенями и тушью для ресниц и бровей. Петра пересмотрела свою оценку. Несмотря на крупные черты лица, Терри была более чем привлекательна. Даже встревоженная, она источала сексуальность. В молодости, надо полагать, она была весьма сексапильна.

И каково же быть сыном такой матери?

Петра ничего не знала о матерях. Ее мать умерла при родах.

Она дала Терри Драммонд время подумать. Терри носила большие золотые украшения, на безымянном пальце левой руки — кольцо с драгоценным камнем в три карата. Сумочка от Гуччи вблизи казалась настоящей.

Петра видела в ней женщину, чей призывно-вульгарный вид легко вскружил голову подающему надежды адвокату. Эта женщина поднялась на несколько ступенек вверх по социальной лестнице, возможно, отказавшись от карьеры, вырастила троих сыновей, погрязла в заботах провинциальной матери и пришла к тому, что ее старший сын стал… не таким, как все.

Теперь она была в ужасе. Кевин не звонил домой.

— Это наверняка волнует вас, мадам, — продолжила Петра. — Никто и ни в чем не обвиняет Кевина. Мы только хотим поговорить с ним. Ему может грозить опасность. Подумайте об этом. Исчезал ли он когда-либо раньше? Вы не считаете крайне важным, чтобы мы нашли его?

Терри Драммонд сдержала слезы.

— Если о нем ничего не знаю я, то как можете найти его вы?

— Давно ли это случилось, мадам? Терри покачала головой:

— Больше я ничего не скажу.

— Вы знаете, почему он интересует нас?

— Что-то связанное с убийством. Это просто смешно. Кевин — мальчик кроткий и ласковый.

На последнем слове голос Терри повысился, и ее словно передернуло. Петра подумала, что кто-то в свое время использовал это слово в оскорбительном для Кевина смысле.

Ласковый.

— Уверена, что так оно и есть, миссис Драммонд.

— Почему же вы травите нас?

— Вовсе нет, мадам. Убеждена, вы знаете Кевина лучше, чем кто-либо другой. Вы беспокоитесь о нем больше, чем кто-либо другой. Поэтому, если он свяжется с вами, выдадите ему добрый совет.

Терри Драммонд расплакалась.

— Я не нуждаюсь в этом. Мне это совершенно ни к чему. Если бы мой идиот деверь не настучал на него, мне не пришлось бы сейчас заниматься этим. Почему вы не присмотритесь к нему? Он уже убил двух человек. Рэндолф?

— Да, жену и ребенка. Грязный алкаш, — с отвращением бросила Терри. — Фрэнк постоянно твердил Рэнди, чтобы тот бросил пить. Он чуть не разорил нас — подавал в суд. И только потому, что Фрэнк снова встал на ноги. Так что вы должны понять, почему Рэнди обозлился на нас.

— Рэнди только подтвердил, что он дядя Кевина, — пояснила Петра. — Но мы и так узнали бы это.

— Почему, почему вы изводите моего мальчика? Он хороший, он добрый, толковый, ласковый, никогда и никому не причинил бы вреда.

— У Кевина была знакомая Эрна Мерфи? — Кто?

Петра повторила имя.

— Никогда не слышала о ней. У Кевина никогда не было… не знаю… друзей.

Необщительный Кевин. Признав это, Терри побледнела и попыталась представить сына в ином свете.

— Уходя, дети идут своим путем. Людям творческим особенно нужно свое, особое место в жизни.

Это прозвучало как хорошо отрепетированное объяснение странностей Кевина.

— Верно.

— Я рисую, — сообщила Терри Драммонд. — Я стала брать уроки изобразительного искусства, и теперь мне нужно свое место. — Петра кивнула. — Пожалуйста, — взмолилась Терри, — отпустите меня.

— Вот моя визитная карточка, мадам. Подумайте над тем, что я сказала. Ради Кевина. — Терри, поколебавшись, взяла карточку. — И еще одно. Не объясните ли мне, почему Кевин взял себе имя Юрий?

Улыбка Терри, короткая, ослепительная, необычайно украсила ее. Она прикоснулась к груди, словно вспоминая, кого она вскормила.

— Он такой замечательный, такой умный. Я вам скажу, и вы убедитесь, что ошибаетесь. Много лет назад, когда Кевин был еще маленьким — всего лишь маленьким мальчиком, но, безусловно, умным, отец рассказывал ему о гонках в космосе. О спутнике, великом достижении во времена детства Фрэнка. Русские прорвались туда первыми и показали нам, американцам, насколько мы расслабились и обленились. Фрэнк постоянно говорил Кевину об этом именно так. Кевин — первый сын Фрэнка, и он проводил с ним много времени, брал его с собой повсюду. В музеи, парки, даже в контору. Все звали Кевина «маленьким адвокатом», потому что он хорошо говорил. Фрэнк рассказывал Кевину о русских, и о спутнике, и об этом русском астронавте, как они там их называют — что-то начинающееся с «космо-»…

— Космонавтами.

— Космонавты, обогнали астронавтов. Первым в космосе был парень, которого звали вроде бы Юрием. И Кевин, совсем еще маленький, дослушав отца, сказал: «Папа, я хочу быть первым, я хочу быть Юрием». — У Терри снова потекли слезы. Одна рука с длинным ногтем прикоснулась к бриллиантовому терьеру. — После этого каждый раз, когда он совершал какой-нибудь хороший поступок, я всегда звала его Юрием. Ему это нравилось. Это означало, что он сделал хорошее дело.

30

На моем автоответчике два сообщения.

Одно от Элисон двухчасовой давности. Второе от Робин; оно поступило несколько минут спустя. Обе просили позвонить им, когда смогу. Я позвонил в гостиницу Элисон. Она подняла трубку на четвертом звонке и говорила задыхаясь.

— Это ты, прекрасно. Ты застал меня уже в дверях.

— Тяжелые времена?

— Нет-нет, времена отличные. Спешу на очередной семинар.

— Как прошла конференция?

— Превосходно. Приятная атмосфера.

— Приятная болтовня ни о чем? Она засмеялась.

— Вообще-то было несколько хороших докладов, материал, который тебе понравился бы. Влияние физической подготовки и спорта на жертв терроризма, хороший обзор депрессий у детей… Как идет расследование?

— Особо хвалиться нечем.

— Жаль… Хорошо, если бы ты был здесь. Мы немного развлеклись бы в горах. — Там все еще лежит снег?

— Нет. Я отменила Филадельфию, завтра вернусь домой. Хочешь встретиться завтра вечером?

— Еще бы!

— Домочадцев Гранта я не обидела. Сказать по правде, они, кажется, испытали облегчение. Все знают, что пора рвать связи. Я возьму такси прямо у аэропорта?

— Я могу за тобой заехать.

— Нет, занимайся своим расследованием. Я успею к восьми. Что-нибудь приготовить?

— Если хочешь, но это не обязательно. Так или иначе, поесть что-нибудь найдется.

Я отложил телефонный разговор с Робин. Когда же наконец позвонил и услышал, как она напряжена, то пожалел, что долго тянул.

— Спасибо, что позвонил.

— Что-нибудь случилось?

— Мне не хотелось беспокоить тебя, но, по-моему, ты должен это знать. Все равно рано или поздно узнал бы. Кто-то проник в мой дом, устроил в мастерской погром и унес кое-какие инструменты.

— Бог мой, какая досада! Когда?

— Вчера вечером. Мы уезжали, вернулись около полуночи. Освещение было включено, а дверь в мастерскую распахнута настежь. Полицейские появились только через три часа, составили протокол, позвали детективов, те составили еще один протокол. Потом появились криминалисты и сняли отпечатки пальцев. Посторонние люди в моем доме, все эти процедуры, о которых вы с Майло постоянно говорите.

— Было ли это проникновение со взломом?

— Черная дверь у нас на замке и зарешечена, но они сняли ее с петель. Похоже, петли ржавые. Сигнализация была включена, но детективы сказали, что подводящий провод, видимо, износился и контакт был не таким, какой нужен. Дом у нас старый… Мне следовало бы проверить, но домовладелец живет в Лейк-Хавасу и все это занимает много времени.

— Каков ущерб?

— — Они взяли несколько вещей, но хуже всего то, что они разбили вдребезги все находившееся на верстаке. Красивые старые вещи: мостик слоновой кости Мартина, мандолину «Лайон и Хили» Клайда Баффина, двенадцатиструнную — Стеллы. Все покроет страховка, но мои бедные клиенты! Стоимость этих инструментов невозможно оценить в деньгах… Тебе не стоит слушать, не знаю, зачем тебе позвонила. Тим поставил новую дверь, а потом улетел в Сан-Франциско.

— Ты одна?

— Всего на несколько дней.

— Я сейчас же приеду.

— Не приезжай, Алекс… нет, приезжай.

Она ожидала меня в белом пластиковом кресле на маленькой лужайке перед домом, в зеленом свитере и джинсах.

Робин обняла меня прежде, чем я прикоснулся к ней.

— Они унесли гитары Беби-боя, — начала она, дрожа всем телом. — Я говорила Джеки Тру, что хочу купить их. Думала отдать их тебе, Алекс. Он проверил через компанию «Кристи», и там ему сказали, что выше номинала они не пойдут. Он уже почти согласился. — Робин подняла глаза и посмотрела на меня. — Я знала, что они доставят тебе удовольствие. Надеялась подарить их тебе на день рождения.

Ее день рождения через месяц, но я об этом не подумал. Я погладил локоны Робин.

— Твои планы были очень милы.

— Только это и имеет смысл, правда? — Она улыбнулась и вздохнула. — Пойдем в дом.

Ее гостиная выглядела по-прежнему, если не считать исчезновения нескольких фарфоровых предметов.

— У детективов есть какие-то версии?

— Шайка наркоманов. Это явно не профессионалы. Не унесли несколько вещей высшего качества: великолепную гитару «Д'Анджелико эксел» и «Ф-5» сороковых годов. Слава Богу, они были в шкафу. Помимо гитары Гибсона, принадлежавшей Беби, они стащили несколько электронных гитар. Пару «фендеров» семидесятых годов, бас Стендела и новодел с золотым верхом «Лес Пол».

— Желание заработать на дозу наркотика, — сказал я. — Мальчишки. — Эта кража и ничем не оправданный погром, по словам детективов, свидетельствуют о том, что здесь побывали молокососы. Такие же погромы дети устраивают в школах. Эти банды разбойничали южнее Роуз. До сих пор мы их набегам не подвергались.

К югу от Роуз — это в двух кварталах отсюда. Еще одна разграничительная линия в Лос-Анджелесе — такая же реальная, как кинофильмы.

Осознание этой реальности, по-видимому, пришло к Робин внезапно, поскольку она задрожала еще сильнее, прижалась ко мне и уткнулась в плечо.

— Поездка Тима на север — это что, срочная необходимость?

— Он не хотел уезжать, но я настояла. Тим подписал контракт на работу с детьми для постановки «Отверженных». Два месяца репетиций до премьеры. С детьми надо проявлять осторожность, чтобы не перенапрячь их голосовые связки.

— А мне показалось, что ты проведешь одна лишь пару дней.

— Я поеду к нему, как только покончу с этим. — Я промолчал. — Спасибо, что приехал, Алекс.

— Помочь тебе привести все в порядок?

— Мне даже не хочется входить туда.

— Так, может, проветримся? Поедем куда-нибудь на чашку кофе.

— Я не могу покидать дом. Жду слесаря.

— Когда он должен прийти?

— Час назад. Просто посиди со мной. Пожалуйста.

Робин принесла пару бутылок кока-колы, и мы пили ее, сидя друг напротив друга.

— Хочешь домашнего печенья?

— Нет, спасибо.

— Я эгоистка. У тебя наверняка есть работа.

— Где ты сегодня собираешься ночевать?

— Здесь.

— Тебе не страшно?

— Не знаю.

— Давай поступим так. Когда поставят новые замки, мы приберемся, перевезем инструменты ко мне домой для лучшей сохранности, и ты полетишь в Сан-Франциско уже сегодня вечером.

— Я не смогу этого сделать, — ответила она и заплакала.

Когда Робин подготовилась к тому, чтобы снова увидеть разорение, мы вошли в мастерскую. В ее всегда тщательно убранной мастерской царил хаос. Мы вместе подметали и приводили все в порядок, собирали обломки разбитых инструментов, колки, мосты, оставляя то, что можно восстановить, и выбрасывая остальное.

Распрямляя спутавшиеся струны гитар, я пару раз поранился иx острыми концами, поскольку работал быстро. От тяжкого труда Робин задыхалась. Она стряхнула пыль с верстака и выпрямилась.

— Все хорошо, хватит, — сказала она. Я стоял с метлой в руке. — Подойди сюда, — позвала Робин.

Я поставил метлу и пошел к ней. Когда я оказался рядом с , ней, она обняла меня за шею, прижала к себе и поцеловала. Я повернул голову, и ее губы скользнули по моей щеке. Она горько рассмеялась.

— Все это время ты оставался во мне. А теперь все не так.

— Границы, — ответил я. — Без них невозможны цивилизованные отношения.

— Считаешь себя цивилизованным?

— Не слишком.

Робин схватила меня за руку и поцеловала еще крепче. На этот раз я позволил ее языку проникнуть в мой рот. Мой член затвердел как железо. Но мое эмоциональное состояние намного отставало от физического.

Поняв это, Робин прикоснулась ладонью к моей щеке, и в какой-то момент мне даже показалось, что она собирается дать мне пощечину. Но Робин просто отстранилась.

— В глубине души ты всегда был хорошим мальчиком.

— Почему это не звучит как комплимент?

— Потому что я испугана, одинока и границы мне ни к чему. Глаза ее выражали холодность и уязвленное самолюбие.

— Тим говорит, что любит меня. Если бы он только знал… Алекс, я веду себя плохо. Пожалуйста, поверь мне. Я позвонила тебе в надежде избавиться от душевной боли. И еще для того, чтобы сказать тебе о гитарах Беби. Бог мой, по-моему, в том, что произошло, больше всего меня беспокоит именно это. Мне действительно хотелось отдать их тебе. Хотелось сделать что-нибудь для тебя. — Робин рассмеялась. — И, странно, сама не знаю почему.

— То, что было между нами, никуда не денется.

— Ты когда-нибудь думаешь обо мне?

— Конечно.

— А она знает об этом?

— Элисон — умная женщина.

— Я очень стараюсь не думать о тебе. Как правило, мне это удается. Я бываю счастлива чаще, чем ты полагаешь. Но порой ты так и липнешь ко мне. Неотвязно. Обычно я справляюсь с этим наваждением. Тим ко мне хорошо относится. — Робин оглядела разгромленную мастерскую. — Честь, падение. Вообще говоря, вчера я не проснулась с мыслью: «Эй, девица, не впасть ли слегка в отчаяние?» — Она снова засмеялась и ласково прикоснулась к моей щеке. — Ты все еще мой друг?

— Да.

— Ты скажешь ей об этом? О том, что был здесь?

— Не знаю.

— Наверное, не стоит этого делать. Неведение — благо. Ведь ты не совершил ничего плохого. Напротив. Так что и говорить не о чем. Вот тебе мой совет. Совет девичий.

Шайка наркоманов. Версия не хуже других. Но мне все же хотелось, чтобы она улетела в Сан-Франциско.

Моя эрекция так и не кончилась. Заняв такое положение, чтобы Робин не заметила этого, я направился к шкафу, куда она спрятала наиболее дорогие инструменты.

— Давай переложим все в твой пикап.

31

— Струна от гитары, — пояснил я.

Майло, Петра и Эрик Шталь удивленно уставились на меня.

Вторая встреча группы. Никаких индийских блюд. Небольшой конференц-зал в Западном отделении полиции Лос-Анджелеса. Звонили семь аппаратов полицейской связи и телефоны. Наводя порядок в мастерской Робин и распутывая струны, я сделал одно предположение. Когда я рассказал Майло о грабеже со взломом, он сказал:

— Черт побери! Надо проверить все в Тихоокеанском отделении и убедиться в том, что там отнеслись к этому серьезно.

— Размеры, вид повреждения, — продолжал я. — Сравни следы, оставляемые струнами «ми» или «ля», со следами на шее у Джульетты Киппер и Василия Левича. Это также согласуется с нашим воображаемым мальчиком, мнящим себя артистом эстрады.

— Он играет на них, — возразила Петра.

Майло заворчал, открыл папки с делами, нашел фотографии и послал их по кругу. Шталь посмотрел молча, а Петра сказала:

— По этим фотографиям трудно что-либо сказать. Пойду куплю несколько струн и передам их коронеру. Какой-нибудь конкретный бренд?

Я покачал головой.

— Артист, — заговорил Майло. — Интересно, есть у него дома гитарные струны?

Шталь потупил взгляд.

— Я разговаривала с матерью Кевина. Очень откровенная, но ничего нового. Кевин кроток, ласков и тому подобное. Ее тревога свидетельствовала о том, что ей неизвестно, где ее сын. Или, напротив, известно. Кое-что бросилось мне в глаза — волосы у нее огненно-рыжие.

— Как у Эрны Мерфи, — кивнул Майло. — Интересно. Что ты об этом думаешь, Алекс? Старый добрый эдипов комплекс?

— Какова из себя мать? — спросил я.

— Пышная, вызывает чувственное желание, одета крикливо. Скорее вульгарно, чем со вкусом. В молодости, возможно, была красавицей. Да и сейчас недурна собой.

— Соблазнительна?

— Уверена, что могла бы быть соблазнительной. Я не уловила каких-либо таинственных вибраций при упоминании имени Кевина, но беседа длилась всего три минуты. Мадам явно не хотела разговаривать со мной.

— Возможно, рыжие волосы Эрны вызывали у Кевина какие-то ассоциации, — предположил я.

— Струна от гитары, — повторил Майло. — Что дальше? Теперь он начнет мочить людей смычком от скрипки? У Кевина было немало фальстартов. Интересно, не пытался ли он стать героем-гитаристом.

— Давайте заглянем на его квартиру, — предложила Петра. — Почувствуем утечку газа и попросим домохозяйку проверить. А сами тем временем побудем там, чтобы обеспечить ее безопасность.

— Я займусь этим, — вызвался Шталь.

— Что касается проникновения со взломом, — заметил Майло. — Имя Робин упоминалось в благодарственной надписи на коробочке компакт-диска Беби-боя, и украдены именно гитары Беби-боя. — Этими словами он озвучил то, что меня беспокоило. — Твое имя, Алекс, тоже упоминалось там.

— Там длинный список, — подтвердил я. — Даже если и существует какая-либо связь между этими именами, мне беспокоиться не о чем. Я не артист. Ты не позвонишь Робин?

— Не хочу ее волновать, но она должна быть осторожна. Хорошо, что Робин в Сан-Франциско… да, я позвоню ей. Где она остановилась?

— Не знаю. Ее приятель работает с детьми, будет ставить «Отверженных», так что найти ее труда не составит.

Губы у него искривились.

Ее приятель.

Настенные часы показывали семь часов десять минут. Если рейс Элисон не запаздывает, ее самолет пойдет на посадку через двадцать минут.

— Что нового по делу Эрны Мерфи? — спросил Майло.

— В преступницах она не числится, госпитализаций за казенный счет не было.

— Нам не удалось отследить никого из ее родственников, которые могли бы дать о ней какую-либо информацию, — сказала Петра.

— Большую часть психиатрических больниц штата закрыли много лет назад, — сообщил я. — Если она и лечилась в них, нам этого не узнать.

— Я готов выслушать ваши предложения, доктор, — обратился ко мне Шталь.

— Даже если ее госпитализировали в «Камарильо» или другое подобное место, это не даст нам ничего нового, — заметил Майло. — Мы и так знаем, что она душевнобольная. Нам нужны более свежие данные, в частности о ее связи с Драммондом. Неужели по ней нет совсем никаких материалов? Шталь покачал головой.

— Нет даже записей о нарушении правил дорожного движения. Водительского удостоверения Эрна никогда не получала.

— Возможно, это означает, что в свое время ее признали умственно неполноценной, — предположил я.

— Умственно неполноценная, но умная и образованная? — удивился Майло.

— Вождение машины может быть источником страха для людей с нарушенной психикой.

— Вождение машины иногда пугает и меня, — сказала Петра.

— Какие же у вас есть документы? — спросил Майло.

— Номер социальной страховки, — ответил Шталь, — а в благотворительном фонде говорят, что она числится в их списках, но за пособием никогда не обращалась. О ее работе удалось узнать, что за восемь лет до этого она работала в кафетерии «Макдоналдс». С июля по август включительно.

— Шестнадцать лет назад ей было семнадцать. Так что это был летний приработок школьницы старших классов. Где?

— В Сан-Диего. Эрна посещала там миссионерскую среднюю школу. В школе, в списках родителей, значатся имена Дональда и Колетт Мерфи. Но в школе утверждают, что никаких других записей нет. По данным инспектора налоговой службы округа, Дональд и Колетт жили в одном и том же доме двадцать один год, а потом, десять лет назад, продали его. Записей о приобретении какого-либо другого жилья нет. Я съездил туда. Эта часть города заселена рабочими, вольнонаемными служащими вооруженных сил и отставными сержантами. Семейства Мерфи никто не помнит.

— Может быть, когда отец ушел на пенсию, они уехали из этого штата, — предположил Майло. — Хорошо бы найти их ради них самих. — Лицо Майло исказила гримаса. Он подумал о звонке, который принесет плохую новость. — Однако, как мне представляется, Эрна давно покинула отчий дом, поэтому едва ли они сообщат нам что-нибудь имеющее отношение к делу. — Он посмотрел на меня, ожидая подтверждения его слов.

— Эрна, лишенная общественных связей, — сказал я, — очень подходила нашему мальчику как знакомая. С ней он мог разговаривать, не опасаясь, что сна доверит его секреты кому-то другому. Эрну ему было легко подчинить своей воле и присвоить себе ее имя.

— Отсутствие связей, — вставила Петра, — делало ее легкой добычей. — Она обратилась к Майло: — А теперь что?

— Может быть, еще один визит к родителям Кевина. Нужно потрясти семейное древо и посмотреть, что упадет на землю.

— Только не сейчас, — возразила Петра. — Отец настроен явно враждебно и не скрывает, что не хочет иметь с нами дело. Надеюсь, миссис Д. окажется более сговорчивой, но в доме верховодит он. А то, что Драммонд — адвокат, еще больше усложняет проблему и увеличивает риск. Одно неверное движение — он поднимет адвокатский шум и цепочка доказательств оборвется. Если бы нам хватало людей, я продолжала бы следить за домом. А в нашем теперешнем положении я могу лишь еще немного поработать на улицах. Продолжить поиски людей, которые помнят Эрну или Кевина. — Петра посмотрела на Шталя: — Совсем нелишнее поискать и ее родителей.

— Дональда и Колетт, — откликнулся Шталь. — Я займусь поисками в национальном масштабе.

— Струна от гитары, — побормотал Майло. — Пока мы фальшивим.

— Пока мы даже не знаем, что это за песня, — добавила Петра.

32

Элисон приехала на такси с опозданием на полтора часа. Косметика на ней была свежая, а сама она выглядела изнуренной. У меня на гриле жарилась пара бифштексов, на сковородке — спагетти в оливковом масле с чесноком, а сам я смешивал салат-латук с маслом.

— Я была не права, — сказала она. — Обед из того, что есть, — это прекрасно.

— В самолете тебя не угощали арахисом?

— Мы были счастливы уже тем, что приземлились. Какой-то мужчина напился и начал скандалить. Казалось, дело кончится полным безобразием. Но мы утихомирили его и он наконец заснул.

— Мы — это кто? — спросил я.

— Я схватила его за одно колено.

— Шина, королева джунглей. Элисон согнула руку и показала бицепс.

— Это было ужасно.

— Храбрая девочка, — похвалил ее я и обнял.

— Когда такое случается, и подумать не успеешь, как начинаешь действовать… Мне нужно присесть. А вино в меню есть?

Мы долго обедали, болтали, постепенно погружаясь в легкое опьянение. Позднее, уже раздетые, мы лежали в кровати обнявшись, но любовью не занимались, и уснули как студенты, снимающие квартиру в складчину. Я проснулся в четыре утра, увидел, что Элисон в кровати нет, и пошел искать ее.

Она сидела на кухне, в полутьме, в одной из моих теннисок и пила быстрорастворимый кофе без кофеина. Причесалась она небрежно, косметику смыла, босые ноги на фоне дубового пола казались гладкими и белыми.

— Надо отвыкать от установившегося биоритма.

— Колорадского?

Элисон пожала плечами. Я сел.

— Надеюсь, тебя не смущает, что я бродила по дому, пытаясь устать. Что за футляры для гитар сложены во второй спальне? — Я рассказал ей. — Бедная Робин, — вздохнула она. — Какое несчастье. Ты поступил правильно.

— По-моему, да.

Она откинула со лба черную прядь волос. Глаза у Элисон были красные. Без косметики она слегка побледнела, но зато помолодела.

Я наклонился к ней и поцеловал в губы. От нас обоих пахло чем-то кисловатым.

— Итак, она вернулась в Сан-Франциско?

— Да.

— Помочь ей было нужно. Теперь сделай кое-что и для меня. Элисон встала, скрестила руки и подняла тенниску, обнажив стройное белое тело.

В семь часов меня разбудило ее легкое похрапывание. Я смотрел, как поднимается и опускается грудь Элисон, вглядывался в ее милое бледное лицо. Рот у нее был полуоткрыт, а губы изогнуты так, словно она думала о чем-то веселом. Длинные пальцы сжимали простыню.

Сжимали крепко. Под веками быстро бегали глаза. Видит сон. Судя по напряжению тела, сон был не из приятных.

Я закрыл глаза. Элисон перестала похрапывать. Потом снова начала. Когда она, открыв глаза, увидела меня, лицо ее выражало замешательство.

Я улыбнулся.

Она села, охнула и смотрела на меня как на незнакомца.

— Доброе утро, беби. — Элисон протерла глаза. — Я не храпела?

— Ничуточки.

Все утро ей предстояло принимать пациентов, и она ушла в восемь. Я прибрался в квартире, подумал о том, как там Робин в Сан-Франциско, о краже инструментов Беби-боя и о том, что это значило и значило ли что-нибудь вообще.

В трех кварталах к югу действовал и шайки хулиганов…

Но украли только гитару Беби-боя.

Зазвонил телефон. Майло сообщил:

— Следы удушения на телах Джули и Левича точно соответствуют тем, что оставляет гитарная струна нижнего ми. И что это значит?

— Все касающееся этих убийств не случайно, — ответил я. — И это беспокоит меня. Ты разговаривал с детективами Тихоокеанского отделения?

— Они считают это обычной ночной кражей со взломом.

— Это хорошие детективы?

— Средние. Но нет оснований считать, что они ошибаются. Там, где живет Робин, такое случается часто.

Я подумал о том, как мы с Робин жили в Глене. Более дорогой и безопасный район. Кроме тех случаев, когда он не был безопасным. Несколько лет назад один психопат-убийца спалил дом.

Наш дом.

— Я попросил, чтобы они в течение нескольких недель направляли туда полицейских в форме для несения патрульной службы.

— Обычные два проезда в сутки?

— Да, я знаю, но это лучше, чем ничего. Я также сообщил им данные о машине Кевина и номерных знаках и сказал, чтобы на нее обратили особое внимание. Пока Робин в Сан-Франциско, не беспокойся. Шталь с домохозяйкой вчера вечером посетили квартиру Драммонда. Он коллекционирует игрушки и журналы, у него множество компьютеров и принтеров. Ни гитар, ни струн, ни бросающих в дрожь трофеев — никаких уличающих его предметов. И ни одного экземпляра «Груврэт». Это интересно.

— Заметает следы или хранит все в другом месте, — заметил я. — Интересно, не второй ли раз Шталь посещает квартиру Кевина?

— Что ты имеешь в виду?

— Обычно Шталь спокоен, как изваяние. Вчера, когда ты заговорил о посещении квартиры, глаза у него забегали и он опустил их.

— В самом деле… странный он какой-то, это точно… Там есть журналы с голубой порнографией. Ужасные вещи. По словам Шталя, Кевин вел спартанский образ жизни, у него немного одежды, ничего существенного в виде личных вещей. Это можно объяснить либо тем, что он надолго подался в бега, либо тем, что у него есть другое убежище.

— Это также признак психической деградации, — добавил я, — уход в себя, наплевательское отношение к родительским ценностям.

— Петра решила еще раз попытаться поговорить с его родителями, особенно с отцом. Я направляюсь в административное здание, где находится контора Эва Киппера. Посмотрю, нельзя ли узнать еще чего-нибудь о его приятельнице. Дело в том, что один из его соседей позвонил мне. Он утверждает, что Эв последнее время выглядит чрезвычайно раздраженным. Топает по полу ногами, потушив свет. Они боятся звонить полицейским. Его приятельница последние дни тоже угнетена, обедала одна. Я не вижу очевидной связи с нашими делами, но и никаких других зацепок у меня нет. Чем больше я думаю об Эрне Мерфи, тем сильнее мне хочется узнать о ней. Но Петре удалось найти лишь несколько торговцев, которые смутно помнят, что Эрна бродила по их улице. Ни приятелей, ни любовников. Она всегда ходила одна.

— Что насчет доктора, которого вызывали служащие «Дав-хаус», когда у Мерфи было кровотечение? Может быть, Эрна открылась ей? — В «Дав-хаус» утверждают, что доктор встречалась с Эрной один раз.

— Служащие «Дав-хаус» признались, что не поддерживают связи с женщинами после того, как те покидают приют. А Эрна проводила вне приюта больше времени, чем в нем. Если она снова почувствовала себя плохо, то, возможно, обращалась к той женщине, которая занималась ею.

— Ну, поскольку больше ничего такого, что подавало бы надежды, нет, можно заняться и этим. Не возьмешься ли ты за это? Я на пути к Сенчури-Сити.

— Конечно, — согласился я. — Как зовут врача?

— Сейчас посмотрю свои записи… вот она… Ханна Голд.

— Я позвоню ей немедленно.

Я позвонил доктору Голд. Ответил мужчина, служащий в приемной. Я представился, присовокупив свое звание.

— Сейчас у нее пациент, доктор, — ответил он.

— Я звоню по поводу пациентки, Эрнадин Мерфи.

— Что-то неотложное?

— Это важно.

— Пожалуйста, не кладите трубку. Минуту спустя:

— Доктор Голд хочет знать, в чем дело.

— Эрнадин Мерфи убита.

— О! Пожалуйста, не кладите трубку.

На этот раз ждать пришлось дольше. Ответил тот же мужчина:

— Доктор Голд освободится в полдень. Приезжайте к этому времени.

Приемная врача представляла собой бунгало рядом с авторемонтной мастерской «Фиат». Справа от входной двери висела табличка с надписью:

Вринда Сринивесан, доктор медицины Ханна Р. Голд, магистр философии, доктор медицины

Анджела Б. Борелли, доктор медицины

Внутренние болезни, гинекология и акушерство

Женские болезни

Я приехал в полдень, но доктор Голд еще не освободилась. В приемной сидели в очереди три пациентки — две пожилые женщины и девочка лет пятнадцати. Когда я вошел, все посмотрели на меня. Особенно пристально меня разглядывала девочка. Моя улыбка вызвала у нее гримасу отвращения.

Небольшая, слишком теплая приемная была обставлена чистой, но уже старой мебелью.

На стенах — фотографии в рамках: Мачу-Пикчу, Непал и Анкор-Уот Из магнитофона доносилось сладкозвучное пение Энии.

Надпись, сделанная от руки и приклеенная клейкой лентой к конторке регистратуры, сообщала: «Мы принимаем ваши карточки медицинского страхования — и порой власти штата даже оплачивают наши услуги. От наличных мы не откажемся — платите сколько можете или вообще не беспокойтесь об этом».

Место, отведенное для регистратуры, без стеклянной перегородки, представляло собой маленький закуток. Там сидел молодой человек и читал «Принципы бухгалтерского дела». На карточке, прикрепленной к его клетчатой рубашке, значилось: «Эли».

Когда я вошел, он неохотно отложил книгу.

— Я доктор Делавэр.

— Она задерживается. — Он понизил голос. — Ее очень огорчило то, что вы сообщили. Вы не поверите, но она в самом деле огорчена. Это моя сестра.

Двадцать пять минут спустя все три женщины ушли, и Эли сообщил, что идет на ленч.

— Она сейчас выйдет. — Сунув учебник под мышку, он покинул бунгало.

; Через пять минут в приемную вышла женщина в белом халате. В руке она держала историю болезни. В ее молодом лице было что-то лисье, кожа отливала бронзой. Ханне Голд немногим более тридцати, но ее густые жесткие волосы до плеч совершенно седые. Это генетика. У Эли почти такие же. Светло-зеленые глаза выражали беспокойство.

— Я доктор Голд.

Она протянула руку, сухую и холодную.

— Спасибо, что согласились уделить мне время. В глазах Ханны Голд светилось любопытство. Она закрыла на замок дверь, которая вела в приемную, села в потертое кресло и положила ногу на ногу.

— Что случилось с Эрной? Я рассказал основное.

— О Боже! И вы пришли сюда из-за?..

— Я консультирую полицию. Меня просили поговорить с вами.

— Значит, убийство имеет психологический подтекст в отличие от обычного уличного преступления.

— Пока трудно сказать, — ответил я. — Хорошо ли вы знали ее?

— Таких людей, как Эрна, обычно никто хорошо не знает. Я видела ее несколько раз.

— Здесь или в «Дав-хаус»?

— Один раз там, два раза здесь.

— Эрна возвращалась после того, как вас срочно вызвали в приют?

— Я дала ей свою визитную карточку, и меня очень удивило, что она сохранила ее.

Ханна Голд открыла историю болезни. Она содержала один лист. Я увидел, что там написано аккуратным мелким почерком: «Оба раза она появилась без приглашения. Первый — спустя две недели после того, как я осматривала ее в „Дав-хаус“. Трещины в заднем проходе снова начали кровоточить, и она жаловалась на боль. Это было вполне естественно, поскольку в „Дав-хаус“ я лишь поверхностно осмотрела ее. Тогда я могла только предполагать, что происходит внутри. Я настойчиво рекомендовала больной пройти серьезное обследование, обещала договориться в окружной поликлинике, чтобы это сделали бесплатно. Она отказалась. Тогда я дала ей мазь, успокаивающую боль, и анальгетик, а также напомнила об основных правилах гигиены, не оказывая на нее слишком сильного давления. Нужно знать, с кем имеешь дело».

— Понимаю, что вы имеете в виду. Я учился в Западном педиатрическом.

— В самом деле? Я училась в Окружном, но бывала и Западном педиатрическом. Вы знакомы с Рубеном Иглом?

— Хорошо знаю.

Мы вспомнили имена общих знакомых, названия мест и другие мелкие подробности. Голд нахмурилась.

— Когда я увидела Эрну второй раз, ситуация стала более тревожной. Это произошло ночью. Она вошла сюда, когда я заканчивала прием. Мои сотрудники уже разошлись. В это время открылась дверь, и я увидела Эрну. Она размахивала руками и была явно не в себе. Я заметила, что Эрна в панике. Она протянула ко мне руку. — Голд вздрогнула. — Ей хотелось коснуться меня и успокоиться. Кажется, я отшатнулась. Это была крупная женщина, и меня охватил рефлекторный страх. Она бросила на меня взгляд и рухнула на пол, заливаясь слезами. Я успокоила ее, подняла на ноги. У нее была мышечная ригидность, и она что-то бессвязно бормотала. Я не психиатр, поэтому не прибегла ни к торазину, ни к какому-либо другому сильнодействующему средству. Вызывать неотложную помощь не имело смысла — мне ничто не угрожало. В тот момент Эрна вызывала жалость, а не страх. — Голд закрыла историю болезни. — Я сделала ей внутримышечную инъекцию валиума и дала немного отвара из трав. Посидела с ней почти час. Наконец она успокоилась. Если бы не это, мне пришлось бы вызывать «скорую».

— Что, по-вашему, привело Эрну в такое состоянии?

— Она ничего не сказала мне. Успокоилась, извинилась за причиненное беспокойство и попросила отпустить ее.

— Что еще говорила Эрна?

— Она отвечала только «да» или «нет» на обычные вопросы. Но не упомянула ни о том, что привело ее ко мне, ни о состоянии своего здоровья. Мне хотелось провести медицинское освидетельствование Эрны, но она наотрез отказалась. Она продолжала извиняться, сознавая, что вела себя некорректно. Я посоветовала ей вернуться в «Дав-хаус». Эрна назвала это превосходной идеей.

Именно так и сказала: «Это превосходная идея, доктор Голд!» Эрна произнесла эти слова почти… весело. Она повеселела совершенно неожиданно. Но эта веселость была явно наигранной. Ее слова не вписывались в контекст ситуации.

— У сотрудников «Дав-хаус» создалось впечатление, что она получила хорошее образование.

Ханна Голд задумалась. — Или притворялась, что получила.

— Что вы имеете в виду?

— Разве вы не встречали больных психозом, которые это делали? Они выхватывают отдельные фразы и повторяют их, как умственно неполноценные дети. — Такое впечатление производила на вас и Эрна?

— Не утверждаю, что понимала ее. — Доктор Голд пожала плечами. — У вас есть предположения относительно того, кто довел ее до такого состояния?

— Кто-то, кому она доверяла. Тот, кто использовал ее.

— Сексуально?

— Вела ли она активную половую жизнь?

— Не в классическом смысле слова.

— Что вы хотите этим сказать?

— Осматривая ее, я обнаружила повреждения вагинальной области. У нее были лобковые вши и старые шрамы — фиброзные повреждения. Это характерно для бездомных людей. Но, осмотрев тазовую область, я не поверила своим глазам. Она была девственницей! Бездомных женщин используют самым безобразным образом. Эрна была крупной женщиной, но озверевший мужчина справился бы с ней. То, что Эрна никогда не имела половых сношений, поразительно. Возможно, гетеросексуальные отношения не интересовали ее партнера.

— Генитальная область имела повреждения, — сказал я. — Эрну не могли подвергнуть насилию без проникновения?

— Нет. Повреждения возникли из-за того, что Эрна не соблюдала правил гигиены. У нее не было ни рваных ран, ни каких-либо иных травм. И она не реагировала на то, что я осматриваю ее. Переносила осмотр стоически. Словно эта часть тела совсем ее не интересовала.

— В моменты просветления, когда Эрна выказывала интеллигентность, о чем она говорила?

— Когда Эрна появилась здесь впервые, я вызвала ее на разговор о том, что ее интересовало, и речь зашла об искусстве. О том, что искусство самое лучшее в мире. О том, что художники — это боги. Эрна перечисляла имена художников — французских, фламандских, о которых я никогда не слышала. Скорее всего она выдумывала их. Но говорила о них как о вполне реальных людях.

— Рассказывала ли она когда-нибудь о друзьях, о семье?

— Я спрашивала ее о родителях, о том, откуда она, где посещала школу. Она сразу замыкалась в себе. Эрна призналась только в том, что у нее есть какой-то дальний родственник. Толковый кузен, тоже увлеченный искусством. Она, казалось, гордилась этим. Но это все, что она сообщила о нем.

— О нем, — подхватил я. — Значит, это мужчина.

— Это все, что я помню. — Ханна Голд покачала головой. — Прошло довольно много времени. Вы сказали, что так плохо обращался с ней тот, кому она доверяла. Был ли на самом деле какой-то кузен? Мне показалось, что это нечто из области галлюцинаций.

— Я о таком не слышал. В полиции считают, что ее заманил кто-то, кого она знала. Когда она нанесла вам эти два визита?

Голд заглянула в историю болезни.

Первый визит, без приглашения, Эрна нанесла ей пять месяцев назад. Второй — в четверг, за два дня до убийства Беби-боя.

— Кузен. Она говорила о нем так, словно он в самом деле производил на нее сильное впечатление. Если бы я знала…

— Вам незачем знать.

— Это сказал настоящий психиатр. Учась в медицинском институте, я встречалась с одним психиатром.

— Хороший парень?

— Ужасный. — Она подавила зевок. — Извините меня! Я устала. И это действительно все, что я могу вам сказать.

— Целующий кузен, — проговорил Майло по сотовому телефону из машины.

— Дальше поцелуев дело не шло. — Я рассказал Майло о результатах обследования тазовой области.

— Последняя девственница Голливуда. Если бы это не было так печально…

— Она скорее девственница, принесенная в жертву. Ее использовали и бросили.

— Для чего использовали?

— Хороший вопрос.

— Попытайся выдвинуть какую-нибудь версию.

— Восхищение, смиренное послушание. Эрна выслушивала его фантазии, выполняла неприятную работу, например, осматривала, подбирала места убийств и описывала их. Взаимоотношения без секса вполне согласуются с версией о том, что Кевин голубой. Они сблизились на почве любви к искусству. А звала она его кузеном, вероятно, потому, что он был для нее эрзац-семьей. Эрна не пожелала сообщить хоть что-нибудь о своей настоящей семье. — А может, Кевин действительно кузен, — предположил Майло.

— Не исключено. У Эрны рыжие волосы — точно такие же, как у его матери.

— Состоя в родстве, можно не слишком умничать… Значит, ничего нового о родителях пока нет. Шталь работает с военными. И, представь, нашлась «хонда» Кевина. Она сейчас на штрафной площадке полицейского управления Инглвуда. Ее отбуксировали туда два дня назад за парковку в неположенном месте.

— Инглвуд, — повторил я. — Это рядом с аэропортом.

— Да. Сейчас я туда и еду. Хочу показать фото Кевина кассирам авиалиний и выяснить, не помнит ли его кто-нибудь из них.

— Ты один осматриваешь ЛАМnote 10?

— Нет, с моими подопечными детективами. «Хонду» перевезут в нашу лабораторию по обследованию автомобилей. Но на ней уже много отпечатков посторонних лап. Ее обследование не даст ничего, только подтвердит, что наш Кевин — плохой мальчик. Он напроказничал, узнал, что мы интересуемся им, и дал деру из города. В его логове мы не нашли трофеев, потому что он взял их с собой. — Голос Майло заглушили помехи. — Есть ли какие-нибудь соображения по поводу того, с какой авиакомпании начать?

— Проверь паспортный контроль, чтобы исключить полет за границу.

— Я начну не с того, где можно нарваться на неприятный разговор. Эти ребята обожают бумажную волокиту. Предположим, что рейс внутренний. С чего бы ты начал?

— Попытал бы счастья в Бостоне? Кевин бывал там и раньше. Наслаждался балетом.

33

Эрик Шталь потратил два дня, работая в различных видах вооруженных сил США. В делах службы социального обеспечения значились имена тысяч Дональдов Мерфи. Они могли быть уволены с военной службы, но пентагоновские крючкотворы к информации о них допускали лишь по определенным правилам.

Эрику немного помогало то, что он был знаком с военным жаргоном.

Как он относился к военным, никого не касалось.

Начал Шталь с матери Эрны, поскольку Колетт не такое уж распространенное имя. Сто восемнадцать записей в материалах социального страхования. В сорока четырех из них значились женщины примерно такого же возраста. Эрик проверил западные штаты. Ничего. Он полагал, что собирать данные об Эрне бесполезно, даже если ему удастся найти ее родителей.

Но и в этом случае Шталь выполнял то, что ему поручено.

Он отыскал Колетт Мерфи в Сент-Луисе. Она уклонялась от прямых ответов и отрицала все, что заставило Шталя задуматься. По ее выговору он догадался, что Колетт — негритянка. Спрашивать он не стал — теперь это не принято.

Армия научила Эрика проявлять щепетильность в расовых вопросах. Например, относиться к жителям Саудовской Аравии как к богам и улыбаться, даже если они будут испражняться на тебя.

Он отследил Колетт из Сент-Луиса через местную полицию, выяснил, что она привлекалась к суду за мелкие кражи, чем и объяснялась ее уклончивость. Однако она никогда не была замужем ни за каким Дональдом.

В восемь тридцать вечера Эрик дозвонился Колетт Мерфи в Бруклин.

Там было уже одиннадцать тридцать. Она возмутилась:

— Вы разбудили меня.

— Прощу прощения, мадам.

Не возлагая особых надежд на этот разговор, он сообщил ей, что ищет Дональда в связи с рутинным расследованием, но не упомянул имени Эрны.

— Бог мой, в такое время? — воскликнула она. — Это моя невестка. Брат моего мужа женился на ней, и у них родился сумасшедший ребенок. Меня зовут Колетт, и Дональд нашел себе тоже Колетт. Странно, правда? Впрочем, быть членом его семьи не слишком большая привилегия. Они оба бездельники. Мой Эд и его брат.

— Дональд?

— А кто же еще?

— Где ваша невестка? — В шести футах под землей, — ответила бруклинская Колетт.

— Где Дональд?

— Кто его знает и кому это нужно?

— Не очень приятный парень.

— Бездельник. Такой же, как Эд.

— Нельзя ли поговорить с Эдом?

— Можно, но только в шести футах под землей.

— Примите мои соболезнования.

— Бросьте. Мы не очень ладили.

— Вы с мужем?

— Я и все остальные. Когда Эд был жив, он бил меня смертным боем. Наконец я обрела покой. Пока вы не разбудили меня.

— Не знаете ли, где найти Дональда? Простите, что разбудил вас.

— Он где-то в Калифорнии. Что натворил Дональд?

— Это касается его дочери Эрны.

— Этой сумасшедшей? А она что сделала?

— Ее убили.

— О, какая жалость! Ну, желаю вам найти его. Проверьте места, где тусуются бездельники. Он пил как свинья. Так же как Эд. Моряков это не волновало. Они произвели его в сержанты, или как их там называют в ВМС — какой-то главный. Не большой военный герой. Он занимался тем, что перекладывал с места на место бумажки. А выпендривался так, словно был героем. Любил ходить в форме по пивным, знакомиться с женщинами.

— Военным это нравится.

— И вы рассказываете это мне? Я была замужем за одним из них тридцать четыре года. Эд служил в береговой охране. А потом в управлении портовых властей. Сидел за столом и корчил из себя адмирала. — Она хмыкнула. — Наконец за ним пришло его судно, а я осталась на твердой почве. Все, я хочу спать…

— Еще одно, мадам. Пожалуйста.

— Поздно уже, — бросила Колетт. — Ну что еще?

— Вы помните, на каких военно-морских базах служил ваш деверь?

— Где-то в Калифорнии. Сан-Диего или что-то вроде этого. Помню, однажды летом мы приезжали к ним. Сидели у них, бездельничая. Так — гости. Потом им предстояло отправляться на Гавайи. ВМС направили их туда, только подумайте. Это все равно что оплаченный отпуск.

— Долго ли они пробыли на Гавайях?

— Год или около того. Потом Дональд уволился, получил пенсию, и они вернулись в Калифорнию.

— В Сан-Диего?

— Нет, по-моему, куда-то ближе к Лос-Анджелесу. Связь между нами прервалась. Что касается меня, то я осталась бы на Гавайях.

— Почему они не остались?

— Откуда мне знать? Глупцы. Разговор об этой ветви семьи навевает дурные воспоминания. Прощайте…

— Нельзя ли поточнее: где это — неподалеку от Лос-Анджелеса?

— Вы слышали, что я сказала, мистер? Когда вы перестанете задавать вопросы в такое время суток? Похоже, у вас на это есть право. Вы говорите как военный. Служили в армии, верно?

— Служил, мадам.

— Ну так прощайте же. Или скажите, что увидимся на рассвете. Вы мне надоели. Я скоро увижу солнце.

Сан-Диего, потом Гавайи — это уже проще. Снова за список службы социального обеспечения. Дональд Артур Мерфи, возраст — шестьдесят девять лет.

Где-то поблизости от Лос-Анджелеса. Несмотря на свои проблемы, Эрна от дома не удалялась.

Обращаться за информацией в ВМС или к окружным властям, занимающимся недвижимостью, было уже поздно. Шталь отправился в свою однокомнатную квартиру, разделся, аккуратно сложил одежду, лег в кровать поверх одеяла, занялся мастурбацией, ни о чем при этом не думая, принял душ. Потом положил заранее помытую и нарезанную зелень для салата на бумажную тарелку, добавил банку консервированного тунца, поскольку нуждался в белках, быстро все съел и лег спать.

На следующее утро Эрик воспользовался собственным телефоном.

Выяснилось, что Дональд Артур Мерфи недвижимостью в округе Лос-Анджелес не владел. Не имел он ее ни в Оранже, ни в Риверсайде, ни в Сан-Бернардино — нигде, во всех районах вплоть до мексиканской границы. Шталь проверил все округа к северу до самого Орегона. Тот же результат.

Квартиросъемщик.

Он позвонил в штаб ВМС в Порт-Уэнем и наконец узнал адрес, по которому Мерфи ежемесячно отправляют пенсионный чек.

Больница «Сан-Гарден», Палмс-авеню, что в Map-Висте.

Полчаса езды на автомобиле. Коннор ему пока не звонила, но Шталь, придерживаясь заведенного порядка, позвонил ей в участок. Узнав, что Коннор не будет на месте, он оставил ей сообщение — все должно быть задокументировано. Позвонил по ее домашнему телефону, но там никто не ответил.

Спит ли Коннор и не хочет подходить к телефону? Или она уже в городе и занимается наблюдением на улицах? Может быть, ни то, ни другое и она просто отдыхает, пошла на свидание. Она довольно привлекательна. Девушка, активно участвующая в напряженной общественной жизни.

Умом Эрик понимал, что удовольствия необходимы.

Но внутренний холод не покидал его.

34

Петра встала рано, чтобы поработать на улицах. Вчера, в вечернюю смену, она наблюдала за людьми, собиравшимися в группы с наступлением темноты: уличными евангелистами, наркоманами, превратившимися в зомби, праздно шатающимися и явными негодяями. За сумасшедшими тоже. Голливуд ночью — это сумасшедший дом на открытом воздухе.

Петра внимательно всматривалась в пустые глаза, вдыхала тошнотворные запахи, чувствовала отвращение, жалость и понимала бесплодность своих поисков. Это были люди той же категории, что и Эрна Мерфи. Но ни один из тех, кто был способен говорить, не сознался в том, что знал крупную рыжеволосую женщину.

Сегодняшний день обещал быть попроще: занимаясь торговым людом, Петра пропустила первый тайм. Надо надеяться, что кто-то из добропорядочных граждан вспомнит Эрну.

Дал информацию один мелкий жулик. Бледный, слегка подвыпивший двадцатидвухлетний торговец небольшими дозами наркотика по кличке Строуб. Настоящее имя — Дункан Брэдли Бимиш. Парень из сельской местности, деревенщина откуда-то с юга. Петра точно не вспомнила. Он убежал из дома много лет назад, пришел в Голливуд и растлился подобно многим другим.

Петра использовала его как обычного осведомителя. Весьма заурядного, и только один раз. Она столкнулась с Бимишем, занимаясь расследованием стрельбы в баре, и этот наркоман сообщил информацию сомнительного свойства. Однако она позволила Петре выйти на одного человека, который знал того, кто, возможно, слышал о чем-то, что могло произойти, но не произошло.

Провал обошелся ей в семьдесят «зеленых», и она была сыта по горло этим Строубом. Но он сам отыскал Петру, когда она беседовала с владельцем заведения на Вестерн-авеню, рекламируемого как «Средиземноморская кухня». На Вестерн это означало кебабы, фалафелиnote 11 и запах тлеющего древесного угля.

Владелец, выходец с Ближнего Востока, с большим золотым передним зубом и слишком дружелюбными манерами, казался липким типом, склонным к мимикрии. Заведение общественного питания имело сертификат формы В от департамента здравоохранения, и это означало, что количество экскрементов грызунов здесь превышало приемлемый уровень. Золотой Зуб заявил, что никогда не видел Эрну Мерфи, и предложил Петре бесплатно отведать его изделия. Когда она, извинившись, отказалась и собралась уходить, кто-то прогнусавил:

— Я восьму бутемброт, тектиф Коннор.

Она повернулась и увидела дергающуюся физиономию Строуба Парень ни секунды не стоял спокойно, и его длинные волосы болтались, как оборванные электрические провода.

Смуглое лицо хозяина предприятия общественного питания побагровело.

— Ты! — Потом, обращаясь к Петре: — Забэрыте иво з моэго завэдэния. Он всо времи воруэт у мэнэ горкий пэрэц.

— Пошел ты на …, Осама, — выругался Строуб.

— Повежливее, Дункан, — посоветовала Петра.

Строуб кашлянул, обдав Петру запахом табака, и стукнул себя по колену.

— Тектиф Коннор! Што случилась? Што это такое? Судорожно дергающиеся пальцы изогнулись в сторону фото в ее руке.

— Убитая женщина.

— Аж мороз па кожи. Дайти пасматрю. Король кебаба распорядился:

— Вы. Полицейская. Убэритэ иво з моэго завэдэния!

Строуб согнул колени, встав в позу болельщика, наблюдающего за полетом мяча. Длинные пряди волос качнулись подобно ползучим растениям. Когда он показал хозяину средний палец, Петра вывела его из «завэдэния» подальше от криков Золотого Зуба, к своей машине.

— Чалма хренова, — сказал Строуб испуганным голосом. — Если я вернусь и прирежу его, вам не будет противно расследовать это дело? — Не успела Петра ответить, как замедленно соображающий наркоман снова уставился своими хитрыми, как у койота, глазами на фото Эрны Мерфи. Глаза засветились радостью подонка. — Эй, я знаю ее.

— Знаешь?

— Да, да, да, да. Я её видал… дайте-ка вспомнить… должно быть, несколько дней назад.

— Где, Дункан?

— Сколько дадите за это?

— Один сандвич.

— Ха-ха-ха-ха. Не шутите, тектиф Коннор.

— Откуда мне знать, сколько стоит эта информация, пока я не выяснила, что тебе известно, Дункан?

— Как я могу сказать вам без оплаты, тектиф Коннор?

— Ох, Дункан, Дункан. — Петра открыла свою сумочку и извлекла оттуда двадцатку.

Строуб схватил банкноту, сунул в карман и, прищурившись, посмотрел на фото.

— Должно быть несколько дней назад.

— Ты уже говорил мне это. Когда точно? И где?

— Когда точно… три дня назад. Может, три… а может, и два… может, три.

— Так сколько же, Дункан?

— Ух ты, черт… Время, оно, знаете… Иногда оно… — Строуб захихикал.

Два сильно отличается от трех. Эрну Мерфи убили три дня назад. Два означало бы, что достоверность информации Строуба равна нулю.

— Так два или три, выбери что-нибудь одно.

— Я сказал бы, три.

— Где ты видел ее, Дункан?

— Околь Бронсона, Риджуэй. Где-татама, понимаете?

Не так далеко от места, где обнаружили тело Эрны. Петра искоса посмотрела на Строуба — тощая фигура, мешки под глазами, морщины. Парню оставалось жить… сколько? Лет пять?

Строуб беспокойно заерзал под ее пристальным взглядом, покачался на пятках, пригладил волосы. Жест чисто девичий, но в парне не было ничего женского. Он жертва, превратившаяся в хищника. Петра не хотела бы встретиться с ним на темной безлюдной улице.

— В котором часу это было?

— Поздна. — Снова хихиканье. — Или рано, это как посмотреть.

— В котором часу?

— Два, три, четыре. — Утра?

Строуб посмотрел на Петру, пораженный глупостью вопроса. — Да.

— Что ты там делал, Дункан?

— Ошивался.

— Ошивался с кем?

— Ни с кем.

— Ошивался совсем один?

— Привет. Никада не знаш, где может образоваться хорошая компания.

До той части Голливуда, которая находилась рядом с Бронсо-ном, от Госпитального ряда в Сансет было рукой подать. Очень удобное место для того, чтобы раздобыть наркотик у кого-нибудь из коррумпированных врачей, медицинских сестер или фармацевтов, а потом вернуться на бульвар и сбыть его. И это было нечто большее, чем догадка. Петра знала, что в прошлом году отдел по борьбе с наркотиками арестовал хирурга-резидента, занимавшегося оптовой торговлей. Идиот изучает что-нибудь очень тщательно и заходит весьма далеко только для того, чтобы потом потерпеть полный крах.

— Похоже, ты немножко приторговывал. — Строуб сразу понял, что она имеет в виду, и осклабился. Его десны были покрыты чем-то зеленым. О Боже! — Скажи мне точно, что ты видел.

— Она чокнутая, да?

— Была.

— Да-да-да. Вот что я видел: чокнутую, которая вела себя как чокнутая, разговаривая сама с собой. Как и любая друга чокнутая. Потом ее подобрали в автомобиль. Хахаль.

— Ты хочешь сказать, что она занималась проституцией?

— Чем еще занимаются суки по ночам, когда ходят туда и обратно? — Строуб засмеялся. — Так что, он пришил ее? У нас появился Джек Потрошитель или кто-то вроде него?

— Тебя все это забавляет, Дункан?

— А что, смеяться не грешно, когда тебе смешно.

— Ты точно знаешь, что она занималась проституцией?

— Ну… конечно. Почему нет?

— Ты говоришь «конечно» и тут же добавляешь: «Почему нет?»

— Мне что, опять нужно выбирать?

— Перестань молоть чепуху, Дункан. Скажи, что знаешь точно, и получишь еще одну двадцатку. Если же будешь продолжать в том же духе, я отберу первую банкноту и отведу тебя в полицию.

— Эй! — Строуб испугался, и Петра догадалась, что спасла его от какой-то неприятности с темпераментным торговцем фалафелями.

Глаза Строуба забегали, а тощая фигурка напряглась. Он явно присматривал путь к отступлению.

Или планировал что-то вроде нападения?

Потом Строуб бросил взгляд на сумочку Петры.

Револьвер был внутри, сверху, а наручники висели у нее на поясе.

Не такой же он дурак.

— Эх, Дункан, Дункан! — Петра, улыбнувшись, заломила ему руки за спину и надела на него наручники.

— Ой, тектиф!

Быстро обыскав Строуба, она нашла полупустую смятую пачку сигарет «Сейлем», мешочек пилюль и капсул, а также ржавый карманный нож. — Наркоман заверещал как ребенок.

Петра затолкнула Строуба на заднее сиденье своей машины, бросила наркотики в сточную решетку, положила в карман нож и села на переднее сиденье.

Из глаз парня закапали слезы.

— Я правда очень сожалею, тектиф Коннор, — заскулил он. — Я и не думал морочить вам голову, я просто хочу есть, и все, что мне нужно, это бутемброт.

— Бизнес не так хорош?

Строуб смотрел на сточную решетку.

— Нет, больше не так хорош.

— Послушай, у меня нет времени на эти игры. Скажи мне точно, что тебе известно об Эрне Мерфи и что ты видел три дня назад.

— Я ничего о ней не знаю, даже имени ее. Я лишь видел ее и понял: она одна из чокнутых.

— Эрна общалась с другими чокнутыми?

— Вы заберете меня?

— Нет, если будешь сотрудничать.

— Может, снимете это? — Строуб подвигал руками. — Мне больно.

Запястья у него были тонкие, и Петра туго защелкнула браслеты, но боли причинять они не могли. Детектив была настороже, как всегда: все люди — актеры…

— Сниму, когда закончим.

— А это не противозаконно?

— Дункан.

— Извините, извините, о'кей, о'кей, о'кей, о'кей… что я знаю… что вы спрашивали?

— Общалась ли она с другими чокнутыми?

— Я ни с кем не видел ее. Она там не болталась постоянно. То она там, то ее нет. Понимаете? Я никогда не разговаривал с ней, никто с ней не разговаривал, она ни с кем не разговаривала. Она была чокнутая.

— Тебе точно известно, что она занималась проституцией? Опухший язык Строуба прошелся по сухой нижней губе.

— Нет, этого я сказать не могу. Я лишь предположил. Потому как она села в машину. — Что это была за машина?

— Машина — и все тут. Ничего необычного — ни «БМВ», ни «порше».

— Цвет?

— Светлая.

— Большая или маленькая?

— Маленькая вроде.

Кевин Драммонд ездил на белой «хонде». Сообщение Майло о том, что машину обнаружили у аэропорта, еще больше убедило полицейских: преступник именно Кевин. Теперь ждали, когда машину обследуют. После этого Петра снова займется его родителями.

Рассказ Строуба укрепил подозрения Петры. Время и место — все сходилось.

Кевин, решив, что Эрна безвозвратно потеряна, посадил ее в машину, отъехал на несколько кварталов и накачал спиртным. Сделав свое грязное дело, бросил машину в Инглвуде, совершил короткую прогулку до ЛАМа и далее — в небеса.

Майло позвонил Петре сегодня утром, до того, как она ушла из дома. В аэропорту Кевин до сих пор не обнаружен.

— Машина, назови мне марку машины, Дункан.

— Не знаю, тектиф Коннор.

— «Ниссан», «тойота», «шеви», «форд»?

— Не знаю, — твердил Строуб. — Правда, я не хочу говорить вам какую-нибудь ерунду. Потом вы узнаете, што это не так, подумаете, будто я соврал, и снова меня отыщете. Не могли ли бы вы снять с меня это? Я не выношу этих пут.

Что-то в тоне парня — неподдельная печаль как свидетельство прежних унижений — разбередило ее душу. Беглецы приходили в Голливуд не без причины. Перед мысленным взором Петры встал розовощекий Дункан Бимиш. Возможно, его детство связано с каким-то извращенцем.

Словно почувствовав ее колебания, Строуб потерял самообладание и закричал еще громче.

Петра отогнала ненужные мысли.

— Не фургон, точно легковой автомобиль?

— Легковушка.

— Не внедорожник?

— Легковушка.

— Цвет?

— Светлый.

— Белый, серый?

— Не знаю, я вам не вру…

— Почему ты считаешь, что она занималась проституцией, Дункан?

— Она была на улице, машина подъехала, и она села в нее.

— Сколько людей было в машине?

— Не знаю.

— Как выглядел водитель?

— Я не видел его.

— На каком расстоянии от машины ты находился?

— Ммм… может, за полквартала.

— Это произошло прямо на бульваре?

— Нет, на боковой улице.

— На какой?

— Мм… Риджуэй, да, я думаю, что на Риджуэй. Там было очень темно, можете пойти туда и проверить. Фее фонари разбиты.

Риджуэй была в одном квартале от того места, где арестовали интерна. Городские власти, вероятно, заменили фонари, но их снова разбили заштатные «фармацевты».

— Разговаривала ли она с водителем, прежде чем сесть в машину?

— Нет, сразу села.

— Не торговалась? Не пыталась посмотреть, нет ли поблизости полицейских университетского колледжа? Это не похоже на проституцию, Дункан.

Глаза Строуба расширились. Сработала интуиция наркомана.

— Да, вы правы! — Он поерзал. — Вы не могли бы снять это? Пожалуйста?

Петра попыталась вытянуть из него еще что-нибудь, но безуспешно. Она вышла из машины, вернулась к мистеру Золотому Зубу и заказала огромный кебаб с двойной порцией перца и большую бутылку колы. Он снова предложил подать ей все это бесплатно, но она заплатила сполна, и темные глаза Зуба затуманились.

Какое-то сугубо этническое оскорбление.

— Я дам вам дапалнитэлно эще бэбцэв. Вернувшись к «хонде», Петра поставила блюдо на багажник, вывела Строуба из машины и, сняв с него наручники, велела сесть на бордюрный камень в нескольких футах от машины. Он с радостью повиновался. Петра дала ему еду и еще двадцать долларов. На них таращился Золотой Зуб.

Не успела Петра и глазом моргнуть, как Строуб вцепился в мясо, громко чавкая и рыча как дикий зверь.

С набитым ртом он пробормотал:

— Спасибо, тектиф.

— Приятного аппетита, Дункан.

35

Майло последовал за блондинкой. Он наблюдал за зданием, где она работала, в течение часа, а когда та с коллегами вышла и направилась к торговой улице Сенчури-Сити, побрел за ними. С блондинкой были три женщины в темных костюмах, явно старше ее. Объекту на вид было лет двадцать пять — двадцать шесть.

Молодая подружка Эверетта Киппера.

Она стройная, среднего роста, длинноногая, в юбке до колен. Волосы длинные и прямые, цвета платины с золотым оттенком. Мечта любого нормального парня.

Майло смотрел на девушку с таким удовольствием, словно созерцал прекрасную картину.

Он прошел за женщинами до продуктового магазина «Фуд-корт», откуда они повернули к закусочным, после того как одна из них спросила:

— Ты уверена, Стеф? Стефани кивнула.

— Увидимся позже.

Стефани последовала дальше, мимо книжного магазина Брентано, останавливалась у магазина «Блумингдейл», чтобы поглазеть на витрины, и у некоторых бутиков, после чего направилась к торговой площади. Здесь, вокруг большого прямоугольника, мощенного камнем и ярко освещенного солнцем, стояли скамейки и лоточники продавали съестное.

Великолепный день. Словно создан для романтических встреч. Торговый комплекс был переполнен покупателями, туристами и мелкими служащими из близлежащих административных зданий, которые пришли сюда на ленч. Майло купил себе стакан чаю со льдом, смешался с толпой и стал лениво прохаживаться, не выпуская из вида красивую белокурую головку.

Когда Стефани остановилась посреди площади, он зашел за угол, затем рискнул подойти поближе и встал к ней спиной, посасывая через соломинку свой чай. Отсюда Майло видел ее отражение в витрине магазина.

Стефани откинула волосы назад и пригладила, открыв уши. Сняла солнцезащитные очки, снова надела.

Ожидает дружка? Майло хотелось узнать, почему Киппер выглядел таким обозленным.

Он следил за дорожкой, по которой мог прийти Киппер. Стефани купила горячий сухой кренделек, посыпанный солью и смазанный горчицей, а также стакан какого-то напитка у торговца с ручной тележкой, села на скамейку и приступила к еде.

Ела с аппетитом, бросая крошки голубям.

Скрестила длинные ноги.

Покончив с крендельком и напитком, она встала, купила мороженое и села на то же место.

На часы не взглянула ни разу.

Прошло пятнадцать минут, но Стефани не выказывала никаких признаков беспокойства.

Еще пять минут. Она зевнула, потянулась, посмотрела на солнце.

Снова сняла солнцезащитные очки и подставила лицо полуденному солнцу.

Глаза закрыты. Само спокойствие.

Не ждет никого.

Майло пересек торговую площадь, сделал большой круги приблизился к ней сзади. Она не должна видеть его, пока он не приготовится.

Свой значок Майло держал в руке, прикрывая пальцами. Стефани наверняка испугает вид крупного мужчины, приблизившегося к ней. Он надеялся, что значок заставит девушку сосредоточиться, и это позволит ему избежать ненужной сцены.

Она не слышала, как он подходит. Майло подошел, встал напротив скамейки, склонившись над девушкой. Удивленный взгляд темных глаз. Майло смотрел не на них, а на синяк на левой скуле Стефани. Умело использовав косметику, она почти полностью скрыла багряно-розоватое пятно на слегка загорелом лице. Вся левая сторона его припухла. Скрыть отек с помощью косметики нельзя.

Значок испугал девушку, и Майло положил его в карман.

— Извините за беспокойство, мисс, особенно в такой день.

— Не понимаю, — смущенно проговорила она. — «Такой день»?

Майло сел рядом с ней, назвал свое имя и должность, сделав ударение на ключевых словах: «лейтенант», «полиция» и «убойный отдел».

Это отнюдь не уменьшило испуга Стефани, но она догадалась, в чем дело.

— Это по поводу Джули, да? — Губы у нее задрожали. — Вы же не думаете всерьез…

— О чем, мисс…

— Крэннер, Стефани Крэннер. Эв сказал мне, что вы задавали ему много вопросов о Джули. Что вы, возможно, подозреваете его, поскольку они были женаты. — Рука девушки потянулась к синяку, но она положила ее на колени. — Это просто смешно.

— Он сказал вам, что мы подозреваем его?

— Это ведь правда, не так ли? — Голос Стефани Крэннер, приятный, молодой и мелодичный, все же дрожал от дурного предчувствия. Все ее существо дышало юностью и здоровьем. Если не считать синяка.

— Это мистер Киппер так разукрасил вас? Девушка поникла.

— Мне не хочется раздувать это. Он не имеет никакого отношения к Джули. По крайней мере к ее убийству.

Майло хотелось казаться маленьким и нестрашным. Стефани Крэннер выпрямилась.

— Мне пора возвращаться в офис.

— Вы только что пришли сюда. Обычно вы тратите на ленч сорок минут.

Ее рот приоткрылся от удивления.

— Вы следили за мной? — Он пожал плечами. — Это отвратительно! Я ничего не сделала. Просто я люблю Эва. — Короткая пауза. — А он любит меня.

Майло рассматривал опухшую щеку.

— Это впервые?

— Конечно. — А.

— Точно. Совершенно точно, впервые. Вот почему я не делаю из этого события.

— Разумеется.

— Спасибо, лейтенант. — Уходить Майло не собирался. — Могу я идти, лейтенант? Пожалуйста.

Майло подвинулся поближе и посмотрел ей в глаза.

— Мисс Крэннер, у меня нет никакого желания усложнять вашу жизнь. Я служу в отделе убийств, а не в отделе борьбы с бытовым насилием. Хотя должен сказать, что эти преступления нередко связаны.

Стефани Крэннер была ошеломлена.

— Не могу поверить. Вы хотите сказать…

— Меня меньше беспокоило бы ваше благополучие, если бы я знал, что у вас произошло.

— Мы с Эвом крупно… поговорили. Сильно повздорили. По моей вине. Победил в споре он. Я стала толкать его, и довольно сильно. Поначалу он сдерживался, но, разозлившись, тоже толкнул меня.

— Кулаком?

— Рукой. — Стефани показала Майло гладкую ладонь. У нее было два кольца, дешевых, позолоченных, с полудрагоценными камнями. Никаких бриллиантов.

— Это он ладонью сделал такое?

— Да, лейтенант. Ведь я нападала на него, и мы столкнулись с удвоенной силой. Поверьте, он огорчился больше, чем я. Встал на колени и просил прощения.

— Вы простили его?

— Конечно, простила. Да и прощать-то было не за что. — Она уперлась большими пальцами в высокую грудь. — Я это начала. Он защищался.

Майло посасывал чай со льдом и некоторое время молчал.

— Решили сегодня перекусить в одиночестве?

— У него встреча.

— А, — произнес Майло это короткое и ничего не значащее слово. Годами критикуя за него Алекса, теперь Майло понял, что оно изрядно помогает.

— Да, встреча. Если вы мне не верите, то можете проверить.

— И вам хотелось побыть одной?

— Это преступление?

— Что вас так раздосадовало, что вы начали толкать его, мисс Крэннер?

— Не вижу необходимости обсуждать эту тему.

— У меня есть обязанности, и я должен исполнять их.

— Что ж, если вам нужно это знать, перебранка возникла из-за Джули. Именно поэтому вы и теряете время, занимаясь Эвом.

Стефани сложила руки на груди с таким видом, словно этими словами объяснялось все.

— Вы позабыли про меня, мисс Крэннер?

— Пожа-аалуйста-аа! — взмолилась она. — Неужели вы не понимаете? Он любил Джули, любит до сих пор. Вот что взбесило меня. Он любит меня, но… никак не может забыть Джули. Даже теперь… когда она убита, он не может…

Стефани покраснела — такая неожиданная и сильная реакция казалась неестественной.

— Чего он не может с тех пор, как ее убили? Стефани Крэннер что-то пробормотала.

— Извините?

— Вы знаете. — Майло промолчал. — Черт! — воскликнула Стефани Крэннер. — Все это мой длинный язык. — Она слегка коснулась кончиками пальцев рукава Майло, захлопала ресницами, резким движением поправила волосы и, посмотрев на него, болезненно улыбнулась. — Пожалуйста, лейтенант, не говорите ему о том, что я сказала… пожалуйста, иначе он… — Стефани умолкла на полуслове. Майло подавил улыбку, зная, что осталось недосказанным: «Он убьет меня». — Он огорчится, — закончила она слишком многозначительно. — Я не хотела, вы заставили меня сказать то, чего я говорить не собиралась.

— Ладно. Я беру всю вину на себя. Итак, после смерти Джули мистер Киппер изменился.

— Нет. Да. Не в том смысле. В основном эмоционально. Он… он отдалился. Все это звенья одной цепи.

— Эмоционально, — повторил Майло, прибегнув к психологическому трюку: он повторил как эхо сказанное собеседницей.

— Да, Эв проявлял о ней такую заботу, что не в силах забыть ее и… отдаться кому-либо целиком.

Она отдернула руку, бросила остаток мороженого на асфальт. Это был скорее жест агрессии, чем альтруизма. Голуби разлетелись.

— Я знала о Джули, когда начала встречаться с ним.

— Что вы знали?

— Что они время от времени видятся. Я относилась к этому спокойно. Думала, что это пройдет. И Эв старался. Он хотел быть моим, но…

Стефани смахнула слезы и надела темные очки.

— Они продолжали встречаться.

— В этом не было ничего низменного, лейтенант. Эв никогда не скрывал этого. Это всегда было частью установившегося между нами взаимопонимания. — Она резко повернулась и оказалась лицом к лицу с Майло. — Эв любил Джули так сильно, что не мог отстранить ее. И не было ничего на свете, что заставило бы его причинить Джули вред. Тем более убить.

Майло держал Стефани еще минут пятнадцать, перевел разговор на ее работу и выяснил, что она имеет университетское образование. Училась по ночам, чтобы получить степень бакалавра административной службы, и одновременно работала секретаршей. Она была умна и строила далеко идущие планы.

Надеялась в паре с Киппером занять достойное место в финансовом мире.

Это все, что Стефани сообщила Майло о Киппере и о Джули. Он вручил ей свою визитную карточку.

— Мне больше действительно нечего вам сказать. Полагая, что она выбросит карточку, как только он уйдет.

Майло покинул площадь, удивляясь тому, что такая молодая, красивая и умная девушка не противится условиям сосуществования, навязанным ей Эвом Киппером.

Возможно, это каким-то образом связано с воспитанием Стефани, но это уже епархия Алекса. Вернувшись к машине, Майло позвонил Алексу домой и рассказал о беседе с девушкой.

— Я склонен согласиться с ней, — ответил Алекс.

— Такой накал страсти? Джули и Киппер развелись девять лет назад, а он все еще не может забыть ее? Не связано ли это с каким-то эмоциональным состоянием, Алекс? Вспомни о темпераменте Киппера, о том, что он способен применить физическое воздействие, и подумай, возможен ли при этом неуправляемый взрыв эмоций? Как я сказал Крэннер, между бытовым насилием и убийством нередко существует прямая связь.

— Да, Киппер мог потерять самообладание и прибегнуть к насилию по отношению к Джули. Но обстановка убийства не соответствует этой версии. Преступление хорошо продумано, совершено расчетливо и хладнокровно, как и те, которыми мы сейчас занимаемся. Жертв осторожно выслеживали, использовали заранее выбранное оружие, размещали тела так, словно было совершено сексуальное насилие. Киппер не подверг бы Джули подобному унижению. Я изменю свое мнение лишь при одном условии: если будет установлена связь между Киппером и Эрной Мерфи. Для убийства Джули и Левича использовали гитарную струну одного типа. Это могло бы означать, что Киппер задушил Левича, желая отвлечь внимание следствия от убийства Джули. И это похоже на кинофильм дурного вкуса.

— Жизнь порой напоминает нам плохое произведение искусства, — заметил Майло. — Почему нет? Хорошо одетый мужчина, такой как Киппер, вполне мог смешаться с публикой, пришедшей на концерт. К тому же только Джули и Левича задушил гитарной струной.

— Ты сомневаешься в правдоподобности версии о психе-каннибале? А что скажешь о Правдивом Писаре? Обо всех этих обзорах, касающихся наших жертв?

— О творческих людях пишут обзоры… это несомненно. Я лишь исследую альтернативные варианты.

— О'кей, — согласился Алекс.

— Уверен, ты прав. Но мысль о том, как необычно Киппер вел себя с Джули, преследует меня. Не просто бессилие — ведь он бросил вызов копам, гоняя их по городу поздно ночью. По-моему, это своего рода размывание границ. Не хотелось бы мне оказаться на месте Стефани. Едва ли она осознает опасность.

— Интуиция тебя не подводит. Если ты думаешь, что она в опасности, предупреди ее об этом.

— В основном я это сделал… О'кей, мне нужно узнать, как там у Петры, а потом посмотреть, что наша автомобильная лаборатория делает с «хондой» Кевина Драммонда. Спасибо, что выслушал меня.

— Это доставило мне удовольствие.

— Робин все еще в Сан-Франциско?

— По последним данным, да.

Алекс ответил, не меняя интонации, но Майло понял, что задал вопрос не вовремя. Сейчас не до посторонних размышлений. Нужно держаться курса.

Знать бы только какого.

— Если что-нибудь выяснится, я тебе сообщу, — сказал Майло.

— Буду весьма признателен, — дружелюбно ответил Алекс. — Трудное тебе досталось дело, правда?

36

Эрик Шталь отжался пятьдесят раз на одной руке, потом еще четыреста классическим способом. При такой физической нагрузке потел он редко, но в этот раз промок до нитки. Что это — ожидание предстоящей встречи с Дональдом Мерфи?

Глупо. Он должен держать все под контролем. Но тело врать не умеет.

Он принял душ, надел костюм и поехал в санаторий для выздоравливающих «Сан-Гарден» на Map-Виста.

В санатории, двухэтажном здании, отдыхали старики в инвалидных колясках.

У Шталя закружилась голова от больничного запаха. Он подавил острое желание ретироваться, стойко, как новобранец, впервые попавший в учебный лагерь, выдержал это испытание, поправил лацканы пиджака и направился к конторке.

За ней сидела филиппинка средних лет в белом халате. Многие слуги-филиппинцы в Саудовской Аравии не слишком отличались от рабов. То есть были в еще худшем положении, чем Эрик.

На карточке, прикрепленной к груди женщины, было написано ее имя — Корасон Диас и что она помощник заведующего отделением.

Что на больничном жаргоне означало «клерк».

Шталь улыбнулся ей, стараясь казаться славным парнем, и сообщил о цели своего визита. — Полицейский?

— Ничего серьезного, мадам. Я хочу поговорить с одним из ваших пациентов.

— Мы называем их гостями.

— Гость, которого я ищу, — Дональд Мерфи.

— Сейчас посмотрю. — Застучали клавиши компьютера. — Второй этаж.

Шталь поднялся на лифте на второй этаж. В середине отделения находился пост медицинской сестры. Вокруг него стояли и беседовали несколько женщин в красной униформе. Вдоль длинного коридора располагались палаты. В холле — две раскладушки. На одной из них — мятые постельные принадлежности.

Шталь с трудом сохранял спокойствие.

Когда он приблизился к сестрам, те продолжали разговаривать. Он собирался спросить номер палаты Дональда Мерфи, но тут заметил над постом белую доску, на которой синим фломастером были написаны имена пациентов и цифры.

Двести четырнадцать.

Он прошел по коридору, минуя палаты, из которых доносились шум телевизоров и щелканье медицинской аппаратуры.

Запах стал еще интенсивнее — специфический запах химических веществ, зловоние рвоты, фекалий, пота и чего-то еще, что Шталю не удавалось идентифицировать.

Кожа Эрика стала липкой, его пошатывало. Остановившись, он прислонился к стене, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Почувствовав себя лучше, Шталь направился к нужной палате.

Он вошел в открытую дверь и закрыл ее за собой. У мужчины, лежавшего на койке, к носу и рукам были подведены какие-то трубки. Включенные мониторы свидетельствовали о том, что он жив. Из-под простыни спускался катетер, вставленный в бутыль, наполненную мочой.

По данным ВМС, главному старшине в отставке Дональду Артуру Мерфи шестьдесят девять лет, но этот человек выглядел глубоким стариком.

Шталь взглянул на браслет на запястье больного. Д.А. Мерфи. Дата рождения совпадает.

Сердце у Шталя неистово колотилось. Подавив тревогу, он внимательно осмотрел прикованного к койке мужчину. Морщинистое лицо, спутанные седые волосы, местами рыжеватые. Крупные кисти рук покрыты коричневыми пятнами. Цвет распухшего носа указывал на злоупотребление спиртным.

Глаза закрыты. Тело неподвижно, как у мумии. Дыхание едва заметно.

— Мистер Мерфи?

Старик не шелохнулся. Контрольные приборы не зафиксировали никакой реакции.

Все впустую. Шталь стоял, размышляя о том, с кем поговорить, когда у него вновь началось головокружение. Зловоние доконало его.

Он опустился на стул и закрыл глаза…

Эрик очнулся, услышав резкий голос:

— Кто вы такой и что здесь делаете?

Шталь открыл глаза, бросил взгляд на часы, висевшие над мониторами. Он отключился на несколько минут.

— Отвечайте! — потребовал тот же голос. Металлический, женский — звук трубы, да и только.

Обернувшись, он увидел женщину лет шестидесяти, широкоплечую, крупную, с копной начесанных волнами и покрытых лаком волос золотистого цвета. Она явно злоупотребляла косметикой. Дорогой вязаный костюм бутылочного цвета с большими кристальными пуговицами и белым кантом на лацканах был ей слишком тесен. В руке она держала сумочку крокодиловой кожи с массивной застежкой, украшенной искусственным бриллиантом. В ушах были бриллиантовые серьги, на индюшачьей шее — нитка черного жемчуга.

— Итак? — прогремела она. Женщина свирепо разглядывала Шталя, уперев руки в широкие бедра крестьянки. На ее правой руке сверкало кольцо с изумрудом. — Я сейчас же вызову охрану.

У Шталя болела голова. Голос женщины звучал так, как будто ножом скребли по тарелке. Порывшись в кармане, Эрик показал ей значок.

— Вы из полиции? Так какого же черта вы спали в палате Дональда? — Сожалею, мадам. Мне стало дурно. Я присел, чтобы перевести дух, и, должно быть, отключился…

— Если вы больны, вам тем более не следует находиться здесь. Дональд очень плох. Не лезьте к нему. Это возмутительно!

Шталь встал. Головокружение прошло. От общения с этой грубой женщиной тревога сменилась раздражением. Любопытно…

— Вы родственница мистера Мерфи?

— Нет-нет-нет. — Палец угрожающе поднялся, изумруд засверкал. — Скажите, почему вы здесь?

— Убита дочь мистера Мерфи.

— Эрна?

— Вы знали ее?

— Знала ли я ее? Я тетка Эрны. Младшая сестра Дональда. Что с ней случилось?

Злоба, настойчивость, ни тени сочувствия.

— Вы не удивлены?

— Молодой человек, у Эрнадин было психическое расстройство. Многие годы. Дональд не поддерживал с ней никаких отношений, я — тоже. Да и никто в семье. — Она посмотрела на больного. — Как видите, беспокоить Дональда незачем.

— Давно ли он в таком состоянии?

Выражение ее лица означало: «А тебе-то какое дело?»

— Много месяцев, молодой человек.

— Кома?

— Вы, видимо, детектив, — засмеялась женщина.

— Что с ним, мисс?..

— Миссис Трублад. Альма Трублад.

Младшая сестра Мерфи. Эрик не мог представить себе, что она когда-либо была ребенком.

— Мадам, не расскажете ли мне что-нибудь о…

— Нет, — отрезала Альма Трублад.

— Мадам, вы не слышали моего вопроса?

— В этом нет никакой необходимости. Я ничего не могу рассказать вам об Эрнадине, кроме того, что она страдала психическим расстройством. Она прожила слишком долго, если хотите знать. Жизнь на улице в таком состоянии… Дональд не видел ее многие годы. Поверьте мне на слово.

— Сколько лет?

— Много. Они потеряли связь.

— Вы сказали, что она прожила слишком долго…

— Конечно. Эрнадин отказывалась от помощи, шла своим путем. Жила на улицах. Она всегда была странной маленькой девочкой. Дикая, замкнутая, с причудами и необычным отношением к пище — ела мел, грязь, испорченные продукты. Она рвала на себе волосы, ходила кругами и разговаривала сама с собой. Целыми днями рисовала, а таланта у нее вовсе не было. — Альма Трублад выпрямилась. — Мне не нравилось, когда она находилась рядом. Эрнадин дурно влияла на моих детей. И предупреждаю вас, офицер, я не позволю, чтобы мою семью втянули во что-то недостойное.

— Ну и ну, — проговорил Шталь.

— Что это означает, молодой человек?

— Похоже, вы сильно рассержены.

— Я не рассержена! Я просто хочу защититься. Мой брат нуждается в помощи. Взгляните на него. Сначала сердце и печень, потом почки. Все отказывает. Я плачу по счетам, и, поверьте, это обходится мне недешево. Если бы я не делала этого, Дональд окончил бы свои дни в каком-нибудь госпитале ветеранов. Нет, и слышать об этом не хочу. Добрый Бог милостив ко мне, и мой брат будет отдыхать здесь столько, сколько понадобится. Не сочтите меня жестокосердной. Я сожалею о том, что случилось с Эрнадин. Но она ушла из семьи много лет назад, и я не позволю, чтобы она разрушила все до основания.

— Разрушила все своей смертью?

— Тем… что впутывает нас в ту недостойную жизнь, какую вела сама. Мы, мой муж Уильям Трублад и я, уважаемые члены общества. Мы финансируем многие благотворительные мероприятия, и я не позволю, чтобы имя мистера Трублада ассоциировалось с чем-то предосудительным. Понятно?

— Вполне.

— Тогда соблаговолите удалиться, благодарю вас.

Альма Трублад щелкнула застежкой своей сумочки, показав Шталю ее содержимое. Множество разных вещей, но все аккуратно уложено — пакеты завернуты в прозрачные салфетки. Он впервые видел содержимое женской сумочки в таком порядке.

— Вы никогда не служили в армии, миссис Трублад?

— Почему вы об этом спрашиваете? Какая нелепость! — Толстые пальцы порылись на дне сумочки и извлекли оттуда маленькую золотую коробочку. Трублад открыла ее и вынула визитную карточку. — Пусть мне позвонят по поводу похорон Эрнадин. Я оплачу счет. Непременно. Прощайте, молодой человек.

Шталь сунул карточку в карман пиджака. Превосходная бумага, плотная, шелковистая.

Сестра Дональда явно высоко вскарабкалась по социальной лестнице.

Он направился к двери.

— Вам следовало бы обратить внимание на вашу нарколепсию. Уверена, ваше начальство одобрит это, — добавила она.

37

Майло позвонил во второй половине дня.

— Мы с Петрой решили, что пора еще раз побеседовать с родителями Драммонда. В «хонде» Кевина, кроме его отпечатков на рулевом колесе и дверной ручке, а также нескольких отпечатков служащих буксировочного предприятия Инглвуда, ничего не обнаружено. Ни крови, ни каких-либо выделений, ни оружия. Нет также никаких свидетельств того, что там была Эрна Мерфи. Однако Петра нашла одного человека, который видел, как она садилась в небольшой светлый автомобиль в ночь убийства. Это неподалеку от места преступления. Машину Кевина отбуксировали только на следующий день.

— Кто свидетель? — спросил я.

— Торговец героином. Данные ненадежны, но они согласуются с событиями по времени: Кевин подобрал ее, прикончил и сбежал из города.

— После того, как стер отпечатки пальцев Эрны в своей машине. Машину мыли?

— Трудно сказать, поскольку она все это время находилась на специальной стоянке. Ребята из лаборатории говорят, что дверца со стороны пассажирского места казалась слишком чистой, словно ее тщательно вытерли. Это признак преступного намерения. Отсюда и наше стремление нажать на мамочку и папочку. Желательно, чтобы ты был при этом, твое мнение весьма важно. Психологическая стратегия и прочее.

— Когда? — спросил я.

— С наступлением темноты. Через пару часов. Я подберу тебя. Петра встретит нас на месте.

— А Шталь?

— Петра посадила его за компьютер. Увидимся через два часа. Напряги всю проницательность.

Когда предстоит разговор с людьми, отрепетировать его трудно. Тем не менее мы втроем попытались сделать это, сидя в «аккорде» Петры на тихой улице Энсино, в двух кварталах от дома Франклина и Терезы Драммонд. В слабом свете луны ветви деревьев напоминали тянущиеся к чему-то руки. Время от времени мимо проезжали автомобили, но на нас никто не обращал внимания.

Петра рассказала нам все, что знала о Драммондах.

— Похоже ли это на питомник для выращивания будущего психопата-убийцы, Алекс?

— Это скорее похоже на городскую окраину, населенную людьми среднего класса с достатком выше среднего.

Петра печально кивнула.

— Думаю, нам следует сосредоточить внимание на Фрэнке, поскольку он человек властный. Не уделив ему должного внимания, мы озлобим его.

— Он подойдет к двери уже озлобленным, — заметил я. — Начнем с любезностей, но с какого-то момента следует проявить большую настойчивость.

— Прибегнуть к угрозам? — спросил Майло.

— Если они все-таки знают, куда уехал Кевин, им можно будет предъявить обвинение в пособничестве, — ответил я. — Фрэнк — адвокат. Он попытается отрицать свою вину, но я понаблюдал бы, нет ли у него признаков тревожного состояния. Чтобы скрыть это состояние, проявляют чрезмерную враждебность.

— Значит, мы предложим им выдать сына, чтобы тем самым спасти собственную шкуру?

— Что бы они ни думали о Кевине, им едва ли захочется быть втянутыми в уголовное дело. В какой-то момент я также упомянул бы о финансовой стороне вопроса. Они финансировали издание журнала Кевина, поэтому несут косвенную ответственность за то, к чему это привело. Это отрицательно скажется на практике Фрэнка. Мать также должна стать объектом вашего внимания. Пробудите в ней чувство вины, предъявив фотографии Эрны.

— То есть, возможно, кузины Эрны, — заметил Майло и обратился к Петре: — Шталь до сих пор не выявил никакой связи?

— Ничегошеньки. Он нашел отца Эрны, но тот в коме и вот-вот преставится. В санатории Шталь все же встретил родственницу Эрны, сестру Дональда Мерфи — весьма агрессивную даму Альму Трублад. По ее словам, Эрна всю жизнь была со странностями, отказывалась от помощи семьи. — Петра взглянула на меня. — Итак, мы изучаем их реакцию. Нас трое, их двое. Здесь нам мог бы сопутствовать успех. Следует ли сказать им, что Алекс — психолог?

— Зачем? — Майло пожал плечами.

— Они должны понять, что расследование дела вышло на очередной этап — Кевин считается психопатом.

Оба молча ждали моего ответа.

— Нет. — Я покачал головой. — Я останусь на втором плане. Если вы дадите мне некоторую свободу действий, я вмешаюсь в разговор в нужный момент.

— Согласна, — сказала Петра. Майло кивнул. — Ну, ребята, готовы? — спросила Петра.

Дверь открыл коренастый мужчина в слишком тесной красной рубашке от Лакосты, мешковатых брюках защитного цвета, черных носках и шлепанцах. Мясистое лицо, широкий нос, волнистые седеющие волосы, острый взгляд сердитых глаз. Очень напряженный человек, готовый нанести удар.

— Добрый вечер, мистер Драммонд, — начала Петра. Франклин Драммонд посмотрел на нас с Майло.

— Целый батальон? Что на этот раз?

— Мы нашли машину Кевина, — сообщила Петра. Франклин Драммонд прищурился. Держась позади Майло, я внимательно изучал его. Он, видимо, почувствовал это и устремил на меня пристальный взгляд. —Где?

— Машину отбуксировали, сэр, — сказала Петра, — поскольку она была припаркована в неположенном месте, в районе ЛАМа. Сейчас мы опрашиваем авиакомпании, чтобы выяснить, куда отправился Кевин. И если вам известно…

— ЛАМ, — повторил Драммонд. На лбу у него выступила испарина. Карие глаза быстро-быстро заморгали. — Черт побери!

— Пожалуйста, позвольте нам войти.

Драммонд передернул своими мясистыми плечами и выпрямился во весь рост.

— Мне неизвестно, где находится Кевин.

— Это не беспокоит вас, сэр? — удивилась Петра. Поскольку Драммонд молчал, она продолжила: — На данном этапе расследования исчезновение Кевина рассматривается как уголовное правонарушение.

— Вы просто смешны.

Петра приблизилась к Драммонду.

— Если вы знаете, где он, вам следует сообщить об этом — в ваших же интересах и в интересах Кевина.

Драммонд стиснул зубы.

Позади него раздался голос: «Фрэнк?» — и послышались быстрые шаги.

— Все в порядке, — ответил он, и тут из-за его плеча показалась голова Терри Драммонд. Она казалась чуть выше его за счет высоких каблуков.

— Иди к себе, — приказал Фрэнк Драммонд.

— Что случилось? — настойчиво спросила она. Петра сказала ей о «хонде».

— Ах нет!

— Терри! — оборвал ее муж.

— Фрэнк, пожалуйста…

— Мадам, Кевину угрожает опасность, — продолжила Петра, но Фрэнк потряс пальцем у ее лица.

— Эй, вы, послушайте…

— Фрэнк! — Терри Драммонд схватила мужа за руку.

— Это грубейшее нарушение, — продолжал Фрэнк Драммонд.

— Позвольте войти? — спросила Петра. — В данной ситуации разговор возможен либо дома, либо в участке.

Драммонд стиснул кулаки.

— Что вы называете «данной ситуацией»?

— В машине Кевина обнаружены свидетельства преступного умысла.

— Какие?

— Давайте поговорим в доме, — предложила Петра. Драммонд промолчал.

— Довольно, Фрэнк, позволь им войти, — попросила жена. Драммонд нахмурился.

— Только короче, — резко бросил он. Но его боевой пыл явно иссяк.

Гостиная свидетельствовала о материальном благополучии, достигнутом скорее благодаря успешному ведению дел, чем получению наследства. Потолок был слишком высоким для небольшой комнаты. Стены отделаны под мрамор. Изделия из литья напоминали взбитые сливки. Мебель крупных габаритов. Пол устлан персидскими коврами.

Три картины: «Арлекин», «Балерина» и слишком яркое изображение ручья под розовым небом. Мазки серебряной краски имитировали отблески света на воде. Кошмар! Кевин Драммонд провел детство отнюдь не среди шедевров искусства.

Фрэнк тяжело опустился на диван. Терри устроилась рядом с ним, скрестила длинные ноги танцовщицы и тряхнула огненными волосами. При этом заколыхались ее груди.

Каблуки высокие, бюстгальтера нет. Из кухни доносится запах спагетти.

Я снова подумал о детских годах Кевина.

Фрэнк Драммонд с шумом выдохнул и выпрямился. Косметика, покрывавшая лицо Терри Драммонд, не могла скрыть выражения печали. Да и поза ее казалась безжизненно-вялой. Клеопатра в баркасе на Ниле.

Супруги сидели рядом, но словно чужие.

— Я понимаю, как вам тяжело… — начала Петра.

— А вы усугубляете все это, — парировал Фрэнк Драммонд. Жена посмотрела на него, но промолчала.

— А что, по-вашему, нам следует делать, сэр? — осведомилась Петра.

Ответа не последовало.

— Похоже, Кевин куда-то улетел. Не знаете куда? — вступил в разговор Майло.

— Вы детективы, — ответил Драммонд. Майло улыбнулся.

— Будь я на вашем месте, мне хотелось бы знать, где мой сын.

Молчание. Я пристально всматривался в них, пытаясь понять, не лгут ли они. Рассеянное помаргивание, резкие от волнения, почти неуловимые, но говорящие о многом движения.

Все, что я увидел, свидетельствовало о душевной боли. Боли, которую мне приходилось наблюдать слишком часто.

Родители тяжело больных детей. Родители детей, убежавших из дома. Родители детей-подростков с непредсказуемым поведением.

Неизвестность, приводившая в отчаяние.

Взгляд Терри Драммонд встретился с моим. Я улыбнулся, она , ответила слабой улыбкой. Ее муж не заметил этого. Он сидел в напряженной позе — глаза потухли, мысли витали далеко.

— Есть один положительный момент, — сказал Майло. — Для нее, а возможно, и для вас. У Кевина нет паспорта. Поэтому не исключено, что он остался в стране.

— Этого не может быть! — воскликнула Терри Драммонд.

— Милая, — сказал Фрэнк.

— Этого не может быть… пожалуйста. Что вам от нас нужно?

— Информация о местопребывании Кевина, — ответил Майло.

— Я не знаю, где он, поэтому и схожу с ума!

— Терри!

Она повернулась спиной к мужу.

— Неужели вы полагаете, что я, зная, где сейчас Кевин, сказала бы вам об этом?

— Вот как? — проговорила Петра.

Терри бросила на нее презрительный взгляд.

— Вы явно не мать.

Петра побледнела, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась.

— Матерям свойственно защищать, молодая леди. Думаете, мне хотелось бы, чтобы вы преследовали Кевина как гончие? И, упаси Бог, застрелили бы его, если бы вам показалось, что он не так на вас посмотрел? Я знаю, как вы действуете. Готовы стрелять по любому поводу. Если бы я знала, где Кевин, то хотела бы, чтобы он был в безопасности и вне подозрений!

Фрэнк Драммонд посмотрел на жену с уважением. Все промолчали.

— Какая чепуха — подозревать Кевина в чем бы то ни было! Мать знает. У кого-нибудь из вас есть дети? Молчание.

— Ага, так я и думала. А теперь послушайте меня: Кевин — хороший мальчик, ничего плохого он не сделал. Вот почему я сказала бы вам, где он, если бы знала. Потому что я его мать. — Взгляд, брошенный на Фрэнка, свидетельствовал о том, что она считала себя на несколько голов выше мужа.

— О'кей. — Он посмотрел на жену и обратился к детективам: — А теперь, пожалуйста, уходите.

— Зачем Кевин покинул город? — спросил Майло.

— Вы не знаете, покинул он его или нет, — ответила Терри.

— Его машина стояла у аэропорта…

— Тому могло быть множество причин. — Фрэнк произнес это с вызовом, тоном адвоката.

Бросив на него неодобрительный взгляд, Терри обратилась к Петре:

— Если бы вы на самом деле были заинтересованы в решении ваших задач, вы не искали бы моего сына как уголовника, а попытались бы найти его как обычного человека.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю, что я имею в виду. Это ваша работа… ваш мир.

— Мадам…

Терри заломила руки.

— Мы, нормальные люди, не имеем понятия, как вести себя в подобной ситуации!

— Хорошо бы начать с ответов на наши вопросы, — сказала Петра.

— Какие вопросы? — закричала Терри. — Я не слышала ни одного разумного вопроса! Какие? Какие?

Майло и Петра дали ей время успокоиться, после чего продолжили свою рутинную работу. Двадцать минут спустя они выяснили лишь то, что Кевин последний раз звонил родителям около месяца назад.

Это сообщил Фрэнк. При его словах Терри побледнела.

Звонки раз в месяц свидетельствовали о многом в отношениях между сыном и родителями.

— Кевин нуждался в свободе действий, — пояснила Терри. — Я всегда считала его моим маленьким творцом.

Фрэнк начал что-то говорить, но внезапно умолк и принялся выдергивать нити из обивки дивана.

— Перестань, испортишь, — недовольно прошептала Терри. Фрэнк закрыл глаза и откинулся на спинку дивана.

— Кевину двадцать четыре года. У него своя жизнь, — сказала Терри.

— Когда в последний раз вы посылали ему деньги? — спросил я.

Разговор о чистогане приободрил Фрэнка. Темные глаза открылись.

— Давно не посылали. Он не хотел больше их брать.

— Кевин отказался от денег?

— Со временем.

— Со временем, — повторил я.

— Он всегда был независимым. Ему не хотелось полагаться на нас, — пояснила Терри.

— Но вы тем не менее финансировали «Груврэт», — заметил я. При упоминании о журнале оба поморщились.

— Я финансировал его только вначале, — заявил Фрэнк.

— А потом?

— Это все. Вы ошибаетесь, считая, что мы вовлечены во все его дела.

— Во что мы вовлечены, так это в его жизнь, — добавила Терри. — Он наш сын, и мы навсегда останемся частью его жизни, однако… — И она замолкла.

— Кевину хотелось утвердить себя как личность, и вы уважали это его стремление, — подсказал я.

— Совершенно верно. Кевин всегда был индивидуалистом. Я обратился к Фрэнку:

— Итак, вы посылали ему деньги, чтобы он основал журнал, а потом перестали.

— Я посылал ему деньги на все, в чем он нуждался. Финансированием журнала это не ограничивалось.

— Как вы относились к журналу? Он пожал плечами:

— Это не по моей линии.

— Мне казалось, что он интересный и написан очень хорошим языком, — сказала Терри.

— А после нескольких первых месяцев?.. Фрэнк нахмурился:

— Он перестал звонить…

— Не говори так, — вмешалась Терри. — Не то чтобы мы поссорились. Ты с ним… — И обратилась к нам: — Мой муж человек властный. Другие мальчики мирятся с этим, а Кевин предпочел идти своим путем.

— Что ж, — заметил Фрэнк, — это моя вина.

— Никто не виноват в этом, Фрэнк, речь вовсе не о вине, никто не сделал ничего такого, что можно было бы назвать виной. Мы пытаемся объяснить им, что представляет собой Кевин. Они должны видеть в нем личность, а не какого-то… подозреваемого.

Фрэнк скрестил руки на груди.

— Дело не в тебе, Фрэнк.

— Слава Богу.

Терри отодвинулась от мужа, взяла диванную подушечку и, словно желая подчеркнуть отчуждение, положила ее на колени как любимое домашнее животное.

Фрэнк посмотрел в сторону кухни.

— Вот что. С меня достаточно. Я весь день провел в суде и считаю, черт побери, что имею право пообедать. А вы наш обед прервали.

Терри, однако, не поддержала его, и он не двинулся с места.

— Чем Кевин зарабатывал на жизнь после того, как перестал просить у вас деньги? — спросил я ее.

— Он никогда не просил их, — ответила Терри. — Мы предлагали, а Кевин соглашался принять их.

— Делал нам большое одолжение, — съязвил Фрэнк.

— Кевин не меркантилен. Когда он закончил учебное заведение, мы решили купить ему хорошую машину. А он пошел и купил какой-то драндулет.

Терри помрачнела, видимо, вспомнив о «хонде» у аэропорта. «Хотел иметь незаметную машину, — подумалось мне. — Но если это так, то почему бы не выбрать черную?»

— В какой-то момент Кевин начал активно отказываться от денег, — резюмировал я.

— Да, — ответила Терри.

— Есть разные способы просить, — снова заговорил Фрэнк. — Я финансировал его хобби много лет.

— Это именно то, что и должен делать отец, Фрэнк.

— Я и есть отец.

Терри испепеляла его взглядом.

— Ну вот вы и добились того, что увидели, как мы ссоримся Надеюсь, теперь вы довольны.

От ее смущенного тона Фрэнка передернуло. Он подвинулся к жене, положил ладонь на ее колени. Она не шевельнулась.

Майло посмотрел на Петру, потом — на меня. Она слегка кивнула. Я тоже.

Он открыл портфель, вынул фотографию убитой Эрны Мерфи и показал ее Драммондам.

— О Боже! — воскликнула Терри.

— Кто это, черт побери? — осведомился Фрэнк. — Весьма кстати перед обедом.

Майло и Петра не отпускали супругов, а запах спагетти между тем становился все слабее. Задавали по нескольку раз одни и те же вопросы. Перефразировали их, выказывая то симпатию, то отчуждение. Вникали в мельчайшие подробности. Нажимали на них, пытаясь установить связь между Мерфи и Кевином.

Драммонды отрицали такую связь. Отрицали все. Не выказывали никакого страха. Я верил им. Верил, что они мало знают о сыне.

В какой-то момент беседа стала менее напряженной. Все заговорили тихими голосами.

Все почувствовали разочарование. Мы не узнали ничего существенного, а они потеряли связь с сыном.

— Эта бедняга. Вы говорите, она была бездомной? — спросила Терри.

— Да, мадам, — ответил Майло.

— Но зачем, ради всего святого, Кевин познакомился бы с такой, как она?

— Он жил в Голливуде, мадам, — пояснила Петра, — а в Голливуде можно познакомиться с кем угодно.

Слова «познакомиться с кем угодно» покоробили Фрэнка Драммонда. Подумал о сексуальной ориентации Кевина?

— Мне никогда не нравилось, что он живет именно там.

— Ему хотелось чего-то нового, Фрэнк, — сказала Терри. И, обращаясь к нам, добавила: — Кевин не стал бы… я хочу сказать, он мог бы проявить доброту к такой женщине, дать деньги, и это все. Его никогда не интересовали ни психические заболевания, ни что-либо подобное.

— Только творчество, — уточнил я.

— Да, сэр. Кевину нравится творческая деятельность. Это у него от меня. Я когда-то танцевала.

— Да что вы? — удивилась Петра. — Балет?

— Я брала уроки балетного мастерства, но специализировалась в современном танце: в ритмах музыки рок-н-ролла, диско и джаза. Иногда меня приглашали на телевидение. — Терри коснулась своих волос. — Так, все шумное, наиболее популярное, шоу с танцами. Эти времена давно прошли. Я тогда много работала.

Фрэнк холодно взглянул на жену.

То, что Терри сообщила о своей карьере, навело меня на одну мысль, и я спросил:

— Вы когда-нибудь слышали о Беби-бое Ли? Она прикусила губу.

— Это музыкант, да?

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Дайте подумать. Нет, по-моему, он не участвовал ни в одном танцевальном шоу. Но я встречалась с группами «Дэйв Кларк Файв», «Бердс» и «Литл Ричард»… — Шумный вздох Фрэнка заставил ее умолкнуть. — А почему вас это интересует? — спросила она.

Майло и Петра выжидательно посмотрели на меня.

— Беби-Бой Ли был убит. Кевин опубликовал краткий биографический очерк о нем в «Груврэт» и звонил в полицию, чтобы узнать детали данных судебной экспертизы.

— Так вот в чем дело? — Фрэнк хрипло рассмеялся. — Бог мой, какая нелепость. Телефонный звонок? Да не верю я вам, господа!

— С этим связано еще кое-что, мистер Драммонд, — вставил Майло.

— А именно?

Майло покачал головой.

— Прекрасно, — сказал Фрэнк.

— Сколько денег вы давали Кевину? — спросил я.

— Какая разница?

— Это что, тайна?

— Дело в том…

— Десять тысяч долларов, — сообщила Терри.

— Прекрасно, — повторил Фрэнк.

— Это не тайна, Фрэнк.

— Вы платили единовременно или по частям?

— Единовременно. Подарок по случаю окончания колледжа. Я хотел разбить эту сумму, но она… Я также оплачиваю страховку его машины и медицинскую. Я полагал, что десять тысяч хватит ему на годовую арендную плату и карманные расходы, если он не будет излишествовать.

— Как Кевин финансировал издание своего журнала и собственные расходы последние два года?

— Не знаю, — ответил Драммонд. — Я думал, что он нашел какую-то работу.

— Кевин говорил что-нибудь об этой работе?

— Нет. Но он ничего у меня не просил.

— Кевин всегда хотел быть независимым, — пояснила Терри.

— Какими делами он занимался до этого?

— Учась в колледже, Кевин не работал, я ему не советовала. Он сосредоточил усилия на занятиях.

— Хорошо ли он учился? — О да!

Консультант Кевина Шулль оценивал способности Кевина как весьма скромные. Студентом-отличником он отнюдь не был.

— Таким образом, он работал еще до колледжа.

— Конечно, — подтвердила Терри. — Кевин работал в магазине тропических рыб, распространял подписку на журналы, занимался благоустройством нашего двора. — Она облизнула губы. — Несколько летних периодов он помогал Фрэнку в его конторе.

— Помогал вам? — спросил я Драммонда.

— Подшивал документы в дела.

Судя по выражению его лица, эта работа не подходила Кевину.

— Кевин всегда был… всегда имел собственное мнение, — вставила Терри.

— Ему не нравится рутина. В моей конторе, в конторе адвоката, много рутинной работы. Я сказал бы, что Кевин считал себя не совсем… обычным.

— А именно? — спросила Петра.

— Для таких занятий. — Кевин — человек утонченный. Я знаю, что это так. — Голос Терри задрожал.

Фрэнк попытался взять жену за руку, но она отодвинулась от него и зарыдала.

Лицо Фрэнка выразило отвращение. Когда Терри успокоилась, я спросил:

— Вы беспокоитесь за Кевина?

— Разумеется… Уверена, он никому не причинял вреда. Но эта… эта фотография, которую вы нам показали…

Снова рыдания.

— Перестань! — резко бросил Фрэнк Драммонд. Потом тон его смягчился. — Ради себя самой, Тер. Тебе не следует этого делать, милая.

— Почему? Потому что тебе так хочется?

— Так что там помимо фундаментальной дисфункции? — спросил Майло, когда Петра везла нас туда, где стояла его машина, не оборудованная специальной сигнализацией.

— Кевин покинул отчий дом два года назад, но был чужим в нем задолго до этого. Родители ничего не знают о том, что творится в его голове. Если правда, что Кевин отказался брать деньги, хотелось бы узнать, где он их доставал для финансирования своего издания.

— Что-то незаконное, — предположил Майло. — Что-то такое, что он делал на улице. Именно так Кевин и повстречался с Эрной.

— А не со своей двоюродной сестрой, — подчеркнула Петра.

— Похоже, нет.

Я заговорил об автомобиле, наиболее подходящем для преступлений. О том, что Кевин темной машине предпочел белую «хонду».

— Он простодушен, — объяснила Петра. — Беседуя по телефону, Кевин говорил как маленький мальчик.

— Скверный мальчишка, — добавил Майло. — Мамочка считает его жертвой.

— Мамочкам свойственно думать подобным образом, — заметила Петра почти таким же печальным голосом, как у Терри Драммонд.

38

Петре и Майло хотелось поговорить еще. Мы нашли круглосуточное кафе на улице Вентура в Сепульведе и заказали кофе с пирогами. Официантка, догадавшись, кто мы такие, держалась от нас на почтительном расстоянии.

— Насчет денег ты прав, — сказал Майло. — Десять кусков хватило бы на приобретение компьютерного оборудования, и не только его. Остаются еще расходы на печать, распространение журнала, на аренду помещения. Кроме того, нужно было на что-то жить.

— По словам домохозяйки Кевина, — проговорила Петра, — он вносил арендную плату за шесть месяцев вперед. Она брала с него пятьсот долларов в месяц, что за год составляет шесть кусков. Он также вносил полугодовую предоплату за почтовый абонентский ящик. Не очень много, но Кевин явно расходовал папочкин чистоган на авансы. Фрэнк сообщил нам, что Кевин предпочитал «необычные» виды работы.

Петра заказала пирожное «бостонский крем», сняла с него крем и принялась за шоколад.

Майло лакомился половиной яблока a la mode deluxe (с двумя ложками ванильного мороженого), а я был голоден и съел большой кусок торта с орехом пекан.

— Дело в том, — сказала Петра, — что я вела наружное наблюдение три дня подряд и не отыскала никого, кто знал бы Кевина или был осведомлен о его преступной деятельности.

— Что ты думаешь? — спросил я. — Наркотики?

— Богатый мальчик при деньгах. Это подходит.

— Десять кусков создания картеля ему не обеспечат, — заявил Майло, — но этого вполне достаточно для того, чтобы финансировать первую закупку, продать товар в розницу по более дорогой цене и использовать прибыль для закупки очередной партии.

— Место, где он подобрал Эрну, — это хорошо известный рынок нелегальной торговли «колесами», — вставила Петра. — Возможно, оно было известно Кевину по его прежнему опыту.

Майло покончил с яблоком и принялся за мороженое.

— Ты, Алекс, когда-то работал в больнице. Бросишь что-нибудь в нашу копилку? — Я никогда даже не сталкивался с торговлей на черном рынке медицинскими наркотическими средствами.

— Поддерживаешь знакомство с кем-нибудь из Западной детской больницы?

— Время от времени.

— А с ближайшими лечебными учреждениями?

— Там есть несколько знакомых. Майло взглянул на Петру:

— Как ты отнесешься к тому, чтобы он показал фото Кевина людям в белых халатах?

— Это не повредит. Возможно, они будут более откровенны с коллегой. Не возражаешь, Алекс?

— Нет, но если кто-то из них приторговывает таблетками, он никогда в этом не признается, равно как и в том, что знает кого-то из торговцев.

— Но ты увидел бы их реакцию, — сказал Майло. — Посмотрел, нет ли в их поведении каких-либо странностей. А потом ими займемся мы.

— О'кей.

— Не переутомляйся, отведи на это один день. Мы работаем с дальним прицелом, но никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

— Займусь этим завтра же. Но нам следует рассмотреть и другие возможные источники доходов Кевина. Вспомните про все эти компьютеры, принтеры, сканеры. Кроме того, Кевин коллекционировал порнографию.

Оба внимательно посмотрели на меня.

— Мне следовало бы подумать об этом, — проговорила Петра. — Когда мы посетили контору Фрэнка Драммонда, его секретарша спросила, не имеет ли наш визит отношения к порнографии. Черт побери, возможно, она знала, что за парнем водились кое-какие делишки.

— Работа в конторе отца в летнее время. — Майло покачал головой. — Похоже, у папули сохранились об этом неприятные воспоминания.

— Возможно, именно изобретательность Кевина и не нравилась папочке, — добавила Петра. — То, что собирает Драммонд-младший, — чистейшей воды садомазохизм.

— Или дело не ограничивалось участием Кевина в бизнесе, или они по-разному относились к нему, — заметил я. — А что, если враждебность Фрэнка объясняется не только отцовским стремлением защитить сына?

Мои собеседники молчали. Петра крутила в руке вилку.

— Семейный бизнес… знаете. Терри, похоже, снималась в грязных фильмах во времена своей молодости. — Она бросила вилку остриями зубцов на стол. — Надо проверить это в полиции нравов.

Весь день я разговаривал с дружелюбно смотревшими на меня людьми в Западной детской больнице и в лечебных учреждениях, размещавшихся на бульваре Сансет. Кевина никто из них не опознал. Я попытал счастья с теми, кто не выглядел столь дружелюбно. Эти смотрели на меня равнодушно и качали головой.

Я проехал мимо того места, где подобрали Эрну Мерфи. В дневное время я увидел тихую солнечную улицу, застроенную старыми многоквартирными домами. Ничего общего с тем, во что она превращалась с наступлением темноты.

Мое внимание привлекла молодая женщина-латиноамериканка, прогуливавшая в двойной коляске младенцев-близнецов. Она улыбалась. Дети дремали.

В нескольких милях к западу на ней была бы униформа, а дети принадлежали бы кому-то другому. Здесь матери сами прогуливали своих детей.

И запирали их на ночь.

Перед тем как отправиться домой, я позвонил Майло и сообщил, что день у меня прошел впустую.

— Мы с тобой друзья по несчастью, приятель. Работа с авиакомпаниями ничего не дала, и я потратил все утро на телефонные звонки в Бостон, пытаясь узнать, не отмечено ли прибытие Кевина где-нибудь в тех местах — сейчас и во время убийства Анжелики Бернет. Ничего в первом случае и отсутствие полной ясности во втором, поскольку, как правило, небольшие гостиницы хранят списки своих постояльцев не более года. В нескольких местах администрация долго возилась с компьютерами, но даже если Кевин и останавливался в одном из отелей, то не под своим именем. В более крупных гостиницах сообщили, что в ту неделю, когда была убита Бернет, все места были заняты (много различных конференций), а они-то свою документацию хранят. И снова никаких сведений о Кевине.

— Что за конференции?

— Дай-ка посмотреть… в ту неделю было шесть крупных мероприятий. Три в Гарварде (реабилитационная медицина), «СМИ и государственная политика», а также «История науки». Одна по физике плазмы в Массачусетском технологическом институте, симпозиум по праву в университете Тафта и что-то, касающееся Ближнего Востока в университете Брэндейс. Неужели что-то из этого пришлось по вкусу нашему мальчику?

— Нет, — ответил я, — и студент в стесненных финансовых обстоятельствах не остановится ни в «Четырех сезонах», ни в «Паркер-хаус».

— Именно поэтому сначала я занялся мотелями и дешевыми гостиницами. Я также проверил конторы проката автомобилей, попросил полицейские управления Бостона и Кембриджа заглянуть в архивы автоинспекции на тот случай, если Кевин брал напрокат машину под вымышленным именем и был наказан за нарушение правил парковки. Таким способом изловили Сына Сэма. Может, и мне улыбнется счастье? — Глубокий вздох. — Ничегошеньки. А Петра обнаружила, что порнографический след Драммонда оставлен не Кевином, а его папочкой. Франклин Д. представлял в суде интересы доброго десятка создателей фильмов «для взрослых». Долина — средоточие порнографии, и то, что Энсино — ее рупор, вполне соответствует ситуации.

— Фундаментальные проблемы?

— Самые что ни на есть прозаические: просроченные векселя, споры по контрактам, конкурсные испытания для работников. Фрэнк — что-то вроде прилежного частнопрактикующего врача. Думаю, заставить его покраснеть задача не из легких. Ведь его контору посещают все эти типы, производящие фильмы «для взрослых». Понимаю, почему секретарша Фрэнка поинтересовалась, не вляпался ли Кевин, фигурально выражаясь, в дерьмо.

— Но нет никаких свидетельств того, что в этом замешан Кевин?

— Пока нет. В отделе нравов известно имя Фрэнка, но Кевин в их документах не упоминается. Они проверили все записи регистрации корпораций по категории дел, которыми занимаются. В сухом остатке — ничего.

— А что насчет Терри?

— Ничего. Даже если предположить, что мамуля все-таки снималась в каких-то грязных фильмах. Возможно, именно на этой почве они и познакомились. Ну и что, если Кевин не продолжил семейное дело?

— Семейное дело могло сексуально дезориентировать Кевина. Само по себе это ничего не значит, но в совокупности со всем прочим слегка проясняется характеристика личности Кевина. Я догадываюсь, почему ему хотелось дистанцироваться от родителей. Он зациклился на идее искусства ради искусства. Возненавидел людей, которые, как он видел, торгуют собой, проституируют. Вместе с тем в уединении, в своей квартире, он сам собирал коллекцию грязных фильмов.

— Сексуальная дезориентация. Какой милый эвфемизм. Да он гомик, Алекс.

— С моей точки зрения, это не эвфемизм. При нормальной ориентации его могли сбить с толку.

— Все Драммонды в дерьме. Как же все-таки, черт побери, мне отыскать Кевина до того, как он замочит очередного бедного и ничего не подозревающего артиста?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

— Мы продолжаем разбираться с Эрной Мерфи. Исходим из того, что Фрэнк и Терри могли соврать нам, будто не знакомы с ней, или из того, что толковый кузен Эрны от мира искусств в самом деле существует. Шталь работает в Интернете, исследует генеалогическое древо, опираясь на фамилию Трублад. Выходит, она действительно при деньгах. Вышла замуж за короля бытовых электроприборов, живет в большом доме в Пасадене.

— По соседству с Эвереттом Киппером, — заметил я.

— Я и не подумал об этом… ну ладно, посмотрим, что накопает Шталь. Пока мы с Петрой приняли на вооружение подход, характерный для шоу-бизнеса: нет идей, собери совещание. Очередная встреча состоится сегодня вечером, в девять часов, играем на ее поле: «Джино» на бульваре. Твое присутствие очень желательно, но сильных впечатлений не обещаю.

— Стыдись. Сначала никаких розовых садов, а теперь еще это.

39

У Элисон появился перерыв. Приняв последнего планового амбулаторного больного, она освободилась на некоторое время. Позднее ей предстояло посетить в хосписе умирающего. Я накупил лакомств, подобрал Элисон на авеню Монтана напротив ее приемной, и мы поехали в Оушен-парк. Там мы перекусили, любуясь закатом солнца. Несколько серфингистов слонялись по пляжу с видом неисправимых оптимистов. Пеликаны хлопали крыльями и искали пищу в воде.

Съев свой бутерброд, Элисон вытерла губы и посмотрела на птиц.

— Я люблю их. Разве они не великолепны?

Мне всегда нравились пеликаны. Немного неуклюжие, они ловко добывали пищу. Я сказал об этом Элисон, обнял ее и допил свою банку пива.

— Великолепие в моем понимании соотносится с тобой.

— Бессовестный льстец.

— Иногда лесть срабатывает.

Она положила голову мне на плечо.

— Трудная ночь впереди? — спросил я.

Элисон несколько раз рассказывала мне об умирающем пациенте. Хороший добрый человек. До пятидесяти ему не дожить. Она консультировала его уже четыре месяца. Теперь, по мере того как он уходил из жизни, Элисон теряла уверенность, что она приносит пользу.

— Эту работу мы выбираем сами, — говорила Элисон несколько недель назад. — Предполагается, что мы знатоки своего дела, но какой бог вдохновил нас на это?

— Ваал от науки.

— Точно. Получи хорошие оценки, сдай нужные экзамены. Это отнюдь не воспитание духа.

Мы долго молчали. Она вздохнула.

— Что-то случилось?

— Ты способен переварить очередную исповедь? Я сжал ее плечо.

— Это о моем маленьком хромированном дружке. Однажды я воспользовалась им.

— Когда?

— Вскоре после того, как купила. До того как у меня появился собственный кабинет, когда я снимала помещение в Калвер-Сити. Я сильно задерживалась на работе, поскольку идти домой было незачем. Однажды я сидела в кабинете далеко за полночь и работала с бумагами. Потом пошла на автостоянку. Там болтались несколько ребят. Так, мелкая шпана. Они курили наркотики, пили пиво. Когда я подошла к своей машине, они двинулись ко мне. Четверо, лет по пятнадцати-шестнадцати, они не производили впечатления заядлых наркоманов, но были явно одурманены. Я до сих пор не знаю, каковы были их намерения. Возможно, они просто хотели позлить меня. Но когда их заводила приблизился ко мне и почти прикоснулся к моему лицу, я одарила его своей лучшей улыбкой, вынула из сумочки пистолет и приставила к его морде. Он наделал в штаны, я почувствовала запах. Потом он отступил и побежал, все они побежали. После того как они удрали, я стояла там, и на моем лице застыла все та же улыбка. Я понимала, что это неуместно, но ничего не могла поделать с мышцами лица. Потом меня затрясло и пистолет тоже дрожал в моей руке. Его ствол отражал свет луны, и этот отблеск напоминал падающие звезды. Когда мы с тобой были в каньоне и любовались небом, я вспомнила об этом… Я так сильно вцепилась в пистолет, что у меня заболели пальцы. Когда же я наконец успокоилась, моя рука все еще оставалась напряженной. А ведь я держала палец на спусковом крючке. После этого я склонялась к тому, чтобы выбросить пистолет. Но решила, что это не выход. Мне следовало научиться владеть собой… А теперь настоящее признание: я потянулась к тебе отчасти потому, что ты занимаешься расследованием уголовных дел. То есть, по сути дела, ты такой же, как я, которая получила от этого сполна. Я почувствовала, что мы родственные души. Я много думала о тебе. И когда ты наконец позвонил, меня охватил восторг.

Она коснулась моей руки. Ее ноготь щекотал мне ладонь. Эрекция у меня была внезапной, неподконтрольной. Сначала с Робин, теперь с Элисон. Реагирую на все.

— Конечно, это только отчасти так. То, что ты красив и умен, подливало масла в огонь. — Она посмотрела на меня. — Я рассказываю это не для того, чтобы казаться лучше Робин, которой не слишком нравилась твоя работа. Я хочу быть большим, чем она — храброй, родственной душой. — Эдисон сжала мои пальцы. — Все это звучит путано? —Нет.

— Меняют ситуацию мои слова? Мне не хотелось бы этого. Я так счастлива! И я, конечно, рискую, признаваясь в том, что собой представляю.

— Ничего не изменилось. Мне по душе мои знания о тебе.

— Очень мило с твоей стороны.

— Это правда.

— Правда, — повторила Элисон, прижимаясь ко мне. — На сегодня хватит.

Я подвез Элисон на работу и собирался направиться на встречу в «Джино», но тут позвонил Майло.

— Встреча отменяется. Появилось еще одно тело. Оно и похоже, и не похоже на те, которыми мы занимаемся сейчас. Его обнаружили вдали от какого-либо места, связанного с искусством. Брошено на открытой заболоченной местности неподалеку от гавани. Не зарыто, а лишь полуприкрыто болотной травой. Какие-то велосипедисты увидели вьющихся над ним птиц и пошли посмотреть. Заметны следы разложения. По мнению коронера, тело пролежало там два-три дня.

— Сразу после того, как машина подобрала Эрну, — заметил я. — Примерно в то время, когда Кевин оставил машину у аэропорта. Гавань неподалеку от аэропорта.

— Заболоченный участок находится по пути к нему. Похоже, Кевин сделал себе прощальный подарок. Жертва из деятелей искусства. Это скульптор Арман Мехрабиан. Постоянно жил в Нью-Йорке, приехал сюда на собеседование в связи с большим корпоративным проектом в деловой части города: произведение искусства из камня, бронзы и струящейся воды. Это у них называется кинетической скульптурой. Он остановился в гостинице «Лойе», в Санта-Монике, и исчез. Молодой, талантливый, только что снискал известность в мире искусства. Имел хороший шанс получить подряд от корпорации. Его бросили, как Беби-боя, а на шее у него остались следы удушения крученой проволокой. Я сказал криминалисту коронера, что это, видимо, была гитарная струна нижнего ми. Она была ошеломлена.

— Заболоченный участок возле гавани — это район ответственности Тихоокеанского управления полиции.

— Следствие ведут два детектива, которых я не знаю, — это Шлесингер и Смолл. По словам Петры, Смолл в свое время занимался делом Уилшира, она с ним сотрудничала, хвалит его. Мы перенесли время встречи, чтобы они тоже пришли. У нас равные возможности, поэтому и отчаяние у нас общее. Думаю, мы встретимся завтра утром, чтобы Шлесингер и Смолл успели провести предварительное расследование по делу Мехрабиана. Встретимся не в «Джино», а в Вест-Сайде, чтобы им было удобнее. Мои индийские друзья приглашают к десяти. Тебе это подойдет?

— Вполне.

40

Та же небольшая задняя комната в кафе «Могул», те же запахи горячего растительного масла и карри.

За столом появились еще два человека, и комната стала напоминать тюремную камеру.

Детективам из Тихоокеанского управления полиции перевалило за сорок. Дик Шлесингер, важный на вид, с темно-каштановыми усами, был смугл, коренаст и задумчив. Марвин Смолл — невысокий, с круглым лицом, белокурыми волосами, тронутыми сединой, и щеткой светлых усов под боксерским носом. Он часто посмеивался без всякого повода.

Женщина в сари принесла чай, воду со льдом, и ушла, улыбнувшись Майло.

— Этого преступника, Драммонда, в любом месте, кроме Бостона, уже травили бы собаками, как зайца, — сказал Марвин Смолл.

— Верно, — согласился Майло. Дик Шлесингер покачал головой:

— Очередной «глухарь».

— И много у вас их было за последнее время? — спросила Петра.

— Два других все еще стоят на очереди. Из супермаркета исчезает девочка. Они там с мамой делали покупки. Мы подозреваем одного отморозка, стоящего на учете в полиции за сексуальные домогательства. Но у нас нет ни тела, ни улик, и для такого сопля — ка он слишком умен. Мы также расследуем дело о стрельбе на улице Линкольна. Убита промышлявшая проститутка. Убийца не тронул ее кошелек, набитый наркотиками и деньгами. В этом случае у нас есть сутенер, действительно огорченный случившимся. У них три общих ребенка. Недавно убили также нескольких горожан, в основном бездельников из «Кэл-транс» и сотрудников автобусной компании, которые, возвращаясь домой после ночной смены, совершили левую ездку. Мы надеемся, что это не начало очередной серии убийств. К тому же убийца покусился на городских служащих.

— Но не плачь по мне, Аргентина. Похоже, вы, ребята, последнее время тоже были сильно заняты, — вставил Смолл.

Постучав в дверь, вошла улыбающаяся женщина с закусками на подносе и поставила их на стол. Майло поблагодарил ее, и она удалилась.

— Эта красотка положила на вас глаз, — заметил Марвин Смолл.

— Старая любовь, — улыбнулся Майло. Петра усмехнулась.

Все старались не выказывать разочарования, которое испытывают. За исключением Шталя. Он сидел молча. Детектив Смолл посмотрел на закуски.

— Время смешения многих культур. Вот с этой культурой я еще не встречался. Я разбираюсь в блюдах.

— Это не так плохо, Марв, — заверил его Шлесингер. — Моя жена — вегетарианка, и мы часто ходим в индийские рестораны.

Он потянулся за самосой. Петра, Майло и Марвин Смолл положили себе закуски. Шталь не сделал этого.

Я съел бутерброд с копченой говядиной и выпил горячего чая со специями.

Шталь, казалось, пребывает где-то далеко, совсем в другом мире. Он приехал с большим белым конвертом и положил его перед собой. Хранил молчание и не вмешивался в разговор.

Все остальные продолжали есть, пока Смолл и Шлесингер давали краткий обзор дела Армана Мехрабиана и передавали по кругу фотографии с места преступления. Я быстро просмотрел их. Рана в абдоминальной области представляла собой ужасную разверстую дыру. Тени Беби-Боя и Василия Левича встали передо мной.

Мусорная свалка, как и в случаях с Анжеликой Бернет и Чайной Маранга.

Увертливость. Изобретательность.

Так я и сказал. Они выслушали меня без комментариев. Еще раз пробежались по всем делам. Первым заговорил Майло:

— Ну, так что там с генеалогическим древом семейства Мерфи, Эрик?

Шталь открыл белый конверт и извлек отпечатанную на компьютере генеалогическую схему.

— Я взял это из Интернета, но схема представляется мне надежной. У отца Эрны Мерфи, Дональда, были брат и сестра. Брат, Эдвард, женился на Колетт Браниган. Единственная кузина — дочь Мэри Маргарет. Эдвард умер. Колетт живет в Нью-Йорке, Мэри Маргарет — монахиня в Альбукерке.

— Вот вам след, — заметил Смолл. — Мэри, монахиня-маньячка.

— Сестру Мерфи, — продолжал Шталь, — зовут Альма Труб-лад. Я встретил ее в санатории, где умирает Мерфи. У нее два сына от предыдущего брака, один уже покойный. С первым мужем, тоже покойным, она развелась до его смерти. Я нашел нескольких дальних родственников по линии бабки и деда, но никто из них не живет там же, и никто не носит фамилию Драммонд. Никаких связей с Кевином я не выявил.

— Разговор о кузине — бред. — Смолл пожал плечами.

— Кузина — любительница искусства, — возразил Шлесингер. — Ну и что?

Майло взял схему и пробежался по ней глазами. Я тоже взглянул на нее.

— Это кто такой?

Шталь перегнулся через стол и прочитал:

— «Первый муж Альмы Трублад». Он торговал недвижимостью в Темпл-Сити.

— Альвард Г. Шулль, — произнес я. — Имя факультетского консультанта Кевина в колледже «Чартер» — А. Гордон Шулль. Двое сыновей, упомянутых здесь, — это покойный Брэдли и Альвард-младший.

— А. Гордон, — вставила Петра. — Первое имя Альвард, но я использовала второе.

— Черт возьми! — выругался Марвин Смолл. — Этому профессору нравится искусство? — Иначе и быть не может, — отозвался я. — Шулль сказал мне, что вырос среди поклонников изобразительного искусства, литературы и театра. Кроме того, он рыжий.

— Крупный и сильный? — уточнил Майло.

— Конечно, — ответил я. — Рост — футов шесть, вес — фунтов двести. Любитель занятий на свежем воздухе, часто бывает вне дома. Отношение к Кевину далеко не доброжелательное, хотя от наставника следовало бы ожидать иного. Сначала он удивился, что Кевина в чем-то подозревают, но потом разговорился насчет эксцентричных причуд Кевина. Помню одну его фразу: «Кевин не тот человек, с кем хотелось бы выпить кружку пива». Тогда я не обратил на это должного внимания, но в ретроспективе мнение кажется жестоким. Напоследок он сказал, что Кевин — поганый писатель.

— О Боже! — воскликнула Петра. Майло потер лицо.

— И еще кое-что, — продолжил я. — Когда я предварительно беседовал о Кевине с заведующей кафедрой, она наглухо замкнулась в себе. Вспомнила об академических свободах, о конфиденциальности. А чего еще ожидать от заведующей кафедрой? Потом она выяснила, что консультантом Кевина был Шулль, и ее поведение коренным образом изменилось. Ей вдруг захотелось, чтобы я потолковал с ним. Я этого не принял всерьез, но, возможно, у нее были для этого основания. Она желала создать Шуллю проблемы.

— Шулль был плохим мальчиком? — предположила Петра.

— Если «плохой мальчик» профессор, — пояснил Смолл, — значит, скверная оценка поставлена не тому мальчику. Что у нас реально есть на этого парня, кроме того, что он поклонник искусства и у него есть чокнутая кузина?

— Кузина, которую задушили, — вставила Петра, — и ее заметили в районе, подпадающем под сто восемьдесят седьмую статью.

Смолл прикоснулся кусам.

— Итак, теперь у нас есть два плохих мальчика? Преподаватель и студент? Как Буоно и Бьянчи, Биттейкер и Норрис — дуэт психопатов-негодяев?

— У нас есть преподаватель литературы и студент, — сказала Петра. — Возможно, они стали неким ответвлением русла университетской науки. — Она обратилась к Шталю: — Ты сказал, что матушка Шулля была при деньгах. Не этим ли объясняется финансирование Кевина?

— Влияние Шулля, — предположил я, — могло сказаться на литературном стиле Кевина. Первые его статьи были примитивны, а Шулль указал ему путь к комплексному подходу. Я сказал Шуллю, что стиль Кевина стал претенциозным. Он засмеялся и воскликнул: «Ох ты!» Но может быть, это не выражало удовольствия.

— Не заметил ли ты в его поведении чего-либо странного, Алекс? — спросил Майло.

— Вообще-то нет. Он держал себя вполне спокойно. Но с самого начала мне казалось, что Шулль не проявит каких-либо странностей. Тот, кто незаметно входит в учреждения, связанные с искусством, и выходит оттуда. Тот, кто достаточно сообразителен, чтобы планировать.

— Тот, кто старше Кевина. Его возраст сразу ввел тебя в заблуждение.

— Сколько лет Шуллю? — спросила Петра.

— Тридцать пять — сорок.

— Возраст подходит.

— Каково происхождение семейных денег? — спросил Шлесингер.

— От второго мужа.

— Часть этих денег могла уйти к ее единственному живому сыну, — предположил я. — Известно ли, как умерли отец Шулля и его брат?

Шталь покачал головой.

— Ты хорошо поработал, Эрик, — улыбнулась Петра.

На мгновение в глазах Шталя вспыхнула искорка эмоций, но быстро угасла.

— Да, такова жизнь, — изрек Марвин Смолл. — Вдруг ни с того ни с сего все меняется.

— Наш философ, — добродушно заметил Шлесингер. — Я был бы рад хорошим переменам ради разнообразия. Вы, ребята, собираетесь разузнать побольше об этом профессоре?

— Да, как только разойдемся, — сказала Петра, — я прокручу его по банкам данных.

— Не советую беседовать с его мамулей, — проговорил Шталь. — Неприятная леди? — осведомился Майло.

— Не та, с кем мне хотелось бы выпить пива.

Шталь пошутил впервые, но тон его был серьезным. Никаких эмоций голос не выражал. Бесчувственный голос сломленного человека. Или он фаталист с детства? Шталь положил «древо» в белый конверт и внимательно посмотрел на свою пустую тарелку.

— Как зовут заведующую кафедрой? — спросил меня Майло.

41

Имя Альварда Гордона Шулля искали по всем файлам правоохранительных органов. Никаких записей о причастности к преступлениям, но Гваделупе Сантос, домовладелице Кевина Драммонда, казалось, что она видела человека на полученном в управлении автомобильного транспорта фото, которое предъявила ей Петра.

— Ммм… возможно.

— Возможно — что, мадам?

— Однажды я видела, как Юрий разговаривал на улице с парнем. Это мог быть он.

— В каком месте на улице, миссис Сантос?

— Неподалеку отсюда, кажется, на Мелроуз. Это в паре кварталов вон в том направлении. — Она указала на восток. — Помнится, Юрий пошел за покупками или за чем-то еще.

Рассказывая об этом нам с Майло, Петра качала головой. Ну надо же, ей и в голову не приходило упомянуть об этом.

— Мадам, у него была сумка, когда он пошел за покупками? Сантос задумалась.

— Давно это было… не помню.

— Но вы считаете, что он встретился именно с этим человеком?

— Не уверена… как я сказала, это было давно.

— Как давно?

— По-моему… несколько месяцев назад. Я запомнила это только потому, что никогда не видела, чтобы Юрий с кем-то разговаривал. Но не похоже, что они околачивались там без дела.

— Что же они делали?

— Просто разговаривали. Так, словно тот парень спрашивал у Юрия дорогу куда-то или что-то вроде этого.

— Мужчина ушел пешком?

— Ммм… думаю, да. Но не ручаюсь. Честное слово, я не помню подробностей. Все это лишь предположения. А кто он такой?

— Возможно, никто. Спасибо, мадам.

Сантос закрыла дверь — судя по всему, обеспокоенная.

Шулль жил в доме на Аспен-уэй на Голливудских холмах, и Шталь остался в этом квартале на всю ночь для наружного наблюдения, но так ничего и не увидел.

— На каком расстоянии находится Аспен от указателя «Голливуд»? — спросил я Майло.

— Прямо у подножия холма и чуть восточнее. Неподалеку от дома Кевина.

Майло заехал ко мне вскоре после совещания, долго разговаривал по телефону, потом мы уселись за кухонный стол, чтобы кое-что обсудить.

— Поблизости от студии, где записывалась Чайна, — заметил я, — или от «Змеючника». Можно было бы сказать, что Шулль предпочитает удобный район Голливуда, но у нас три убийства в Вест-Сайде, не говоря о Бостоне. Этого парня трудно припереть к стенке.

— Как тебе представляется связь между Шуллем и Кевином? Тандем учитель — ученик, превратившийся в порочную связь?

— Это одна из возможностей. После моего посещения Шулль мог занервничать и посоветовал Кевину затаиться. Кто-то из них или оба подобрали Эрну и избавились от нее, потом Шулль отвез Кевина в аэропорт, оставил там его машину и вернулся домой на такси.

— Я прикажу своим детективам проверить таксомоторные парки. — Майло позвонил еще куда-то, отдал распоряжение. — А еще какая возможность?

— Терри Драммонд права, и ее сын невиновен.

— Если Кевин действительно невиновен, то, вероятно, мертв. Если он и дал деру, то сомневаюсь, что в Бостон. Шуллю хватило бы ума не допустить этого.

Я понимал ход мыслей Майло: сколько еще городов? Сколько еще трупов?

Запищал мобильник. Звонили из офиса коронера. Пока Майло говорил, я сходил в свой кабинет и прокрутил имя А. Гордона Шулля по механизмам общего поиска. Обращение к персональному сайту Шулля вывело меня на неактивное извещение. Тридцать один дополнительный ответ, две трети из них в перезаписи. Двенадцать из двадцати оригинальных представляли собой упоминание имени Шулля в публикациях колледжа «Чартер» и были связаны с проведением симпозиумов факультета коммуникаций и его собственными публикациями.

«Роль художника в современном обществе».

«Пропагандистская журналистика — приемлемый инструмент перемен или бесполезная уловка?»

«Рок-н-ролл, прибежище разврата, и сексуальность как метафора для современного искусства».

«Лингвистика как судьба. Почему Ноам Чомски мог бы стать Богом?»

Одно название вызвало у меня учащенное сердцебиение.

«"Ледяное сердце": предельный фатализм художественного творчества».

Ни краткого содержания, ни справки. Шулль представил эту работу в кафе, расположенном в районе Венис, на вечеринке, посвященной памяти Эзры Паунда.

Я проверил места других его презентаций. Все они были неформальными встречами в кафе или подобных заведениях. Ничего не значащая информация в виде резюме. Не поэтому ли доктор Мартин неодобрительно относилась к своему коллеге по кафедре? А может, это выходило за какие-то пределы?

Вспомнилась непринужденность, с какой Шулль общался со студенткой возле двери своего кабинета. Клевый проф? Слишком дружелюбно настроенный хлыщ? Наука, как и политика, открывает перед аморальной личностью множество возможностей.

Кафе в Венисе. Что значит концепция комфортного района в Лос-Анджелесе? Здесь, если у вас есть машина, вы властелин своей судьбы.

Потом я задумался еще об одном…

Вернулся Майло.

— Раны на теле Мехрабиана аналогичны тем, что были обнаружены на теле Беби-Боя. Удавка тоже была крученой. И представь себе — на этот раз наш плохой мальчик оставил вещественное доказательство: пару коротких волос с лица — рыжих с сединой. У Мехрабиана тоже борода, но длинная и черная. Убийца получил по морде. В буквальном смысле.

— Шулль щеголяет пятидневной щетиной. Рыжей с проседью. Послушай, Шерлок, по оценке коронера, волоскам пять-шесть дней.

— И что теперь? — спросил я. — Ты допрашиваешь его и, получив ордер, выдергиваешь волосы из его бороды?

— Мы пока далеки от этого.

— Несмотря на улики?

— Я позвонил в кабинет помощника окружного прокурора. Они считают, что улик недостаточно.

— Меняет ли дело то, что Шулль богат? Майло улыбнулся.

Помощник прокурора вздрогнет, узнав об этом.

— Вот это могло бы содействовать нам. — Я указал на упоминание о «Ледяном сердце» на моем экране.

— Ух ты! — воскликнул Майло.

— Ну теперь-то Шулля можно привлечь?

— Скорее всего нет. Литературное произведение как вероятный мотив не годится.

— А что насчет вот этого? На той же неделе, когда убили Анжелику Бернет, в Бостоне состоялось шесть конференций. Ты говорил, что одна из них отчасти была посвящена средствам массовой информации. Похоже, это могло бы заинтересовать Шулля.

Майло вынул блокнот и стал листать странички.

— «СМИ и государственная политика. Гарвард».

— Кто ее проводил?

— Это все, что у меня есть, — ответил он.

— Уточнить?

— Да. Используй свою степень доктора философии для доброго дела. Пожалуйста.

Майло ушел, пообещав вернуться через час. Мне понадобилось примерно столько же времени. В конце концов я получил список участников конференции по вопросам СМИ. Конфиденциальность и все прочее замедлили процесс, но один из моих однокашников преподавал в Гарварде, и я позвонил ему. Возобновил наши отношения, бессовестно присовокупил к моим ученым степеням имена знаменитых людей, наговорил с три короба о якобы планируемом симпозиуме на тему «СМИ и насилие». Соврал, будто список мне нужен для того, «чтобы сделать мишенью критики соответствующих людей».

Конечной целью этой лжи был один из сопредседателей симпозиума, велеречивый профессор журналистики Вашингтонского университета Лайонел Саут.

— Это была моя работа. Гарвард разрешал нам пользоваться услугами «Школы К.» (Школа Кеннеди), и нам приходилось вставлять в списки сопредседателей имена преподавателей их факультета. Но реально вели симпозиум мы с Верой Мансуко. Она из «Кларка». Ты говоришь, ваш симпозиум состоится в медицинской школе? Что это, психиатрический уклон?

— Эклектика, — ответил я. — А пока я разрешаю конфликтную ситуацию с подачей заявок от медицинской школы, факультета психиатрии и юридической школы.

Ложь порой льется так легко. В свободное время я задумывался над причиной подобной легкости.

— Насилие, пропагандируемое средствами массовой информации, — сказал Саут. — Хорошее финансирование?

— Неплохое.

— Еще пара случаев со стрельбой на школьном дворе, и вы получите официальный статус. — Мой коллега рассмеялся. — И все же как насчет твоего списка?

— Я пошлю его тебе сейчас же по электронной почте. Держи нас в курсе, пожалуйста. А если вам нужен сопредседатель…

Я нашел то, что искал, на третьей странице списка, где-то в середине.

Шулль, А. Гордон, проф. комм., колледж «Чартер».

Несколько преувеличивает свои достоинства. Шулль был всего-навсего лектором.

Подходит.

Вернулся Майло, и я поделился с ним найденным.

— О да! Прекрасная работа… Шулль выступал с докладом?

— Нет. Он только присутствовал. Или подал заявку на участие.

— Весело провел время?

— Особого труда это не составило. Стоило лишь зарегистрироваться, и уже никто не проверял, присутствовал ли он на заседаниях. У Шулля было свободное расписание.

— Большую часть времени он посвятил балету.

— Вполне возможно, что именно балетом Шулль и увлекался. Он вырос в культурной среде, все в таком духе.

— Ледяное сердце… сукин сын. — Майло просмотрел свои записи, нашел список бостонских гостиниц и взялся за телефон. Через сорок минут он уже имел подтверждение. В ту неделю, когда была убита Анжелика Бернет, Шулль останавливался в отеле «Ритц-Карлтон». Это поблизости от балетного общества, — пояснил Майло. — Он подбирает ее в Бостоне, везет в Кембридж, убивает и избавляется от тела. Поскольку это далеко от его гостиницы и неподалеку от места, где проводится симпозиум… Шулль прикончил девушку и вернулся на очередную дерьмовую лекцию. — Майло пришел в ярость.

— Пора получать ордер, — сказал я. Он негромко выругался.

— Я подобрал наиболее сговорчивую судью. Она сочувствует нам, но требует, чтобы мы предъявили вещественные доказательства.

— Что-то вроде волосков, обнаруженных в бороде Мехрабиана, — подсказал я. — Но как доказать, что это волосы Шулля, пока у тебя нет оснований потребовать у профессора образец его волос?

— Да здравствует Джозеф Хеллерnote 12! — воскликнул Майло. — По крайней мере у нас есть цель. Петра возвращается на круги своя, вооруженная фотографией Шулля. Я переговорил со Смоллом и Шлесингером насчет волосков. Они поблагодарили и просили держать их в курсе. По-моему, они с удовольствием отфутболили бы дело Мехрабиана нам. А еще я чувствую, куда это в конце концов заведет нас. — Он посмотрел на мой компьютер.

— Что еще интересного в киберпространстве?

— У Шулля был сайт, но его больше нет.

— Заметает следы?

— Или какие-то проблемы технического свойства. Человек, так зацикленный на собственном «я», должен быть в сети. Хотелось бы знать, чем он занимался в последнее время. Доктор Мартин могла бы посодействовать нам в этом.

— Думаешь, она пойдет на сотрудничество?

— Как я сказал на нашей встрече, мне кажется, она недолюбливает своего подчиненного Шулля. Так что все возможно.

— Давай попытаемся, только не в колледже, а у нее дома, — предложил Майло.

— Почему?

— Поставим Мартин вне комфортной для нее рабочей обстановки.

Кабинет Элизабет-Гала Мартин был полон старинных вещей, дома же она предпочитала модерн.

Ее дом располагался в хорошей части Пасадены. Ландшафтная архитектура, плоская, выдержанная в японском стиле, с отлично размещенной подсветкой. На широкой, безукоризненно подстриженной лужайке стоял гонг, похожий на статую. На подъездной дорожке двойной ширины стояли два автомобиля: серебристый «БМВ» последней модели с кузовом типа седан и такого же цвета двухдверный «мерседес» более раннего выпуска. Каждая травинка — на своем месте. Казалось, все здесь регулярно пылесосили.

Полмили от дома Эверетта Киппера, но сейчас мы полагали, что это не имеет никакого отношения к делу. Майло постучал в парадную дверь в восемь вечера.

Мартин сама вышла открывать в длинном восточном халате зеленого шелка, украшенном вышивкой в виде золотых драконов. На ногах у нее были золотистые сандалии. Педикюр — розовый. Волосы, покрашенные хной, похоже, только что причесаны. В ушах — крупные шестигранные серьги. Позади Мартин виднелся широкий белый холл с застланным травертином полом.

Ее удивленный взгляд сменился строгим и внимательным.

— Профессор Делавэр.

— Спасибо, что помните меня.

— Сначала вы произвели… впечатление.

Она внимательно рассматривала Майло. Я представил его.

— Полиция, — спокойно произнесла Мартин. — Что-то еще о мистере Драммонде?

— Нет, о мистере Шулле, — ответил Майло. Мартин опустила руки.

— Входите.

Дом, освещенный «под настроение», имел застекленную крышу. Из окон открывался вид на сад и длинный узкий бассейн, повторявший изгибы высокой белой стены. На стенах висели большие абстрактные картины. В бронзовых шкафах стояла современная стеклянная посуда.

Элизабет Мартин усадила нас на низкий диван, обитый черной замшей, а сама устроилась в шезлонге.

— Ну, рассказывайте, в чем дело.

— Профессор Мартин, — начал Майло, — мы расследуем деятельность Гордона Шулля, возможно, преступную. Извините, я не имею права сказать вам ничего больше.

Из столовой донеслись звуки, звяканье посуды, шум льющейся воды. На кухне кто-то был.

— Вы не можете сказать мне ничего больше того, что сказали, а я должна сообщить вам все, что вы хотите знать.

— Точно так, — улыбнулся Майло.

— Ну что ж. Это, наверное, справедливо.

Мартин положила ногу на ногу, по зеленому шелку пробежала волна. От нее пахло духами, с едва уловимой травяной ноткой. Выглядела она собранной.

— Профессор Мартин, — заговорил Майло, — это очень серьезное дело, и обещаю впоследствии информировать вас.

— О чем именно?

— Проблемы мистера Шулля.

— О, у Гордона есть проблемы?

— Вы же знаете, что есть, — заметил я. Она обратилась ко мне:

— Профессор Делавэр, посетив меня, вы сказали, что Кевин Драммонд имеет какое-то отношение к убийству. Это не повседневное явление для серьезного ученого. Вот почему вы произвели впечатление. — Мартин взглянула на Майло: — Теперь подозреваете в убийстве Гордона Шулля?

— Вы, кажется, не удивлены, — усмехнулся Майло. — Я стараюсь не удивляться. Но прежде чем мы продолжим, скажите: моей кафедре грозит что-то чрезвычайно постыдное?

— Боюсь, это так, мадам.

— Очень скверно. Убийца. — Мартин тревожно и печально улыбнулась. — Хорошо, полагаю, когда собирается слишком много мусора, самое лучшее — убрать его. Так что давайте поговорим о Гордоне. Возможно, вам удастся избавить меня от него. Убийца… признаюсь, в этом я никогда его не подозревала.

— Как вы оцениваете его, мадам?

— Считала совершенно бесполезным. Гордон постоянно прикидывается. Много слов и мало дела.

Дверь кухни открылась, и появился мужчина с большим бутербродом на блюде.

— Лиз?

Этого седого мужчину я видел на фотографиях в кабинете Мартин. На нем была белая спортивная рубашка с короткими рукавами, бежевые парусиновые брюки и легкие коричневые ботинки. Он был высок и хорошо сложен, но с уже наметившимся животом. Мужчина выглядел лет на десять старше Мартин.

— Все в порядке, милый. Это полиция.

— Полиция?

Мужчина приблизился к нам. Бутерброд был трехслойный, с зеленью и индюшатиной.

— Что-то связанное с Гордоном Шуллем, дорогой.

— Шулль что-нибудь украл? — Он встал рядом с креслом Мартин.

— Это мой муж, доктор Вернон Льюис. Вернон, это детектив…

— Стуржис, — представился Майло и обратился к Льюису: — Вы тоже профессор, сэр?

— Нет, — ответила Мартин, — Вернон — врач-ортопед.

— Судя по вашему высказыванию насчет кражи, доктор, вы тоже знакомы с Гордоном Шуллем.

— Мне известна его репутация, — ответил Вернон Льюис. — Кроме того, я встречал его на вечеринках кафедры.

— Милый, успокойся, — проговорила Элизабет Мартин. Льюис вопросительно посмотрел на нее:

— Сколько времени это займет, Лиз?

— Не много.

— О'кей, рад познакомиться с вами. Не задерживайте слишком долго мою возлюбленную. — С этими словами он вышел.

— О какой репутации упомянул доктор Льюис? — спросил Майло.

— Общая аморальность. Гордон был проблемой, моей проблемой, с самого начала.

— Аморальность включает в себя воровство?

— Если бы только это, — нахмурилась Мартин. — Только Богу известно, чего мне стоит разговаривать с вами, но правда в том, что безрассудство Гордона я ощутила сполна. У меня на кафедре всего три человека, и мне следовало бы знать, кого я принимаю на работу.

— Вас заставили принять Шулля на работу? — поинтересовался я.

— «Заставили» — слишком сильно сказано. Мне его настойчиво рекомендовали.

— Потому что его семья богата.

— О да! Все всегда упирается в деньги, не так ли? Шесть лет назад меня пригласили в колледж «Чартер», чтобы я создала первоклассную кафедру коммуникаций. Мне много обещали. Я получила несколько других предложений от более крупных учебных заведений, лучше оборудованных. Но все они находились в других городах, а я только что познакомилась с Верноном, практиковавшим именно здесь. Я предпочла романтическое меркантильному. — Мартин слегка улыбнулась. — Выбор правильный, но… Любое решение чревато определенными последствиями.

— «Чартер» не выполнил своих обещаний? — предположил я.

— Невыполнение обещаний — нечто установившееся в ученом мире. Дело в соотношении между правдой и чепухой. Не поймите меня превратно. Я отнюдь не несчастна. «Чартер» — хорошее учебное заведение. В своем роде.

— В каком роде?

— Маленькое, очень маленькое заведение. Это обеспечивает тесное взаимодействие со студентами, что меня до сих пор привлекает. Студенты. Студенты в основном приятные. После пяти лет, проведенных в Беркли, со всеми его левацкими штучками, «Чартер» располагал к себе своей старомодностью. Но порой это становится ограничивающим фактором.

— Какие обещания не были выполнены? — спросил я. — Мне обещали кафедру из пяти человек, а получила я всего троих. Мой бюджет урезали на тридцать процентов, поскольку истощились кое-какие источники финансирования. В то время в самом разгаре была рецессия. Акции доноров упали в цене, et cetera. Спланированный мною курс обучения пришлось резко сократить, поскольку сократилось число преподавателей.

— А какие обещания были выполнены?

— Я получила хорошую работу. Чувствовала себя свободно. Практика Вернона более чем надежна в смысле семейных финансов. Но я училась двадцать три года не для того, чтобы играть в гольф и заниматься маникюром. Поэтому я решила наилучшим образом отработать создавшуюся ситуацию и начала пользоваться тем, в чем мне не отказали, — широкой самостоятельностью в наборе преподавателей. Я удачно подцепила Сьюзан Санторини, потому что ей тоже хотелось остаться в южной Калифорнии. Ее супруг — представитель одной из киностудий. Потом я начала искать третьего члена нашей немногочисленной группы, но декан сообщил мне, что уже есть весьма перспективный кандидат и что мне настоятельно рекомендуют положительно решить вопрос о его зачислении в штат. Гордон Шулль — пустое место. Однако его отчим — один из самых богатых питомцев нашего колледжа. Гордон — тоже бывший питомец.

— «Пустое место» с точки зрения его научных способностей?

— Пустое место, и все тут. Когда заявление Гордона легло на мой стол, я заметила, что он выпускник «Чартера», и отыскала его личное дело.

— Что-то подозревали? Мартин улыбнулась.

— Я была весьма недовольна тем, что мне «настоятельно рекомендовали». Когда же я прочитала архивные записи, мое неудовольствие сменилось глубоким возмущением. Мало сказать, что Гордон не был выдающимся студентом. Его испытательный срок длился несколько семестров. Он получал посредственные оценки по самым легким предметам, и ему понадобилось пять лет, чтобы сдать выпускные экзамены. Тем не менее Гордону каким-то образом, все по той же причине, удалось получить степень магистра. — Мартин скривила губы. — Я получила степень доктора наук в Беркли, стажировалась после этого в Лондонском университете, а потом еще в университете штата Колумбия. Сьюзан Санторини получила докторскую степень в университете штата Колумбия, преподавала во Флоренции и Корнуоллском университете, прежде чем я заарканила ее. При современном состоянии рынка труда для ученых мы могли подобрать самых лучших докторов наук, выпускников престижных университетов. Вместо этого нам пришлось понизить наш интеллектуальный уровень и взять этого шута горохового.

— И это содействует пополнению бюджета, — предположил Майло.

— О да. Каждый год кафедра получает чек от «Трублад эндау-мент», фонда, основанного отчимом Гордона. Этого хватает на то, чтобы поддержать нашу… заинтересованность.

— Академическая удавка, — обронил Майло.

— Отлично сказано, детектив. Признаться, ваш сегодняшний визит помог мне более отчетливо увидеть то, что происходит. Если правонарушения, допущенные Гордоном, выходят за пределы моей фантазии, мне, возможно, придется принимать самые серьезные в жизни решения. Но прежде чем я продолжу свой рассказ, мне нужно следующее: вы обещаете держать меня в курсе и предоставить достаточный запас времени; я должна иметь возможность взять отпуск до того, как разразится буря. Это позволит мне избежать участия в уголовно-процессуальных делах.

— Вы увольняетесь, мадам?

— Почему бы и нет, если финансовое положение позволяет сделать это? Вернон постоянно твердит, чтобы я сократила нагрузку. Мы оба давно испытываем страстное желание путешествовать. Может быть, это рука провидения. Так что, если вы хотите больше узнать о недостатках Гордона, вам следует постоянно информировать меня.

— Справедливо, — согласился Майло. — Какие проблемы были у вас с Шуллем?

— Мелкие кражи, небрежные отчеты о расходах. Он часто пропускал занятия, несправедливо ставил оценки. Его лекции отвратительны. Низкопробные доклады о поп-культуре и идиотские списки литературы для чтения. Все сосредоточено на сиюминутном «прозрении» Гордона, а его кругозор чрезвычайно узок.

— Дилетант, — вставил я.

Шулль использовал это слово для характеристики Кевина Драммонда. — Чтобы быть дилетантом, нужно работать. Гордон олицетворяет все дурное, что сходит за ученость в современной науке. Он мнит себя высшим судией, выносящим приговор миру созидания. Считает себя художником, хотя он всего-навсего жалкий неудачник.

Майло выпрямился.

— Как это?

— Гордон возомнил себя человеком Возрождения. Он рисует ужасные картины, состоящие из клякс. Садовые пейзажи, якобы написанные в импрессионистской манере, по уровню ниже работ ученика средней школы. Вскоре после того, как Шулль появился у нас, он принес мне несколько полотен и попросил организовать ему персональную выставку за счет кафедры. — Мартин фыркнула. — Я выставил его, и он отправился к декану. Но даже связи ему не помогли.

— Человек Возрождения, — проговорил Майло. — Что еще?

— Гордон играет на гитаре и ударных инструментах, и играет отвратительно. Он часто болтал то о выступлении, то о сопровождении сольной импровизации. В прошлом году он вызвался выступить на вечеринке, которую мы с Верноном организовали для студентов-отличников. Тогда я имела глупость согласиться. — Мартин закатила глаза. — И словно всего этого самообольщения ему недостаточно, Гордон утверждает, будто пишет роман — «великий опус», который расхваливает с тех пор, как я с ним познакомилась. Ни одной страницы рукописи я не видела.

— Слов много, а дел мало, — заметил Майло.

— Типичный калифорнийский пижон, — продолжала Мартин. — Без семейных денег он прислуживал бы в ресторанах и врал о предстоящем ему важном прослушивании.

— Вы сказали, что он часто прогуливал.

— Гордон постоянно отвлекался на какие-то мероприятия, финансируемые его отчимом.

— Какие мероприятия?

— Сомнительного свойства исследовательские поездки, симпозиумы, съезды. В дополнение к прочим претензиям Гордон считает себя неустрашимым искателем приключений — он был в Азии, Европе, везде. Все это — составная часть того образа мачо, которого он из себя разыгрывает: клетчатые рубашки с галстуками, походные ботинки, борода, как у Ясира Арафата. Гордон постоянно говорит о том, что работает над каким-то научным докладом, но опять-таки никаких результатов этой работы не видно. — Мартин стукнула по столу пальцем. — В каком-то смысле миру повезло, что он ничего не доводит до конца, поскольку писатель Гордон скверный, а его письменные работы отличаются непоследовательностью, самодовольством и высокопарностью.

— Правдивый Писарь, — сказал я. Глаза Мартин расширились.

— Вам известно об этом? Гордон любит говорить о себе в третьем лице. Он выбирает себе гадкие псевдонимы. «Гордстер», «Неустрашимый мистер Шулль», «Правдивый Писарь». Гордон всегда был посмешищем. К сожалению, это посмешище — мой болезненный раздражитель. А теперь вы говорите, что он еще убил кого-то… а наши кабинеты разделяют несколько футов… это тревожит меня. Я в опасности?

— Я не вижу опасности, профессор, — ответил Майло.

— Кого он убил?

— Людей, причастных к искусству. Глаза Мартин вылезли из орбит.

— Что, было не одно убийство?

— Боюсь, это так, профессор.

— Мне, безусловно, следует уйти на некоторое время в отпуск.

— Что вы можете сказать нам о Кевине Драммонде? — спросил Майло.

— То, что я уже сказала профессору Делавэру, правда. Ничего конкретного об этом парне не помню. После визита я внимательнее прочла его личное дело. Средний студент, не более того.

— Вы не помните ничего о его совместных с Шуллем увеселительных прогулках в городе?

— Извините, нет. Студенты входят в кабинет Гордона и выходят из него. Студентов определенного типа Гордон привлекает. Конкретно мистера Драммонда я не припоминаю.

— Студенты какого типа находят Гордона привлекательным? — спросил Майло.

— Гордон в курсе всех современных тенденций, и это воздействует на самых впечатлительных. Уверена, больше всего ему хотелось бы стать ведущим шоу в музыкальной программе телевидения.

— Делал ли Шулль попытки вступить в интимную связь со студентками? — поинтересовался я.

— Возможно.

— Возможно? — переспросил Майло.

— Жалоб не поступало, но, если бы они были, это ничуть не удивило бы меня. Большинство из тех, кто общается с Гордоном в служебное время, — это, по-моему, студентки.

— Но жалоб на сексуальные домогательства не было?

— Нет. Интимные отношения студентов нашего учебного заведения — неотъемлемая часть нашей жизни, и жалобы крайне редки. Как правило, это происходит по взаимному согласию. Не так ли, профессор Делавэр?

Я кивнул.

— Кевин Драммонд голубой, — сообщил Майло. — Не следует ли нам поговорить об этом?

— Вы хотите спросить, не бисексуален ли Гордон? Я не интересовалась этим, но меня не удивит ничего, что бы вы о нем ни сказали. Он из тех, кого в добрые старые времена называли мерзавцами. Очень хорошее слово. Жаль, что оно вышло из употребления. Это классический тип балованного ребенка, который хвастается и делает все, что взбредет ему в голову. Вы с его матерью встречались?

— Еще нет. Мартин улыбнулась.

— Вам необходимо это сделать. Особенно вам, профессор Делавэр. Это как раз по вашей специальности.

— Источник психопатологии? — спросил Майло. Мартин бросила на него долгий изумленный взгляд.

— Этой женщине неизвестны ни учтивость, ни здравомыслие. Каждый год во время благотворительного обеда она загоняет меня в угол и напоминает о том, сколько денег пожертвовал ее муж, после чего переходит к рассказу о необычайных совершенствах своего «малыша». Гордон демонстрирует свою претенциозность вполне непосредственно. Она же говорит о себе как о светской даме, но мне удалось узнать, что ее первый муж, отец Гордона, был пьяницей. Этот несостоявшийся агент по торговле недвижимостью получил срок за мошенничество. Он и брат Гордона погибли при пожаре, когда Гордон был еще маленьким, а через несколько лет мать нашла ему нового папочку с деньгами. — Майло писал в своем блокноте. — Ну вот, я немного просветила вас. Но я устала, и если это все…

— Если у вас есть образец литературного творчества Шулля, это помогло бы нам.

— В моем кабинете. Я получила его последний годовой доклад-самовосхваление. Подобные доклады о проделанной работе и о дальнейших планах обязаны представлять все преподаватели. Для Гордона это пустая формальность, поскольку мы оба знаем, что должность обеспечена ему пожизненно.

— Возможно, нет, — заметил Майло.

— Как приятно это звучит. Завтра я приду на работу рано утром и сразу же отправлю вам этот доклад с курьером.

Мартин проводила нас до двери, где Майло поблагодарил ее.

— Я сделала это с удовольствием, — ответила она. — В самом деле… если подумать, то, что Гордон — убийца, не вызывает у меня большого удивления.

— Почему же, мадам?

— Такое неискреннее и мелкое существо способно на все.

42

Ночь для Петры выдалась удачная.

Воздух был чист. Небо стало темно-малиновым там, где неоновые огни Голливуда не превращали его в серое. А Гордона Шулля хорошо знали в клубах, притонах и нетрадиционных книжных магазинах.

Воспоминания страдающего от похмелья бармена из «Скру», омерзительного заведения в Вермонте, посещаемого одними подонками, были типичны.

— Да, я видел его. Он всегда в черном и пытается подцепить кого-нибудь из молоденьких цыпочек.

— С успехом?

— Возможно, иногда.

— Какую-нибудь девушку конкретно?

— Все они одинаковые.

— Что вы еще можете сказать о нем?

— Просто старое чучело, которое хочет казаться холодным как лед… Ну, вы знаете. — Что знаю?

— То, как вообще идут дела.

Это полностью отличалось от неудачных попыток выявить связи Кевина Драммонда. Но кое-что смутило Петру — никто из тех, кому она показывала фотографии, не соотнес Шулля с Кевином. Замешан ли Кевин в дурных делах?

Хотя Шулля опознавали многие, все попытки Петры установить, связан ли он с употреблением наркотиков, насильственными действиями, половыми извращениями или просто с Эрной Мерфи, не увенчались успехом. Поняв к концу смены, что собранные сведения мало чем помогут им в ближайшее время, Петра почувствовала, как портится у нее настроение. Потом она получила небольшой подарок от Бога. В первый ее визит на Фаунтин-авеню «Змеючник» был закрыт — СЕГОДНЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ НЕ БУДЕТ, — но, возвращаясь на станцию, Петра заметила, что перед зданием стоят машины, а парадная дверь приоткрыта.

Она вошла и увидела толстого вышибалу с «конским хвостом». В руках он держал стакан джина с тоником. В помещении пахло как в сортире.

— Закрыто, — сказал ей толстяк. — Текущий ремонт.

Это означало, что текущий ремонт производит он сам, ничего не делая, а только опохмеляясь, а также маленький человечек, похожий на индейца из влажных лесов, подметавший грязный пол. Из аудиосистемы лились звуки, напоминающие чикагские блюзы в сопровождении губной гармоники. Пустые фанерные столы стояли в полном беспорядке. На сцене Петра заметила комплект ударных инструментов. Подставка для микрофона без самого микрофона напоминала обезглавленного человека. Нет ничего печальнее на свете, чем повесть о притоне при одном клиенте.

Петра прошла дальше, еще раз осмотрелась и улыбнулась вышибале.

— Так что?

Он скрестил руки. Его предплечья своими размерами напоминали ягодицы. Кожа розовато-сероватого цвета навевала воспоминания о сырой свиной сосиске. Многочисленные татуировки сделали его руки похожими на рукава кимоно. Тюремное искусство и тонкая работа. Шею сзади украшала свастика.

В допросах, связанных с убийством Беби-Боя, он не участвовал. Показав ему свой значок, Петра спросила почему.

— В тот вечер я не работал.

А ведь она тогда потребовала у администрации полный список сотрудников. Ну да ладно. Петра показала ему фото Шулля.

— Да, он захаживает сюда. — Свиная Сосиска поставил свою выпивку. Прошел враскачку за стойку бара и приготовил себе следующую порцию. Он долго резал лайм, затем выдавил его в бокал, бросил оставшуюся часть в рот, прожевал и проглотил вместе с кожицей.

— Часто ли он бывает здесь?

— Иногда.

— Как вас зовут?

Вопрос ему не понравился, но он не казался напуганным.

— Ральф Квеллесен.

Петра попросила его произнести имя и фамилию по буквам и написать. Ральф с буквой «ф» в конце. Какой-нибудь предок из викингов сейчас переворачивался в гробу.

— Поточнее, чем «иногда», Ральф.

Квеллесен нахмурился, и его жирный лоб прорезали глубокие морщины.

— Этот пижон приходит сюда время от времени. Он не регулярный посетитель. Я знаю его только потому, что он по-настоящему дружелюбен.

— Дружелюбен по отношению к вам?

— К артистам. Пижон заговаривает с ними. В перерывах. Ему нравится ходить за кулисы.

— И ему позволяют делать это?

— У нас не какое-нибудь застолье в Голливуде.

Это означало, что несколько долларов открывают любые двери.

— Так что, он преклоняется перед знаменитостями? Квеллесен глупо ухмыльнулся.

— Я никогда не видел, чтобы он брал в рот.

— Я говорю не в буквальном смысле.

— В любом.

— Вас, похоже, совсем не интересует, почему я задаю вопросы о нем.

— Я не любопытный. Петра записала адрес и телефон Квеллесена, села под его внимательным взглядом за пустой стол, медленно перечитала свои записи и нашла имя вышибалы, дежурившего в ночь убийства Беби-Боя.

Вэл Боув.

Выйдя из клуба, она набрала номер телефона Боува, разбудив его, и описала Шулля.

— Да, — ответил он.

— «Да» что?

— Я знаю этого пижона, но не помню, был ли он там, когда пришили Беби.

— Почему не помните?

— Заведение было переполнено.

— Но вы уверены, что это тот, о ком я говорю?

— Да, это пижон-профессор.

— Откуда вы знаете, что он профессор?

— Он сам так называет себя. Этот пижон сказал мне, что он профессор. Будто хотел произвести на меня впечатление. А мне наплевать на это.

— Что он вам еще говорил?

— Ну, что-то вроде: «Я готов на все», «Я пишу книги» и «Я тоже играю на гитаре», — словно меня это интересует.

— Человек с артистическими наклонностями.

— Возможно.

В трубке прозвучал громкий зевок, и Петре показалось, что она чувствует, как у него воняет изо рта.

— Что еще вы можете сказать о пижоне-профессоре?

— Это все, красотка. В следующий раз не звони так рано.

Сделав подробные записи, Петра собиралась позвонить Майло и закончить удачный рабочий день, но вместо этого поехала в «Дав-хаус». За столом на цокольном этаже сидела заместитель директора Диана Петрелло. Петра когда-то приводила к ней людей.

Диана улыбнулась. Глаза у нее покраснели и слезились. Ее лицо выражало вопрос: «Что на этот раз?»

— Трудный день?

— Ужасный. Две наши девушки прошлым вечером переусердствовали.

— Печально слышать, Диана. Они принимали наркотики вместе?

— Нет, детектив. Что усложняет ситуацию. Одна была прямо за углом, только что вышла погулять и обещала вернуться к вечерней молитве. Вторая — на большой автостоянке позади нового торгового центра «Кодак». Все эти туристы… Мы узнали об этом так быстро только потому, что у обеих девушек в сумочках были наши визитные карточки, а ваши офицеры любезно сообщили нам о случившемся.

Петра показала ей фотографию Шулля. Диана отрицательно покачала головой.

— Он как-то связан с Эрной?

— Пока не знаю, Диана. Можно я покажу фото вашим нынешним постояльцам?

— Разумеется.

Они вместе поднялись по лестнице, и Петра начала с шестерых мужчин в тяжелой степени опьянения. Никто из них Шулля не опознал. На женском этаже она нашла только трех постоялиц в одной комнате, включая Линнет, мрачную черноволосую наркоманку, с которой Майло разговаривал об Эрне.

— Клевый, — сказала та. — Как на рекламе банановой республики.

— Вы видели его раньше, Линнет?

— Хотелось бы.

За мутными стеклами очков Дианы Петрелло сначала закрылись, потом открылись глаза.

— Линнет, — мягко сказала она.

Прежде чем Линнет ответила, Петра спросила:

— Так вам хотелось бы?

— Я же сказала: клевый. Я доставила бы ему такое удовольствие, что он накупил бы мне кучу красивых шмоток.

Линнет осклабилась, показав неровные грязные зубы. Желтые белки свидетельствовали о гепатите. Петра чуть не отступила на шаг, но удержалась.

— Линнет, вы когда-нибудь видели этого человека с Эрной?

— Эрна была страхолюдиной. Он для нее слишком хорош. Одна из других женщин, постарше, с волосами на подбородке, спала, растянувшись на кровати. Другая, лет сорока, была высокой негритянкой с опухшими ногами. Петра посмотрела на негритянку, и та подошла, шаркая по изношенному ковру старыми тапочками. Ее голос напоминал звуки военного барабана.

— Я видела его с Эрной.

— Правильно, — сказала Линнет.

— Когда вы его видели, мисс?..

— Девайна Мур. Я видела его здесь и там. Он разговаривал.

— С Эрной? —Угу.

— Правильно, — сказала Линнет.

— Видела, — повторила Девайна Мур.

— Здесь и там?

— Не здесь… как вам известно… здесь, — продолжала Девайна Мур. Говорила она невнятно. Формулировать фразы было для нее настоящей пыткой. — Здесь и… там.

— Не в здании, а поблизости, — уточнила Петра.

— Правильно!

— Врет она, — подала голос Линнет.

— Ничего я не вру. — Девайна Мур не выказала ни малейшего недовольства. Это напоминало слова ребенка, утверждающего, что он не виноват. Петра не была экспертом, но не сомневалась: умственное развитие этой дамы не позволит считать ее хорошим свидетелем. Однако работать нужно с тем материалом, который имеешь…

Линнет хихикала.

— Милая, умей я врать, я стала бы летать, — пробормотала Девайна Мур.

— Когда в последний раз вы видели этого человека с Эрной, мисс Мур?

— «Мизз Мур», — насмешливо повторила Линнет.

— Пойдем, Линнет, попьем кофе, — предложила Диана Петрелло.

Линнет не двинулась с места. Пожилая женщина громко храпела. Девайна Мур пристально смотрела на Петру. Петра повторила вопрос.

— Должно быть… несколько дней назад.

— Сколько? Молчание.

— Примерно? — настаивала Петра.

— Не знаю… может… не знаю.

— Они упрячут тебя в тюрягу за вранье, мизз Мур, — вмешалась Линнет и, обращаясь к Петре, добавила: — Она умственно отсталая.

Мур словно осела и надула губы. Петре показалось, что она вот-вот расплачется. Однако Мур подступила к Линнет, и обе начали размахивать руками. Петра встала между ними и закричала:

— Прекратите сейчас же!

Наступила тишина. Женщины опустили глаза. Линнет снова захихикала, и Диана Петрелло вывела ее из комнаты. Девайна Мур плакала.

— Она просто злюка, — сказала Петра. — Я знаю, что вы говорите правду. — Девайна Мур хлюпала носом и смотрела в пол. — Вы действительно помогаете мне, мисс Мур. И я благодарна вам за это.

— Не сажайте меня, пожалуйста! — взмолилась Мур.

— Зачем мне вас сажать? Мур ударила себя по лодыжке.

— Я иногда занимаюсь проституцией. Это грех, и я не хочу грешить, но иногда делаю это.

— Это ваше личное дело, мисс Мур. Я из отдела убийств, а не из отдела нравов.

— Кого убили?

— Эрну.

— Да, — кивнула Девайна. — Это правда.

Он сказала это так, словно подобное подтверждение укрепляло доверие к ней. Девайна заморгала, почесала голову и указала на фотографию Шулля:

— Это он пришил Эрну?

— Возможно. Где вы видели его и Эрну?

— Ммм… ммм… это было в Хайленде.

— В Хайленде. Где именно?

— Сансет.

— К северу или к югу от Сансет?

— Вот здесь. — Девайна прижала руку к груди, и Петра решила, что речь идет о юге. Еще две попытки уточнить место успеха не имели. Как бы там ни было, и Хайленд, и Сансет не противоречили имеющимся сведениям. Оба располагались поблизости от доктора Эрны, Ханны Голд.

— Что они делали, мисс Мур?

— Разговаривали.

— Сердито?

— Ну, просто говорили. Вы спрашиваете это потому, что он пришил Эрну?

— Возможно. Что еще вы можете рассказать о нем, мисс Мур?

— Это все. — Девайна перекрестилась. — Он пришил Эрну. Он грешник.

Петра вернулась в участок в четыре утра. Стол Шталя был свободен: он все еще работал, хотя начал с наступлением темноты. Сидел там все эти долгие часы. Необычайно работоспособный парень. Это уж точно.

Она проверила автоответчик. Шталь не звонил. Он не звонил никогда.

Это означало, что ничего нового нет. Как реагировал Шталь на эти бесплодные усилия?

Петра полагала, что желание Шталя изображать статую делает его превосходным партнером. Как пошла бы работа, если бы пришлось расследовать дела, требующие действий в составе бригады, можно только догадываться… незачем размышлять об этом. Нужно сосредоточиться на том, что есть здесь и сейчас.

Четыре утра — время, когда беспокоить коллегу нельзя, и она позвонила Майло на работу и оставила там сообщение. Петра знала, что он скорее всего разбудит ее, придя на службу. Ей хотелось сообщить ему, что Шулль, частый посетитель «Змеючника», любил заглядывать за кулисы.

Петру мучила жажда. Она встала, налила себе отвратительного кофе и выпила, стоя в углу комнаты детективов и думая о Шулле.

Обычная ночная сцена в голливудском фильме.

Профессор.

Очень плохо, что ни один вышибала не подтвердил, что Шулль находился там во время убийства Беби-Боя. Может, еще раз просмотреть список свидетелей, провести более серьезный повторный опрос и показать фотографию? Вдруг кто-то вспомнит его.

Да, так она и сделает. Скука невыносимая. Сама суть работы детектива.

Поскольку за Шуллем следят, можно подождать до завтра. Петра устала до изнеможения. Принять бы сейчас душ, растянуться на кровати и забыться на несколько часов без сновидений. Так зачем же она злоупотребляет кофеином?

Выплеснув мутные помои, Петра вернулась к своему столу, взяла пальто. Еще немного постояла, пытаясь представить, как это происходило между Шуллем и Беби-Боем.

Шулль оплачивает свое прикрытие, заказывает много напитков, чтобы стол в приятном темном дальнем углу оставался за ним. Смотрит представление, наблюдает, слушает.

Аплодирует.

Рукоплещет больше себе, чем Беби-Бою.

Беби-Бой заканчивает свои первые песни и покидает сцену. Шулль наблюдал за ним и раньше и знает, что Беби-Бой обычно выходит покурить через черный ход в переулок.

Шулль сидит еще немного, посасывает коктейль, планирует, убеждается, что никто не видит, как он осторожно выскальзывает из клуба.

Линус Брофи говорил, что на убийце было длинное темное пальто. Шулль надевал только черное, совершая свои ночные вылазки.

Под свободным черным пальто легко спрятать большой острый нож.

Подготовившись, Шулль выходит в переулок, прячется в тени.

Выжидает.

Выходит Беби-Бой, закуривает. Шулль смотрит на него, не спешит.

Наслаждается моментом.

Наконец подходит к Беби-Бою. Он не знает, что Брофи видит его, но присутствие алкаша в данном случае не имеет значения.

Беби-Бой ничего не подозревает. Милый разгоряченный парень. Он привык к восторгам фанатов, и вот один из них приближается к нему. Поведение Шулля не выдает его умысла: широкая улыбка, комплименты истинного поклонника.

Профессор. Вызывает к себе доверие, как и у многих других артистов. Никто из них не знал, что настоящим-то артистом он считает именно себя.

Неудачник в жизни, Шулль убежден, что он легендарная личность. Как сказал Алекс, это «психологический каннибализм».

Не удается кого-то переиграть, нужно его сожрать.

Петра вздрогнула.

Беби-Бой, доверчивый, наивный, отвечает на улыбку улыбкой.

Оба улыбаются и тогда, когда Шулль вонзает свой нож.

Петра надела пальто и ушла.

Вернувшись домой, она прослушала на автоответчике сообщение Майло: «Позвони мне, я уже встал». Она дозвонилась к нему на сотовый.

— Ты встаешь поздновато.

— Плохие мальчики не спят, почему же должен спать я? Что нового?

Петра доложила ему о ходе расследования.

— Хорошая работа, очень хорошая. Мы близки к завершению.

— То есть?

— Ты заслужила право закрыть глазки, а я буду в суде завтра к девяти часам и выясню, не подобрел ли судья Дэвисон.

— Дай мне знать.

— Еще бы. Спасибо, доченька.

— Не за что, папочка.

43

Едва Эрик Шталь увидел этот дом, как сразу же понял, что для наружного наблюдения он далеко не идеален.

С улицы Шталь видел только беленые ворота с кирпичными столбами по краям. За ними находились шестифутовые стены, обвитые плющом. Далее просматривались кусты можжевельника, кипарисы и какие-то вьющиеся растения.

Премиленькое местечко. Деньги у Шулля явно водились.

Все и всегда упиралось в деньги.

Найдя себе место для наблюдения в холмистом жилом массиве, Шталь позволил себе пофантазировать: перелезть бы сейчас через забор, проникнуть со взломом в дом, обнаружить, что Шулль занимается чем-то порочным, и прикончить негодяя.

Хорошо для кинофильма. В реальной же жизни Эрик наблюдал и выжидал.

Сегодня вечером по какой-то причине его способность сохранять спокойствие подвергается испытанию. К половине десятого, через два часа после того, как Эрик приступил к наблюдению, его героическая фантазия вновь разыгралась.

Он представил себе, как прикончит Шулля: либо задушит, либо, если тот будет сопротивляться, убьет ножом.

Эрик Шталь, герой-здоровяк, закрывает дело.

Какое поганое выражение!

Справедливость — на втором месте после него. Интересно, долго ли он сможет выполнять подобную работу.

Может, всегда. Может, до завтра.

Расположение объекта имело три положительные особенности: дом Шулля находился в конце тупика, то есть вход был одновременно и выходом. Парковка разрешена на западной стороне улицы, что позволило Шталю найти себе место между двумя другими машинами и не бросаться в глаза.

Но лучше всего то, что это труднодоступная улица, которую нельзя найти без карты, и появление на ней случайного прохожего маловероятно.

— Удобно для плохого мальчика…

К девяти сорока пяти у Шталя даже не появилось уверенности, дома ли Шулль вообще. По словам Стуржиса, распорядок дня у этого парня был профессорский, но не очень. Шталь знал одно: Шулль где-то болтался весь день и должен появиться. А может быть, негодяй вообще не являлся домой и проводил время в городе, фланируя по улицам Голливуда.

В поисках искусства.

В первый час наблюдения здесь остановились только две машины, обе довольно близко от его наблюдательного пункта. За рулем иностранных малолитражек сидели молодые, прекрасно сложенные женщины. Шталь смотрел, как они несли бакалейные товары в свои аккуратненькие домики на холме.

Неудачно выбранное место для проживания одинокой женщины. Дом изолирован и находится слишком далеко оттуда, от — куда могла бы прийти помощь. Не то чтобы толпы людей обеспечивали безопасность…

Интересно, как отреагируют эти стройные женщины на то, что по соседству с ними живет очень дурной человек? Эрик вспомнил восклицания, которые обычно приводят в газетах: «Я ничего не знала», «Не могу поверить, он казался таким милым человеком».

Поверьте, милые дамы. Все возможно.

Ночное небо затянулось смогом и покрылось багрянцем. Черный напалм. Шталь съел бутерброд с ветчиной и выпил эспрессо из термоса. Рискнул совершить пару вылазок на другую сторону улицы и посмотреть, что там в кустах. Потом — назад в машину, и снова смотреть, не появится ли один из двух автомобилей, зарегистрированных на имя Шулля: «БМВ» и «форд-экспедишн».

«БМВ», видимо, был парадно-выходной тачкой Шулля. Для своих ночных вылазок он использовал машину с приводом на все четыре колеса. Но не фургон. Людям, подобным Шуллю, фургоны нравились тем, что их легко превратить в тюрьму на колесах. Однако сам Шулль, ультрамодный и живущий здесь, на холмах, счел бы фургон неподходящим для своей персоны. А громоздкий внедорожник обладал теми же качествами — был большим и не бросался в глаза.

Много места для поклажи.

Сто против одного — Шулль тонировал окна.

Заметив дальний свет фар, осветивший заднее стекло, Шталь повернул голову и слегка наклонился.

Небольшая машина.

Темная. Вот он, «БМВ», кушанье, готовое к употреблению, пронесся со свистом в конец тупика. «БМВ» проскочил мимо слишком быстро, и разглядеть, кто сидел за рулем, Шталю не удалось, но когда машина остановилась у белых ворот, он приподнялся и посмотрел.

Ворота электрические. Машина проехала через них. Ровно через тридцать секунд ворота закрылись — что-то вроде часового механизма.

Шталь подождал до одиннадцати часов, прежде чем выйти из машины, решив, что даже такой хиппи, как Шулль, видимо, успокоился на ночь. Но один ли он приехал? Узнать невозможно.

Осмотрев улицу и убедившись, что она пуста, Шталь еще раз пересек ее, огляделся и пошел дальше, держась ближе к кустарнику. Если кто-нибудь все-таки появится, он спрячется здесь.

Двигался Эрик медленно и бесшумно благодаря каучуковым подошвам. Он чувствовал себя преступником, к нему вернулась привычка проводить рекогносцировку объекта грабежа. У хороших сыщиков и снайперов это чувство врожденное.

В столь отдаленном районе должна бы царить тишина, но сюда, к подножию холмов, доносился несмолкающий приглушенный шум. Звук проникал сюда из Голливуда, подлинного Голливуда, находящегося в паре миль внизу.

Шталь остановился в нескольких ярдах от белых ворот. Сквозь большие деревья, стоявшие перед участком Шулля, просвечивали и мигали отдаленные огни. Свет звезд словно тоже пытался пробиться через смог.

От дома этого парня открывался сногсшибательный вид.

Хорошо живет.

Шталь дошел до ворот, снова осмотрел улицу, почти уперся в ворота и обследовал их без своего фонарика карандашного типа. Две створки по два на четыре фута, стальной прокат, уложенный елочкой в оправе из более крепких планок. Нижняя планка обрамления достаточно крепкая, и на нее можно встать носками ботинок. Так он и сделал. Приподнялся, чтобы заглянуть поверх ворот.

По другую сторону находился кирпичный внутренний двор, окруженный зеленью — растениями в горшках. Слева — крытый черепицей фонтан. Стука падающей воды не слышно. Дом подсвечивается мягким рассеянным светом. В доме красивые арочные окна, он выдержан в испанском стиле, построен на двух уровнях и покрыт черепицей.

Очень хорошо живет.

Ни «БМВ», ни «экспедишн» Шталь не увидел, однако в конце внутреннего двора был гараж на три машины, располагавшийся под одним из крыльев дома. Лампочка слабого накала освещала три белые двери из деревянных планок, набранных, как и ворота, елочкой. Справа — лестница с металлическими перилами, ведущая вверх, к парадному входу. Шталь затруднился определить величину дома, но выглядел он внушительно. Эрик подумал о планировке усадьбы. Одна из дверей, видимо, предназначена для гостей, чтобы произвести впечатление. Они сразу увидят окно, выходящее на бесчисленные городские огни.

Когда производить впечатление не на кого, Шулль, вероятно, въезжает в гараж и пользуется внутренним входом в помещение. Отсутствие в дворике «БМВ» означало, что сегодня он именно так и поступил. Значит, Шулль один.

Или с кем-то, чье воображение не считает нужным поражать.

Взгромоздившись на обрамление ворот, Эрик полагал, что ночь пройдет без происшествий. Внезапно шуршание листьев — слабый шорох — насторожило его. Шейные мышцы напряглись. Спустившись с ворот, он прижался к стене.

Шелест продолжался. Это не походило на беготню грызунов.

Шталь ждал. Ничего не происходило.

Потом звук повторился, громче, футах в двадцати от него. Кусты раздвинулись, и маленькая олениха важно направилась на другую сторону улицы.

Остановилась посредине и стояла там, принюхиваясь. Пульс Шталя замедлился. Так с ним бывало всегда после учащенного сердцебиения. Он быстро возвращался к норме… после некоторых вещей…

Олениха поскакала по подъездной дорожке и исчезла из виду между двумя домами.

Она из местных и знает, кто дома, а кого нет. Теперь в чьем-нибудь саду она раздобудет закуску. Или сама станет обедом для койота. Возможно, достанется пуме. Шталь слышал, что эти горные львы активно возвращаются. Дикие животные вообще все чаще появляются в железобетонных джунглях. Так, несомненно, происходило у их военной базы. Разнообразная живность проникала в самые неподходящие места. Больше всего Эрика насмешила змея, которая выбрала в качестве места для водопоя биде жены его полковника. Жена ночью встала над биде, и… вот вам скользкий сюрприз…

Шталь улыбнулся.

Звук по другую сторону насторожил его.

Заводили двигатель.

Подбежав к воротам, Эрик снова встал на обрамление и быстро посмотрел во двор. Средняя дверь гаража была открыта. Шталь спрыгнул и бросился бегом к своей машине.

Едва он успел добежать до машины, как ворота раскрылись.

Фары дальнего света включены, они расположены иначе — выше, чем у «БМВ». Из ворот выехал «экспедишн» и умчался в ночь.

Черный внедорожник. Затемненные окна.

Когда ведет слежку один человек — это дело ненадежное, зачастую невозможное, но с таким наглецом, как Шулль, все не так сложно. Этому мерзавцу и в голову не приходит, что за ним следят. Шулль очень быстро спускался с холма. Шталь следовал за ним с выключенными фарами. «Экспедишн» направился на север по Кауэнге к джаз-клубу, расположенному несколько южнее Долины. Это неподалеку от квартиры Беби-Боя. Шулль оставил машину служащему автостоянки, провел в клубе около сорока минут и вернулся в свой внедорожник. Около часа ночи поток машин поредел, поэтому Шталю пришлось выдерживать большую дистанцию.

Шулль завернул в Студио-Сити, купил кофе и гамбургер, затем направился к круглосуточному кафе на улице Вентура, близ Ланкершима. Шталь припарковался на полупустой стоянке и наблюдал за объектом через окно.

Четыре чашки кофе, черного. Свой гамбургер Шулль съел в мгновение ока.

Подзаправился.

Расплатившись наличными, Шулль сел в машину.

В город он возвращался по Лаурел-каньон. Проехав несколько кварталов, Шулль остановился у бара под названием «Бамбу». Новомодный домик облегченного типа, на входе — вышибала.

Шталь быстро проехал квартал, развернулся и увидел с противоположной стороны Сансет, как Шулль вышел из внедорожника с сигарой во рту.

Одет он был во все черное: кожаный пиджак, джинсы и тенниску. Высокомерно-шутливо поговорил со служащим автостоянки.

Шулль ничуть не нервничал. Визит Делавэра не насторожил его, напротив, он счел вопросы Делавэра о Драммонде признаком того, что сам он вне опасности. Если бы Драммонд был соучастником, если бы что-то знал, сейчас он стал бы источником больших неприятностей, а пока — будь здоров, Кев.

Стуржис сказал об этом на последней встрече. Машина Драммонда у аэропорта означала, что Шулль, вероятно, позаботился о мальчишке. Воспользовавшись его «хондой», подобрал Эрну Мерфи, потом специально поставил машину возле аэропорта. Пусть полиция считает, что Драммонд удрал уже далеко. И это сработало. Все эти дни они проверяли списки авиакомпаний. Все это время Шталь наблюдал за домом Драммонда.

А Драммонд между тем, возможно, где-то гнил.

Даже если Кевин не замешан ни в каких преступлениях, он скорее всего уже мертв. Его исчезновение отвлекало внимание — отличное прикрытие для Шулля.

Кроме того, Шуллю нравилось убивать людей.

Современное искусство.

Дверь «Бамбу» открылась, и из нее вышел Шулль со сногсшибательной блондинкой лет тридцати с длинными золотистыми волосами. Ни дать ни взять Барби — в красной с блестками блузке, коротком черном жакете, джинсах и туфлях на высоких каблуках. Увидев ее высокие и очень крупные груди, Эрик заподозрил, что они не настоящие.

Типичная девушка для вечеринок с бульвара Сансет, перешагнувшая за свой лучший возраст. Но не проститутка. Она выглядела такой счастливой, ухватившись за руку Шулля, что это нельзя было принять за профессиональный прием.

Хихикающая, спотыкающаяся, под хмельком.

Шулль улыбался ей, но проявлял сдержанность.

Жизнь так хороша.

Шталь, сидя в машине, наблюдал за ними. Видя наигранную позу мачо, он чувствовал себя так, словно ему в плечо упирается приклад снайперской винтовки.

«Экспедишн» подъехал, и Шулль, проявив любезность, открыл дверцу для Барби. При этом он взял ее за руку, а она, в знак признательности, поцеловала его.

Когда блондинка села в машину, Шулль и служащий автостоянки обменялись взглядами заговорщиков.

Кому-то сегодня ночью повезет, братишка. Но не девушке.

Шулль придерживался Сансет и двигался в западном направлении через Стрип и Беверли-Хиллз, а далее к еще более фешенебельному «Бель-Эйру». На Хилгард он повернул на юг, проехал через Уэствуд-Виллидж, достиг Уилшира и снова направился на запад.

Это облегчало задачу Шталя, ибо даже в два часа ночи по ярко освещенному бульвару двигалось много машин. Он следовал за «экспедишн», выдерживая дистанцию в три автомобиля, сопровождал Шулля и блондинку через Брентвуд и Санта-Монику.

Далее по шоссе Пасифик-кост. Пляж. Здесь дорога была менее загружена, что затрудняло наблюдение. Шталь держался позади, сосредоточив внимание на задних габаритных фонарях внедорожника. Шулль нажал на газ и теперь делал около семидесяти миль в час. Он превысил максимально допустимую скорость на двадцать миль, пересекая границу Пасифик-Палисейдс и направляясь в сторону Малибу.

Потом скорость возросла до семидесяти пяти, восьмидесяти, восьмидесяти пяти миль в час. Очень спешил. При этом Шулль явно не опасался, что его остановят за нарушение правил дорожного движения, поскольку считал себя человеком, с которым ничего плохого не случится.

Или потому, что штраф за превышение скорости — это всего лишь деньги, а их у него предостаточно.

Не означало ли это также желания освободить внедорожник от чего-то противозаконного? Безукоризненную чистоту в машине навести трудно. Какой-нибудь волосок может рассказать целую историю. Шулль никуда не отвозил свои жертвы, оставлял на месте, но на его одежде, на сиденье машины — на чем угодно — могли остаться улики.

И все же он вел себя как участник автогонок «Дайтона-500» Неужели этот парень настолько самоуверен?

Внезапно «экспедишн» сделал резкий поворот с шоссе направо и поехал на автостоянку деревянного мотеля с голубыми жалюзи. «Си-армз». Застигнутый врасплох, Шталь проехал еще четверть мили, развернулся и двинулся в обратном направлении. Остановившись на ближней к пляжу стороне шоссе Пасифик-кост, он изучал «Си-армз».

Типичное для Кейп-Кода двухэтажное здание, обшитое белыми досками, за открытой автостоянкой. Позади него никаких строений. Мотель пристроили к горам. Обычная реклама Американской автомобильной ассоциации. На высоком столбе — розоватая неоновая надпись: «Есть свободные места».

На каждом этаже по шесть номеров. Кабинет менеджера внизу справа.

На стоянке тринадцать машин, включая «экспедишн».

Удачливый А. Гордон Шулль взял последний свободный номер.

Шталь оказался менее удачлив.

Он заснул в машине, и его разбудил стук в окно. В глаза бил ослепительный свет.

Открыв окно, Шталь услышал лающий голос:

— Предъявите документ, удостоверяющий вашу личность.

Рука Шталя инстинктивно потянулась к девятимиллиметровому «глоку» в кобуре под пиджаком, но, к счастью, как только он увидел бесстрастную физиономию полицейского, патрулирующего шоссе, у него тут же включилось сознание. Едва все уладилось, патрульный поехал дальше.

Шталь сидел в машине униженный и оскорбленный. Сколько же он проспал? Три часа сорок минут утра означали, что он отключился почти на полчаса.

Шумел океан. Небо над пляжем было усеяно звездами.

На стоянке — девять машин. Среди них — «экспедишн».

Шталь вышел, вдохнул соленый воздух, потянулся, обругал себя за глупость, вернулся в машину и снова принялся наблюдать.

В четыре двадцать утра А. Гордон Шулль вышел из номера на нижнем этаже. Один, без блондинки. Перекинув через плечо черный кожаный пиджак, он протирал глаза. Сев в «экспедишн», быстро выехал со стоянки и, сделав на шоссе недопустимый левый поворот, пересекая двойную желтую полосу, помчался в город. Ну где же эти автодорожные инспекторы, когда они так нужны?

Мало времени на размышления: следовать за негодяем или наблюдать за блондинкой?

Соответствовала ли блондинка образцу Шулля? Имела ли отношение к миру искусства? Будущая артистка? Или танцовщица? При таких-то ножках.

Шулль однажды уже убрал танцовщицу. Повторит ли он это?

Та, что в Бостоне, была балериной. Нынешняя больше походила на танцовщицу какого-нибудь кабаре. Подходит для убийства?

Шулль вошел с ней, вышел без нее. Возможно, номер сейчас представляет собой страшное зрелище.

Шталь пересек шоссе и въехал на автостоянку. Машину поставил в дальнем углу, решив осмотреть место, где стоял «экспедишн».

Ничего, кроме масляного пятна. Шталь направился к пятому номеру, постучал в дверь. Ответа не последовало. Подергал ручку. Дверь была заперта.

Еще более громкий стук, прозвучавший как гром в утренней тиши, результата не возымел. Шталь посмотрел в сторону кабинета менеджера. Свет погашен. Следует ли разбудить менеджера и взять у него ключ, или прибегнуть к способу «сделай сам»? Замок был средней сложности, типа дверного засова, отпираемого ключом, а инструментарий Шталя остался в машине. Можно всегда оправдаться, сказав, что дверь была открыта.

Обдумывая варианты, Шталь разговаривал сам с собой. В конце концов, он прибегнет к оправданию, которое часто используют полицейские в зале заседаний суда.

«Подозреваемый серийный убийца в сопровождении женщины вошел в номер и оставался в нем в течение… одного часа и пятидесяти двух минут. Затем вышел оттуда один. Сначала я постучал в дверь, но, не получив ответа и подождав продолжительное время, понял, что обстановка требует…»

Дверь открылась.

Шталь увидел блондинку в красном топике и помятых узких джинсах. Застежка «молния» полузакрыта, над розовыми кружевными трусиками едва обозначен выпуклый живот. Трусики на резинке так низко опущены, что видны серебристые лобковые волосы.

Она заморгала, пошатнулась, посмотрела туда, где стоял «экспедишн», потом на Шталя. Ласково шуршал утренний прибой. Холодный и влажный воздух пах древесиной, прибитой к берегу.

— Мисс… — . начал Шталь.

С лица блондинки исчезла косметика, ее взор был затуманен, а волосы напоминали птичье гнездо.

На прекрасных щечках следы слез.

Не такое грубое лицо, какое ожидал увидеть Шталь. Без грима она выглядела моложе. Ранимее.

— Кто вы такой, черт побери? — осведомилась блондинка хриплым голосом.

Вот тебе и ранимость.

Шталь показал ей свой значок и, отстранив девушку, вошел.

Хотя «Си-армз» располагался рядом с пляжем, это был обычный грязноватый мотель, а номер напоминал келью. Мятая двуспальная кровать, платный штепсель для подключения вентилятора, деревянные столики, скрепленные болтами светильники. На небольшом телевизоре, прикрепленном к стене, программа фильмов, предназначенных в основном только для взрослых. Грязно-коричневый ковер покрыт пятнами.

Шталь заметил белые гранулы на ночном столике. Листок плотной бумаги, сложенный таким образом, чтобы можно было вдыхать кокаин. Скомканная бумажная салфетка, затвердевшая от соплей.

Кира Монтего догадалась, что Шталь видел признаки употребления наркотиков, но притворилась, будто ничего не помнит.

— Не понимаю. — Она прислонилась твердой попкой к краю кровати и подняла застежку-«молнию». Ее бюстгальтер валялся на стуле, а из-под топика торчали соски.

Кира перебирала рукой волосы и безуспешно пыталась привести их в порядок.

— Мужчина, с которым вы были… — начал Шталь.

— Все совсем не так, — ответила Монтего. Кира Монтего. Это, конечно же, не ее имя.

Шталь попросил предъявить удостоверение личности.

— Какое вы имеете право? Вы считаете меня уличной проституткой, но это чушь собачья…

— Мне нужно знать ваше настоящее имя, мадам.

— У вас должен быть ордер.

Люди слишком много смотрят телевизор. Шталь взял ее сумочку с туалетного столика, обнаружил три упаковки наркотика и положил их на кровать рядом с ней.

— Эй! — воскликнула она.

Он извлек портмоне, нашел ее водительское удостоверение.

Кэтрин — Джин Магари, проживающая в Ван-Нуйсе, номер квартиры состоит из трех цифр. Значит, она живет в большом многоквартирном доме.

— Кэтрин Магари — хорошее имя, — заявил Шталь.

— Полагаете? Мой агент считает его неудобоваримым.

— Агент по киносъемкам?

— Если бы. Но я танцовщица… да, такая, как вы и заподозрили. Но я работала и в обычном театре, так что не выдумывайте ничего насчет моей нравственности.

— Мне ваше имя неудобоваримым не кажется.

Кэтрин внимательно посмотрела на Шталя, взгляд больших темно-карих, почти черных, глаз стал мягче.

— Вы правда так думаете? — Да.

Шталь вернул ее портмоне в сумочку, положил туда же и пакетики с наркотиком.

Магари — Монтего выпрямилась и отбросила волосы назад.

— Спокойствия вам не занимать.

Шталь разговаривал с Кэтрин двадцать минут и после пяти утра поверил ей.

Шулля она никогда раньше не видела, слишком много выпила (морг-морг глазами). Шулль показался ей изящным и привлекательным Настоящий мужчина. Интересный. Слегка себе на уме. Его одежда навела ее на мысль, что он при деньгах.

— Его одежда?

— Его пиджак от Гуччи. — Магари — Монтего усмехнулась. — Я видела ярлычок.

Шталь улыбнулся, надеясь расположить ее к продолжению беседы.

Шулль наговорил ей с три короба, сказал, что он профессор искусствоведения и художник-пейзажист, выставлялся во всем мире и его представляли галереи Нью-Йорка и Санта-Фе. — Пейзажист. — Шталь вспомнил, как Стуржис описывал картины Киппер. Майло углубился в детали больше, чем это было необходимо. Ему явно нравились картины этой женщины.

— Именно так он и сказал.

— Называл ли он галереи?

— Ну… по-моему, нет. — Кэтрин Магари облизнула губы, улыбнулась и положила руку на колено Шталю. Он не стал возражать. Незачем озлоблять свидетеля. — Все это чушь собачья? То, что он мне наплел?

— Он дурной человек.

— Бог мой! — Кэтрин вздохнула, сжала кулаки. — Мне пора прекратить все это. Уродовать себя, позволять, чтобы меня подбирали. Даже симпатичные мужчины.

— Это опасно.

— Готова поручиться, что все это вам, детективу, известно. Вы можете многое мне рассказать.

— К сожалению.

— Да, — продолжала Кэтрин. — Это, наверное, жутко интересно. — Шталь промолчал. — Мне угрожала серьезная опасность? Из-за того, что я была с ним?

— Я не советовал бы повторять это.

— Господи Иисусе… Извините меня.

— Поскольку вы живете одна, вам следует позаботиться о своей безопасности.

— Да, одна… Мне здорово досталось. Некоторое время я работала.

— Это, должно быть, трудно.

— Еще как. Училась танцевать с детства. Признаться, это нелегко. Это действительно тяжкий труд. Думаю, атлет-олимпиец не работает с таким напряжением. А потом, все, что им нужно… ну вы-то знаете.

Шталь кивнул. Единственное окно в этом номере мотеля закрывали грязные шторы, прожженные местами сигаретами. Сквозь стекло и ткань волны прибоя почти не были видны.

Медленный ритм, легко набегают, легко откатываются назад.

— Как он обращался с вами, хорошо?

Кэтрин Магари промолчала. Шталь повернулся к ней. Она покраснела.

— Он вел себя с вами несколько странно, Кэтрин?

— Нет. В этом-то и дело. Он не мог… ну, знаете… он обрушился на меня, как жеребец-производитель, а потом не смог… так что вместо этого мы… он… мне, правда, не хочется самой обвинять себя.

— И незачем.

— Он оказался импотентом, поэтому начал набивать себе нос как свинья. Хотел, чтобы я тоже занялась этим, но я не стала, честное слово. Тогда мне больше всего хотелось заснуть, но я нервничала. Потому что, поняв, что не может, он вышел из себя, стал беспокойным, бегал по комнате. А кокаин усугубил все это. Я наконец успокоила его массажем. Это еще одна моя профессия. Я дипломированный терапевт-массажист. Настоящий массаж, а не то, что вы предполагаете. Я массировала его хорошо, и он расслабился. Но что-то в нем было такое… даже во сне он оставался настороженным. Скрежетал зубами, а его лицо было очень… неприятным.

— Настороженным, — повторил Шталь.

— Когда я познакомилась с ним, он вел себя совершенно спокойно, раскрепощено, беспечно. Именно это мне в нем и понравилось. Я пережила много стрессов, кому нужны дурные флюиды? — Кэтрин содрогнулась. — Мне казалось, что от него идут хорошие флюиды. Глупая я, наверное.

Бедро Шталя, в том месте, где Кэтрин держала руку, потеплело. Он слегка похлопал по ее пальцам. Отстранил ее руку и встал.

— Куда вы сейчас собираетесь? — испуганно спросила она.

— Хочу размяться.

— Когда я проснулась… когда вы разбудили меня… я была встревожена тем, что он уже ушел. А как же мне теперь добираться до дома?

— Я подвезу вас.

— Вы хороший человек. — Кэтрин спустила застежку «молнию». — Милый хороший человек.

Шталь овладел ею.

44

Я положил фотокопии. — Все достаточно очевидно.

В десять часов вечера Майло заскочил ко мне, чтобы показать годовые резюме учебных материалов Шулля, которые Мартин взяла из факультетского архива. Когда я просматривал их, напыщенные слова так и лезли в глаза. Фразы теснились, как пассажиры в токийском метро. Никакой упорядоченности, высокопарность, полное отсутствие изящества изложения. Шулль планировал и совершал убийства умно и решительно, но когда дело касалось печатного слова, его интеллект отключался.

Он предложил курс, который собирался разработать. «Картография диссонанса и потрясений: искусство как палео-биоэнер-гетический парадокс».

Я просмотрел мои досье и нашел то, что хотел. Обзор выставки работ Джули Киппер, помещенный в «Селдомсинатол» и подписанный «П.П.». Там тоже встречались слова «парадоксальный», «картографический» и «диссонанс». Я поискал еще. Когда П.П. писал об Анжелике Бернет, он нес бессвязную чушь: «Этот танец, будучи палео-инстинктивно-биоэнергетическим, так правилен, так бесстыдно-эротичен».

Я показал это Майло.

— Он повторяется. Ограниченные созидательные способности. Это приводит к нервным срывам.

— Итак, писатель он заурядный, — сказал Майло. — И почему бы ему вместо того, чтобы убивать, не писать сценарии для кинофильмов?

И он, бормоча, отчеркивал соответствующие фразы красным фломастером.

— Теперь мы знаем, что это он. У меня появляется новая точка зрения на то, как он выбирает свои жертвы. До сих пор я размышлял в сугубо психологическом плане: захват восходящих звезд, уничтожение их индивидуальности до того, как они погаснут.

— Психогенный каннибализм — мне это начинало нравиться, а тебе больше нет? — спросил Майло.

— Нравится. Но другой фактор состоит в расстыковке чрезмерного самомнения Шулля с его реальными делами. Великий деятель искусства, потерпевший фиаско как в музыке, так и в художественном творчестве. Шулль пока не убивал писателей, так что, видимо, все еще считает себя плодовитым сочинителем.

— О каком романе он говорит? — размышлял вслух Майло.

— Возможно, у него в шкафу есть какая-нибудь рукопись. Практический результат заключается в том, что Шулль испытывает глубокие чувства горечи и зависти, но это лишь часть целого. Полагаю, он проявляет практичность — убей кого-нибудь по-настоящему знаменитого, и ты спровоцируешь широкую огласку и привлечешь к себе огромное внимание. Реализация чего-то столь грандиозного должна была бы привлечь Шулля, но неожиданно он проявляет сообразительность и не идет на риск. Шулль понижает планку, нацеливается на не слишком знаменитых людей типа Беби-Боя, Джули Киппер и Василия Левича. Их судьбы не вызовут газетных сенсаций.

— Думаешь, со временем он пойдет на крупную дичь?

— Если ему будет сопутствовать удача. Убийства — это единственное, в чем он преуспел.

— Ты прав. Если бы его жертвой стала знаменитость, я давно получил бы ордер.

— Пока ничего не получается?

— Я обращался к трем наиболее покладистым, знакомым мне судьям. Ходил к окружному прокурору просить помощи. Все талдычат одно и то же: в целом материалы впечатляют, но обоснования недостаточны.

— Что им нужно?

— Очевидец, неопровержимые улики, что-то материальное. Надеюсь, детектив Шталь поможет. Сегодня ранним утром он видел, как Шулль подцепил девчонку в одном баре на Сансет, отвез ее в мотель в Малибу и покинул заведение без нее. Шталь предположил наихудшее и отказался от дальнейшей слежки, чтобы проверить номер, но выяснил, что Шулль просто рано уехал. Однако, беседуя с девушкой, Эрик получил ее согласие на осмотр помещения. Помещение оставалось за ней, так что согласие сомнению не подвергается. Шталь изъял картонную воронку для употребления кокаина, бумажный носовой платок с затвердевшими соплями, а также то, что, видимо, представляет собой пятна крови, стакан, которым, по словам девушки, пользовался Шулль, и простыню. Если хотя бы что-то из этого соответствует по типу коротким рыжим волоскам из дела Армана Мехрабиана, у нас будет все на мази.

— Когда ты получишь результаты?

— Мы сделали срочный заказ, но это все равно займет несколько дней. И все же это уже кое-что. — Молодец Шталь.

— Странный парень, — сказал Майло, — но, возможно, это наш герой.

— Насчет бороды Мехрабиана, — начал я. — По твоим словам, Шулль ударил жертву в лицо. А что, если он поцеловал Мехрабиана?

— Поцелуй смерти?

— Подобный образ мог бы вдохновить Шулля — он возомнил бы себя мафиози или ангелом смерти. Сексуальная неопределенность тоже имеет значение. Это указывало бы на его связь с Кевином.

— Думаешь, Кевин жив?

— Я бы не заключил пари по этому поводу. Был он сообщником Шулля или нет, но стоило мне начать задавать о нем вопросы, как Шулль усмотрел в нем источник неприятностей.

— По словам Петры, никто не подтверждает, что когда-либо видел их вместе. Так что, если они и сотрудничали, это было сугубо частным делом.

— Есть одно, по поводу чего я согласился бы держать пари: Шулль финансировал журнал Кевина, который стал для него своего рода отдушиной. Ставлю десять против одного, что он многие годы мечтал напечатать свою писанину в настоящих журналах, но лишь накапливал бумажки с отказами.

— Кевин издавал материалы за его счет, — проговорил Майло.

— Шулль использовал Кевина как прикрытие, поскольку Кевин был молод, нетерпелив и поддавался внушению, а если бы что-нибудь случилось с «Груврэт» (как и было на самом деле), Шулль избежал бы публичного скандала. Сразу же после убийства Беби-Боя Кевин позвонил Петре, пытаясь выяснить кровавые подробности. Подтолкнул ли его на это Шулль, стремясь заполучить психогенные сувениры, или Кевин заподозрил нечто, связанное со своим учителем, и проверял это. В любом случае ему грозила бы опасность. — Майло нахмурился. — И что же дальше? — спросил я.

— Продолжим то же самое. Шталь уже второй день ведет наблюдение. Час назад он сообщил: Шулль провел несколько часов в университетском городке, выполнял поручения, вернулся домой. Он и сейчас там, но Шталь считает, что скоро выйдет. Свои ночные вылазки он обычно начинает в это время.

— И куда же он «вылезает»?

— Кочует по всему городу. Клубы, бары, рестораны. Много ездит на машине, постоянно в движении. Все это подтверждает наши подозрения — эти придурки всегда накручивают много миль. Сегодня вечером Шталь поменял машину и взял напрокат внедорожник. Так, на всякий случай. Петра закончила все дела, так что может присоединиться к Шталю. Лучше, когда наружное наблюдение ведут два человека. Я показал фото Шулля посетителям галереи, а также Шабо и Лоу. Никто не опознал Шулля, да и как его узнаешь? Он носит фактически черную униформу. Его имя в списке приглашенных Шабо также не упоминается, но я продолжу поиск.

— Что за девушку подцепил Шулль? — спросил я.

— Шталь не сказал. Главное, что он не убил ее. По словам Эрика, Шулль, подцепив девушку, вел себя спокойно. Он уверен в этом. Шулль не догадывается, что за ним следят. Поэтому, возможно, он допустит промах и совершит еще одно покушение.

— Будет пойман с поличным?

— Да-да, — ответил Майло. — Мечтать никому не запрещено.

Майло позвонил на следующее утро.

— Скучная ночь. Шулль просто ездил по городу. Вверх на холмы, потом вниз к пляжу и далее до самого округа Вентура. Он сделал поворот на Лас-Посас, направился на север по шоссе номер 101, проехал десять миль, вернулся, остановился у ночного кафе в Тарзане — ему нравятся дешевые закусочные. Вероятно, считает себя человеком, снисходящим до посещения мест, недостойных его внимания. Потом вернулся домой один и лег спать.

— Беспокойный, — заметил я. — Возможно, нарастает напряженное состояние.

— Хорошо, посмотрим, не взорвется ли он.

Когда я готовился выйти на улицу и пробежаться рысцой, позвонила Элисон и сказала, что ей пришлось добавить в список пациентов еще трех человек, поэтому до половины десятого вечера она не освободится.

— Критические состояния?

— Да, их очень много. Может, перенесем посещение ресторана на более позднее время? Прежде мы условились пообедать в восемь часов в отеле «Бель-Эйр». Сказочные блюда, безупречный сервис. В хорошую погоду, а она в Лос-Анджелесе бывает часто, приятно обедать на открытом воздухе и смотреть, как по водам лагун скользят лебеди. Много лет назад я видел, как по дворику скользила Бет Дэвис. В тот вечер я был с Робин. «Бель-Эйр» мы обычно посещали с ней по особым случаям. Я считал хорошим знаком то, что решился пригласить туда Элисон.

— Как насчет десяти часов? У тебя хватит сил?

— Если не хватит, я притворюсь, что они есть.

— Уверена? — засмеялся я. — Мы можем сделать это и в другой раз.

— Мне не нравится концепция «другого раза». Прости, что пришлось изменить время.

— Криз есть криз.

— В конечном счете он происходит у кого-то другого, — сказала Элисон.

45

В третью ночь наблюдения Петра находилась в стороне от дома А. Гордона Шулля, вверх по дороге. Не так близко, как в свое время стоял Шталь, поскольку на улице запарковалось меньше машин, а ей нужно было хорошо замаскироваться. Но ворота усадьбы Петра видела как на ладони.

Шталь подыскал ей место на склоне холма, а сам остался внизу, в городе, во взятом напрокат внедорожнике. Это было почти все, что он сказал Петре за весь вчерашний день. Шталь казался более сдержанным, чем обычно, если такое вообще возможно.

Он находился на улице Франклина в «бронко» — в приятной на вид, сверкающей полировкой черной машине, которой Петра любовалась на автостоянке полицейского участка.

— Хорошая, Эрик.

В ответ Шталь показал запачканный маслом коврик, нагнулся и начал тереть его на асфальте, удаляя пятна, после чего замазал грязью борта и стекла машины. Вскоре она выглядела так, словно на ней ехали весь день из Аризоны.

— Шулькопф, видимо, был в хорошем настроении, утверждая расходы на классную тачку, — усмехнулась Петра.

Шталь взял еще одну порцию грязи, продолжая пачкать «бронко».

— Я не спрашивал его.

— И ты заплатил за это из собственного кармана? —Угу.

— Ты еще получил бы деньги, если бы вовремя подал оправдательный документ.

Шталь произвел движение головой, напоминающее кивок, и открыл дверцу со стороны водителя.

— Скажи мне, когда у тебя все будет готово. — Сел в машину и укатил.

Они поддерживали связь по радио на служебной частоте каждый час.

Сегодня вечером пока поступило четыре одинаковых сообщения.

— Ничего.

— О'кей.

Было четверть одиннадцатого, а Шулль, который, по их предположению, находился дома, все еще не появлялся.

Останется у себя, как и прошлой ночью?

Это угнетало обоих. Сидеть, ждать, бороться с дремотой. Такую ужасную скуку Петра ненавидела. Хорошо, конечно, что Шулль не рыщет по городу и никого не убивает.

Петра ухмыльнулась. Слишком плохо, что Шулль сегодня не вышел кого-нибудь пришить. Дело состояло из одних фальстартов и тупиковых ситуаций. И, да простит ее Бог, она страстно желала хоть какого-нибудь действия, была бы рада поставить на карту общественную безопасность против небольшого выброса адреналина.

Ну чего стоит какое-то маленькое покушение на убийство?

А внутренний голос твердил: «Какая проказница».

— Отстань от меня с этой мурой, — сказала она только для того, чтобы услышать звук собственного голоса.

В одиннадцать Петра еще раз обменялась парой слов с Эриком Бесстрастным и, откинувшись на спинку сиденья, стала смотреть на черное небо поверх ворот.

Она освободила мочевой пузырь задолго до начала наблюдения, и теперь он вовсю давал знать о себе. Нелегкое испытание для девочки.

Нет, Петра никогда никому не жаловалась.

Она рассматривала разные варианты решения проблемы, когда ворота Шулля распахнулись и ночную тьму прорезал дальний свет фар. «БМВ» или «экспедишн»?

Когда его машина проезжала мимо, она пригнулась.

Ни то ни другое. «Кадиллак», темно-серый, сверкающий.

Удивленная Петра рассмотрела регистрационный номер и прошептала цифры, чтобы лучше запомнить их.

Шталь говорил, что на имя Шулля зарегистрированы только две машины. Интересно. Она вышла вновь на оперативную частоту и сообщила Шталю, за чем следить. Он теперь становился главным «хвостом», поскольку ей предстояло позвонить и выяснить, что это за номера.

Вскоре Петра получила ответ: седан «девилль», выпуска пятилетней давности, зарегистрирован на имя Уильяма Ф. Трублада, адрес в Пасадене.

Богатый отчим Шулля.

Она ввела в систему имя Трублад и получила еще два сообщения из управления автомобильного транспорта: «эльдорадо» прошлогоднего выпуска и «ягуар» 1952 года.

Дорогой отчим покупает себе новый «кадди», а старый дарит пасынку. Уильям Ф. Трублад не дал себе труда поменять данные в регистрационных документах. А это означало, что он, по всей вероятности, до сих пор платит за лицензию и страховку.

Хороший подарочек для Горди, при этом полностью оплаченный. «Кадиллак» давал Шуллю возможность пользоваться вполне легальной, незарегистрированной тачкой.

Испорченный ребенок.

Петра запустила двигатель своей «хонды», развернулась и поехала в направлении города. Первый чистый и безопасный туалет она нашла в кафе французского типа на улице Франклина, в семи кварталах к западу от Бичвуд. Оставила машину служащему автостоянки, дала чаевые и попросили держать «хонду» на том же месте. При ресторане был бар и несколько столиков. В нем толкалась куча людей, все шумело и сильно пахло рататуем и моллюсками. Петра пробивала себе локтями путь сквозь толпу смеющихся, флиртующих красивых людей. До ее ушей доносились обрывки случайных банальных разговоров, и она, вопреки желанию, улыбалась. Потом ей стало неприятно, что люди живут и радуются жизни, а она — нет.

Когда Петра направлялась в туалет, кто-то ущипнул ее за бедро. В обычной ситуации она ответила бы на это должным образом, но сегодня даже такой знак внимания порадовал ее.

Петра вернулась в машину и связалась по рации со Шталем, полагая, что он и Шулль уже где-то очень далеко. Но Шталь сообщил, что находится на бульваре Фаунтин неподалеку от Вермонта.

— Он где-нибудь остановился?

— Добравшись до Фаунтин, три раза проехал туда и обратно. Мимо «Змеючника».

— Возвращается на место преступления. Дань памяти. Он заезжал в тупик, где прикончил Беби-Боя?

— Пока нет. Он просто проезжает мимо, делает разворот в три приема — и снова в путь. Улица пустынна, и я не слишком приближаюсь к нему.

— Я направляюсь с запада на небольшой скорости. Если он уедет до того, как подоспею я, сообщи мне.

Доехав до Вестерна, Петра повернула налево, на бульвар Фаунтин. Пустая улица, погруженная в темноту, нагнетала мрачные мысли. Когда она была в трех кварталах от «Змеючника», позвонил Шталь.

— Он направляется в твою сторону.

Петра увидела две пары фар дальнего света. Это не Шталь. Он не стал бы вести слежку настолько демонстративно. Она продолжала двигаться вперед, когда ей в глаза ударил свет.

Грузовичок. За ним «кадиллак».

В зеркало заднего вида Пера заметила, что Шулль направился к Вестерну и проскочил перекресток на желтый свет.

Несколько мгновений спустя арендованный «бронко» промчался мимо.

Петра развернулась на безопасном расстоянии и последовала за ним.

Они подхватили «кадиллак» на Уилтон, когда машина двигалась в южном направлении. Отсутствие скопления автомобилей на улице облегчало им работу, и они менялись местами — сначала «бронко» отставал на три-четыре машины, потом Шталь замедлял ход и «аккорд» Петры занимал его место.

«Мы танцуем», — подумала она. О такой близости к Шталю Петра могла только мечтать.

Шулль направился к Уилширу, сделал правый поворот и продолжал держаться западного направления, сохраняя скорость плюс-минус десять миль от максимально разрешенной.

Езда в режиме отдыха.

Следуя за ним первой, Петра заметила, что окна у «кадиллака» очень сильно тонированные, почти черные. Она не представляла, чтобы это сделал старик из Пасадены. Шулль подогнал автомобиль под себя.

Седан «девилль» пересек Беверли-Хиллз, а на перекрестке Уилшира и Санта-Моники повернул направо. Дальше Шулль продолжил путь на Уэствуд, потом свернул на север, на Сан-Висенте, придерживаясь западной границы владений Администрации ветеранов. Миновал кладбище со множеством белых крестов и звезд Давида. Потом — перегруженный бутиками нижний Брентвуд.

Очередной поворот на север Шулль сделал на Банди, после чего, на улице Сансет, повернул налево. Теперь на дороге было так мало машин, что это не позволяло замаскироваться. Шталь был впереди и не спешил следовать за объектом. Это продолжалось долго, и Петра решила, что они потеряли «кадди».

— Не знаешь, куда он делся? —Не.

Превосходно.

— Но я догадываюсь, — сказал Шталь.

Обогнав ее, он проехал прямо, потом свернул направо.

На Бристоль. К месту убийства Левича.

Петра медленно въехала на очень зеленую улицу. Поискала глазами «бронко» и увидела, что машина стоит в полуквартале впереди с потушенными фарами. Она потушила свои огни, немного продвинулась вперед и встала у бордюрного камня.

— Не знаю, здесь ли он, — сказал Шталь.

— Так чего же мы ждем?

Петра осмотрела особняки, большие гималайские кедры, покрытые травой и деревьями участки, дороги с круговым движением автомобилей. Эти участки замедляли движение и были отличительной чертой пригорода, превосходного места для проживания людей. Если, конечно, их доходы обозначались семизначным числом.

Петра увидела огни, увеличивающиеся в размерах. Наверное, кварталах в двух.

Это был Шулль. Направляясь в их сторону, он притормозил на участках с круговым движением, медленно сделал круг и поехал назад, на север. Туда-сюда, туда-сюда. Он упивался видом мест своих преступлений. Петра подумала, уж не играет ли этот придурок сам с собой.

— Не стоит ли подъехать к нему поближе? — спросила Петра и разозлилась на себя за то, что спрашивает совета у Шталя, своего подчиненного.

Но Шталь разгадал намерения Шулля.

— Это рискованно, — ответил он.

— Тем не менее, если он не вернется через пять минут, я поеду посмотреть.

— О'кей.

Четыре минуты спустя «кадиллак» появился вновь, проехал участок с круговым движением, продолжил движение в сторону Сансет и быстро повернул направо.

Шталь включил фары. Петра последовала за ним, оба прибавили скорость и увидели «кадиллак», когда тот двигался в сторону Палисейдс.

Снова к пляжу? Шулль возил девушку в мотель, находившийся в Малибу, но, насколько им было известно, в тех местах он никого не убивал.

Насколько им было известно.

На шоссе Пасифик-кост Шулль снова развернулся и поехал в сторону от Малибу, к освещенному огнями пирсу Санта-Моники.

Туда-сюда, вверх-вниз.

Они проследовали за ним по проезду на авеню Оушен. Достигнув Колорадо, Шулль двинулся на восток, в объезд загруженного Променада, в направлении улицы Линкольна, откуда опять повернул на юг.

К аэропорту. Путь, который он проделал, чтобы спрятать машину Кевина Драммонда.

Если он спрятал и Кевина, то это поможет им узнать где. На Роуз Шулль снова удивил Петру. Он повернул назад, в сторону океана и проехал до самой аллеи Венис. На правой стороне ее он остановился, но не припарковал машину.

Двигатель у него работал на холостом ходу, фары не погашены.

Петра приотстала на Пасифик, держа дистанцию. Шталь погасил дальний свет, оставив только подфарники, и остановился в одном квартале от «кадиллака».

Потом «кадди» неловко, в три приема, развернулся и быстро поехал в их сторону. Вскоре все три машины оказались на улице Линкольна.

Езда на машине для этого парня была чем-то большим, нежели обычным перемещением из одного пункта в другой.

Шулль проехал мимо Марины, неподалеку от того места, где он оставил тело Армана Мехрабиана, после чего направился в унылый заброшенный промышленный район на окраине Эль-Сегундо. Большая свалка и изолированность района затрудняли слежку. Детективы погасили фары и держались на полмили позади Шулля.

Проезжая мимо пустырей, нефтяных вышек и заболоченных участков, Шулль снизил скорость.

Место последнего успокоения Кевина? Нет, здесь Шулль опять поехал быстрее. Преодолев еще одну милю, повернул на восток, в сторону Сепульведы. Еще один правый поворот.

Мчится на большой скорости в Инглвуд. Наверняка к международному аэропорту Лос-Анджелеса.

Но, словно насмехаясь над Петрой, выдвигавшей самые разные теории, Шулль быстро въехал в боковую улицу.

Это случилось в нескольких минутах ходьбы от того места, где обнаружили машину Кевина.

«Кадди» проехал еще четыре квартала и остановился. По обеим сторонам улицы стояли складские помещения и небольшие промышленные предприятия. Слабое освещение. Петра знала, что здесь было еще.

На этом отрезке улицы промышляли потаскухи.

Одна остановилась в ста ярдах за машиной Шталя.

— Я наблюдаю за ним в бинокль, — сообщил тот. — Сейчас он вышел из машины… идет. Разговаривает с женщиной.

— Как она выглядит? — спросила Петра, вспомнив о том, что Смолл и Шлесингер говорили ей о нераскрытом убийстве уличной проститутки в этом районе.

— На ней капри, — ответил Шталь.

— Я подъеду поближе, — сказала Петра.

А. Гордон Шулль разговаривал с круглолицей проституткой в красных мини-брючках. Такого же цвета был топик. Дело закончилось одним разговором. Шулль вернулся в «кадиллак».

— Я останусь здесь и проверю ее. А ты продолжай слежку.

46

В девять вечера, когда я выходил из дома, чтобы заехать за Элисон в ее приемную, зазвонил телефон. Я решил положиться на автоответчик, но тут зазвонил и сотовый. Говорил Майло.

— Я еду в Пасадену. Получил тревожный звонок от Стефани Крэннер, приятельницы Киппера. Киппер, сильно избив ее, принял какие-то пилюли. Я позвонил в полицейское управление Пасадены, но хочу побывать там и сам. Она показалась мне приличной девочкой… Вот так, отлично, автострада хорошая и пустая. А вот еще последние новости, касающиеся главного. Их откопали мои мальчики-детективы. Я велел им изучить все имена, включенные в список приглашенных на выступление Левича, обзвонить всех и убедиться, что они там действительно были. Оказывается, одна семейная пара — старики из Сан-Габриэля — прийти не смогли и отказались от своих билетов. И попробуй угадать. Они члены правления колледжа «Чартер» и приятели мистера и миссис Уильям Трублад.

— Билеты были отданы Шуллю. И с кем он пошел на концерт?

— Ни с кем. Шулль использовал один билет. Это не служит прямым доказательством, поскольку Шулль может заявить, будто тоже отдал кому-то свой билет. Но этого будет достаточно (наряду с моим заверением в том, что мы получим положительный результат анализа ДНК волос по делу Мехрабиана), чтобы уговорить судью Формена выдать мне ограниченное разрешение на обыск квартиры Шулля. Закончив свои дела в Пасадене, я поеду домой к Формену. Позднее мы договоримся насчет Правдивого Писаря. Формен живет в Портер-Ранч, так что, думаю, часа через три-четыре все уладится.

— А где Шулль сейчас?

— Последний раз, когда я разговаривал с Петрой, он все еще был дома, но с тех пор прошло несколько часов. План состоит в том, чтобы преподнести ему сюрприз часа в два ночи. Если Шулль совершает свое обычное ночное турне, то Шталь и Петра будут следить за ним, а мы возьмем на себя дом. Если он будет дома, то мы все войдем в состав бригады.

— В чем ограничен ордер на обыск?

— Я просил разрешения на конфискацию всех письменных материалов и личных вещей жертв, гитарных струн и оружия. Я хочу узнать, есть ли у тебя какие-нибудь новые идеи, прежде чем окончательно сформулирую заявку.

— Аудио — и видеопленки, — сказал я. — Блокноты для эскизов, чертежи, рисунки. Все, в чем Шулль пытался выразить себя.

— Полагаешь, он воссоздает сцены убийств?

— Возможно, да.

— О'кей, спасибо… Я готов заняться этим. Пора взять у него интервью.

Когда я подъезжал к улице Монтана, мой мобильник снова заверещал. На этот раз я проигнорировал его.

Я думал о том, как хороша ночь. Сгорал от любопытства, думая о том, в чем сегодня появится Элисон.

47

Тихая ночь. Несколько проезжих «траулеров», клиентов у проституток нет, женщины стоят в тени, курят.

Петра оставила свой «аккорд» в двух кварталах отсюда, пришла пешком, нашла удобный наблюдательный пункт возле мусорных баков перед миниатюрным складским помещением и начала наблюдать. В воздухе пахло винилом и бензином. Время от времени над головой пролетали гигантские авиалайнеры.

Она вынула из сумочки пистолет и переложила в легкую сетчатую кобуру, висевшую у бедра под просторным черным жилетом. Дешевая новинка от Ричарда Тайлера, по-настоящему выгодная покупка. Слишком хороша для подобных дел, но в той жизни, которую вела Петра, это в какой-то мере связывало ее с цивилизацией.

Что подумал бы Тайлер, увидев свои никчемные тряпки на авеню Прости Господи?

Петра решила сделать первый ход, подошла к проституткам, пытаясь выглядеть беспечной, но чувствуя, что начинает дрожать. Когда она проходила мимо первых двух чернокожих женщин, те, помахивая сигаретами, внимательно посмотрели на нее.

— Эй, сестренка, хочешь пожевать? — спросила одна из них. Петра не остановилась. — И даже не думай устроиться здесь, Тонконогая, потому как здесь заурядная частная собственность, а ты по одежде подходишь для Беверли-Хиллз.

Снова раздался смех, но теперь в нем послышалось раздражение.

— Собственность рядовых, — произнес кто-то высоким гнусавым голосом.

Аудитория, способная понимать ядовитые шутки. Петра поискала глазами шутницу. Широкая улыбка подсказала ей, что это именно то, что ей нужно, — невысокая белокожая брюнетка в красном виниловом наряде.

Она улыбалась Петре. Петра улыбнулась в ответ, и женщина покачала бедрами. Коротенькие брючки сидели на ней в обтяжку — ярко-красная оболочка, как у сосисок, для бледных мягких мышц. Судя по морщинам, она перешагнула средний возраст, но Петра решила, что ей около тридцати.

— Привет.

— Что я могу для вас сделать? — спросила Красный Винил. — Петра снова улыбнулась, а женщина сжала кулаки. — Чего ты здесь ищешь? — Петра показала свой значок. — Ну и что?

— Я хочу поговорить с тобой.

— Оплата почасовая.

— Здесь или в участке. Выбирай сама.

— Ради чаво?

— Ради твоей же безопасности, — ответила Петра, следя, чтобы ни одна из потаскух не подошла поближе и держа брюнетку в поле зрения. При этом она достала свою служебную визитную карточку, фонарик и осветила то, что там было напечатано мелким шрифтом. Проститутка отвернулась, не желая читать. — Посмотри. Красный Винил наконец согласилась и прочитала по слогам: «у-бой-ный».

— Кого-то убили?

Тишина. Потом затараторили другие проститутки, окружая Петру. Но она чувствовала себя в безопасности, понимая, что они просто напуганы.

— Чё случилось? — спросила одна из них.

— Парень, который только что был здесь в сером «кадиллаке», — сказала Петра.

— А, этот… — отозвалась Красный Винил.

— Ты знаешь его?

— Он плохой? Со мной он никогда не был плохим.

— Мне он не нравился, — заметила одна из темнокожих.

— Он за тобой никогда и не приезжал, — возразила Красный Винил.

— Чего он хотел? — спросила Петра.

— Чё он сделал? — настаивала Красный Винил. Петра улыбнулась.

— Вам не стоит улыбаться, — сказала Красный Винил. — Это как-то странно.

Петра отвела женщину в сторону, записала ее имя, несомненно, вымышленное и напечатанное на явно фальшивом удостоверении личности с калифорнийской печатью.

Алексис Галлант, проживает якобы в Вестчестере.

Все, что Галлант могла — или хотела — сказать ей, ограничивалось тем, что А. Гордон Шулль был почти регулярным клиентом с обычными сексуальными наклонностями. Один-три раза в месяц — оральный секс, никаких извращений, никаких сложностей.

— Он отнимает многовато времени, но «дело большое». Если бы все были такими, как он, мне жилось бы легче. — Петра с сомнением покачала головой. — Что? — возмутилась Галлант. — Вы мне ничего не говорите, а я знаю только одно: ему нравится, когда его угощают наркотиком.

— Что насчет девушки, которую убили недалеко отсюда некоторое время назад?

— Шанин? Это был альфонс.

— По словам моих коллег, она ладила со своим альфонсом.

— У ваших коллег головы растут из задниц. И это все, что я могу сказать.

— Смотри сама, Алексис. Но мистер «кадиллак» — плохой человек.

— Это вы так говорите.

— Почему ты упрямишься, Алексис? Женщина что-то пробормотала. —Что?

— Зарабатывать на жизнь нелегко.

— Это уж точно, — согласилась Петра.

48

Шталь проследил за «кадиллаком» до улицы, на которой нашли машину Кевина Драммонда. А. Гордон Шулль остановился, но двигатель не заглушал. Он вышел из машины, поднял руки и потянулся.

Шталь услышал нечто отвратительное.

Шулль выл на луну.

При этом он потрясал кулаком. Выступал как звезда в собственном частном кинофильме. Шталь хладнокровно держал руки на руле. Их всего двое, это так легко… Но он сидел на месте. Шулль тряхнул головой, как мокрый пес, вернулся в «кадиллак» и проехал еще пять кварталов к автоматической камере хранения, которая работала круглосуточно. Но Шулль лишь снизил скорость, минуя ее. Шталь записал адрес. «Кадиллак» между тем набрал скорость, промчался еще полмили и въехал на боковую улицу, отчего Шталю снова пришлось выключить фары. Они выехали на бульвар Говарда Хьюза, где Шулль опять изменил направление. Поехал назад в город.

Добравшись до Вениса, Шулль снова поехал по Роуз на запад.

Эта скотина объезжала памятные места. Что же он вспоминал?

Опять на аллею? Не замочил ли Шулль и там кого-нибудь?

Но в этот раз, не доезжая до конца дороги, «кадиллак» сделал резкий поворот направо в боковую улицу Ренни. Темный массив одноэтажных бунгало и маленьких домиков.

Шулль ездил туда и обратно, туда и обратно.

Шталь хотел последовать за ним, но на узкой тихой улице это было рискованно. Он остался на Роуз, вблизи от перекрестка, чтобы следить за фарами Шулля. За задними габаритными фонарями.

Туда и обратно.

В ушах Шталя стоял вой Шулля. Этот негодяй возомнил себя большим кровожадным хищником.

49

Элисон ждала меня возле своей приемной.

Черный костюм, оранжевый шарф, волосы собраны в пучок.

Не успел я выйти, чтобы открыть ей дверцу, как она уже села в машину. Прежде чем погасла внутренняя лампочка, я увидел, что ее костюм на самом деле темно-зеленый.

— Превосходный цвет.

— Черный изумруд. Я рада, что он тебе понравился. Купила его специально для сегодняшнего вечера. — Она чмокнула меня в щеку. — Хочешь есть? Я умираю с голоду.

Столовая отеля «Бель-Эйр» — одно из тех мест, которое бывает заполнено людьми до отказа, но вместе с тем остается тихим. Ирландский кофе — Элисон, джин и тоник — мне. В дополнение к этому суп в горшочках, салат, жаркое из молодого барашка, дуврская камбала и бутылочка пиногриджио Настоящий официант, а не смазливый человечек, ожидающий очередного шанса хорошо заработать. Я узнал его. Это один из сальвадорских пареньков, убиравших посуду со столов. Он добился повышения по службе усердием.

Мы уже перешли к десерту, когда он подошел к столику.

— Извините, доктор, вас просят к телефону. — Кто?

— Ваша служба секретарей-телефонисток.

Я воспользовался телефоном бара. Оператор сообщила:

— Это Джун, простите, что беспокою вас, но этот человек продолжает настойчиво звонить, утверждает, будто это срочно. Он, похоже, очень взволнован, так что я решила…

Это тот самый звонок, который я игнорировал, сидя в машине.

— Детектив Стуржис?

— Нет, какой-то мистер Тим Плачетте. Я правильно сделала?

— Конечно, соедините.

— Где она? — спросил Тим.

— Робин?

— А кто же еще?

Говорил он громко, почти кричал, а его приятный голос утратил свою обычную мягкость.

— Я ничего не знаю, Тим.

— Не ври мне, Алекс…

— Я слышал, что Робин в Сан-Франциско с тобой.

— Лучше говори мне правду.

— Я обедаю, Тим. И повешу трубку…

— Нет! — закричал он. — Пожалуйста… Я глубоко вздохнул.

— Извини, я предположил… что это вполне логично.

— Что предположил?

— Что Робин с тобой. Она уехала сегодня утром… мы сильно повздорили. Я подумал, Робин убежала к тебе. Где же она?

— Если бы я знал, то сказал бы тебе, Тим.

— Если ты спросил бы, по какому поводу мы поссорились, я не смог бы ответить тебе. В какой-то момент у нас все было хорошо, а потом… это моя вина: слишком занятый, я уделял ей мало внимания; это чертово шоу.

— Уверен, у вас все наладится, Тим.

— У тебя не наладилось.

Я пропустил это мимо ушей.

— Извини, — повторил он. — Я настоящий кретин. Робин так разозлилась на меня, что я решил, будто она вернулась, потому… Дело в том, что она до сих пор думает о тебе, Алекс. Я с этим как-то мирился, хотя это нелегко…

— Тебе не о чем беспокоиться, я сейчас обедаю с другой женщиной. Я встречаюсь с ней довольно давно.

— С психологом. Робин говорила мне. Она часто упоминает о тебе, как бы между прочим… я готов смириться с этим, если дело только во времени… Я действительно люблю ее, Алекс.

— Она прекрасная женщина.

— Да, да… черт побери. Если Робин не с тобой, то где же? Ее самолет прилетел в пять часов, я подождал полтора часа, позвонил, но ответа не последовало. Снова позвонил, продолжал звонить…

— Попробуй позвонить ее подружке Дебби в Сан-Диего. — Уже звонил, но она тоже ничего не знает о Робин.

— Возможно, ей нужно побыть одной, — предположил я, охваченный тревогой.

— Я знаю, я знаю… о'кей, я не перестану искать ее. Алекс, спасибо тебе. Прости, что я такой дебил. Мне не следовало думать, что…

— Пусть это не беспокоит тебя. Легко сказать.

Когда я вернулся за столик, Элисон сказала:

— У тебя такой вид, словно ты только что занимался тяжелым больным.

— Думаю, так оно есть.

— Что-то такое, о чем ты можешь рассказать?

В голове у меня был полный сумбур, но я считал неправильным ничего не рассказать ей. И я рассказал о звонке Тима.

— Хорошо, что ты успокоил его.

— Да, я такой. Мать Тереза в штанах. Элисон показала мне меню десертов.

— Выбирай, что понравится.

— А ты не оставил места для десерта?

— Нет, просто я не очень разборчив.

— Тогда… что-нибудь с шоколадом или без него?

— Что угодно.

— Знаешь, а я уже наелась.

— Нет, давай все-таки съедим десерт.

— Не хочу, уже поздно.

— Это я испортил все.

— Отнюдь нет, беби.

— С шоколадом, — сказал я. Она похлопала себя по животику:

— Я правда уже наелась. Пожалуйста, попроси счет. А потом мы поедем в Венис.

— Что?

— Ты взволнован. Я уверена, что ничего не случилось. Просто она, наверное, не хочет поднимать трубку. Но давай убедимся в этом и облегчим твои душевные муки. — Я с удивлением посмотрел на Элисон. — Все в порядке.

— Просто свидание.

— Некоторое время это было чем-то большим, нежели просто свидание.

Мы уехали из отеля. Элисон, умная и проницательная, догадалась, что я обеспокоен, но я не рассказал ей всего. Ничего о назойливых, причиняющих боль мыслях, вызванных звонком Тима.

Чайна и Беби-Бой — две жертвы, чьи заказы выполняла Робин.

Это проникновение со взломом в квартиру. Взяли только дешевые электрические инструменты. Если не считать инструменты Беби-Боя.

Шулль мнил себя музыкантом, так что подобные трофеи были бы для него идеальными.

А Робин только что обрела известность: краткий биографический очерк о ней поместили в «Гитаристе». Этот журнал, специально предназначенный для гитаристов, был именно таким изданием, которое Шулль, возомнивший себя человеком посвященным, вероятно,читал.

Я помчался в Венис.

Элисон включила радио, приглушила музыку и сделала вид, что слушает, оставив меня наедине со своими мыслями.

Я вспомнил, что говорил мне Шулль во время нашей беседы.

«Ваше имя почему-то кажется мне знакомым».

Вскоре после этого я спросил Шулля, не заметил ли он изменений в стиле письменных работ Кевина Драммонда.

«В каком смысле?»

«Он, похоже, эволюционировал от простого стиля к многословному и претенциозному».

Тогда я ничего не понял, но ведь это было ударом по монументальному «я» самого Шулля. И ему это не понравилось.

Однако его спокойная улыбка означала, что он считает все это чепухой.

«О, напротив, то немногое, что я наблюдал в развитии Кевина, свидетельствовало о совершенствовании».

После этого Шулль распрощался со мной.

Патологически ревнивый психопат, а я нанес ему удар прямо в лицо.

«Ваше имя почему-то кажется мне знакомым». Время от времени я пописывал научные статьи. Так, кое-что о детективных романах. Некоторые психопаты подражали тому, о чем повествовали детективные истории. Поступал ли так Шулль? Достаточно ли цепкая у него память, чтобы удержать мое имя?

Потом до меня дошло. Компакт-диск Беби-Боя. Этой пластинкой Шулль вполне мог пользоваться для отслеживания своих будущих жертв.

Я представил себе, как он неоднократно прослушивает этот диск. Сосредоточенно изучает приложенные к звукозаписи разъяснения. Упивается деталями.

Майло, случайный слушатель, встретил имя Робин — да и мое тоже — в надписях на упаковке, сделанных мелким шрифтом. Шулль-то уж наверняка заметил бы их.

Беби-Бой благодарил «прекрасную леди от гитар» за то, что содержит его инструменты в порядке.

Благодарил «доктора Алекса Делавэра за то, что тот делает эту леди счастливой».

Фотографии Робин в журнале. Лестные отзывы.

Восходящая звезда.

Все это я рассказал Элисон.

— Слишком бурная фантазия, правда?

— Дело жутковатое, верно. Давай позвоним ей сейчас. Может быть, она дома и этим все закончится.

Я позвонил по сотовому. Ответа не последовало. Потом позвонил Майло по его служебному телефону. Отсутствует. Автоответчик дал номер его сотового.

Потом я вспомнил: он в Портер-Ранч у судьи, надеется, что тот подпишет заявку на получение ордера на обыск.

Я позвонил в полицейский участок Голливуда. Петры тоже не было. Номера ее мобильника я не знал.

— Прибавь скорость, — посоветовала Элисон.

Улица, на которой жила Робин, была тихой и темной. Обитатели маленьких домиков поужинали и легли спать. Множество запаркованных машин, пахнет соленой водой океана.

— Вон, — сказал я. — Ее пикап на подъездной дорожке. Ты права. Робин не поднимает трубку. В окнах свет, кажется, все в порядке.

— Если хочешь проверить, там ли она, не стесняйся.

— Что это? Сестринская солидарность?

— Едва ли. Ведь я не знаю ее. Я даже не знаю, понравится ли она мне. Это сугубо твое дело, дорогой. Если что-нибудь и задержит тебя сегодня ночью, то мне хотелось бы, чтобы это была я.

— Ты подождешь?

— Разумеется. — Элисон широко улыбнулась. — Или выйду и пощеголяю своими туфельками «джимми» и своим «ух ты» цвета черного изумруда. — Пока я искал место для парковки, она добавила: — Бьюсь об заклад, что Робин хороша собой.

— Я предпочел бы говорить о тебе.

— Это означает, что она в самом деле хороша. Ну ладно.

— Элисон…

— Да, да, — засмеялась она. — Вон там есть место — за «кадиллаком».

Я начал говорить ей что-то, но до сих пор не могу вспомнить, что именно.

Мои слова прервал пронзительный крик.

50

Я оставил свою «севилью» посреди дороги, во втором ряду, заблокировав «кадиллак». Выпрыгнул из машины и помчался к дому Робин по тропинке. Крик не смолкал. Он стал еще громче, когда я достиг двери.

— Нет, нет… остановитесь! Кто вы такой, кто вы такой… остановитесь, остановитесь!

Я надавил дверь плечом, но она так легко распахнулась, что я потерял равновесие, упал, удержался на руках, вскочил и побежал дальше.

В доме было темно, лишь треугольник света падал на пол из холла слева.

Мастерская.

Вопли… Я ворвался внутрь и чуть не спотыкнулся о тело мужчины, распростертое на полу. Весь в черном, лежит ничком в луже крови.

Робин сидит скорчившись в конце мастерской у стены и держит перед собой руки, словно защищаясь.

Увидев меня, она показала налево. Из-за двери вышел мужчина в черном и приблизился к ней, размахивая ножом. Большим кухонным ножом Робин. Я узнал его, поскольку сам купил этот набор ножей.

Она пронзительно кричала, а мужчина все приближался. На лице — маска, как у горнолыжника, дальше — черный свитер и нейлоновые брюки.

На свитере ярлычок «Бенеттон». Это все, что обычно замечают люд и.

Что-то во взгляде Робин заставило его обернуться. За полсекунды он принял решение и ринулся ко мне.

Я отскочил, а Робин бросилась к своему рабочему столу, схватила что-то обеими руками и накинулась на него. Это была стамеска. Робин промахнулась, не удержала инструмент, и он упал.

Преступник смотрел на него, но не так долго, чтобы мне удалось воспользоваться этим. Он снова сосредоточил внимание на мне. Размахивал ножом. Я уворачивался от коротких дуговых движений. Робин схватила что-то еще.

Я взглянул на оружие. Слишком далеко от верстака. В нескольких футах от нее на подставках стояла пара гитар, еще не побывавших в ремонте… Робин опять закричала и невольно откинула голову назад. Он увидел, что она держит в руке молоток. Двинулся на Робин, но, передумав, вернулся ко мне. Потом снова к ней. Ко мне. К ней.

Он был хуже хищника — нападал на тех, кто слабее.

Преступник устремился к Робин. Побежал, выставив вперед руку с ножом.

Робин бросила в него молоток, опять промахнулась, упала на пол и покатилась под верстак. Он присел, сунул руку под верстак, ухватил ее за запястье, взмахнул ножом, промахнулся и выпустил руку Робин.

Она скользнула под среднюю часть верстака.

Мне удалось схватить негодяя за свободную руку. Он попытался отбросить меня, но не смог, повернулся и притянул меня к себе.

Лицом к лицу.

Обхватил руками.

Я вырвался, схватил одну из гитар — «Страт» мексиканского производства, недорогую, с массивным ясеневым корпусом. Размахнулся ею как битой и ударил мужчину плашмя по лицу.

Колени у него подкосились, и он повалился на спину. Нож полетел в мою сторону, но я уклонился, и нож покатился по полу.

Мужчина лежал не двигаясь. Одна нога подвернулась.

В прорезях маски для глаз показалось что-то белое. Он дышал быстро и размеренно.

Я сдернул с него маску, почувствовав при этом, как мне мешают усы. На лице Гордона Шулля застыло такое выражение, словно по нему проехала газонокосилка.

Слабенький голосок позади меня спросил:

— Кто это?

Робин тряслась, зубы у нее стучали. Мне хотелось прижать ее к себе, но сделать этого я не смог. Шулль задвигался и застонал. Сейчас я сосредоточил все внимание на нем.

Я нашел нож. Увидев пятна крови на лезвии, я взглянул на раненого, о которого споткнулся при входе.

Кевин Драммонд? Так здесь два игрока?

Как это Робин удалось одолеть его?

Грудь его не двигалась. Лужа крови стала шире.

— О Боже, мы должны помочь ему!

Меня это удивило, и я посоветовал Робин вызвать полицию. Она убежала, а я осмотрел Драммонда. Темные волосы, маски нет. Пульс на шее едва прощупывается. Я осторожно повернул его голову.

Это не Драммонд. Это Эрик Шталь.

Крови под ним было много. Кожа уже приобрела серовато-зеленоватый оттенок. Я сдернул с себя пиджак и осторожно подложил его под рану. Признаков дыхания видно не было, но пульс еще прощупывался.

— Держись, Эрик, — сказал я. — Ты в полном порядке. Никогда не знаешь, что они слышат.

В нескольких футах поодаль опять заворочался Шулль. Его согнутая нога подрагивала. Когда в двери показалась Элисон, я быстро встал.

— Вон тот плохой человек, а это полицейский. Робин звонит в полицию, посмотри, всели с ней в порядке.

— Она разговаривает с ними. С ней все в порядке.

Элисон вошла осторожно, пытаясь не наступить в кровь своими темно-зелеными туфельками. В руке у нее — маленький хромированный друг. Спокойно и решительно она оценила происходящее. Не испугана. Раздосадована.

Шулль застонал и согнул правую руку. Открыл глаза. Элисон мгновенно оказалась возле него. Шулль попытался ударить ее, но пальцы не сжимались в кулак. Ее пальцы, напротив, сжались. Сильно ударив Шулля по руке, она приставила пистолет к его виску.

— Лежи спокойно, или я пристрелю тебя, — сказала Элисон ровным голосом врача.

51

Петра оставалась на смотровой площадке ОИТnote 13. Находиться ближе к Эрику она могла, лишь глядя на него сквозь стеклянную стену.

Никакой новой информации, кроме той, что час назад сообщил ей хирург-травматолог Лавинье, приятный молодой человек, похожий на доктора с телевизионного экрана.

— Вероятно, выкарабкается, — сказал он.

— Вероятно?

— Сейчас непосредственной опасности нет, но с ранами в абдоминальной области никогда ничего не предугадаешь. Главное — предотвратить инфекцию. К тому же — потеря крови. Ему заменили почти всю кровь. Он был в шоке, без сознания, и снова может вернуться в такое состояние.

— Спасибо.

Услышав тон Петры, Лавинье нахмурился:

— Я говорю честно.

— Именно так и должно быть. — И Петра отвернулась от него.

Вскоре после этого пришли Майло и Рик. Последний, воспользовавшись своим удостоверением доктора медицины, прочитал историю болезни и поговорил с персоналом травматологического отделения.

Выйдя оттуда, он сказал:

— Никаких обещаний, но интуиция подсказывает мне, что он выживет.

— Отлично. — Петра, истощенная, слабая, чувствовала себя бесполезной и виноватой. Она подумала: «Надеюсь, что твоя интуиция хоть чего-нибудь стоит».

Когда она вышла в комнату ожидания, там сидела блондинка лет тридцати пяти с журналом «Элле» в руках. На ней был облегающий-черный свитер с высоким воротом, белые джинсы и босоножки на высоких каблуках. Педикюр — розовый. Все при ней: волосы, грудь, когда-то безупречное лицо и сейчас выглядело великолепно.

Одежда под стать душевным страданиям.

Она и Петра смерили друг друга взглядами. Петра села.

— Извините, вы… из полиции? — спросила женщина.

— Да, мадам.

Женщина встала и подошла к ней. На Петру пахнуло духами. Маникюр тоже розовый, с перламутром. Она то и дело заламывала руки.

— Могули я вам чем-нибудь помочь?

— Я… я знаю Эри… детектива Шталя. Мне позвонили из больницы, потому что нашли у него в кармане номер моего телефона, и они… — Женщина не закончила фразу.

Петра встала и протянула ей руку:

— Петра Коннор.

— Кэти Магари. Как он?

— Ему лучше, Кэти. Магари глубоко вздохнула.

— Слава тебе Господи.

— Вы с Эриком друзья?

— Скорее просто знакомые. — Магари покраснела. — Мы только что познакомились. Вот почему у него оказался номер моего телефона. Знаете, как это бывает.

«Шталь, донжуан, живи как можно дольше и продолжай удивлять меня».

— Конечно.

— Я не знала, следует ли мне приходить сюда. Но мне позвонили. Я почувствовала, что… должна сделать это.

— Эрику нужны друзья, — сказала Петра. Женщина казалась сконфуженной. Принимая во внимание сопутствующие обстоятельства, именно так оно и было.

— Надеюсь, с ним все обойдется. Он милый парень.

— Верно.

— А что… что вообще-то случилось?

— Эрик принимал участие в полицейской операции. Задерживая подозреваемого, получил удар ножом в живот.

Рука Магари быстро поднялась к ее безукоризненному рту.

— О Боже! Они мне сказали только то, что он ранен. А потом, придя сюда, я узнала, что не могу войти. Думаю, вас пустили туда, потому что вы офицер полиции. — Магари указала на дверь ОИТ.

— Я его партнер.

— О! — Глаза Магари наполнились влагой. — Мне так жаль, так жаль.

— Он поправится, — сказала Петра как бы по секрету. Магари успокоилась и улыбнулась.

— Это прекрасно!

«Я, наверное, выбрала не ту карьеру, — подумала Петра, — стоит заняться телемаркетингом».

— Ну, я, наверное, пойду. Ничего, если я приду завтра? Может, ему станет лучше и меня пропустят к нему?

— Конечно, приходите, Кэти. Я же сказала, что поддержка поможет ему.

— Но сейчас его состояние тяжелое, правда? Даже если он выживет.

— Эрик серьезно ранен, но за ним очень хорошо ухаживают.

— Я рада. Единственный доктор, которого я знаю, — это мой ортопед. Я танцовщица.

— Вот оно что, — проговорила Петра.

— Ну, я пойду. Приду завтра. Если Эрик очнется, скажите ему, что я была здесь.

Послав воздушный поцелуй в сторону ОИТ, она улыбнулась Петре и скользящей походкой пошла через зал.

Вскоре Петра заметила, как доктор Лавинье вышел из лифта с двумя седыми людьми. Все трое остановились, продолжая разговор, но она не слышала его.

Мужчина лет шестидесяти, невысокий и худощавый, в коричневой спортивной куртке и белой сорочке, видневшейся из-под желтовато-коричневого свитера, в бежевых, хорошо отглаженных широких брюках. Седые волосы подстрижены. Очки в стальной оправе. Женщина — миниатюрная, футов пяти ростом, тоже худощавая. Синий свитер, серые брюки.

Лавинье что-то сказал, и оба кивнули. Они прошли за ним мимо Петры в ОИТ. Полчаса спустя появился Лавинье. Он куда-то спешил и не обратил внимания на Петру. Еще через четверть часа появилась седовласая пара.

Петра сидела в ужасном кресле, которое скрипело при каждом ее движении. Чтобы избавиться от тревожных мыслей, она начала читать журнал. Статья могла быть написана хоть на суахили.

— Детектив Коннор? — спросила женщина. Петра встала.

— Мы родители Эрика. Это преподобный Шталь, а я — Мэри.

— Боб, — представился муж. Петра взяла Мэри Шталь за руку.

— Мне очень жаль, мадам.

— Врачи говорят, что с ним все обойдется.

— Мы будем молиться, — сказал преподобный Боб Шталь.

— Конечно, будем, — кивнула Петра.

— Как это случилось? — спросила Мэри Шталь. — Если, конечно, вы знаете.

— Я знаю одно: ваш сын — герой.

Но подумала Петра другое: «Этого не должно было случиться».

Шталь перестал вызывать ее по радио за час до столкновения с Шуллем. Она пыталась дважды связаться с ним на полицейской частоте, но безуспешно. Это означало, что Эрик либо игнорирует ее вызовы, либо отключил рацию.

Но почему?

Петра просидела с Бобом и Мэри Шталь больше часа, пока ее ответы не обрели четкую форму.

Петра узнала, что они живут в Камарилло. Там же рос и Эрик. Это неподалеку от пляжа. Эрик хорошо учился, выигрывал спортивные награды за достижения в бейсболе и легкой атлетике, любил вкусно поесть, играл на трубе. Занимался серфингом по выходным дням, так что ее первоначальная догадка была не так уж далека от истины. Петра сдержала желание улыбнуться. Это было нетрудно, поскольку рядом лежал тяжелораненый Эрик. Нож Шулля прорезал его кишки и остановился в нескольких миллиметрах от диафрагмы…

— Эрик всегда был хорошим мальчиком, — сказала Мэри Шталь. — Никогда не доставлял никаких неприятностей.

— Никогда, — согласился Боб. — Даже слишком хорошим, если вы понимаете, о чем я.

Петра улыбкой поощрила их продолжать. . — Я не сказала бы этого, — возразила Мэри Шталь.

— Верно, но ты понимаешь, что я имею в виду, — согласился преподобный Боб и, обращаясь к Петре, добавил: — Синдром ДС — детей священников. Им трудно быть на высоте положения. Или думать о том, к чему это их обязывает. Мы никогда не оказывали на Эрика давления. Мы пресвитерианцы.

Словно это все объясняло. Петра кивнула.

— Однако некоторые дети ощущают давление, — продолжал преподобный Боб. — Другой мой сын ощущал серьезное давление и отдал дань увлечениям молодости. Теперь он юрист.

— Стив живет на Лонг-Айленде, — пояснила Мэри Шталь. — Работает в большой фирме на Манхэттене. Он прилетает завтра. Они с Эриком вместе занимались серфингом.

— Эрику, казалось, никогда не досаждало давление, — вставил муж. — Очень спокойный. Я даже иногда в шутку советовал ему расстроиться по какому-нибудь поводу, чтобы его кровяное давление понизилось до нуля.

Мэри Шталь расплакалась. Петра смотрела, как преподобный Боб успокаивает ее.

— Извини, — сказала Мэри, овладев собой.

— Не за что мне тебя извинять, дорогая.

— Эрику нужно, чтобы я была сильная. Мне не хочется устраивать сцены.

Петра улыбнулась. Только на это она сейчас и способна, черт бы все побрал.

Мэри Шталь улыбнулась в ответ. И еще немного всплакнула.

— Несколько лет назад жизнь Эрика изменилась.

— Мэри! — Боб поднял руку.

— Она его партнер, дорогой. И должна это знать. Боб замигал.

— Да. Ты права.

Мэри вздохнула, откинулась назад. Снова напряглась.

— У Эрика в свое время была семья, детектив Коннор. Когда он служил в армии, в войсках специального назначения. Жена и двое детей: Хизер, Дэнни и Донн. Дэнни было пять лет, а Донну — два с половиной. Все они жили в Эр-Рияде, в Саудовской Аравии. Эрик был прикомандирован к американскому посольству, он никогда не говорил нам, для чего. Вот так — войска специального назначения. Говорить о том, чем ты занимаешься, служа в них, нельзя.

— Разумеется.

— Они убили его семью. Один из членов королевской семьи в быстроходной машине — «феррари». Хизер везла детей в прогулочной коляске по главной улице, неподалеку от большого торгового пассажа. Этот человек мчался на большой скорости и сбил их насмерть.

— Боже мой!

— Наших внучат.

— Помимо горя Эрика оскорбило то, как правительство, наше правительство, отнеслось к нему. Убийца так и не понес наказания. Саудовцы заявили, будто Хизер неосторожно переходила улицу и что это была ее вина. Они предложили Эрику деньги — сто пятьдесят тысяч долларов наличными, — добавил преподобный Боб.

— Пятьдесят тысяч за каждую жизнь, — прошептала Мэри.

— Эрик обратился к армейскому командованию и к посольству за помощью. Он хотел восстановить справедливость. Государственный департамент предложил ему взять деньги. В государственных интересах.

— Эрик подал в отставку. После этого он совершенно изменился.

— Еще бы.

— Мне хотелось, чтобы он поговорил с нами об этом, — продолжала Мэри. — Со мной, с отцом, с кем угодно. До этого Эрик всегда говорил. У нас была открытая семья. Или по крайней мере так мне казалось.

Она покачала головой. — Именно так все и было, дорогая, — подтвердил Боб. — К событию столь тяжелому приготовиться нельзя.

— Давно ли вы работаете с ним? — спросила Петру Мэри.

— Несколько месяцев.

— Уверена, он мало говорит, правда?

— Правда, мадам.

Петра вспомнила: полный горечи взгляд Эрика после беседы с Рэндолфом Драммондом. Эрику этот человек сразу не понравился. Этот пьяница мог бы наехать и на его семью и убить всех.

— А вот теперь еще это, — вздохнула Мэри Шталь. — Не знаю, как это скажется на нем.

— Он поправится, — проговорил Боб. — Кто знает, может быть, после этого Эрик снова станет открытым.

— Может быть, — с сомнением произнесла Мэри.

— Самое главное сейчас, чтобы он выздоровел, дорогая.

— У него такая депрессия. Мы должны что-то сделать, — промолвила Мэри и обратилась к Петре: — У вас есть дети?

— Нет, мадам.

— Возможно, когда-нибудь вы это поймете.

Петра провела со Шталями еще три часа. Наступил вечер, и родители Эрика удалились на час, чтобы позвонить кому-то из своих.

Петра вошла в ОИТ.

— Ему значительно лучше, детектив, — сказала сестра. — На удивление лучше, в самом деле. Жизненно важные органы не повреждены, температура слегка повышена. Он, наверное, был в очень хорошей форме.

— Да. — Петра кивнула.

— Копы, — продолжала сестра. — Мы любим вас, и нам крайне неприятно, когда случается такое.

— Спасибо, мне можно войти? Сестра посмотрела сквозь стекло.

— Конечно, но в халате, и еще я покажу вам, как вымыть руки. В желтом халате из бумажной ткани Петра подошла к кровати Эрика. Он был укрыт от шеи до кончиков пальцев ног, подсоединен к многочисленным трубкам для внутривенного вливания и катетерам с различными сверхсовременными штучками.

Глаза закрыты, рот приоткрыт. В ноздри вставлены кислородные трубки.

Такой уязвимый. Молодой.

Поскольку раны в области живота видно не было, Эрик выглядел неплохо. Если убрать все эту аппаратуру, то можно было бы подумать, что он мирно спит.

Петра положила руку в перчатке на его пальцы.

Цвет лица у него улучшился. Все еще бледный, как обычно, но уже без этих зеленых пятен, от которых бросало в дрожь.

— Ну и попал же ты в переделку, — прошептала Петра. Эрик ровно дышал. Его жизненно важные органы оставались в норме. Он не слышал ее. И это было хорошо.

Неплохой парень с виду, если не принимать во внимание его личностных качеств.

Раньше Петра считала его человеком с причудами, теперь познакомилась с ним как с еще одной жертвой.

Жизнь подобна призме. Видишь вещь в зависимости от того, какой стороной ты ее повернул.

Мать Эрика сказала, что у него депрессия. Порой люди с депрессией, не решаясь покончить с собой, выясняют отношения с полицией, вынуждая ее применить силу.

Они называют это самоубийством с помощью копа.

Не выбрал ли Шталь самоубийство с помощью преступника?

Опытный парень, со всей своей спецназовской подготовкой, как он допустил, чтобы его полоснул ножом какой-то там Шулль?

Чудеса да и только.

Петра снова посмотрела на него.

Совсем недурен собой. Пожалуй, даже красивый, правда. Она попыталась представить себе, каким он был в молодости — загорелым, беспечным, когда скользил по волнам.

— Эрик, ты просто обязан выздороветь.

Ответа не последовало. Как и тогда, когда они вместе ездили на машине.

Петра погладила его пальцы и ощутила через резиновые перчатки их тепло.

— Ты непременно выживешь, детектив Шталь. И тогда нам с тобой будет о чем поговорить.

52

Мы с Элисон лежали голыми в ее кровати. Моя левая рука покоилась на ее шее.

Глубоко вздохнув, Элисон высвободилась и нырнула под одеяло. Приподняв волосы, она стянула их в пучок.

— Как дела у Робин?

— Лучше.

— Хорошо. Не подашь ли мне ту воду?

— Конечно.

— Спасибо.

Только что мы наслаждались друг другом до беспамятства. А теперь вели вполне цивилизованный разговор.

— Робин не дает тебе покоя?

— Она не беспокоит меня. Я просто сочувствую ей. — Выпив воды, Элисон поставила стакан. — Дорогой, в конце концов, тебе придется разобраться с этим.

— С чем?

— Ты спас ее. С тем, что это для нее значит.

— Сейчас с ней Тим. Необходимую поддержку Робин получает.

Я останавливался у дома в Венис два дня назад. Тим встретил меня в дверях, желая сказать что-то. Слова застряли у него в горле. Крупный специалист-логопед лишился дара речи. Он схватил меня за руку, сильно потряс ее и вышел из дома, оставив меня наедине с Робин. Странно было видеть ее просто сидящей там. Сколько я знал Робин, она всегда была чем-нибудь занята. Я крепко обнял ее, она поблагодарила меня и сказала, что с ней все в порядке.

Я согласился с этим.

Мы оба старались не вспоминать тот момент. Некоторое время спустя я ушел.

— Я не имею в виду поддержку, дорогой, — продолжила Элисон.

— С моей точки зрения, я не спасал ее. Вовсе нет. Тим — вот кто герой. Именно его звонок побудил меня действовать. На первый звонок Тима я даже не ответил. И если бы не ты, кто знает, пошел бы я до конца или нет.

— Если бы не я, ты был бы там еще раньше, — улыбнулась Элисон.

—Что?

— Коллективное усилие. Именно так ты это и расцениваешь. Я приподнялся на локте:

— По-твоему, сейчас подходящее время для дискуссии? Я полагал, что этот вечер будет романтичным.

— С моей точки зрения, честность — составная часть романтики. Хотя бы маленькая.

Элисон обхватила руками мое лицо и поцеловала в губы.

— Оставим этот разговор. Ты женщина с пистолетом, и все. Она снова улыбнулась. Легла на спину. Приподнялась на локтях. Снова поцеловала меня.

53

— Иронический рассказ для моей будущей биографии, — сказал Майло, доедая бутерброд. — Я получаю ордер, чувствую себя лучшим из лучших полицейских, а представление идет без меня.

— Мамочка Шулля наняла хорошего адвоката, — сообщил я. — Так что представление еще не кончилось.

— Верно. — Майло вытер лицо.

Бутерброд был типа «сделай сам». Индейка, ломоть жареного мяса, холодные фрикадельки и самые разные овощи, которые он отыскал в моем холодильнике, между двумя кусками ржаного хлеба.

— И все же, признаюсь, я оптимист.

— Это что-то новое.

— Видишь ли, Алекс, я готов к переменам.

— Конечно.

Он сложил салфетку.

— Жалко до смерти, что я пропустил это. Нет ничего лучше, как схватить преступника с поличным. За двадцать лет службы я могу по пальцам пересчитать такие случаи.

Объектом преступления была Робин, но я промолчал.

— Шталю лучше. Рик говорит, что он, несомненно, выживет. Парень просто счастливчик, и глупый притом. Пойти одному, не позвонить, не вызвать помощь. По словам Петры, он объясняет это тем, что события развивались стремительно.

— Слава Богу, что он оказался там и помешал Шуллю.

— Слава Богу, что ты оказался там. — Я обязан этим Элисон, — возразил я, а про себя подумал: «Робин обязана Тиму и Элисон. Сложная штука — эта жизнь».

— Как дела у Робин?

— Справляется. — Майло повертел в руках салфетку. — Я заезжал повидать ее. Она показалась мне довольно апатичной.

Я встал и налил себе чашку кофе.

— Что бы там ни было, сегодня утром Шталь разговаривал с Петрой немного дольше. Ни слова о том, что его пырнули ножом. А Петре не хотелось напрягать его. Эрик же сгорал от желания сказать ей, что Шулль, прежде чем поехать к Робин, завернул на пустующую стоянку в Инглвуде, неподалеку от того места, где был обнаружен автомобиль Кевина. Мы нашли это место, привели туда пару ищеек, натасканных на поиск трупов, но они словно взбесились. Несколько часов назад мы откопали какие-то кости. Наши криминалисты сейчас направляются в Энсино, чтобы получить там справку о состоянии зубов Кевина.

— Печально.

— Да. Мы прошлись по дому Шулля частым гребнем. Дом велик для одного человека. Со всей дорогой старинной мебелью, которую Шулль получил от своей мамули, жил он как свинья. Ни на что не обращал внимания. У него был фотоаппарат, подсоединенный к дистанционному управлению. Он фотографировал сам себя и развешивал снимки по всему дому. Все фальшивое, принимал позы какого-нибудь утонченного Ральфа Лорена, а на полу валялись сгнившие остатки пищи и повсюду ползали тараканы. Все лучшее мы нашли в подвальном помещении типа винного погребка. Шулль хранил там приличную коллекцию выдержанного красного вина. Судя по пустым бутылкам на полу, он прикладывался к ним довольно часто. Здесь же находились обильные запасы транквилизаторов в виде порошка, — Майло похлопал себя по носу, — и в виде таблеток. Фармацевтических. На некоторых еще сохранились больничные ярлычки, так что ты был прав. Он отлично знал район, где подхватил Эрну, потому что покупал там наркотики у медицинского персонала.

— Какова была роль Эрны? — спросил я.

— Я полагал, что это скажешь мне ты.

— Не уверен, что мы когда-нибудь это узнаем. Мне в голову приходит только то, что он считал ее своей сумасшедшей кузиной, которую можно использовать. Эксплуатировал нестабильное положение Эрны, ее любовь к искусству. Нам известно, что Шулль, пользуясь ее именем, подписывал свои статьи. Это позволяло ему замести следы, если обнаружат, что эти статьи связаны с жертвами его преступлений. Возможно, рассчитал, что Эрна будет говорить слишком несвязно, поэтому не принесет ему вреда, если выяснится, что статьи подписаны ее именем. В конечном счете он, пораскинув мозгами, убил Эрну.

— Думаю также, что он использовал ее, чтобы отвлечь от себя внимание следственных органов, — добавил Майло. — Посылал Эрну в галерею, а возможно, и в другие места, рассчитывал, что люди заметят ее, пойдут по ложному пути, а он тайно проберется и проверит место преступления. Именно так и случилось. Но был и обратный эффект: именно расследование дела об убийстве Эрны вывело нас на него. Наилучшие планы психопатов и все такое прочее. — Он развернул салфетку, разгладил и отодвинул в сторону. — Ты, наверное, прав. Его главным удовольствием было валять дурака с Эрной, слабой на голову. Так, потехи ради. Как он делал это и с Кевином Драммондом. Прикидывался ментором молодого человека, финансировал издательство «Груврэт», чтобы ввести Кевина в заблуждение насчет его издательских шансов. Благодаря этому Шулль получал место для публикации своих дерьмовых статеек, что также помогало ему заметать следы. Логично?

— Вполне логично, — ответил я. — И тут он снова проявил исключительную сообразительность. Заставил Кевина звонить Петре и спрашивать о деталях убийства Беби-Боя. Шулль, вероятно, сказал Кевину, что это будет хорошим дополнительным материалом для уже имевшегося сообщения. Если, конечно, Кевин не принимал участия в убийствах также для удовольствия.

— Пока мы не обнаружили ни малейшего намека на то, что Кевин не только элементарная жертва обмана. И пока мы не найдем доказательств обратного, он останется для нас лишь жертвой, что хоть в какой-то мере успокоит его родителей. — Майло встал и начал расхаживать по кухне. — Шулль считал себя на голову выше, но на самом деле он мелкий говнюк, возомнивший себя всесильным героем. Прежде чем напасть на Робин, Шулль несколько часов ездил вокруг да около. Вновь посетил «Змеючник», заведение Шабо и Лоу, гавань, где бросил тело Мехрабиана. Упивался воспоминаниями, сексуально возбуждался. Впрочем, одно меня смущает. Он изменил методику. До нападения на Робин Шулль действовал вкрадчиво. Подходил как друг и наносил внезапный удар ножом. Делал это в общественных местах, рисковал. С Робин наблюдается некий регресс. Тайное проникновение со взломом, молниеносное нападение. Таким же образом он, вероятно, обошелся и с Анжеликой Бернет. Как ты думаешь, почему?

— Он предпочел бы вкрадчивость, — предположил я. — Такой утонченный и полный драматизма вариант в его извращенном понимании театра. Шулль, вероятно, решил проявить осторожность в связи с моими вопросами о Кевине. Он не понимал, как велика степень опасности и что ему пора остановиться. Однако знал, что мы приближаемся к нему.

— Думаю, так оно и есть. И тем не менее этот идиот держался по-прежнему нагло. Ездил по всему городу, не считая нужным проверить, не следят ли за ним.

— Он все-таки любитель.

— Неудачник, во всем неудачник.

Майло потянулся, походил еще немного и снова сел. Посмотрел на меня. В уголках глаз — нагноение. Побрит небрежно. Результат многих бессонных ночей.

— И что же хорошего вы нашли в его погребке?

— Гитары Беби-Боя, семь упаковок струн нижнего ми, черную шинель, недавно взятую из химчистки, коробку хирургических перчаток и газетные вырезки с материалами по всем жертвам. Шулль вырезал обзоры, интервью — подобные тому, какое Робин дала журналу «Гитарист», — и газетные отчеты об убийствах. — Майло напрягся. — А вот плохая новость, Алекс. Помимо Беби-Боя, Джули, Василия, Бернет и Мехрабиана было еще четыре убийства. Все за последние пять лет, что заполняет временной отрезок, интересовавший нас. Гончар, которого прикончили в Альбукерке, еще один театральный танцовщик, убитый в Сан-Франциско и выброшенный в залив, художник по стеклу из Миннеаполиса, а также Уилфред Риди, старый джазист, убитый четыре с половиной года назад на Мейн-стрит. Тогда все решили, что это дело связано с наркотиками, потому что, как я тебе уже говорил, ребенок Риди был наркоманом, а Мейн-стрит весьма опасна. Но кажется, главная опасность подстерегала его в лице Шулля.

— У Шулля есть все долгоиграющие пластинки Риди? Майло с удивлением посмотрел на меня.

— Да, по поводу преступлений вне пределов нашего города мы изучаем все встречи, на которых мог бывать Шулль. — Я пытался успокоить себя мыслью о том, что все закончилось. Забыть, как выглядели все тела. — Ты был прав еще в одном, Алекс. Шулль не нападал на писателей, потому что считал писателем и себя. Поверх пустой папки лежал конверт, помеченный аббревиатурой ВАР. У меня ушло много времени на то, чтобы расшифровать ее. «Великий Американский Роман». Внутри находился титульный лист. Я сделал для тебя его ксерокопию.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и развернул его.

На листе не было ничего, кроме трех строк, напечатанных в середине.

А. Гордон Шулль

АРТИСТ

Роман

— И это все? Только заглавие?

— Это все, что он написал. Слово в слово. Этот парень явно психически заторможен.

Note1

Имеется в виду спиральный желобок на граммофонной пластинке. — Здесь и далее примеч. пер.

Note2

От англ., little sister — сестренка.

Note3

«Лига плюща» — объединение восьми привилегированных университетов и колледжей северо-запада США.

Note4

«А энд Р» — «Артисты и репертуар».

Note5

Искаженное «Гарвард».

Note6

ССА — аббр. от «Селдомсинатол»

Note7

МИИ — магистр изобразительных искусств.

Note8

БА — бакалавр искусств.

Note9

UCLA — Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе (англ.).

Note10

ЛАМ — Международный аэропорт Лос-Анджелеса.

Note11

Лепешки с овощным рагу.

Note12

Хеллер, Джозеф — американский писатель. Одно из его известнейших произведений — роман «Уловка-22» о разрушении нравственности военно-бюрократической машиной.

Note13

Отделение интенсивной терапии.

Content

Джонатан Келлерман
Ледяное сердце
(Алекс Делавэр — 17)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Note1