Уилбур Смит

Время умирать

* * *

Она просидела без движения уже более двух часов и испытывала почти непреодолимое желание пошевелиться. Ей казалось, что каждая мышца ее тела просто молила о пощаде. Ягодицы онемели и, хотя ей заранее посоветовали опорожнить мочевой пузырь до того, как они отправятся в засаду, она постеснялась сделать это — отчасти из-за мужской компании, отчасти же из-за того, что все еще побаивалась африканского буша и никак не могла решиться отправиться в заросли в поисках укромного местечка. Теперь же ей оставалось только жалеть о своей застенчивости.

Сквозь узкую щель в стенке грубого, наспех сооруженного из сухой травы скрадка ей был виден узкий, тщательно проделанный носильщиками-африканцами в густом кустарнике проход, поскольку даже тоненькая веточка может отклонить пулю, летящую со скоростью 3000 футов в секунду. Проход был около 60 ярдов длиной — его специально измеряли, чтобы можно было точно отрегулировать телескопические прицелы карабинов.

Стараясь не шевельнуть головой, Клодия скосила глаза на отца, притаившегося в скрадке рядом с ней. Его ружье было пристроено в развилке ветвей перед ним, а одна рука легко покоилась на прикладе. Чтобы прицелиться и быть готовым стрелять, ему было бы достаточно приподнять приклад всего на несколько дюймов.

Даже несмотря на физический дискомфорт, сама мысль о том, что ее отец будет стрелять из этого зловеще поблескивающего ружья, буквально бесила ее. Впрочем, отец всегда вызывал в ее душе крайне сильные и противоречивые эмоции. Что бы он ни делал или говорил, она никогда не оставалась равнодушной. Он всегда занимал центральное место в ее жизни, за что она и любила, и ненавидела его одновременно. Всю жизнь она пыталась вырваться из-под его влияния, и он всегда без малейших усилий притягивал ее обратно к себе. Она сознавала: основной причиной того, что в свои двадцать шесть она, несмотря на внешность, несмотря на все свои достижения, несмотря на бесчисленные предложения, по крайней мере два из которых были сделаны людьми, которых, как ей казалось, она в то время любила, она все еще была не замужем, являлся этот сидящий рядом с ней человек. Ей так и не удалось найти мужчину, который хоть в чем-то мог бы соперничать с отцом.

Полковник Рикардо Монтерро, солдат, инженер, ученый, гурман, удачливый бизнесмен-мультимиллионер, атлет, бонвиван, покоритель женских сердец, спортсмен — все эти эпитеты вполне ему подходили, и все же ни один из них не мог бы дать точное представление об этом человеке — таком, каким она его знала. Они не могли отразить доброту и силу, за которые она любила отца, равно как и жестокость и безжалостность, за которые она его ненавидела. Ни одно из этих определений не могло описать то, как он обошелся с ее матерью, превратив ее в какое-то вечно пьяное подобие женщины. Клодия сознавала, что, позволь она ему взять над собой верх, он погубил бы и ее. Он был быком, а она — матадором. Он был весьма опасным человеком, и именно это ее в нем и привлекало.

Однажды кто-то сказал ей: «Есть женщины, которых так и влечет к настоящим мерзавцам». Тогда она сразу внутренне отвергла эту идею, но позже, поразмыслив, была вынуждена признать, что она отчасти справедлива. Ведь, видит Бог, ее папочка как раз и был одним из них. Здоровенный, шумный мерзавец, совершенно очаровательный, со сверкающими золотисто-карими глазами и белоснежными зубами — свидетельством его итальянского происхождения. Но, хотя и рожденный в Милане, он в значительной степени являлся американцем, поскольку его родители — дед и бабка Клодии — эмигрировали из фашистской Италии и обосновались в Сиэттле.

Она унаследовала его внешность: глаза, зубы и бархатистую смуглую кожу, — но всегда старалась отвергать все те его ценности, которые оскорбляли ее, и избирать путь, противоположный тому, которым двигался по жизни отец. Клодия решила изучать право в качестве прямого протеста против его склонности к нарушению закона, а поскольку он был республиканцем, она еще задолго до того, как поняла, что такое политика, решила для себя: она — демократка. Из-за того что он придавал такое значение богатству и собственности, Клодия отклонила предложение о работе с окладом в 200 000 долларов в год, предложенную ей после того, как она окончила пятой по успеваемости на курсе, и вместо этого устроилась на службу с окладом в 40 000 долларов в агентство по защите гражданских прав. Поскольку папа во время вьетнамской войны командовал военно-строительным батальоном и до сих пор называл вьетнамцев не иначе как «косоглазыми», ее работа с отсталыми эскимосами-инуитами на Аляске, которой он не одобрял, приносила ей самое настоящее удовлетворение. Он и эскимосов тоже называл «узкоглазыми». И тем не менее вот она с ним в Африке, по его просьбе, и самое ужасное было в том, что он собирался убивать животных, а она являлась соучастницей.

Дома она все свободное время посвящала безвозмездной работе в Фонде сохранения природы и животного мира Аляски. Фонд расходовал большую часть своих средств и усилий на войну с нефтедобывающими компаниями и с ущербом, причиняемым ими окружающей среде. Компания ее отца — «Анкоридж Тул энд Инжиниринг» являлась основным поставщиком оборудования для буровых вышек и прокладки нефтепроводов. Так что сделанный Клодией выбор был сознательным и тщательно рассчитанным.

И все же вот она здесь, в чужой стране, и послушно ждет, пока он не убьет какое-нибудь очередное прекрасное дикое животное. Ее просто тошнило от собственного двуличия. Эта экспедиция называется сафари. Клодии бы никогда даже в голову не пришло принять участие в подобного рода жутком предприятии, да в общем-то она и в самом деле всегда отвергала приглашения подобного рода, которые он делал ей раньше. Но всего за несколько дней до того, как отец позвал ее сюда с собой, Клодия узнала тайну. Возможно, это последний — самый последний — раз, когда ей удастся побыть с ним. Эта мысль потрясала ее даже больше, чем то грязное дело, которым они занимались.

«Боже, — думала она, — что же я буду без него делать? Во что превратится мой мир, когда не станет его?»

При мысли об этом она повернула голову — ее первое движение за прошедшие два часа — и оглянулась через плечо. В сооруженном из пучков травы скрадке прямо позади нее притаился еще один человек. Он был профессиональным охотником. Хотя они с ее отцом побывали на разных других сафари, должно быть, не менее дюжины раз, Клодия познакомилась с ним всего четыре дня назад, когда они чартерным рейсом из Южно-Африканской Республики прибыли в столицу Зимбабве Хараре. Оттуда охотник доставил их на своем двухмоторном «бичкрафт-бароне» сюда — на свою обширную и находящуюся на другом конце страны, у самой границы с Мозамбиком, охотничью концессию, которую арендовал у зимбабвийского правительства.

Звали его Шон Кортни. Они были знакомы всего четыре дня, но ей казалось, что они знакомы едва ли не всю жизнь. И в том, что мысли об отце заставили ее непроизвольно оглянуться на него, ничего странного не было. Он был еще одним опасным человеком. Твердым, безжалостным и так чертовски симпатичным, что все ее инстинкты буквально вопили, умоляя быть осторожнее.

Заметив ее движение, он бросил на нее недовольный взгляд. У него было загорелое лицо, в уголках ярко-зеленых глаз лучились морщинки. Он едва заметно коснулся пальцем ее бедра, давая понять, что шевелиться пока не следует. Прикосновение было легчайшим, но даже в одном-единственном его пальце она сразу ощутила приводящую ее в смущение мужскую силу. Она уже и до этого не раз обращала внимание на его руки, тщетно стараясь подавить в себе мысли о том, какой красивой они формы. «Руки то ли художника, то ли хирурга, то ли убийцы», думалось ей в такие моменты, но почему-то сейчас это властное прикосновение показалось ей оскорбительным. У нее было ощущение, будто она подвергается едва ли не сексуальным домогательствам. Она снова уставилась прямо перед собой сквозь щель в травяной стенке, буквально кипя от негодования. Как он осмелился дотронуться до нее! Место на бедре, которого он коснулся, горело так, будто кожу прижгли раскаленным тавром.

Сегодня днем, перед тем как они покидали лагерь, Шон настоял, чтобы все помылись, и раздал специальное мыло без запаха. Клодию он строго-настрого предупредил, чтобы она не вздумала пользоваться косметикой, а когда она вернулась в свою палатку после мытья, то обнаружила, что на койке лежат свежевыстиранные и выглаженные рубашка и брюки цвета хаки, принесенные одним из помощников Шона, присматривающим за лагерем.

— Эти огромные кошки с подветренной стороны запросто чуют человека за две мили, — заявил Шон.

И все же сейчас, после двух часов, проведенных в духоте долины Замбези, она ощущала едва уловимый свежий запах мужского пота, исходящий от этого сидящего у нее за спиной почти вплотную человека. Ее вдруг охватило почти неодолимое желание переменить позу в складном походном кресле, вдруг ставшем страшно неудобным. Его общество никак не давало ей успокоиться, но Клодия все же заставила себя сидеть совершенно неподвижно. Она вдруг поймала себя на том, что глубоко втягивает носом воздух, стараясь снова уловить его запах, но тут же сердито одернула себя за это.

В нескольких дюймах от ее лица зеленый листок, видимый сквозь щель в травяной стене, вдруг начал медленно поворачиваться на своем стебельке подобно маленькому флюгеру, и почти тут же она ощутила, как переменился легкий вечерний ветерок.

Шон устроил их убежище так, что оно было защищено от ветра. Но теперь, когда ветер изменил направление, до них сразу донесся новый запах — смрадная вонь протухшего мяса. Она исходила от туши старой буйволицы, которую Шон выбрал из стада, состоявшего более чем из двух сотен этих огромных черных животных.

— Эта старушка уже явно никогда не отелится, — заметил он, наметив наконец жертву. — Целься чуть пониже плеча, прямо в сердце, — велел он отцу.

Это было первое животное, намеренно убитое у Клодии на глазах. Грохот тяжелого ружья потряс ее, но еще сильнее потряс ударивший из раны ярко-алый в лучах африканского солнца фонтан крови и предсмертный рев старой буйволицы. Она вернулась к оставленной неподалеку «тойоте» и, пока Шон с помощниками свежевали тушу, в одиночестве сидела на переднем сиденье, обливаясь холодным потом и борясь с тошнотой.

С помощью смонтированной на передке «тойоты» электролебедки они подвесили тушу на нижних ветвях большого дикого фигового дерева. После долгих и жарких споров Шона с его помощниками туша была закреплена ровно на такой высоте от земли, чтобы взрослый лев, встав на задние лапы, смог бы частично утолить голод, но в то же время не дать возможности всему львиному прайду расправиться с ней за один присест и отправиться искать добычу где-нибудь в другом месте.

Это было четыре дня назад, но даже тогда, когда они еще только начали подвешивать приманку, на запах свежей крови слетелся огромный рой отливающих металлическим блеском сине-зеленых мух. За прошедшее с тех пор время жара и мухи сделали свое дело, и теперь от принесенной ветерком кошмарной вони Клодия невольно сморщила нос и скривилась. Запах, казалось, как слизь, оседает на языке, и при виде свисающей с дерева туши ей казалось, что она видит, как по ней ползают пожирающие ее черви.

— Прекрасно! — констатировал Шон, понюхав ее перед тем, как они забрались в скрадок. — Совсем как выдержанный камамбер. Ни одному коту в радиусе десяти миль не устоять перед таким ароматом.

Пока они ждали, солнце устало ползло к горизонту, и сейчас буш был окрашен в куда более сочные богатые цвета, нежели днем, когда в ослепительном солнечном свете зелень казалась какой-то вылинявшей.

Прохлада, принесенная вечерним ветерком, как будто пробудила впавших от дневного зноя в сонное оцепенение птиц. В густых зарослях кустарника, тянущихся по берегам недалекого ручья, пронзительно, как попугай, начал выкрикивать свои «Кок! Кок! Кок!» африканский лури, а в ветвях прямо над их головами принялась деловито перепархивать с места на место пара металлически поблескивающих нектарниц, хлопая крылышками и то и дело запуская клювики в бутоны цветов, чтобы отведать нектара. Клодия медленно подняла голову и с огромным удовольствием принялась наблюдать за хлопотунами. Хотя она находилась так близко от них, что различала даже тонюсенькие трубочки их язычков, глубоко проникающие в чашечки цветков, малютки не обращали на нее ни малейшего внимания, видимо, принимая за часть дерева.

Наблюдая за птичками, она вдруг почувствовала, как в скрадке воцарилось какое-то напряжение. Ее отец как будто окаменел, его лежащая на прикладе ружья рука чуть сжалась. Казалось, охватившее его возбуждение стало едва ли не осязаемым. Он прильнул к смотровому отверстию, но она, хотя и смотрела туда же, куда и он, никак не могла понять, в чем дело. Краем глаза она заметила, как Шон Кортни с величайшей осторожностью протягивает руку и стискивает локоть ее отца, напоминая ему об осторожности.

Потом до нее донесся шепот Шона, тише легчайшего ветерка:

— Жди!

И они продолжали ждать, застыв, как изваяния, а минуты текли и текли — сначала десять, потом двадцать.

— Слева, — вдруг шепнул Шон, и это было так неожиданно, что она вздрогнула. Она бросила взгляд налево, но ничего, кроме травы, кустарника и теней, не увидела. Она вглядывалась в заросли так пристально, что у нее стали слезиться глаза. Она проморгалась и снова уставилась туда же. На этот раз ей удалось заметить какое-то движение, что-то вроде клочка тумана или дыма, нечто бурое среди выгоревшей на солнце высокой травы.

А потом вдруг внезапно, величественно на открытое место под висящей на фиговом дереве смердящей тушей вышел зверь.

Клодия невольно ахнула, и у нее тут же перехватило дыхание. Это было самое великолепное из когда-либо виденных ею животных — огромный кот, гораздо больших размеров, чем она ожидала, грациозный, с отливающей золотом шерстью. Он повернул голову и взглянул прямо ей в глаза. Она разглядела, что его горло нежно-кремового цвета, а длинные белые усы отблескивают под лучами вечернего солнца. Настороженные уши прислушивающегося льва оказались круглыми с черными кисточками на концах, невозмутимые глаза горели желтым пламенем, как два лунных камня. Зрачки зверя, вглядывающегося в заросли, которые скрывали убежище охотников, сузились, превратились в две черные щелочки, похожие на наконечники стрел.

Клодия все еще так и не могла перевести дух. Она буквально застыла от возбуждения и ужаса перед уставившимся на нее котом. И только когда он отвернулся и взглянул на свисающую с дерева тушу, девушка наконец снова смогла сделать едва слышный хриплый вдох.

— Не убивайте его! Прошу вас, не убивайте! — едва не вскрикнула Клодия. Она с облегчением заметила, что отец даже не шевельнулся, а Шон по-прежнему придерживает его за локоть, призывая к терпению.

И только тут она поняла, что это самка — у львицы не было пышной гривы. Ведь она наслушалась столько разговоров у лагерного костра, что прекрасно знала: охотятся только на гривастого льва, а за убийство львицы виновного ждут крупные неприятности, огромные штрафы и, возможно, даже тюремное заключение. Она немного расслабилась и полностью отдалась наслаждению поразительной красотой грозной хищницы. И удовольствие только начиналось, поскольку львица еще раз огляделась, а затем, удовлетворенная и успокоившаяся, открыла пасть и низко и призывно мяукнула.

Почти тут же на поляну, спотыкаясь, выбежал ее выводок. Львят было трое, они были похожи на плюшевые игрушки, усыпанные младенческими пятнышками. Их толстые лапы, слишком неуклюжие и большие для тщедушных пока тел, еще плохо слушались, и малыши часто запутывались в них. После некоторых колебаний, видя, что мать не собирается наказывать их, они затеяли веселую возню, наваливаясь друг на друга с яростными детскими рыками.

Львица, не обращая на них внимания, встала на задние лапы, дотягиваясь до висящей над головой туши. Она сунула голову в брюхо, из которого были удалены внутренности, и приступила к трапезе. Два ряда черных сосков, тянущиеся вдоль ее живота, отвисли от кормления, а шерсть вокруг них свалялась от слюней отпрысков. Очевидно, она все еще продолжала кормить их молоком, поэтому они не обращали ни малейшего внимания на то, что она ест, и продолжали играть.

Потом на поляну вышла другая львица, в сопровождении двух уже немного подросших львят. Эта вторая львица была гораздо более темного цвета — почти синего у хребта, а ее брюхо было исполосовано старыми, зажившими уже шрамами, наследием многих лет тяжелой охоты, следами копыт, рогов и клыков. Половина одного уха отсутствовала, а из-под испещренной шрамами шкуры выпирали ребра. Она явно была стара. Двое львят-подростков, выбежавших вслед за ней на поляну, скорее всего, были ее последним в жизни пометом. На будущий год, когда отпрыски покинут ее, а сама она ослабнет настолько, что не сможет оставаться с прайдом, ее одолеет какая-нибудь гиена. Пока же хитрость и опыт еще выручали ее.

Она позволила молодой товарке первой добраться до приманки потому, что уже видела как-то раз двух львиц, убитых в подобной же ситуации — под сочной свисающей с дерева тушей, — и относилась к подобным вещам с недоверием. Она не стала есть, а принялась беспокойно ходить взад-вперед по поляне, возбужденно хлеща хвостом по впалым бокам, и то и дело останавливалась, чтобы в очередной раз взглянуть туда, где за травяной стеной скрывались охотники.

Оба ее детеныша уселись и, задрав головы, неотрывно глядели на тушу и повизгивали от голода и усталости, очевидно, сознавая, что до мяса им явно не дотянуться. Наконец самый смелый из двух обделенных вскочил и с разбега прыгнул на тушу. Вцепившись в нее когтями передних лап, он повис, болтаясь в воздухе и пытаясь отхватить кусок поаппетитнее, но тут молодая львица так злобно огрызнулась на него, что он в испуге оборвался, тяжело шлепнулся на землю и не солоно хлебавши побрел прочь.

Старая львица не сделала ни малейшей попытки заступиться за свое дитя. Таков уж был закон прайда: взрослые добытчики — самые ценные члены прайда — всегда питаются первыми. И лишь после того как они наедятся до отвала, наступает очередь молодежи. В голодные времена, когда дичи попадается мало или когда охота на открытых пространствах становится затруднительной, молодняк порой умирает голодной смертью, а взрослые самки не выводят нового потомства до тех пор, пока дичи снова не оказывается в достатке. Таким образом обеспечивается выживание всего прайда.

Обиженный львенок уныло вернулся к братишке, и они принялись жадно подбирать с земли клочки мяса, оброненные жадно рвущей добычу львицей.

Наконец молодая львица снова опустилась на все четыре лапы, причем она явно испытывала какой-то дискомфорт, и Клодия вдруг с ужасом увидела, что вся ее голова буквально облеплена белыми червями, налипшими на нее, пока она ела. Львица потрясла головой, и черви полетели во все стороны, как рисовые зернышки. Потом она стала яростно тереть голову передними лапами, стараясь стряхнуть жирных белых червей, пытающихся заползти в окаймленные мехом ушные отверстия. Наконец она подняла голову и яростно чихнула, выдувая живых червей из ноздрей.

Ее выводок принял это за приглашение поиграть или покормиться. Двое львят набросились ей на голову, пытаясь повиснуть у нее на ушах, а третий тем временем сунулся ей под брюхо и, как толстая коричневая пиявка, впился в сосок. Львица, не обращая на них внимания, снова встала на задние лапы, чтобы продолжить пир. Львенок, повисший на соске, ухитрился продержаться еще несколько секунд, а потом сорвался и шлепнулся между ее задними лапами, а тем временем мать снова принялась рвать и грызть приманку. Малыш выполз из-под нее совершенно убитый, униженный и весь в пыли.

Клодия, не удержавшись, хихикнула, но тут же зажала обеими руками рот, стараясь заглушить смешок. И тут же почувствовала, как Шон резко ткнул ее под ребра.

На звук отреагировала только старая львица. Остальные члены прайда были слишком заняты, а она тут же приникла к земле, прижав уши к голове и уставившись в сторону скрадка. При виде этих безжалостных желтых глаз Клодии тут же расхотелось смеяться, и она затаила дыхание.

«Она никак не может видеть меня, — убеждала она себя. — Ну конечно же, нет!» И тем не менее несколько показавшихся ей вечностью секунд эти глаза буквально буравили ее.

Затем неожиданно старая львица поднялась и скользнула в густые заросли кустарника по другую сторону фигового дерева. Ее темно-рыжее тело по-змеиному извивалось и скользило. Клодия наконец медленно и с облегчением перевела дух.

Пока остальные члены прайда играли, подбирали объедки и насыщались возле дерева с приманкой, солнце успело скрыться за верхушками деревьев и все погрузилось в недолгие африканские сумерки.

— Если с ними кот, то он появится именно сейчас, — мягко выдохнул Шон. Временем котов была именно ночь, во тьме они становились дерзкими и бесстрашными. Прямо на глазах становилось все темнее и темнее.

Клодия вдруг услышала за стеной скрадка негромкий звук — шорох движения чьего-то тела, пробирающегося сквозь высокую траву, но буш был всегда полон подобных звуков, и она даже не повернула головы. И тут она услышала отчетливый и безошибочно определимый звук. Звуки шагов какого-то массивного животного, мягкие и крадущиеся, но очень близкие. Она почувствовала, как от страха по спине у нее поползли мурашки. Она быстро повернула голову.

Ее левое плечо было прижато к травяной стене скрадка, и между пучками травы осталась примерно дюймовой ширины щель. Ее глаза находились как раз на уровне этой щели, и сквозь нее она заметила движение. На мгновение она даже не поняла, что именно видит, а потом сообразила, что видит участок коричневато-желтого бока, находящегося всего в каких-то нескольких дюймах от ее глаз. Пока она в ужасе глядела на скользящее мимо нее тело, до ее слуха донеслось еще кое-что — дыхание зверя по другую сторону тонкой травяной стенки.

Не отводя глаз, она инстинктивно потянулась свободной рукой за спину и тут же почувствовала, как ее кисть стискивают чьи-то твердые прохладные пальцы. Прикосновение, так оскорбившее ее всего каких-нибудь несколько минут назад, теперь приободрило ее так, что она себе никогда раньше и представить бы не могла. Ее даже нисколько не удивило то, что она потянулась за поддержкой к Шону, а не к отцу.

Ее глаза были по-прежнему устремлены в щель, и вдруг там, с другой стороны щели показался другой глаз — огромный круглый глаз, сверкающий, как кусок желтого агата, ужасный нечеловеческий глаз, немигающий, с мертвенно-черным зрачком, прожигающий ее насквозь — всего на расстоянии ладони от ее лица.

Ей хотелось закричать, но горло перехватило от ужаса. Она хотела вскочить, но ноги отнялись. Ее переполненный мочевой пузырь казался тяжеленным булыжником в животе, и она вдруг почувствовала, что теряет контроль над собой и из нее вытекает несколько теплых капелек мочи. Это мгновенно отрезвило ее, поскольку подобное унижение превосходило страх. Она сжала бедра и ягодицы и мертвой хваткой вцепилась в руку Шона, не отводя взгляда от этого ужасного желтого глаза.

Львица снова громко втянула носом воздух, и Клодия вздрогнула, но на сей раз сдержалась. «Кричать не буду», — убеждала она себя.

И снова львица за травяной стенкой принюхалась. Ее ноздри наполнились запахом человека, и она испустила грозный рык, от которого тонкие травяные стенки скрадка, казалось, закачались. Клодия едва успела подавить рвущийся из горла крик. Затем желтый глаз в щели исчез, и она снова услышала звуки тяжелых шагов львицы, обходящей их убежище вокруг.

Клодия повернула голову вслед удаляющимся шагам и встретилась взглядом с Шоном. Он улыбался. И это больше всего потрясло ее: после того, что она сейчас пережила, на его губах играет эта беззаботная улыбка, а в этих зеленых глазах мелькают насмешливые огоньки. Он смеется над ней! Страх ее понемногу уходил, медленно сменяясь гневом.

«Вот свинья, — думала она. — Просто грубая наглая свинья». Клодия знала, что в лице у нее сейчас ни кровинки, а темные глаза расширены от ужаса. Она ненавидела себя за это, а его — за то, что он тому свидетель.

Ей страшно хотелось выдернуть руку из его руки, но она все еще слышала звуки шагов огромной кошки там, снаружи, все еще очень близко, ходящей кругами вокруг скрадка, и, хотя в душе она просто ненавидела его, все же знала, что без этой руки, сжимающей ее руку, она не сможет себя контролировать. Поэтому она продолжала сидеть, прислушиваясь к крадущимся шагам львицы, отвернувшись, чтобы Шон не мог видеть ее лица.

Львица снова прошла мимо щели в стене. Перед Клодией мелькнуло золотистое тело и почти сразу исчезло. Поляна опустела. Наверное, молодая львица и ее выводок, встревоженные предупредительным рыком, скрылись в кустах. Возле раскачивающейся на ветке туши никого не было.

Быстро темнело. Через считанные минуты наступит полная темнота. И мысль о том, что откуда-то из темноты за ними пристально следит безжалостный зверь, была почти невыносима. Шон протянул руку через плечо Клодии и прижал к ее губам что-то маленькое и твердое. На мгновение она упрямо сжала губы, но потом расслабилась и позволила ему сунуть ей это в рот. Жевательная резинка.

«Да он спятил! — Она была удивлена. — Жвачка в такой момент?»

Но стоило ей начать жевать, как она поняла, что во рту у нее пересохло, и ощущение было такое, будто она только что съела кисловато-жгучий зеленый сморщенный персик. От вкуса мяты слюна снова начала выделяться, но она была так сердита на Шона, что не испытала ни малейшей благодарности. Просто он знал, что у нее пересохло во рту от ужаса, и это вызывало у нее лишь еще большую неприязнь.

Где-то за скрадком из темноты снова раздалось рычание львицы, и Клодия с тоской подумала о «тойоте», оставленной ими в миле отсюда. Как будто прочитав ее мысли, отец негромко спросил:

— Когда ты велел своим ребятам подогнать машину?

— После того как станет слишком темно, чтобы продолжать охоту, — так же тихо отозвался Шон. — Значит, минут через пятнадцать-двадцать.

Львица, видимо, услышала их голоса и снова зарычала, только теперь в ее рыке слышалась угроза.

— Ну и нахальная же ведьма! — с уважением заметил Шон. — Настоящая скандалистка.

— Заткнитесь, вы! — огрызнулась на него Клодия. — Она же нас учует.

— Ха, да теперь она уже и так знает, что мы здесь, — ответил Шон, а потом вдруг громко крикнул: — А ну, проваливай, ты, глупая старая сучка! Отправляйся-ка лучше к своим малышам!

Клодия вырвала руку из его пальцев.

— Черт вас побери! Мы же все погибнем из-за вас!

Но громкий человеческий голос встревожил кошку, и на несколько минут в зарослях снаружи воцарилась тишина. Шон взял короткую уродливую двустволку, прислоненную к стене рядом с ним, и положил ее на колени. Он открыл затвор своей «Нитро-Экспресс-577» и вытащил из обоих стволов два толстых латунных патрона, заменив их двумя другими, которые вытащил из специальных петель над левым карманом куртки. Эта смена патронов была его маленьким суеверным ритуалом, который он всегда совершал перед началом охоты.

— А теперь послушай меня, Капо, — обратился он к Рикардо. — Если мы без очень уважительной причины прикончим эту старую шлюху, то министерство охоты отберет у меня лицензию. «Уважительная причина» — это когда, например, она отгрызет кому-нибудь руку, но никак не раньше. Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу, — кивнул Рикардо.

— Ладно, тогда имей в виду: стрелять только по моей команде, или, клянусь Богом, я сам тебя пристрелю.

В полумраке они обменялись улыбками, и Клодия вдруг осознала, что эти двое просто перешучиваются, каким бы невероятным это ни выглядело. Два старых олуха на самом деле забавляются.

— К тому времени, когда Джоб подгонит машину, темно будет хоть глаз выколи, и к самому скрадку ему будет ее не подвести. Нам придется идти к ней до берега реки. Ты, Капо, пойдешь первым, следом за тобой Клодия, а последним буду я. Держитесь вместе и, что бы ни случилось, ни в коем случае не бегите! Заклинаю вас всеми святыми: ни в коем случае не бегите!

Тут они снова услышали львицу, мягко крадущуюся вокруг скрадка. Она еще раз зарычала, и почти тут же в ответ на ее рычание послышалось рычание другого зверя, по-видимому, находящегося по другую сторону скрадка.

— Ну, кажется, вся шайка в сборе, — заметил Шон. Очевидно, звуки голосов и рык старой львицы привлекли внимание остальных членов прайда, и теперь началась охота на охотников. Их укрытие превратилось в западню. Стало совершенно темно. От заката осталось лишь едва различимое багровое свечение над западным горизонтом.

— Где машина? — прошептала Клодия.

Шон ответил:

— Сейчас будет. — Затем, совершенно неожиданно, рявкнул: — Ложись! Все на пол!

И хотя Клодия не услышала снаружи ничего особенного, она мигом оставила полотняное кресло и растянулась на земляном полу.

Львица снова подкралась к передней стенке — почти бесшумно — и теперь с яростным ревом бросилась на нее, раздирая преграду передними лапами. Клодия вдруг с ужасом осознала, что сейчас львица окажется прямо на ней.

— Не поднимайте голову! — крикнул Шон и вскинул двустволку как раз в тот момент, когда стенка наконец не выдержала.

Раздался выстрел, оглушивший и ослепивший, как лампа-вспышка, всех троих.

«Он ее прикончил». — Несмотря на всю ненависть, которую она испытывала к этому кровавому спорту, Клодия ощутила какое-то виноватое облегчение, но ненадолго. Выстрел лишь ошарашил кошку и отпугнул ее. Клодия услышала, как та со злобным ворчанием ныряет в соседние кусты.

— Вы промахнулись, — тяжело дыша, укоризненно заметила она. В ноздрях у нее все еще стоял запах горелого пороха.

— А я и не собирался в нее стрелять. — Шон переломил ружье и перезарядил его, вытащив из петель на груди новые патроны. — Просто дал предупредительный выстрел у нее над ухом.

— Машина приближается. — Рикардо говорил совершенно спокойно и невозмутимо. В ушах у Клодии все еще звенело от грохота выстрелов, но теперь и она услышала далекий гул дизеля «тойоты».

— Должно быть, Джоб услышал выстрел. — Шон поднялся. — Приехал раньше времени. Ладно, приготовьтесь, сейчас пойдем к машине.

Клодия с облегчением встала и, поскольку скрадок не имел крыши, поверх невысокой травяной стены окинула взглядом окружающие их зловещие заросли. Она вспомнила путь, который им предстоит пройти до русла пересохшей реки, служившего дорогой для машины. Чтобы оказаться в безопасной «тойоте», придется пробираться по ночной чащобе едва ли не четверть мили. При этой мысли она сразу упала духом.

В кустах, всего в каких-нибудь пятидесяти ярдах от них, снова зарычала львица.

— Все ей неймется, — усмехнулся Шон и, взяв Клодию под локоть, повел ее к выходу. На сей раз она не попыталась высвободиться, а, напротив, с удивлением поняла, что буквально вцепилась в его руку.

— Возьмитесь за пояс Капо. — Он мягко разжал ее пальцы и положил ее ладонь на ремень, опоясывающий талию отца. — Держитесь крепче, — велел Шон. — И помните: что бы ни случилось, ни в коем случае не бегите. Они мгновенно набросятся на вас. Как кошка бросается на мышь — это инстинкт, и они просто не могут удержаться.

Шон включил фонарь. Это был большой черный «мэглайт», но на фоне окружающих мрачных зарослей даже его мощный луч казался желтым и каким-то жалким. В свете фонаря в темных кустах сразу стал заметен отблеск множества глаз, сверкающих, как грозные звезды, и невозможно было сказать, какие из них принадлежат львятам, а какие взрослым львицам.

— Вперед, — негромко скомандовал Шон, и Рикардо двинулся по узкой неровной тропинке, а Клодия поплелась за ним.

Шли они очень медленно. Рикардо, с его более легким ружьем, шел первым, а тыл прикрывал Шон с фонарем и мощной двустволкой.

Каждый раз, когда среди окружающей тьмы в луче фонаря в очередной раз вспыхивали кошачьи глаза, они оказывались все ближе и ближе, пока наконец Клодия не начала смутно различать очертания тел их обладателей. Они казались бледными, как мотыльки, очень подвижными и беспокойными. Обе львицы кружили вокруг охотников, мягко пробираясь через заросли кустарника, и, не сводя с людей пристальных взглядов за исключением тех моментов, когда мощный поток света ударял им прямо в глаза, подбирались все ближе и ближе.

Тропинка была неровной, со множеством кочек и — о Господи! — такой длинной… Каждый шаг был для идущей следом за отцом и то и дело спотыкающейся Клодии сущей пыткой нетерпения. Она не смотрела под ноги, поскольку невольно искала взглядом те бледные кошачьи силуэты, что кружили вокруг них.

— А вот и наша скандалистка! — тихо предупредил Шон, когда старая львица наконец снова набралась смелости и бросилась на них из мрака ночи, как паровоз. Из глотки ее рвалось оглушительное рычание, а хвост хлестал по бокам подобно кнуту из гиппопотамовой кожи. Они сбились в кучку, и Шон направил на несущуюся на них хищницу луч фонаря и ружье.

— В сторону! — крикнул он Клодии. — Уйди с ее дороги!

А львица тем временем, не сбавляя хода, мчалась на них, прижав уши. В разинутой пасти были видны длинные желтые клыки и розовый язык.

— Ага, старая ведьма! — вдруг взревел Шон. — Ну сейчас-то уж я точно отстрелю твою дурацкую башку!

Она остановилась в самый последний возможный момент, затормозив передними лапами футах в десяти от людей так, что в свете фонаря они даже увидели, как поднялось облачко пыли.

— Вали отсюда! — резко приказал львице Шон. Она недоуменно подняла уши, развернулась и послушно потрусила обратно в лес.

— Это была просто проверка на всхожесть, — Усмехнулся Шон. — Ей было интересно, кто — кого.

— А откуда вы знали? — Собственный голос показался Клодии каким-то хриплым и визгливым.

— По хвосту. Пока она им виляет, все это просто игра. Зато вот когда он неподвижен — гляди в оба!

— А вон и машина, — заметил Рикардо, и теперь остальные тоже заметили за деревьями свет фар «тойоты», которая, подпрыгивая на ухабах, приближалась к ним по проходящему чуть ниже их руслу пересохшей реки.

— Слава тебе, Господи! — прошептала Клодия.

— Это еще не конец, — предупредил Шон, когда они двинулись дальше. — Остается молодая ворчунья.

Клодия совершенно забыла о второй львице и теперь, ковыляя вслед за отцом, которого она продолжала крепко держать за пояс, принялась то и дело боязливо оглядываться.

Наконец они вышли на берег реки, ярко освещенный фарами стоящего всего футах в тридцати автомобиля с работающим двигателем. Она уже различала головы сидящих на переднем сиденье людей. Машина была так близко, так соблазнительно близко, что Клодия не справилась с собой. Она отпустила пояс отца и опрометью бросилась к «тойоте» по устилающему сухое русло белому песку. Она услышала за спиной крик Шона: — Идиотка проклятая!

И тут же следом — леденящий душу раскатистый рык несущейся за ней львицы. Клодия, не сбавляя скорости, бросила взгляд в ту сторону, откуда послышалось рычание, и увидела, что огромная кошка, выскочившая из окаймляющих русло зарослей, несется ей наперерез. В свете фар «тойоты» она показалась ей очень бледной и невероятно большой. На ходу она по-змеиному извивалась всем телом, а от ее рычания у Клодии внутри все похолодело, а ноги перестали слушаться.

Клодия видела, что хвост стремительно нагоняющей ее львицы высоко поднят и неподвижен, как стальной прут, и, даже несмотря на охвативший ее ужас, она мгновенно вспомнила слова Шона. Ее пронзила ледяная в своей ясности мысль: «На сей раз она не остановится, она намерена меня прикончить».

В первый, жизненно важный момент Шон просто не успел осознать, что девочка бросилась бежать. Он как раз осторожно спускался по крутому берегу пересохшей речки, держа фонарь в левой руке, а ружье — в правой. Ружье лежало у него на плече, он придерживал его за приклад, положив большой палец на предохранитель, и поглядывал на старую львицу, которая ползла на брюхе следом за ними. Но он был совершенно уверен, что, поскольку он взял над ней верх в недавней проверке «кто кого», она просто соблюдает необходимые формальности. Позади нее чуть поодаль в траве сидели оба львенка и, вытаращив глазенки, с искренним восхищением наблюдали за происходящим, хотя явно опасались принимать участие в забаве. Молодую львицу он потерял из виду, хотя и был уверен, что именно она представляет теперь наиболее серьезную опасность, уж слишком высокими и густыми были береговые заросли. — Шон почувствовал, как Клодия толкает его, но решил, что она просто споткнулась. Он и в мыслях нe допускал возможности ее бегства, поэтому сразу сообразил, что это она разворачивается для броска к машине. Он все еще искал взглядом молодую Львицу, шаря по кустам лучом фонаря, когда услышал сахаристый хруст речного песка под ногами несущейся к «тойоте» Клодии, мгновенно обернулся и увидел ее, одиноко мчащуюся по сухому руслу.

— Идиотка проклятая! — в бессильной ярости заорал он. С тех пор как эта девчонка появилась в лагере четыре дня назад, она была для него постоянным источником раздражения и не вызывала иных чувств, кроме враждебности. Вот и теперь она грубо нарушила его приказ, и он мгновенно — еще до того, как львица бросилась за девушкой, — понял, что все кончено. Гибель или даже просто ранение клиента для любого профессионального охотника были самым черным позором, который только можно себе представить. Это означало конец его карьеры, конец двадцатилетней работы и усилий.

И, крикнув ей вслед «Идиотка проклятая», он в этих двух словах излил все свои чувства по отношению к бегущей по песку фигурке. Он ринулся мимо Рикардо, который все еще стоял чуть впереди него на тропинке, оцепенев от неожиданности, и в этот самый момент львица выскочила из кустов, где, очевидно, незадолго до этого притаилась.

Русло было буквально залито ослепительным светом фар, поэтому Шон бросил фонарь и мгновенно вскинул ружье. Но стрелять было нельзя, поскольку он оказался в неудачном положении — девушка находилась прямо между ним и львицей на линии огня. Клодия бежала страшно неуклюже, ее ноги увязали в песке. На бегу она смотрела вбок — на приближающуюся львицу и беспорядочно, не в такт шагам, размахивала руками.

— Ложись! — крикнул Шон. — Падай плашмя!

Но она продолжала нестись вперед, не давая ему возможности выстрелить, а львица мчалась ей наперерез. Из-под лап с полностью выпущенными желтыми когтями во все стороны летел песок. На бегу она яростно рычала, а хвост ее был задран и неподвижен.

Тени, отбрасываемые девушкой и огромной кошкой в свете фар на белоснежный песок, казались черными и уродливыми. Они быстро сближались, и Шон сквозь прицел своего ружья видел, что львица подбирается, готовясь к последнему прыжку, но был беспомощен, поскольку не мог выстрелить так, чтобы не зацепить девушку.

В последний момент Клодия споткнулась, ее ослабевшие от страха ноги подкосились, и с жалобным криком она навзничь рухнула на песок.

Шон мгновенно прицелился в центр кремовой груди львицы. Из своего ружья он с тридцати шагов мог бы свободно попасть в две пенсовые монетки, одновременно подброшенные в воздух слева и справа от него. Из своего ружья он убил сотни леопардов, львов, буйволов, слонов — и людей, множество людей во время родезийской войны в буше. Повторного выстрела никогда не требовалось. Теперь, когда цель была открыта, он мог с уверенностью прошить львицу 750-грановой пулей с мягкой, расплющивающейся при ударе наподобие шляпки гриба головкой насквозь — от груди до самого хвоста. Львице пришел бы конец, но не только ей, но и всему сафари и, скорее всего, его лицензии. В лучшем случае его ждали бы многие месяцы следствия и суд. Смерть львицы обрушила бы на его голову гнев правительства и министерства охоты.

Львица была уже буквально в двух шагах от упавшей девушки — между ними оставалось всего каких-нибудь несколько жалких футов белого песка, но Шон чуть опустил ружье. Выстрел был страшно рискованным, но он всю жизнь рисковал. Конечно, он поставил на кон жизнь девушки, но она вывела его из себя, поэтому пусть все решит случай.

Он выстрелил в песок в двух футах от яростно разинутой пасти львицы. Большая тяжелая пуля взметнула в воздух целую тучу песчинок, на мгновение буквально окутавшую зверя. Песок забил львице рот, и, взревев, она наполнила им и легкие. Песок попал ей в ноздри, закупорив их. Песок угодил в ее широко раскрытые желтые глаза, ослепляя, дезориентируя львицу, которая тут же остановилась как вкопанная.

Шон бросился вперед, готовый в случае чего разрядить и второй ствол, но этого не потребовалось. Львица уже развернулась и потащилась назад, на ходу то и дело стараясь потереть лапой запорошенные песком глаза. На ходу она несколько раз споткнулась, едва не упав, и вскоре добралась до поросшего кустарником крутого берега, слепо ринулась вверх, оступилась, упала, скатилась вниз и снова бросилась наверх, наконец скрывшись в кустарнике. Вскоре не стало слышно ни треска кустов, ни ее жалобного воя.

Шон добежал до Клодии и, ухватив ее за руку, рывком поднял с песка. Но ноги отказывались ее держать, и ему пришлось полунести, полутащить ее к «тойоте», а потом с трудом запихивать на переднее сиденье.

Рикардо тем временем уселся сзади, Шон вскочил на подножку и, одной рукой держась за дверцу, а в другой рукой держа, как пистолет, ружье, направленное в окружающую тьму, приготовился к повторной атаке.

— Трогай! — крикнул он Джобу. Водитель-матабел отпустил сцепление и бросил то и дело подпрыгивающую машину вдоль речного русла.

Почти минуту никто ничего не говорил — до тех пор, пока «тойота» наконец не вскарабкалась на крутой берег и не оказалась на более ровной местности. Тогда Клодия тихим сдавленным голосом спросила:

— А нельзя нам остановиться, чтобы сходить по-маленькому? По-моему, я сейчас лопну.

— Зато в случае чего мы всегда сможем просто направить вас, как огнетушитель, на вашу подружку и просто смыть ее струей, — холодно отозвался Шон, а сидящий сзади Рикардо восторженно захохотал. Хотя Клодия и разобрала в смехе отца облегчение и напряженность, ей стало ужасно неприятно. Этот смех лишь усугубил только что перенесенное ею унижение.

До лагеря они ехали почти час, и когда наконец добрались до него, Мозес, обслуживающий Клодию, уже наполнил душевой бак горячей водой. Этот бак представлял собой двадцатигаллонную бочку из-под горючего, закрепленную на ветвях дерева мопане, сплетенную из травы загородку и цементный пол.

Она стояла под струями едва ли не кипятка и по мере того, как розовела ее кожа, она чувствовала, как чувство унижения и тошнота, вызванная только что пережитым притоком адреналина, постепенно отступают, сменяясь ощущением приподнятости и довольства жизнью, приходящим обычно только после пережитой смертельной опасности.

Намыливаясь, она прислушивалась к тому, что делает Шон. Сейчас он был футах в пятидесяти от нее, в своем походном гимнастическом зале позади палатки, и занимался с гирями, но его размеренное дыхание было различимо так ясно, как будто он находился совсем рядом. За четыре дня, проведенные ею в лагере, он ни разу не пропустил тренировки, какой бы долгой и трудной ни была в этот день охота.

«Тоже мне, Рэмбо! — презрительно усмехалась она при мысли о его мужском тщеславии, однако за последние дни не раз ловила себя на том, что исподтишка разглядывает то его мускулистые руки, то его плоский, как у охотничьей собаки, живот или даже его обтянутые шортами цвета хаки ягодицы, округлые и твердые, как пара устричных раковин.

Мозес, освещая дорогу фонарем, проводил ее, одетую в шелковый халат и с полотенцем, повязанным вокруг головы наподобие тюрбана, из душа до палатки. Там на койке он заранее разложил приготовленную для нее одежду: защитного цвета брюки, футболку от Гуччи, высокие ботинки страусовой кожи — именно то, что выбрала бы себе и она сама. Мозес каждый день стирал ее перепачканную одежду, а потом гладил ее, причем просто идеально. Натягивая брюки, она слышала, как они свежо похрустывают. И этот звук лишь усилил ощущение довольства жизнью.

Некоторое время она сушила волосы, потом расчесала их. Затем она чуть-чуть подкрасилась, слегка подвела губы и, взглянув на себя в небольшое зеркальце, почувствовала себя еще лучше.

«Так кто у нас там тщеславный, а?» — улыбнулась она своему отражению и отправилась к походному костру, где уже расположились мужчины. Она с удовлетворением отметила, что при ее появлении они замолчали и уставились на нее. Шон с его дурацкой вежливостью, которая всегда только раздражала Клодию, встал, чтобы поприветствовать ее.

— Садитесь. — Она постаралась, чтобы ее слова звучали как можно более грубо. — Что вы вечно вскакиваете!

Шон как ни в чем не бывало улыбнулся.

«Смотри, не вздумай показать ей, как она тебя достала», — одернул он себя и придержал полотняное кресло до тех пор, пока она не уселась и не вытянула ноги в ботинках к огню.

— Принеси-ка донне стакан, — приказал Шон слуге. — Ты знаешь, что она любит.

Слуга принес ей виски на серебряном подносе. Все было просто идеально. Хрустальный стакан с каплей дорогого «шиваса» — только-только, чтобы придать необходимый цвет воде «перье» — с должным количеством льда. Слуга был облачен в снежно-белую канзу, нижний край которой опускался гораздо ниже колен. Алая лента через плечо означала, что он старший из прислуживающих за столом слуг, а на голове красовалась алая феска. Два его помощника скромно стояли поодаль, на них тоже были белые одеяния, а головы также украшали алые фески. Все это слегка раздражало Клодию: их троих обслуживали двадцать человек. Все это было так по-сибаритски, так по-колониальному, так отдавало эксплуатацией. Ведь как-никак на дворе 1987 год и империи давно и след простыл — и все же виски был просто восхитителен.

— Вы, я полагаю, ждете, что я поблагодарю вас за спасение, — заметила она, сделав первый глоток.

— Вовсе нет, крошка. — Шон почти с самого начала заметил, насколько она ненавидит это обращение. — Более того, я даже не жду, что вы извинитесь за свою непроходимую глупость. Честно говоря, я больше боялся попасть в львицу. Вот это действительно была бы трагедия.

Их пикировка, как всегда, была легкой и искусной, и Клодия поняла, что даже получает от нее удовольствие. Каждый ее удар, достигающий цели, доставлял ей удовольствие даже большее, чем удачный день в суде. Поэтому она была разочарована, когда старший официант замогильным голосом возвестил:

— Шеф велела сказать обеда готова, мамбо.

Шон повел их в палатку-столовую, освещенную свечами в канделябре мейсенского фарфора. Столовые приборы были из чистого серебра, в чем Клодия убедилась, незаметно посмотрев, есть ли проба, на кружевной скатерти из Мадейры сверкали фужеры уотерфордского хрусталя, а за каждым из складных походных кресел стояло по одетому в белое официанту.

— Что предпочтете сегодня, Капо? — спросил Шон.

— Может быть немного Вольфганга Амадея… — предложил Рикардо, и Шон, прежде чем сесть, нажал кнопку магнитофона. Залитую неверным светом свечей палатку наполнили аккорды Семнадцатого фортепианного концерта Моцарта.

Подали гороховый суп с перловкой и мозговыми буйволиными костями, приправленный страшно жгучим соусом чили, который Шон называл Пели-Пели Хо-Хо.

Клодия унаследовала от отца любовь к красному перцу, чесноку и красному вину, но даже она не смогла приступить ко второму блюду — буйволиному рубцу под белым соусом. Оба мужчины любили так называемый зеленый рубец. Это было просто-напросто эвфемизмом, означающим, что желудок перед приготовлением не до конца очищается от содержимого.

— Это всего-навсего пережеванная трава, — заметил ее отец, от чего она почувствовала себя еще хуже, и тут, к счастью, повернула голову, и ее ноздрей коснулся тонкий аромат блюда, которое шеф готовил специально для нее. Под золотистой корочкой пирога нежились кусочки филе и почек антилопы. Когда она предложила добавить туда еще и десять зубчиков чеснока, шеф лишь помотал головой в высоком белом колпаке.

— Книга говорит нет чеснок, донна.

— А моя книга говорит, что нужно много чеснока, она громко говорит, что нужно класть десять зубчиков чеснока, о'кей, шеф?

И шеф с улыбкой вынужден был капитулировать.

Клодия, с ее простым обращением и присущим ей очарованием, почти мгновенно завоевала сердца всей обслуги лагеря.

Вино было богатым и крепким южноафриканским «каберне», нисколько не уступающим ее любимому «кьянти», поэтому она отдала должное и вину, и пирогу. Все пережитое за день, солнце и свежий воздух пробудили в ней зверский аппетит. Она, как и ее отец, могла свободно есть и пить, не опасаясь, что это повредит талии. Вот только разговор оказался сущим разочарованием. Как и во все предыдущие вечера, мужчины обсуждали достоинства ружей, тонкости охоты и то, как сподручнее убить какое-нибудь несчастное дикое животное. Разговоры об оружии казались ей какой-то невразумительной чушью.

Отец, например, говорил нечто вроде: «Уэзерби-300 выталкивает 180-грановую пулю со скоростью 3200 футов в секунду, следовательно, дульная энергия составляет более 4000 футов на унцию плюс колоссальный гидростатический шок».

А Шон на это, скорее всего, отвечал бы: «Вы, янки, только и думаете, что про скорость. Понимаешь, Капо, ведь Рой Уэзерби выпустил в Африке больше пуль, чем ты за свою жизнь съел спагетти. Нет, лично мне подавай высокую кучность, нозлеровский затвор и плевать на скорость…»

Ни один мало-мальски разумный человек не мог бы продолжать обсуждать подобные вещи на протяжении долгих часов, убеждала она себя, и тем не менее каждый вечер после очередной охоты, после того как она наконец уходила спать, Шон и отец оставались у костра и под коньяк и сигары продолжали обсуждать подобные проблемы.

Однако когда они начинали обсуждать повадки разных животных, она проявляла интерес к разговору и порой даже принимала в нем участие — правда, обычно, чтобы выразить неодобрение. Обычно они обсуждали каких-то конкретных животных — легендарных старых особей, которых Шон наградил своими кличками. Это раздражало Клодию точно так же, как и то, что он называл отца «Капо». Можно подумать, будто ее папа был каким-то там крестным отцом мафии. Одно из таких животных Шон окрестил «Фридрихом Великим», но чаще величал просто «Фрицем». Это был лев, на которого они сейчас охотились, лев, ради которого они и подвесили на дереве буйволиную тушу.

— В нынешнем сезоне я видел его дважды, а один из моих клиентов умудрился даже выстрелить в него. Не поверите, его так трясло, что бедняга промахнулся аж на целое футбольное поле.

— Расскажи-ка мне о нем, — возбужденно подался вперед Рикардо.

— Папа, но ведь он уже рассказывал тебе о нем вчера вечером, — мягко напомнила Клодия. — И позавчера, и позапозавчера…

— Маленьким девочкам не пристало встревать в мужской разговор, — усмехнулся Рикардо. — Учишь тебя, учишь, а ты… Давай, Шон, расскажи мне о Фрице.

— В нем никак не меньше одиннадцати футов, причем это только тело. А еще у него голова как у гиппопотама и грива, похожая на черную копну сена. Когда он идет, она колышется и шелестит, как листья мопане на ветру, — принялся витийствовать Шон. — Ему все равно, какой ты — смелый, трусливый, он всякого повидал на своем веку. Я лично знаю три случая, когда в него стреляли и попадали. Один раз его ранил охотник-испанец в концессии Яна Пирси три сезона назад, но он поправился. Будь он глуп, он просто не дожил бы до таких лет.

— И как же мы возьмем его? — поинтересовался Рикардо.

— По-моему, вы оба просто отвратительны, — вмешалась Клодия, прежде чем Шон успел ответить. — Особенно после того, как мы сегодня видели этих великолепных животных, этих чудесных маленьких львят. Не понимаю, как вы можете убивать их?

— Что-то я не заметил, чтобы сегодня кто-то охотился на львят, — заметил Рикардо, кивая официанту, предлагающему ему добавку рубца. — Более того, мы затратили кучу усилий, чтобы они могли выжить.

— Ты посвящаешь сорок пять дней жизни тому, чтобы убивать львов и слонов! — парировала Клодия. — И нечего меня тут лечить, Рикардо Монтерро.

— Меня всегда поражает, какая же каша в голове у всех этих средней руки крикливых либералов, — вмешался Шон, и Клодия тут же резко развернулась, готовая к схватке.

— Никакой каши у меня в голове нет. Вы здесь, чтобы убивать животных.

— Верно, точно так же, как убивает животных фермер, — согласился Шон. — Чтобы стадо было здоровым и процветало и чтобы у животных была достаточная для выживания территория.

— Да, только вы не фермер.

— А вот и нет, — возразил Шон. — Единственная разница в том, что я убиваю их в лесу, а не на бойне, но, как и любой фермер, я прежде всего забочусь о благополучии своего скота.

— Они не скот, — настаивала на своем Клодия. — Это великолепные дикие животные.

— Великолепные? Дикие? А это-то тут при чем? Как и все остальное в современном мире, дикой природе Южной Африки нужно платить, чтобы выжить. Вот, например, Капо платит десятки тысяч долларов, чтобы поохотиться на льва и на слона. Он ценит этих животных куда выше, чем козлов и коров, поэтому молодое правительство независимого Зимбабве организует концессии в миллионы акров, где могут спокойно существовать дикие животные. Я арендую одну из этих концессий и больше кого-либо другого в целом свете заинтересован в том, чтобы защищать ее от браконьеров и прочих любителей легкой наживы и быть уверенным в том, что у меня есть что предложить моим клиентам. Нет, крошка, организация сафари — это в наши дни как раз один из самых действенных средств сохранения дикой природы Африки.

— То есть вы собираетесь спасать животных, стреляя в них из мощных ружей, да? — мрачно поинтересовалась Клодия.

— Мощных ружей? — усмехнулся Шон. — Еще один попугайский крик либерала. А вы предпочли бы слабые ружья? А вам не приходило в голову, что это было бы то же самое, как если бы мясник на бойне для перерезания глоток пользовался бы только тупыми ножами. Вы же разумная женщина, так попытайтесь думать головой, а не сердцем. Одно отдельно взятое животное роли не играет. Срок его жизни ограничен всего-навсего несколькими короткими годами. В случае с тем львом, на которого мы охотимся, он проживет лет двенадцать, никак не больше. Ценность представляет только выживание вида в целом. Не отдельно взятого животного, а вида как такового. Наш лев — старый самец, достигший предельного возраста, в котором он еще может приносить пользу виду, защищая своих самок и потомство. В то же время он уже влил свои гены в генофонд вида. Через год или два он все равно умрет естественной смертью. Поэтому гораздо лучше, если его смерть произойдет за десять тысяч долларов наличными, которые будут истрачены на организацию безопасного места, где его потомство сможет благополучно выжить. В противном случае всю эту местность заполонили бы чернокожие с их бесчисленными стадами.

— Бог мой, ну вы даете! — Клодия печально покачала головой. — Сказать «заполонили бы чернокожие» мог бы только расист и шовинист. Это их земля, так почему бы им не жить там, где вздумается?

— Вот опять куцая логика недалекого либерала, — рассмеялся Шон. — Решите же наконец, на чьей вы стороне — прекрасных диких животных или расчудесных диких африканцев. Сосуществовать они никак не могут, и когда дело доходит до дележа жизненного пространства, дикие животные всегда оказываются проигравшей стороной. Если только мы, охотники, не оплатим их счетов.

«Спорить с ним нелегко», — вынуждена была признать Клодия. Поэтому она была благодарна отцу, который вклинился в разговор и тем самым дал ей возможность собраться с мыслями.

— Можно не сомневаться, на чьей стороне моя драгоценная дочь. Кроме того, Шон, ты споришь с одним из руководителей комиссии по возвращению инуитов на их исконные земли.

Она ласково улыбнулась отцу.

— Что еще за инуиты, папа? Смотри, еще подумают, что ты с возрастом размяк. Даже не эскимосы — ты же вроде именно так обычно называешь узкоглазых, да?

Рикардо разгладил густые серебристые локоны на висках.

— Хочешь послушать, как моя дочь и ее комиссия решают, какая часть Аляски принадлежит инуитам? — спросил он.

— Он все равно расскажет. — Клодия нагнулась и погладила отца по руке. — У него ни один вечер без этого не обходится. Кстати, это очень забавно. Вам понравится, вот увидите.

Рикардо между тем продолжал как ни в чем не бывало:

— Они отправляются на Четвертую улицу в Анкоридже — там расположено большинство баров, — прихватывают парочку эскимосов, которые еще держатся на ногах. Потом они грузят их в самолет, отвозят в глубь полуострова и говорят: «А ну-ка, показывайте, где жило ваше племя? Покажите-ка нам, где ваш народ обычно охотился. Кстати, а не рыбачили ли случайно ваши предки вон на том озере? — Тут Рикардо заговорил совершенно другим голосом — он вообще был исключительно артистичен: — Ясно дело, однако!! — отвечает с заднего места основательно заливший глаза эскимос. — Тута, однако, моя дедушка всегда рыбачила.

Он снова сменил голос, на сей раз пародируя Клодию:

— А как насчет вон тех гор — тех, что мы, злые белые люди, укравшие их у вас, называем хребтом Брукса, — не охотился ли случайно там ваш дедушка? — Он снова заговорил голосом эскимоса. — А то, приятель! Да он там столько медведей завалил. Как щас помню, бабуля мне все уши про это прожужжала».

— Давай-давай, папа. У тебя сегодня благодарная аудитория. Сразу видно, что мистеру Кортни твои шутки по душе, — подбодрила отца Клодия.

— А знаешь что? — спросил Рикардо. — Ни один эскимос ни разу не отказался ни от одного озера или горы, которые предлагала ему Клодия. Здорово, да? Моя малышка ведет с разгромным счетом — ни одного отказа.

— Просто ты везунчик, Капо, — отозвался Шон. — У тебя хоть есть надежда, что тебе что-нибудь останется. А здесь они подгребли под себя все.

* * *

Клодию разбудило звяканье посуды и вежливое покашливание Мозеса. До сих пор никто никогда в жизни не подавал ей чай в постель. Это была роскошь, которая заставляла ее чувствовать себя восхитительно порочной. В палатке все еще было совершенно темно и ужасно холодно. Когда Мозес открывал клапан палатки, она слышала, как потрескивает от мороза брезент. Она даже представить себе не могла, что в Африке бывает так холодно.

Она сидела в постели, укутавшись в покрывало, грея руки о кружку с чаем, и наблюдала за тем, как Мозес хлопочет в палатке. Он вылил ведро горячей воды в умывальник и повесил рядом чистое белое полотенце. Потом налил кипяченой воды в стакан для полоскания зубов и выдавил на щетку немного пасты. Затем он принес в палатку жаровню с раскаленными углями и поставил ее возле койки.

— Сильно холодно сегодня, донна.

— Да и рановато, пожалуй, — сонно заметила Клодия.

— Донна слышала ночью, как рычали львы?

— Ничего я не слышала, — зевнув, ответила Клодия. Даже играй прямо у нее над ухом духовой оркестр что-нибудь вроде «Америка прекрасная», она и то бы не проснулась.

Мозес закончил раскладывать на свободной койке напротив свежую одежду. Затем он принялся за ее ботинки и отполировал их до блеска.

— Если донне надо будет что-нибудь еще, позовите меня, — сказал он и, пятясь, покинул палатку.

Она выбралась из постели и, дрожа, некоторое время держала штаны над жаровней, прежде чем натянуть их.

Когда она вышла из палатки, в небе все еще сверкали звезды. Она постояла, разглядывая их и в очередной раз восхищаясь богатством, рассыпанным по черному бархату южного неба. Наконец, обнаружив Южный Крест, она с сознанием исполненного долга отправилась к костру, где уже сидели мужчины, и с удовольствием принялась греть руки над огнем.

— Ты все такая же, как и в детстве, — улыбнулся ей отец. — Помнишь, как трудно было тебя поднимать в школу? — Тут официант принес ей вторую чашку чая.

Шон свистнул, она услышала, как Джоб заводит «тойоту» и подгоняет ее к воротам лагеря. Тут все принялись облачаться в охотничьи доспехи. Джерси и анораки, шапки и шарфы.

Когда они погрузились в машину, оказалось, что ружья уже в стойках, а в кузове уже разместились Джоб и Шадрах — два охотника-матабела, между которыми расположился следопыт-ндоробо. Следопыт был сложен, как ребенок, и едва доставал Клодии до подмышки, но зато на лице его всегда сияла добродушная улыбка, а глаза лучились весельем. Ей и так нравилась вся чернокожая обслуга лагеря, но Матату сразу стал ее любимчиком. Он чем-то напоминал ей гнома из «Белоснежки». От холода троих негров защищали армейские шинели и вязаные подшлемники, и в ответ на приветствие Клодии в темноте сверкнули белозубые улыбки чернокожих. Все они уже подпали под ее очарование.

Шон уселся за руль, а Клодия разместилась между ним и Рикардо. Она скрючилась за ветровым стеклом и, чтобы хоть немного согреться, прижалась к отцу. За несколько дней, проведенных на сафари, она успела полюбить эти первые мгновения очередного, обещающего новые приключения дня.

Машина медленно двинулась по ухабистой лесной дороге, и, когда наконец ночь понемногу сменилась наступающим рассветом, Шон выключил фары.

Клодия вглядывалась в убегающий по сторонам лес, перемежающийся полянами, которые Шон называл «влейсами», стараясь первой заметить какую-нибудь пугливую симпатичную зверушку, но либо Шон, либо отец всегда первыми замечали: «Куду слева» или: «А вон тростниковый козел», а порой Матату нагибался. Дотрагивался до ее плеча розовым пальцем и указывал на что-нибудь заслуживающее внимания.

Пыльная дорога была буквально испещрена следами животных, пересекавших ее на протяжении ночи. Один раз они встретили кучу свежего слоновьего помета, от которой на утреннем холодке все еще исходил парок — горка по колено глубиной, которую все с интересом обследовали. На первых порах Клодии был противен подобный интерес к экскрементам, но со временем она привыкла.

— Старый, чертяка, — заметил Шон. — Последние зубы снашивает.

— Откуда вы знаете? — с вызовом поинтересовалась Клодия.

— Да он уже и жевать-то как следует не может, — ответил тот. — Сами посмотрите — видите в куче все эти непрожеванные веточки и листья?

Матату сидел на корточках, разглядывая огромные круглые слоновьи следы размером с крышку от мусорного бачка.

— А заодно обратите внимание, какие гладкие отпечатки его ног, — продолжал Шон. — Подошвы стерты, как старые покрышки. Он очень старый и большой.

— А это точно «он»? — живо поинтересовался Рикардо и бросил взгляд на «ригби-416», торчащий в стойке, позади сидений.

— Сейчас Матату скажет точно, — пожал плечами Шон.

И тут маленький ндоробо сплюнул в пыль и, поднимаясь, мрачно покачал головой. Затем он писклявым фальцетом сказал что-то Шону на суахили.

— Это не тот, что нам нужен. Матату знает этого слона, — перевел Шон. — Этого мы в прошлом году видели возле реки. У него один бивень сломан у самой губы, а второй так стерся, что от него остался короткий пенек. Может, когда-то у него и была великолепная пара бивней, но теперь ловить нечего.

— Вы хотите сказать, что Матату может узнать конкретного слона по его следам? — недоверчиво спросила Клодия.

— Матату может запомнить любого конкретного буйвола из стада в пятьсот голов и через два года снова узнать его, всего-навсего взглянув на след. — Шон, конечно, немного преувеличивал. — Матату — следопыт, в своем деле он настоящий волшебник.

Они продолжали путь, то и дело встречая разные чудеса: то исчезающего в зарослях самца куду, похожего на серое привидение, испещренное меловыми линиями, горбатое, с густой гривой, со спиральными рогами, отсвечивающими в лучах восходящего солнца; сонно потягивающуюся после крепкого ночного сна, похожую на миниатюрного леопарда, золотистую в пятнышках виверру, удивленно разглядывающую их сквозь бурые придорожные заросли. А вот под самым носом «тойоты» проскочила кенгуровая крыса. Через некоторое время в траве у обочины дороги она заметила стайку промчавшихся параллельно движению машины оживленно щебечущих цесарок с бледно-желтыми шапочками на головах, и теперь Клодии уже незачем было спрашивать: «А это что за птица?» или «А это кто такой?». Она уже научилась распознавать представителей местной фауны, и это лишь усиливало удовольствие.

Перед самым восходом Шон остановил «Тойоту» у подножия холма, совершенно неожиданно возникшего среди зарослей. Они неуклюже вылезли из машины, разминая затекшие ноги и стягивая с себя теплую верхнюю одежду. После этого они начали карабкаться вверх по склону и все триста футов каменистого склона преодолели без единой остановки. Когда они наконец достигли вершины, Клодия с трудом старалась скрыть учащенное дыхание. Шон рассчитал время подъема совершенно точно: стоило им оказаться на вершине, как из-за дальнего леса внезапно вырвалось солнце, и все вокруг вдруг заиграло разными цветами и засверкало.

Они разглядывали открывшуюся их взорам панораму лесов, перемежающихся покрытыми золотистой травой лугами, за которыми высились другие холмы, в свете зари ужасно похожие на сказочные замки с укреплениями и островерхими башнями. Другие холмы походили на огромные кучи черного щебня, будто оставшиеся после сотворения мира.

Они стянули свитера, поскольку взмокли во время подъема, да и уже самые первые лучи солнца предвещали дневную жару, и сидели, разглядывая в бинокли окружающие холм леса. Тем временем Джоб быстро раскрыл принесенную им корзинку с провизией и в считанные минуты развел костер. Вообще-то они совсем недавно покинули лагерь, и завтракать было рановато, но сейчас от запаха яичницы с жареным беконом у Клодии потекли слюнки.

Пока они ждали завтрака, Шон указал куда-то вдаль.

— Вон там — мозамбикская граница, буквально за вторым холмом, всего в семи или восьми милях отсюда.

— Мозамбик, — прошептала Клодия, глядя в бинокль. — Какое романтичное название!

— Ничего романтичного в нем нет. Просто еще один триумф африканского социализма и тщательно продуманная экономическая политика хаоса и разрушения, — проворчал Шон.

— Будьте добры, избавьте меня от вашего расизма перед завтраком, — ледяным тоном заметила Клодия.

— Нет проблем, — улыбнулся Шон. — Достаточно сказать, что прямо за этой границей начинается страна, двенадцать лет находящаяся под властью марксизма, коррупции, алчности и некомпетентности, только начинающих приносить плоды. Там полыхает вышедшая из-под контроля гражданская война, царит голод, от которого скорее всего погибнет около миллиона человек, то и дело разражаются эпидемии — в том числе и СПИДа, которые за следующие пять лет уничтожат еще не менее миллиона.

— Тебя послушать, так это самое подходящее место для проведения отпуска, — заметил Рикардо. — Как там насчет завтрака, Джоб?

Джоб принес им яичницу с беконом и горячие французские булочки, за которыми последовали кружки с дымящимся крепким кофе. Они принялись за завтрак, продолжая разглядывать в бинокли расстилающиеся вокруг леса.

— Ты просто замечательный повар, Джоб, — похвалила Клодия.

— Спасибо, мэм, — негромко отозвался Джоб. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом. Джобу было лет под сорок, он отличался высоким ростом, мощным телосложением. На его симпатичном округлом, таком типичном для всех матабелов и их предков зулусов лице, сверкали широко расставленные умные глаза.

— Где ты так научился говорить по-английски? — спросила Клодия.

Матабел заколебался и, перед тем как басистым мягким голосом ответить, неуверенно взглянул на Шона.

— В армии, мэм.

— Джоб вместе со мной служил капитаном в скаутах Бэллантайна, — пояснил Шон.

— Капитаном! — воскликнула Клодия. — Подумать только… — И она растерянно замолчала.

— Похоже, вы просто и подумать не могли, что в родезийской армии были чернокожие офицеры, — закончил за нее Шон. — Да, вам явно предстоит узнать об Африке куда больше, чем обычно показывают по Си-Би-Эс.

Шадрах, второй ружьеносец, сидел ярдах в пятидесяти от них. Оттуда открывался лучший вид на север. Неожиданно он коротко свистнул и указал рукой куда-то вдаль. Шон подобрал хлебом остатки яичного желтка с тарелки и сунул его в рот. Передавая тарелку Джобу, он сказал:

— Спасибо, Джоб. Яичница — просто объедение.

С этими словами он отправился к Шадраху, и они принялись разглядывать заросли у подножья.

— Что там такое? — нетерпеливо спросил Рикардо.

— Слон, — ответил Шон.

При этих его словах и Рикардо, и Клодия вскочили и со всех ног бросились к нему.

— Где? Где? — запыхавшись, выпалила она.

— Крупный? — спросил Рикардо. — А бивни его можешь разглядеть? Это слон или слониха?

— Точно сказать не могу — он милях в двух отсюда. — Шон указал на смутное серое пятнышко среди деревьев, и Клодию страшно удивило то, что столь крупное животное может быть так трудно разглядеть. Сама она заметила слона лишь через несколько мгновений, когда тот тронулся с места.

— Слушай, а как ты думаешь, — спросил Рикардо, — это не может быть сам Тукутела?

— Вообще-то не исключено, — кивнул Шон. — Но вероятность тысяча против одного.

Тукутела. Клодия слышала, как они обсуждали его у костра. Тукутела, или «сердитый», был из тех легендарных животных, которых во всей Африке осталось не более десятка. Слон с бивнями, каждый из которых весит более сотни фунтов. Именно Тукутела был главной причиной того, что отец устроил свое последнее сафари именно в Африке. Потому что один раз он видел легендарного слона. Три года назад он охотился с Шоном Кортни, и они целых пять дней преследовали огромного слона. Матату вел их тогда по следу сто с лишним миль, и лишь потом они догнали гиганта. Они подкрались к животному, обрывающему хоботом с дерева марула плоды, на расстояние в двадцать шагов. Они внимательно изучили каждую морщинку и складочку на его серой шкуре. Они были так близко от него, что могли бы пересчитать немногие оставшиеся у него после многих лет жизни и скитаний на хвосте волоски, и потрясенно разглядывали колоссальные бивни.

Рикардо Монтерро с удовольствием заплатил бы любые деньги, лишь бы только заполучить эти сказочные бивни в качестве охотничьего трофея. Он шепотом спросил Шона:

— А может, я все-таки могу как-то их получить? — И заметил, что Шон, перед тем как отрицательно покачать головой, на мгновение заколебался.

— Нет, Капо. Мы не имеем права его и пальцем тронуть. Мои лицензия и концессия стоят дорого. — На шее у Тукутелы виднелся ошейник — полоска нейлона, прочная, как покрышка тяжелого грузовика, с которого свисал радиопередатчик.

За несколько лет до этого члены созданной правительством исследовательской группы по изучению слонов обстреляли Тукутелу с вертолета иглами со снотворным и, пока он был без сознания, нацепили на него радиоошейник. Теперь Тукутела стал «официально изучаемым животным» — статус, сделавший его недосягаемым для официально зарегистрированных охотников. Разумеется, всегда оставался риск, что его прикончат браконьеры-охотники за слоновой костью, но по закону ни один официально лицензированный охотник не имел права охотиться на него.

Пока слон находился под воздействием снотворного, доктор Линн Джонс, ветеринар, назначенный правительством руководителем проекта, измерил огромные бивни. Отчет об операции официально огласке не предавался, но секретарша Джонса, пышная блондинка, считающая, что отношения с Шоном Кортни — самое удивительное, что ей довелось пережить за недолгую жизнь, сделала для Шона копию.

— Исходя из замеров Джонса, один бивень должен весить 130 фунтов, а второй — на несколько фунтов меньше, — прошептал Шон на ухо Рикардо, пока они рассматривали старого слона, и они оба жадно уставились на бивни.

У самых губ они были толщиной с бедро Шона и почти до самого конца не сходили на конус. От постоянного воздействия растительных соков они стали почти черными. Концы их были закруглены и, согласно замерам доктора Джонса, левый бивень достигал в длину восьми футов четырех с половиной дюймов, а правый от губы до конца был длиной восемь футов и шесть с четвертью дюймов.

В конце концов они повернули обратно, предоставив старому слону и дальше бродить в одиночестве, а всего шесть месяцев назад блондинка-секретарша, готовя Шону завтрак в своей крошечной девичьей квартирке в центре Хараре, случайно обмолвилась:

— Кстати, ты слышал, что Тукутела наконец сбросил свой ошейник?

В этот момент голый Шон валялся на ее постели, но, услышав ее вопрос, тут же сел.

— Что ты сказала?

— Бедняга Джонси просто сам не свой. Они попытались запеленговать его, но вместо Тукутелы нашли только радиопередатчик. Видно, он все же как-то ухитрился сорвать его и зашвырнул на макушку маасового дерева.

— Умница ты моя, красавица! — радостно воскликнул Шон. — Ну-ка, иди сюда, ты заслужила свой приз. — Девочка тут же сбросила халат и бросилась к постели.

Итак, Тукутела сбросил ошейник и, следовательно, больше не являлся «официально изучаемым животным». Он снова стал законной добычей. В тот же день Шон послал телеграмму Рикардо на Аляску и на следующий день получил ответ:

«ВЫЛЕТАЮ ТЧК ОФОРМЛЯЙ ПОЛНОЕ САФАРИ С 1 ИЮЛЯ ПО 15 АВГУСТА ТЧК МНЕ ОЧЕНЬ НУЖЕН ЭТОТ ДЖАМБО ТЧК КАПО».

И вот теперь Рикардо, стоящего на вершине холма и пристально вглядывающегося в далекое серое пятнышко в лесу у подножия, просто трясло от возбуждения.

Клодия наблюдала за ним с нескрываемым удивлением. Ведь это ее отец, один из самых хладнокровных людей на свете, мастер блефа. Она не раз была свидетельницей того, как он ведет переговоры о заключении десятимиллионного контракта и ставит буквально княжеские суммы в казино Лас-Вегаса, внешне оставаясь совершенно спокойным, но здесь его буквально трясло от волнения, как мальчишку-школьника на первом свидании, и она вдруг почувствовала прилив нежности к этому человеку.

«Похоже, я просто не понимала, насколько это для него важно, — думала она. — Возможно, я слишком придирчива. Это последнее, чего ему по-настоящему хочется в жизни». — И ей захотелось обхватить его, сжать в объятиях и сказать: «Прости, папа. Если бы ты знал, как я жалею, что пыталась лишить тебя этого последнего удовольствия».

Но Рикардо совершенно забыл о ее присутствии.

— Вполне возможно, что это и впрямь Тукутела, — негромко повторил он, как будто разговаривая сам с собой и стараясь убедить себя в том, что так оно и есть, но Шон отрицательно помотал головой.

— Четверо моих лучших людей наблюдают за рекой. Они бы обязательно знали, если бы Тукутела переправился на этот берег, кроме того, еще слишком рано. Я склонен думать, что он покинет долину не раньше, чем когда там пересохнут все источники — то есть через неделю или дней через десять.

— А может, он все-таки как-то проскользнул мимо них? — отмел его доводы Рикардо. — И сейчас преспокойно пасется там внизу.

— Ну разумеется, мы спустимся вниз и проверим, — согласно кивнул Шон. Охватившее Рикардо возбуждение ничуть не удивило его. Он вполне понимал его и сталкивался с подобным состоянием, имея дело с полусотней похожих на Рикардо людей, властных, напористых, удачливых мужчин, перебывавших его клиентами, мужчин, которые даже и не пытались скрывать или сдерживать свои инстинкты. Страсть к охоте являлась частью человеческой души; некоторые отрицали это или подавляли ее, другие направляли в менее насильственное русло, размахивая клюшками на полях для гольфа или ракетками на теннисных кортах, заменяя дичь из плоти и крови маленьким белым мячиком. Но люди вроде Рикардо Монтерро даже и не пытались сдерживать свою страсть и просто не согласились бы на что-то меньшее, чем настоящая захватывающая погоня и убийство.

— Шадрах, принеси бване бандуки-416, — велел Шон. — Джоб, смотри, не забудь фляги с водой. Матату, уквенди, вперед!

Они стали спускаться прямо по уходящему вниз крутому склону холма, легко перескакивая с валуна на валун, а оказавшись внизу, сразу же побежали дальше, растянувшись привычной цепочкой, в голове которой несся идущий по следу Матату, за которым трусили Джоб и Шон. Превосходное зрение позволяло им мгновенно выбирать наилучшую дорогу в лесу. Клиенты находились в середине, за Рикардо бежал Шадрах с «ригби», готовый подать его хозяину, когда потребуется. Бежали они довольно быстро, но лишь через час Матату обнаружил на мягкой земле огромный круглый вдавленный отпечаток слоновьей ноги и кучу обглоданных веток и листьев, оставленных пасущимся среди деревьев слоном. Матату остановился у следа, обернулся и, выпучив глаза, издал разочарованный пронзительный вопль.

— Это не Тукутела. Это старый слон с одним бивнем, — сказал Шон. — Тот самый, чей след мы видели сегодня утром на дороге. Видимо, он сделал круг и вернулся на прежнее место.

Клодия взглянула на отца и заметила, насколько велико его разочарование. У нее от жалости защемило сердце.

На обратном пути к «тойоте» все молчали, но когда они наконец дошли до машины, Шон мягко сказал:

— Ты же знал, что все окажется не так просто, верно, Капо?

И они обменялись улыбками.

— Само собой, ты совершенно прав. Главное — погоня. Когда уложишь зверя, он превращается просто в обычную мертвую тушу.

— Тукутела обязательно придет, — пообещал Шон. — Это его обычный маршрут. Гарантирую, он появится еще до наступления нового месяца. А тем временем у нас остается лев. Давайте-ка сходим проверим, намерен ли его величество Фридрих Великий удостоить нас визитом.

До скрадка и подвешенной буйволовой туши они добрались после двадцати минут тряской езды по Сухому руслу. Они оставили «тойоту» на белом речном песке и, когда вскарабкались по ведущей в лес тропинке, добрались до травяного укрытия и увидели на земле отпечатки когтистых лап львицы. Клодия, вспомнив о пережитом прошлым вечером ужасе, вдруг снова почувствовала, что дрожит. Шон и его помощники принялись горячо что-то обсуждать. Громче и пронзительнее всех доказывал что-то Матату, резкие возгласы которого были ужасно похожи на крики взволнованной лесной цесарки.

— В чем дело? — осведомилась Клодия, но никто и не подумал ей ответить. Пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать от остальных, торопливо идущих по тоннелю среди кустов к тому месту, где на дикой фиге болтались остатки туши.

— Может, кто-нибудь все же объяснит мне, что происходит? — снова требовательно спросила Клодия, хотя остановилась поодаль от приманки. Вонь тухлого мяса стала просто невыносимой. Мужчины же, трогая зловонные куски мяса и пристально разглядывая их, не выказывали ни малейших признаков отвращения. Впрочем, Клодия и сама видела, что с прошлого вечера все разительно изменилось.

Вчера туша была почти нетронута, теперь же более половины ее отсутствовало. Практически от туши остались лишь голова и передние ноги, и Шону, чтобы дотянуться до нее, пришлось встать на цыпочки. Позвоночник и ребра были обглоданы, а толстая черная шкура была так располосована клыками и когтями, что теперь больше всего напоминала траурный флаг, обшитый бахромой.

Пока Шон с помощниками разглядывали тушу, Матату внимательно изучал землю у основания фиги, время от времени возбужденно повизгивая, как гончая, учуявшая запах зверя. Тут Шон вдруг снял что-то с изгрызенных белых ребер туши и показал это что-то Рикардо. Они оба возбужденно захохотали, передавая находку из рук в руки.

— Может, кто-нибудь все же поговорит со мной? — взмолилась Клодия.

Отозвался Шон:

— Может, все-таки, подойдете поближе? Какой смысл стоять так далеко?

Театрально зажав нос пальцами, она неохотно подошла поближе, и Шон протянул ей руку. На ладони у него лежал всего лишь один волос, почти такой же длинный и черный, как ее собственный.

— Что это?

Рикардо взял волос с ладони Шона и, держа его между указательным и большим пальцем, принялся рассматривать. Клодия заметила, что тыльные стороны ладоней отца покрылись от возбуждения гусиной кожей, а его темные итальянские глаза буквально сияли, когда он ответил:

— Волос из гривы.

С этими словами он схватил ее за руку и подтащил к стволу фиги.

— Ты только взгляни на это. Взгляни, что нашел для нас Матату.

На лице маленького следопыта, когда он указывал на вытоптанную землю, сверкала гордая улыбка. Пятеро львят и две львицы превратили мягкую землю буквально в тальк. И в этой тонкой пыли в стороне от других особняком остался совсем не похожий на остальные след. Он был раза в два больше, чем смазанные отпечатки взрослых львиц, и размерами напоминал суповую тарелку. И, глядя на него, Клодия вновь почувствовала поднимающийся в душе ужас. Какой бы зверь ни оставил этот след, он должен быть просто чудовищных размеров.

— Этой ночью, после того как львица убедилась, что мы ушли, он наконец появился. Он ждал до тех пор, пока не зашла луна, и пожаловал в самое темное время ночи, — пояснил Шон. — А ушел перед самым рассветом. За одну чертову ночь он сожрал едва ли не полбуйвола и исчез до восхода солнца. Я же говорил, что с ним шутки плохи.

— Лев, да? — спросила Клодия.

— Не просто лев, — покачал головой Рикардо. — Наконец-то появился сам Фридрих Великий.

Шон повернулся и жестом созвал своих людей. Трое его помощников — Джоб, Шадрах и Матату — присели вокруг него на корточки, совершенно забыв о Клодии и Рикардо, и принялись обсуждать план охоты, разрабатывать тактику, подробно обсуждая все мельчайшие подробности, все возможные случайности. Они полностью сосредоточились на проблеме, и лишь час спустя Шон наконец поднялся и подошел к сидящим в тени Рикардо и Клодии.

— Вся штука в том, чтобы выманить его сюда до наступления темноты, — сказал он. — И мы все сошлись на том, что единственный способ — это подвесить для него новую приманку и устроить новый скрадок. Львицы изрядно потрепали прежний, а старый Фриц будет подозрителен, как черт. Он наверняка будет прятаться до темноты, если только нам не удастся как-то выманить его на свет божий.

Шон уселся между ними и несколько мгновений молчал.

— Знаешь, Капо, иногда — для хорошего друга, для кого-то, кому я полностью доверяю, я готов немного поступиться принципами. — Он говорил как бы невзначай, рисуя что-то веточкой между ног и не глядя на Рикардо.

— Я тебя слушаю, — кивнул Рикардо.

— Этого льва можно заполучить только одним способом, — негромко продолжал Шон. — Засветить его.

После этих его слов наступило долгое молчание,и, хотя Клодия не знала, что означает «засветить», она все же поняла, что Шон предлагает что-то либо противозаконное, либо выходящее за обычные рамки, и что отец борется с искушением. Она была сердита на Шона за то, что тот пытается склонить отца к неправедному делу, но знала, что лучше не вмешиваться. Она молчала, желая в душе, чтобы у отцахватило мужества справиться с искушением.

Наконец Рикардо отрицательно покачал головой.

— Нет, давай все делать как полагается.

— Можно попробовать, — пожал плечами Шон. — Но, похоже, в него уже не раз стреляли у приманки, а один раз даже ранили. Так что это будет нелегко.

После этого снова едва ли не на целую минуту воцарилось молчание, затем Шон продолжал:

— Лев — животное ночное. Ночь — самое его время. Если ты на самом деле хочешь заполучить этого льва, думаю, тебе придется брать его в темноте.

Рикардо вздохнул и снова покачал головой.

— Я очень хочу заполучить его, но не настолько, чтобы убить его без всякого уважения.

Шон поднялся.

— Это твое сафари, Капо, — негромко согласился он. — Я просто хочу, чтобы ты знал: такое предложение я сделал бы очень немногим. Более того, по здравом размышлении, я вообще не представляю, кому кроме тебя я бы мог предложить такое.

— Знаю, — отозвался Капо. — И я очень тебе за это благодарен, Шон.

Шон вернулся к фиговому дереву и принялся помогать своим людям опустить остатки туши так, чтобы прайд мог до нее добраться.

Как только он оказался за пределами слышимости, Клодия спросила отца:

— А что значит «засветить»?

— Это значит, что на животное после наступления темноты направляют луч света и стреляют. Это противозаконно, это совершенно противозаконно.

— Вот мерзавец! — с яростью пробормотала она. Рикардо никак не отреагировал на ее слова и все так же спокойно продолжал:

— Он готов был ради меня поставить на карту свою карьеру. Это больше, чем кто-либо когда-либо для меня делал.

— Я горжусь, что ты отказал ему, папа, но все равно он — мерзавец.

— Ты просто не понимаешь, — ответил отец. — Наверное, и понять не сможешь. — Он встал и пошел прочь. Она тут же испытала укол вины. Ведь на самом деле она понимала. Она понимала, что это — его последний лев и что она лишает его последней радости. Она буквально разрывалась между любовью к отцу и желанием защитить удивительное животное, убийство которого противоречило ее представлениям о праве и справедливости.

«Легче всего поступать правильно, — подумалось ей. — Но люди так редко поступают правильно».

Поэтому на протяжении нескольких следующих дней они выслеживали старого льва, придерживаясь исключительно этичных приемов. Необходимо было обеспечить его и львиц свежей приманкой, поэтому Рикардо застрелил указанную ему Шоном буйволицу — еще одну бесплодную корову, а потом, два дня спустя, убогого быка со стертыми до пеньков рогами и торчащими из-под лысой, покрытой коростой грязи шкуры ребрами.

Ежедневно Шон либо перевешивал приманку на другое место, либо передвигал травяной скрадок, пытаясь найти место, где черногривый лев будет чувствовать себя достаточно уверенно и не побоится выйти на открытое место при свете дня. Вечер за вечером они сидели в скрадке и лишь через час после наступления темноты возвращались обратно в лагерь разочарованные и расстроенные. Когда же они приезжали к месту, где была подвешена приманка, на следующее утро, то обнаруживали, что лев ночью приходил и, как будто желая подразнить их, оставил на земле несколько волос из гривы и множество отпечатков лап, удалившись перед самым рассветом.

Яростно проклиная ушлого зверя, Шон сменил тактику. Он спустил остатки приманки пониже — так, чтобы львицы и львята могли легко дотянуться до мяса. Теперь приманка представляла собой в основном высохшую шкуру и обглоданные кости. В пятистах метрах от реки на дереве, стоящем посреди выросшей едва ли не в человеческий рост травы, он подвесил свежую тушу на такой высоте, чтобы до нее мог дотянуться только большой лев. Он рассчитывал, что лев, в отсутствие отвлекающих его львиц и львят соблазнится приманкой и появится в более ранний час.

А чтобы лев чувствовал себя в еще большей безопасности, он устроил скрадок на другом берегу сухого русла в развилке большого тикового дерева. Скрадок представлял собой деревянную платформу, располагающуюся в пятнадцати футах над землей. Оттуда им было прекрасно видно покрытое белым песком сухое русло.

Шон не стал убирать всю траву вокруг дерева с приманкой. Он хотел, чтобы лев мог чувствовать себя спокойно. Он всего-навсего проделал узкий, шириной с туловище льва, проход в траве для наблюдения.

— Если он появится, то тебе, Капо, придется дожидаться, пока он не встанет на задние лапы, чтобы дотянуться до приманки, — объяснял Шон, когда они забрались в укрытие около часа дня, чтобы караулить льва на протяжении всего долгого сонного дня.

Шон позволил Клодии прихватить с собой книжку в мягкой обложке — роман Карен Бликсен «Из Африки», чтобы ожидание не было для нее таким мучительным.

— Только предупреждаю, не вздумайте шелестеть страницами, — предостерег он.

Львицы и львята появились довольно рано. К этому времени они уже так привыкли кормиться от приманки, что выходили из зарослей без малейших колебаний. Сначала они приблизились к новой приманке посреди заросшей травой поляны и жадно обнюхали ее. Обе львицы попробовали было достать до нее, но туша висела слишком высоко.

Все последние несколько дней глаза молодой львицы болели и гноились от попавшего в них в результате выстрела Шона речного песка. Все эти дни по ее щекам катились слезы, а веки распухли и воспалились, но теперь они уже постепенно заживали и очищались, опухлость спадала и лишь в уголках глаз виднелись желтые комочки гноя.

Через некоторое время они оставили попытки добраться до туши и повели своих львят по речному берегу к старой зловонной приманке.

Из своего укрытия они слышали как в пятистах метрах от них прайд, рыча и ворча, разделывается с остатками туши, но через некоторое время эти звуки стихли. Очевидно, львицы наконец насытились и улеглись в тенечке отдохнуть.

За полчаса до захода солнца несильный, но горячий ветерок, дувший почти весь день, внезапно стих, и на вельд опустился характерный африканский вечер. Редкие, остававшиеся на деревьях с зимы сухие листья были неподвижны, на поляне на другом берегу не шевелилась ни единая травинка, и даже густые заросли папируса, окаймляющие берег, перестали, как обычно, кивать и пригибаться и как будто застыли, прислушиваясь к чему-то. Стояла такая тишина, что Клодия оторвалась от книги, а потом и вовсе осторожно закрыла ее и сидела, прислушиваясь к абсолютной тишине.

И в этот момент на другом берегу коротко подал голос какой-то зверек — тревожный звук, прозвучавший так отчетливо и громко, что Клодия невольно вздрогнула. И тут же почувствовала легкое прикосновение Шона к бедру — предупреждение — и услышала, как часто и тяжело дышит отец, будто он только что закончил долгий и трудный подъем.

Теперь тишина приобрела какой-то зловещий оттенок, как будто окружающий мир затаил дыхание. Затем она услышала, как отец делает негромкий выдох, и искоса взглянула на него. На лице у него застыло восторженное выражение, как у юноши, преклонившего колени перед святым причастием. Господи, подумала она, какой же он все-таки симпатичный. Если не считать серебрящихся висков, он выглядел куда моложе своих лет, такой загорелый, изящный и ловкий. Пока еще не было заметно никаких внешних признаков того, что его собственное тело предало его, уничтожая самое себя изнутри.

Его возбуждение было заразительно, и она почувствовала, как и ее кровь быстрее заструилась по жилам, подгоняемая учащенными ударами сердца. Клодия медленно повернула голову, чтобы проследить за взглядом отца. Он смотрел куда-то направо, на другой берег — туда, где деревья заканчивались и начиналась поляна.

Единственным живым существом там была серая, отдаленно напоминающая попугая птица, устроившаяся на верхушке куста. Шон как-то говорил ей, что это серый лури — знаменитая птица-отгонялка, которая своим пронзительным криком, спугивающим добычу, порой доводила охотников до отчаяния. Вот и сейчас она принялась орать «Уйди-уйди!». В то же время она изгибала голову, стараясь разглядеть что-то в высокой траве под кустом, на котором сидела.

— Он идет. Птица его видит, — прошептал Шон в каких-то нескольких дюймах от ее уха и Клодия принялась напряженно искать взглядом, сама не зная, что именно.

— Вон там, в траве, — снова шепнул Шон, и она наконец сумела заметить движение. Верхушки стеблей дрожали и наклонялись — едва заметное скрытное движение какого-то животного по поляне к берегу. А потом трава снова застыла в неподвижности. Все это очень напоминало движение большого лосося в неподвижном пруду — самого его не видно, и лишь на поверхности воды остается след его движения под водой.

Всякое движение прекратилось на долгие несколько минут.

— Он прислушивается и принюхивается, — пояснил Шон. Она никогда не думала, что он способен проявить такую эмоцию, как возбуждение, но сейчас почувствовала, насколько его шепот хрипл и сдавлен.

В траве снова стало заметно какое-то движение, и, судя по колышущимся стеблям, целью его было дерево с приманкой. Отец негромко перевел дыхание, и в то же мгновение Шон снова предостерегающе коснулся ее. Возможно, он и на сей раз собирался лишь коснуться ее бедра, но вместо этого его пальцы сомкнулись на нем.

Его прикосновение оказалось для нее настоящим потрясением, которое лишь усилилось оттого, что как раз в этот момент она в первый раз увидела льва. Он как раз миновал брешь в зарослях травы, протоптанную львицами, и Клодия наконец увидела верхнюю часть его головы, густую темную кудрявую гриву, покачивающуюся в такт его медленным величественным шагам, и на мгновение даже успела заметить, как из-под гривы блеснули его желтые глаза.

До сих пор ей еще в жизни не приходилось видеть столь грозное и величественное создание. Хотя она видела его лишь кратчайшее мгновение и он почти тут же снова скрылся в траве, но и это мимолетное зрелище совершенно потрясло ее, а тут еще и рука Шона продолжала как ни в чем не бывало лежать на ее бедре.

В этот момент она вдруг с удивлением осознала, что охвачена сексуальным возбуждением. В нижней части живота вдруг все напряглось, она почувствовала, как внезапно затвердевшие соски упираются в хлопчатобумажную ткань футболки, а в промежности разливается тепло. Она почувствовала почти непреодолимое желание расслабиться и развести бедра, пропуская туда пальцы Шона, даже несмотря на то, что потом остаток жизни будет чувствовать себя грешницей. Если бы ее попросили описать человеческое существо, которое больше всего на свете оскорбляет ее и выводит из себя, то под него лучше всего подходил бы именно Шон. Она знала, что прояви она хоть малейшую уязвимость, он безжалостно воспользовался бы этим. «А ведь он мне даже не нравится», — в отчаянии убеждала она себя. И, тем не менее, ноги ее дрожали — он наверняка чувствовал это. — а тело словно оцепенело, не в состоянии шевельнуться.

Потом он убрал руку с ее бедра, но даже и то, как он это сделал, было невероятно оскорбительно. Он не просто поднял руку, он превратил свое движение в нежное поглаживание, медленно проведя пальцами по бедру и ягодице, приведя ее уже в окончательное замешательство теми ощущениями, к которым она была совершенно не готова. Она почувствовала, как ее щеки и шея наливаются краской от возмущения, но упорно продолжала смотреть на поляну по другую сторону русла на это крадущееся движение, которое наконец прекратилось у дерева с приманкой.

В царящей в скрадке тишине Клодия отчаянно пыталась взять себя в руки и справиться с нахлынувшими эмоциями.

«Дело не в нем, — убеждала она себя. — Я реагировала вовсе не на него. Он для меня — пустое место. Это просто результат напряженнности и взвинченности, а вовсе не его рука. Он ничуть меня не привлекает. Я люблю чувственность и тонкость, а он просто быдло, наглое и жестокое.

На другом берегу среди травы вдруг снова возникло движение и донесся звук тяжелого тела, шлепнувшегося на землю.

За ее спиной Шон вдруг зашелся в приступе беззвучного хохота, и на одно невероятное мгновение ей померещилось, что он смеется над ней, но тут он прошептал:

— Он улегся. Не поверите, но он решил передохнуть прямо под приманкой. Ну и наглый же сукин сын!

Мысли Шона были заняты девушкой в ничуть не меньшей степени, чем львом. Он возвращал ей ту неприкрытую антипатию, которую она проявляла к нему в полной мере. Тем более приятно было поддразнивать ее и всячески ей досаждать. Само собой, скрадок во время львиной охоты всегда являлся самым подходящим местом, чтобы вывести женщину из равновесия. Именно так начиналось множество его самых примечательных любовных приключений. Сидя в скрадке, они всегда оказывались под его полным психологическим контролем, как дети на уроке. Тут он был хозяином, и они вынуждены были полностью подчиняться ему. Возникающее в результате напряжение и нервное возбуждение делали их особенно восприимчивыми и податливыми, предвкушение опасности и кровопролития повышало их чувствительность, как физическую, так и сексуальную. Было забавно узнать, что эта надменная, испорченная, лицемерная американская стервочка ничем не отличалась от всех остальных.

Возможно, сейчас она тихо ненавидит и его, и себя за свою минутную слабость. Сидя за ее спиной, он едва заметно улыбнулся. Он предвидел это благодаря никогда не подводившему его инстинкту прирожденного волокиты, несомненно, являвшемуся даром божьим. Он внимательно проштудировал мемуары Казановы и отметил, что старый повеса точно описал его в своей книге. Когда любая женщина приходит в возбуждение, она начинает подавать множество свидетельствующих об этом знаков: у нее учащается дыхание, на лице появляется румянец, меняется манера держаться, она начинает совершать едва заметные телодвижения и даже пахнет совсем по-другому. В общем, происходит то, что мало кто из мужчин может заметить, а уж тем более правильно истолковать. Это был дар, которым наделены лишь великие любовники. Самое главное — это когда начать действовать и насколько далеко заходить на каждом этапе, вот в чем фокус, сказал он себе.

Несмотря на то что сейчас она сидела, нарочито отвернувшись от него, ему были видны ее правая щека и кончики длинных темных ресниц.

Она заплела свои блестящие черные волосы в толстую косу, свисавшую между лопатками. Поэтому ее шея — изящная колонна, увенчанная маленькой аккуратной головкой, — была оголена. Так вот, кожа на ее щеке и шее все еще хранила на себе следы сердитого румянца, хотя уже и загорела на африканском солнце до такой степени, что ее запросто можно было снимать для рекламы крема для загара в одном из глянцевых дамских журналов.

Пока он рассматривал ее, румянец постепенно сошел на нет и она снова взяла себя в руки, но ему было видно, как напряжен сосок ее изящной, почти девической груди под хлопчатобумажной футболкой. Размером со спелую ягоду тутовника, он все еще упруго торчал вперед, сквозь тонкую ткань можно было разглядеть, что он цвета темного вина. Наконец он начал опадать и уменьшаться в размерах. Это позабавило Шона, и он снова беззвучно рассмеялся.

«А ведь у тебя и у самого недурно встал, — усмехнулся он. — А ведь ты на дух не переносишь эту маленькую дрянь».

Он переключил внимание с девушки на невидимого кота, развалившегося сейчас в траве на другом берегу реки.

В следующий раз они увидели льва, когда уже почти стемнело и на западном горизонте оставались лишь едва заметные следы заката, но Шон расположил приманку и скрадок таким образом, что даже эти жалкие остатки солнечного света позволяли им видеть, что происходит на поляне. Они услышали шорох травы, свидетельствующий о том, что лев наконец поднялся, и напряженно подались вперед. Рикардо вскинул приклад ружья к плечу и приник глазом к телескопическому прицелу.

В этот момент лев внезапно появился из травы — огромная темная бесформенная масса, едва видимая на фоне бледного неба, — и стал слышен скрип цепи, на которую была подвешена приманка. Лев вцепился в тушу и сейчас всем весом тянул ее, стараясь оторвать лакомый кусок.

— Тебе хорошо видно? — спросил Шон у Рикардо. Лев производил столько шума, что ему пришлось говорить почти так же громко, как при обычном разговоре, но Рикардо не ответил. Он медленными круговыми движениями водил длинным стволом ружья, отчаянно пытаясь в свете последних угасающих лучей разглядеть перекрестье прицела.

— Нет, — наконец вынужден был он признать свое поражение. — Слишком темно.

Клодия почувствовала облегчение от того, что ей не придется стать свидетельницей бойни, но Шон негромко произнес:

— Ладно, видно, придется досидеть здесь до утра и попытаться подловить его на рассвете.

— Сидеть всю ночь! — Несмотря на его приказ соблюдать полную тишину, Клодия сейчас была так удивлена перспективой провести всю ночь в скрадке, что жалобно запротестовала.

— Вы же обещали терпеть все невзгоды, — улыбнулся Шон, заметив тревогу в ее голосе.

— Но ведь… разве Джоб не должен пригнать машину? — В голосе ее сквозило отчаяние.

— Нет, пока не услышит выстрел.

Она в полном отчаянии скрючилась в кресле. Ночь была бесконечной и холодной, а со стоячего зеленого пруда у сухого русла налетели москиты и принялись кружиться вокруг них, совершенно не обращая внимания на репеллент, которым Клодия намазала открытые участки кожи.

За рекой лев время от времени возобновлял пиршество, а потом вновь укладывался отдыхать.

Вскоре после полуночи он вдруг принялся реветь, издавая оглушительные звуки, выведшие Клодию из неудобной дремоты и заставившие ее сердце испуганно забиться в груди. Ужасающий звук наконец перешел в серию все более и более тихих горловых рыков и затих.

— С чего это он? — едва слышно спросила Клодия.

— Чтобы весь мир знал, кто здесь хозяин.

Потом, повизгивая и завывая, как целая стая призраков, пришли гиены и от возбуждения, вызванного запахом мяса, принялись что-то неразборчиво бормотать. Но лев отогнал их, внезапно накинувшись на непрошеных гостей из густой травы, громко рыча и ревя. Правда, стоило ему отойти и возобновить прерванную трапезу, как они снова оказались тут как тут и принялись подвывать и хохотать, неустанно кружа вокруг дерева с приманкой.

Примерно за час до рассвета Клодия, сидя в кресле, наконец забылась тревожным сном, свесив голову под неудобным углом. Внезапно она проснулась и поняла, что уже рассвело настолько, что можно различить звенья цепи, на которой подвешена туша.

В лесу по соседству пара птиц-носорогов — гротескно выглядящих птиц с черным оперением размером с дикую индюшку и с точно такими же лысыми красными головами — хором приветствовали рассвет, исполняя ритуальный танец. Сидящий рядом с ней Рикардо потягивался и зевал. Шон поднялся, отчего весь машан закачался.

— Что случилось? — пробормотала Клодия. — Где лев?

— Убрался восвояси, — ответил ей отец. — Задолго до рассвета.

— И все-таки, Капо, ты возьмешь этого льва только с подсветкой. Или если тебе просто невероятно повезет.

— Так ведь я и вообще счастливчик, — улыбнулся Рикардо, и тут они услышали далекий рокот «тойоты». Это приближался Джоб, чтобы забрать их.

Весь этот день они провели в лагере, досыпая то, что не удалось доспать ночью, но, когда они с вечера снова засели в своем укрытии, чтобы подкарауливать его, лев так и не появился. На следующую ночь он также не пришел к приманке, и сафари на время застопорилось. Шон и его команда упорно, хотя и бесплодно, пытались найти льва. От скаутов, которых Шон послал следить за переправляющимися слонами на реке Чивеве — северной границе концессии Шона, — пока никаких известий не поступало. Рикардо Монтерро в свою очередь не был заинтересован в охоте на более мелкую дичь, такую, как, например, черная лошадиная антилопа куду или антилопа канна. А ведь охота на них сама по себе могла бы составить целое сафари.

На берегах сухого русла постоянно оставались только львицы со своими львятами.

— Прямо какой-то пятизвездочный отель Кортни, — жаловался Шон. — Каждый день самые изысканные блюда.

Прайд так привык к их присутствию, что львицы при их появлении удалялись в заросли всего на каких-нибудь сто или около того ярдов, отпустив пару-тройку положенных рыков и с интересом наблюдая, как на дерево подвешивается свежая туша. Они едва скрывали свое нетерпение, дожидаясь, когда же уедет «тойота», и не дожидаясь, когда она полностью скроется из виду, прямиком бросались к дереву, чтобы обследовать последнее подношение.

Однако Фридрих Великий так и не появлялся. Они не могли обнаружить огромных характерных отпечатков его лап ни возле приманки, ни на тропинках, которые Шон обследовал каждый день в радиусе сорока миль вокруг лагеря.

— С чего бы ему вот так взять и исчезнуть? — недоумевал Рикардо.

С того, что он — кот, а кто же знает, что думает кот?

* * *

После того краткого, но страстного эпизода в скрадке отношения между Шоном и Клодией как-то неуловимо изменились. Их перепалки стали куда горячее и жестче, внешние проявления взаимной неприязни гораздо заметнее, а их попытки доставить друг другу как можно больше неприятностей — гораздо более изобретательными.

Когда она называла его расистом, он с улыбкой парировал:

— У вас в Америке просто шарахаются от этого слова, поскольку оно считается самым тяжелым оскорблением, которое может положить конец политической карьере, погубить бизнес или сделать человека изгоем общества. Вы все ужасно боитесь его, а черные знают это и вовсю эксплуатируют вашу слабость. Даже самый крутой бизнесмен или политик, если вы его так назовете, тут же, как щенок, задерет лапки кверху и жалобно заскулит. — Снова радостная улыбка. — Но здесь у нас не Америка, крошка, и мы этого слова не боимся. Здесь расизм означает то же, что и племенной строй, и все мы тут его воинствующие сторонники, в особенности черные. Если хотите испытать на себе, что такое истинный племенной строй или расизм, советую хоть немного пожить в одном из недавно освободившихся африканских государств. Там, если назвать любого средней руки черного политика расистом, он воспримет это как комплимент — все равно что вы назвали бы его патриотом.

Ее уязвленные возражения всегда были для него достойной наградой за труды, поэтому он постоянно искал, как бы еще ее достать.

— А вы знаете, что я — южноафриканец? — как-то спросил он. Клодия явно была удивлена.

— А я всегда считала, что вы англичанин.

Он отрицательно покачал головой и расплылся в одной из приводящих ее в ярость издевательских улыбок.

— И вы небось поддерживаете санкции вашего правительства против моей страны?

— Разумеется, как и все порядочные люди.

— Пусть даже их прямым следствием является голод для миллиона черных? — И, не дожидаясь ее ответа, продолжал: — А убытки американской экономики от сокращения инвестиций из моей страны? Вы и за это тоже?

— В свое время, учась в университете, я участвовала в демонстрациях в поддержку санкций, — гордо отозвалась она. — Не пропустила ни одной демонстрации, ни одной акции протеста.

— Значит, согласно вашему плану, чтобы обратить страну в вашу веру, нужно отозвать всех миссионеров и сжечь собор. Неплохо, неплохо.

— Вы все переворачиваете с ног на голову.

— Нам следует благодарить вас за успех ваших усилий? Вы заставили собственных граждан продать нам обратно все их акции наших предприятий по пять центов за доллар. За одну ночь вы создали в Южной Африке двести мультимиллионеров, и все они были белыми. Так что примите наши искренние поздравления, крошка.

Но даже ожесточенно споря, они остро чувствовали присутствие друг друга, и их мимолетный физический контакт лежал между ними подобно ядовитой змее, столь же опасный, но и столь же интригующий.

К этому времени у Клодии не было мужчин уже почти два года — с тех самых пор, как она рассталась с врачом, с которым и жила-то совсем недолго — до тех пор, пока его требования стать его женой не стали невыносимыми. Воздержание претило ее страстной латиноамериканской натуре, но она была чрезвычайно разборчива. Однажды она проснулась среди ночи и поймала себя на том, что прислушивается к голосу Шона, разговаривающего у костра с отцом: мягкий рокот мужского голоса, тихий ровно настолько, чтобы она не могла разобрать слов. В какой-то момент ей показалось, что она услышала свое имя. Тогда она села и стала напрягать слух, раздосадованная тем, что не может расслышать, что именно про нее говорят.

Потом, когда он наконец пожелал Рикардо спокойной ночи и отправился к себе, путь его лежал мимо ее палатки. Она лежала в постели, напряженно прислушиваясь к его шагам, следя сквозь брезент палатки за лучом его фонарика и готовясь дать ему самый что ни есть ледяной отпор в самых оскорбительных выражениях, а потом, когда он, не задерживаясь, миновал ее палатку, вдруг испытала легчайший укол разочарования.

На девятое утро сафари, когда они снова отправились на машине проверить приманку на речном берегу, молодая львица, глаза которой уже окончательно очистились, вдруг почему-то снова стала необычайно агрессивной. Она яростно зарычала на выходящего, чтобы в очередной раз проверить приманку, в сотне ярдов от нее из «тойоты» Шона и даже сделала вид, что хочет броситься на него, припав к земле и яростно хлеща себя по бокам хвостом. Когда же она попятилась и развернулась, чтобы скрыться в кустах, они заметили на мягкой светло-бежевой шерсти чуть ниже ее хвоста розовое пятно крови.

— У нашей ворчуньи началась пустовка, — взволнованно заметил Шон. — Значит, теперь у нас есть такая приманка, перед которой даже Фриц не сможет устоять. Помнится, Капо, ты говорил, что ты счастливчик. Скоро мы узнаем, так это или нет.

Шону хотелось завалить этого льва, пока представляется подобная возможность, и не было времени выслеживать ради очередной приманки одно из тех огромных буйволиных стад, что кочевали вдоль Чивеве, поэтому Рикардо наскоро пристрелил молодого куду из стада, пасущегося неподалеку от лагеря. Они подвесили его тушу на дереве посреди поляны, где последний раз видели большого льва. На сей раз приманка была подвешена на такой высоте, чтобы львицам было легко до нее дотянуться. Затем в середине дня все трое забрались на мачан. Примерно через час львицы учуяли запах свежей крови и вскоре появились в сухом русле, трусцой приближаясь к поляне в сопровождении беспорядочной кучи мешающих друг другу львят. Если старая львица ела жадно и много, то молодая — медленно и с большими перерывами, во время которых она то беспокойно ходила взад-вперед по примятой траве под деревом, то рычала на своих отпрысков, то начинала кататься на спине, то усаживалась и принималась вылизывать кровь под хвостом. Она то и дело вставала, некоторое время всматривалась в лесные заросли, а потом низко склоняла голову к земле и испускала долгий жалобный стон. Этот звук был настолько исполнен животной страсти, что Клодия вдруг испытала прилив сочувствия к этому грациозному и прекрасному созданию.

— Правильно, Герти, — прошептал Шон за спиной Клодии. — Зови, зови Большого Папочку, рассказывай ему, какие утехи ты ему здесь приготовила.

«Но ведь это нечестно, — возмущенно подумала Клодия. — Нечестно вот так использовать ее».

Неожиданно обе львицы разом повернулись к лесу, и старая львица мягко зарычала. Встревоженные львята прекратили свои нескончаемые игры и сгрудились позади матерей. Потом молодая львица двинулась вперед через траву, извиваясь и подрагивая всем телом в совершенно откровенно половом призыве и на ходу то и дело издавая низкие призывные стоны.

— Спокойно, Капо. — Рука Шона легла на руку Рикардо, не давая ему вскинуть ружье. — Еще не время.

И тут из леса вдруг появился лев. Он резво трусил вперед навстречу львице, и поначалу над травой им была видна лишь верхняя часть его гривы. Львица бесстыдно бросилась вперед, и наконец они сошлись на поляне.

— Капо, погоди, — прошептал Шон. Ему хотелось, чтобы девушка понаблюдала за происходящим.

Львица потерлась о самца, она гладила его своими длинными шелковистыми боками, и в ответ на ее авансы лев распушил свою гриву так, что как будто удвоился в размерах, а когда она наконец уткнулась мордой в его гриву, принялся лизать ее в нос.

Тогда она намеренно повернулась так, чтобы подставить ему зад, высоко задрав хвост и выпустив прямо ему под нос струйку розоватой, окрашенной кровью мочи. Лев взревел и в порыве страсти задрал верхнюю губу, обнажив огромные желтые клыки. Его спина медленно выгнулась, и Клодия заерзала в кресле, когда лев вытянул шею и принялся лизать самку под хвостом своим длинным загнутым розовым языком.

Львица с минуту терпела его ухаживания, затем игриво развернулась, и до них донеслось ее низкое призывное мурлыканье. Шон как бы невзначай положил ладонь на бедро Клодии. От отца его жест скрывал край кресла. Она не сделала ни малейшей попытки высвободиться.

Львица отбежала от самца и, сделав несколько легких жеманных шагов прочь, всем телом припала к земле, оглядываясь через плечо. Лев скованной походкой подошел к ней и накрыл ее тело своим, как будто оседлав ее, и когда его промежность нависла над ее задом, стал виден высунувшийся отблескивающий розовым пенис. Львица еще сильнее задрала хвост, вытянув его вдоль спины.

Шон пробежался кончиками пальцев по бедру Клодии и сквозь ткань ее брюк ощутил под рукой упругую подушечку лобковых волос. Под его рукой ее бедра слегка раздвинулись.

Лев изогнул спину в серии конвульсивных, следующих один за другим спазмов, а потом запрокинул огромную окруженную густой гривой голову и заревел, а вместе с ним заревела и львица, и тогда он опустил голову и легонько куснул ее за шею — нежный собственнический жест.

На несколько долгих моментов они замерли в таком положении, а потом лев соскочил с самки, и в тот же момент Клодия положила свою руку поверх руки Шона. Она взяла его мизинец и так яростно вывернула его, что едва не сломала. Боль пронзила руку Шона до самого плеча.

Он едва не заорал от боли, но Рикардо сидел совсем рядом, и хотя он не мог видеть нижней части тела дочери, загораживаемой холщовым креслом, вполне мог догадаться, что происходит между Шоном и Клодией. Через силу Шон удержался от крика и отдернул руку, незаметно массируя поврежденный палец. Ему было видно, что уголок рта Клодии искривлен в насмешливой улыбке.

На другом берегу львица наконец поднялась и отряхнулась. Затем она медленной удовлетворенной поступью вышла на открытый берег. Здесь она постояла и оглянулась на льва, который сидел, все еще полускрытый высокой травой.

— Приготовься, Капо. — Шон все еще массировал палец.

Было уже пять часов пополудни, и солнце находилось под оптимальным углом, освещая противоположный берег так, будто это сцена. Расстояние от мачана до дерева с приманкой было заранее замерено и составляло ровно девяносто шесть ярдов. Рикардо Монтерро был лучшим стрелком из всех тех, кого Шон когда-либо сопровождал на сафари. На таком расстоянии он запросто мог бы положить три пули в одно и то же место.

Львица снова призывно мяукнула, лев встал и вслед за ней вышел на открытое место на берегу. Он стоял позади нее, развернувшись боком к мачану по другую сторону русла, ярко освещенный золотистыми солнечными лучами.

— Это просто дар небес, Капо, — прошептал Шон и хлопнул Рикардо по плечу. — Давай!

Рикардо медленно поднял приклад ружья к плечу. Это был «уэзерби-магнум-300». Массивная гильза, по которой предстояло ударить бойку, была начинена восемьюдесятью гранами пороха и снабжена 180-грановой нозлеровской разрывной пулей. Она преодолеет расстояние до льва со скоростью более трех тысяч футов в секунду. Входя в живую плоть, она создаст впереди себя ударную волну, которая превратит внутренние органы в желе и вытянет его вслед за собой в обширное выходное отверстие, разбрызгав их фонтаном красных капель по траве вокруг.

— Возьми его! — сказал Шон, и Рикардо Монтерро прильнул к окуляру телескопического прицела. Большую часть поля зрения прицела занимало тело льва.

Увеличение было таким, что он мог различить каждый отдельный волосок в плотной вьющейся гриве и все изгибы каждой отдельной рельефной мышцы под кожей. Дюймом ниже плеча льва на гладкой коже виднелся небольшой шрам. Он был в форме подковы — счастливой подковы — и представлял собой идеальное место для прицеливания. Рикардо навел перекрестье прицела на шрам и заметил, что оно чуть подрагивает в такт биению его сердца. Он слегка надавил на спусковой крючок, на мгновение почувствовав его сопротивление под пальцем, а потом сработал спусковой рычаг и раздался выстрел.

Сидящая рядом с отцом Клодия буквально оцепенела от ужаса. Лев повернул голову и через высохшее русло, казалось, взглянул прямо на нее. Львиная свадьба необычайно тронула и взволновала ее.

«Он слишком великолепен, чтобы умереть», — решила она и почти неосознанно открыла рот и крикнула что было мочи:

— Беги, черт тебя возьми! Беги!

Результат ошеломил даже ее. Она и представить себе не могла, что живое существо способно так быстро среагировать. Трое животных, еще какое-то мгновение назад находившиеся в ленивом оцепенении, мгновенно бросились наутек. Они буквально превратились в смазанные золотистые пятна.

Старая львица почти мгновенно исчезла в высокой траве, следом за ней пропали и ее львята. Молодая львица бросилась вдоль берега реки. Она мчалась так быстро, что, казалось, летит над землей. Она была похожа на ласточку, пьющую на лету, и лев последовал за ней. Несмотря на свою массивность и темную массу гривы, он двигался ничуть не менее легко, чем его подруга, выбрасывая массивные лапы далеко вперед.

Рикардо Монтерро медленно поворачивался в кресле, по-прежнему прижимая ружье к плечу, приникнув глазом к прицелу и ведя стволом следом за убегающими кошками. Наконец львица нырнула в траву и была такова. Лев последовал за ней, но за мгновение до того, как он исчез в зарослях, по их барабанным перепонкам грохнул болезненный и оглушительный выстрел «уэзерби», и даже несмотря на яркий солнечный свет было видно, как из дула вырвался длинный язык пламени.

Лев на бегу споткнулся и, всего один раз громко кашлянув, исчез в траве. В воцарившейся тишине они чувствовали, как у них все еще звенит в ушах от выстрела, и подавленно, с удивлением смотрели на пустую поляну.

— Неплохо сработано, крошка! — негромко заметил Шон.

— А я и не жалею о том, что сделала, — с вызовом в голосе отозвалась она. В это время ее отец так яростно переломил ружье, что пустая латунная гильза выскочила из патронника и, вращаясь и сверкая на солнце, полетела куда-то прочь. Он встал так резко, что мачан закачался, и, не удостоив дочь даже взглядом, принялся спускаться по хлипкой лестнице.

Шон взял свою двустволку-577 и последовал за ним. Когда они достигли подножия дерева, Рикардо расстегнул нагрудный карман, достал из него портсигар свиной кожи и предложил Шону «гавану». Ни тот, ни другой днем обычно не курили, но сейчас Шон взял сигару и откусил кончик.

Они прикурили и некоторое время молчали, глубоко затягиваясь. Через некоторое время Шон тихо спросил:

— Куда ты попал, Капо?

Рикардо был таким превосходным стрелком, что всегда мог точно сказать, куда именно попала выпущенная им пуля. Но сейчас он заколебался, а потом нехотя процедил:

— Кот несся сломя голову. Похоже, я поторопился. Слишком рано выстрелил.

— Попал в брюхо? — спросил Шон.

— Да, точно, — кивнул Рикардо. — В брюхо.

— Вот черт, — сплюнул Шон. — Черт и еще раз черт.

Они оба взглянули на плотную стену высокой травы и переплетенные заросли кустов на другом берегу.

«Тойота» приехала минут через десять после того, как прозвучал выстрел. На лицах и у Джоба, и у Шадраха, и у Матату расплывались довольные улыбки: это было уже их шестое сафари с Рикардо Монтерро, и еще ни разу не было случая, чтобы он промахнулся. Они выскочили из «тойоты», взглянули на противоположный берег, и их улыбки медленно исчезли, сменившись выражением глубочайшего уныния, когда Шон сказал «Интумбу! В брюхо!»

Все трое тут же развернулись, отправились обратно к «тойоте» и в молчании начали готовиться к преследованию.

Шон, прищурившись, взглянул на солнце.

— Через час стемнеет, — сказал он. — Нам не дождаться, пока рана ослабит его.

— Можно оставить его до утра, — предложил Рикардо. — К тому времени он уж точно выбьется из сил.

Шон покачал головой.

— Если он умрет, гиены доберутся до него первыми. И ты лишишься трофея. Кроме того, не можем же мы допустить, чтобы бедняга мучался всю ночь.

Тут по лестнице начала спускаться Клодия, и они смолкли. Оказавшись на земле, девушка, не удостоив их взглядом, воинственно перебросила темную косу через плечо и направилась к «тойоте». Забралась на переднее сиденье и скрестила руки на своей маленькой груди, мрачно уставившись перед собой.

— Мне страшно жаль, — сказал Рикардо. — Ведь я знаю ее двадцать шесть лет. Мне следовало предвидеть, что она может так поступить.

— Тебе не обязательно идти с нами, Капо. — Шон явно не желал отвечать ему прямо. — Оставайся с Клодией. А мы сходим и доведем дело до конца. Ведь за это ты мне и платишь.

Настала очередь Рикардо проигнорировать слова Шона.

— Я возьму «ригби», — сказал он.

— Тогда заряди его пулями с мягкой головкой, — посоветовал Шон.

— Само собой. — Они вместе направились к «тойоте», и Рикардо сменил более легкий «уэзерби» на тяжелый «ригби». Он переломил ружье, убедился, что оно заряжено пулями с мягкой головкой, затем наполнил патронташ из новой коробки.

Шон прислонился к «тойоте», вынул из патронника старые патроны и заменил их двумя новыми, которые вынул из петель над карманом своей куртки.

— Несчастная зверюга, — сказал он. Хотя Шон и смотрел на Рикардо, разговаривал он явно с Клодией. — Это могло бы быть отличным чистым выстрелом, а теперь он где-то там, в траве, все еще живой, с отстреленной половиной брюха. Это самое болезненное из всех возможных ранений.

Он заметил, как девушка растерянно заморгала и сильно побледнела. Но так и не взглянула на него.

— Нам страшно повезет, если никто не погибнет, — продолжал Шон с каким-то садистским удовольствием. — Но, скорее всего, погибнет Матату. Ему придется идти по следу первым, а малыш считает ниже своего достоинства убегать. Так что если кто сегодня и отдаст Богу душу, то наверняка Матату.

Против воли Клодия с жалостью взглянула на маленького ндороба.

— Кончай, Шон, — велел Рикардо. — Она и так знает, как глупо поступила.

— Да неужели? — деланно удивился Шон. — Лично я сомневаюсь. — Он защелкнул ружье. — Ладно, Капо, давай-ка надень свою кожаную куртку. Если лев навалится на тебя, то она, возможно, немного поможет — не спасет, но все же хоть что-то.

Троица негров уже ждала их на берегу. Джоб держал в руках ружье восьмого калибра, заряженное картечью, остальные двое были безоружны. Да, требовалась особая смелость, чтобы отправляться по следу раненого льва в густые заросли безоружными.

Даже несмотря на свое состояние, Клодия заметила, с каким безграничным доверием они относятся к Шону Кортни. Она почувствовала, что они столько раз оказывались с ним в смертельной опасности, что между всеми членами этой крошечной обособленной группки существовала какая-то особая внутренняя связь. Все четверо были ближе, чем родные братья или даже любовники, и она почувствовала внезапный укол ревности. Она никогда в жизни не была ни с кем столь близка.

Шон, в свою очередь, похлопал каждого из них по плечу — легкий, ничуть не сентиментальный жест подтверждения дружбы, а потом заговорил о чем-то с Джобом. По симпатичному лицу матабела пробежала тень, и Клодии на какое-то мгновение даже показалось, будто он собирается возразить, но он сдержался. Кивнул и, вернувшись к «тойоте», устроился со своим ружьем неподалеку от девушки, видимо, чтобы охранять ее.

Шон, держа двустволку на сгибе локтя, пальцами зачесал свои густые шелковистые волосы назад, а чтобы удержать их на месте, надел плетеную повязку из кожаных ремешков.

Хотя она и презирала его всей душой, но сейчас поймала себя на том, что восхищается его мужественной фигурой и тем, как умело он заканчивает последние приготовления к подстерегающей его страшной опасности и практически неминуемой смерти, на которую по большому счету обрекла его она сама. На нем была охотничья куртка с отрезанными рукавами и шорты цвета хаки, обнажающие его загорелые ноги. Он был даже немного выше ее отца, зато его талия была уже, а плечи шире, и он с легкостью нес угловатое тяжелое ружье в одной руке.

Он оглянулся на нее, и взгляд его зеленых глаз был спокойным и презрительным. Ее вдруг охватило предчувствие неминуемого несчастья, и она едва не бросилась к нему, чтобы умолять не ходить на тот берег, но прежде чем она успела что-либо предпринять, он отвернулся.

— Готов, Капо? — спросил он, и Рикардо, прижимающий к груди свой «ригби», кивнул. Лицо его было мрачным. — Хорошо, тогда двинулись. — Шон кивнул Матату, и маленький негр повел их вниз по берегу.

Добравшись до русла, они растянулись в охотничью цепочку, в голове которой шел следопыт. Шон двигался почти вплотную за ним, внимательно оглядывая береговые заросли впереди. За ним следовал Рикардо, сохраняя дистанцию примерно в десять шагов, чтобы в случае встречи со зверем не создавать помехи, а Шадрах замыкал колонну.

Переходя русло, каждый из них набил карманы гладкими обточенными водой камешками. Добравшись до противоположного берега, они остановились и некоторое время прислушивались, потом Шон прошел мимо Матату и первым стал взбираться наверх. Добравшись до поляны, он минут пять стоял в одиночестве под деревом с приманкой, внимательно прислушиваясь и вглядываясь в заросли высокой травы.

Затем он принялся кидать туда камешки, систематически обрабатывая район, где скрылся лев. Камешки то стукались о другие камни, то отскакивали от ветвей кустов, но ответного рычания он так и не дождался. Тогда Шон негромко свистнул, и на берег вскарабкались остальные, снова заняли свои места в Цепочке, и Шон кивнул Матату.

Они медленно двинулись вперед. В Африке множество могил, в которых покоятся те, кто пытался преследовать раненого льва. Матату полностью сосредоточился на земле у себя под ногами. Он ни разу не взглянул на стену высокой травы впереди. В этом он полностью доверился Шону. На краю травяных зарослей он негромко зашипел и, заведя руку за спину, сделал остальным какой-то загадочный жест.

— Кровь, — негромко сообщил Шон Рикардо, не оглядываясь. — И шерсть с живота. Ты был прав, Капо. Пуля угодила ему в брюхо.

Теперь он и сам заметил на траве поблескивающие капельки крови.

— Аквенди! — сказал он Матату и набрал полную грудь воздуха, как ныряльщик, стоящий на высоком утесе перед прыжком в глубокое и ледяное озеро. И, шагнув вперед в заросли высокой травы, полностью поглотившей его и ограничившей поле его зрения в точности как зловещие и мрачные воды озера, он некоторое время удерживал этот воздух в себе.

* * *

Попавшая в брюхо пуля показалась льву мощным ударом в бок, который развернул его на месте и от которого вся задняя часть тела мгновенно онемела.

Но тут трава сомкнулась вокруг него, и он тут же почувствовал себя уверенно и в безопасности. Пробежав еще двадцать шагов, он остановился и оглянулся через плечо, прислушиваясь и принюхиваясь раздувающимися ноздрями и хлеща себя по бокам хвостом.

Боли он не чувствовал — лишь онемение и тяжесть в животе, как будто он проглотил здоровенный булыжник. Он почуял запах собственной крови и повернул голову, чтобы обнюхать бок. Выходное отверстие, оставленное пулей, было размером с рюмку для яйца, и из него медленно сочилась почти черная кровь. С кровью смешивалось содержимое его внутренностей. Капли падали на сухую землю с громкими шлепками. Он лизнул рану, и его челюсти окрасились кровью.

Потом он поднял голову и снова прислушался. Издалека, с другого берега донеслись звуки человеческих голосов, и он негромко заворчал, чувствуя, как от присутствия человека и тяжести в брюхе в нем закипает гнев.

Затем его позвала львица — низкий захлебывающийся стон, — он снова отвернулся и последовал за ней. Теперь из-за тяжести в брюхе он уже не бежал, к тому же и задние лапы онемели и плохо слушались. Львица ждала его неподалеку. Она страстно потерлась об него, а потом попыталась увести прочь, потрусив впереди. Он было тяжело поплелся за ней, но остановился, чтобы еще раз прислушаться и полизать кровоточащую рану. Она нетерпеливо обернулась и снова издала страстный стон, а потом лизнула его в морду, лизнула рану, озадаченная и расстроенная его поведением. Теперь его ноги были тяжелыми, как деревянные обрубки, а впереди виднелись заросли черного дерева. Он свернул в сторону, забрался в заросли густого перепутанного кустарника и со вздохом улегся, поджав под себя длинный хвост.

Львица беспокойно металась на опушке, короткими мяукающими звуками зовя его за собой. Потом так и не дождавшись ответа, она тоже забралась в кусты и улеглась рядом с ним. Она лизнула его рану, лев прикрыл глаза и негромко застонал. Сейчас он впервые почувствовал боль. Боль разливалась по всему его телу, становясь огромным удушающим грузом, который все рос и рос внутри него, казалось, раздувая брюхо так, что оно вот-вот готово было лопнуть. Лев негромко зарычал и укусил себя за бок, пытаясь прикончить то, что сидело внутри него — эту живую агонию, которая питалась его внутренностями.

Львица попробовала отвлечь его. Она была смущена и растеряна, она извивалась всем телом и подставляла ему свой зад с распухшими и сочащимися кровью гениталиями, но лев лишь прикрыл глаза и отвернулся, и каждый его вздох был подобен визгу терзающей дерево пилы.

Потом он снова услышал голоса, приглушенные голоса людей. Он поднял голову, и его глаза снова полыхнули желтым яростным светом. Он наконец нашел источник своих страданий, агония боли в брюхе превратилась в ненависть, и ярость его была слепой и всепоглощающей.

Что-то стукнулось в ветку черного дерева над его головой, и он зарычал — дребезжащий выдох его измученной глотки.

* * *

Они медленно продвигались вперед сквозь густую, полностью скрывавшую их траву, столь густую, что они видели не больше, чем на два или три шага впереди себя.

Кровь раненого льва была отчетливо видна на траве, да и раздвинутые стебли все еще хранили следы его тела, поэтому идти по следу не составляло ни малейшего труда. Высота следов крови на стеблях позволила Шону и Матату определить, куда именно попала пуля, а то, что кровь была смешана с фекалиями, говорило о том, что поврежден кишечник. Ранение было смертельным, но смерть от него обычно бывала медленной и мучительной.

Пройдя около двадцати ярдов, Матату остановился и указал на лужицу черной густой крови.

— Он здесь останавливался, — шепнул он, и Шон кивнул.

— Далеко ему не уйти, — прикинул Шон. — Скорее всего, Матату, он залег и подкарауливает нас. Когда он прыгнет, беги назад и прячься за меня. Понял?

Матату лишь улыбнулся в ответ. Они оба знали, что он ни за что не подчинится. Матату никогда не убегал, он примет удар на себя, как он делал это всегда.

— Ладно, маленький упрямец. — В голосе Шона явно слышалось напряжение. — Пошли дальше.

— Маленький упрямец! — радостно повторил Матату. Он знал, что Шон называет его так лишь в тех случаях, когда особенно гордится или доволен им.

Они продолжали двигаться по кровавому следу, останавливаясь через каждые три или четыре шага, чтобы дать Шону возможность побросать камешки в заросли травы впереди, и если ничего подозрительного не обнаруживалось, они снова осторожно продвигались вперед.

За спиной Шон вдруг услышал щелчок — щелчок предохранителя «ригби». Рикардо перекидывал рычажок то вверх, то вниз — нервный жест, выдававший его возбуждение. Хотя этот звук и раздражал его, Шон почувствовал, что этот человек вызывает у него восхищение. То, что им предстояло, было, возможно, одним из самых опасных занятий на свете. Хуже затаившегося где-то поблизости раненного в брюхо льва трудно было что-либо себе представить. Для Шона это была вполне обычная работа, что же до Рикардо, то такое ему выпало единственный раз в жизни, и до сих пор он не проявил ни малейшей слабости.

Шон бросил в траву впереди очередной камешек и услышал, как тот ударился о ветку растущего неподалеку дерева. Они двинулись дальше, и на ходу Шон размышлял о страхе. Для некоторых людей страх был калечащим и разрушительным чувством, но для людей вроде самого Шона он являлся чем-то вроде наркотика. Шон любил ощущение страха, страх, струящийся по жилам, обострял все его чувства настолько, что он мог ощущать кончиками пальцев узоры на полированном ореховом прикладе своего ружья и прикосновение каждого отдельного стебелька травы к обнаженным ногам. Его зрение в такие моменты настолько обострялось, что он начинал видеть окружающее словно сквозь хрустальную линзу, которая увеличивала и подчеркивала любой объект. Он мог чувствовать вкус воздуха, которым дышал, запах примятой ногами травы и крови льва, которого они преследовали. В подобные моменты он начинал жить какой-то особенно яркой и трепетной жизнью, и поэтому при каждой возможности полностью отдавался страху, как наркоман отдается очередной дозе героина.

Впереди виднелись заросли черного дерева, напоминавшие островок посреди бескрайнего моря травы. Он швырнул туда очередной камешек. Камешек несколько раз стукнулся о ветки, и откуда-то из чащи вдруг послышался львиный рык.

Страх смерти был настолько приятен, что казался почти невыносимым, прямо какой-то эмоциональный оргазм, куда более сильный, чем испытанный им когда-либо с женщиной. Шон снял ружье с предохранителя и сказал:

— Он идет, Матату. Беги! — В его голосе слышалось едва ли не торжество, а время вдруг замедлило свой ход — еще один феномен, порождаемый страхом.

Уголком глаза он видел, что Рикардо Монтерро сделает шаг вперед и становится рядом с ним, занимая огневой рубеж, и знал, чего ему это стоит.

— Молодец! — громко сказал он, и при звуке его голоса ветки черного дерева вдруг затрещали, когда сквозь них рванулось тяжелое тело и до них донеслось наводящее ужас рычание, бешеный рев раненого льва.

Матату застыл на месте, как гвардеец на параде. Матату никогда не убегал. Шон двинулся вперед и встал с одной стороны от него, а Рикардо по другую. Они разом вскинули ружья и прицелились в стену травы, из которой вот-вот, приминая высокие стебли, должен был выскочить зверь, рев которого как будто физически действовал на них.

Трава раздалась в стороны, и прямо на них обрушилась огромная желто-коричневая туша.

Они выстрелили вместе, и грохот выстрелов на мгновение перекрыл даже оглушительный яростный рев. Шон почти мгновенно разрядил в льва и второй ствол — оба его выстрела слились в один. 750-грановая пуля угодила в нападающего зверя, остановив его на месте так, будто он налетел на скалу. Рикардо тем временем доставал стреляную гильзу из своего «ригби», а воздух вокруг них все еще наполняло эхо отзвучавших выстрелов.

Мертвый зверь рухнул прямо к их ногам, и они стояли с поднятыми ружьями, глядя на истекающую кровью тушу, ошеломленные его быстротой и яростью, а в ушах у них все еще звенели выстрелы.

В тишине вперед выступил Шадрах. Как и Матату, он все это время оставался на месте и вот теперь подошел к мертвому льву и склонился над ним, но тут же отшатнулся и крикнул такое, что они сразу его даже не поняли.

— Это не лев!

И не успели еще отзвучать эти слова, как на них бросился лев. Он вылетел на них прямо из чащи, точно так же, как это сделала его подруга, но только еще быстрее, подстегиваемый невыносимой болью в брюхе и переполняющей его яростью. Он ринулся на них, ревя, как локомотив на полном ходу, и они оказались не готовы к нападению, поскольку ружья их были разряжены и стояли они, сбившись в кучку, около мертвой львицы, а между ними и львом оказался Шадрах.

Лев молнией вылетел из высокой травы, его мощные челюсти тут же сомкнулись на бедре Шадраха, и, влекомые инерцией нападения, они оба врезались в группу охотников, стоявшую позади Шадраха.

Они повалились, как кегли. Шон опрокинулся на спину, и его едва не оглушило — так больно он ударился лопатками и затылком о землю. Ружье он прижимал к груди, инстинктивно стараясь уберечь его от удара, и покрытые гравировкой стволы с силой врезались ему в ребра. Грудную клетку пронзила боль, но ружья он из рук не выпустил и тут же перекатился на бок.

В десяти футах от него лев терзал Шадраха. Он прижал его к земле массивными лапами и рвал клыками бедро и голень несчастного.

«Слава Богу, что это не леопард», — подумал Шон, переламывая ружье, чтобы перезарядить его. Леопард, напади он на группу охотников, не ограничился бы одним человеком. Он бы начал последовательно бросаться на всех по очереди, калеча и убивая всех подряд с умопомрачительной скоростью. Более того, основной добычей леопарда являются бабуины, поэтому пятнистые кошки отлично знают, как расправляться с приматами. Они инстинктивно начинают с головы, одним ударом лапы снимая скальп и верхушку черепа, в то время как его задние лапы полосуют живот, выпуская внутренности загнутыми желтыми когтями — причем очень быстро, очень эффективно.

— Слава Богу, что это не леопард! — Огромный хищник полностью сосредоточился на Шадрахе, пришпилив его к земле и в клочья раздирая его ногу, и с каждым новым взрывом рыка из-под его челюстей вырывалась алая струйка крови. Ружьеносец-матабел вопил и бессильно колотил сжатыми кулаками по огромной гривастой голове.

Шон заметил, что Рикардо медленно поднимается и на коленях ползет к тому месту, куда отлетело «ригби».

— Не стреляй, Капо! — крикнул Шон. В такой неразберихе неопытный человек с заряженным ружьем становился куда более опасным, чем напавший хищник. Пули из такого ружья, как «ригби», легко прошьют зверя насквозь и поразят того, кто стоит за ним.

В левой руке Шона было зажато два запасных патрона. Это был старый охотничий трюк, позволяющий быстро произвести перезарядку. Он мгновенно сунул их в пустой патронник и защелкнул ружье.

Лев продолжал терзать нижнюю часть тела Шадраха. Шон слышал, как хрустели и трещали подобно пересушенному тосту кости, перемалываемые ужасными мощными клыками. Его ноздри наполнял отвратительный звериный запах льва, запах пыли и крови человека и животного.

Он заметил, что Рикардо наконец добрался до ружья. Он стоял на коленях, серый от шока, и торопливо вставлял патроны в магазин «ригби».

— Не стреляй! — снова крикнул Шон. Лев находился как раз между ними. Пуля, угодившая в зверя, поразит как раз его.

Существует специальная техника стрельбы по животному, находящемуся над лежащим человеком, позволяющая убить только зверя. А подбежать и выстрелить сверху вниз значило, как правило, смерть для обоих.

Шон даже не пытался подняться с земли. Он покатился, как бревно, оберегая ружье, перевернулся трижды — маневр, который для обучавшегося в скаутах Шона стал совершенно привычным. Теперь он, вытянувшись параллельно льву, почти касаясь его, приставил ружье к его боку снизу вверх и выстрелил. Потребовалась лишь одна 750-грановая пуля.

Выстрел сбросил льва с тела Шадраха и слегка развернул его так, что пуля вышла между лопаток и ушла куда-то в небо.

Шон бросил ружье, склонился над Шадрахом и принялся осматривать его изувеченную ногу. Острые, как кинжалы, клыки оставили в тканях множество глубоких ран. От бедра до колена нога была изорвана в клочья.

— Матату! — рявкнул Шон. — Бегом в «тойоту». Аптечку. Быстро. — И следопыт растворился в траве.

Рикардо подполз к Шону и взглянул на ногу.

— Матерь Божья! — прошептал он. — Бедренная артерия. — Яркая артериальная кровь толчками выплескивалась откуда-то из глубины раны. Шон сунул пальцы в горячую плоть.

Наконец ему удалось нащупать скользкого упругого пульсирующего червяка, и он изо всех сил сжал его большим и указательным пальцами.

— Скорее, Матату! Бегом, заморыш ты чертов! — взревел он.

До «тойоты» было менее трехсот ярдов, и Матату мчался, как перепуганный фавн. Вернулся он через считанные минуты. С ним примчался и Джоб, в руках у которого был белый чемоданчик с красным крестом на крышке, и он тут же открыл его.

— Инструментальное отделение, — коротко скомандовал Шон. — Гемостаты.

Джоб передал ему зажимы из нержавеющей стали, Шон тут же пережал разорванную артерию и закрепил их лейкопластырем на бедре. Его руки были по локоть покрыты ярко-красной кровью, но им с Джобом во время войны в буше приходилось выполнять подобную работу десятки раз, поэтому все его движения были очень быстрыми и уверенными.

— Поставь капельницу, — велел он Джобу. — Для начала закачаем ему пакет лактата Рингера. Давай.

Говоря все это, он накручивал наконечник на тюбик с бетадином и теперь принялся вводить наконечник в глубокие раны на бедре Шадраха и выдавливать туда густую йодную пасту до тех пор, пока она не начала выступать над краями раны подобно табачно-желтой зубной пасте. Шадрах лежал молча, никак не показывая, что ему больно, наблюдая за тем, как они работают, и время от времени односложно отвечая Джобу на синдебеле, когда тот о чем-либо его спрашивал.

— Капельница готова, — сказал Джоб.

Шон молча взял у него из рук иглу. Шадрах был его человеком, и отвечал за него только он сам. Поэтому он не позволил бы сделать это никому другому — даже Джобу. Он взял руку Шадраха, повернул ее тыльной частью наружу и уверенными движениями накачал вены. После этого он с первой попытки ввел иглу в вену и кивнул Джобу, давая понять, что можно пускать плазму.

— Эй, Шадрах! — улыбка Шона, когда он мимолетным движением коснулся щеки матабела, была поразительно убедительной. — Кажется, ты здорово отравил этого льва. Стоило старику лишь пожевать твою ногу и — пфф! — он тут же окочурился. Здорово! — Шадрах усмехнулся. Услышав его смешок, Рикардо был поражен, хотя ему и раньше доводилось сражаться и работать бок о бок с бывалыми людьми. — Капо, может, дашь Шадраху одну из своих сигар? — спросил Шон и начал обматывать ногу стерильным бинтом из аптечки, чтобы остановить остаточное кровотечение.

Перебинтовав ногу, он тут же занялся остальными ранами на теле Шадраха, заполнив бетадином все раны и царапины, оставленные зубами и когтями льва.

— Нельзя пропустить ни малейшей царапинки, — проворчал он. — Этот старый лев питался протухшим мясом. Его зубы и когти — самый настоящий рассадник разной заразы, а в ложбинках его когтей полно остатков тухлого мяса. Большинство жертв нападений львов погибает не от самих ран, а от заражения.

Все еще не удовлетворенный, Шон влил в капельницу целую ампулу пенициллина. Таким образом, все тело вскоре будет насыщено антибиотиком. Наконец Шон кивнул и встал. Все дело заняло у него не больше тридцати минут, и, глядя на перевязку и капельницу, которую Джоб держал над Шадрахом, Рикардо решил, что даже опытный врач вряд ли сработал бы быстрее и эффективнее.

— Пойду пригоню «тойоту», — сказал Шон. — Но придется гнать ее через брод, поэтому я вернусь уже когда стемнеет. — Он мог бы послать за машиной и Джоба, но хотел сам увидеться с девушкой. — У нас здесь есть одеяла, укройте его, чтобы он не замерз. — Потом он перевел взгляд на Шадраха. — Пустяковая царапина. Смотри, не сачкуй! Чтоб был на работе как штык через несколько дней, а то не видать тебе денег как своих ушей.

Он прихватил свой «577» и через заросли травы отправился к берегу реки. Идя по песчаному руслу, он почувствовал, как гнев наконец затопил его — причем особенно сильный от того, что ему так долго пришлось его сдерживать.

Когда он поднялся к машине, Клодия в одиночестве сидела возле «тойоты». Вид у нее был страшно одинокий и покинутый, но он не чувствовал к ней ни малейшей жалости. Она с ужасом взглянула на его покрытые засохшей кровью руки.

Шон, по-прежнему не глядя на нее, поставил «577» в стойку, потом полил себе на руки из канистры с водой и потер их друг о друга, смыв большую часть крови. Затем он уселся за руль и включил зажигание, развернул ее и тронулся по дороге, идущей вдоль берега.

— Вы что же — так и не расскажете, что случилось?! — крикнула вдогонку Клодия. Она старалась, чтобы в ее голосе слышались независимость и бравада, но вопрос прозвучал тихо и подавленно.

— Ладно, — согласился Шон, останавливая «тойоту». — Расскажу. Так вот, вместо быстрого и милосердного убийства получился самый настоящий хаос и неразбериха. Первой на нас кинулась львица. В высокой траве мы не разглядели, что это она, а не он, и пристрелили ее. Впрочем, особого выбора у нас все равно не было. Или она, или мы. — Шон включил фары, поскольку солнце уже зашло и в лесу стемнело. — О'кей, значит, львица мертва. Львята ее все еще сосут молоко, значит, им тоже конец — всем троим. Они умрут с голоду за неделю.

— О, Боже, нет! — прошептала Клодия.

— Затем, следом за своей подругой, на нас напал лев. Он застиг нас врасплох. Мы не ожидали его, он завалил Шадраха и практически отгрыз ему ногу. Все кости от бедра до колена перемолоты. Не знаю, может, он потеряет ногу, но даже если и нет, он до конца жизни будет хромать. В любом случае следопытом ему больше не быть. Конечно, я подыщу ему работенку либо свежевать туши, либо прислуживать в лагере, но он воин-матабел, и подобная работа разобьет ему сердце.

— Мне так жаль!

— Да неужели? — спросил Шон. В его тихом голосе слышалась ярость. — Шадрах — мой друг и компаньон. Бессчетное количество раз он спасал жизнь мне, а я ему. Мы вместе прошли всю войну, укрывались одним одеялом, ели из одной тарелки, бок о бок протопали десять тысяч миль по жаре, в пыли, под дождем. Он мне даже больше чем друг. У меня двое родных братьев, но Шадрах для меня значит гораздо больше, чем любой из них. А теперь вы говорите: как вам жаль. Что ж, спасибо, крошка. Меня это так утешает.

— Вы имеете полное право сердиться на меня. Я все понимаю.

— Понимаете? Вы? — переспросил он. — Ни черта вы не понимаете. Вы просто надменная невежда из совершенно другого полушария. Вы родом из страны, где все просто, и являетесь со своими простыми решениями сюда, в Африку. Вы пытаетесь спасти от горькой участи одно-единственное животное, а кончаете тем, что убиваете самку, трех ее детенышей обрекаете на медленную смерть и приговариваете одного из лучших когда-либо встретившихся вам людей к жизни убогого калеки.

— Но что я еще могу сказать? — взмолилась она. — Я была не права.

— В этот поздний час ваше новообретенное самоуничижение, конечно, крайне трогательно. — Его негромкий голос хлестал ее подобно бичу. — Ну разумеется, вы были не правы. Так же, как вы и ваши соотечественники не правы, обрекая на голод тридцатимиллионный африканский народ в попытке навязать ему очередное из своих наивных решений проблемы. А когда причиненный вами урон уже ничем не восполнишь, вы, наверное, снова скажете: «Нам так жаль, мы были не правы», и уберетесь восвояси, оставив мою страну и мой народ голодающим и истекающим кровью?

— Что я могу сделать?

— Сафари продлится еще тридцать дней, — жестко сказал он. — Я хочу, чтобы вы все это время были тише воды ниже травы. Единственная причина, по которой я не отменяю все это шоу сию же минуту и не отправляю вас со всеми вашими манатками к вашим любимым эскимосам и правам человека, так это то, что я считаю вашего отца замечательным человеком. Отныне вы находитесь на испытательном сроке. Еще одна выходка — и вы уже на первом самолете до Анкориджа. Я ясно излагаю?

— Более чем. — В ее голосе снова появились признаки присутствия духа. За всю ухабистую дорогу до брода, вверх по берегу и до поляны, где стояло дерево с приманкой, ни один из них больше не произнес ни слова.

К тому времени Джоб и Матату уже развели костер. Шон по отсветам костра сориентировался и подъехал к тому месту, где лежал Шадрах, вылез из «тойоты» и бросился прямиком к нему.

— Как, очень больно? — спросил он, присаживаясь около него на корточки.

— Разве это боль, — отозвался Шадрах, но по посеревшему лицу и запавшим глазам было видно, что он говорит неправду. Шон наполнил одноразовый шприц морфином из стеклянной ампулы. Он дождался, пока наркотик подействует, и только после этого они подняли Шадраха, отнесли его к машине и уложили в кузов.

Джоб и Матату, дожидаясь возвращения Шона, освежевали обоих львов и теперь закрепили свернутые зеленоватые просоленные шкуры на капот, где они должны были остыть на ночном ветерке.

— Да, это всем львам лев, — сказал Шон Рикардо. — Ты добыл себе просто великолепный трофей.

Рикардо покачал головой и сказал:

— Надо поскорее доставить Шадраха в лагерь.

Шон вел машину очень осторожно, стараясь аккуратно объезжать все рытвины и ухабы, чтобы избавить Шадраха от лишних мучений.

Клодия настояла на том, чтобы остаться в кузове с Шадрахом, и сидела, положив его голову себе на колени. Рикардо, сидевший впереди рядом с Шоном, спросил:

— И что дальше?

— Как только доберемся до лагеря, я свяжусь по радио с Хараре. В аэропорту нас будет ждать карета скорой помощи. Я буду отсутствовать пару дней. Нужно убедиться, что о Шадрахе как следует позаботятся, и, само собой, мне придется составить отчет для департамента охоты и попытаться все уладить.

— Я об этом еще и не думал, — признался Рикардо. — Ведь мы убили львицу с львятами, и при этом пострадал человек. Как поступит правительство?

Шон в темноте пожал плечами.

— Более чем возможно, что они отзовут мою лицензию и лишат меня концессии.

— Вот черт, Шон. Мне и в голову не приходило. Может, я могу чем-нибудь помочь?

— Вряд ли, Капо, но спасибо за предложение. Ты тут ни при чем. Это касается лишь меня и департамента.

— Я мог бы взять вину за львицу целиком на себя, сказать, что это я застрелил ее.

— Не выйдет, — покачал головой Шон. — Клиент ни в чем не виноват. Это политика департамента. Что бы ты ни сделал, за все отвечаю только я.

— Но ведь если они отберут у тебя лицензию… — Рикардо поколебался, и Шон снова покачал головой.

— Нет, Капо, продолжить сафари они не запретят. Это тоже политика департамента. Сафари должно быть доведено до конца. Нельзя обижать клиента, который приносит твердую валюту. Так что топор опустится только после того, как ты уедешь. Ты ни при чем. Я вернусь через пару дней, и мы вместе поохотимся на этого большого слона. Так что ни о чем не беспокойся.

— Я начинаю казаться себе просто каким-то эгоистичным ублюдком. Пойми, я ведь беспокоюсь не о своей охоте, а о тебе и твоей лицензии.

— Мы еще поохотимся вместе, Капо. Кроме того, если у меня отберут лицензию, это будет последняя наша с тобой охота, Капо.

До сидящей в кузове Клодии доносились обрывки разговора, и она знала, почему отец ничего на это не ответил. Она знала, что это и так его последняя охота, лишат Шона лицензии или не лишат. Клодия за последние несколько часов испытала страшное эмоциональное потрясение и сейчас, думая о папе, вдруг почувствовала, как подступают слезы и скапливаются в уголках глаз. Она попыталась справиться с ними, но овчинка не стоила выделки, и она разрыдалась, оплакивая их всех: своего отца, львицу и львят, великолепного льва и Шадраха с его искалеченной ногой.

Ее слезинка упала на обращенное к небу лицо Шадраха, и он недоуменно взглянул на нее. Она пальцем вытерла капельку с его щеки и прошептала ему глухим и сдавленным от горя голосом:

— Все будет хорошо, Шадрах.

Но она и сама понимала, какая это глупая и бессмысленная ложь.

* * *

Каждый вечер в десять часов Шон связывался по радио со своим офисом в Хараре. Обратно они ехали так медленно, что на установку антенны и подключение передатчика к двенадцативольтовому аккумулятору «тойоты» оставалось всего несколько минут.

Качество связи было очень хорошим — одной из причин столь позднего времени радиоконтакта являлось то, что в вечерней прохладе радиоприем был гораздо лучше, чем днем. Голос Римы с характерным выговором уроженки штата Гуджарат был слышен абсолютно отчетливо. Она была симпатичной девушкой-индуской, которая управляла офисом Шона в Хараре с безжалостной деловитостью.

— Требуется срочная эвакуация. — Шон пользовался привычной терминологией времен войны в буше. — Пусть нас ждет «скорая».

— Тебя поняла, Шон.

— Закажи телефонный разговор с моим братом Гарриком в Йоханнесбурге на завтра на десять утра.

— Будет сделано, Шон.

— Договорись, чтобы завтра в полдень меня принял директор департамента охоты.

— Директор в настоящее время в Нью-Йорке на конференции Фонда дикой природы, Шон. Всеми делами занимается его зам.

Шон отключил микрофон и выругался — он совершенно забыл о конференции Фонда. Потом снова нажал кнопку передачи.

— О'кей, Рима, любовь моя, тогда устрой мне встречу с Джеффри Мангузой.

— Звучит серьезно, Шон.

— Понимай как хочешь.

— Назови время вылета. Мне придется составить план экстренного вылета.

Служба безопасности всегда с такой ревностью относилась к охоте южноафриканцев на террористов в Зимбабве и к их превентивным ударам по террористическим центрам в самом Хараре, что обычно требовала предоставления летных планов за сорок восемь часов до вылета.

— Вылет сюда через пятьдесят минут. Время вылета из Хараре двадцать три ноль-ноль по местному времени. Пилот и два пассажира, — сказал Шон.

От лагеря до взлетно-посадочной полосы было полчаса езды. Рикардо и Клодия тоже настояли, чтобы отправиться вместе с Шоном.

Шон вытащил из «бичкрафта» задние кресла и уложил на пол матрас для Шадраха. К этому времени Шадраха стало лихорадить. Температура поднялась до 101 по Фаренгейту, а лимфатические узлы в паху распухли и затвердели, став похожими на каштаны. Шону не хотелось заглядывать под повязки на ноге — он просто боялся того, что мог там увидеть, но одна из небольших ран от когтей на животе Шадраха определенно уже воспалилась и из нее сочился водянистый гной и исходил первый слабый запашок разложения.

Шон добавил в капельницу еще ампулу пенициллина, а потом вместе с Джобом и двумя обдирщиками очень осторожно занес Шадраха в самолет и уложил на матрас.

Жена Шадраха была крепкой женщиной. К ее спине матерчатой полосой был примотан ребенок. Они загрузили в самолет ее немалый багаж, потом в салон забралась она сама и уселась на матрас рядом с Шадрахом, взяла ребенка на руки, расстегнула блузку и принялась кормить младенца разбухшей от молока грудью. Пустые грузовые отсеки самолета Джоб заполнил вяленым мясом, весьма высоко ценившимся в Африке. Потом Джоб отогнал «тойоту» на дальний конец полосы, чтобы светом фар дать Шону сигнал к взлету.

— В мое отсутствие Джоб присмотрит за вами, Капо. Может, пока возьмешь дробовик да сходишь на озеро поохотиться на голубей или на песчаных куропаток? Лучшей охоты на птиц нигде не сыщешь, это даже лучше, чем охота на белокрылых голубей в Мексике, — предложил Шон.

— Не беспокойся. С нами все будет в порядке.

— Я вернусь, как только смогу. Тукутела вряд ли перейдет реку до новой луны. А к тому времени я уж точно вернусь. Обещаю, Капо.

Шон протянул ему руку, и они с Рикардо обменялись рукопожатием. Шон сказал:

— Ты отлично справился со львами, Капо, впрочем, ты никогда не был бздиловатым.

— Это еще что за слово такое? — спросил Рикардо. — Первый раз слышу.

— Ну, тогда, может, тебя больше устроит «ссыкливым»?

— Да, вот это, пожалуй, пойдет, — улыбнулся Рикардо.

Клодия стояла рядом с отцом и при этих словах неуверенно, почти застенчиво улыбнулась и сделала шаг вперед как будто для того, чтобы протянуть на прощание руку.

Она расплела волосы и расчесала их так, что теперь они окружали ее голову густой темной гривой. Лицо ее смягчилось, а большие глаза ярко блестели. В свете фар «тойоты» ее классическое латиноамериканское лицо стало не просто симпатичным, а, как впервые сообразил Шон, она была самой настоящей красавицей. Но, невзирая на всю ее красоту и виноватый вид, он по-прежнему был холоден и неприступен. Он лишь вежливо кивнул ей на прощание, совершенно игнорируя робкую попытку пожать ему руку, забрался на крыло «бичкрафта» и нырнул в кабину.

Шон сам расчистил полосу от кустов и выровнял ее, таская по ней взад и вперед целую связку автомобильных покрышек, привязанных к «тойоте». Полоса получилось узкой, с довольно неровной поверхностью и с уклоном в сторону реки. Он развернул самолет хвостом к зарослям кустарника, а носом к склону. Нацелившись на фары «тойоты», он выжал тормоза и стал добавлять газ. Когда двигатели вышли почти на полную мощность, он отпустил тормоза. В каких-то нескольких метрах от деревьев он принял штурвал на себя и поднял «бичкрафт» в воздух. Миновав верхушки деревьев и взяв курс на Хараре, он, как всегда, осенил себя шутливым крестным знамением и облегченно перевел дух.

Во время полета он попытался продумать дальнейшую стратегию. Директор департамента охоты был его старинным приятелем, и Шону уже приходилось удачно решать с ним не менее серьезные проблемы. Зато его заместитель, Джеффри Мангуза, был, фигурально выражаясь, лошадкой совершенно другой масти. Директор был одним из немногих оставшихся в правительстве белых начальников департамента. Мангузе вскоре предстояло сменить его на этом посту, после чего он стал бы первым чернокожим начальником департамента охоты.

Во время войны в буше они с Шоном сражались за противоборствующие стороны, причем Мангуза был весьма предприимчивым лидером повстанцев и политкомиссаром. Ходили слухи, что он вообще терпеть не может владельцев охотничьих концессий, большинство из которых были белыми. Сама концепция частной эксплуатации государственного достояния оскорбляла его марксистские принципы, да и вообще во время войны он перебил слишком много белых, чтобы испытывать к ним хоть какую-то симпатию или уважение.

Да, встреча предстояла не из легких. Шон тяжело вздохнул.

Когда он подрулил к аэропорту, Рима уже ждала его. Как и всякая современная индианка, она отказалась от сари в пользу аккуратного брючного костюма. Однако она была не настолько современна, чтобы самостоятельно выбрать себе мужа. Ее отец и дядья в настоящее время как раз занимались этой проблемой и как будто уже подыскали подходящего кандидата где-то в Канаде. Какого-то преподавателя восточных религий в университете Торонто. Шон их за это просто ненавидел. Рима была своего рода украшением «Сафари Кортни», и он знал, что замены ей он никогда не найдет.

На бетоне рядом с ангарами для легких самолетов стояла и вызванная ею «скорая помощь». Рима время от времени прикармливала охрану главных ворот аэропорта вяленым мясом с концессии. А в Африке, как известно, мясо или даже обещание мяса открывает любые ворота.

Они поехали следом за «скорой» в больницу. Шон сидел на пассажирском сиденье и просматривал привезенную Римой срочную почту, а сама она тем временем рассказывала ему о самых важных событиях последнего времени.

— Картер, хирург из Атланты, отменил… — Сафари длилось уже двадцать один день, и Шон быстро взглянул на нее, но Рима успокоила его. — Я позвонила немецкому мыльному магнату из Мюнхена, герру Бюхнеру, тому, которому мы отказали в декабре. Он едва не запрыгал от радости. Так что до конца сезона наш портфель заявок полным-полнехонек.

— А как насчет моего брата? — перебил ее Шон. Он еще не сказал ей, что все висит на волоске и конца сезона у них, скорее всего, не будет.

— Брат ожидает твоего звонка, и, по крайней мере, в шесть часов утра телефон все еще работал, — в Зимбабве работающий телефон — вовсе не нечто само собой разумеющееся.

В больнице приема ожидало человек пятьдесят серьезно больных людей. На длинных скамьях теснились скорченные от боли несчастные люди, а в коридорах и дверных проемах на полу стояло множество носилок. Регистраторы работали спустя рукава, и один из них вялым взмахом руки дал понять, чтобы носилки Шадраха поставили в самый дальний угол.

— Беру это на себя, — сказала Рима, взяла старшего регистратора под локоть и с ангельской улыбкой отвела в сторонку, что-то мило щебеча ему на ухо.

Пять минут спустя все необходимые бумаги были заполнены, и Шадраха уже осматривал врач из Восточной Германии.

— Сколько же это стоило? — спросил Шон.

— Сущие пустяки, — ответила Рима. — Всего лишь сумку вяленого мяса.

От своих клиентов на сафари Шон нахватался достаточно немецкого, чтобы быть в состоянии обсудить с доктором положение Шадраха. Врач уверил его, что все будет в порядке. Шон попрощался с Шадрахом.

— Твои деньги у Римы. Она будет навещать тебя каждый день. Если что-нибудь понадобится, сразу скажи ей.

— Моя душа будет с вами, когда вы будете преследовать Тукутелу, — тихо произнес Шадрах, и Шону, у которого от жалости перехватило горло, пришлось откашляться, прежде чем он смог ответить.

— Старина, мы с тобой еще поохотимся на множество слонов. — И быстро ушел.

На следующее утро, когда он наконец дозвонился до Йоханнесбурга, в трубке громко трещали статические разряды.

— Мистер Гаррик Кортни на заседании совета директоров, — ответила наконец секретарша его брата, офис которого помещался в Сентен-Хаусе — штаб-квартире компании «Кортни-Груп». — Но он распорядился немедленно соединить вас с ним.

Шон уже в который раз мысленно представил себе зал заседаний Совета, отделанный резными ореховыми панелями, стены, увешанные картинами Пирнифа в массивных рамах, и своего брата Гарри, восседающего в председательском кресле с высокой спинкой во главе длинного стола под хрустальной люстрой, привезенной их дедом из итальянского города Мурано.

— Шон, это ты? — наконец пробился сквозь разряды резкий и уверенный голос Гарри. Да, он сильно изменился и уже давно не походил на прежнего маленького плаксу, который частенько писал в кровать.

Нынешний пост брата, стоило ему захотеть и будь он готов к этому, мог бы занимать и сам Шон. Ведь он был старшим сыном, но просто эта работа была не по нем. И тем не менее, думая о «роллс-ройсе» Гарри, его реактивном «лире» и отпусках дома на юге Франции, Шон испытывал нечто вроде обиды.

— Привет, Гарри. Как дела?

— У меня все в порядке, — ответил Гарри. — Что у тебя за проблема? — Для их отношений было типично то, что общались они в основном, когда возникали те или иные проблемы.

— Возможно, мне понадобится немного денег на сыр, — дипломатично ответил ему Шон. Это было их кодовое обозначение для денег, хранящихся в швейцарском банке, и Гарри сразу должен был понять, что Шон собирается дать кому-то за что-то приличную взятку. Такое случалось довольно часто.

— О'кей, Шон. Назови сумму и номер счета. — Гарри был партнером Шона по охотничьей концессии и владел сорока процентами акций.

— Спасибо, Гарри. Я перезвоню тебе завтра. Как там остальные наши родственники? — Они поболтали еще несколько минут, а когда Шон наконец повесил трубку, в комнату вошла Рима.

— Я наконец связалась с охотничьим департаментом. — Рима звонила туда все утро. — Товарищ Мангуза примет тебя сегодня в шестнадцать тридцать.

Джеффри Мангуза был высоким африканцем с иссиня-черной кожей и коротко стриженными волосами. Он носил очки в серебристой оправе и темно-синий костюм. Однако галстук его был от Эрме — Шону сразу бросился в глаза логотип с изображением кареты — а на запястье у него красовались дорогие часы «патек-филипп» на ремешке крокодиловой кожи. Подобные аксессуары были совершенно нетипичны для правоверного марксиста, и Шон немного приободрился. Однако заместитель директора так и не встал из-за стола, чтобы приветствовать посетителя.

— Приветствую вас, полковник Кортни, — хмуро поздоровался он. Военное звание Шона он упомянул с тем, чтобы тот понял: ему известно, что полковник Кортни командовал скаутами Бэллантайна — одним из элитарных подразделений родезийской армии, названным в честь его основателя, погибшего в бою. Кроме того, это служило напоминанием о том, что во время войны они были врагами и, возможно, остаются ими и по сей день.

— Я бы предпочел просто «мистера», — широко улыбнулся Шон. — Думаю, нам лучше забыть о прежних разногласиях, товарищ Мангуза.

Заместитель директора склонил голову, никак не проявляя ни согласия, ни несогласия с его словами.

— Чем могу быть полезен?

— К сожалению, вынужден поставить вас в известность о ненамеренном нарушении правил охоты… — Лицо Джеффри Мангузы тут же словно окаменело и оставалось таким все то время, пока Шон рассказывал о случайном убийстве львицы и о том, как лев искалечил Шадраха. Когда Шон закончил свой рассказ и положил на стол письменный отчет о происшествии, напечатанный для него Римой, Джеффри Мангуза и не подумал взять его в руки, а вместо этого принялся задавать уточняющие и крайне нелицеприятные вопросы.

— Думаю, вы понимаете, полковник Кортни, — он снова намеренно упомянул звание Шона, — что я просто вынужден самым тщательным образом разобраться во всем этом деле. Сдается мне, что здесь имели место преступная халатность и крайняя небрежность в отношении безопасности ваших клиентов и сотрудников. Зимбабве больше не колония, и вы не можете относиться к нашим людям, как раньше.

— До того, как вы будете докладывать это дело директору, я бы хотел вам кое-что объяснить, — сказал Шон.

— Я вас слушаю, полковник.

— Уже почти пять, — взглянул на часы Шон. — Может, позволите мне угостить вас стаканчиком в гольф-клубе? Тогда мы сможем поговорить в более непринужденной обстановке.

Лицо Мангузы несколько мгновений оставалось все таким же бесстрастным, потом он кивнул.

— Как хотите. Правда, мне нужно покончить с парой-тройкой неотложных дел, но я готов встретиться с вами в клубе через полчаса.

Шону пришлось прождать его на террасе клуба почти сорок минут, и лишь потом заместитель министра почтил его своим присутствием. Раньше клуб назывался Королевским гольф-клубом Солсбери. Однако первое и последнее слова теперь были отброшены, чтобы не напоминать о колониальном прошлом. Тем не менее первое, что сказал Джеффри Мангуза, опустившись в кресло напротив Шона и заказав джин-тоник, было:

— А ведь странно, верно: всего несколько лет назад чернокожий мог попасть сюда лишь в качестве официанта, а теперь я член правительства и могу дать фору кому угодно. — Шон промолчал, а потом постарался перевести разговор на браконьеров, охотящихся на носорогов в районе, приграничном с Замбией. Но Мангуза разговора практически не поддерживал. Он разглядывал Шона через свои очки в серебристой оправе и, едва Шон закончил рассказывать, заговорил.

— Вы хотели что-то обсудить со мной, — сказал он. — Полковник, ведь мы с вами занятые люди.

Такая прямота немного смутила Шона. Он готовился к типично африканскому окольному подходу, но пришлось перестраиваться на ходу.

— Прежде всего, мистер Мангуза, хотелось бы, чтобы вы знали, насколько высоко я и мои партнеры ценим концессию Чивеве. — Шон намеренно употребил слова «высоко ценим». — Сегодня утром я говорил с ними по телефону, рассказал про несчастный случай, и они поручили мне уладить дело любой ценой. — Он снова употребил слово «цена» и многозначительно замолчал.

В подобного рода переговорах следовало придерживаться определенного этикета. На взгляд жителя Западного полушария все это было обычной взяткой, но здесь в Африке это называлось «системой подарков» — общепринятым и вполне приемлемым средством решения проблем. Пускай правительство развешивает во всех общественных зданиях плакаты, на которых нога в армейском ботинке раздавливает голову ядовитой гадине, а над всем этим красуется надпись «Искореним коррупцию», все равно всерьез никто этого не воспринимал. Даже более того — каким-то странным образом сами эти плакаты в какой-то мере подтверждали, что правительство признает данную практику.

На данной стадии Джеффри Мангуза должен был согласиться, что убытки следует компенсировать, или каким-нибудь иным образом дать понять, что готов слушать и далее. Но он продолжал молчать и разглядывать Шона сквозь стекла своих блестящих очков. Через несколько мгновений Шон вынужден был заговорить снова.

— Если вы допили, то может нам лучше немного пройтись? — Терраса клуба была заполнена посетителями, и вокруг было слишком много нежелательных слушателей. Мангуза допил свой джин-тоник и, не говоря ни слова, отправился следом за Шоном на лужайку.

На поле как раз подходила к концу очередная игра. Шон неторопливо шагал вперед вдоль кромки поля и, когда игроки и их помощники остались далеко позади, негромко начал:

— Я сообщил своим партнерам, что вы — самый влиятельный человек в департаменте и что белый директор лишь скрепляет своей подписью принятые вами решения. Я сказал им, что вы вполне в состоянии спустить на тормозах любое расследование и снять с нас любые обвинения, которые могут возникнуть в связи с этим несчастным случаем. Я был так уверен, что даже поспорил с ними на десять тысяч американских долларов. Если я выиграю спор, то с радостью передам свой выигрыш вам, мистер Мангуза, переведя его на любой указанный вами счет в любой стране мира.

Мангуза остановился и повернулся к нему лицом. Увидев выражение его лица, Шон едва не отшатнулся. Мангуза заговорил, и голос его дрожал от ярости:

— Даже сама ваша мысль о том, что я готов принять взятку, оскорбительна для меня лично. Это я еще мог бы пережить, но кроме всего прочего это еще оскорбляет нашу революцию и ее героев, которые сложили головы в борьбе за освобождение своей родины от империалистического и колониального ига, это оскорбление нашей партии и ее вождей, самого духа марксизма и, наконец, всех африканцев в целом.

— Видит Аллах, я всего-то и предложил какие-то паршивые десять тонн, а вовсе не реставрацию монархии.

— Вы, конечно, можете и дальше улыбаться своей высокомерной белой улыбкой, полковник Кортни, но мы знаем вас как облупленного. Нам известно о ваших связях с южноафриканскими властями и о той шайке хулиганов-матабелов, которую вы собрали. Нам известно, что все они воевали бок о бок с вами против сил революционной демократии. Они все контрреволюционеры, низкопоклонники капитализма, а вы — их предводитель.

— Я просто по ошибке застрелил львицу, а один из моих низкопоклонников искалечен, вот и вся моя контрреволюционная деятельность.

— Мы не спускаем с вас глаз, полковник, — зловеще сообщил Мангуза. — Можете быть уверены, что в вашем случае я дам совершенно правильное заключение и что оскорбление в мой адрес и в адрес моего народа вам припомнится.

Мангуза развернулся и большими шагами двинулся обратно к зданию клуба, а Шону оставалось лишь растерянно покачать головой.

— Итак, остается лишь попрощаться с прекрасной концессией Чивеве, — пробормотал он. — Ну и дурак же я! — Несмотря на присущее ему легкомыслие, он вдруг ощутил, как у него засосало под ложечкой в предчувствии неминуемого несчастья.

* * *

Контора компании «Сафари Кортни» располагалась в центре столицы между Домом Правительства и гольф-клубом. Рима уже ждала его в приемной, стены которой были увешаны цветными плакатами с изображениями диких животных и фотоснимками, на которых довольные клиенты демонстрировали свои охотничьи трофеи. Едва Шон вошел, как она вскочила из-за стола.

— Шон, примерно час назад звонили из больницы. Шадраху ампутировали ногу.

На несколько мгновений Шон буквально лишился дара речи, потом медленно подошел к шкафчику, достал из верхнего ящика стакан и полупустую бутылку дорогого виски. Потом он плюхнулся на диван и налил себе на три пальца.

— Достойное завершение отличного дня, — наконец сказал он и залпом осушил стакан.

Рима ушла, оставив его сидящим на диване. Виски оставалось всего на две порции, и когда бутылка опустела, Шон отправился в отель «Мономатапа». Отель был битком набит туристами, и среди них оказалась белокурая тевтонская валькирия, облаченная в полный костюм, который бы вполне подошел героине фильма «Из Африки». Стоило Шону войти в бар, как они встретились взглядами, и она улыбнулась.

— Какого черта! — сказал себе Шон. — Это куда дешевле виски, а наутро никакого похмелья.

Немецкая фройляйн хохотала, слушая жалкий немецкий Шона, и довольно скоро выяснилось, что она в одиночку занимает президентские апартаменты на четырнадцатом этаже. Она заказала в номер бутылку «мумма», и они выпили ее в постели.

* * *

Утром, пока Рима составляла для него полетное задание, а потом, взяв сумку вяленого мяса, ездила к диспетчерам, Шон поехал в больницу.

Ногу Шадраху ампутировали на несколько дюймов ниже бедра. Восточногерманский доктор показал Шону рентгеновские снимки.

— Безнадежно. — Врач указал на осколки костей. — Как конфетти!

В хирургическом отделении присесть было некуда, поэтому Шон некоторое время постоял возле постели Шадраха, вспоминая вместе с ним сражения и охоты, в которых они принимали участие. О ноге они не говорили, а когда воспоминания иссякли, Шон дал медсестре сто долларов, чтобы она как следует ухаживала за ним, и отправился в аэропорт.

Рима уже договорилась насчет полетного задания, а «бичкрафт» был заправлен и под завязку нагружен всякой всячиной от свежих фруктов и овощей до туалетной бумаги для лагеря.

— Ты просто героиня, Рима, — сказал он, а потом, стоя у трапа самолета, вкратце поведал ей о своей встрече с Джеффри Мангузой.

— Короче, все это неутешительно, — закончил он. — Думаю, тебе стоит начать подыскивать себе другую работу.

— Я очень сочувствую тебе, Шон, — сказала она. — Но обо мне можешь не беспокоиться. Я просто не знала, как сказать тебе, что 16 сентября я улетаю в Канаду. Все улажено. Скоро я стану профессорской женой.

— Будь счастлива, — сказал Шон и в первый раз поцеловал ее, а она, несмотря на темно-ореховый цвет кожи, густо покраснела, отчего стала лишь еще более хорошенькой.

Шон сделал три круга на малой высоте над лагерем и, заканчивая третий, наконец заметил «тойоту», за рулем которой сидел Джоб, а Матату примостился в кузове. Машина неслась к взлетно-посадочной полосе. Он приземлился и зарулил «бичкрафт» в загородку из оцинкованной сетки, предназначенной не давать слонам отрывать крылья, а львам жевать колеса.

Когда подъехала «тойота» с Джобом и Матату, они перетаскали груз в кузов, а потом Шон рассказал им о том, что Шадрах лишился ноги.

Они вместе прошли через всю войну в буше и навидались всякого, но сейчас Шон заметил в глазах Джоба боль и горечь, когда тот пробормотал:

— Теперь нам понадобится новый ружьеносец номер два. В принципе, свежевальщик Пумула неплохой кандидат.

— Да, думаю, это неплохая идея, — согласился Шон.

Несколько мгновений они помолчали, отдавая дань уважения своему искалеченному товарищу. Потом, по-прежнему молча, забрались в «тойоту» и поехали в лагерь.

* * *

В этот вечер к ужину Клодия надела не брюки, а платье — воздушную конструкцию из белого шифона — и серебряное колье с бирюзой семинольской работы. Такой наряд, оттеняющий ее загорелую кожу и иссиня-черные волосы, произвел просто ошеломляющий эффект. Однако Шон постарался ничем не выдать своего восхищения и намеренно обращался исключительно к ее отцу.

После того как он рассказал Рикардо о Шадрахе и о своей встрече с Мангузой, вечер стал унылым и скучным. Клодия ушла, оставив мужчин у костра, но и они просидели недолго. Через некоторое время Рикардо пожелал Шону спокойной ночи и отправился к себе в палатку. Шон сходил в палатку-столовую, прихватил там бутылку виски и двинулся к палаткам слуг.

Палатка Джоба и палатки двух его жен стояли на отшибе, на берегу реки над неглубокой заводью, где наслаждались прохладой и покоем несколько гиппопотамов, похожих на выступающие над поверхностью речные валуны.

Когда Шон уселся на резную табуретку по другую сторону костра от Джоба, одна из его жен принесла два стакана и, опустившись на колени, ждала, пока он не нальет виски в стаканы. Потом хорошенькая молодая матабелка с ребенком Джоба, привязанным к спине, отнесла стакан мужу, и Джоб, подняв его, приветствовал Шона через мерцающее пламя.

Они пили молча, и Шон следил за выражением лица Джоба, освещенного пламенем костра, пока тот задумчиво смотрел на реку. Молчание было дружелюбным и уютным, и Шон, перекатывая во рту очередной глоток крепкого с дымным привкусом виски, принялся вспоминать прошлое.

Он вспомнил день, когда познакомился с Джобом Бхекани. Это было на холме, обладающем лишь номером — высота 31, — каменистом холме, густо поросшем диким черным деревом и кустарником, где затаился противник. К этому времени Джоб торчал на высотке уже два дня, и глаза у него были воспалены и налились кровью. Шон с пятью группами своих скаутов были сброшены в район высотки на парашютах. Остаток дня они сражались бок о бок, и в сумерках, когда холм наконец был очищен от противника, а выжившие бежали вниз по каменистым склонам и растворились в лесу, Шон с Джобом, поддерживая друг друга, добрели до вертолета, который должен был их забрать. Они медленно и устало спускались вниз по склону, волоча за собой автоматы, обняв друг друга за плечи, и их кровь смешивалась, сочась из-под полевой формы.

— Теперь, хочешь не хочешь, мы с тобой братья по крови, — хрипло прокаркал Шон, улыбаясь Джобу из-под корки маскировочной краски, копоти и пыли, а неделю спустя, когда Джоб выписался из базового госпиталя, Шон уже лично встречал его с бумагами о переводе.

— Капитан, тебя переводят в скауты Бэллантайна.

Джоб улыбнулся одной из своих редких улыбок и сказал:

— Что ж, полковник, пошли.

Из его личного дела Шон узнал, что Джоб родился на реке Гвай и в детстве ходил в местную миссионерскую школу, где заработал стипендию для учебы в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда. Колледж он окончил с успехом, получив на выпускных экзаменах высшие баллы по политологии, истории и общественной антропологии. Оттуда он с очередной стипендией отправился в Браун-Колледж в Чикаго и в тот же год, когда Ян Смит объявил одностороннюю независимость, защитил диплом.

Лишь гораздо позже, когда их дружба уже не раз была проверена многочисленными тяготами и испытаниями, Шон узнал наконец, как Джоб пас скот своего отца на берегах Гвая и уже в раннем детстве узнал и полюбил дикую природу. Отец Джоба был одним из внуков короля Лобенгулы, сына великого Мзиликази, а следовательно, Джоб был прямым потомком зулусской королевской династии, что, впрочем, и так было понятно по его осанке и чертам лица. Мощная нижняя челюсть, темные умные глаза и высокий лоб также говорили об аристократическом происхождении.

Во время учебы и пребывания в Америке Джоб проникся ненавистью к коммунистическому учению и всему, связанному с коммунизмом, поэтому было вполне естественно, что после возвращения в Африку он тут же записался в родезийскую армию, а уже через год получил офицерский чин.

После войны, когда по договору страна перешла в руки Роберта Мугабе и его народной демократии, Джоб подготовился и с отличием сдал экзамен на право занимать пост госслужащего, поскольку именно госслужба и политика сулили самый быстрый путь к богатству и власти.

Однако он был заклеймен «продавшимся», поскольку воевал не на той стороне — на проигравшей стороне. Кроме того, он был матабелом, в то время как у власти находились представители племени шонов. Так что все двери для него оказались закрыты. Злой, как черт, и разочарованный он явился к Шону.

— Черт возьми, Джоб, да ты просто чересчур хорош для любой работы, которую я мог бы предложить тебе в охотничьей фирме.

— Я согласен на что угодно: готов быть следопытом, свежевальщиком, ружьеносцем, кем угодно, — настаивал Джоб.

Так они и стали охотиться вместе — точно так же, как раньше воевали, и через год Шон сделал его одним из директоров «Сафари Кортни». И они всегда называли эти свои тихие вечера, когда неторопливо потягивали виски у лагерного костра, «советами директоров».

Джоб страшно любил в разных обстоятельствах играть совершенно разные роли. Перед клиентами, приехавшими на сафари, он обычно входил в образ, который называл «негр с плантации», называя Шона бвана или нкози, и вел себя как типичный представитель ушедшей колониальной эпохи.

— Кончай выдрючиваться, Джоб. Ты же унижаешь себя, — пытался было поначалу протестовать Шон.

— Но ведь клиенты ожидают именно этого, — урезонивал его Джоб. — Старина, ведь мы продаем им иллюзию. Они приезжают сюда изображать крутых парней и строить из себя Эрнестов Хемингуэев. А если они узнают, что у меня ученая степень по истории и политологии, то это их отпугнет. — И Шон, хоть и с неохотой, вынужден был смириться.

Когда они бывали вдвоем — как сейчас, — Джоб переходил в образ, который называл «хомо сапиенс», и становился умным, проницательным, образованным человеком, которым на самом деле и являлся. В своих разговорах они легко переходили с синдебеле на английский, поскольку свободно владели родными языками друг друга, и им обоим было с этими языками так же комфортно, как и в обществе друг друга.

— Слушай, Шон, да не переживай ты так из-за этой концессии. Во-первых, ничего еще не случилось, а если и случится, то мы что-нибудь придумаем.

— Может, прямо сейчас и придумаешь? Свежая мысль сейчас бы ой как не повредила.

— Ну, например, мы могли бы попробовать получить другую концессию — скажем, в тех местах, где все еще заправляет моя семья. Где-нибудь в Матетси или даже на реке Гвай — это вообще мои родные места.

— Ничего не выйдет, — покачал головой Шон. — После нынешнего фиаско на мне навеки поставлено клеймо.

— А мы подадим прошение от моего имени, — предложил Джоб и злорадно усмехнулся. — Тогда я смогу назначить тебя одним из директоров, и ты сможешь называть меня бвана.

Они рассмеялись, настроение Шона немного улучшилось, и когда он наконец ушел от костра и в темноте пошел обратно в лагерь, он впервые за последние несколько дней почувствовал прилив оптимизма. Только Джобу удавалось так ободрять его.

Когда он подошел к палатке, под деревьями мелькнула чья-то бледная тень, и он резко остановился. Потом до его слуха донеслось позвякивание серебряного колье, и он понял, что девочка, должно быть, специально дожидается его.

— Мы можем переговорить? — негромко спросила Клодия.

— Валяйте, — разрешил он. И почему его всегда так раздражает это типично американское «переговорить» вместо нормального «поговорить»?

— Прошу заранее простить меня, если я не очень хорошо справлюсь, — начала она. Он промолчал. — Я хотела извиниться.

— В таком случае вы извиняетесь не перед тем, кем нужно. У меня по-прежнему две ноги.

Она вздрогнула, и голос ее задрожал.

— Неужели вы настолько безжалостны, а? — Она высоко подняла голову. — Впрочем, вы, наверное, правы, иного я и не заслуживаю. Я и в самом деле была идиоткой. Мне казалось, что я все знаю, но, как выяснилось, знаю я очень мало, и по своему неведению я причинила людям много горя. Я понимаю, что извинениями горю не поможешь, но, поверьте, мне действительно страшно жаль, что так вышло.

— Просто мы с вами выходцы из совершенно разных миров и у нас нет абсолютно ничего общего: ни мыслей, ни чувств. Нам нечего и надеяться когда-нибудь понять друг друга и уж тем более подружиться. Тем не менее я понимаю, чего вам стоило признать свою вину.

— Значит, перемирие, да? — спросила она.

— Ладно, перемирие. — Он протянул руку, и она пожала ее. Кожа ее была нежной, как розовый лепесток, ладонь продолговатая и прохладная, но рукопожатие оказалось не по-женски крепким.

— Спокойной ночи, — сказала она, отпустила наконец его руку и направилась к своей палатке.

Он следил за тем, как она идет к себе. Луна лишь два дня назад пошла на убыль, и белое платье Клодии выглядело в лунном свете, как полупрозрачный клуб тумана. В нем явственно просматривалось великолепное тело, длинные, стройные ноги и изящные руки.

Наблюдая за ней, он вдруг почувствовал, что восхищается ее присутствием духа и что она в первый раз со дня их знакомства по-настоящему нравится ему.

* * *

Шон, как всегда, спал тревожным сном охотника и солдата. Природные звуки буша ничуть его не беспокоили — даже вопли стаи гиен, кружащих вокруг хорошо укрепленного навеса для добычи, где хранились львиные шкуры.

Однако стоило лучику света коснуться брезента его палатки, он мгновенно проснулся и тут же потянулся за фонарем и ружьем, прислоненным к изголовью его койки.

— Кто там? — негромко спросил он.

— Это я, Джоб.

Шон бросил взгляд на свой «ролекс». Светящиеся стрелки показывали три часа ночи.

— Ну, входи. В чем дело?

— В лагерь вернулся один из следопытов, которых мы оставили у реки. Он бегом пробежал двадцать миль.

Шон вдруг почувствовал, как по спине у него побежали мурашки, и тут же сел.

— Ну и?.. — нетерпеливо спросил он.

— Вчера вечером на закате Тукутела наконец покинул Национальный парк и пересек реку.

— Это точно?

— Абсолютно. Они хорошо его рассмотрели. Это Тукутела-Сердитый, и на нем нет никакого ошейника.

— Где Матату? — Шон резко встал и потянулся за штанами. В этот момент от входа послышалось:

— Я готов, бвана. — В палатку просунулась голова маленького ндоробо.

— Отлично. Выходим через двадцать минут. С собой берем только вещмешки и фляги. Вместо Шадраха пойдет Пумула. Я хочу, чтобы мы вышли на след Тукутелы еще до того, как его станет видно.

Голый по пояс Шон отправился к палатке Рикардо и, остановившись у входа, услышал равномерное похрапывание.

— Капо! — Храп тут же прекратился. — Ты не спишь? Я тут тебе слоника присмотрел. Так что давай-ка вытряхивайся из мешка. Тукутела перешел реку. Выходим через двадцать минут.

— Ч-черт побери! — Было ясно, что Рикардо еще окончательно не проснулся. Он, спотыкаясь, шарил по палатке. — Где, будь они прокляты, мои штаны? Эй, Шон, разбуди Клодию, ладно?

В палатке Клодии уже горел свет. Должно быть, громкий разговор ее разбудил.

— Вы проснулись? — спросил Шон, подойдя к входу ее палатки. Клапан распахнулся, и через мгновение она уже стояла перед ним, освещаемая горящим за ее спиной фонарем. Ночная рубашка, ворот и манжеты которой были отделаны кружевом, доходила ей почти до щиколоток, но полотно было таким тонким, что сквозь него явственно проглядывало ее обнаженное тело.

— Я услышала, как вы будите папу, — сказала она. — Я вас не задержу. Пешком пойдем? Как, по-вашему, что мне лучше надеть: ботинки или мокасины?

Он был уверен, что она нарочно устроила это представление, и почувствовал какую-то ханжескую злобную радость, совершенно чуждую его натуре.

— Сегодня вам придется топать куда дальше и быстрее, чем когда-либо в жизни, — резко ответил Шон.

«Выдрючивается, как шлюха, — подумал он, совершенно игнорируя тот факт, что по жизни более всего был падок на шлюх, — и как раз тогда, когда я только начал испытывать к ней уважение». — Его так и подмывало сказать какую-нибудь грубость. Он сдержался, стараясь не обращать внимания на крутые изгибы ее бедер, изящные, словно фарфоровая ваза, вышедшая из рук мастера эпохи Тан. Он хотел было даже отвернуться, чтобы продемонстрировать полное свое безразличие и вступающее с ним в полное противоречие неодобрение, но когда она снова скрылась за упавшим на место клапаном, все еще продолжал стоять на прежнем месте.

— Перемирие, будь я проклят, — в сердцах ругался он себе под нос, возвращаясь к себе. — Нет, она по-прежнему кружит по рингу и отвешивает мне один удар за другим. — И тут собственный гнев вдруг озадачил его. Ведь окажись перед ним в таком виде любая другая женщина — пусть даже и вполовину не такая красивая, — он бы лишь порадовался такому представлению.

«Просто она должна быть выше этого, — наконец нашел он для себя объяснение, а потом вспомнил, как сильно она ему не нравилась и какое презрение вызывала. — Смотри, эта курочка еще даст тебе прикурить», — мысленно предостерег он себя, а потом вдруг разразился хохотом. Наконец-то в душе его развеялась горечь, вызванная ампутацией ноги Шадраха и неминуемой потерей лицензии.

Ему предстояла охота на одно из легендарных африканских животных, и присутствие этой женщины каким-то непостижимым образом придавало совершенно необычную остроту предстоящей охоте.

* * *

На дне глубокой лощины, которую им пришлось преодолевать, трава была покрыта инеем. Кристаллики снега ярко сверкали в свете фар, а оцепеневшие от холода представители местной фауны пребывали в полулетаргическом состоянии, вяло уступая дорогу «тойоте». Наконец, за час до рассвета, машина достигла брода на Чивеве. В предутреннем свете луны вода реки казалась черной и сверкающей, как антрацит, а высокие деревья по обоим берегам были похожи на каких-то сверкающих призраков, как будто вдоль реки выстроились две противоборствующие армии сказочных великанов.

Шон остановил «тойоту» в стороне от дороги и оставил одного из свежевальщиков охранять ее. Потом они совершенно естественным образом выстроились в обычную охотничью колонну, в центре которой помещались клиенты. Пумула занял прежнее место Шадраха в арьергарде. Мускулистый молчаливый африканец с густой черной бородой нес на плече «ригби» Рикардо.

У всех мужчин, включая Рикардо, были вещмешки, и даже Клодия несла свои фляги с водой. У Джоба было второе ружье Рикардо — «уэзерби» — а Шон, как всегда, сам нес свой «нитро-экспресс-577». Во время охоты он никогда не выпускал его из рук. Они двинулись вперед, вверх по течению реки, примерно через милю согрелись и прибавили шагу. Шон заметил, что Клодия, с ее длинными ногами, успешно справляется с неровностями лесной тропы и не отстает от остальных. Заметив в его взгляде невольное одобрение, она одарила его кокетливой улыбкой.

Небосклон уже начал озаряться первыми лучами солнца, когда следопыт, принесший известие о том, что Тукутела наконец перешел реку, что-то крикнул и указал рукой куда-то вперед. Было уже достаточно светло, чтобы вскоре они смогли различить свежую зарубку на стволе красного дерева, стоящего у самой воды.

— Это здесь! — сказал следопыт. — Я отметил место.

Шон с первого взгляда понял, что здесь идеальное место для переправы через реку крупных животных. Гиппопотамы первыми протоптали путь через кустарник и вниз по десятифутовому крутому берегу к воде. А прошедшие здесь вслед за ними стада буйволов и слонов утрамбовали землю и сделали тропу более пологой.

Вообще африканский вельд покрыт целой сетью звериных троп, и в этом месте к броду их тоже сходилось около дюжины, подобно спицам колеса. Все участники охоты, услышав крик следопыта, ускорили шаг, но Матату тут же вырвался вперед и принялся внимательно осматривать короткую широкую тропу, уходящую к воде. Он то и дело склонял голову то к одному плечу, то к другому, чтобы использовать скудный свет как можно эффективнее, и время от времени касался земли кончиком очищенного от коры ивового прутика.

Не пройдя и пяти шагов, он выпрямился, оглянулся, а встретившись взглядом с Шоном, широко улыбнулся, отчего все его лицо превратилось в сплошную сетку из радостно-возбужденных морщинок.

— Это он! — чирикнул он. — Это следы ног отца всех слонов. Это Тукутела! Это и вправду Сердитый!

Шон взглянул на широкий круглый след в покрывающей звериную тропу пыли и почувствовал, что в душе у него будто весенний паводок поднимается.

Но его возбуждение вскоре сменилось чувством ответственности за исход охоты — едва ли не религиозной суровостью.

— Матату, — сказал он. — Вперед по следу!

Тем самым он как бы формально возвестил о начале охоты.

* * *

След был заметен, как шоссе среди пустыни, и уводил в лес по звериной тропе.

Старый слон, похоже, бежал довольно быстро, как будто понимал, что брод — место особенно опасное. Возможно, именно поэтому он предпочел переходить реку на закате, с тем чтобы в наступившей темноте уйти от реки как можно дальше.

Миль пять он бежал без остановки, а потом совершенно неожиданно свернул со звериной тропы в густые заросли колючего кустарника, который недавно зацвел и пустил свежие побеги. Он ходил взад и вперед, лакомясь цветами и сочными побегами, след его стал запутанным, а за собой он оставлял поломанные и втоптанные в землю кусты.

Матату и Джоб отправились в заросли, чтобы определить, куда направился старый слон, а остальные немного отстали, чтобы не мешать им работать.

— Умираю от жажды! — Клодия отстегнула от пояса одну из фляжек.

— Нет! — остановил ее Шон. — Если с самого начала начнете пить, потом будете страдать от жажды целый день, а мы в самом начале пути.

Она на мгновение заколебалась, прикидывая, не настоять ли на своем, но потом все-таки пристегнула фляжку обратно.

— С вами не соскучишься, — заметила она.

Матату негромко свистнул откуда-то из-за кустов.

— Он взял след, — объявил Шон и повел остальных через заросли кустарника.

— Насколько мы теперь отстаем? — спросил он Матату. Сначала они отставали от слона на десять часов, но каждый раз, когда он останавливался, чтобы подкрепиться, они сокращали это время.

— Он кормился недолго, — пожал плечами Матату. — А теперь снова бежит во всю прыть.

Слон свернул со звериной тропы и теперь бежал по каменистому предгорью небольшого хребта, как будто сознательно скрывая следы. Неподготовленный человек ни за что не смог бы обнаружить практически незаметный след, но Матату невозмутимо шел все дальше и дальше.

— Ты уверен, что он не потерял след? — тревожно спросил Рикардо.

— Слушай, Капо, ты охотился с Матату столько раз, что мог бы и не спрашивать, — ответил Шон.

— Но что же он может видеть? — поинтересовалась Клодия. — Тут же сплошные камни и гравий.

— Ноги слона оставляют пусть почти и невидимые, но все же различимые следы: содранные лишайники, комочки грязи. Вот здесь, например, между камнями пробивалась молодая трава, и он примял ее, причем стебельки согнулись в ту сторону, куда он пошел. К тому же примятая трава по-другому отражает солнечный свет.

— Вы могли бы идти по такому следу? — осведомилась Клодия. Шон лишь отрицательно покачал головой.

— Нет, я ведь не волшебник.

Они переговаривались едва слышным шепотом, тем не менее Шон наконец прервал их, сказав:

— Ну все, довольно болтать. Теперь сохраняем полную тишину.

Дальше они двигались в полном молчании. Лес вокруг них просто поражал удивительным разнообразием.

Здесь росло около сорока разновидностей комбретумового дерева, хотя в сущности лес комбретовым не был, так как в нем произрастало и множество других пород деревьев. Все деревья отличались разным цветом коры и текстурой древесины. Ветви одних оголила зима, другие же были увенчаны густыми кронами с мириадами оттенков зеленого, золотого, оранжевого и киновари.

Временами лес окружал их со всех сторон, а потом всего через какое-то мгновение они оказывались на открытом месте, откуда открывался вид на далекие холмы и странной формы горы, на покрытые травой просторы. Трава кое-где была выжжена, и из-под слоя пепла пробивались молодые побеги.

Свежая поросль травы привлекала стада антилоп. Грациозные создания с длинными кривыми, как сабли, рогами паслись прямо на открытом месте, изгибая гордые шеи, похожие на шеи чистокровных арабских скакунов. Чепраки их были угольно-черными, а подбрюшья — снежно-белыми.

Поднимая облачка серовато-черной пыли, по выгоревшей земле бродили тростниковые козлы с вопросительно торчащими вперед рогами и белыми пушистыми хвостиками, зебры, которые на таком расстоянии казались не полосатыми, а однотонно серыми, антилопы гну с высокомерными римскими носами и клочковатыми бородами, бесцельными кругами гоняющиеся друг за другом, как клоуны на арене цирка.

Пока лев не начал охоту, животные, являющиеся его естественной добычей, ведут себя на удивление доверчиво и часто просто стоят и смотрят на своего смертельного врага, прогуливающегося в каких-нибудь пятидесяти ярдах от них. Похоже, точно таким же образом они почувствовали, что эта группа людей не представляет для них ни малейшей угрозы, поэтому подпустили их почти вплотную, только потом ленивой трусцой отбежали подальше. Клодия пришла в такой восторг, что практически забыла об усталости даже после четырех часов быстрой ходьбы по пересеченной местности.

В ложбине между двумя холмами они обнаружили небольшое озерцо. Вода в нем застоялась, позеленела, и со дна то и дело всплывали и лопались пузырьки газов от гниющих на дне водорослей, но старый слон здесь явно пил и оставил на берегу кучу губчатого желтого навоза.

— Устраиваем привал на десять минут, — объявил Шон. — Теперь можете попить. — Он взглянул на Клодию. — Только постарайтесь не делать больше двух глотков, если только не рискнете попробовать вот этого. — Он указал на мутную воду пруда, и Клодия брезгливо сморщилась.

Он оставил ее сидящей рядом с отцом и отошел к стоящему поодаль Матату.

— В чем дело? — спросил он. За двадцать лет он буквально научился читать мысли маленького африканца. Матату покачал головой, и морщинки на его лице печально собрались в кучку.

— Что-то не так, — наконец сказал Матату. — Слон явно чем-то расстроен. Идет то туда, то сюда. Бежит быстро, но определенной цели у него как будто нет. Ничего не ест и торопится так, будто земля жжет ему ноги.

— И что же с ним, по-твоему, Матату?

— Понятия не имею, — признался тот. — Но мне это не нравится, бвана.

Шон вернулся к сидящей на берегу пруда Клодии.

— Давайте-ка посмотрим ваши ноги. — Он заметил, что на протяжении последнего часа она немного прихрамывала.

— Вы это серьезно?

Она хотела было скептически улыбнуться, но он уже положил одну ее ногу себе на колени, расшнуровал ботинок, стянул его, а затем и носок. Ступни ее были такими же длинными и изящными, как и руки, но кожа оказалась более нежной, а над пяткой виднелось яркое красное пятно. Такое же пятно обнаружилось и на суставе большого пальца. Шон протер намечающиеся мозоли пропитанной спиртом ваткой. Ему доставляло какое-то интимное, чувственное удовольствие ухаживать за этими великолепной формы ногами, однако вслух он сурово заметил:

— Больно небось, да? Не нужно строить из себя героиню — еще несколько миль, и у вас вздуются волдыри размером с виноградную гроздь, а у нас на руках окажется калека.

Он похлопал по натертым местам.

— Смените носки, — велел он. — А в следующий раз, как только станет больно, немедленно скажите.

Она послушно переобулась, и они снова двинулись в путь.

Незадолго до полудня след снова сменил направление — на сей раз на восток.

— Мы сократили разрыв на час или два, — шепнул Шон Капо. — Но Матату это не нравится, да и мне тоже. Он ведет себя как-то странно, явно напряжен и теперь направляется прямо к мозамбикской границе.

— Думаешь, он нас учуял? — встревожился Капо, но Шон отрицательно покачал головой.

— Исключено — ведь мы на много часов позади него.

В полдень они сделали еще один привал, отдохнули и перекусили, а когда снова двинулись дальше, то, не пройдя и мили, оказались в маруловом лесу. Спелые желтые плоды буквально устилали землю под деревьями, и старый слон не устоял перед искушением. Похоже, он пасся там довольно продолжительное время — часа три, не меньше, — наедаясь до отвала, и только после этого снова двинулся на восток, как будто внезапно вспомнив о назначенной встрече.

— Что ж, по крайней мере, это дает нам преимущество еще в три часа, — заметил Шон, хотя при этом хмурился. — Мы всего в десяти милях от мозамбикской границы. Если он перейдет ее, то мы его потеряли.

Шон прикидывал, не перейти ли им на бег. Во время войны в буше они с Джобом и Шадрахом никогда не преследовали противника шагом. Бегом они могли за день покрыть шестьдесят, а то и все семьдесят миль. Он бросил взгляд на Клодию. Она вполне могла и в этом удивить его, поскольку двигалась, как спортсменка, и, несмотря на намечающиеся мозоли, по-прежнему шла пружинистой легкой походкой. Потом он взглянул на Рикардо и тут же отказался от этой идеи. На стоящей в ложбине девяностопятиградусной жаре Рикардо буквально плавился. Шон порой просто забывал, что через год или два Рикардо стукнет шестьдесят. Он всегда был бодр и подтянут, но сейчас явно начал сдавать — глаза запали, под ними темнели мешки, а кожа приобрела серовато-землистый оттенок.

«Старый бродяга, похоже, нездоров, — подумал Шон. — Не стоит его лишний раз напрягать».

Задумавшись, он едва не налетел на Матату, который вдруг резко остановился, снова склонившись над следом.

— Что такое? — спросил он. Малыш явно был чем-то взбудоражен. Он тряс головой и что-то бормотал себе под нос на ндоробском диалекте, которого не понимал даже Шон.

— Так что все-таки… — снова начал было Шон, но осекся. Теперь он и сам все увидел. — О черт! — выругался он. Откуда-то сбоку появились две цепочки человеческих следов и теперь тянулись вдоль слоновьего следа. Почва в этом месте была песчаной, и следы были видны совершенно отчетливо.

Двое мужчин в ботинках на резиновой подошве. Шон сразу узнал характерный узор отпечатков. Снова эти вездесущие кроссовки местного производства, которые можно за несколько долларов купить в любой лавке или универмаге.

Даже Рикардо разглядел следы незнакомцев.

— Это еще кто, дьявол их побери? — сердито спросил он, но Шон, не обращая на него внимания, вместе с Джобом продолжал следить за работой Матату.

Тот некоторое время, как старая наседка, сновал вдоль следов взад и вперед, потом подошел к ним. Они присели на корточки, Джоб по одну сторону от Шона, Матату по другую — своего рода военный совет, на котором не хватало лишь Шадраха.

— Два человека. Один молодой, высокий и худой, ходит на цыпочках. Другой старше, ниже ростом, толще. У обоих рюкзаки и бундуки. — Шон знал, что все это маленький ндороб узнал по длине шага, по разной глубине отпечатков каблуков и носков кроссовок и нарушающей равновесие тяжести ружей, которые люди несли в руках. — Они нездешние. Местные жители не носят обуви, к тому же эти двое пришли откуда-то с севера.

— Наверняка замбийские браконьеры, — проворчал Джоб. — Небось охотились за носорожьими рогами, а тут наткнулись на такого крупного слона, что грех было упустить случай.

— Вот подонки, — в сердцах сплюнул Шон. В 1970 году на территории Замбии по другую сторону Замбези насчитывалось порядка двенадцати тысяч черных носорогов. Теперь же их не осталось вовсе — ни единого экземпляра. Любой йеменский аристократ с удовольствием заплатит пятьдесят тысяч долларов за кинжал с ручкой из рога носорога, поэтому браконьеры стали объединяться в группы, похожие на самые настоящие военные отряды. На южной стороне долины Замбези все еще оставалось несколько сотен носорогов, и браконьеры из Замбии по ночам пересекали реку, обманывая бдительность патрулей охотничьего министерства. Во время войны многие из нынешних браконьеров воевали в партизанских отрядах. Это были очень жестокие и хладнокровные люди, руки которых были обагрены и кровью множества людей и животных, на которых они охотились.

— Скорее всего, у них «АК», — заметил Джоб. — И вполне возможно, что их вовсе не двое. Просто несколько человек прикрывают их по сторонам. Так что они превосходят нас как по огневой мощи, так и по количеству людей, Шон. Что ты собираешься предпринять?

— Это моя концессия, — ответил Шон. — А Тукутела — мой слон.

— Тогда, возможно, и за то, и за другое тебе придется драться. — Благородное матабельское лицо Джоба было мрачно, но глаза сверкали — он не мог скрыть охватившего его предвкушения схватки.

Шон поднялся.

— Чертовски верно, Джоб. Если мы нагоним их, то придется с ними драться.

— Тогда поспешим. — Матату тоже поднялся. — Они опережают нас часа на два, а Тукутела скоро остановится, чтобы подкрепиться. Они нагонят его раньше нас.

Шон отправился к отдыхающим в тенечке Рикардо и Клодии.

— Браконьеры! — коротко бросил он. — Возможно, с автоматами. По меньшей мере двое, может, и больше, все — безжалостные убийцы.

Они безмолвно уставились на него, и Шон продолжал:

— Чтобы не дать им добраться до Тукутелы раньше нас, придется двигаться очень быстро. Я оставлю тебя и Клодию с Памулой — вы пойдете следом за нами с обычной скоростью. А мы с Джобом и Матату побежим по следу вперед и попытаемся отогнать их до того, как они доберутся до слона. Ты, Капо, оставь себе «ригби», а Джоб возьмет «уэзерби».

Когда он развернулся, чтобы уйти, Рикардо схватил его за руку.

— Шон, мне очень нужен этот слон. Я хочу заполучить этого слона больше всего на свете.

— Постараюсь сохранить его для тебя, — кивнул Шон. Он понимал его. И испытывал абсолютно те же чувства.

— Спасибо. — Рикардо отпустил его руку, и Шон вернулся к поджидающим его Джобу и Матату. Они отдали свои вещмешки Пумуле, оставив себе только фляги с водой. Шон взглянул на свой «ролекс» в корпусе из нержавеющей стали. С тех пор как они обнаружили следы браконьеров, прошло уже четыре минуты. Целых четыре минуты потеряно понапрасну.

— Вперед! — скомандовал Шон. — И помните, что возможна засада!

Джоб улыбнулся.

— Как в старые добрые времена, — заметил он. — Я снова чувствую себя молодым.

Матату потуже затянул набедренную повязку, подоткнул под нее полы юбки, круто развернулся и трусцой пустился по следу. Шон знал, что ндороб может так бежать от восхода до заката. Он пристроился справа от Матату, а левша Джоб — соответственно слева. Шон перезарядил свой «577-й» и побежал. Буквально через несколько секунд Рикардо и остальные пропали из виду за ближайшими деревьями, и Шон полностью сосредоточился на том, что лежит впереди.

На такой пересеченной местности удерживать расстояние и дистанцию было чрезвычайно трудно и требовало особых навыков и большого опыта. Бегущим на флангах приходилось держаться чуть впереди следопыта, примерно прикидывая, где проходит след, оглядывая окрестности в поисках возможной засады, прикрывая и защищая Матату и в то же время удерживаясь в пятидесяти футах от него, заметая свой собственный след и в то же время поддерживая непрерывный контакт с товарищем на противоположном фланге, причем все это на бегу и в основном за пределами прямой видимости, при том, что между ними на приличной скорости несся Матату. Когда след сворачивал, человеку на внешнем фланге приходилось покрывать значительное расстояние, чтобы восстановить строй. Когда же след выводил на открытое пространство, им приходилось менять угол построения, превращая его в вывернутую наизнанку стрелу, постоянно защищая центр, поддерживая связь с товарищами негромкими птичьими голосами: певучим криком лесного голубя, посвистом соловья, щебетом сорокопута, резким клекотом коршуна, причем каждый звук имел строго определенное значение, каждый представлял собой либо приказ, либо предостережение.

Требовалось все это и еще две очень важные вещи: тишина и скорость. Джоб и Шон бежали, как два самца антилопы куду, — легко и беззвучно, то и дело подныривая под низко нависающие ветки, продираясь сквозь колючие заросли, оба постоянно настороже. После первого часа погони Матату, вылетевший на прогалину, сделал им рукой знак, который Шон сразу понял. Сигнал означал: «Еще двое».

К первым двоим браконьерам присоединились еще двое, которые тоже устремились в погоню за слоном. Они бежали еще с час, не замедляя бега ни на секунду, как вдруг Матату снова посигналил им.

«Уже близко, — гласил красноречивый взмах его розовой ладони. — Внимание. Опасность». В ответ Шон свистнул песчаной куропаткой и замедлил бег, что было сигналом о возможности контакта с противником. Теперь они бежали осторожной трусцой.

След повел их вверх по склону невысокого плато, и теперь они бежали параллельно древней слоновьей тропе, вытоптанной в твердой, как камень, земле. Когда они наконец добрались до плоской вершины плато, то сразу почувствовали дуновение вечернего ветерка, принесшего с востока блаженную прохладу, и Шон с удовольствием подставил ему мокрое лицо.

Плато было менее мили шириной. Они быстро пересекли его и, добравшись до противоположного края, бросились на землю, немного проползли вниз по склону, чтобы их силуэты не выделялись на фоне вечернего неба, а затем, пригнувшись, стали спускаться вниз в неглубокую долину, на противоположной стороне которой высилось другое поросшее лесом плато. По середине долины тянулось русло реки, выделяющееся сочной зеленью обрамляющего его кустарника. В остальном долина представляла собой довольно открытое место: пожухлая зимняя трава, посверкивающая на солнце, высоченные муравейники размером с порядочный сельский дом и лимонно-желтые стволы деревьев. Шон быстро обвел долину взглядом.

Слева от него Джоб вдруг издал резкий крик тростникового козла — один из самых тревожных сигналов. Он указывал куда-то вниз, в долину, чуть левее того места, против которого они находились. Шон проследил за направлением его руки. Сначала он ничего не заметил, а потом как-то внезапно в поле его зрения вдруг появился Тукутела-Свирепый. Он был скрыт от Шона одним из муравейников, но теперь вышел на открытое место, и Шон едва не ахнул. Даже отсюда, на расстоянии почти в милю, он казался гигантом, и Шон понял, что за время, прошедшее с момента их последней встречи, успел забыть, насколько же величественно это животное.

Тукутела был цвета серой вулканической породы, высокий, худой; даже на таком расстоянии Шон различал складки и морщины на его древней, иссеченной шрамами шкуре и проглядывающий из-под нее шишковатый хребет. Его уши с зазубренными рваными краями, похожие на два побывавших не в одном бою штандарта, изорванные шрапнелью и закопченные пороховым дымом, при каждом шаге мягко колыхались.

Бивни Тукутелы также были черного цвета, покрытыми пятнами от старости и от сока деревьев, которые он за свою жизнь уничтожил. Бивни торчали над отвисшей нижней губой, чуть изгибаясь и едва не сходясь концами в девяти футах от головы исполина. Они были безупречны, эти колонны из слоновой кости, свисающие так низко, что их центральная часть скрывалась в траве, и казалось, что даже такому великану тяжело с ними справиться. Вполне возможно, что подобной пары бивней не будет больше никогда. Этот слон был одновременно и легендой, и самой историей.

Шон на мгновение ощутил чувство вины. Даже не принимая во внимание вопроса о законности охоты, убийство этого слона будет просто преступлением против Африки, вызовом, брошенным богам ее дикой природы и самой человеческой душе. И все же он знал, что не колеблясь убьет его, и осознание этого лишь делало чувство вины еще острее. Им как охотником двигал принцип — чем благороднее добыча, тем сильнее искушение ее заполучить. Джоб снова свистнул и указал рукой куда-то в другую сторону, отвлекая внимание Шона от слона. Шон перевел взгляд правее и только тогда увидел браконьеров.

Те почти нагнали слона. Теперь были видны все четверо. Они только что показались на опушке леса, на дне долины, и теперь гуськом бежали через луг. Трава доходила им до подмышек, и головы казались буйками сети, установленной в море травы. У каждого на плече висело по «АК-47».

Легкие быстрые пули этих автоматов не слишком подходили для охоты на массивных животных, но Шон знал, как это делается. Они подберутся поближе и все четверо одновременно откроют огонь, всаживая в старого слона сотни пуль, наполняя его легкие пулями в латунной рубашке, заваливая его просто одной плотностью автоматического огня.

Цепочка браконьеров чуть изменила направление движения и теперь двигалась не прямо к слону, а понемногу стала обходить его с фланга, стараясь при этом по-прежнему держаться с подветренной стороны, чтобы случайное дуновение ветерка не донесло до него их запах. Несмотря на это отклонение, они не сбавляли хода и быстро приближались к жертве. Слон все еще не подозревал об их присутствии, широким шагом двигаясь к реке, но, прикинул Шон, при такой скорости сближения они перехватят его гораздо раньше.

Распоряжения правительства, отданные владельцам концессий, были ясными и недвусмысленными. Неизвестных посторонних лиц на территории охотничьей концессии, если они явно появились там с целью охоты, предлагалось рассматривать в качестве браконьеров. За последние четыре года от рук браконьеров погибло четверо патрульных охотничьего министерства и один владелец концессии, поэтому директива гласила, что огонь по браконьерам можно открывать без предупреждения. Премьер-министр Роберт Мугабе выразился еще лаконичнее: «Стрелять на поражение!» — вот его точные слова.

«Нитро-Экспресс-577» на ближнем расстоянии представлял собой страшное оружие, но на дистанции свыше ста ярдов тяжелая пуля быстро теряла высоту. Группа браконьеров была в шестистах ярдах от них. Шон вскочил и, пригнувшись, скользнул вниз по склону, туда, где за стволом поваленного дерева залег Джоб.

Пристроившись рядом с ним, он бросил:

— Дай-ка мне «уэзерби»! — И взял более легкую винтовку из рук товарища. Джоб был отличным стрелком, но в данном случае требовался настоящий снайпер.

Шон передернул затвор и убедился, что в патроннике есть патрон. Это был нослеровский патрон со 180-грановой пулей, и Шон попытался прикинуть, сколько высоты потеряет пуля на расстоянии в шестьсот ярдов, да еще при стрельбе сверху вниз, да при том, что слева задувает легкий ветерок. Он припомнил баллистические таблицы, в которых говорилось, что на трехстах пятидесяти ярдах пуля теряет шесть дюймов высоты, следовательно, на расстоянии в шестьсот ярдов это будет фута четыре, а то и больше.

Размышляя об этом, он стянул рубашку, скатал ее в валик и уложил его на бревно, за которым они с Джобом прятались.

— Стреляй после меня из большого бундуки. Старайся брать повыше, — сказал он Джобу и поудобнее устроился на земле, положив ствол «уэзерби» на матерчатый валик. Выкрутив оптический прицел до предела, он приложился к нему глазом.

В поле зрения сразу же возникли головы четырех браконьеров. При таком увеличении он сразу определил тех двоих, которых по следу описывал Матату. Высокий худой шел впереди, на нем была голубая джинсовая куртка — традиционная одежда партизан во времена войны в буше. За ним по пятам следовал невысокий грузный человек. На нем была рубашка цвета хаки, а на голове красовалось полосатое камуфляжное кепи.

Дальше за ними был виден слон. Увеличение прицела немного скрадывало расстояние, поэтому казалось, что браконьеры совсем рядом со своей потенциальной добычей. Пока он наблюдал за ними, предводитель снял автомат с плеча, а свободной рукой сделал знак остальным. Бегущие позади него люди рассыпались в цепь и тоже взяли автоматы на изготовку.

Шон прильнул щекой к «уэзерби», как следует упершись в землю каблуками и задержав дыхание. Его палец едва касался спускового крючка. Он выбрал предводителя в джинсовой куртке и навел перекрестье прицела тому на голову.

В раскаленном воздухе изображение плыло и дрожало, но Шон внимательно вглядывался в зыбкие контуры силуэта цели, так как именно их дрожание характеризовало скорость и направление ветра. Когда искажение становилось особенно сильным, это свидетельствовало об очередном порыве ветра, между порывами же изображение вновь становилось четким.

Он сделал глубокий вдох, выдохнул наполовину и тщательно прицелился в точку, находящуюся почти на человеческий рост выше головы браконьера. Изображение казалось достаточно устойчивым, но он не стал спускать курок. Вместо этого он лишь еще крепче обхватил рукоятку ружья ладонью, как будто это был не кусок пластика, а кусок глины, из которого он собирается что-то лепить.

Когда ствол высоко подпрыгнул от типичной для «уэзерби» мощной отдачи, приклад резко ударил его в плечо. Он тут же потерял цель из виду.

Не успел он еще прийти в себя, как Джоб восторженно воскликнул:

— Шайиле! Попал!

Когда Шон снова навел прицел на браконьеров, в траве виднелось лишь три головы.

Все трое развернулись и наугад поливали огнем склон, на котором притаились Шон с Джобом. Очереди их «АК» звуком напоминали дребезжание кипящих медных чайников.

На заднем плане Шон увидел бешено несущегося прочь старого слона. Уши его были откинуты назад, а огромные черные бивни летели высоко над травой. Наконец он вломился в узкие заросли прибрежных кустов и через мгновение появился с другой стороны.

— Беги, мой красавец, беги, — с облегчением выдохнул наконец Шон. — Если уж я не смогу заполучить тебя, то пусть ты не достанешься никому. — И он снова сосредоточился на браконьерах.

Сразу становилось ясно, что это опытные вояки, поскольку, пока двое поливали очередями склон, третий бросился к тому месту, где в траве валялся их вожак, и помог ему подняться на ноги. Одетый в синюю джинсу предводитель потерял ружье и теперь стоял, согнувшись в три погибели и держась за бок.

— Значит, все-таки зацепил! — пробормотал Шон и снова выстрелил. Он успел увидеть, как среди травы ударяет фонтанчик пыли: пуля впилась в землю где-то совсем рядом с браконьерами. Те стали отходить, волоча за собой предводителя, так чтобы через несколько мгновений оказаться за высоким муравейником. Шон и Джоб непрерывно стреляли, но дистанция с каждой секундой росла и, хотя Шон и видел, как фонтанчики пыли вздымаются совсем рядом с отступающими фигурами, больше попасть им ни в кого так и не удалось до тех пор, пока вся группа не скрылась за муравейником в траве и кустах, а стрекот автоматных очередей наконец не затих.

Шон с Джобом выждали еще минут пятнадцать, внимательно оглядывая долину и пытаясь обнаружить признаки присутствия браконьеров, но не заметили ни малейшего движения. Лишь после этого Шон встал.

— Надо сходить вниз и осмотреться.

— Осторожно! — предостерег его Джоб. — Возможно, они перегруппировались и устроили нам засаду. — Это был еще один из типичных трюков времен партизанской войны, поэтому вниз по склону они двигались с величайшей осторожностью.

Матату привел их к тому месту, где пуля свалила предводителя браконьеров. На этом месте осталась небольшая полянка вытоптанной травы. Оружие вожака исчезло — очевидно, один из его браконьеров приполз сюда и утащил его. Матату сорвал один из стеблей травы и протянул его Шону. Кровь на нем почти засохла. Однако кровотечение, по всей видимости, было не слишком сильным, поскольку им удалось обнаружить всего с дюжину засохших капелек на траве или на сухой земле.

— Касательное ранение, — проворчал Шон. Очевидно, на таком расстоянии ветерок не дал пуле поразить жизненно важные органы неприятеля.

— Так кого мы преследуем: Тукутелу или браконьеров? — поинтересовался Джоб.

— Браконьеры сейчас, наверное, уже на полпути к Лусаке, — усмехнулся Шон. — Матату, вперед за слоном! — велел он.

Они двинулись по следу Тукутелы через речку и вверх по противоположному склону долины. Сделав первый панический рывок, старый слон вскоре успокоился и перешел на привычную рысь, которая, впрочем, тоже отличалась вполне приличной скоростью и которой он мог передвигаться без остановки на протяжении многих дней. Он двигался на восток по направлению к мозамбикской границе, отклоняясь от курса только в тех случаях, когда нужно было пройти между холмами или по их склонам под небольшим углом, если проход отсутствовал.

Они следовали за ним бегом. Поскольку теперь можно было не опасаться засады, они могли бежать изо всех сил, тем не менее старый слон постепенно отрывался от них, а день клонился к вечеру. Солнце отбрасывало на землю длинные тени.

Мозамбикская граница специально отмечена никак не была — там не было ни изгороди, ни просеки через лес, но какое-то шестое чувство подсказало Шону, что они ее пересекли.

Он уже готов был отдать приказ остановиться, когда Джоб вдруг негромко свистнул и сделал им знак левой рукой. Матату согласно кивнул, и тогда все трое остановились и, сбившись в кучку, некоторое время вглядывались в цепочку следов, уходящих в темнеющий лес на востоке.

— Мозамбик, — наконец сказал Джоб. — Он все-таки ушел. — Остальным не оставалось ничего, кроме как согласиться.

— Он все еще бежит. — Матату плюнул на след. — Причем быстрее, чем может бежать человек. В этом году Тукутелы нам больше не видать.

— Да, но ведь будет и следующий сезон, — заметил Шон. — На будущий год он снова вернется в Национальный парк, а потом снова захочет уйти за Чивеве. Тут-то мы его и подкараулим.

— Возможно. — Матату извлек щепотку табака из висящего у него на груди рога антилопы. — А может, браконьеры снова выследят его или, может, он наступит на противопехотную мину на старом минном поле в Мозамбике или вообще умрет от старости.

От этой мысли Шона вдруг охватила какая-то грусть. Ведь Тукутела являлся частью старой Африки. Шон родился слишком поздно и не имел возможности ощутить величия той эпохи. На его долю выпали лишь ее жалкие остатки, и тем не менее он всегда с огромным трепетом относился к истории и прошлому континента. Здесь все менялось слишком быстро. Африка, подстегиваемая бездумными ордами мигрирующих народов с их ненасытной жаждой власти, неразумной межплеменной враждой и беззаконием, царящим в эти новые времена, снова мало-помалу становилась темным континентом. Только на сей раз она почти полностью была лишена своих природных ресурсов, от прежнего количества диких животных оставалась едва ли десятая часть, леса были вырублены под корень, даже сама земля истощилась от примитивного землепашества и скотоводства, а пески Сахары неумолимо продвигались все дальше и дальше на юг. Поэтому Тукутела являлся одним из немногих сохранившихся до настоящего времени сокровищ Африки.

Шон повернул назад. Он страшно хотел заполучить этого слона. Он хотел этого всем своим существом. Теперь, когда он снова повернул на запад, он буквально едва волочил ноги — настолько сильно было его разочарование.

Уже перед самой полуночью они наконец нашли Рикардо и Клодию, спящих на подстилках из травы под небольшим наспех сооруженным навесом. Рядом с навесом догорал один костер, а возле второго сидел Пумула, охраняя спящих.

Рикардо проснулся мгновенно — стоило Шону лишь коснуться его плеча — и тут же вскочил.

— Ну как, вы нашли его? Что случилось? Где браконьеры?

— Он ушел, Капо. Через границу. Браконьеров мы спугнули, но Тукутела тем не менее ушел, — сказал Шон.

Рикардо обессиленно опустился на матрас и молча слушал Шона, который принялся рассказывать о том, как шла погоня, и о стычке с браконьерами.

Клодия сидела рядом с отцом и, когда Шон рассказал им, как Тукутела ускользнул в Мозамбик, успокаивающим жестом обняла Рикардо за плечи.

— Ну вот и все, — завершил Шон свой рассказ, поднимаясь. — Милях в пяти к югу отсюда проходит дорога. Мы с Матату сейчас отправимся за грузовиком, а Джоб проводит вас до дороги. Там мы и встретимся. Думаю, на это уйдет часа четыре или пять.

При свете одних лишь звезд Матату четыре часа вел Шона через лес и густые заросли кустарника, в конце концов точно выведя его в то место, где они оставили грузовик.

Еще час ушел у них на то, чтобы добраться до назначенного места встречи, где их уже поджидали Клодия и Рикардо, которые вместе с остальными сидели у разведенного на обочине дороги костра. Они устало погрузились в машину, Шон развернулся, и охотники двинулись к лагерю. Было четыре часа утра — с тех пор, как они начали охоту, прошло уже больше суток.

Некоторое время все молчали, а Клодия даже прикорнула на плече отца. Потом Рикардо задумчиво спросил:

— А ты знаешь, куда именно подался Тукутела?

— Все равно нам теперь его не достать, Капо, — мрачно отозвался Шон.

— Да нет, я серьезно, — нетерпеливо продолжал Рикардо. — Нет ли у него там какого-нибудь излюбленного места?

— Там очень неспокойно, — пробормотал Шон. — В стране царит хаос и смятение. Многие деревни сожжены, а из других жители разбежались кто куда. Друг на друга ополчились две армии, да еще и ребята Мугабе постоянно шалят.

— Нет, но все же, куда мог уйти этот слон? — настаивал Рикардо. — Должно же у него быть какое-то излюбленное место.

Шон кивнул.

— Мы с Джобом и Матату выяснили это. По нашим прикидкам, с июля по сентябрь он бродит по болотам, что за плотиной Кабора-Басса. После этого в конце сентября или в начале октября он переходит Замбези и отправляется на север — в Малави, там в окрестностях Мланье густые тропические леса. Он пасется там до начала сезона дождей, а с его наступлением снова возвращается на юг, пересекает Замбези возле Тете и приходит в Национальный парк Чивеве.

— Значит, сейчас он на пути к болотам? — спросил Рикардо.

— Скорее всего, — подтвердил Шон. — Ничего, Капо, на будущий год мы снова попробуем его взять.

До лагеря они добрались на рассвете. Там их уже ждал горячий душ и свежевыглаженная одежда, а в палатке-столовой — плотный завтрак. Шон разложил по тарелкам куски яичницы с жареным беконом.

— Сейчас позавтракаем, а потом до обеда рекомендую отоспаться, чтобы наверстать упущенное за время охоты.

— Согласна, — с готовностью отозвалась Клодия.

— После этого нам нужно будет обсудить, что делать дальше. Нужно выработать планы на остаток сафари — ведь до конца еще почти три недели. Можем попробовать поискать какого-нибудь другого слона. Само собой, не могу предложить вам ничего даже отдаленно напоминающего Тукутелу, но могу гарантировать, Капо, что пару бивней по шестьдесят фунтов ты получишь.

— Не нужна мне эта пара, — ответил Рикардо. — Мне нужен Тукутела.

— Как, в общем-то, и всем нам. Но довольно об этом, — с неприкрытым раздражением ответил Шон. — Он ушел, и довольно об этом.

— А что если мы тоже перейдем границу и последуем за ним в болота? — спросил Рикардо, не поднимая глаз от яичницы с беконом. Шон несколько мгновений смотрел на него, а потом невесело рассмеялся.

— А знаешь, я уже чуть не начал беспокоиться о твоем душевном здоровье. Мне показалось, что ты это серьезно. Да брось ты, добудем Тукутелу на будущий год.

— Никакого следующего года не будет, — сказал Рикардо. — Ты ведь и сам отлично знаешь, что Джеффри Мангуза наверняка отнимет у тебя и лицензию, и концессию.

— Ну, спасибо, Капо. Никто лучше тебя не знает, как меня быстрее успокоить.

— Незачем обманывать самих себя. Это наш последний шанс добыть Тукутелу.

— Поправка, — покачал головой Шон. — В этом сезоне больше о нем не упоминаем. У нас был шанс, но мы его упустили.

— Нет, если мы отправимся за ним в Мозамбик, — возразил Рикардо. — Пойдем по его следам в болота.

Шон недоверчиво уставился на него.

— Боже, да ты никак серьезно!

— Само собой. Я же говорил тебе, что ничего в мире не хочу больше, чем этого слона.

— То есть ты хочешь сказать, что мы с Матату и Джобом из-за твоего каприза должны покончить жизнь самоубийством, да?

— Нет, не из-за каприза, а, скажем… за полмиллиона долларов.

Шон лишь покачал головой, но так ничего и не произнес. Поэтому Рикардо продолжал:

— Я чувствую себя виновным в том, что ты лишишься лицензии. А с полумиллионом долларов ты легко сможешь купить другую концессию в Замбии или Ботсване, а то и пятидесятитысячеакровое ранчо в Южной Африке. Ведь это целых полмиллиона. Сам подумай.

Шон так резко выскочил из-за обеденного стола, что даже опрокинул на землю тарелку, и ушел не оглядываясь.

Он в одиночестве стоял на краю лагеря и смотрел на реку, где пили воду несколько антилоп-импала, а на толстом суку большого дерева над зеленой водой примостился белоголовый орел-рыболов. Но на самом деле он не замечал ни антилоп, ни огромной птицы.

Он думал о том, каково ему придется на будущий год, когда у него отнимут его концессию. Он задолжал своему брату Гарри почти пятьдесят тысяч долларов, а кредит в банке в Хараре приближался к десяти тысячам. Рима уже говорила ему, что управляющий банка очень хотел бы переговорить с ним, но в свой последний приезд в столицу Шон постарался с ним не встречаться.

Ему было за сорок, а нажить он так ничего и не успел. Скорее всего, отец был бы только рад, если бы он вернулся в семейный бизнес, но сейчас председателем правления был Гарри, а он, скорее всего, был бы не так уж и рад возвращению блудного брата.

Он подумал о кондиционированных офисах, галстуках и темных деловых костюмах, о бесконечных совещаниях с юристами и инженерами, о пробках в часы пик и бензиновой вони города.

Он вспомнил о философских взглядах отца, который, как, впрочем, и брат, считал, что человек должен начинать в компании с самого низа и «проложить себе путь наверх». Гарри начал прокладывать этот путь еще лет двадцать назад, к тому же он любил свое дело, а Шон терпеть не мог бизнеса.

Он подумал о полумиллионе долларов. С такой кучей денег в заднем кармане он бы мог наплевать на управляющего банком, на Джеффри Мангузу, на Гарри Кортни, на весь остальной мир и с легкостью послать их куда подальше.

Наконец он отвернулся от реки и направился по тропинке к палатке Джоба. Тот ел в одиночестве у костра, прислуживала ему самая молодая жена. Увидев приближающегося Шона, он коротко что-то ей бросил, и она ушла. Потом он снял с углей кофейник с кофе, налил кружку и добавил туда сгущенного молока из стоящей рядом банки.

Шон присел на резную скамеечку и взял протянутую кружку. Потом он заговорил на сидебельском:

— Что бы ты подумал о человеке, который отправился следом за Тукутелой в его потаенные места в болотах Замбези?

— Человек столь глупый просто не заслуживает, чтобы о нем думали. — Джоб подул на кофе, чтобы остудить его, и они довольно долго просидели в молчании.

Матату, который в это время спал в своей хижине неподалеку, видимо, почувствовал присутствие хозяина, проснулся и вылез наружу, сонно моргая и зевая на утреннем солнце, а потом примостился у ног Шона. Тот на мгновение положил руку на плечо маленького ндороба, и тот буквально затрепетал от удовольствия. Матату можно было и не спрашивать. Он в любом случае пошел бы с Шоном куда угодно, не задавая вопросов, без малейших колебаний. Поэтому Шон продолжал говорить только с Джобом.

— Джоб, мой старый друг, мы знаем друг друга много лет. Позволь, я скажу тебе еще одну вещь, над которой ты можешь поразмыслить. Монтерро хочет продолжать охоту на этого слона и предлагает за это полмиллиона долларов. Что ты скажешь насчет полумиллиона долларов?

Джоб вздохнул.

— А что тут говорить! Когда выступаем?

Шон стиснул его руку и поднялся.

Рикардо все еще сидел за столом, перед ним стояла чашка кофе, а изо рта торчала сигара. Клодия сидела напротив, и они явно о чем-то спорили. Щеки девушки пылали румянцем, но стоило Шону появиться в палатке, как она замолчала.

— Капо, — сказал Шон. — Ты просто понятия не имеешь, что нас ждет по ту сторону границы. Это почти то же самое, что во Вьетнаме, только американской армии там нет. Ты понимаешь?

— Все равно я хочу туда, — упрямо заявил Рикардо.

— Хорошо. Тогда вот мои условия. Ты подпишешь гарантийное письмо, в котором письменно подтвердишь, что всю ответственность за происходящее берешь на себя. Я ни за что не отвечаю.

— Договорились.

— Далее, я хочу письменное долговое обязательство на всю сумму, в случае твоей гибели оплачиваемое наследниками.

— Неси бумагу и ручку.

— А знаешь что, Капо? Да ведь ты попросту рехнулся.

— Само собой, — улыбнулся Рикардо. — А ты, что ли, нет?

— О, рехнулся еще при рождении! — расхохотался Шон, и они обменялись крепким рукопожатием. Затем Шон вновь посерьезнел. — Я хочу облететь те места на самолете, чтобы убедиться, что нас не ожидают какие-нибудь неприятные сюрпризы. Если там все чисто, мы пересечем границу сегодня же ночью. Это будет означать долгие переходы, причем пойдем мы налегке. Я хочу, чтобы мы управились за десять дней, не более.

Рикардо согласно кивнул, и тогда Шон сказал:

— А теперь советую отдохнуть. Силы тебе еще понадобятся.

Он уже хотел было повернуться и уйти, когда заметил направленный на него полный ярости взгляд Клодии.

— Я свяжусь по радио с Римой, чтобы она прислала сюда самолет. И уже завтра вы будете в столице. А там она посадит вас на первый же рейс в Анкоридж.

Клодия уже собиралась ответить, когда Рикардо накрыл ее руки ладонью.

— Хорошо, — сказал он. — Она уедет. Я позабочусь об этом.

— Еще как уедет, — сказал Шон. — Уж, конечно, в Мозамбик мы ее с собой не возьмем.

* * *

Шон заклеивал липкой лентой опознавательные знаки на крыльях и фюзеляже «бичкрафта», чтобы их не было видно с земли. Он удостоверился в том, что лента прочно держится на металлической поверхности и поток воздуха не сорвет ее. Тем временем Джоб проверил неприкосновенный запас на борту самолета на случай вынужденной посадки. Тяжелую двустволку Шона он заменил облегченной «30.06» с черным прикладом из стекловолокна.

Они взлетели, и Шон сразу круто повернул на запад, удерживая самолет футах в пятидесяти от вершин деревьев. На коленях он держал карту и проверял каждый появляющийся впереди ориентир. Джоб сидел рядом, в кресле справа, а Матату — позади Джоба. Спустя столько лет Матату все еще боялся полетов, его часто укачивало. Поэтому Шон не захотел, чтобы тот сидел у него за спиной:

— Этого глупого маленького пигмея снова будет тошнить на меня.

Поэтому на сей раз пришлось рискнуть Джобу.

Они достигли границы и полетели вдоль нее на север, внимательно осматривая разворачивающийся под ними пейзаж, но так и не заметили ни следов передвижения войск, ни каких-либо признаков присутствия человека вообще. Через полчаса на горизонте они заметили блеск воды — целое море, образованное возведенной на реке Замбези плотиной.

— Кабора-Басса, — хмыкнул Шон.

Гидроэлектростанцию — одну из крупнейших в Южной Африке — построили португальцы, незадолго до того как их колония обрела независимость.

Южная Африка использовала все возможности электростанции, перегоняя энергию по энергосистеме на свои огромные шахты в Палаборе и Трансваале, а весь получаемый от ее продажи доход мозамбикские власти тратили на поддержание находящейся в крайне тяжелом положении экономики страны. Но в настоящее время Кабора-Басса не вырабатывала ни единого киловатта энергии. Высоковольтные линии, ведущие на юг, вывели из строя повстанцы, а правительственные войска были настолько деморализованы, что даже не пытались защитить команды ремонтников от постоянных нападений.

— Сейчас турбины наверняка превратились в груды ржавого металлолома. Еще очко в пользу африканских марксистов, — усмехнулся Шон, развернув самолет на 180 градусов к югу. По этому курсу он и полетел дальше в глубь Мозамбика, двигаясь зигзагообразно, чтобы охватить большую площадь, и по-прежнему пытаясь обнаружить жилые поселения или подвижные войсковые соединения.

Им попадались только клочки когда-то обрабатываемых земель, теперь заросшие сорняками и кустарником, выжженные деревни. Вокруг остовов домов без крыш не наблюдалось ни малейших признаков присутствия человека.

Шон заинтересовался дорогой между Вилла де Маника и Кабора-Басса и пролетел вдоль нее около десяти миль. Самолет шел так низко, что они могли различить даже колеи, оставшиеся от множества когда-то проезжавших здесь колес, и растущие в них сорняки. Видимо, ни одна машина не проходила по ним уже многие месяцы, а возможно, и годы. Дренажная система была разрушена, мосты уничтожены, на обочинах чернели ржавые остовы сгоревших машин.

Теперь пилот повернул на запад, ища место, которое все трое так хорошо помнили. Когда они подлетели ближе, Шон увидел два симметричных холма, которые они назвали Инхлозане — «девичья грудь». Южнее лежало место слияния двух небольших речек, в это время года представлявших собой цепочку зеленоватых лужиц, поблескивающих среди белого песка.

Джоб указал вперед.

— Смотрите!

Матату на заднем сиденье, забыв о страхе высоты, тут же зашелся кудахтающим смехом и тронул Шона за плечо.

— Инхлозане. Ты помнишь, бвана?

Шон сделал круг над слиянием рек, все трое смотрели вниз. Сейчас ничто не напоминало о том, что здесь когда-то находился лагерь партизан. Последний раз они были здесь весной семьдесят шестого в качестве скаутов.

При допросе одного из взятых в плен повстанцев выяснилось, что где-то в этом районе существует лагерь по подготовке партизан. Высшее родезийское командование направило для аэрофотосъемки местности один из реактивных «вампиров». Лагерь был тщательно замаскирован, использовались все возможности камуфляжа. Но родезийские наблюдатели были высококвалифицированными специалистами, большинство — бывшие служащие Королевских воздушных сил Великобритании. Не так уж сложно спрятать землянки, бараки — пусть даже в них живут сотни мужчин и женщин, — но практически невозможно скрыть связывающие строения тропинки. Ежедневно сотни людей снуют между жилыми бараками и хижинами, где проходят занятия. От столовых до уборных, от склада с дровами до реки, где берут воду. Сотни ног день за днем вытаптывают дорожки и тропинки, напоминающие узор прожилок на сухом листе.

— Около двух, может быть, двух с половиной сотен, — заявил командир разведэскадрильи на организованном вскоре совещании. — Они там уже шесть месяцев, обучение почти закончено. Скорее всего, ждут окончания дождей, чтобы начать действовать.

Нападение двухсот хорошо обученных террористов могло поставить родезийские силы безопасности едва ли не в критическую ситуацию.

— Опережающий удар, — приказал родезийский главнокомандующий, генерал Питер Уолс. — У вас сутки на подготовку плана нападения. Кодовое название операции — «Попай».

Между скаутами Баллантайна и скаутами Селуса всегда было ожесточенное соперничество, поэтому Шон буквально торжествовал, когда для участия в наземной операции выбрали его команду, а не парней Селуса.

Они летели на древней «дакоте». Пятьдесят человек в полном походном снаряжении теснились на скамейках вдоль бортов самолета, сидя на собственных парашютах. Негров и белых было почти поровну, но лица и тех и других, в разводах камуфляжной краски, выглядели практически одинаково. Прыгали с высоты трех тысяч футов. Парашют едва успевал раскрыться, а ноги уже касались земли. Десантники в шутку называли себя живыми бомбами.

Район высадки находился на территории Мозамбика в двенадцати милях от лагеря партизан и в девяноста шести милях от границы. За час до заката все скауты были на земле. Триста человек собрались вместе и приготовились с наступлением ночи двинуться вперед.

При свете луны они совершили марш-бросок. Груз каждого скаута равнялся приблизительно ста фунтам, причем большую часть этого веса составляли ручные пулеметы. После полуночи они добрались до реки и расположились в засаде на южном берегу, внимательно наблюдая за изрядно пересохшим руслом. На противоположном берегу, прямо напротив них, находился тренировочный лагерь.

Шон и Джоб проползли вдоль берега. Шон лично проверил каждую позицию, шепотом разговаривая с людьми, каждого из которых он знал по имени. Остаток ночи скауты бодрствовали, лежа за пулеметами. Ночной ветерок доносил с противоположного берега запахи горящего дерева и готовящейся еды.

На рассвете на другом берегу, в лесу, что скрывал лагерь, горн протрубил побудку. Скауты увидели, как в предрассветном сумраке среди деревьев замелькали человеческие фигуры.

Через двадцать минут с запада, вместе с наконец прорезавшимся светом утра, налетели «вампиры» и буквально засыпали лагерь напалмовыми бомбами. Клубящиеся столбы оранжевого пламени в обрамлении какого-то адского черного дыма поднялись в небо, стирая краски рассвета. Жар и едкий химический запах напалма через несколько мгновений достигли и того берега, где залегли скауты. «Вампиры» сбросили бомбы только вдоль северной границы лагеря, чтобы стеной огня отрезать повстанцам путь к отступлению.

Бомбардировщики «канберры» появились секунд через двадцать после исчезновения «вампиров». Они обрушили на лагерь дождь разрывных и фугасных бомб. Тяжелые взрывы взметали фонтаны грязи и мусора. Толпа уцелевших партизан, охваченная паникой, с криками выбежала из леса.

Путь на север отрезал горящий напалм, поэтому партизаны кинулись на юг. Поток людей вливался в реку, прямо на ждущие их в лесу пулеметы. Шон позволил им подойти поближе, бесстрастно изучая бегущих. Женщин и мужчин было почти поровну, но в толпе трудно было определить, кто есть кто. Они не носили специальной формы. Кое на ком были шорты цвета хаки и футболки с портретами лидеров или напечатанными на груди лозунгами. Некоторые были в голубых джинсах и коротких куртках, третьи — в одном нижнем белье. Но большинство очень юные: подростки шестнадцати-девятнадцати лет. Напуганные, они, не разбирая дороги, слепо мчались вперед, спасаясь от пожара, напалма и фугасных бомб.

Люди барахтались в воде, — песок на дне замедлял движения, — и все время оглядывались назад, на языки пламени, бушующие в лагере. Никто не замечал пулеметчиков, поджидающих их на противоположном берегу.

Словно яма, заполненная крысами, русло реки кишело телами борющихся за жизнь людей. Когда первый из бегущих наконец выбрался на берег и начал взбираться по крутому склону, Шон пронзительно свистнул. Этот сигнал тотчас же заглушил грохот трехсот пулеметов.

Годы войны закалили Шона, но сейчас даже ему показалась ужасной эта кровавая бойня. С близкого расстояния пулеметные очереди разрывали человеческое тело на куски, затем переходили к следующему. Белый песок, взметаемый выстрелами, стоял в воздухе плотной пеленой. Мечущиеся в пыли фигуры казались привидениями, которые внезапно растворялись, когда человек падал, сраженный очередью.

Грохот выстрелов продолжался около четырех минут. Затем, когда не осталось ни единой мишени, все смолкло. Было расстреляно около пятнадцати тысяч патронов. Стволы пулеметов раскалились, как конфорки на плите, и теперь, остывая, тихонько потрескивали. Несмотря на то, что скауты, казалось, оглохли от непрерывной стрельбы, они явственно слышали стоны и крики раненых.

Шон снова свистнул. Отряд вышел на берег, и цепь стрелков двинулась вперед.

Шон приказал, чтобы в плен брали только офицеров и политкомиссаров. Пересекая реку, они добивали тех, кто подавал признаки жизни, приставляя дула винтовок прямо к голове. Один выстрел на каждого, чтобы быть уверенными, что партизаны не оправятся от ран и не будут потом нападать на родезийские фермы, отрубая руки и ноги тем из чернокожих поселенцев, которые отказывались снабжать их едой и женщинами. Когда в русле не осталось ни одного живого человека, скауты тщательно прочесали лагерь. В землянки бросали гранаты, хижины предварительно обыскивали в поисках документов и карт. Как все истинные марксисты, партизаны были помешаны на идее все протоколировать. Захват архива, в сущности, и являлся одной из основных целей операции «Попай».

Шон, возглавлявший отряд, первым обнаружил штаб, находившийся в самом центре лагеря. Опознавательным знаком служил цветастый флаг, свисавший с флагштока перед хижиной.

Входить через дверь было опасно. Шон дал длинную очередь вдоль тростниковой стены и нырнул головой вперед в окно. В комнате оказался высокий чернокожий человек в голубых джинсах. Он вытаскивал пачки документов из ящиков, которые заменяли шкафы, и сваливал их на полу, очевидно, намереваясь поджечь. При виде скаута он бросил бумаги, которые держал в руках, и потянулся к кобуре.

Шон ударом ноги сбил его и, когда противник упал, огрел его прикладом пониже уха. Тотчас же рядом, словно улыбающийся гном, появился О'Датату и наклонился над потерявшим сознание партизаном, явно собираясь перерезать ему горло.

— Подожди, — удержал его Шон. — Он нам еще пригодится.

В этот момент в хижину ворвался Джоб, держа наготове тяжелый пулемет.

— Отлично, капитан, — сказал Шон и приказал: — Возьми людей, чтобы перетащить весь этот хлам. Через двадцать минут здесь будут вертушки.

Родезийским воздушным войскам отчаянно не хватало вертолетов, и для этой операции их было выделено только два. Один нагрузили захваченными документами. Почти пять тонн бумаги — списки террористических групп, их организация, основные объекты нападения, записи о поставках продовольствия, о денежном довольствии, тренировочные инструкции, коммунистическая пропагандистская литература, карты с планами операций и маршрутами отступления, планы борьбы армии повстанцев на будущее. Все это было самым настоящим сокровищем. Захват архива наносил повстанцам куда более ощутимый урон, чем несколько сот лежащих в русле реки убитых. Но это сокровище заняло драгоценный вертолет.

Второй «алуэтт» Шон использовал для перевозки пленных и раненых. Среди скаутов оказалось больше потерь, чем он рассчитывал. Трое пострадали при приземлении: разорванные хрящи и растянутые связки. Пятеро были ранены несколькими наиболее сообразительными партизанами, которые успели оказать сопротивление. Один из повстанцев, притворившись мертвым, бросил гранату в цепь стрелков: один скаут был убит, двоих задело осколками. Скауты всегда забирали убитых, чтобы достойно похоронить товарищей, и тело погибшего уже упаковали в зеленый пластиковый пакет.

Кроме раненых, на вертолете отправляли восемь человек, которые, возможно, являлись офицерами или политкомиссарами. Лидеры партизан не носили знаков отличия, но обычно их было легко узнать по более дорогой одежде, темным очкам, наручным часам и набору шариковых ручек в нагрудном кармане.

Вертолет не мог вместить всех пассажиров, поэтому Шон вынужден был взять пятерых пленников с собой, выбрав тех, кто выглядел достаточно сильными, чтобы выдержать темп перехода скаутов. Среди них оказался и тот человек, которого Шон захватил в штабе.

Через сорок пять минут после начала атаки вертолеты покинули лагерь, приготовились уходить и скауты. Скорее всего, ФРЕЛИМО не будет торопиться с ответным ударом, думал Шон, но он не хотел рисковать. На берегу реки он осмотрел мертвую выжженную землю, где произошла кровавая резня. Времени, чтобы подсчитать количество убитых, не было, но это было и не важно. Воздушные скауты снова обследуют район, и примерные подсчеты можно будет произвести по фотографиям.

— Не меньше пятнадцати сотен, — наконец решил Шон. Груды тел лежали рядами, словно свежескошенная пшеница, и над ними уже вилось серое облако мух.

Шон отвернулся и крикнул:

— Хорошо! Вперед!

Первый отряд из пятидесяти человек бегом сорвался с места. Военные грузовики пересекут границу и вскоре встретят отряд, но людям все равно предстояло пройти около тридцати миль. Для десантников с полной выкладкой это был настоящий марафон. Хорошо хоть, что была расстреляна большая часть боезапаса, да и магазины почти опустели.

Джоб торопливо подбежал к тому месту на берегу, где стоял Шон.

— Пленник, которого мы захватили, полковник… Я узнал его. Это сам товарищ Чайна.

— Ты уверен? — Впрочем, Шону не требовалось вторичного подтверждения. — Черт, если б знал, отправил бы его на вертушке.

Товарищ Чайна возглавлял списки тех, кого разыскивали родезийские военные силы. Он командовал северо-восточным сектором, что приравнивалось в войсках повстанцев к званию генерал-майора, и был одним из самых удачливых их военачальников. У службы разведки имелось к нему много вопросов, и он мог рассказать много интересного.

— Проверь, чтобы его надежно охраняли, — коротко приказал Шон. — В общем, обращайся с ним, как с молодой женушкой.

— Чайна отказывается идти, — сказал Джоб. — Мы не можем пристрелить его и не можем нести его, он это знает.

Шон быстро зашагал к тому месту, где стояли охранники и пленник. Чайна сидел на корточках, руки были заложены за голову.

— Быстро встать и вперед! — приказал Шон.

Вместо ответа товарищ Чайна плюнул ему на ботинки. Шон расстегнул кобуру, вытащил «магнум-357» и приставил его к виску пленника.

— Вставай, — повторил он. — Это твой последний шанс.

— Ты не выстрелишь, — ухмыльнулся Чайна. — Не посмеешь.

Шон выстрелил. Дуло пистолета было направленно поверх плеча, а ствол прижат к уху.

Товарищ Чайна вскрикнул и обеими руками схватился за ухо. От выстрела лопнула барабанная перепонка, и тут же у него между пальцами показалась тонкая струйка крови.

— Вставай! — сказал Шон, и Чайна, все еще держась за ухо, снова плюнул. Шон приложил дуло к другому его уху.

— А после ушей мы возьмем острый прут и поработаем над твоими глазами.

Товарищ Чайна медленно поднялся.

— По двое, шагом марш! — принял командование Джоб и подтолкнул Чайну в спину.

Шон еще раз окинул взглядом поле боя. Все было сделано быстро и чисто — то, что у скаутов принято называть «большой убой».

— Ладно, Матату, — мягко сказал Шон. — Пора домой. — И маленький ндороб побежал впереди него.

Когда товарищ Чайна споткнулся и упал, корчась от приступа боли, Шон вколол ему дозу морфия из аптечки и дал воды из своей фляжки.

— Для солдата революции, который убивает детей и отрубает ноги старухам, наш поход должен казаться приятной прогулкой в парке, — сказал ему Шон. — Соберись, Чайна, или я вообще отстрелю твои уши. — Он и Джоб взяли пленника под руки, поставили на ноги и некоторое время — пока не начал действовать морфий — почти несли его. При этом они сохраняли темп колонны скаутов, которые бежали через лес по каменистым холмам.

— Вы убили сегодня несколько сотен наших людей. — Морфий развязал Чайне язык. — Да, одну битву сегодня вы выиграли, полковник Кортни, но завтра мы выиграем войну. — Его голос звучал хрипло, и в нем слышались нотки уверенности и правоты.

— Откуда ты знаешь мое имя? — удивленно спросил Шон

— Вы популярны, полковник, вернее сказать, непопулярны. Под вашим командованием эта свора псов-убийц стала еще опаснее, чем под предводительством самого Баллантайна.

— Благодарю за комплимент, старина. Не слишком ли рано ты объявляешь победу?

— Выигрывают войну те, кто контролирует страну ночью.

— Мао Цзэдун, — улыбнулся Шон. Очень подходящая цитата.

— Мы контролируем эту страну, мы скрываемся в ваших городах и деревнях. Белые фермеры пали духом, их жены устали от войны. Черные поселенцы почти открыто сочувствуют нашему делу. Великобритания и весь мир против вас. Даже в самой Южной Африке и те немногие, кто еще за вас, разочаровываются в борьбе. Скоро, очень скоро…

Они бежали и спорили. Шон не мог побороть невольного восхищения своим пленником. Чайна обладал острым живым умом, превосходно владел английским и разбирался в политике и военной тактике. Он был в отличной физической форме, очень вынослив. Шон чувствовал, как напрягались стальные мускулы на его руке, когда поддерживал его. Немногие смогли бы выдержать такой темп марша, испытывая боль от разорванной перепонки.

«Из него вышел бы отличный скаут, — думал Шон. — Вот если бы нам удалось перевербовать его!»

Ведь многие ценные сотрудники, работающие сейчас на Шона, являлись бывшими партизанами, умело перевербованными родезийской разведкой.

Пока они бежали, Шон пристально изучал Чайну. Он был на несколько лет моложе Шона. Точеные черты жителя нильской долины, скорее эфиопские, чем машонские. Узкий нос с широкой переносицей, губы — четко очерченные, а не широкие и вывернутые, как у большинства негров. Даже морфий не смог затуманить блеска мысли в больших темных глазах. Он был красив, при этом наверняка жесток и безжалостен — без этого ему бы нипочем не достигнуть его нынешнего положения.

«Да, он мне нужен, — наконец решил Шон. — Бог мой, да он стоит целого полка! — И полковник еще крепче стиснул руку пленника жестом собственника. — Малыша обработают по полной программе».

В середине дня авангард наткнулся на патруль ФРЕЛИМО, который бойцы смели с дороги, даже не замедляя бега. Когда мимо пробегал основной отряд, тела в пятнистом камуфляже лежали на обочине дороги.

Скауты встретились с автоколонной уже после полудня. Грузовики сопровождало несколько бронетранспортеров. Встречающие привезли в переносных холодильниках охлажденное пиво, показавшееся людям, которые покрыли семьдесят две мили за семь часов, настоящим нектаром.

Шон протянул банку товарищу Чайне. — Извини за ухо, — сказал он и отсалютовал жестяной банкой.

— Я бы поступил с тобой так же, — одними губами улыбнулся Чайна, но глаза остались непроницаемы. — Ну, за встречу? — предложил он тост.

— За эту, и за следующую, — согласился Шон и вскоре передал Чайну в руки отряда охранников под командованием белого сержанта. Затем он забрался в головную машину, чтобы завершить вывод отряда с вражеской территории.

Шон отдал команду трогаться, и через десять с половиной часов после начала атаки они вернулись на базу. Ян Смит, премьер-министр, лично вышел на связь, чтобы поздравить полковника Кортни и сообщить о награде — пряжка к серебряному кресту.

Шон узнал о побеге товарища Чайны, только когда колонна прибыла вечером в лагерь.

По-видимому, Чайна разрезал брезентовый верх грузовика и ускользнул, пока охрана дремала. Скованный наручниками, он выпрыгнул из машины, которая шла на полной скорости. Из-за пыли, поднимаемой колесами грузовика, беглеца не заметили, а он тем временем откатился под высокие стебли слоновьей травы на обочине, в которых и скрылся.

Два месяца спустя Шон увидел рапорт разведки, в котором указывалось, что именно Чайна стоял во главе нападения и уничтожения конвоя с продовольствием на дороге Монт-Дарвин.

— Да, Матату, я все помню, — ответил Шон на вопрос африканца и, прежде чем развернуть «бичк-рафт», сделал еще один круг над местом, где находилась база террористов.

Ему еще не приходилось залетать так далеко на юг, до самой железной дороги, соединявшей порт Бейра с границей Зимбабве, у которой не было собственного выхода к морю.

Эта территория как раз и являлась основным центром сосредоточения активности регулярных подразделений и повстанцев. Местность буквально кишела отрядами ФРЕЛИМО и войсками Зимбабве, причем обе стороны имели на вооружении ракеты РПД. И те и другие с радостью расстреляли бы самолет без опознавательных знаков, летящий на низкой высоте.

— Все вроде спокойно, значит, можно рискнуть, — обратился Шон к Джобу. Тот кивнул.

— Да, кажется, границу не охраняют.

— Так значит, за полмиллиона попробуем? — поинтересовался Шон. Джоб лишь усмехнулся в ответ.

— Пролетим еще немного вперед, а потом домой, — сказал Шон.

Приходилось строго держаться курса и внимательно наблюдать за местностью. Шон пересек границу и теперь шел на бреющем полете, чтобы найти место, где днем раньше они наткнулись на следы браконьеров. Оттуда с помощью Матату, который, вытянув шею, то и дело указывал пальцем направление, они быстро нашли и плоскогорье, и долину, где столкнулись с бандой браконьеров и обстреляли их. С воздуха расстояние казалось куда меньше, чем на земле.

Матату направлял Шона по следу, оставленному старым слоном и ведущему к границе. Казалось, что на чувстве ориентации ндороба совершенно не сказывалось то, что они находились в воздухе, а не на земле. Шон летел по указанному курсу.

— Мы возвращаемся на территорию Мозамбика, — наконец заявил Шон, делая какие-то пометки на карте.

— Туда, — Матату привстал и указал на след, чуть севернее. Шон не стал спорить и взял на несколько градусов левее.

Через некоторое время Матату потребовал слегка повернуть на юг.

— Маленький пигмей так чувствует тропу старого самца, будто сам думает, как слон, — удивленно размышлял Шон. Тут Матату издал ликующий вопль и начал настойчиво тыкать пальцем в боковой иллюминатор.

Внизу промелькнуло русло еще одной высохшей реки. Шон увидел цепочку следов, глубоко отпечатавшихся на поверхности и похожих на горошины на светлом песке. Несмотря на то что Шон работал с Матату уже много лет, он снова был поражен. Руководствуясь одной лишь интуицией, Матату следовал за слоном до этой переправы через реку. Просто сверхъестественное чутье!

Шон сделал круг над следами, заложив такой крутой вираж, что крыло опустилось почти перпендикулярно земле.

— Куда теперь? — обернулся назад Шон. Матату тронул его за плечо и указал вниз по течению реки. Шон подчинился и полетел туда, куда указывал маленький скрюченный палец пигмея.

В миле впереди сухое русло заканчивалось небольшим водоемом, в котором еще сохранилась вода после дождей. Среди высоких верхушек окружающего водоем тростника показалась, подобно серому киту среди зеленых волн, покатая спина слона.

Они подлетели ближе, и тут слон услышал шум двигателя «бичкрафта». Он поднял голову, расправил уши и развернулся, чтобы взглянуть на источник шума. Сидящие увидели бивни животного, два полумесяца знаменитой слоновой кости. Шона снова поразило совершенство формы, изгиб и симметрия бивней.

Самолет промчался над животным, и люди едва успели рассмотреть слона, но его образ четко запечатлелся в памяти Шона. Полмиллиона долларов и эти бивни. Шон не раз рисковал жизнью за куда меньшее вознаграждение.

— Может, вернемся и посмотрим еще раз? — предложил Джоб, выворачивая шею, чтобы увидеть оставшегося позади великана.

— Нет, — покачал головой Шон. — Не стоит его беспокоить без нужды. Мы знаем, где его найти, этого достаточно. Летим назад.

* * *

— Полмиллиона долларов, которые ты выбрасываешь на ветер, принадлежат мне, — заявила отцу Клодия.

— С чего ты это взяла? — спросил Рикардо. Он лежал на походной койке, одетый лишь в шелковые штаны от пижамы, без рубашки и обуви. Клодия заметила, что волосы на теле отца все еще темны, упруги и густы, только на груди появился островок седины.

— Ведь это мое наследство, — вежливо объяснила она. — Значит, ты профукиваешь мое наследство, папа.

Рикардо усмехнулся. Словно наглый и напористый адвокат, она явилась в его палатку, чтобы возобновить спор, который, как он считал, был закончен еще в столовой за завтраком.

— Я вовсе не собираюсь отдавать все деньги в твое распоряжение. Так что самое меньшее, что ты можешь сделать, это позволить отцу наслаждаться ими сейчас. По результатам последнего аудита, юная леди, и согласно завещанию, вы получите тридцать шесть с хвостиком миллионов долларов, которые перейдут к вам после уплаты всех налогов. Спешу также добавить, что все до последнего гроша вложено в ценные бумаги. Даже самые опытные адвокаты не доберутся до них. Я вовсе не желаю, чтобы деньги, заработанные моим трудом, ты по дурости передала одному из этих своих благотворительных фондов.

— Папа, ты ведь отлично знаешь, что меня интересуют вовсе не деньги. Просто я хочу участвовать вместе с тобой в охоте на слона. Я приехала в Африку, полагая, что буду участвовать во всем. Таковы были условия нашей сделки.

— Повторяю еще раз, тезоро, мое сокровище, — отец называл ее этим детским прозвищем только в порыве нежности или когда бывал до крайности раздражен. — В Мозамбик ты не пойдешь.

— Так ты, значит, отказываешься от своего слова? — с укором спросила отца Клодия.

— Причем без малейших угрызений совести, — уверил ее отец, — как и всегда, когда речь идет о твоем счастье или безопасности.

Она вскочила с парусинового шезлонга и начала кружить по палатке. Отец смотрел на дочь с затаенным удовольствием. Сейчас она скрестила руки на груди и сильно хмурилась, но на гладкой матовой коже не было заметно ни морщинки. Она была страшно похожа на Софи Лорен в юности — его любимую актрису. Наконец Клодия остановилась рядом с койкой и сверху вниз в упор уставилась на отца.

— Ты же знаешь, что я так или иначе всегда добиваюсь чего хочу. Почему бы тебе не облегчить мне задачу и просто не сказать, что я еду с вами?

— Мне очень жаль. Прости, тезоро, но ты с нами не едешь.

— Что ж, — она глубоко вздохнула. — Не хотела я этого делать, но ты просто не оставил мне выбора. Я понимаю, что значит для тебя эта поездка, за что ты готов заплатить такую огромную сумму, но если ты не возьмешь меня, — а я имею право находиться рядом с тобой, более того, это моя обязанность, — то я не пущу и тебя.

Рикардо лишь беззаботно улыбнулся.

— Я расскажу Шону Кортни то, что узнала от доктора Эндрюса.

Одним гибким быстрым движением Рикардо Монтерро вскочил на ноги и схватил дочь за руки.

— Что рассказал тебе доктор Эндрюс? — Его голос, звенящий от напряжения, резал, как бритва.

— Он рассказал, что прошлой осенью в ноябре у тебя обнаружили на руке темное пятно. У этой штуки красивое, словно у девушки, имя — меланома. Ты успел запустить болезнь. Доктор Эндрюс сделал операцию и удалил пятно с кожи, но онколог классифицировал ее как пятую степень, то есть от шести месяцев до года жизни, папа. Вот что я знаю.

Рикардо Монтерро устало опустился на кровать и внезапно ослабшим голосом спросил:

— Когда ты узнала?

— Шесть недель назад. — Клодия села рядом. — Именно поэтому я согласилась лететь с тобой в Африку. Я не хочу покидать тебя ни на один день из тех, что остались. Именно поэтому я и отправлюсь с тобой в Мозамбик.

— Нет. — Он покачал головой. — Я тебе не позволю.

— Тогда я скажу Шону, что болезнь в любой момент может поразить твой мозг.

Ей не стоило вдаваться в эти подробности. Эндрюс очень четко описал различные варианты развития болезни. Если она затронет легкие, наступит смерть от удушья. Если пострадают мозг или нервная система, результатом станет полный паралич или психическое расстройство.

— Ты не сделаешь этого, — сказал отец, качая головой. — Это мое последнее желание, то, что я действительно хочу сделать. Неужели ты лишишь меня этой радости?

— Без малейших угрызений совести, — ответила Клодия его же словами, — если ты лишишь меня права находиться рядом с тобой последние дни твоей жизни. Это обязанность любящей дочери.

— Но я не могу позволить тебе ехать со мной. — Он закрыл лицо ладонями. Этот жест отчаяния вызвал жалость, но Клодия собрала всю решительность, чтобы не поддаться.

— А я не могу позволить тебе умереть одному, — ответила она.

— Ты не понимаешь, как эта поездка важна для меня, как она нужна мне. Последнее, что я хочу сделать на земле. Ты не понимаешь, иначе не останавливала бы меня.

— А я и не останавливаю, — мягко заметила Клодия. — Я очень хочу, чтобы твое желание исполнилось, но только позволь мне быть с тобой.

В этот момент оба почувствовали слабое дрожание воздуха и одновременно посмотрели на небо.

— «Бичкрафт», — пробормотал Рикардо. — Шон возвращается на свой аэродром. — Он взглянул на наручные часы. — Он будет здесь через час.

— И что ты ему скажешь? — спросила Клодия. — Скажешь, что я еду с вами?

* * *

— Нет! — бушевал Шон. — Ни черта она не поедет. Забудь об этом, Капо. Она не поедет, и точка, черт подери!

— Я набираю стрелков, — спокойно ответил Рикардо. — Я сказал, она поедет, значит так и будет.

Они стояли рядом с «тойотой». Рикардо и Клодия встретили Шона на въезде в лагерь. Шон глубоко вздохнул и посмотрел на отца и дочь, которые стояли перед ним, одинаково упрямые и несговорчивые.

Он снова собрал всю силу легких, чтобы заорать, но потом с усилием сдержался.

— Сам подумай, Капо. Ты же разумный человек. — Он сбавил тон. — Ты же понимаешь, что это невозможно.

Отец и дочь, объединенные общей целью, по-прежнему молча смотрели на него.

— Там война. Я не могу взять ее.

— Клодия едет с нами.

— Черта с два она едет!

— А что вас, собственно, так волнует? То, что я женщина? Я могу делать все, что может мужчина, — наконец заговорила молчавшая до этого Клодия.

— Можете мочиться стоя? — Шон хотел заставить ее смутиться, вывести из себя, но она словно не заметила грубости и как ни в чем не бывало продолжала:

— Я могу делать большие пешие переходы, переношу жару и мух цеце. Я подготовлена ничуть не хуже, чем отец.

Шон подчеркнуто проигнорировал ее слова, отвернулся и обратился к Рикардо:

— Как отец, ты не можешь позволить ей это. Представь себе, что с ней может случиться, если она попадет в лапы головорезов РЕНАМО.

Он увидел, что Рикардо готов поддаться, но и Клодия тоже заметила это и, прежде чем он успел бы сдаться, взяла отца за руку и решительно сказала:

— Либо я еду, либо никто не едет, и тогда прощайтесь со своими деньгами, полковник Шон Кортни.

Она попала в точку, это было главное — полмиллиона долларов. Она победила, и они оба это знали. Но Шон не мог отступить так просто, поэтому попытался еще раз.

— Кто здесь командует, Капо? Чьи приказы я выполняю, твои или ее?

— Это не сработает. — Клодия говорила спокойно, хотя всей душой желала бы вцепиться ему в лицо ногтями и зубами и изодрать его в клочья. Издевка все еще звучала в ушах. — Мы с отцом обо всем договорились. Либо мы едем вдвоем, либо отменяем сделку. Так ведь, папа?

— Боюсь, что так, Шон. — Рикардо выглядел усталым и подавленным. — Это не обсуждается. Хочешь получить деньги — бери Клодию с нами.

Шон резко развернулся на каблуках и зашагал к лагерю. Через несколько шагов он остановился, держа руки в карманах.

Разговор на повышенных тонах привлек внимание слуг в лагере. Они толпились около столовой, выглядывали из дверей и окон хижин. На лицах отражалось опасение, смешанное с любопытством.

— Какого черта таращитесь? — гаркнул он на них. — Работы, что ли, нет? — Слуги тотчас исчезли.

Шон развернулся и медленно подошел к «тойоте», где все еще стояли Рикардо и Клодия.

— Хорошо, вы поедете, — заявил он, холодно глядя на Клодию. — Можете себе хоть шею свернуть, но на мою помощь не рассчитывайте.

— И не подумаю, — сладким голосом ответила она, зная, что это разозлит его больше, чем открытое торжество. Оба знали, что перемирие кончилось.

— Мне нужно подготовить кое-какие бумаги, Капо. — Шон направился в столовую, больше не оглядываясь.

Двумя пальцами Шон печатал на старом портативном «ремингтоне» заявления, одно от имени Рикардо, другое — от имени его дочери. Каждое начиналось со слов: «Настоящим подтверждаю, что полностью сознаю опасность, которой подвергаюсь, и противозаконность…» Затем он напечатал расписку, которую должен был подписать Рикардо, позвал Джоба и повара, чтобы они засвидетельствовали подпись. Копии бумаг он запечатал в конверт, адресованный Риме в харарский офис, и запер их в маленьком стальном сейфе, стоящем в углу палатки.

— Что ж, за дело, — вслух сказал он.

* * *

Браконьерская экспедиция состояла из троих белых, Джоба, Матату, Пумулы и коренастого бородатого охотника по имени Дедан.

— Нас достаточно много, но ведь и бивни весят по 130 фунтов каждый, — объяснял Шон. — Матату слишком мал и помочь не сможет. Чтобы донести бивни, понадобится четверо взрослых мужчин.

Прежде чем грузить снаряжение в «тойоту», Шон приказал выставить рюкзаки, лично открыл и проверил содержимое каждого. Клодия бурно протестовала, когда он открыл ее рюкзак.

— Это вторжение в частную жизнь!

— Так обвините меня через Верховный Суд, лапочка, — заявил Шон и бесцеремонно выбросил всю косметику, оставив только три тюбика увлажняющего средства и лосьон от солнечных ожогов.

— Одна смена белья, — приказал он, вытаскивая полдюжины трусиков. — Зато носков понадобится две-три пары. Так что советую взять.

Вытащив упаковку «тампакс», он холодно заметил:

— Значит, говорите, «все, что может мужчина, и еще кое-что»? — И добавил: — Упаковка занимает много места, поэтому упакуйте их по отдельности. — Ее плохо скрываемый гнев доставил ему невеселое удовольствие.

К тому времени, как они закончили, осталось только самое необходимое, и вес багажа значительно уменьшился. Рюкзаки распределили между участниками экспедиции в соответствии с силой и выносливостью. Шон, Джоб, Пумула и Дедан несли по шестьдесят фунтов, Рикардо и Матату по сорок, а Клодия двадцать пять.

— Я могу нести и больше, — протестовала она. — Дайте мне сорок фунтов, как Матату.

Шон даже не потрудился ответить.

— Кроме того, я ем в два раза меньше, чем любой из вас. — Но Шон уже отвернулся, чтобы проследить за погрузкой «тойоты»

Когда они выехали из лагеря, в запасе оставалось еще два часа до наступления темноты. Шон гнал машину, отчасти изливая таким образом раздражение от присутствия Клодии, и пассажиров на задних сиденьях немилосердно швыряло из стороны в сторону. Кроме того, Шон хотел оказаться на контрольной точке до наступления ночи.

Через некоторое время, немного успокоившись, Шон наконец заговорил:

— Прежде чем мы начнем нашу экскурсию в мозамбикский рай пролетариата, эту сияющую жемчужину африканского социализма, думаю, вам следует ознакомиться с некоторыми фактами и цифрами.

Поскольку никто вроде бы ничего не имел против, он продолжал:

— До 1975 года Мозамбик был португальской колонией. Почти пять столетий португальцы управляли страной и обеспечивали счастье и процветание почти пятнадцати миллионов душ. В отличие от британских и немецких колонистов, они вполне терпимо относились и к смешанным бракам. В результате возникла довольно большая прослойка мулатов, а при проводимой официальной политике — так называемой «ассимиладо» — каждый цветной, если он принимал некоторые стандарты цивилизации, считался равным белым и полноправным португальцем. Все работало очень хорошо, так поступили затем многие колониальные страны, особенно страны, входившие в Британскую империю.

— Чушь собачья, — четко выговорила Клодия. — Дешевая пропаганда англичашек.

— Англичашек? Я бы вам советовал не торопиться с выводами. Африканцы и индийцы живут сейчас куда хуже, чем во времена империи, а если ты цветной в Мозамбике, значит, ты живешь в сто раз хуже.

— По крайней мере, они свободны, — отрезала Клодия. Шон рассмеялся.

— Свободны? Их экономика построена на широко известных социалистических принципах хаоса и разрушения. Это привело к ежегодному десятипроцентному росту теневой экономики со времени ухода португальцев. Внешний долг в два раза превышает годовой доход страны. Система образования полностью развалена, и только пять процентов детей регулярно посещают школу. На сорок пять тысяч населения приходится один доктор. Только один человек из десяти пьет чистую питьевую воду. Детская смертность — триста сорок из каждой тысячи новорожденных. Хуже живут только в Афганистане и в Анголе. Но, как вы говорите, они свободны. Конечно, вам в Америке, где люди едят пять раз в день, легко рассуждать о свободе. Но в Африке набитый желудок ценится куда больше.

— Не может же все быть так плохо, — возразила Клодия.

— Нет, — согласился Шон. — Все еще хуже. Я не упомянул про гражданские войны и СПИД. Когда португальцы ушли, она передали власть диктатору Саморе Машелу и его партии ФРЕЛИМО. Машел открыто проповедовал марксизм. Он просто душой не принимал всей этой чуши с выборами. Его методы руководства довели страну до нынешнего состояния и до появления движения Национального Сопротивления Мозамбика, которое друзья и сподвижники называют РЕНАМО. О нем почти ничего не известно: ни каковы его цели, ни кто его лидеры. Нам известно лишь, что они контролируют большую часть страны, особенно север, и то, что это здоровенная банда совершенно безжалостных типов.

— РЕНАМО — Народный Фронт Освобождения Мозамбика, который снабжает, поддерживает и контролирует Претория, — поделилась сведениями Клодия. — Создан для свержения правительства и дестабилизации ситуации на юге.

— Неплохо, неплохо, — одобрительно кивнул Шон. — Заметно, что вы внимательно изучали материалы Организации Африканского Единства и даже усвоили их жаргон. Если бы только у Южной Африки имелись военные и технические возможности, чтобы создать и поддерживать все это, то она была бы не только сильнейшей страной на континенте, но и управляла бы всем миром.

— Я и забыла, что вы подданный мощного государства. Вы даже и не пытаетесь скрыть своего превосходства и расовой нетерпимости. А на самом деле все очень просто: ваше правительство и насаждаемая вами расовая дискриминация — настоящее проклятие для Африки.

— Конечно, ведь это мы виноваты во всем: в эпидемии СПИДа, в голоде в Эфиопии, и в Анголе, и в Мозамбике, в падении правительств Уганды и Замбии, в небывалом размахе коррупции в Нигерии и Заире — все это грязные южноафриканские происки. Мы даже умудрились прикончить Машела. Это мы спаивали экипаж русского «Туполева» и с помощью наших изощренных методов в конце концов завербовали их… Это то, что считают правдой ООН и ОАЕ.

— Заткнитесь, а! — вмешался Рикардо Монтерро. — С меня хватит. Заткнитесь оба.

— Извини, — улыбнулся ему Шон. — Похоже, меня занесло. Просто хочу, чтобы вы знали, что ожидает нас при переходе через границу. Остается лишь надеяться, что нам не придется встретиться ни с ФРЕЛИМО, ни с РЕНАМО. Выбирать не придется. И у тех и у других пули одинаковые.

При этих словах Шон почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев, от волнения кровь быстрее побежала по жилам и улучшилось настроение. Он уже чувствовал знакомую дрожь нетерпения: снова лицом к лицу со смертельной опасностью, и присутствие девушки его уже больше не раздражало, а, наоборот, усиливало предвкушение приключений. Недовольство постепенно испарилось. Теперь Шон был даже рад, что Клодия рядом, а не на пути к Аляске. Он вел машину в полном молчании. Чем ближе они подъезжали к границе, тем напряженнее становилась тишина.

Шон обернулся, они переглянулись с Джобом, и тот согласно кивнул.

—Ну вот, леди и джентльмены, приехали, — спокойно сказал Шон. — Все меняется! — Он подрулил к тому месту, где дорогу пересекала каменная гряда.

— Где мы? — спросил Рикардо.

— Настолько близко к границе, насколько возможно подъехать к ней в безопасности — милях в трех. Отсюда топаем на своих двоих.

Рикардо уже собирался выходить, когда Шон резко бросил:

— Осторожно, Капо, старайся наступать на камни и не оставлять следов.

По одному они вылезли из машины, каждый со своим рюкзаком, следуя инструкции Шона ступать след в след. Матату вышел последним и отправился назад, заметая следы сухой веткой и уничтожая любые признаки того, что здесь были люди.

Из лагеря сюда с ними поехал повар, чтобы отогнать грузовик обратно.

— Ступай с миром, мамбо! — крикнул он, разворачивая машину.

— С миром? Вряд ли получится! — засмеялся Шон и отослал его взмахом руки. Затем обратился к Джобу:

— Вперед, не оставляя следов!

Ни Рикардо, ни Клодия не наблюдали раньше процедуры «неоставления» следов. Обычно во время охоты они свободно преследовали добычу. Сейчас группа шла индейской цепочкой: Джоб во главе, а остальные ступали точно ему в след. Замыкал цепочку Матату, виртуозно уничтожая все признаки прохождения отряда. Он аккуратно клал на место сместившиеся заросшие лишайником камни, возвращал в исходное положение стебли травы, легко касался земли сухой веткой, подбирал листья, упавшие с низко висящих ветвей, или поврежденные растения, на которые наступила нога человека.

Джоб избегал звериных троп и мягкой земли, выбирая самые причудливые маршруты, но двигаясь при этом удивительно быстро. Уже через полчаса Клодия почувствовала, что между лопаток и на груди в вырезе футболки выступила испарина.

Наконец Джоб привел их на вершину холма. Шон сделал знак пригнуться, чтобы не выделяться на фоне закатного неба.

Наблюдая за действиями Пумулы и Дедана, Рикардо негромко заметил:

— Они, кажется, знают, что делать. — Двое охотников расположились на флангах, даже не получив приказа.

— Да. — Между ним и Клодией появился Шон, используя в качестве прикрытия низкий кустарник. — Они служили в разведвойсках, так что им не привыкать.

— Почему мы остановились именно здесь? — спросила Клодия.

— Мы находимся на границе, — объяснил Шон, — и проведем здесь остаток дня, наблюдая за местностью впереди. Как только взойдет луна, мы тронемся в путь. А пока можете расслабиться.

Он поднял свой цейссовский бинокль к глазам и стал смотреть вперед. В нескольких ярдах от него лежал Джоб и смотрел в том же направлении. Время от времени они опускали бинокли, чтобы протереть линзы или сморгнуть влагу с глаз. Клодия отметила, как они бережно относятся к оптике, но кроме этого ничто не отвлекало их от наблюдения. Они были им полностью поглощены и прекратили разглядывать открывающийся впереди пейзаж, только когда исчез последний луч солнца. Шон спрятал бинокль в верхний карман рюкзака и обернулся к девушке.

— Пора гримироваться, — сказал он.

Сначала она ничего не поняла, затем почувствовала жирную камуфляжную краску на коже и инстинктивно отшатнулась.

— Тихо, — приказал он. — Ваша белая кожа сверкает, словно снег, и годится только для укусов насекомых и солнечных ожогов.

Он покрыл краской лицо и верхнюю часть ладоней Клодии.

— Луна взошла. — Шон закончил со своей собственной маскировкой и завинтил крышку тюбика. — Можем идти.

Шон снова изменил боевой порядок, отправив на фланги Джоба и Пумулу, и сам возглавил отряд. Матату опять замыкал колонну, заметая следы.

Один раз Шон остановился и проверил снаряжение Клодии. Ослабшая пряжка на ее рюкзаке слегка хлопала в такт шагам. Настолько тихий звук, что она даже не заметила его.

— Грохочете, как полк солдат, — выдохнул он ей в ухо, пока подтягивал пряжку.

«Напыщенный ублюдок», — думала Клодия в то время, как они час за часом шли, не останавливаясь. Она так и не заметила, когда именно они пересекли границу. Лунный свет в лесу казался серебряным, и тени деревьев дрожали на широких плечах Шона, который шел впереди нее.

Постепенно тишина и лунный свет придали пешему маршу нереальность, буквально загипнотизировавшую Клодию. Она шагала, словно лунатик, и когда Шон внезапно остановился, с размаху налетела на него и упала бы, если бы он не обвил ее своей сильной рукой и не удержал на ногах.

Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь, вглядываясь в темный лес. Когда прошло уже почти пять минут, Клодия слегка пошевелилась, пытаясь высвободиться из его объятий. Но Шон внезапно усилил хватку, и она подчинилась. С правого фланга Джоб прокричал, как птица. Шон бесшумно опустился на землю, увлекая Клодию за собой. Она напряглась, осознавая, что где-то рядом, возможно, настоящая опасность. Его объятие больше не раздражало. Инстинктивно девушка расслабилась и прижалась к нему чуть плотнее. Это оказалось даже приятно.

Из темноты донесся еще один тихий птичий крик. Шон приблизил губы к уху Клодии.

— Сидите! — выдохнул он. Она почувствовала себя одинокой и брошенной, когда он убрал руки и исчез, как привидение, в лесу.

Шон передвигался, низко нагнувшись, с ружьем в правой руке, исследуя поверхность земли левой рукой и отбрасывая сухие ветки и листья, которые могли хрустнуть под ногой. Он прополз около десяти ярдов от того места, где лежал Джоб, и оглянулся на его размытую тень. Поднятая ладонь была сигналом, и Шон сосредоточился на левой стороне, куда указал Джоб.

Минуты тянулись, а он не видел и не чувствовал ничего странного. Но он полностью доверял Джобу и продолжал ждать с терпением охотника. Вдруг он увидел пятно в ночном облаке и принюхался. И доверие, и терпение были вознаграждены. Это был едкий запах тлеющего табака, одна из дешевых португальских сигар. Он хорошо помнил этот запах. Такие сигары выпускались для партизан во времена войны в буше и, возможно, все еще выпускаются ФРЕЛИМО.

Он подал сигнал Джобу, и они двинулись вперед, крадясь абсолютно бесшумно, словно леопарды. Через сорок шагов Шон увидел тлеющий кончик сигары, когда человек затянулся. Мужчина закашлялся — влажный кашель — и сплюнул. Он находился под кроной высоких деревьев, прямо впереди. Шон хорошо различал в темноте его силуэт. Человек сидел, прислонившись спиной к стволу дерева.

«Кто он? Местный торговец? Браконьер? Сборщик меда? Беженец? Не похож ни на одного из них. Слишком собран и настороже. Наверняка часовой». Шон почувствовал какое-то движение вдалеке и распластался по земле.

Еще один человек вышел из леса и подошел прямо туда, где его встретил поднявшийся на ноги часовой. Как только тот встал, Шон увидел, что АК-47 висел на его плече дулом вниз. Оба тихо о чем-то переговорили друг с другом.

«Смена караула», — подумал Шон, когда новый часовой прислонился к дереву, а сменившийся не спеша пошел к лесу.

«Там находится лагерь», — понял Шон.

Все еще лежа на животе, он пополз дальше, стараясь обойти стороной нового дозорного, который был не утомлен и внимательно прислушивался. Когда он отполз из зоны видимости, то привстал и, пригнувшись, быстро побежал вперед.

Шон обнаружил лагерь в ущелье перед холмами. Это был временный лагерь без землянок и хижин, только пылали два костра. Вокруг них лежало одиннадцать человек, по типично африканской привычке с головой завернувшись в одеяла. Кроме того, шесть-семь человек наверняка стоят на карауле. Небольшой отряд.

Даже без огнестрельного оружия Шон и его отряд могли справиться с ними. У них под рукой всегда были удавки из струн пианино, а с Матату всегда был нож, который он затачивал так остро, что от лезвия осталась лишь половина. В лагере никто даже не успел бы проснуться.

Шон с сожалением покачал головой. Он был уверен: либо это отряд ФРЕЛИМО, либо партизаны РЕНАМО. Не стоило ссориться с ними, кто бы это ни был, пока они не мешают охоте на слона. Шон повернул назад, туда, где его ждал Джоб.

— Одиннадцать у костра, — тихо сказал Шон.

— Я обнаружил еще двоих часовых, — доложил Джоб.

— ФРЕЛИМО?

— Кто знает? — пожал плечами Джоб. Шон тронул его за руку, и они отползли подальше, чтобы их не услышали в лагере.

— Что ты думаешь об этом, Джоб?

— Отряд небольшой, значит, мы можем просто их обойти.

— Это может быть передовой отряд большей команды, — предположил Шон.

— Эти не вояки, — презрительно пробормотал Джоб. — Курят на посту, спят рядом с огнем. Не солдаты, а туристы. — Шона позабавило такое насмешливое определение. Он знал, что термин, который употребил Джоб, скорее англосаксонский, чем африканский. Но решил не переубеждать его.

— Хочешь продолжить? — спросил Шон.

— За пятьсот-то тысяч долларов? — прошептал Джоб. — Ты чертовски прав, очень хочу!

* * *

Клодия боялась. Африканская ночь была окутана тайной, наполнена угрозой. Ожидание лишь усиливало самые мрачные предчувствия. Шон отсутствовал уже почти час, и, хотя рядом с ней находился отец, она чувствовала себя одинокой и беззащитной.

Шон появился внезапно, и она тут же почувствовала облегчение. Ей хотелось подбежать к нему, крепко обнять, и она стыдилась этой слабости. Шон шепотом разговаривал о чем-то с отцом, и она придвинулась ближе, чтобы послушать. Ее рука касалась обнаженной руки Шона. Он, казалось, не замечал этого, и Клодия не отстранялась, так как прикосновение давало ей чувство защищенности и покоя.

— Впереди нас расположился лагерем небольшой отряд, — рассказывал Шон. — Не больше двадцати человек. Мы не знаем, кто они к черту такие. Можем обойти их или вернуться назад. Решать тебе, Капо.

— Мне нужен слон!

— Это последний шанс все отменить, — предупредил Шон.

— Ты понапрасну теряешь время, — сказал Рикардо. Клодия обрадовалась решению отца. Было бы обидно отступать в самом начале пути, хотя первая встреча с Африкой и оказалась неприятной. Когда они двинулись дальше и она снова шла вслед за Шоном, Клодия внезапно поняла, что впервые в жизни полностью оказалась за пределами внешней атрибутики городской жизни и опоры на цивилизацию. Впервые рядом не было полиции, чтобы защитить ее, нельзя было полагаться на закон, справедливость, сострадание. Здесь она была беззащитна, как антилопа в лесу, полном леопардов.

Она прибавила шагу, стараясь держаться ближе к Шону. С удивлением она обнаружила, что как-то особенно ясно осознает и воспринимает все, что происходит. Первый раз в жизни она оказалась на самой нижней ступеньке жизни, на уровне выживания. Это было новое и захватывающее чувство. Она была рада, что отец не повернул домой.

Очень скоро Клодия потеряла ориентацию: Шон вел их совершенно непредсказуемо. Они то кружили по лесу, то быстро шли, то еле ползли по незаметным тропкам, то замирали в абсолютной тишине, когда справа раздавался сигнал, который Клодия не всегда улавливала. Она заметила, что Шон каждые несколько минут смотрит на небо, и догадалась, что он ориентируется по звездам. Для нее их сияющий узор и хитросплетение были столь же загадочны, как огни незнакомого города.

Через некоторое время Клодия поняла, что они уже давно не останавливались и никуда не сворачивали, а все время шли прямо. Очевидно, теперь они были вне опасности. Она вдруг с удивлением почувствовала тяжесть в ногах и боль в спине. Казалось, рюкзак стал вчетверо тяжелее. Посмотрев на светящийся циферблат часов, она обнаружила, что с тех пор, как они прошли мимо лагеря, минуло уже пять часов.

«Когда же будет привал?» — думала она, но в конце концов решила, что для нее держаться близко к Шону и не отставать от него ни на шаг — это дело чести. Внезапно стало холодно, будто открыли дверцу холодильника. Когда они пересекали очередную поляну, роса на длинных стеблях травы промочила штаны и в ботинках захлюпало. Она содрогнулась, впервые испытав настоящее неудобство.

«Когда же мы остановимся?» — Она буквально сверлила взглядом спину Шона, ненавидя его в душе и безмолвно заклиная остановиться. Но тот все шел и шел вперед. Клодии казалось, что он нарочно хочет унизить ее, заставить ее просить пощады.

«Ну, я тебе покажу!» — Она, не замедляя шага, достала из рюкзака лыжную куртку. Стало по-настоящему холодно. Под ногами хрустела изморозь. Ноги окоченели, но Клодия упрямо шла за Шоном и вдруг заметила, что волосы у него на затылке смерзлись в сосульки.

«Рассвет. А мне уж казалось, он никогда не наступит». Едва она успела подумать это, как Шон наконец остановился, и Клодия устало опустилась на землю рядом с ним, ощущая, как дрожат от усталости колени.

— Извини, Капо, — мягко говорил Шон. — Нужно было немного поднажать. Мы должны были отойти от того отряда до рассвета как можно дальше. Как ты?

— Никаких проблем, — отозвался Рикардо, но в сером свете рассвета было видно, что он бледен и осунулся. Ему было плохо, как и его дочери, но Клодия все же надеялась, что выглядит не так плохо. Отец наконец нашел подходящее место и неловко сел.

Шон взглянул на Клодию. Никто из них так ничего и не сказал, но на губах Шона играла загадочная улыбка.

«Только не вздумай спрашивать, как я себя чувствую, — подумала она. — Скорее яду выпью, чем скажу правду».

Он слегка наклонил голову в знак то ли снисхождения, то ли уважения, — Клодия не поняла.

— Первый и третий дни всегда самые трудные, — сказал он.

— Я в порядке, — ответила она. — Могу идти и дальше.

— Конечно, — усмехнулся он. — Но сейчас лучше помочь отцу.

Шон сходил к костру и принес Клодии и Рикардо по кружке чая. Дочь сидела рядом с отцом, закутавшись от холода в спальный мешок. Джоб вскипятил чай на крошечном практически бездымном костре, который, как только котелок закипел, сразу же потушил. Чай был крепкий, обжигающе горячий и очень сладкий. Клодия в жизни не пробовала ничего вкуснее. К чаю им предложили кукурузные лепешки и куски холодной оленины. Она старалась есть не слишком жадно.

— Выступаем через несколько минут, — предупредил Шон. Когда она с недоумением взглянула на него, он пояснил:

— Нельзя долго сидеть рядом с огнем, это может привлечь противника.

Они прошли еще миль пять. В середине дня на небольшой возвышенности в безопасном месте, которое в случае необходимости было бы легко оборонять, Шон показал, как вырыть удобное углубление для бедер и использовать рюкзак в качестве подушки. Клодия заснула, едва опустившись на землю.

Когда он разбудил ее, ей показалось, что она спала никак не больше минуты.

— Уже четыре часа. — Он протянул ей кружку чая и маисовые лепешки. — Вы проспали шесть часов, и через несколько минут мы выступаем.

Клодия торопливо скатала спальный мешок и украдкой взглянула на себя в металлическое карманное зеркальце, которое тайно вернула после того, как Шон выкинул его из отобранных ею вещей.

«Боже мой! — ужаснулась она, увидев свое отражение. Камуфляжная краска смешалась с потом, и все лицо было в грязных подтеках. — Я выгляжу, как Эл Джолсон под кайфом». Она привела в порядок волосы, продираясь расческой сквозь колтуны, затем повязала шарф.

Делая короткие перерывы каждые два часа, они шли всю ночь. Вначале Клодии казалось, что ноги налиты свинцом, но чем дальше они шли, тем легче становилось. Она не отставала от Шона, хотя взятый им темп был не легче, чем прошлой ночью.

На рассвете снова пили чай. Клодия почувствовала, что начала буквально зависеть от этого напитка, как от наркотика. Раньше она всегда предпочитала кофе, но сейчас во время похода обнаружила, что постоянно мечтает о каждой следующей обжигающе-горячей чашке чая.

— Это единственное, что заставляет меня идти, — призналась она отцу, и это было шуткой лишь наполовину.

— Говорят, англичане вообще завоевали свою империю на чае, — согласно кивнул Рикардо. Подошел Шон, до этого обсуждавший что-то с Матату и Джобом.

— Сейчас мы в нескольких часах ходьбы от тростниковых зарослей возле русла, где мы видели Тукутелу с самолета. — Он многозначительно взглянул на Клодию. — Я бы, конечно, предпочел дойти туда, а потом отдохнуть, но кое-кто, похоже, немного утомился… — Фраза повисла в воздухе — вызов и обвинение.

— Думаю, небольшая прогулка после завтрака даже пойдет на пользу, — дружелюбно сказала она, не желая признавать за ним хоть малейшее преимущество.

Когда Шон отошел, отец помешал остатки заварки и выплеснул их прочь.

— Не советую бегать за ним, тезоро. Слишком уж он крупная дичь, даже для тебя.

Клодия уставилась на отца, оскорбленная и негодующая.

— Бегать за ним? У тебя с головой все в порядке? Я едва его выношу!

— Вот это-то я и имел в виду, — усмехнулся он. Клодия вскочила и с излишней в данном случае поспешностью вытащила из рюкзака спальный мешок. Через несколько мгновений она пренебрежительно бросила:

— С такими, как он, я могу справиться одной левой и с закрытыми глазами. Но у меня слишком хороший вкус, чтобы возиться с ним.

— К счастью для тебя, — пробормотал отец настолько тихо, что Клодия не была уверена, правильно ли она расслышала его слова.

Еще до полудня того же дня Матату наконец привел их к зарослям папируса, окружающего зеленый пруд, который они видели с самолета. Он привел их прямо к отпечатавшимся в грязи следам. Все члены экспедиции, сгрудившись, принялись их разглядывать.

— Смотрите! — сказал Матату собравшимся. — Здесь стоял Тукутела, когда услышал, что летит индеки. Тут он повернулся и посмотрел на небо, бросая нам вызов. — Матату изобразил старого самца, изогнув голову и спину и приложив ладони к голове. Получилось такое достоверное изображение, что на мгновение он словно и впрямь превратился в слона. Все засмеялись, а Клодия, забыв об усталости, даже захлопала в ладоши.

— Что сделал старый слон дальше? — спросил Шон. Матату повернулся и указал на цепочку следов.

— Он ушел, быстро, очень быстро.

— Так, — сказал Шон. — Мы отстаем от него на сорок восемь часов. Нам нужно отдохнуть и поспать. Значит, когда снова тронемся в путь, будем отставать на пятьдесят пять часов.

Мать Тукутелы была главой стада из ста животных. На пятьдесят втором году жизни, во время последней течки, ее покрыли шесть самцов из стада, все молодые, здоровые, в расцвете сил.

Это было идеальное сочетание, чтобы родился великолепный детеныш. Неизвестно, чье семя проросло в ней, но старая самка взяла гены лучших слонов, больших, с большими бивнями, умных и способных руководить. Такие же гены в свое время сделали ее главой стада, и теперь старая слониха передала их плоду в своей утробе.

Она вынашивала его двадцать два месяца. В год, когда немецкие войска под предводительством полковника фон Леттов-Форбека опустошали Восточную Африку, в 1915, она покинула стадо и вместе с другой пожилой слонихой, которая сопровождала ее на протяжении сорока лет, углубилась в болота на южном берегу Замбези. Там, на окаймленном пальмами островке, окруженном на много миль зарослями тростника, над которым парили белоголовые орлы, высматривающие рыбу, она расчистила кусочек земли и приготовила себе ложе. Когда пришло время рожать, она расставила задние ноги и присела на корточках над расчищенной поверхностью, с пронзительным криком выполняя трудную работу, предназначенную ей природой.

По ее морщинистым щекам катились слезы, как будто она плакала, а изможденное тело сотрясали спазмы.

Вторая самка стояла рядом, как акушерка, лаская ее хоботом, поглаживая по спине и сочувственно трубя. Она освободила головку малыша и затем подождала, когда с последним сильным толчком наконец появился красно-розовый плод целиком. Слоненок упал на землю, разрывая пуповину. Тукутела начал бороться за жизнь немедленно, как только родился, даже все еще находясь в скользкой, покрытой слизью мембране, и старая самка осторожно высвободила его хоботом.

Затем хоботом же она осторожно и нежно подняла и поставила его на ноги между своих передних ног, издавая глубокие трубные звуки радости. Все еще мокрый, скользкий, перепачканный слизью околоплодных оболочек, почти слепой, Тукутела инстинктивно поднял свой маленький хобот и нашел материнские соски.

Пока он в первый раз в жизни пробовал жирное сладкое материнское молоко, его мать подобрала детское место и послед, запихнула их в рот, прожевала и проглотила. Потом с помощью хобота засыпала песком пятно крови на земле.

Втроем — мать, Тукутела и сопровождающая их слониха — они провели на острове две недели. Тукутела учился ходить, пользоваться хоботом. Его кожа потемнела, а глаза привыкли к ослепительному африканскому солнцу. Когда слонихи решили, что он достаточно окреп, мать привела его в стадо, толкая всю дорогу впереди себя, поднимая хоботом, помогая преодолеть препятствия.

Издалека до них донесся гул сотни пасущихся слонов, треск ломаемых веток и тонкие поросячьи взвизгивания маленьких слонят. Мать Тукутелы громко протрубила, сообщая о возвращении. Стадо двинулось к ней, чтобы поприветствовать. Обнаружив нового маленького слоненка, они сгрудились вокруг, чтобы дотронуться до него хоботом, вбирая и запоминая запах.

Тукутела, спрятавшийся между передних ног матери, был подавлен огромными размерами сородичей и жалобно пищал от страха. Мать обвила его хоботом и ласково затрубила, желая приободрить. Через несколько часов он уже не нуждался в ее защите, весело играл с другими малышами и начинал завоевывать свое место среди подрастающего поколения.

Стадо представляло собой тесно спаянную группу, почти все члены были кровными родственниками. Они полностью доверяли друг другу. Основной заботой всего стада было воспитание и обучение молодежи.

Слонята всегда находились в центре стада. За всеми шалостями строго следили бесплодные самки, которые были в стаде воспитательницами. О малышах очень заботились и защищали их, но малейшие нарушения законов стада немедленно наказывались. Ветка дерева со свистом опускалась на спину провинившегося, вызывая испуганные крики и немедленное подчинение.

Тукутела учился занимать свое место в любой ситуации: в центре стада он спокойно шел между передних ног матери, когда они переходили на новое место или убегали от опасности. Он привыкал немедленно реагировать на сигналы тревоги, учился распознавать их, даже если они слышались с самого края стада.

При таком сигнале все животные мгновенно замирали. Довольные звуки насыщающегося стада сменялись мертвой тишиной.

Развитие Тукутелы шло так же, как и развитие человека. Детство продолжалось два года. У него были еще маленькие молочные бивни, которые сохранились и в период юности. Затем начали прорезываться настоящие бивни, которые вначале были покрыты тонким слоем эмали. Когда он начал использовать бивни для добывания пищи и шутливой борьбы со сверстниками, молочные стерлись, и их место заняли постоянные.

На протяжении всей жизни до глубокой старости его бивни продолжали расти в длину и толщину. Вместе с ними он получил от матери силу, мощь и ум.

К трем годам Тукутела научился угрожать и подчинять и шумно выражал свой гнев, хлопая ушами и трубя, что при его необычайно больших размерах выглядело впечатляюще.

Когда он перестал питаться молоком матери, она ослабила заботу о нем. Ему позволили вести себя свободнее, хотя при первом же признаке опасности она яростно защищала его, а во время переходов он шел рядом с ней во главе стада. Он очень рано освоил территорию, которая принадлежала стаду.

Это были большие владения: от озера Ньяса на севере до дождливых лесов на юге в горах Чиманимани, от глубокого ущелья на западе, где Замбези грохотала между узкими скалами пять сотен миль на восток, где эта же река текла по равнине и разливалась по болотистой прибрежной местности, прежде чем влиться через многочисленные русла в Индийский океан.

Он узнал про тропинки в горах и про древние слоновьи тропы. Узнал, где находятся рощи с сочными спелыми плодами и сезоны, когда они созревают. Мать вела стадо в выжженные саванны тогда, когда через пепел начинали пробиваться первые зеленые ростки. Она знала, где можно найти соль. Сотни лет слоны приходили в эти тайные места, выковыривали бивнями большие куски богатой минералами земли и съедали их с удовольствием, словно леденцы. За многие века животные вырыли в красной африканской земле большие ямы.

Стадо было в горах Мавурадона, когда в мсасовых лесах появились новые листья и деревья начали давать сок. Когда на всей остальной территории Африки бушевала засуха, стадо было уже в густых ливневых лесах на горе Мланьи. Старая предводительница всегда вела их к воде, от которой зависело все стадо. Слонам необходимо было пить каждый день, иначе они жестоко страдали от жажды. Они нуждались в значительных количествах воды, чтобы напиться, почистить шкуры и просто побарахтаться в воде. Водопой был очень важным местом для слонов, местом, где укреплялись родственные узы, совершались многие ритуалы. Часто брачные игры проводились рядом с водой, да и рожать слонихи предпочитали недалеко от воды.

Бывали годы, когда воды в Африке было много, реки наполнялись до краев, часто шли дожди. Слоны пробирались по брюхо в воде по болотистым местностям, чтобы достичь уединенных островов. Но иногда слонам приходилось копать дно в сухих руслах или терпеливо ждать своей очереди, чтобы просунуть хобот в секретный колодец и получить глоток солоноватой воды.

Их территория была обширной, а встречи с людьми редкими. Где-то далеко шла большая война, которая притягивала людей. Обычно племя наталкивалось лишь на примитивных полуголых дикарей, которые при виде слонов просто убегали. Но Тукутела очень рано ощутил, что этих странных безволосых, похожих на бабуинов существ окружает какая-то аура опасности. Уже в пять лет он мог распознать их острый специфический запах, который доносил легкий ветерок, и даже самый легкий запах человека всегда приводил слонов в волнение.

В первый раз Тукутела столкнулся с людьми, когда ему было уже одиннадцать лет. Однажды ночью, когда стадо шло по веками освященному маршруту по правому берегу Замбези, его мать внезапно остановилась, чтобы понюхать воздух. Тукутела повторил ее движение и почувствовал мучительно привлекательный запах. Он вобрал запах в себя, и с нижней губы потела струйка слюны. Стадо, сгрудившееся позади, тоже было охвачено нетерпением. Никто из слонов раньше не ел сахарного тростника.

Старая слониха повела их по ветру, который принес запах, и через пять миль они вышли на берег реки, который был недавно расчищен, обработан и засажен сахарным тростником. Длинные, похожие на мечи листья тускло поблескивали в лунном свете. Сладкий манящий запах был просто непреодолим. Слоны ринулись на поле, жадно набивая рты.

Потрава, причиненная слонами, была просто чудовищной. Когда они паслись уже на середине поля, их вдруг окружили огни: вокруг кричали, били в барабаны люди. Животных охватила паника, они были в смятении, они бросились наутек, а вдогонку защелкали громкие выстрелы, и вспышки осветили ночное небо. Тукутела впервые почувствовал запах горящего пороха. Он запомнил его и навсегда связал с криками умирающих слонов.

Вначале слоны бежали, потом перешли на быстрый шаг, передвигаясь при этом со скоростью галопирующий лошади. К утру одна из молодых самок, с первым слоненком между ног, не смогла больше следовать за стадом и упала на колени. Из раны в боку хлестала кровь. Предводительница подошла к ней, чтобы помочь, издавая ободряющие трубные звуки, но самка не поднималась. С помощью хобота и бивней предводительница подняла упавшее животное и заставила идти, но умирающая самка снова упала на колени и осталась лежать. Запах крови привлек слонов, и они сгрудились вокруг нее, мотая хоботами и хлопая ушами.

Один из самцов стада в отчаянной попытке оживить самку положил на самку передние ноги, имитируя совокупление. Из раны животного струей забила артериальная кровь, и она со стоном опрокинулась на бок.

В отличие от других животных слоны умели распознавать смерть. Даже маленький Тукутела ощутил грусть, которая охватила стадо после смерти слонихи. Прежде чем вновь тронуться в путь по серой равнине, покрытой колючим кустарником, некоторые животные подходили к телу и дотрагивались до него хоботами — своеобразный жест прощания.

Мать Тукутелы осталась после того, как остальные члены стада ушли. Тукутела остался с ней. Он наблюдал, как она обламывала ветки с ближайших деревьев и наваливала их на тело умершей самки. Только когда тело полностью скрыла груда зелени, она успокоилась.

Слоненок, мать которого умерла, остался рядом с ее телом, и теперь предводительница толкала его впереди себя. Дважды он останавливался и пытался повернуть, но слониха преграждала ему путь и снова подталкивала вперед.

Через милю они остановились в лесу среди деревьев с желтыми стволами. Старая слониха толкнула осиротевшего слоненка к одной из слоних, у которой было молоко. Слоненок оказался между передних ног самки, инстинктивно поднял хобот и нашел сосок.

Молодая слониха не протестовала и равнодушно приняла на себя новые обязанности. Предводительница стояла рядом и одобрительно гудела. Когда она вновь повела стадо вперед, слоненок шел уже между ног приемной матери.

С того времени встречи стада с вооруженными людьми стали чаще, особенно когда с подрастающим поколением оказывались взрослые самцы.

Зрелые слоны обычно сторонились детенышей. Они находили, что молодежь ведет себя шумно, нахально, их раздражала вечная борьба за еду. Как только взрослый слон нагибал верхнюю ветку с сочными спелыми плодами, тотчас появлялась дюжина слонят, которые спешили проглотить плоды. Или, если слон натыкался на дерево мсаса с его молодыми сочными листьями, упираясь лбом в ствол и оглашая округу трубными звуками, словно артиллерийская пушка, тут же появлялись молодые самки и проталкивались вперед, прежде чем он успевал попробовать хоть один листочек.

Поэтому самцы держались подальше от стада, предпочитая жить в холостяцких группах по трое или четверо. Возможно, они инстинктивно понимали, что стадо привлекает охотников и они будут в большей безопасности вдали от него. Иногда слоны находились в нескольких милях от стада, иногда в милях тридцати-сорока, но они всегда знали, где оно находится, и возвращались в брачный сезон.

Самое опасное время наступало, когда самцы бывали вместе со стадом: на них часто нападали. Раздавался треск выстрелов, крики раненых животных, и за этим следовало долгое бегство перепуганных животных через кусты.

Когда Тукутела был подростком, около десяти лет, со стадом были связаны шесть взрослых самцов, у каждого из которых были великолепные бивни. К тому времени, как он повзрослел, все они погибли. Каждую засуху один из самцов падал, пораженный вспышкой огня из винтовки. Остались только животные с поврежденными или стершимися бивнями.

Тукутела вырос и превратился в необычно крупного самца. У него начали расти бивни, чистые, белые и острые, обещавшие со временем стать еще лучше. Он взрослел, а мать старела. Ее зубы истерлись, под складками серой кожи стал просматриваться скелет, она даже и ела-то с трудом. Начиналась медленная смерть от голода. Бывшая предводительница уступила свое место во главе стада молодой крепкой самке, а сама плелась позади.

На крутых подъемах, когда слоны проходили по горным тропам, Тукутела останавливался на гребне и ждал мать, время от времени подбадривая ее громкими трубными звуками. Он стоял с ней рядом по ночам так же, как она, когда он был маленьким.

Был сезон засухи, и воды в реках осталось совсем мало. Все тропы, ведущие к воде, были разбиты копытами буйволов, носорогов, стадами слонов и превратились в клейкую черную грязь, которая в некоторых местах была слону по брюхо. В одном из таких мест застряла старая самка.

В попытке освободиться она рванулась и увязла еще глубже — на сей раз уже по самые бока, так что на поверхности оставалась только голова.

Она пыталась освободиться в течение двух дней. Тукутела пробовал помочь, но даже его огромной силы было недостаточно. Жидкая грязь держала крепко, и рядом не было твердой земли, которая послужила бы точкой опоры. Старая предводительница слабела, ее крики затихали. Наконец она смолкла, и теперь тишину нарушало лишь ее шумное дыхание.

Через два дня все было кончено. Все это время Тукутела находился рядом. Стадо ушло далеко вперед, но он остался. Внезапно тяжелое дыхание матери прекратилось, Тукутела тотчас же почувствовал это, поднял хобот и издал громкий горестный крик. Стая испуганных птиц шумно захлопала крыльями и поднялась в воздух.

Он подошел к краю леса, нарвал веток с листьями и закрыл мертвое тело матери, насыпав над ней своеобразный могильный курган. Затем отправился в путь.

Вдали от стада Тукутела жил почти два года. За это время он окончательно возмужал и не мог больше сопротивляться запаху самок, который доносил до него ветер.

Когда он нашел стадо, оно находилось на берегу реки Кафуи, в десяти милях от места ее слияния с великой Замбези. Несколько членов стада вышли навстречу. Они переплели хоботы и уперлись лбами, приветствуя друг друга, затем ему позволили присоединиться к остальным.

Течка была у двух самок, одна из них была ровесницей Тукутелы. Она была большая и упитанная — вскормленная на обильной пище. Бивни у нее были маленькими, очень белыми и прямыми, как спицы для вязания. Уши еще не порвали шипы и колючки. Распознав сородича в Тукутеле, она расправила их, как два зонта, и подошла, чтобы прикоснуться к нему хоботом.

Они стояли голова к голове, издавая тихие звуки, затем разъединили хоботы и начали нежно поглаживать ими друг друга, осторожно двигаясь по всей длине тела.

Кончик хобота у слона не менее чувствителен, чем человеческие пальцы. Самка начала всем телом раскачиваться из стороны в сторону — признак нарастающего удовольствия. Тукутела начал осторожно подталкивать слониху к воде. Они вошли в реку, и над серыми телами сомкнулся зеленый поток. В воде животные мгновенно стали легкими и подвижными. Тукутела положил передние ноги на спину самки, и она легко приняла его в себя.

Слон оставался со стадом три дня, затем течка у слоних закончилась, и он заволновался. Унаследованное от матери обостренное чувство опасности сейчас подсказывало ему, что, будучи со стадом, он в опасности. На третий день он растворился в серой, покрытой колючим кустарником саванне.

Каждый новый брачный сезон он возвращался к стаду, становясь все сильнее. Его бивни росли в длину и толщину, фруктовые соки постепенно придали им цвет светлого алебастра.

Иногда за право обладать самкой приходилось сражаться с другими самцами. Вначале он уступал более опытным, но каждый год становился сильнее, и вскоре уже никто не мог соперничать с ним. Тукутела теперь выбирал себе тех самок, которых хотел. Он никогда не оставался со стадом больше чем на несколько дней, всегда уходил один и искал болотистые земли, которые показывала ему мать, куда не могли добраться люди, самые густые леса и самые высокие заросли слоновьей травы. Он будто сознавал, что его великолепные бивни навлекают на него опасность.

На тридцать пятом году жизни он превратился в гиганта, весил около семи тонн, а в холке его рост приближался к двенадцати футам. Бивни же были просто великолепны: огромные, белые и совершенные по форме.

В эти дни, в очередной раз покинув стадо, он беспричинно нервничал, беспокойно шел по степи, задирал хобот, набирал воздух и выпускал его себе в рот. Острый запах человека был очень слабым, отдаленным напоминанием, тем не менее тревожившим его.

Тукутела не мог идти без остановок. Его огромное тело каждый день требовало примерно тонны травы, листьев, фруктов и коры. Он остановился, чтобы полакомиться корой в густом комбретумовом лесу. Кончиком бивня он проводил по стволу, оставляя глубокую царапину, затем хоботом отрывал полоску коры, сворачивал ее в комок и запихивал в рот.

Поглощенный процессом, он потерял бдительность. У слонов плохое зрение. Он видит неподвижные предметы только с расстояния нескольких ярдов, хотя сразу же различает движение. Глаза у слонов располагаются глубоко в глазницах по обеим сторонам головы, так что они плохо видят то, что находится перед ними, а уши ограничивают периферийное зрение.

Используя легкий утренний ветерок, уносящий запахи, которые слон с его великолепным обонянием тут же обнаружил бы, и двигаясь очень медленно, чтобы тот не заметил движение, сзади к Тукутеле подкрадывались охотники. Их было двое, они следили за ним с тех пор, как он покинул стадо, но только сейчас смогли подобраться к нему настолько близко.

Самец закончил с одним деревом и развернулся, чтобы перейти к другому. На мгновение охотники увидели, как блеснули его бивни.

— Целься, — сказал один другому, который был испанским виноторговцем, производителем шерри. Он вскинул двустволку, инкрустированную золотом, и прицелился в голову Тукутелы.

Он нашел темное вертикальное углубление чуть впереди уха и проследил по нему до нижней точки.

Здесь помещался слуховой проход. Затем он провел дулом ружья на три дюйма вниз по воображаемой линии от ушного отверстия до глаза.

Это было первое сафари испанского винодела. Он убивал серн и муфлонов в Пиренеях, но огромный дикий африканский слон, конечно, не мог сравниться с теми робкими животными. Сердце испанца бешено колотилось, очки запотели, а руки дрожали. Профессиональный охотник, сопровождавший его, терпеливо указывал, куда стрелять, но тот никак не мог найти нужную точку. Испанцу казалось, что цель вот-вот ускользнет, и наконец он в отчаянии нажал на спусковой крючок.

Пуля попала в голову в футе от левого глаза и в пятнадцати дюймах от лобной доли мозга. Она застряла в ячеистой, похожей на губку черепной кости слона. Тукутела покачнулся на задних ногах, вытянул хобот и издал пронзительный крик боли.

Испанец повернулся и побежал. Второй охотник, который стоял прямо под хоботом слона, прицелился ему в голову, прямо в открытый рот между двумя бивнями и выстрелил. Курок сухо щелкнул — осечка! Тукутела с размаху, как топор, опустил хобот на человека, припечатав того к земле.

Испанец убегал. Слон без труда настиг его, протянул хобот и схватил поперек пояса. Человек пронзительно закричал, слон подбросил его на двадцать футов в воздух. Охотник продолжал кричать, пока удар о землю не вышиб воздух из его легких. Тукутела снова схватил его, с размаху ударил о ближайшее дерево, так что все внутренние органы несчастного мгновенно превратились в кровавое месиво.

Тукутела мчался через лес, держа хоботом тело, то и дело ударяя его о деревья, подбрасывая в воздух, кидая о землю, пока в сером кольце не остался только кусок ноги. Он отбросил его в сторону и вернулся к инструктору.

Удар хобота сломал второму человеку ключицу, две руки и ребра, но охотник был еще жив и в сознании. Он увидел, как приближается Тукутела — длинный хобот угрожающе покачивается, уши расправлены, кровь из раны, смешанная с кровью убитого испанца, запачкала грудь и передние ноги.

Охотник попытался встать, но искалеченное тело не повиновалось ему. Слон поставил на спину человеку ногу, пригвоздив его к земле, затем оторвал хоботом по очереди руки и ноги, с силой выдирая плечевые и бедренные суставы и отбрасывая их в сторону. Затем он обвил хобот вокруг шеи человека и резко дернул, отделив голову от плеч. Она покатилась по земле, как мяч. Гнев наконец остыл, его сменила боль и скорбь от ощущения близящейся смерти.

Несмотря на боль от раны и на то, что кровь из нее заливала глаз, он начал ритуал похорон, которому его научила его мать. Он собрал все части тела жертв и свалил их в кучу, затем сложил туда же все их снаряжение — винтовки, шляпы, фляги. Затем нарвал с деревьев веток и накрыл ими тела, соорудив погребальный холм.

Рана на голове воспалилась и очень болела. Вскоре к этой ране добавились и другие. Тяжелое копье рассекло его толстую серую кожу от плеча до колена, и он чуть не умер от воспаления. За уши цеплялись шипы, колючие побеги, края их стали похожи на истрепанные полотнища ткани. Он боролся за самок, когда приходил в стада, и, хотя никто не мог его победить, бивни соперников оставляли на коже шрамы. Были и еще встречи с людьми.

Несмотря на опасность, которая прочно ассоциировалась со вкусом сахарного тростника, Тукутела стал заядлым разорителем плантаций. Иногда он по несколько дней кружил вокруг обработанных участков, набираясь мужества. В самые темные часы, когда луна еще не всходила, он выбирался из своего очередного убежища и неслышно, как кот, крался на поле. Он любил все: пшеницу, маис, папайю, ямс, — но перед запахом сахарного тростника просто не мог устоять.

Вначале он еще пугался огней и звуков барабанов, но затем научился отвечать диким ревом и нападать на тех, кто охранял сады.

За следующие десять лет он убил еще десять человек, которые пытались предотвратить его набеги, разрывая их тела на кусочки, как проголодавшийся обжора разделывает курицу. Он сходил с ума, едва почуяв запах сахарного тростника. Несмотря на то, что в прошлом году ему пришлось пройти без остановки около сотни миль, спасаясь от преследования, в этом году он возвращался на то же поле.

Местные поселенцы послали гонца к бома, колониальному районному комиссару, умоляя помочь. Он прислал одного аскари, вооруженного винтовкой «404», который спрятался и стал ждать Тукутелу. Аскари был обычным полицейским — не охотником и не снайпером. Он притаился в яме в самом центре поля, надеясь, что Тукутела не появится. Слон имел плохую репутацию в округе и прославился как разоритель полей и убийца людей, его привычки были хорошо известны.

Аскари проснулся в середине ночи и обнаружил, что Тукутела стоит прямо над ним, закрывая звездное небо и громко чавкая сахарным тростником. Аскари вскинул винтовку и выстрелил в брюхо слону. Рана не была смертельной. Тукутела тотчас же начал принюхиваться и, обнаружив запах, добрался до ямы, где сидел парализованный ужасом человек, и хоботом вытащил его наружу.

Рана заживала несколько недель. Боль терзала внутренности, и ненависть Тукутелы к людям возрастала день ото дня.

Тукутела не понимал, почему его встречи с людьми стали более частыми. Территория, которую он считал своей, сократилась. Каждый год на месте тайных слоновьих троп появлялись дороги. Автомобили, шумные и отвратительно воняющие, дребезжали в прежде тихой степи. Огромные площади лесов сокращались, превращаясь в распаханные поля. По ночам слон видел огни, и отовсюду доносились человеческие голоса. Мир Тукутелы исчезал.

Его бивни продолжали расти, становясь все длиннее и толще. К шестидесяти годам они превратились в тяжелые темные колонны.

В 1976 он убил еще одного человека, чернокожего, который пытался защитить несколько акров пшеницы, метнув в слона копье. Кончик копья застрял в толстой шкуре, превратившись в огромный гнойник — источник постоянных инфекций.

Тукутела уже давно перестал искать стадо. Запах течки вызывал лишь слабую ностальгию, но инстинкт продолжения рода перестал владеть его существом, и Тукутела в одиночестве бродил по исчезающим лесам.

Сохранились и нетронутые земли, и слон скоро обнаружил эти священные территории, где он был свободен от посягательств человека. Он не знал, что это были национальные парки, в которых он был защищен законом. Все больше времени он проводил там и со временем, выяснив точные границы этой священной территории, всегда пересекал их крайне неохотно, опасаясь столкновений с внешним миром.

Даже на этих безопасных землях он сторонился людей и, ведомый страхом и ненавистью, всегда уходил в другое место, едва учуяв острый характерный запах человека. Его вера в священность места однажды подверглась проверке, когда даже здесь его настигли охотники. Он услышал звук выстрела и почувствовал жалящую боль, не будучи в состоянии отличить звук выстрела винтовки от щелчка пневматического ружья. Когда Тукутела попытался обнаружить и уничтожить противника, его вдруг охватила странная слабость, он без сознания повалился на землю и очнулся от ужасного, плотно окутывавшего его зловония в воздухе и на коже — там, где люди касались его. Неуверенно встав на ноги, он обнаружил на шее какое-то странное металлическое кольцо. Он попытался сорвать радиомаяк, но металл оказался чересчур прочным. В ярости слон принялся крушить деревья и вырывать кусты вокруг.

Люди, издали наблюдавшие за ним, рассмеялись, а один сказал:

— Тукутела — сердитый.

Только через несколько лет Тукутела содрал металлический ошейник и забросил его на верхушку дерева.

Большую часть времени Тукутела проводил в национальных парках, но в определенные времена года его охватывало беспокойство. Страсть к передвижению находила на него, желание идти по одной из древних слоновьих троп, по которым водила его мать. Этот инстинкт гнал его к границе священной территории, и он бродил вдоль нее, собираясь с силами, и, когда не мог больше сдерживаться, отправлялся в путь, испуганный и взволнованный, держа путь на восток.

Его любимым местом были болотистые низины вокруг Замбези. Он не помнил, что родился здесь, но чувствовал, насколько вода здесь прохладнее и вкуснее, побеги — сочнее, а чувство покоя глубже, чем в любом другом месте. В этом сезоне он пересек реку Чивеве и направился на восток, что-то тянуло его туда сильнее, чем в любое другое место.

Тукутела состарился и устал. Ему было уже далеко за семьдесят. Суставы болели при ходьбе, и слон шел жесткой неровной походкой. Старые раны ныли, особенно досаждала пуля, которая застряла в кости черепа над правым глазом. За много лет там образовался твердый нарост, который Тукутела иногда трогал кончиком хобота.

Его большую покатую голову оттягивали к земле тяжелые бивни, с каждым днем их груз становился все тяжелее. Эти костяные мечи — единственное, что осталось от его былой мощи. Старый самец дряхлел. Шестой — последний — ряд зубов износился. Он не мог есть пищу, голодал и слабел с каждым днем. Рацион составляла лишь мягкая трава и молодые побеги, но ему не под силу было съесть достаточное их количество.

Тукутела отощал, кожа на боках и шее висела мешками. Он чувствовал какую-то грусть, похожую на то чувство, которое он испытывал, когда стоял рядом с умирающей матерью, просто он не понимал, что это предчувствие неминуемой смерти.

Слону казалось, что погоня началась, стоило ему пересечь границу парка. Он чувствовал, что она более опаснее, люди были упорнее и настойчивее, чем любые его враги до того. Чудилось, будто весь лес наполнен человеческими существами, которые преследуют его, идут по пятам, поджидают за каждым поворотом. Он не мог идти прямо на восток, а вынужден был петлять и кружить, чтобы избежать нависшей над ним опасности.

Когда рядом раздалась какофония выстрелов, Тукутела, вместо того чтобы повернуть в сторону спасительной территории парка, развернулся и кинулся на восток. Ему нужно было пройти через болото, и путь был опасен, но слон не мог больше противиться древнему инстинкту.

Через десять часов он остановился в тихом, спокойном болотистом месте, чтобы напиться и поесть, но до настоящих болот было еще далеко. Этот пункт было одним из промежуточных на пути к конечной цели.

Он пробыл там не больше двух часов, когда появился самолет, наполнив воздух рокотом, напугав и разозлив слона. Каким-то образом слон связал гудящую машину с охотниками. Она оставляла в воздухе тот же запах, что и машины охотников, с которыми он часто сталкивался. Тукутела знал, что не может больше оставаться в этом месте: охотники были близко.

Его настоящим убежищем были болота, и сейчас он быстро двинулся к ним.

* * *

— Он не остановится, пока не доберется до болот. — Шон Кортни сидел на корточках над следами слона. — Он встревожен, и мы не успеем догнать его до того, как он скроется среди трясин.

— А сколько дотуда идти? — спросил Рикардо. Шон встал, мрачно взглянул на него и ответил:

— Миль восемьдесят-девяносто, Капо. Совсем небольшая прогулка.

Рикардо выглядел неважно. На рубашке проступили темные пятна пота. Казалось, что за последние четыре дня он состарился на десять лет.

— Что мы будем делать, если пигмей подведет нас? — подумал Шон, но тут же отогнал эту мысль. — Отлично, друзья, мы остаемся и ночуем здесь. Выходим в четыре.

Он отвел их на край болота, на твердую сухую землю. Жара и усталость притупили голод. Люди нуждались во сне больше, чем в еде, и вскоре все растянулись в тени и уснули как мертвые.

Шон проснулся с чувством, будто что-то произошло. Он торопливо сел, схватил винтовку и осмотрелся.

— Клодия! — Одним прыжком он вскочил на ноги. Ее рюкзак лежал в десяти шагах, там, где она спала. Он хотел закричать, окликнуть ее, что шло в разрез с его же правилами безопасности. Этот порыв с головой выдавал всю тревогу и беспокойство за нее.

Он прошел по периметру лагеря, свистнул часовому. Тотчас появился Пумула.

— Донна, — требовательно спросил он на синдебельском. — Где она?

— Там, — Пумула указал на реку.

— Ты отпустил ее? — недовольно спросил Шон.

— Я думал, она идет в кусты. — Пумула собрался с духом и добавил: — По нужде. Ну и не остановил ее.

Шон, не дослушав, побежал вниз по дорожке, вытоптанной бегемотами, к зарослям камыша, который окаймлял самый большой и глубокий из прудов. Впереди послышался плеск воды.

— Эта сумасшедшая стерва сведет меня с ума, — твердил он сам себе, продираясь сквозь заросли.

Пруд был около ста ярдов в длину, глубокий, с зеленой и неподвижной водой. Несмотря на свою комическую внешность, гиппопотам, вероятно, одно из самых опасных животных в Африке. Они убили людей больше, чем все остальные хищники вместе взятые. Старые самцы агрессивны и непредсказуемы. Самки с детенышами часто нападают без малейшего повода. Их огромные пасти с зубами, которые приспособлены для перемалывания речного камыша, перекусывают человека пополам. Крокодилы — тоже хитрые и опытные убийцы. Этот пруд — идеальное место для бегемотов и крокодилов. И Клодия Монтерро стояла в нем по пояс в воде.

Ее мокрая одежда, рубашка, белье и носки — все свежевыстиранное — были развешаны на тростниковых стеблях. Сама Клодия, стоя спиной к берегу, обеими руками взбивала на голове мыльную пену.

Кожа на спине слегка загорела и была безупречно гладкой, только между лопаток — там, где сходились завязки купальника, — светлела полоска бледной кожи. Бедра плавно сужались в тонкую талию. Спинные позвонки почти не были видны, скрытые превосходными мускулами.

— Какого черта ты здесь делаешь? — прорычал Шон. Она повернулась к нему, продолжая намыливать голову, с трудом различая его сквозь мыльную пену.

— Так вот как ты развлекаешься? — усмехнулась она, даже не пытаясь прикрыть грудь. — Небось, нравится шпионить и подглядывать?

— Вытаскивай оттуда свою задницу, пока ее не откусил крокодил. — Ее издевка больно задела Шона, и он разозлился, но даже в гневе заметил, что грудь у нее лучше, чем он представлял.

— Прекрати пялиться! — крикнула она. — Подбери челюсть и проваливай. — Она сполоснула голову и выпрямилась. По телу струилась пена, волосы блестели, словно кусок черного шелка.

— Вылезай оттуда, черт тебя побери. Я не собираюсь стоять здесь и спорить, как идиот, — приказал он.

— Выйду, когда буду готова.

Шон ринулся прямо в озеро и схватил ее, прежде чем она увернулась. Он вцепился в ее скользкую мыльную руку и потащил к берегу. Она яростно сопротивлялась, лягалась и отбивалась, шипя от ярости.

— Ты, ублюдок, ненавижу тебя! Отпусти меня!

Он легко удерживал ее одной рукой, в другой сжимая двустволку. Его шорты промокли, а ботинки, когда он выбрался на берег, хлюпали. Он сорвал ее сохнущую, но еще мокрую рубашку и швырнул ей.

— Одевайся!

— Ты не имеешь права, я не потерплю… Ты хам невоспитанный… Ты сделал мне больно! — Она показала руку, на которой остались красные отпечатки его пальцев. Девушка дрожала от гнева и возмущения, сжимая рубашку в руках.

Странно, но внимание Шона привлек ее пупок. Словно глаз циклопа, он смотрел на него с ее плоского гладкого живота — небольшая ямочка, показавшаяся ему куда более эротичной, чем густой треугольник мокрых волос внизу живота. Он с трудом отвел глаза. Клодия была страшно рассержена и не осознавала того, что обнажена. Шон подумал, что она может накинуться на него, и на всякий случай отступил назад. Внезапно позади нее он увидел движение на поверхности воды: две стрелы рассекали поверхность озера, расходясь в разные стороны и направляясь прямо к ним. В вершине расходящихся углом волн виднелись два бугорка, размером не больше пары грецких орехов, приближавшиеся на значительной скорости.

Шон грубо схватил Клодию за руку — ту же самую, которую он уже едва не повредил — и отпихнул ее назад с такой силой, что она не устояла на ногах и упала на руки и колени в грязь.

Он схватил винтовку и нацелился между глаз приближающегося крокодила.

«Глаза не меньше чем в девяти дюймах друг от друга, — прикидывал Шон. — Огромный старый крокодил».

Грохот выстрела разорвал тишину камышей. Пуля попала точно между выпуклых глаз животного. Крокодил нехотя перевернулся на спину.

Клодия с трудом встала на ноги и в ужасе уставилась на масляно-желтое брюхо рептилии. Шестьдесят дюймов от пасти до чешуйчатого хвоста, челюсти слабо клацали: пуля защемила какой-то нерв. Зубы длинные и толстые, размером с человеческий палец. Наконец тело медленно погрузилось в воду, светлое брюхо исчезло в зеленой глубине.

Ярость Клодии испарилась. Она не отрываясь смотрела в воду, непроизвольно дрожа и качая головой.

— Бог мой, я не подозревала… какой ужас. — Она качнулась к нему, взволнованная и очень уязвимая. — Я не знала. — Ее тело было прохладным после купания, мокрым и гладким, когда она прижалась к нему.

— Что такое? — крикнул Рикардо Монтерро из камышей. — Шон, ты в порядке? Что случилось? Где Клодия?

При звуке голоса отца Клодия виновато отскочила от Шона и попыталась прикрыться руками.

— Все в порядке, Капо! — крикнул Шон в ответ. — Она в безопасности.

Клодия схватила белье и торопливо натянула его, прыгая на одной ноге в грязи, повернувшись спиной, когда он протянул ей упавшую рубашку и просунул ее руки в рукава. Одевшись, она принялась оправдываться.

— Я испугалась, — сказала она ему. — Это не то, что ты думаешь. Это ничего не значит, всего лишь нервы.

Она застегнула молнию на джинсах и горделиво задрала подбородок.

— Я бы вцепилась даже в мусорщика, если бы он оказался рядом.

— Хорошо, лапочка, в следующий раз пусть тебя едят хоть львы, хоть крокодилы, какая мне разница!

— Тебе не на что жаловаться, — бросила она через плечо. — Ты вдоволь напялился на меня, и, насколько я заметила, тебе понравилось, полковник.

— Ты права. Было неплохо. Немного худосочна, но все равно неплохо.

Он усмехнулся еще шире, когда заметил, как залились краской ее лицо и шея.

Рикардо встретил их на тропинке, вне себя от волнения. Он схватил Клодию и с облегчением обнял ее.

— Что случилось, тпезоро? Ты в порядке?

— Она пыталась накормить крокодилов, — сказал Шон. — Через тридцать секунд мы уходим. Выстрел привлечет всех бандитов в радиусе десяти миль.

* * *

«Я хотя бы смыла эту отвратительную черную краску с лица», — говорила себе Клодия, когда они уходили от болот. Сырая одежда приятно холодила кожу. Опасное купание ее подбодрило.

«Ничего страшного не случилось, — подумала она. — Кроме того, что меня бесцеремонно разглядывали. — Но даже это не беспокоило ее долго. Его взгляд на ее обнаженном теле не был оскорбительным, кроме того, приятно было подразнить его. — Подавись своими мечтами, мальчик. — Она смотрела ему в затылок. — Это лучшее, что ты видел в своей жизни». Через милю одежда высохла, и сил на что-либо, кроме ходьбы, не оставалось. Все ее существо сосредоточилось на том, чтобы поднимать одну ногу и ставить ее перед другой.

Жара была невыносимой, и становилось все жарче, когда они наконец достигли крутого берега долины Замбези и спустились вниз. Неожиданно воздух вокруг изменился. Он лежал на земле серебряными потоками, как вода, мерцал и переливался, как полотно из хрустального бисера, и на большом расстоянии изменял форму предметов так, что они дрожали и искажались, удваивались в размерах. Гигантские миражи появлялись и исчезали, поглощенные каскадами горячего воздуха.

Дальше воздух казался голубым. Когда Клодия посмотрела вниз на крутой откос, по которому они карабкались, он был словно омыт бледно-голубыми туманными тенями. Небо было другого оттенка — насыщенного, глубокого синего цвета. На небосводе висели тучи разных оттенков свинца и серебра. Нижние части были плоско срезаны параллельно земле, а верхушки похожи на корабли в полной оснастке. Воздух, придавленный этой массой облаков, лежал на земле, густой как сироп. Путешественники устало тащились, придавленные его весом.

Из леса, окружающего дорогу, вылетали крошечные черные мошки. Они собирались в уголках рта и глаз, заползали в ноздри и уши, чтобы добраться до влаги на человеческом теле, причиняя несказанные мучения.

Когда дорога остались позади, перед ними открылся потрясающий вид на долину. Путники смогли различить темную ленту прибрежных растений, которые отмечали путь великой Замбези. Матату всегда маячил впереди отряда, словно дух, идя по следу, который никто, кроме него, не мог различить. На него жара как будто не влияла: свежий и полный сил, он уходил вперед, и Шон звал его назад, когда отряд останавливался на отдых.

— Никакой дичи, — заметил Рикардо, осматривая окрестности через бинокль. — С тех пор как мы пересекли границу Мозамбика, нам не попадалось ничего крупнее кролика.

Он заговорил первый раз за много часов, и Шон обрадовался такой перемене в его поведении. Охотника серьезно беспокоило состояние клиента. Он торопливо ответил:

— Раньше это был рай для сафари. Я бывал здесь до того, как ушли португальцы. Буйволы бегали здесь огромными стадами по десять тысяч голов.

— Что же случилось?

— ФРЕЛИМО накормило ими свою армию. Они даже предложили мне контракт, чтобы я убивал для них животных, и не могли понять, почему я отказался. В конце концов они сделали все сами.

— Как?

— С вертолетов. Они находили стадо и расстреливали его с воздуха. За три месяца они уничтожили почти пятьдесят тысяч голов. Все это время небо было черным от кружащих в нем стервятников, а запах гниющих туш разносился на многие мили. Когда было покончено с буйволами, они принялись за зебр.

— Что за дикая, жестокая земля, — грустно сказала Клодия.

— Ты, конечно, не одобряешь? — спросил Шон. — Но ведь это сделали черные, а не белые. Может, это и не было неправильно. — Он взглянул на наручные часы. — Ладно, пора идти.

Шон протянул руку Рикардо, чтобы помочь ему встать на ноги, но тот оттолкнул его руку. Несмотря на это, когда возобновили марш, Шон пошел рядом с ним, весело болтая, то и дело отпуская шутки, чтобы отвлечь его от утомительной ходьбы. Клодия шла прямо за Матату.

Он вспоминал анекдоты времен войны, указал на остатки лагеря партизан, когда они проходили мимо него, и описал операцию скаутов Баллантайна. Рикардо заинтересовался и начал задавать вопросы.

— Про товарища Чайну говорят, что он хороший полевой командир, — сказал он. — Что с ним произошло, после того как он убежал?

— Он участвовал в войне до конца. Крепкий орешек. Его люди должны были доставить все снаряжение в Родезию, в том числе русские Т-5, противотанковые мины, которые весят по семьдесят фунтов каждая. Рассказывают, что товарищ Чайна с огромным трудом, потом и кровью, притащил одну и подложил на дороге в Маунт-Дарвин, чтобы подорвать военный патруль. Оказалось, что в этот день местные цветные наняли автобус, чтобы поехать в город на футбольный матч, вот они-то и нарвались на мину. Из шестидесяти пяти человек выжило двадцать три. Товарищ Чайна был вне себя от гнева, ведь его драгоценная Т-5 пропала даром. Он послал за родственниками погибших и теми, кто выжил, и снял с каждого по десять долларов, чтобы покрыть стоимость новой мины.

Рикардо согнулся от смеха, а Клодия в ярости повернулась к Шону.

— Как вы можете смеяться. Это отвратительно!

— Неужели? — ровно ответил Шон. — Не думаю, что десять долларов столь отвратительно. Думаю, старина Чайна был весьма снисходителен.

Клодия вскинула голову и прибавила шагу, чтобы догнать Матату. Продолжая улыбаться, Рикардо спросил:

— Что случилось с ним после войны?

Шон пожал плечами.

— Он вошел в состав нового правительства в Хараре и исчез во время очередной политической разборки. Вероятно, его убили. К старым революционерам, когда режим, за который они боролись, приходит к власти, часто относятся с недоверием. Никому не хочется делить власть с опытным убийцей и разрушителем системы.

За час до наступления темноты они остановились. Шон раздал кружки с чаем и скудный вечерний паек. Пока Джоб готовил еду на маленьком бездымном костре, Шон шептался о чем-то в стороне с Матату. Маленький следопыт несколько раз энергично кивнул, глядя ему в лицо, затем ускользнул, направившись куда-то назад.

Когда Шон подошел, Рикардо вопросительно посмотрел на него, и тот объяснил:

— Я послал Матату, чтобы удостовериться, что за нами не следят. Мне не дает покоя тот выстрел. Он мог насторожить тех браконьеров на границе.

Рикардо кивнул и спросил:

— Не найдется ли у тебя пары таблеток аспирина, Шон?

Шон открыл боковой карман рюкзака и вытряхнул из пузырька три таблетки анадина.

— Голова болит? — сочувственно спросил он. Рикардо кивнул, бросил таблетки в рот и запил глотком горячего чая.

— Это все пыль и жара, — объяснил он.

Шон и Клодия внимательно смотрели на него, и он не сдержался:

— Черт возьми, не смотрите на меня так. Я в порядке!

— Конечно, — легко согласился Шон. — Давайте поедим, потом надо найти место для ночлега. — Он прошел мимо костра, подошел к Джобу и присел рядом с ним на корточки. Они тихо о чем-то заговорили.

— Папа, — Клодия придвинулась к отцу поближе и взяла его руку, — как ты себя чувствуешь, только честно?

— Не беспокойся обо мне, тпезоро.

— У тебя началось, да?

— Нет, — ответил он, но как-то подозрительно быстро.

— Док Эндрюс говорил, что будут головные боли.

— Солнцем голову напекло.

— Я люблю тебя, пап, — сказала она.

— Знаю, детка, я тоже тебя люблю.

— И гору с океаном? — спросила она.

— И луну, и звезды, — подтвердил он, обнимая ее за плечи. Она прижалась к нему.

Когда они поели, Джоб залил огонь, и Шон погнал их дальше. След Тукутелы на мягкой земле был четок, так что им с Джобом не нужна была помощь Матату. С наступлением темноты, однако, пришлось остановиться на ночлег.

— Мы доберемся до болот завтра к вечеру, — пообещал Рикардо Шон, когда они растянулись поверх спальных мешков.

Клодия долго еще не могла заснуть, думая об отце. Все остальные давно спали. Рикардо тихонько сопел, лежа на спине с раскинутыми руками, похожий на распятие. Приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на него при свете звезд, она заметила, что легкое дыхание Шона чуть заметно сбилось. Ее движение разбудило его — Шон спал чутко, как кошка, и иногда это ее пугало.

Несмотря на тревогу об отце, она не могла преодолеть дремоту и наконец провалилась в тяжелый черный сон без сновидений. С пробуждением она как будто вернулась издалека.

— Вставай, вставай, просыпайся, — Шон легонько похлопывал ее по щекам. Она отпихнула его руку и, пошатываясь, села.

— В чем дело? — промямлила она. — Господи, еще совсем темно.

Шон оставил девушку в покое и принялся будить ее отца.

— Давай, Капо, ну же, вставай.

— Какого черта, в чем дело? — Голос Рикардо звучал невнятно и раздраженно.

— Матату пришел, — спокойно ответил Шон. — За нами гонятся.

— Гонятся? Но кто?

— Мы не знаем, — сказал Шон.

— Та шайка, что ошивалась у границы? — спросил Рикардо, все еще не проснувшись как следует.

— Может быть, — сказал Шон.

— Что ты собираешься делать? — спросила Клодия и разозлилась — настолько испуганно и неуверенно прозвучали ее слова.

— Мы собираемся улизнуть от них, — сказал Шон, — поэтому давай-ка пошевеливайся.

Они спали, не снимая обуви; чтобы двигаться дальше, нужно было только свернуть спальные мешки.

— Матату уведет вас отсюда и уничтожит следы, — объяснял Шон. — Мы с Джобом пустим их по ложному следу в другую сторону. А как только рассветет, мы сделаем петлю и вернемся к вам.

— Ты ведь не бросишь нас одних? — выпалила перепуганная Клодия и тут же осеклась.

— Нет, вы будете не одни. С вами будут Матату, Пумула и Дедан, — снисходительно отозвался Шон.

— А как же слон? — требовательно спросил Рикардо. Его голос окреп. — Вся охота, значит, насмарку? Неужели ты дашь уйти моему слону?

— Из-за горстки паршивых туземцев с парой вшивых винтовок? — усмехнулся Шон. — Не валяй дурака, Капо. Ты и моргнуть не успеешь, как мы от них отвяжемся и снова пойдем за Тукутелой.

* * *

Шон и Джоб подождали, пока Матату не увел своих подопечных. Рикардо и Клодия уже освоили кое-какие охотничьи приемы и теперь быстро шли под предводительством Матату, пока охотник заметал и забрасывал их следы.

Когда они исчезли, Шон и Джоб принялись утаптывать землю вокруг лагеря — вдоль и поперек, пока не осталось ни малейшего признака их присутствия. Затем Шон побежал прочь от лагеря. Джоб следовал за ним. Они не делали особых усилий, прокладывая ложный след. Это были обычные предосторожности, которые не обманули бы опытного следопыта.

Шон бежал по-скаутски, покрывая семь миль в час; постепенно он начал сворачивать к югу. Матату направлялся на север, к реке, и Шон уводил преследователей в противоположную сторону.

На бегу Шон размышлял, кто бы мог за ними гнаться — солдаты правительства, повстанцы, браконьеры или просто бандиты в поисках наживы? Догадаться невозможно. Но кто бы это ни был, когда Шон тогда добрался до лагеря, Матату был очень встревожен.

— Они хорошие охотники, бвана, — они умело шли по нашему следу, и они быстро двигались. Они идут строем, как воины из буша, и прикрываются щитами.

— Ты их хорошо рассмотрел? — спросил Шон. Маленький ндороб покачал головой.

— Становилось темно, и я хотел тебя предупредить. Они слишком быстро приближались.

— Даже самый лучший охотник не сможет идти по следу в темноте, у нас еще вся ночь, чтобы уйти от них.

«Странная смена ролей, — мрачно думал Шон, пока они с Джобом пробирались через темный буш. — Теперь на самих охотников идет безжалостная охота».

Сначала он хотел отказаться от погони за слоном и повернуть назад, к границе. Состояние Рикардо Монтерро его серьезно беспокоило, к тому же Матату предупредил, что за ними идут опытные следопыты. Ситуация становилась опасной. Но Шон отогнал эту мысль — возвращаться было поздно.

— Назад пути нет, — произнес Шон вслух и ухмыльнулся — откровенно говоря, истинными причинами такого решения были пара слоновьих бивней и полмиллиона долларов наличными. Но сейчас он бы не смог сказать, что привлекало его больше. Эти бивни маячили перед его внутренним взором. Они были воплощением древней Африки, символом лучшего мира, который уже исчез. Он хотел заполучить их больше всего на свете… кроме, пожалуй, полумиллиона долларов. И он вновь ухмыльнулся.

При первых лучах солнца они все бежали на юг. Они покрыли двадцать миль с тех пор, как расстались со своими спутниками.

— Пора исчезнуть, Джоб, — проворчал он, не замедляя бега. Преследователи не должны знать, что они снова разошлись.

— Вон отличное место впереди, — согласился Джоб. Он бежал, в точности повторяя следы Шона.

— Давай, — сказал Шон, и когда они пробегали под низкими ветвями гревии, Джоб уцепился за них и повис над землей. Шон не оглянулся, не сбился с шага. В густых зарослях гревии Джобу легко будет перебираться с ветки на ветку, пока он не найдет подходящее место, чтобы спрыгнуть и бежать обратно.

Шон пробежал еще минут двадцать, все больше сворачивая к югу, по направлению к невысокому горному кряжу, очертания которого только начали приобретать четкость в свете зари. В долине за горой протекала небольшая речушка, как он и рассчитывал, зная особенности ландшафта. Он напился из заводи и принялся плескаться, брызгая водой на берег, как если бы решил искупаться.

Преследователи наверняка ожидают, что именно здесь он свернет с пути, а перед тем как уйти от реки, перейдет ее вброд — в верхнем или в нижнем течении. Они пошлют разведчиков по обоим берегам. Шон перешел реку в нижнем течении, цепляясь за нависающие над водой ветви; он нарочно оставлял заметный след, чтобы подтвердить их подозрения. Затем, не выходя из воды, он вернулся к началу брода, тщательно высушил ноги на берегу, надел сухие ботинки, которые висели у него на шее, и пошел, пятясь, по своему следу.

Он дошел так до самого гребня горы, ступая точно в отпечатки своих ног, а на самой вершине использовал тот же прием, что и Джоб, — подпрыгнул, ухватился за ветку и карабкался по деревьям, уходя подальше от своего следа, пока не приземлился на краю скального уступа, чтобы тут же пуститься прочь.

«Даже Матату не смог бы тут разобраться», — с удовлетворением думал Шон; теперь он бежал назад, на север.

Двумя часами позже он уже был в условленном месте, где ждал его Джоб. Вскоре после полудня они присоединились к своим спутникам — в пяти милях к северу от прежнего лагеря.

— Рад тебя видеть, Шон. Мы уже начинали беспокоиться, — сказал Рикардо, пожав ему руку.

Даже Клодия улыбнулась, когда он плюхнулся рядом с ней и произнес:

— Полцарства за чашку чаю.

Прихлебывая из кружки, которую принес ему Матату, Шон внимательно слушал маленького охотника. Матату сидел перед ним на корточках и без умолку щебетал возбужденным фальцетом.

— Матату вернулся посмотреть на лагерь, который мы оставили, — Шон перевел для Рикардо и Клодии. — Он не осмелился подойти совсем близко, но видел, как туда пришла та банда, что гналась за нами. Их там было двенадцать. Они обыскали территорию лагеря, а потом проглотили наживку — пошли по ложному следу, который мы с Джобом для них оставили.

— Значит, мы в безопасности?

— Похоже на то, — согласился Шон. — И если пошевелимся, то доберемся до болот сегодня вечером или завтра рано утром.

— А Тукутела? — спросил Рикардо.

— Вообще-то по его следу можно примерно сказать, где он хочет войти в болото. Мы прочешем как следует местность и найдем, где это. Но времени потеряно многовато. Придется постараться, если мы не хотим, чтобы он от нас удрал. Ты в порядке, Капо?

— Лучше не бывает. Веди нас, дружище.

Перед тем как вновь пуститься в путь, Шон быстро проинспектировал поклажу. Они уже съели большую часть провизии, и он разделил на всех то, что осталось. После того как они с Джобом добавили к своей ноше еще по десять фунтов, рюкзак Рикардо стал весить двадцать, а Клодии оставили всего десять — только спальный мешок и личные вещи. Оба были довольны, что придется меньше тащить, но Шон все равно на всякий случай шел рядом с Рикардо, чтобы присматривать за ним. Клодия держалась на удивление хорошо, о ней ему не приходилось беспокоиться. С легким мешком на плече она бодро шагала вперед. Шон с удовольствием поглядывал, как ритмично переступают ее длинные ноги, а маленькие твердые ягодицы подрагивают под тугими голубыми джинсами. Они напомнили ему щеки бурундука, жующего орехи.

Теперь они шли по дну долины. Это была сплошная болотистая низина, вокруг росли баобабы — с раздутыми стволами, корой, похожей на змеиную чешую, и кривыми голыми ветвями, с которых там и сям еще свисало несколько сморщенных стручков. Легко было понять, почему зулусы утверждали, будто боги по ошибке посадили баобаб вверх тормашками, и теперь он рос наоборот — вверх корнями.

Далеко впереди медленно ползущее облако испарений указывало на близость болот; наносная песчаная почва проседала под ногами.

— Только представь, Капо, — попытался развеселить Рикардо Шон. — Быть может, ты один из последних, кому посчастливилось участвовать в классической долгой охоте на слона. Так и должно быть по-настоящему, приятель. Это тебе не раскатывать за ним в лендровере, а потом пристрелить, опустив стекло. Именно так, как мы, охотились и Селус, и Белл Карамоджо, и Сэмон Самаки.

Он увидел, что лицо Рикардо прояснилось при сравнении его с величайшими профессионалами, людьми той эпохи, когда охота на слона была честной игрой. Сэмон Самаки без малейших колебаний за свою жизнь перебил четыре тысячи слонов. В те времена были другие понятия о морали. Сейчас человека с подобными взглядами считали бы мерзавцем и преступником; тогда же Сэмона Самаки уважали и почитали. Он охотился даже с самим Эдуардом, тогда еще принцем Уэльским.

Шон знал о живом интересе Рикардо к легендарным охотникам на слонов, поэтому принялся расписывать их подвиги.

— Если хочешь стать таким, как Белл Карамоджо, Капо, ты должен пройти на своих двоих столько же, сколько он. За год этот человек снашивал двадцать четыре пары ботинок, а носильщиков и оруженосцев ему приходилось нанимать новых каждые несколько недель. Они просто не в состоянии были за ним поспеть.

— Да, настоящий золотой век. — Рикардо слегка прибавил шагу. — Нам с тобой надо было жить в то время, Шон. Слишком поздно мы родились.

— Настоящий охотник убивает слона ногами, он должен загнать его до полного изнеможения. Именно это самый достойный путь, и ты сейчас ступил на него, Капо. Наслаждайся каждым шагом, ведь ты идешь по следам старины Белла.

К сожалению, эффекта от поощрений хватило ненадолго. Уже через час Рикардо ослабел, и Шон с тревогой заметил, что его походка стала совсем неровной. Один раз он даже споткнулся и упал бы, не поймай Шон его за руку.

— Нам всем нужно минут пять передохнуть и выпить чаю, — сказал он, отводя Рикардо в прохладную тень.

Когда Джоб принес кружки с чаем, Рикардо пробормотал:

— У тебя, случаем, не осталось пары таблеток аспирина?

— Ты в порядке? — спросил Шон, протягивая ему таблетки.

— Только проклятая голова болит, вот и все. — Рикардо не смотрел ему в глаза.

Шон посмотрел на Клодию, которая сидела рядом с отцом, но она тоже избегала его взгляда.

— Вы двое знаете что-то, чего не знаю я? Выглядите вы чертовски виноватыми. — Не дожидаясь ответа, Шон встал и пошел к маленькому костру, где Джоб пек свежую порцию маисовых лепешек к ужину.

— Аспирин тебе поможет, — мягко сказала Клодия.

— Конечно, ведь аспирин — безотказное средство от рака, а особенно от рака мозга, — согласился Рикардо и буркнул, увидев боль на ее лице: — Прости. Не знаю, зачем я это несу. Вообще-то жалость к себе не в моем стиле.

— Тебе плохо, папа?

— Головную боль я стерплю, но вот в глазах начинает двоиться, а это хуже. Черт подери, я отлично себя чувствовал еще несколько дней назад. Все случилось так быстро.

—Ты переутомляешься, — сказала она с жалостью, — может быть, все дело в этом. Нам лучше вернуться.

— Нет, — ответил Рикардо тоном, не допускающим возражений. — И больше не будем об этом.

Она склонила голову в знак покорности.

— Болота уже недалеко. Может, там нам удастся передохнуть как следует.

— Некогда отдыхать, — сказал Рикардо. — Мне мало осталось, и не хочется зря тратить ни секунды.

Шон вернулся к ним.

— Готовы идти дальше?

Клодия взглянула на часы. Они отдыхали меньше получаса. Этого было мало, и она хотела возразить, но ее отец уже вскочил на ноги.

— Все готовы, — сказал он, и Клодия увидела, что даже такой короткий привал пошел ему на пользу.

Всего через несколько минут Рикардо вдруг весело сказал:

— Эти гамбургеры, что приготовил Джоб, пахнут просто потрясающе. Мне даже есть захотелось.

— Вообще-то это маисовые лепешки, — усмехнулся Шон, — прости, если я тебя разочаровал.

— Меня не проведешь, — усмехнулся Рикардо в ответ, — пахнет-то жареным луком и мясом.

— Папа, — Клодия взглянула на него через плечо, резко нахмурившись. Рикардо перестал посмеиваться и сразу сник.

Доктор Эндрюс предупреждал Клодию: «У него могут начаться галлюцинации — будут мерещиться разные предметы, даже запахи. Я, конечно, не могу точно предсказать развитие болезни, но после быстрого ухудшения обычно следует долгий период ремиссии. Главное, помни, Клодия, что его фантазии будут для него реальностью, а после приступа галлюцинаций его сознание может очень долго оставаться ясным».

В этот вечер Шон решил не останавливаться, чтобы заварить чай.

— Мы должны наверстать упущенное время, — сказал он спутникам, и они довольствовались холодными маисовыми лепешками и ломтиками вяленой оленины. Есть пришлось на ходу.

— Один большущий гамбургер с жареным луком, и все будет как надо, Капо, — Шон поддразнил Рикардо. Клодия сверкнула на него глазами, но Рикардо смущенно засмеялся и продолжал жевать неаппетитную снедь.

Перед ними больше не было следа, по которому они могли бы идти, и Шон еще долго вел их вперед, даже после того, как стемнело. Мучительно длинные мили понемногу оставались позади. Над головой сверкали ослепительные южные звезды. Только около полуночи они наконец остановились и раскатали спальные мешки.

Шон позволил им спать до зари, когда утреннего света стало достаточно, чтобы прикинуть дальнейший маршрут. Ландшафт изменился. Ночью они вступили в край, где безраздельно владычествовала Великая Замбези. Вокруг простирались заливные луга, которые она затопляла, выходя из берегов в сезон дождей. Сейчас здесь было сухо, но деревьев почти не осталось — лишь несколько мертвых затопленных стволов мопане и акации тянули к дымчато-голубому небу искривленные голые ветки. Они казались одинокими стражами этих пустынных равнин. Сухая глина трескалась и крошилась под ногами путников, а спутанные клочья мертвой болотной травы были бурыми от засухи. Когда ветер дул спереди, до них доносился запах еще невидимых болот — запах ила и гниющих растений.

Над равниной висело колеблющееся марево, застилающее горизонт; земля и небо плавно перетекали одно в другое. Когда они оглянулись, далекая линия деревьев ползла длинной черной змеей под молочным небом, струясь и вибрируя в дымке, а вокруг плясали пылевые смерчи, извиваясь, будто в танце живота.

Посреди равнины Шон чувствовал себя открытым и уязвимым. Был риск, хоть и небольшой, что здесь появится патрульный самолет ФРЕЛИМО в поисках банд РЕНАМО, а их маленькая группа сейчас была заметнее, чем кучка блох на листе бумаги. Он хотел было поторопить остальных, но, бросив взгляд на Рикардо, понял, что скоро вновь придется сделать привал.

Вдруг впереди Матату испустил такой крик, что у него екнуло сердце. Шон знал, что это означает, и бросился к нему, оставив позади Клодию.

— Отлично! — Он хлопнул Матату по плечу и опустился на одно колено, чтобы исследовать почву.

— В чем дело? — тревожно спросил Рикардо, и Шон, ухмыляясь, поднял голову.

— Это он. Тукутела. Мы опять взяли его след, точно там, где говорил Матату. — И он потрогал следы гигантских ног, где огромная тяжесть превратила комья сухой глины в мелкий порошок. Очень четкий след — было видно, что отпечатки задних ног слона скорее овальной формы, в отличие от круглых отпечатков передних.

— Идет прямо к болотам. — Шон заслонил рукой глаза от солнца, определяя, в каком направлении уходят следы.

Недалеко впереди еще один ряд деревьев был как будто карандашом прорисован на горизонте — там, куда волной уходила начинающаяся среди равнин невысокая гряда холмов.

— Кое в чем нам повезло, — заметил Шон. — Несколько лет назад здесь паслось столько буйволов и прочей дичи, что след Тукутелы затоптали бы за пару часов. Теперь правительство ФРЕЛИМО превратило их в тушенку для армии, так что Тукутела — единственное живое существо на многие мили вокруг.

— Как далеко мы от него?

— Немного нам удалось наверстать. — Шон убрал руку от глаз и повернулся к нему. — Но недостаточно, и если эти уроды нас здесь найдут… На счастье, след Тукутелы ведет прямо к зарослям. Хоть какое-то укрытие для нас. — Он сделал знак Матату идти дальше по следу.

Теперь вся поверхность равнины была испещрена старыми глиняными термитниками, которые оставили колонии насекомых, — некоторые величиной с большой дом. Между ними-то и шел, извиваясь, след Тукутелы. Заросли были уже так близко, что они могли различить отдельные деревья. Возвышенность образовывала естественную насыпь, которая пролегала от края леса через равнину до самого начала болот. Вокруг росли фителефасы, бутылочные деревья, пальмы илала с листьями, похожими на веер, дикие смоковницы; на вершине насыпи возвышалось несколько огромных баобабов, покрытых серой корой.

Шон с облегчением шел по следу слона, стараясь поскорее убраться прочь с равнины и оказаться в зарослях на перешейке. В одном месте слон явно останавливался, чтобы полакомиться свежими корнями илалы, и оставил рыхлую кучу желтых экскрементов.

— Слон был здесь, — объяснил Матату, понижая голос до шепота. — Он уже старый, быстро устает. Здесь он спал, вот, смотри, как он топтался в пыли, а когда проснулся, то обсыпал себя с ног до головы пылью. Смотри, здесь он зачерпывал ее хоботом и кидал себе на спину.

— Сколько он тут пробыл? — спросил Шон, и Матату склонил голову на плечо, размышляя.

— Он ушел отсюда вчера вечером, когда солнце было вон там, — Матату указал на запад, на десять градусов выше линии горизонта. — Но он шел уже медленнее. Ближе к болотам он чувствует себя спокойнее. Мы понемногу догоняем его.

Шон слегка преувеличил, пересказывая услышанное Рикардо и Клодии. Ему хотелось их приободрить.

— Мы уже почти догнали его, — заявил он уверенно и весело. — Если не будем мешкать, то, может, удастся с ним поравняться, прежде чем он уйдет в глубь болот.

Следы вели вниз по перешейку; по дороге слон мирно пасся, оставаясь на вершине насыпи, где лес был гуще. Прямо перед ними возвышался еще один гигантский баобаб. Его серая кора была складчатой и морщинистой, как шкура старого слона.

Теперь Шон оставил Рикардо и снова двигался за Матату. Он хотел было предупредить следопыта, чтобы тот не шел слишком быстро, но не успел произнести и слова, когда позади вдруг раздался дикий гортанный вопль. Шон кинулся назад.

Лицо Рикардо опухло и налилось кровью, горящие глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Шон подумал, что у него начался припадок, но Рикардо, охваченный неистовым возбуждением, показывал вперед дрожащей рукой.

— Вот он, — прохрипел он изменившимся голосом, — Боже правый, неужели ты не видишь его?

Шон обернулся и бросил взгляд туда, куда указывал Рикардо.

— Кого, дружище?

Глядя вперед, он не мог видеть, как Рикардо развернулся к Пумуле и сорвал с его плеча карабин, но услышал металлический лязг затвора.

— Капо, какого черта? — Он попытался было удержать Рикардо, но тот оттолкнул его. От неожиданности Шон даже потерял равновесие и чуть не упал.

Рикардо бросился вперед, остановился и вскинул винтовку.

— Капо, не делай этого! — Шон бежал к нему, но винтовка дернулась, полыхнула огнем, и сильная отдача отбросила Капо назад.

— Ты спятил? — Шон не успел вовремя удержать его, и грянул второй выстрел. Со ствола баобаба во все стороны брызнула белесая мокрая кора, содранная тяжелой пулей. По равнине прокатилось эхо.

— Капо! — Вцепившись в винтовку, Шон направил ее дулом вверх — как раз когда Рикардо спустил курок в третий раз.

Шон наконец вырвал винтовку у него из рук.

— Ради всего святого, приятель, что ты тут устраиваешь?

От грохота винтовки у всех заложило уши, и рычание разъяренного Шона прозвучало слабо и глухо.

— Тукутела, — произнес одними губами Рикардо. — Разве ты не видишь его? Зачем ты остановил меня?

Его лицо было багровым, он трясся, как от приступа малярии. Он попытался дотянуться до винтовки, но Шон отдернул ее.

— Приди в себя! — рявкнул он и бросил разряженную винтовку Джобу. — Смотри, чтобы он до нее не добрался. — И снова повернулся к Рикардо. — Ты с ума сошел? — Он схватил его за плечи. — Твои выстрелы было слышно на мили вокруг.

— Оставь меня! — Рикардо попытался вырваться. — Разве ты его не видишь?

Шон резко встряхнул его.

— Очнись, ты же стрелял в дерево. У тебя просто крыша съехала!

— Дай мне винтовку, — умолял Рикардо, и Шон снова встряхнул его и грубо развернул лицом к баобабу.

— Посмотри сюда, идиот чертов! Вот твой слон! — Он толкнул его по направлению к дереву. — Смотри хорошенько!

Подбежала Клодия и попыталась отстранить Шона.

— Оставь его в покое, ты же видишь, что он болен!

— Он совсем спятил! — Шон отпихнул ее. — Считай, что он созвал сюда всех людей ФРЕЛИМО и РЕНАМО на пятьдесят миль вокруг, а заодно распугал всех слонов…

— Оставь его! — накинулась на него Клодия, и Шон отступил, отпустив Рикардо.

— Ладно, крошка, он твой.

Клодия бросилась к отцу и обняла его.

— Все в порядке, папа, все будет хорошо!

Рикардо бессмысленно уставился на глубокие свежие раны в коре баобаба, из которых уже выступил древесный сок.

— Я думал… — Он слабо покачал головой. — Почему я это сделал? Я… я думал, что это слон.

— Да, да, папа. — Клодия обнимала его. — Не расстраивайся.

Джоб и другие охотники притихли, им было не по себе от непонятной для них выходки Рикардо. Шон брезгливо отвернулся. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть собой, затем он спросил у Матату:

— Как, по-твоему, Тукутела был достаточно близко, чтобы услышать выстрел?

— Болота рядом, звук здесь разносится, как над водой. — Матату пожал плечами. — Кто знает, может, и услышал.

Шон глянул в ту сторону, откуда они пришли. Сверху сырая равнина просматривалась до закрытого дымкой горизонта.

— Джоб, а бандиты могли нас услышать?

— Не знаю, Шон, там видно будет. Зависит от того, где они сейчас.

Шон встряхнулся, как спаниель отряхивается от воды, пытаясь избавиться от охватившей его злости.

— Нам придется сделать привал. Мамбо болен. Давайте-ка заварим чаю, а там решим, что делать дальше, — наконец решил он и вернулся к Клодии, которая все еще обнимала отца. Она с вызовом повернулась к нему, закрывая от него Рикардо телом.

— Извини, что помял тебя, Капо, — мягко сказал Шон. — Ты меня чертовски напугал.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Рикардо. — Я мог бы поклясться, что это был он. Я видел его так отчетливо…

— Мы сейчас передохнем и попьем чаю. Ты, наверное, перегрелся, на таком солнце мозги превращаются в кисель.

— Ему будет лучше через пару минут, — уверенно сказала Клодия, и Шон холодно кивнул.

— Надо отвести его в тень. Рикардо прислонился к стволу баобаба и закрыл глаза. Он был бледен и выглядел потрясенным, на его подбородке и верхней губе выступили капельки пота. Клодия опустилась на колени рядом с ним и отерла ему лицо кончиком шарфа. Когда она подняла глаза на Шона, он подозвал ее властным кивком; она встала и пошла за ним.

— Для тебя это не было сюрпризом, не так ли? — сказал он с укором, убедившись, что их никто не слышит. Она промолчала, и Шон продолжил: — Хорошая ты дочь, нечего сказать. Ты ведь знала, что он болен, как ты могла отпустить его на такую прогулку?

Губы Клодии задрожали; заглянув в ее медовые глаза, Шон увидел, что она готова расплакаться. Этого он от нее не ожидал — только не слез. От неожиданности его ярость улетучилась, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать говорить столь же строго:

— Сейчас не время раскисать, детка. Надо как-то доставить его домой. Он болен.

— Он не пойдет назад, — Клодия говорила так тихо, что он едва расслышал ее слова. На ее густых черных ресницах блестели слезинки. Шон молча смотрел на нее. — Он не болен, Шон. Он умирает. У него рак. Врач поставил диагноз перед отъездом. Он предупредил, что может быть поражен мозг.

Злость Шона куда-то испарилась.

— Нет, — произнес он, — только не Капо…

— Почему я, по-твоему, отпустила его и сама отправилась с вами? Я знала, что это его последняя охота, и хотела быть рядом.

Они помолчали, глядя друг на друга, потом она заметила:

— Чувствуется, что ты по-настоящему беспокоишься о нем. Я от тебя такого не ожидала.

— Он мой друг, — ответил Шон, потрясенный глубиной собственной скорби.

— Никогда бы не подумала, что ты способен быть таким заботливым, — мягко продолжала она. — Наверное, я просто не понимала тебя.

— Наверное, мы оба не понимали друг друга, — отозвался Шон, и Клодия кивнула.

— Может быть. Все равно, спасибо тебе. Спасибо, что ты переживаешь за моего отца.

Она повернулась, чтобы идти к Рикардо, но Шон остановил ее.

— Мы так и не решили, что нам делать.

— Идти вперед, конечно. Идти до конца. Так я обещала ему.

— А у тебя есть характер.

— Если и есть, то он достался мне от него, — ответила Клодия и пошла к отцу.

Кружка чая и полдюжины таблеток анальгина наконец привели Рикардо в чувство. Теперь он и вел себя, и говорил вполне естественно. О его дикой выходке больше никто не вспоминал, хотя у всех было тяжело на душе.

— Надо идти, Капо, — сказал Шон. — С каждой минутой Тукутела все дальше уходит от нас.

Они вновь побрели по насыпи, и порывистый, изменчивый ветер доносил до них запах болот, становившийся все сильнее.

— Вот почему еще слоны так любят болота, — Шон объяснял Рикардо. — Ветер здесь все время меняется, дует то в одну сторону, то в другую, поэтому к ним труднее подобраться незаметно.

Впереди показался просвет между деревьями. Шон остановился.

— Вот он — болотистый край Замбези. Уступ, на котором они стояли, походил на кончик хвоста морской змеи, плывущей по широким равнинам. Прямо перед ними этот хвост исчезал в том месте, где равнина сменялась бескрайними зарослями папируса и тростника.

Шон поднял бинокль и оглядел расстилающиеся перед ними болота. Казалось, зарослям тростника нет конца, но он уже когда-то пробирался через них и знал, что они перемежаются неглубокими заводями и пронизаны узкими вьющимися туннелями. Дальше, у самого горизонта, маячили крохотные островки — клочки земли, поросшие почти непроницаемыми темными кустами; сквозь линзы бинокля Шон различал даже кривые стволы и растрепанные макушки пальм.

Прошлый сезон выдался на редкость засушливым, и воды не должно быть больше, чем по пояс, но грязь будет черной и вязкой, а проходы между зарослями — гораздо глубже, чем обычно. Идти будет трудно, и не только из-за грязи и воды — тростники и водяные растения будут мешать, на каждом шагу цепляясь за ноги. Каждая миля, пройденная по болотам, стоит пяти; для слона же это родная стихия. Он любит грязь и воду. Они поддерживают его огромную тушу, а его ступни самой природой созданы, чтобы расплющиваться под его тяжестью, а потом сжиматься, с легкостью высвобождаясь из чавкающей слякоти.

Тукутела вполне мог питаться тростником, мягкими водяными растениями и болотной травой, а густые заросли кустов на островках разнообразят его рацион. Шаги по грязи и всплеск воды тут же предупредят его о приближении врага, а постоянно меняющийся ветер защитит от опасности, отовсюду донося до него запах преследователя. Да, куда бы ни забредал в своей жизни Тукутела, здесь охотиться на него было труднее всего.

Шон опустил бинокль.

— Это будет просто воскресный пикник, Капо. Считай, что его бивни уже висят у тебя над камином.

След старого слона тянулся до самого конца косы, затем спускался в заросли папируса, где волнующееся море зеленых стеблей бесследно поглощало его.

— Никто не найдет здесь следа. — Рикардо стоял на границе, где кончалась сухая, потрескавшаяся почва и начиналась болотная слякоть. — Никто не сможет отыскать здесь Тукутелу, — повторил он, глядя на болотный тростник выше человеческого роста. — Нет, никто.

— Твоя правда, никто его здесь не найдет, — согласился Шон. — Никто, кроме Матату.

Они стояли посреди разрушенной деревни, когда-то существовавшей на краю перешейка. Очевидно, ее обитатели были рыбаками и принадлежали к одному из маленьких племен, селившихся по берегам Замбези и находивших пропитание ловлей рыбы в ее мутных зеленых водах. Уцелели только шесты, на которых они вялили свой улов, обычно состоявший из сомов и лещей. Сейчас же все хижины были сожжены дотла.

Джоб осматривал окраину деревни; внезапно он свистом подозвал Шона. Когда тот подошел, Джоб склонился над каким-то предметом, лежащим в невысокой траве. Шону показалось на первый взгляд, что это куча тряпья. Потом он увидел кости, на которых кое-где еще оставались лохмотья иссохшей кожи.

— Когда? — спросил Шон.

— Должно быть, полгода назад.

— Как он умер?

Джоб присел на корточки перед человеческим скелетом. Когда он повернул череп, тот отделился от шейных позвонков, как переспелый плод. Джоб обхватил его ладонями, и череп, скаля зубы в усмешке, уставился на него пустыми глазницами.

— Пуля в затылок, — сказал Джоб. — А вот выходное отверстие. — Дыра в лобной кости была похожа на третий глаз.

Джоб положил череп обратно и зашел глубже в густую траву.

— Эй, тут еще один.

— Здесь побывали люди РЕНАМО, — высказал свое мнение Шон. — Искали рекрутов или вяленую рыбу, или и то и другое.

— А может, это было ФРЕЛИМО, которое искало РЕНАМО и решило допросить вот этих — при помощи автомата.

— Бедняги, — сказал Шон. — Им достается от обеих сторон. Здесь наверняка еще много их лежит — это те, кто успел выбежать из горящих хижин.

Они вернулись в деревню, и Шон сказал:

— Они были рыбаками, где-то должны быть их каноэ. Наверное, они спрятаны, но нам бы здорово пригодилось одно из них. Посмотри вон там, где растет папирус, и проверь кусты за деревней.

Шон отправился туда, где Рикардо и Клодия сидели, прижавшись друг к другу. Он вопросительно взглянул на нее, и Клодия кивнула ему, с надеждой улыбаясь.

— Папа неплохо себя чувствует. А где мы?

Шон высказал ей свои предположения о судьбе деревни.

— Зачем убивать невинных людей? — Клодия была в ужасе.

— В Африке сейчас не нужно особых доводов, чтобы убить кого-нибудь, — разве только заряженный автомат и желание его разрядить.

— Но какой вред они могли принести? — настаивала Клодия.

Шон пожал плечами.

— Укрывали мятежников, скрывали информацию, прятали еду, не давали позабавиться со своими женщинами — достаточно любого из этих преступлений. А чаще повода вообще не нужно.

Красный шар солнца мерцал сквозь болотный туман, так низко над верхушками папирусов, что Шон мог смотреть на него, не задирая головы.

— Мы не успеем уйти до темноты, — решил он. — Сегодня заночуем здесь, а завтра на заре тронемся в путь. Одно хорошо — в болотах Тукутела будет идти медленнее. Может, сейчас он всего в двух милях от нас. — Но при этих словах он думал о выстрелах Рикардо. Если слон их слышал, то он все еще бежит. Но какой смысл говорить об этом Рикардо? Все это время он оставался мрачным и подавленным.

«Это лишь тень того Капо, которого я знал. Вот бедняга. Последнее, что я могу для него сделать, — загнать этого слона».

Сочувствие Шона было непритворным. Он сел рядом с Рикардо и попытался его приободрить, расписывая в деталях, как они будут охотиться на слона в зарослях папируса.

Казалось, теперь лишь охота могла вызвать интерес у Рикардо. Впервые за этот день он оживился, а один раз даже рассмеялся.

Клодия благодарно улыбнулась Шону, потом поднялась и сказала:

— Мне нужно отойти по маленькому личному делу.

— Куда ты? — немедленно спросил Шон.

— В кабинку для девочек. Тебе туда вход воспрещен.

— Не уходи далеко, и чтобы никакого купания, — предупредил он. — Завтра этого будет предостаточно.

— Слушаю и повинуюсь, о великий белый господин. — Клодия присела в насмешливом реверансе и пошла прочь из сожженной деревни. Шон с беспокойством смотрел ей вслед и хотел было еще раз ее окликнуть, но тут раздался вопль из папирусовых зарослей, и он отвлекся от Клодии.

Вскочив, он стал спускаться к воде.

— Что там, Джоб? — крикнул он. Послышались еще крики и плеск из зарослей, потом появились Джоб и Матату, волоча вдвоем какой-то длинный черный предмет.

— Нам начинает везти. — Шон осклабился и хлопнул Рикардо по плечу.

Это было традиционное долбленое каноэ, около семнадцати футов длиной, вытесанное из цельного ствола сосисочного дерева, Kigeliaafricana. Оно было достаточно широким, чтобы сидеть в нем, но обычно им управляли, стоя на корме и отталкиваясь длинным багром.

Джоб вычерпал из суденышка остатки воды, а потом они тщательно его проверили. Корпус явно не раз чинили, щели были законопачены в нескольких местах, но в целом каноэ было вполне пригодно для плавания.

— Обыщите деревню, — скомандовал Шон. — Надо найти, чем они конопатили лодку. И скажи потом Дедану и Пумуле, чтобы вырезали пару багров.

Клодия завизжала, и все повернулись на звук. Она снова взвизгнула, приглушенно и как будто издалека, и Шон ринулся туда, на бегу хватая винтовку, оставленную им у стены обгорелой хижины.

— Клодия! — закричал он. — Где ты? Только лесное эхо передразнило его в ответ: «Где ты?.. Где ты?..»

* * *

Застегивая ремень, Клодия обнаружила, что может затянуть его вокруг талии на две лишних дырочки. Она усмехнулась, с одобрением глядя на свой живот, который из плоского стал впалым. Долгий переход и скудное питание уничтожили последние граммы жира на ее стройном теле.

— Вот забавно, в век изобилия люди нарочно морят себя голодом. — Она опять улыбнулась. — Зато дома можно будет дать себе волю — много-много пасты и красного вина.

Возвращаясь в деревню, Клодия поняла, что в поисках уединения зашла дальше, чем собиралась. Густая чаща колючего кустарника преградила ей путь. Пытаясь обойти заросли, Клодия наткнулась на широкую ровную тропу, которая вела через кусты к краю болота.

Клодия с облегчением шла по ровной дороге, не подозревая, что это тропа бегемотов — одна из тех лесных магистралей, что мощные звери протаптывали, выбираясь по ночам в джунгли. Но по этой тропе никто не проходил уже много месяцев. В здешних краях бегемотов истребили, как и прочую живность. Клодия прибавила шагу, чтобы поскорее вернуться к отцу, к тому же ей стало неуютно одной в лесу. Теперь она почти бежала.

Впереди прямо посреди тропы была расстелена старая циновка, сплетенная из сухих стеблей папируса. Очевидно, когда-то она принадлежала обитателям разоренной деревни; Клодия удивилась — что ей делать в таком неподходящем месте? — но циновка явно не представляла собой препятствия, и девушка решительно ступила прямо на нее.

Яма предназначалась для бегемота. Провалившись в десятифутовую воронку, огромный зверь плотно застревал, зажатый между земляными стенками ямы. Отверстие было прикрыто крепкими ветками, которые выдерживали вес человека или животного помельче, но ломались под тяжестью бегемота. Сверху были набросаны стебли папируса и наброшена циновка.

Ловушку вырыли очень давно, ветки и папирус давно сгнили. Едва ступив на них, Клодия с воплем провалилась в яму. Второй раз она вскрикнула, ударившись о пологую земляную стенку. На дне ямы стояла затхлая вода, скопившаяся за сезон дождей. Клодия неуклюже приземлилась, больно подвернув ногу, и перекатилась на спину в луже грязи.

У нее перехватило дыхание, в левом колене пульсировала острая боль. В течение нескольких минут она не могла даже отозваться на голоса, зовущие ее сверху. Она с трудом села и подтянула раненое колено к груди, отчаянно хватая ртом воздух, чтобы наполнить сведенные судорогой легкие. Наконец ей удалось издать сдавленный возглас:

— Я здесь!

— С тобой все в порядке? — наверху показалось встревоженное лицо Шона.

— Кажется, — выдохнула она и попыталась встать, но колено пронзила жгучая боль, и она снова упала. — Мое колено…

— Держись, я спускаюсь. — Голова Шона исчезла. Послышались голоса Джоба, Матату и ее отца. Затем в яму упало, разворачиваясь, толстое кольцо нейлонового каната. Шон ловко спустился по нему вниз и спрыгнул с высоты нескольких футов, со всплеском приземлившись в густую грязь.

— Прости меня, — сокрушенно сказала Клодия. — Опять я вляпалась.

— Не извиняйся, — ухмыльнулся Шон. — Я к этому не привык. К тому же ты не виновата. Давай лучше посмотрим, что с твоей ногой.

Он присел перед ней на корточки.

— Ну-ка пошевели… Чудесно! Колено можешь согнуть? Замечательно! Значит, кости целы. Давай выбираться из этой дыры.

Он сделал петлю на конце каната, и закрепил Клодии под мышками.

— О'кей, Джоб, — крикнул он наверх. — Тяни! Только аккуратнее, приятель, аккуратнее.

Когда они наконец выбрались из ямы, Шон еще раз тщательно осмотрел поврежденное колено Клодии. Закатав штанину ее джинсов, он произнес:

— Вот черт!

Командуя группой разведчиков, Шон повидал множество увечий, типичных для парашютистов-десантников, — сломанные кости и хрящи, растянутые сухожилия лодыжки и колена. Нога Клодии распухала на глазах, и красноватый оттенок будущего кровоподтека уже окрасил гладкую загорелую кожу.

— Сейчас будет больно, — предупредил он и слегка потянул ее за ногу.

— Ай! — вскрикнула Клодия. — Не надо.

— О'кей, — кивнул Шон. — Это связка. Вряд ли она порвана, боль была бы сильнее. Скорее всего, ты ее просто растянула.

— Что это значит? — спросила Клодия.

— Это значит, что по крайней мере три дня ты не сможешь ходить.

Он обхватил ее за плечи.

— Ты можешь встать?

Клодия утвердительно кивнула, и Шон поставил ее на ноги. Она оперлась на здоровую ногу, держась за него.

— Попробуй перенести вес на левую ногу, — сказал Шон, и она тут же вскрикнула от боли.

— Нет, не могу.

Шон взял ее на руки, как ребенка, и понес обратно в деревню. Несмотря на то, что колено начинало дергать, Клодия расслабилась в его объятиях, удивившись мимоходом его силе. Это было приятно. Так носил ее отец, когда она была малышкой, и Клодия с трудом сдержала желание положить голову Шону на плечо.

Когда они вернулись в деревню, Шон опустил ее на расчищенный клочок земли, и Матату побежал за его мешком. Беда, приключившаяся с Клодией, отвлекла Рикардо от собственных горестей, и теперь он вовсю хлопотал над своей девочкой. Обычно это ее раздражало, но сейчас она радовалась его заботам — так он проявлял хоть какой-то интерес к жизни.

Шон перетянул ей колено эластичным бинтом из своей аптечки и заставил проглотить таблетку антибиотика, как следует запив ее горячим чаем.

— Пожалуй, это все, что мы можем сделать. Вылечит твою ногу только время.

— А почему именно три дня?

— Связка быстрее не заживет. Я таких штук сто видел на своем веку, только те ноги были гораздо волосатее и не такие красивые, как эта.

— Да это комплимент, — Клодия приподняла бровь. — Вы становитесь галантным, полковник.

— Только в качестве лекарства, — подтвердил Шон, ухмыляясь. — Ложь во спасение. Осталось только решить, детка, что же нам с тобой делать.

— Оставьте меня здесь, — предложила Клодия.

— Ты спятила?

— Не может быть и речи, — поддержал Шона Рикардо.

— Послушайте, — спокойно сказала она, — я не смогу двигаться еще три дня. За это время твой слон, папа, будет уже далеко отсюда. — Она подняла руку, останавливая возражения Рикардо. — Мы не можем вернуться назад. Вы не можете меня нести. Я не могу идти. Нам пришлось бы без толку здесь сидеть.

— Мы не можем тебя здесь оставить, не говори глупостей.

— Нет, — согласилась она. — Но вы можете оставить кого-нибудь со мной, а сами пойдете за Тукутелой.

— Нет, — Рикардо покачал головой.

— Шон, — воззвала к нему Клодия. — Объясни ему, что это самый разумный выход.

Шон пристально смотрел на нее, и от восхищения в его взгляде Клодии стало тепло.

— Черт, — тихо произнес он. — Ты молодчина.

— Скажи ему, что это всего на несколько дней, Шон. Ты же знаешь, как много для него значит этот слон. Это будет мой… — Она чуть не сказала «мой последний подарок», но осеклась и договорила: — Мой лучший подарок ему.

— Я не могу на это согласиться, сокровище мое. — Хриплый голос Рикардо звучал невнятно, он опустил голову, чтобы скрыть свои чувства.

— Уведи его, Шон, — настаивала Клодия, крепко сжав его руку. — Скажи ему, что мне гораздо безопаснее оставаться здесь с Джобом, чем бродить с вами по болоту.

— По-моему, она права, Капо, — сказал Шон. — Но это не мое дело, черт побери. Решайте сами.

— Шон, ты не оставишь нас одних? — попросила Клодия и, не дожидаясь ответа, повернулась к отцу. — Иди сюда, папа, посиди со мной. — Она похлопала по земле рядом с собой. Шон встал и пошел прочь, оставив их в сгущающихся сумерках.

Он сел рядом с Джобом. Как старые товарищи, они в дружеском молчании попивали чай и курили одну из последних сигар Шона, затягиваясь по очереди.

Прошел час. Уже совсем стемнело, когда Рикардо подошел к их костру. Его грустный голос прозвучал непривычно резко:

— Ладно, Шон. Пусть будет, как она хочет. Ты приготовишь все, чтобы выйти завтра утром? А ты, Джоб, присмотришь здесь за моей малышкой? Ты сделаешь это для меня?

— Я позабочусь о ней, сэр. Идите за слоном. Когда вернетесь, мы будем ждать вас здесь.

* * *

При свете луны они покинули сожженную деревню и соорудили временный лагерь в лесу, в нескольких сотнях метров от прежнего места. Для Клодии приготовили матрас, набитый травой, над которым поставили навес. Шон оставил ей аптечку и большую часть оставшихся припасов. Он поручил охранять ее Джобу и Дедану. Джоб был вооружен легкой винтовкой «30/06», а у Дедана были топор и нож для обдирки шкур.

— Отправь Дедана проверить перешеек. Если здесь появятся патрули РЕНАМО или ФРЕЛИМО, то именно оттуда. Станет опасно — унесете девчонку в болото и спрячетесь на одном из островков.

Шон дал последние указания Джобу, потом неторопливо подошел к Рикардо, который в это время прощался с дочерью.

— Ты готов, Капо?

Рикардо порывисто встал и пошел прочь, не оглядываясь на Клодию.

— Смотри не попади в беду, — сказал Шон.

— И ты. — Она подняла на него глаза. — Шон, позаботься о папе. Ради меня.

Он присел перед ней на корточки и протянул ей руку, как мужчине. Ему хотелось сострить, но ничего не приходило в голову.

— Ну, пока, — сказал он наконец.

— Что ж, пока, — согласилась она.

Шон встал и пошел к краю болота, где Матату, Пумула и Рикардо уже ждали его у каноэ.

Матату занял свое место на носу утлого суденышка; Шон и Рикардо сидели посередине на своих пустых рюкзаках, положив винтовки на колени. Пумула стоял на корме и правил каноэ под руководством Матату, отталкиваясь недавно вырезанным багром.

Спустя буквально какие-то секунды после отплытия их обступила высокая стена папируса; не было видно ничего, кроме густых зарослей тростника и клочка лимонно-желтого неба над головой. Остроконечные листья тростника задевали по лицу, угрожая выколоть глаза, назойливо липла паутина, которую крошечные болотные паучки сплели между тростниковыми стеблями. Вязкий ночной холод завис над болотом, и когда они внезапно вышли в открытую заводь, на поверхности воды лежал тяжелый туман и целый выводок уток тревожил зарю хлопаньем крыльев.

Долбленое каноэ едва выдерживало тяжесть четверых мужчин. Над поверхностью воды оставался лишь краешек борта, и если кто-то вдруг шевелился, вода тут же заливала дно. Им приходилось без конца вычерпывать ее котелком, но Матату знаками показывал, что надо плыть дальше.

Над зарослями папируса встало солнце, и сразу же туман сбился в отдельные плотные завитки и потом рассеялся. Небесно-голубые цветы водяных лилий медленно распускались, поворачиваясь к рассвету. Два раза они видели больших крокодилов, которые лежали на отмели, выставив над водой лишь глазные гребни. Едва завидев скользящее каноэ, они тут же ушли на глубину.

Болота просто кишели птицами. Выпи и пугливые ночные цапли прятались в тростниках, маленькие шоколадные яканы плясали на плавающих листьях кувшинок, гигантские цапли охотились за рыбой у берегов заводи. В небе хлопали крыльями сотни пеликанов, белых цапель, больших бакланов и змеешеек; среди огромных стай диких уток можно было насчитать с дюжину разных видов.

Зной все нарастал; солнечные лучи били прямо в лицо, отражаясь от поверхности воды, и рубашки белых мужчин скоро насквозь промокли от пота. Кое-где глубина воды не превышала нескольких дюймов, и тогда приходилось вылезать из лодки и тащить ее волоком до ближайшей заводи, продираясь через спутанные стебли тростника по колено в вонючей черной жиже.

На отмелях отпечатки слоновьих ног в слое ила походили на небольшие круглые кратеры, заполненные водой. След старого слона уводил их все глубже и глубже в болота, но каноэ быстро скользило по заводям и каналам. Шон занял на некоторое время место кормчего, но скоро Пумуле надоели его неуклюжие толчки, и он отобрал у него багор.

В каноэ мог лечь только один человек; этой ночью в нем спал Рикардо. Остальные сидели по пояс в болотной грязи, прислонившись к борту, и пытались заснуть, насколько позволяли огромные тучи москитов.

Ранним утром следующего дня, наконец вытянув ноги из слякоти, Шон обнаружил на своих голых икрах множество черных пиявок. Мерзкие твари, раздувшиеся от выпитой крови, плотно присосались к его коже. Шону пришлось потратить немного драгоценной соли, чтобы избавиться от них. Просто так отдирать их было нельзя, остались бы ранки, в которые пиявки уже впрыснули вещество, препятствующее свертыванию; они бы долго кровоточили, и дело могло кончиться заражением. Щепотка соли заставила пиявок отлепиться, они упали, извиваясь в агонии, оставив на коже лишь небольшие следы от укусов.

Расстегнув штаны, Шон увидел, что пиявки заползли даже в щель между ягодицами и черными гроздьями свисали с мошонки. Содрогнувшись от омерзения, он принялся посыпать их солью. Рикардо, с интересом наблюдая за ним из безопасного места, весело заметил:

— Эй, Шон, небось впервые в жизни не рад, что там оказался чей-то рот!

* * *

Шон воткнул багор в болотный ил и придерживал его, пока Матату, вскарабкавшись на него по-обезьяньи, всматривался вдаль. Спустившись, он объявил:

— Я вижу острова. Мы уже близко. Будем там до полудня. Если Тукутела нас не почуял, то он на одном из островов.

Шон не раз летал над этим краем и изучал его карту; он знал, что острова тянулись цепочкой от болот до самого русла Замбези.

Они волокли каноэ по отмелям — Шон тянул нейлоновый канат, привязанный к носу суденышка, а Матату и Пумула толкали корму. Рикардо попытался было помочь, но Шон заявил ему:

— Расслабься, Капо. Я хочу, чтобы ты как следует отдохнул перед встречей с Тукутелой. Ты просто обязан быть на высоте.

Наконец над стеной папируса показались лохматые пальмовые листья. Дно вдруг резко ушло вниз, и Шон оказался по шею в воде. Он влез в каноэ, уцепившись за борт; все остальные последовали за ним. Пумула толчками багра направил лодку к первому острову. Растительность там была такой густой, что ветви нависали над водой, и им пришлось продираться через них к берегу.

Земля, вымытая нескончаемыми ливнями, была серой и сухой, но все равно было приятно почувствовать твердую почву под ногами. Шон развесил на просушку их вымокшую одежду и снаряжение, пока Матату обследовал остров. Когда он вернулся, вода в котелке как раз вскипела.

— Да, — кивнул он Шону. — Тукутела был здесь вчера утром, когда мы выходили из деревни, но теперь успокоился. На него снизошел мир реки, и он спокойно пасся здесь и ушел с острова сегодня на рассвете.

— Куда он направился? — спросил Шон.

— Рядом есть другой остров, побольше.

— Пошли на разведку.

Шон налил Рикардо чаю и оставил его с Пумулой, а сам отправился с Матату по кромке северного берега; они продирались сквозь непроходимый кустарник, пока не нашли самое высокое дерево на острове.

Добравшись до вершины, Шон устроился в развилке, обломил несколько веток, закрывавших обзор, и перед ним открылась картина грандиозного опустошения.

С высоты шестидесяти футов окрестности просматривались до расплывчатой линии горизонта. Островок находился посреди Замбези; ее зеленые воды, блестевшие, как матовое стекло, расстилались необозримо далеко, так что огромные деревья на дальнем берегу сливались в узкую черную ленту, отделявшую зелень воды от высокой гряды плоских кучевых облаков, паривших в синем африканском небе. Замбези текла так стремительно, что водовороты и встречные потоки без конца рябили ее поверхность. Плавучие островки болотной травы, крутясь, уносились вдаль по течению; их же остров с высоты казался ему едва ли больше. Шон представил себе, каково пересекать эту неукротимую реку в утлом каноэ. В любом случае пришлось бы сделать несколько рейсов, чтобы переправить всех, и Шон тут же отказался от этой мысли. Возможен лишь один путь — назад.

Он сосредоточился на цепочке островов, которые торчали, как часовые, охраняющие родную реку и окрестные болота. Ближайший остров был в трехстах метрах; проток между островами зарос тростником, водяными гиацинтами и кувшинками. Ярко-голубые цветы водяных лилий как будто фосфоресцировали на зеленой глади воды, и даже на такой высоте Шон различал их аромат.

Вскинув бинокль, Шон внимательно изучил проток и берег соседнего острова — даже слон мог затеряться в этом бескрайнем ландшафте, где смешались вода и суша.

Внезапно он напрягся: далеко внизу кто-то неповоротливо и тяжело шевелился в зарослях тростника, и Шон заметил отблеск солнца на мокрой коже. Его возбуждение тут же угасло, живот свело от разочарования — над болотной поверхностью показалась широкая бесформенная голова бегемота.

Окуляры бинокля позволяли Шону разглядеть розоватые свиные глазки и щетину в непропорционально маленьких ушах зверя. Бегемот тряс ими, как птица крыльями, и капли воды, сверкающие, как бриллиантовая пыль, создавали ореол вокруг его огромной головы. Он брел по болоту, переходя от одной заводи к другой и останавливаясь лишь затем, чтобы испустить внушительную струю жидкого помета, который тут же разбрызгивал мощными ударами кургузого хвоста. Эти залпы приминали стебли тростника, и за грузным животным оставалась широкая колея.

Шон с облегчением наблюдал, как бегемот проследовал к ближайшей заводи и погрузился под воду. Прогнивший каркас каноэ явно был плохой защитой от огромной пасти с тяжелыми кривыми клыками.

Наконец Шон взглянул в сторону Матату, примостившегося в соседней развилке, и маленький ндороб кивнул ему:

— Он уходит. Нам тоже нужно уходить.

Они спустились на землю и вернулись туда, где оставили Рикардо. Путешествие, проделанное в каноэ, и здоровый сон придали ему сил. Он не мог усидеть на месте, с волнением ожидая начала охоты. Именно таким Шон знал его прежде.

— Видели его? — нетерпеливо спросил Рикардо.

— Нет, — Шон покачал головой. — Но Матату считает, что мы уже близко. С этой минуты — полная тишина!

Пока они нагружали каноэ, Шон одним глотком опустошил кружку обжигающего чая и забросал костер песком.

Отталкиваясь багром, они двигались вдоль протока к соседнему острову; оказавшись там, Шон опять влез на верхушку дерева, пока Матату обшаривал кусты в поисках слоновьего следа. Через пятнадцать минут он вернулся, и Шон соскользнул вниз.

— Он перешел на другое место, — прошептал Матату. — Но дует плохой ветер.

С серьезным видом он достал из набедренной повязки кисет с золой и вытряхнул из него облачко мелкого белого пепла:

— Смотри, крутится и виляет, как шанганская шлюха!

Шон кивнул; и, пока они перебирались на следующий остров, снял свою безрукавку. Теперь, обнаженный по пояс, он чувствовал, как меняет направление даже самый легкий ветерок.

На этом острове они увидели, где Тукутела выходил из воды на берег. Грязь, которой он забрызгал низкий кустарник, была еще влажной. Матату задрожал от возбуждения, как хороший охотничий пес, почуявший дичь.

Они оставили каноэ и крадучись пробирались вперед, ощупью находя дорогу в густом кустарнике. Ветерок, шумевший в пальмовых кронах, скрадывал легкий шорох палой листвы и потрескивание сухих веток под ногами охотников. С одной из пальм старый слон явно оборвал орехи и затолкал их в глотку, даже не жуя, потом отправился дальше. Они опять опоздали.

— Он бежал? — прошептал Шон, боясь, что слон может их почуять, но Матату знаком успокоил его, показывая на обглоданные молодые побеги, которые слон оставлял за собой. Древесина еще не совсем высохла, но неровный след вел через весь остров и на дальней его стороне нырял в очередной канал. Они послали Пумулу назад, чтобы он притащил каноэ; когда тот вернулся, Шон и Матату усадили в посудину Рикардо. Толкая лодку перед собой, они молча брели по пояс в воде, пока не показался берег нового островка.

Здесь они обнаружили кучу навоза, мягкого и рыхлого от тростника и водяных гиацинтов, а рядом растекшуюся лужу мочи — будто кто-то играл с садовым шлангом. Почва была еще влажной; зачерпнув пригоршню земли, Шон скатал из нее шар вроде тех, что лепят дети из грязи. Помет уже покрылся сухой коркой, но когда Матату наступил на кучу, его нога увязла во влажной каше, еще хранившей животное тепло, и он издал радостный возглас.

— Близко, очень близко! — возбужденно прошептал он.

Шон инстинктивно потянулся к патронташу на поясе и зарядил двустволку, изо всех сил стараясь не щелкнуть затвором. Рикардо все понял, он столько раз уже видел этот жест. Возбужденно ухмыляясь, он то взводил, то опускал предохранитель «ригби». Осторожно ступая, они шли друг за другом. И снова разочарование — слоновий след пересекал весь остров, чтобы на дальнем берегу снова исчезнуть в зарослях папируса.

Они стояли, уставившись на брешь в сплошной стене тростника, где стебли были расплющены огромным весом Тукутелы. Один из искалеченных стеблей, подрагивая, мало-помалу распрямлялся. Должно быть, слон прошел здесь всего несколько минут назад. Они замерли, вслушиваясь в шелест папируса на ветру.

И наконец услышали — где-то поблизости нарастал низкий гул, как если бы далеко отсюда шла летняя гроза, гортанный звук, который издает слон, когда он сыт и доволен. Этот звук, хоть и не очень громкий, разносится на многие мили, но Шон знал, что слон не больше чем в ста ярдах от них. Он взял Рикардо за руку и осторожно потянул его к себе.

— Надо смотреть, откуда дует ветер, — прошептал он, и тут послышался плеск и бульканье воды, которую слон втягивал хоботом и разбрызгивал себе на спину и плечи, спасаясь от жары. На мгновение они увидели черный кончик хобота, показавшийся над верхушками стеблей папируса.

От возбуждения горло Шона сжалось и пересохло.

— Назад! — раздался его хриплый шепот.

Он сделал предостерегающий жест Матату. Тот мгновенно повиновался, и они отступили, осторожно пятясь. Шон вел Рикардо за руку. Стоило им оказаться под защитой густых зарослей, как Рикардо яростно прошептал:

— Какого черта, мы же были так близко!

— Слишком близко, — сурово ответил Шон. — Среди папируса нет шансов на меткий выстрел. А если бы ветер изменился хоть на пару градусов, то все бы пропало. Пусть он сначала доберется до следующего острова.

Он ускорил шаг, уводя за собой Рикардо; они остановились под раскидистыми ветвями высокой смоковницы.

— Надо осмотреться, — скомандовал Шон. Они прислонили винтовки к стволу дерева, и Шон подсадил Рикардо на нижнюю ветку, а потом полез вслед за ним.

Почти на самой макушке они устроились в безопасной развилке; Шон придерживал Рикардо за плечо, пока оба всматривались в рощи папируса, оставшиеся далеко внизу.

Они увидели его сразу. Спина Тукутелы возвышалась над лесом тростника, мокрая кожа казалась угольно-черной. Под жесткой складчатой шкурой проступал кривой позвоночник. Он стоял к ним задом, лениво похлопывая огромными ушами. Их края были покрыты рубцами и кое-где порваны, более нежная кожа за ушами бугрилась от узловатых, перекрученных вен, напоминавших клубки змей.

Четыре белоснежные цапли восседали на его спине, рядком примостившись на позвоночнике. Их оперение и желтые клювы сверкали на солнце, сгорбившись, они зорко посматривали вокруг — зоркие часовые, которые предупредили бы старого слона о малейшей опасности.

Пока Тукутела находился в воде, к нему невозможно было подобраться, а три сотни ярдов — слишком большое расстояние для удачного выстрела. Им оставалось только наблюдать с вершины дерева, как слон медленно и величественно следует к ближайшему острову.

Дойдя до самого глубокого места, Тукутела погрузился в воду почти целиком; над поверхностью остался только хобот, который извивался и сворачивался в кольца, как морская змея. Потом слон вновь показался на дальнем конце протока, вода с шумом стекала с его гигантских темных боков.

Рикардо и Шон чувствовали, стоя на ветке смоковницы, что это пик их охотничьей карьеры. Никогда больше не будет такого слона. Никто больше не сможет похвастаться даже тем, что видел такого зверя. Тукутела принадлежал им. Казалось, они всю жизнь ждали этой минуты. Охотничий инстинкт подчинил себе все прочие чувства, как будто поблекло и выцвело все, что занимало их прежде. В этом было что-то древнее, поднявшееся вдруг из сокровенных глубин души и заворожившее их, как других завораживает гениальная музыка.

Старый слон поднял голову и оглянулся; на мгновение сверкнули его испещренные пятнами бивни, и они невольно вздрогнули при виде этих длинных, правильно изогнутых пик, как если бы перед ними было творение Микеланджело или тело прекрасной женщины. В эту минуту ничего другого для них не существовало. Они понимали друг друга без слов; чувство товарищеского плеча и общая страсть связали их прочнее обычной дружбы.

— Как же он красив! — прошептал Рикардо. Шон не ответил — сказать было нечего. Они смотрели, как старый слон шествовал к острову. Его огромное тело показалось над водой, затем он выбрался на низкий берег и постоял там, влажно отблескивая на солнце, — видно было, какой он высокий и худой. Затем слон вступил под деревья, и буйно разросшиеся кусты поглотили его. Потревоженные цапли поднялись с его спины, как белоснежные клочки бумаги, подхваченные вихрем. Шон похлопал Рикардо по плечу, и тот встрепенулся, как после долгого сна.

— Мы переправимся на каноэ, — прошептал Шон и послал Пумулу за лодкой.

Они скорчились на дне ветхой жокорро, стараясь не высовывать голову над бортами, и продвигались по длинному болотному протоку, цепляясь за стебли папируса. Беззвучно они скользили сквозь заросли тростника; легкий бриз дул в одном направлении. Шон чувствовал обнаженными плечами каждое его дуновение.

Показался берег; Шон помог Рикардо выбраться из каноэ, и они затащили лодку на отмель, стараясь производить как можно меньше шума.

— Проверь винтовку, — шепнул Шон. Рикардо отвел затвор «ригби». Патрон сверкнул медью на солнце. Шон одобрительно кивнул, и Рикардо молча вернул затвор на место. Они двинулись вперед.

Им пришлось идти гуськом по тропе, которую только что протоптал слон. С обеих сторон их обступали непроходимые кусты. Матату вел их почти бегом; затем они остановились и замерли, прислушиваясь.

Внезапно раздался оглушительный треск из кустов впереди, ветви деревьев закачались и затряслись. Рикардо вскинул «ригби», но Шон удержал его, схватив за плечо и заставив опустить винтовку дулом вниз.

Они оцепенели, уставившись вперед, слушая сквозь гулкие удары сердец, как пасется слон. Всего в тридцати шагах от них он обдирал кору с ветвей, ритмично двигая ушами взад и вперед и довольно урча, но им отсюда было не видно ни клочка его серой шкуры.

Шон все еще держал Рикардо за руку; потом опять потянул его за собой. Шаг за шагом они продвигались сквозь зеленую гущу листьев, лиан и свисающих ветвей. Сделав десяток шагов, Шон остановился. Он подтолкнул Рикардо вперед и через его плечо указал на что-то.

Несколько долгих мгновений Рикардо не мог ничего различить среди спутанных ветвей и неразберихи тени и света. Потом слон снова захлопал ушами, и Рикардо увидел его глаз сквозь отверстие в сплошной стене зелени. Это был маленький слезящийся глаз, затянутый от старости матовой голубоватой пленкой. Слезы непрерывно сочились из него на морщинистую щеку, придавая слону мудрый и бесконечно скорбный вид.

Эта скорбь заразила Рикардо, она накатила на него черной волной, тяжелым грузом легла на его сердце, превращая страсть охотника в пронзительную печаль об этой жизни, которая вот-вот должна кончиться. Он чувствовал, что просто не в состоянии поднять винтовку.

Слон моргнул; густые и длинные ресницы окаймляли его глаз, и казалось, что этот глаз смотрел на Рикардо в упор, проникая в глубины его души и скорбя о нем, как сам он скорбел о старом слоне. Рикардо не осознавал, что темный недуг в его мозгу вновь искажал и коверкал реальность, он знал лишь, что эта печаль невыносима, как черное забытье смерти. Он почувствовал, как Шон слегка хлопнул его между лопаток, скрывая от слона даже это едва заметное движение. Это был настойчивый сигнал, приказание стрелять, но Рикардо как будто покинул свое тело и парил над ним, глядя вниз на самого себя, глядя одновременно на человека и на зверя, несущих в себе смерть и окруженных смертью, и трагичность того, что он видел, поглощала его, парализуя волю и не давая двигаться.

Шон снова пихнул его. Слон был в пятнадцати шагах от них, он стоял неподвижно, маяча серой тенью среди зарослей. Шон знал, что внезапное оцепенение Тукутелы было реакцией на близкую опасность. Он простоит так не больше нескольких секунд, а потом скроется в непролазном кустарнике.

Он хотел схватить Рикардо за плечо и встряхнуть его, он хотел закричать: «Стреляй же, стреляй!» Но ничего нельзя было сделать — малейшее движение, самый слабый звук могли обратить Тукутелу в бегство.

Затем произошло то, чего он так боялся. Тукутелу словно корова языком слизнула, он испарился, как клуб серого дыма. Невозможно было поверить, что такое огромное животное может двигаться так быстро и бесшумно сквозь густой кустарник, но слон исчез.

Шон вцепился в руку Рикардо и потащил его за собой, вслед за пропавшим слоном. Его лицо исказилось от гнева, он едва мог дышать от охватившей его темной ярости. Больше всего ему хотелось сорвать свою злость на Рикардо. Он рисковал своей жизнью, чтобы устроить ему этот выстрел, а этот кретин даже винтовки не поднял.

Шон бежал вперед, не ослабляя хватки, волоча Рикардо за собой сквозь густой колючий кустарник и даже не оглядываясь. Он был уверен, что Тукутела направится на следующий из вереницы островов и выйдет на открытую воду. Он заставит Рикардо сделать выстрел даже издалека, чтобы хотя бы ранить слона и задержать его, тогда он сможет догнать его и прикончить.

Где-то позади Матату неразборчиво что-то прокричал — предупреждение или, быть может, крик о помощи. Шон резко остановился и стал прислушиваться. Происходило нечто, чего он не ожидал и к чему не был готов.

Внезапно из кустов раздался грохот и треск, а затем пронзительный трубный вопль разъяренного слона, но звук шел сзади, хотя Тукутела пропал совсем в другом направлении. Секунду Шон не мог понять, в чем дело; когда его осенило, мурашки поползли по его обнаженной спине.

Тукутела сделал то, чего никогда не делал ни один из тех слонов, что он встречал в своей жизни. Старик не убежал, как они думали, он обошел их сзади, чтобы уловить их запах. И сейчас Шон чувствовал, как ветер касается обнаженной кожи его спины, лаская ее, как неверная любовница, и унося его запах туда, где огромный слон проламывался сквозь кусты в поисках преследователей.

— Матату! — заорал Шон. — Беги! Беги наперерез ветру!

Он грубо толкнул Рикардо к стволу высокого тика.

— Стой здесь! — рявкнул он. По низким ветвям на дерево при необходимости было легко вскарабкаться, и Шон, оставив Рикардо, бросился на помощь Матату.

Он несся напролом сквозь кусты, перепрыгивая через поваленные стволы и крепко прижимая к груди винтовку; лес звенел от рева взбешенного слона.

Он приближался стремительно, как лавина серых камней. Тукутела катился по лесу, как горный обвал, круша и подминая на своем пути деревья поменьше, вынюхивая кисловатый человеческий запах, идя по следу, чтобы выплеснуть на людей главную ненависть своей жизни.

Вдруг Матату вынырнул из кустов в нескольких шагах от Шона. Рядом с ним он готов был встретить любую опасность, и, вместо того чтобы убегать наперерез ветру, как сделал Пумула, инстинкт подсказал ему, что следует вернуться к хозяину.

Увидев его, Шон на бегу изменил направление, знаком велев Матату следовать за ним. Он пробежал около ста шагов в сторону, наперерез ветру, чтобы сбить Тукутелу со следа.

Наконец остановившись, они ничком бросились на землю и замерли. Трюк сработал: Пумула тоже скрылся с наветренной стороны. На время Тукутела потерял их запах. В лесу стояла тишина, такая непроницаемая, что Шон слышал, как у него в голове отдаются удары сердца.

Он знал, что старый слон где-то рядом; так же, как и они, он затаился, насторожив свои огромные уши, пытаясь уловить их запах даже кончиком длинного хобота.

«Не бывало еще такого слона, — подумал он, — слона, который охотился бы на своих преследователей. Сколько же раз на него самого охотились, сколько раз человек причинил ему боль, если даже малейший признак человеческого присутствия приводит его в такую ярость? Тукутела — Сердитый, теперь понятно, почему тебя так назвали!»

И тут из леса раздался звук, который Шон меньше всего ожидал услышать, — громкий человеческий голос, который принадлежал Рикардо Монтерро.

— Тукутела, мы с тобой братья! — кричал он слону. — Мы — все, что осталось от былых времен. Наши судьбы связаны. Я не могу убить тебя!

Слон услышал его и вновь издал вопль, такой высокий и пронзительный, что будто сверло вонзилось в их барабанные перепонки. Тукутела помчался на звук человеческого голоса, как серый танк. Он несся напролом, сокрушая кусты, и когда он пробежал пятьдесят ярдов, ненавистный человеческий запах вновь наполнил его ноздри, и Тукутела рванулся к его источнику.

Рикардо Монтерро даже не пытался влезть на дерево, у которого его оставил Шон, он лишь привалился к стволу и прикрыл глаза. Головная боль настигла его внезапно, как удар топора, она ослепляла его сверкающими вспышками света, но сквозь эту боль он услышал вопль слона, и вместе с раскаянием на него накатила горечь отчаяния.

Он выронил «ригби», который остался лежать на палой листве; протягивая вперед безоружные руки, он вслепую заковылял навстречу слону, в нелепой надежде умиротворить гигантского зверя и загладить свою вину перед ним, со словами:

— Я не причиню тебе вреда. Мы братья.

Кусты с треском расступились, и Тукутела вырос перед ним, как ожившая гранитная скала.

Шон бежал к тому месту, где оставил Рикардо, ныряя под низкие ветви и перепрыгивая через поваленные стволы, пока не услышал оглушительный слоновий топот и человеческий голос прямо перед собой.

— Сюда! — заорал он. — Сюда, Тукутела! Иди ко мне, я здесь!

Он надеялся отвлечь слона от Рикардо, хотя и знал, что это бесполезно. Тукутела выбрал себе жертву, и ничто не могло оторвать его, кроме самой смерти.

Зрение Рикардо частично прояснилось — будто расчистилось небольшое оконце среди белых сполохов и крутящихся огненных колес. Он увидел, как огромная серая голова Тукутелы показалась из бреши в стене лесной зелени, и над ним нависли длинные пятнистые бивни, как перекладины крыши, которая вот-вот обрушится.

В этот момент слон воплощал для Рикардо тысячи зверей и птиц, убитых им за свою охотничью жизнь. В его воспаленном сознании бивни и длинный хобот, маячившие перед ним, были символами некоего почти божественного благословения, которое отпускало ему всю пролитую им кровь, все отнятые им жизни. Он радостно воздел к ним руки, с благодарностью вспоминая слова молитвы, выученной в юности.

— Прости меня, Отче, ибо я грешил! — закричал он.

Шон видел в кустах перед собой затылок слона с широко расставленными загнутыми по краям огромными ушами. Он слышал голос Рикардо, хоть и не мог разобрать слов, и понял, что тот находится прямо перед острыми бивнями, в пределах досягаемости мощного хобота.

Одним скачком Шон прервал бег и вскинул свой «577-экспресс». С этого угла зрения было труднее всего попасть в мозг, так как слон стоял к нему спиной, а кости плеч закрывали позвоночник.

Цель была не больше яблока, и нужно было еще угадать, где именно она скрыта в костяной коробке черепа. Шон мог рассчитывать только на свой опыт и интуицию. Казалось, сквозь прицел винтовки он может заглянуть внутрь черепа и увидеть мозг, мерцающий в толще кости, как светляк.

С сознательным усилием он нажал на курок, когда точка прицела совпала с этим мерцающим пятном. Пуля прошла сквозь пористую кость, как нож сквозь масло, и вонзилась в мозг старого слона. Он ничего не почувствовал. За долю секунды из полной ярости жизни он соскользнул в смерть, и ноги задрожали и подогнулись под ним. Он упал на грудь, и земля сотряслась от удара, а с ветвей дождем посыпались сухие листья. Облако пыли окутало массивное тело, и голова слона упала вперед.

Его правый бивень вонзился в тело Рикардо Монтерро; он пропорол его живот под ребрами, прошел насквозь на уровне почек и пробил позвоночник в том месте, где он соединяется с тазом.

Пика из слоновой кости, которую Рикардо так страстно желал заполучить, ради которой он рисковал состоянием и жизнью, теперь пригвоздила его к земле, проткнув его, как китобойный гарпун. Он взглянул на бивень с удивлением. Рикардо не ощущал боли, у него отнялась вся нижняя часть тела, придавленная слоновьим хоботом; не болела даже голова.

На мгновение его зрение прояснилось, как если бы все, на что он смотрел, было залито потоками сверкающего света; затем краски поблекли перед наступающей тьмой. Перед тем как окончательно погрузиться во мрак, он увидел перед собой лицо Шона Кортни и услышал знакомый голос, который все слабел, как если бы он летел в бездонную пропасть.

— Капо, Капо, — эхом отдавалось в его ушах, и Рикардо Монтерро, сделав над собой огромное усилие, произнес:

— Она любит тебя. Позаботься о моей девочке. — Потом темнота поглотила его, и он больше ничего уже не видел и не слышал.

* * *

Первым порывом Шона было освободить Рикардо. Он взялся за бивень, пронзающий его тело, но тот был таким толстым, что его было даже не обхватить. Из страшной раны Рикардо сочилась кровь. Шон измазал в ней руки и оставлял кровавые следы на слоновой кости, пытаясь вытащить бивень.

Осознав бесполезность своих усилий, он отступил. На эти бивни давила вся огромная тяжесть головы и туловища Тукутелы. Пронзив тело Рикардо, кончик клыка ушел глубоко в землю, и потребовалось бы полдня, чтобы освободить тело.

Человек и зверь оказались неразрывно связаны в смерти, и Шон внезапно осознал, насколько это было символично. Он подумал, что надо их оставить именно так.

Сначала Матату, а затем Пумула вышли из леса и остановились рядом с Шоном, с ужасом уставившись на мрачную картину.

— Ступайте! — скомандовал Шон. — Ждите меня в каноэ.

— А бивни? — робко спросил Пумула.

— Ступайте! — повторил Шон таким тоном, что оба тут же бесшумно исчезли в зарослях.

Глаза Рикардо были широко открыты. Шон осторожно закрыл их, потом снял с шеи Рикардо хлопчатобумажный шарф и подвязал ему подбородок, чтобы отвалившаяся нижняя челюсть не придавала покойнику идиотский вид. Рикардо Монтерро оставался красивым мужчиной даже после смерти. Опершись на голову слона, Шон внимательно поглядел ему в лицо.

— Это случилось вовремя, Капо, пока болезнь не превратила тебя в безмозглое растение. Пока у тебя еще оставались силы и жажда жизни. Это хорошая смерть для мужчины. Я рад, что ты не умер на потных простынях. Молюсь только о том, чтобы мне так же повезло.

Шон положил ладонь на один из бивней и погладил его. Поверхность слоновьей кости напоминала на ощупь драгоценную яшму.

— Мы оставим их тебе, Капо, — сказал он. — Эти бивни будут твоим надгробием. Видит Бог, ты заплатил за них сполна.

Шон выпрямился и пошел по следам Рикардо в глубину леса, пока не нашел «ригби», лежащий на слое опавшей листвы. Он принес винтовку назад и пристроил ее на сгибе правой руки Рикардо.

— Воин должен быть похоронен с оружием, — пробормотал он. Но не хватало чего-то еще. Он не мог уйти и оставить Рикардо под равнодушным небом. Надо было чем-то прикрыть тело.

Тогда Шон вспомнил легенду об этом слоне и о том, как он избавлялся от мертвых. Он вытащил из-за пояса тяжелый нож и отправился в ближайшие заросли. Там он срезал ветку, покрытую густой листвой, и прикрыл ею лицо Рикардо.

— Да, — произнес он. — Вот так хорошо, так правильно.

Быстро работая ножом, он срезал зеленые ветки, пока тело Рикардо и голова слона не скрылись полностью под толстым слоем листьев.

Наконец он распрямился, поднял свой «577-й» и взял его под мышку. Можно было уходить.

— Жалеть не о чем, Капо, — сказал он. — Ты прожил хорошую жизнь, до самого конца. Покойся в мире, старый друг.

Он повернулся и пошел туда, где было привязано каноэ.

* * *

Стебли тростника тихо шуршали, задевая борта, пока Пумула отталкивался шестом. Все молчали.

Шон сидел посередине, сгорбившись, опершись на руку подбородком. То, что произошло, оглушило его, опустошило его душу, и теперь он не чувствовал ничего, кроме печали. Это было похоже на возвращение из похода во времена войны в джунглях, когда все были молчаливы и подавлены.

Он поглядел на свою правую руку, лежащую на колене, и увидел на пальцах пятна крови и темно-красные полумесяцы под ногтями. «Кровь Капо», — подумал он и опустил руку за борт каноэ, чтобы теплая болотная вода смыла пятна.

Он прокрутил в памяти всю охоту с самого начала, как немой фильм, и яркая вереница событий промелькнула перед ним, — с того момента, когда они первый раз увидели слона, и до конца, когда он нашел Рикардо Монтерро пригвожденным к земле под огромной серой головой.

Потом в его памяти впервые ожил звук. Быстро угасающий голос Рикардо эхом отдавался в его голове, слабый и бесплотный.

«Она любит тебя», — сказал он, и потом его слова уже было не разобрать. «Она любит тебя». Бессмысленные слова умирающего, бред больного мозга. Рикардо мог говорить о любой из сотен женщин, которых Шон знал в своей жизни.

Шон вытащил руку из воды. Она была чистой, пятна крови исчезли.

«Она любит тебя». Может быть, он пытался сказать это Шону об одной определенной женщине.

Шон оторвался от созерцания своей мокрой руки и посмотрел вперед. Воспоминания о ней не покидали его последние несколько дней, выплывая из глубин сознания на поверхность в самые неожиданные моменты. Часто, думая о слоне, он внезапно улыбался, вспоминая какие-то ее слова. В последнее утро охоты он перегнулся через борт каноэ и сорвал водяную лилию. Поднеся цветок к лицу, он вдохнул его аромат и, ощутив на губах шелковистое прикосновение лепестков, подумал о Клодии Монтерро.

Теперь, глядя вперед, он в первый раз признался себе, как сильно хотел снова ее увидеть. Казалось, лишь она могла бы смягчить его скорбь о ее отце. Он вспомнил, как звучал ее голос, как дерзко она вскидывала голову, бросая ему очередной вызов. Он улыбнулся при воспоминании об огоньках гнева, которыми так часто из-за него зажигались ее глаза, и о том, как она нарочно надувала губы, чтобы не рассмеяться над одной из его острот.

Он представлял себе ее походку, думал, что она чувствовала, когда он нес ее в своих объятиях, и вспоминал прикосновение ее кожи, похожей на лепестки водяной лилии, когда он прикасался к ней под предлогом помощи.

— Мы с ней решительно не подходим друг другу, — улыбнулся он, и грусть, охватившая его прежде, слегка отступила. — Если Капо говорил о дочери, значит, он совсем спятил. — Но предчувствие встречи охватило его лишь сильнее.

Он взглянул на небо. Солнце уже село. Совсем скоро стемнеет. Пока он смотрел, с волшебной быстротой взошла Венера и теперь мерцала над западным краем земли. За ней последовали другие звезды, одна за другой выстраиваясь строго по ранжиру на темнеющем пологе ночи.

Шон смотрел на звезды и думал о Клодии, пытаясь понять, почему она вызывает в нем такие противоречивые чувства. Он сравнил ее с женщинами, которых знал прежде, и все былые увлечения показались ему пустыми и ничего не значащими. Один раз он даже женился — на этот необдуманный поступок его толкнула страсть, которая быстро иссякла, и брак обернулся катастрофой. Свою ошибку он больше никогда не повторял и теперь с трудом мог вспомнить черты женщины, которая когда-то была его женой.

Опять подумав о Клодии, Шон поразился: ее образ настолько четко запечатлелся в его памяти, что он, казалось, мог различить отдельные реснички, обрамлявшие ее медово-карие глаза, и крошечные складочки в уголках рта, появлявшиеся, когда Клодия улыбалась. Вдруг ему страшно захотелось вновь оказаться рядом с ней, и он понял, что начинает беспокоиться.

«Я идиот, что оставил ее одну», — подумал он, и при взгляде на темную трясину ему представились сотни опасностей, которые могли подстерегать Клодию.

«Все-таки с ней Джоб, — попытался он себя успокоить. — Но лучше бы я сам остался с ней, а Джоба отправил с Капо». — Он прекрасно понимал, что это было невозможно, но не мог справиться со своей тревогой.

Он почувствовал, как каноэ, слегка дернувшись, остановилось; это Пумула, опершись на шест, намекал, что неплохо было бы сделать привал на ночь.

— Я тебя сменю, — сказал Шон. — Надо добраться до деревни без остановок.

Матату и Пумула свернулись на дне лодки; Шон стоял на носу и покачивался в такт мерным движениям шеста. Он ориентировался по Южному Кресту и Большой Медведице; проведенные от них воображаемые линии, пересекаясь, точно указывали на юг.

Тихий шелест стеблей папируса вливался в четкий ритм толчков Шона, и скоро он греб уже автоматически; мысли его унеслись далеко, но все они в конце концов сходились на Клодии Монтерро.

Шон думал о том, как тяжела ее утрата. Конечно, она знала, что рано или поздно это произойдет, но все же горе может оказаться для нее непосильным. Он подыскивал слова, чтобы рассказать ей о случившемся и потом утешить ее. Клодии было известно, как он относился к ее отцу, что вельд связал их крепкой охотничьей дружбой. Она знала об их взаимном уважении.

«Пожалуй, именно я лучше всего помогу ей справиться с несчастьем. Я так хорошо знал его. Вместе мы сможем вспоминать, каким он был отличным человеком».

Нелегко приносить дурные вести, но Шон поймал себя на том, что с нетерпением ждет встречи с Клодией, чтобы взять на себя роль ее защитника и утешителя.

«Может, нам наконец удастся преодолеть противоречия, в которых мы так упорствовали. Мы с ней такие разные, но ведь может и у нас найтись что-то общее…» — Шон спохватился, что налегает на багор изо всей силы, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сбавить темп.

«Так тебя не хватит на всю ночь», — подумал он, но горячее желание вновь оказаться рядом с ней заставляло его отталкиваться еще и еще, пересиливая усталость.

Час за часом он работал багром, пока Пумула не проснулся и не сменил его; но Шону не спалось, и когда рассвет окрасил небо сначала в темно-рубиновый и затем в бледно-лимонный цвет, он снова занял место на носу. В воздухе кружили водяные птицы, с легким свистом рассекая крыльями зарю.

Двумя часами позже по знаку Шона Матату вскарабкался по шесту. Еще не добравшись до верхушки, он радостно указал вперед. Но лишь около полудня каноэ, прорезав гущу папируса, наконец уткнулось в песчаный берег неподалеку от сожженной деревни.

Шон прыжком очутился на твердой земле и быстро зашагал через пепелище, едва удерживаясь, чтобы не перейти на бег.

— Джоб мог бы получше ее охранять, — ворчал он про себя, — раз он не заметил нас… — Его мысль оборвалась. Прямо перед ним были кусты, в которых они устроили хижину для Клодии, и Шон резко остановился.

Было слишком тихо. Шестым чувством он понял: что-то неладно. Что-то здесь было не так. Шон кинулся на землю и быстро перекатился под защиту кустарника, выставив перед собой «577-й».

Лежа, он прислушался. Тишина как будто наливалась тяжестью. Он облизнул губы и издал клохтающий звук, подражая турачу, — условный сигнал скаутов, на который Джоб сразу бы откликнулся. Но ответа не последовало. Припадая к земле, как леопард, он прокрался вперед и снова остановился. Какой-то предмет поблескивал перед его лицом в короткой траве. Протянув руку, Шон взял его, и в животе у него похолодело.

У него на ладони лежала стреляная гильза от патрона «7,62»; на головке красовалось клеймо с надписью кириллицей. Это был патрон советского производства для автомата Калашникова. Шон поднес гильзу к носу и вдохнул запах пороха. Стреляли совсем недавно. Он быстро огляделся и заметил в траве еще несколько гильз. Здесь явно имела место ожесточенная перестрелка.

Перекатившись, Шон вскочил на ноги и бросился бежать, петляя и делая зигзаги, чтобы сбить с прицела возможного невидимого стрелка.

Добежав до колючих зарослей, он опять бросился навзничь, бегло озираясь. И тут же заметил труп, лежащий под невысоким терновым кустом лицом вниз всего в нескольких ярдах от него. Это был чернокожий. С тела кто-то содрал одежду и ботинки.

— Джоб! — хрипло вырвалось у него из груди. Крадучись, он пополз вперед, пока не оказался бок о бок с трупом. Единственное пулевое отверстие зияло в спине мертвеца, в ране уже копошились мухи. Кровь запеклась черной коркой, и Шон уловил запах тления.

— Мертв уже сутки, — определил он и поднялся на колени. Теперь можно было не соблюдать особой осторожности. Он бережно приподнял мертвую голову. Шею покойника свело трупным окоченением, и Шон, крякнув с огромным облегчением, отпустил голову, которая упала с глухим стуком на землю. Это был чужак.

— Джоб! — позвал он. — Клодия! — Это был вопль отчаяния, и Шон побежал вперед, к месту, где ее оставил. Там было пусто.

— Джоб! — Он дико озирался вокруг. — Клодия!

На краю поляны лежал другой труп чернокожего, тоже раздетый, и Шон подбежал к нему. Еще один чужак, тощий карлик, которому выстрелом снесло полчерепа. Он тоже начал разлагаться, и его живот вздулся, как блестящий черный шар.

— Двое подонков выбыли, — с горечью произнес Шон. — Хорошо стреляешь, Джоб.

Матату следовал за Шоном; сейчас он осматривал навес. Наконец оставив его, он принялся рыскать кругами, как охотничья собака в поисках тетерева. Шон и Пумула молча наблюдали за происходящим, не пытаясь идти за ним, чтобы не спутать следа. Через несколько минут Матату вернулся к ним. — Это та же шайка, что гналась за нами прежде. Их было пятнадцать, они окружили хижину и ворвались. Джоб пристрелил двоих из бандуки «30/06», — он показал Шону пустые гильзы. — Они сопротивлялись, но те взяли их в плен и увели с собой.

— И мемсахиб тоже? — Шон боялся услышать ответ.

— Ндио, — на суахили ответил Матату. — Да, ее они тоже увели с собой. Она еще хромает, но они поддерживали ее под руки. Она все время вырывалась. Джоба ранили, и Дедана тоже. Наверное, их избили, и я думаю, что им связали руки. Они шли, спотыкаясь. — Матату показал на трупы. — Они сняли форму и ботинки со своих мертвецов, забрали их оружие и ушли обратно, — он показал в сторону перешейка.

— Когда? — спросил Шон.

— Вчера утром. Наверное, они ворвались в лагерь на рассвете.

Шон угрюмо кивнул, но внутри у него все кричало: «Клодия, о Боже, Клодия, если они только тронут тебя, я им кишки вырву!»

— В погоню, — сказал он вслух. — Бегом!

Пумула сбегал назад к каноэ, чтобы забрать снаряжение и бутылки с водой, и Шон пустился бегом, едва скользнув в лямки своего рюкзака. Куда-то испарилась непомерная усталость от бессонной ночи, которую он провел, толкая каноэ. Он ощущал себя сильным, свирепым и неутомимым.

На первой же миле они перешли на профессиональный бег разведчиков, ведущих погоню. След оставался холодным, и Шон бежал, не опасаясь засады. Он полностью полагался на Матату, который сразу заметил бы замаскированную ловушку или противопехотную мину, приготовленную для них врагами. Не считая этой маленькой предосторожности, они неслись едва ли не с марафонской скоростью, вытянувшись в одну линию.

Лицо Клодии непрестанно маячило у Шона перед глазами, и на ногах у него будто вырастали крылья. Их пятнадцать, сказал Матату, и всех их будет соблазнять нежное белое тело Клодии. Пока было незаметно, чтобы они где-нибудь остановились позабавиться с ней. Он без возражений принял версию Матату, что бандиты подкрались к лагерю на рассвете, напали внезапно, но старались не причинять пленникам вреда. Они были нужны им живыми, а не мертвыми. Похоже, что Джоб и Дедан отделались несколькими ударами прикладом, но мысль о Клодии не давала Шону покоя.

Они заставляли ее идти, несмотря на раненую ногу. Это большая нагрузка на колено, и Клодия может остаться хромой на всю жизнь. Любая вынужденная задержка из-за ее травмы только озлобит их. Все зависит от того, насколько им нужна белая пленница. Скорее всего, они используют ее как заложницу, чтобы торговаться с западными правительствами. Многое зависит и от того, кто это — ФРЕЛИМО, РЕНАМО или обычные бандиты, от того, насколько они организованны, кто их вожак и насколько силен его авторитет; но Шон знал — Клодии в любом случае угрожает страшная опасность.

Догадываются ли враги, что за ними идет погоня? Наверняка они видели следы, ведущие в деревню, и поняли, что не хватает троих — нет, вместе с Капо, четверых. Да, они не могли этого не заметить, а значит, ожидали преследования и были начеку.

Трудно рассчитывать, что Клодия сможет постоять за себя. Шон так и представил себе, как она препирается с похитителями, настаивая на своих человеческих и гражданских правах, отказываясь выполнять их приказания. Несмотря на тревогу, при этой мысли он улыбнулся. Они небось думали, что в лапы им попалась домашняя кошечка, а обнаружили, что связались с разъяренной тигрицей.

Его улыбка погасла. Он знал, что независимое поведение Клодии только разозлит их, стремительно снижая ее шансы выжить. Если вожак банды с трудом удерживал власть, то это будет для него предлогом повысить авторитет в глазах собственных людей. В Африке царили патриархальные нравы, и вряд ли он потерпит от женщины отказ повиноваться его воле. Если Клодию похитили те же бандиты, что вырезали деревню, то в их жестокости сомневаться не приходилось.

«Хоть раз в жизни, детка, придержи свой язычок», — про себя взмолился Шон.

Бегущий впереди Матату неожиданно остановился и жестом подозвал его. Шон подскочил к нему.

— Здесь они останавливались, — Матату указал на следы привала в тени молодого мопане.

В пыли валялись смятые черные окурки, и Матату показал на свежие белые надрезы на темном стволе мопане — следы от срезанных ветвей. Веточки поменьше ободрали и бросили; листья на них совсем завяли. Значит, Матату был прав — похитители были здесь вчерашним утром.

Шон удивился, зачем им понадобились ветки, и Матату пояснил:

— Они сделали мушелу для мэм.

Шон с облегчением кивнул. Конечно, разбитое колено Клодии их задерживало, но они соорудили носилки из ветвей мопане, вместо того чтобы просто прикончить ее выстрелом в затылок. Пока дела шли лучше, чем Шон ожидал, и он мысленно прибавил Клодии шансов остаться целой и невредимой. Видимо, они ценили свою пленницу выше, чем он на то рассчитывал.

Но самой большой опасности она подвергалась вчера вечером, когда они остановились на ночлег. У бандитов был целый день, чтобы глазеть на нее; наверняка ее тело дразнило их воспаленное воображение. Шон не нашел в себе сил представить, что с ней стало, если в какой-то момент вожак потерял контроль над своими людьми.

— Живее, Матату, — прорычал он. — Мы зря теряем время.

Если это и случилось, то случилось вчера, и он все равно опоздал, но каждая секунда промедления выводила его из себя.

След вел их обратно на перешеек, он шел поверх их собственного следа и уходил к югу через пересохшие заливные равнины. Пятнадцать похитителей и их пленники даже не пытались замести следы, поэтому идти за ними было легко. Изучив землю, Матату определил, что они заставили Джоба и Дедана тащить носилки с Клодией, и Шон обрадовался — значит, они более-менее в порядке. Какие бы раны эти двое ни получили в стычке с врагами, Шон был уверен, что они симулировали ужасные страдания и задерживали отряд как могли, чтобы они с Матату скорее их догнали.

Едва он это подумал, как Матату возгласом указал на отметины в мягкой почве: здесь Джоб бросил свой край носилок и картинно упал на четвереньки, корчась на земле, и кое-как поднялся на ноги лишь после того, как весь отряд обступил его с проклятиями и тычками.

— Молодчина, — одобрительно проворчал Шон, не замедляя шага. — Смотри только не переборщи. — Джоб играл в опасную игру.

Они не сбавляли скорость, и расстояние между ними и медленно двигавшимся отрядом сокращалось так стремительно, что у Шона появилась надежда догнать их еще до наступления ночи.

— Это будет забавно, — подумал он, — трое с одной «577» против пятнадцати головорезов, вооруженных АК.

Пока они не встретили ни одной западни. Обычно террористы, отступая, минировали дорогу за собой, и Шон размышлял, что помешало им сделать это теперь. Возможно, у них не хватало опыта или не было пластиковых противопехотных мин, а может, они просто не подозревали о погоне. Хуже всего, если они готовят для преследователей какой-то сюрприз посерьезнее.

— Ладно, на месте разберемся.

Вновь рядом возник Матату.

— Они готовили здесь еду вчера вечером, — он показал на угли от походного костра и следы трапезы. Множество черных степных муравьев сновало вокруг в поисках объедков. Окурков больше не было.

— Обыщите место, — скомандовал Шон. — Джоб наверняка оставил бы для нас весточку. — Пока Матату и Пумула тщательно, но быстро осматривали территорию, Шон сверился с часами: четыре пополудни, они были в пути около трех часов; до вечера было еще далеко.

— Здесь они опустили носилки с мэм, — показал Матату. — Тут она стояла.

Шон рассматривал ее следы, маленькие, узкие и аккуратные по сравнению с отпечатками тяжелых ботинок похитителей. При ходьбе она приволакивала раненую ногу, опираясь только на пальцы.

— Нашли что-нибудь? — резко спросил он. — Что оставил Джоб?

— Ничего, — Матату покачал головой.

— Ну ладно. Надо попить. — Он вытащил из рюкзака таблетки прессованной соли и раздал их своим спутникам. Ему не пришлось напоминать им, что нужно держать себя в руках. Каждый сделал по три глотка из своей пластиковой бутылки и плотно завинтил пробку. Краткая передышка не заняла и пяти минут.

— Идем дальше, — сказал Шон.

Через час они обнаружили место, где отряд остановился на ночлег. То, что похитители, поев, сразу тронулись в путь и не легли спать у походного костра, говорило об опыте и военной тренировке.

— Ищите хорошенько! — Любые сведения от Джоба были бесценны.

— Ничего, — сообщил Матату несколько минут спустя, и Шон ощутил укол разочарования.

— О'кей. Пошли дальше. — Шон уже повернулся, чтобы идти, когда что-то заставило его остановиться и еще раз окинуть взглядом лагерь.

— Где спала мемсахиб? — спросил он.

— Тут, — показал Матату. Кто-то, наверное, Джоб, нарвал большую охапку листьев и травы, чтобы сделать подстилку для Клодии, и она была примята весом ее тела. Шон присел на корточки перед импровизированным ложем и принялся обшаривать его, пытаясь найти хоть какие-то улики.

Пусто. Он разворошил последнюю горстку листьев и разочарованно поднялся на ноги — предчувствие, что Клодия оставила ему какой-то знак, было очень сильным.

— Тоже мне, экстрасенс, — проворчал он.

И тут он заметил пуговицу, наполовину зарытую в пыли под травяной подстилкой.

Он поднял ее и пригляделся. Медная пуговица от пояса ее джинсов, на которой было выгравировано «Ральф Хаттон».

— Джинсы авторской работы, ну-ну. — Он опустил пуговицу в карман. — Но это ни о чем не говорит… — Тут он осекся. — Разве что…

Шон снова опустился на колени и осторожно расчистил место, где лежала пуговица. Он был прав — Клодия оставила пуговицу, чтобы привлечь его внимание. Чуть глубже был зарыт кусочек картона, оторванный от пачки из-под дешевых португальских сигарет. Не больше двух дюймов в длину и дюйма в ширину, он едва вмещал послание, которое она нацарапала кусочком угля, похищенным из костра.

«15 РЕНАМО». Это была неоценимая информация, она подтверждала догадки Матату, к тому же теперь он наконец-то знал, с кем они имеют дело — РЕНАМО.

«Каве». Слово удивило его. Но вдруг он догадался: давным-давно на школьном слэнге оно служило сигналом опасности и происходило от латинского «caveat» — «берегись».

Он невольно улыбнулся. Откуда она знает это типично английское словечко? Потом он вспомнил, что она получила юридическое образование, и стал читать дальше.

«Каве. Они ждут вас». Значит, она и Джоб подслушали, как похитители обсуждали погоню. Это была не менее важная информация.

«Все ОК». И ее подпись — «К.».

Он уставился на клочок картона, бережно держа его на ладони, как если бы это была частица святого креста.

— Ах ты, маленькая чертовка, — прошептал он. — Да ты самая классная, самая отчаянная из всех, кого… — Он изумленно покачал головой, от волнения у него перехватило горло. Впервые он признался себе, как сильно по ней тосковал. Но было не время и не место поддаваться эмоциям, и усилием воли он подавил в себе неожиданное чувство.

— РЕНАМО, — сообщил он Матату и Пумуле. — Ты не ошибся, их пятнадцать. Они знают, что мы идем за ними. Впереди наверняка будет засада.

Оба были мрачны и серьезны. Шон взглянул на часы.

— Мы можем догнать их еще до темноты.

Часом позже они нашли первую ловушку, которую солдаты РЕНАМО приготовили для них. Четверо залегли в стороне от дороги, там, где низина переходила в насыпь, поросшую густым лесом. Засада была хитроумно расположена на дальнем краю поляны, так что перед ней было широкое, хорошо простреливаемое пространство. Враги ушли оттуда незадолго перед их приходом.

— Они выставляют подвижный арьергард. — Шона замутило от мысли о риске, на который он шел, двигаясь вперед с такой беспечностью.

В пыли виднелись отчетливые следы, оставленные сошкой легкого пулемета «РПД» — самого примитивного, но и самого действенного из всего, чем обычно бывали вооружены здешние партизаны. Если бы он привел сюда своих людей немного раньше, то они очутились бы в настоящем пекле и через несколько секунд все было бы кончено. Он слишком спешил и, потеряв голову от страха за Клодию, не соблюдал даже элементарных предосторожностей.

Солдаты ушли отсюда совсем недавно; время их прибытия они определили с обескураживающей точностью — слишком небольшим был промежуток. Должно быть, расчет «РПД» перенес место засады, переместившись вперед по дороге, чтобы сильно не отстать от основного отряда.

— Прикрыть все фланги, — неохотно приказал Шон. — Готовимся к засаде.

Придется двигаться вдвое медленнее. Им не удастся настигнуть противника до прихода ночи.

Их трое — слишком мало. Матату шел по следу, а Шон и Пумула прикрывали фланги. На троих у них была лишь одна крупнокалиберная неповоротливая двустволка. Впереди их поджидал вооруженный до зубов отряд тренированных бойцов.

— Отличный способ покончить с собой, — сказал себе Шон. Но, несмотря на численный перевес врага и нулевые шансы, он с трудом сдерживался, чтобы не ускорить шаг.

Послышался свист Матату. Шон не мог его видеть и, хотя сигнал не был тревожным, сразу припал к земле и внимательно огляделся по сторонам, прежде чем приблизиться к нему.

Матату сидел на корточках перед тропой, стыдливо подтянув свою набедренную повязку, явно чем-то расстроенный. Он молча ткнул пальцем в след, и Шон увидел, что его беспокоило.

— Откуда, черт возьми, они взялись? — это прозвучало скорее как протест. Перевес и так был на стороне РЕНАМО, а теперь он рос на глазах, и Шон в первый раз ощутил, как отчаяние навалилось ему на плечи свинцовым грузом.

К первому отряду РЕНАМО присоединилась другая группа, еще более многочисленная; впечатление было такое, что здесь прошел целый полк пехоты.

— Сколько их? — спросил он Матату, но даже тот не мог дать точного ответа. Следы шли внахлест и путались.

Матату понюхал табаку, чтобы скрыть свои сомнения эти ритуалом. Он чихнул, и из глаз его брызнули слезы, которые он вытер большими пальцами. Потом он вытянул вперед растопыренные пальцы обеих рук и сжал и разжал их четыре раза.

— Сорок?

Матату скорчил виноватую гримасу и растопырил пальцы еще раз.

— Значит, от сорока до пятидесяти. — Шон достал свою бутылку и сделал глоток. Вода было горячей, как бульон, но он, прежде чем сглотнуть, еще и прополоскал рот.

— Я сосчитаю их позже, — пообещал Матату, — когда увижу все следы, но сейчас… — Он сплюнул на землю с убитым видом.

— Как далеко они от нас? — спросил Шон, и Матату отчертил пальцем, как часовой стрелкой, кусочек небосклона.

— Три часа, — перевел Шон. — Мы не успеем их догнать до прихода ночи.

Когда стемнело, Шон сказал:

— Надо перекусить, пока не взошла луна.

Но едва узкий серебряный серп показался на ночном небе, как его затянуло облаками. При таком свете нельзя было идти даже по самому четкому следу. Шон подумал, что можно идти вслепую и попытаться опередить похитителей, а потом тайно красться за ними по пятам, ожидая, не подвернется ли возможность освободить Клодию и Джоба. «Хватит мечтать», — одернул он себя. Последние несколько дней они шли практически без остановок и были уже на грани изнеможения. Вслепую блуждая в потемках, они либо наткнутся на ночных часовых РЕНАМО, либо вовсе пройдут мимо.

— Поспим здесь, — Шон вынужден был в конце концов уступить. Люди из РЕНАМО знали, что их преследуют, и могли выслать отряд навстречу, чтобы захватить их врасплох.

Шон решил раскинуть лагерь далеко в стороне от дороги, в зарослях терновника, которые в случае нападения задержали бы врага. Все трое отчаянно нуждались в отдыхе, и Шон больше полагался на терновые колючки, чем на часовых. Вместе с ночью на землю опустился ледяной холод, и они лежали, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить остатки тепла. Накопившаяся усталость одолела Шона, и он уже соскальзывал в черную пропасть сна, когда шепот Матату вернул его обратно:

— Там был один… — начал Матату, потом осекся, и Шон покорно открыл глаза.

— Ну, говори, — сонно подбодрил он.

— Я видел раньше одного из них.

— Ты его знаешь? — Теперь Шон окончательно проснулся.

— Думаю, да, но это было давно, и я не могу вспомнить, где я его видел.

Шон молча переваривал услышанное. Сам он с трудом бы вспомнил любое лицо из тех, что он встречал за последние, скажем, десять лет. И вот перед ним был Матату, который горевал, что не смог мгновенно распознать среди путаницы следов пару отпечатков ног, которые видел несколько лет назад. Шон не раз убеждался в его невероятных способностях, но сейчас даже он усомнился в том, что такое возможно.

— Спи давай, дурачок. — Он улыбнулся в темноте и с грубоватой нежностью потрепал маленького человечка по курчавому затылку. — Может, во сне увидишь, как его зовут.

Шону снилась Клодия. Обнаженная, она бежала через темный лес. Ее обступали черные деревья с кривыми голыми ветвями. По пятам за ней гналась стая волков. Они тоже были черны как ночь, блестели лишь белые клыки и высунутые красные языки. На бегу Клодия звала его, ее кожа казалась бледной и светящейся при свете луны. Он пытался приблизиться к ней, но его ноги увязали, как будто Шон преодолевал озеро патоки. Ему хотелось позвать ее, но язык не слушался, и из горла не вырвалось ни единого звука. Он проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо, и попытался снова закричать, но издал лишь сдавленный стон.

— Проснись! — это был Матату. — Ты кричал и стонал. Солдаты услышат тебя!

Он резко сел. Казалось, его ноги промерзли насквозь, и ночной кошмар никак не рассеивался. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и вспомнить, где он находится.

«Сдаешь, парень». — Он чувствовал себя униженным. Настоящий скаут должен спать беззвучно и просыпаться при малейшем шорохе — иначе, пока он храпит, ему перережут горло.

— Скоро станет светло, — прошептал Матату. Утренний птичий хор уже свистел и чирикал в лесной гуще, и можно было различить кружево терновых веток на бледном фоне неба.

— Вперед. — Шон поднялся на ноги.

Солнце еще не поднялось высоко, а на траве не высохла роса, когда они подошли к пересохшему Руслу, где отряд РЕНАМО разбил на ночь бивуак. Отряд двинулся дальше при первом свете зари, но далеко уйти не мог.

Среди множества следов на мягком песке Матату отыскал отпечатки ног Клодии.

— Ей уже не так больно идти, — сообщил он Шону. — Нога заживает, но Дедан и Джоб еще несут ее. Вот тут она забиралась на носилки.

Матату оставил в покое легко узнаваемые женские следы и принялся изучать отпечатки пары больших мужских ботинок, которые, на взгляд Шона, ничем не отличались от всех остальных, кроме того, что их рифленая подошва оставляла рисунок в виде рыбьего скелета.

— Я его знаю, — прошептал Матату. — Я знаю, какая у него походка… — Он безнадежно покачал головой и отвернулся.

Теперь они продвигались вперед очень осторожно. Тропа вела их прямо к насыпи вдоль откоса, и скоро они были у подножия холмов. Кто бы ни возглавлял отряд РЕНАМО, он знал, куда идти.

Шон ожидал встречи с арьергардом отряда в любой момент. Он буквально холодел при мысли о том, что первым предупреждением для них может оказаться сухой стрекот пулемета Дегтярева, выпускающего очереди со скоростью шестьсот патронов в минуту.

Здесь в холмах любой валун, любое углубление могли оказаться возможным прибежищем врага, поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно было все тщательно обследовать. Шон сгорал от нетерпения, но по сильно пересеченной местности быстрее двигаться было нельзя. Они обогнули следующий пологий холм и увидели возвышающуюся над его подножием центральную насыпь, к которой сквозь дымку грациозных деревьев мсаса бежала звериная тропа.

— Это там, — пробормотал Шон. — Там они будут ждать нас.

След вел к проходу через насыпь. Проход был практически лишен растительности, но по обе его стороны простирались густые заросли кустарника. Вход был защищен красными скалами. Эта природная западня идеально подходила для засады. Матату свистнул, и Шон, пригнувшись, держась подальше от гребня, сбежал к нему вниз. Из центра беспрепятственно просматривалось дно долины, и Шон уловил движение на фоне желтой травы. Поднеся к глазам бинокль, он увидел движущуюся колонну людей. Они шли по склону в один ряд. Большинство было в тигрово-полосатом камуфляже, но на некоторых пестрели деним и хаки. Голова колонны уже скрылась в зарослях в конце долины, на расстоянии по меньшей мере трех миль, но он успел насчитать двенадцать человек. Четверо в середине колонны несли носилки: двое впереди, двое позади. Шон попытался разглядеть фигуру Клодии, но, прежде чем он успел настроить бинокль, носилки скрылись за линией деревьев. Опустив бинокль, Шон протер линзы носовым платком. Матату вместе с вернувшимся с другого фланга Пумулой, укрывшись за грудой камней и зарослями кустарника, стал изучать дислокацию. Стояла угрюмая тишина. Шон снова поднял бинокль, изучая крутые, поросшие кустарником склоны. Да, это было самое подходящее место для западни — Шон с товарищами, продвигаясь дальше по долине, запросто могли попасть под обстрел.

— Сколько их? — спросил Шон, не опуская бинокль. — Все ли они ушли за деревья?

— Я заметил не многих, — пробормотал Пумула.

— Проклятье! — с досадой сплюнул Матату. — Долина — как пасть крокодила. Они хотят, чтобы мы засунули туда свои головы!

Шон, не торопясь, изучал долину, время от времени опуская бинокль, чтобы дать отдых глазам. Снова и снова его взгляд скользил по склону от вершины к подножию и обратно. Шон старался не думать о носилках и крошечной фигурке, которую, как ему показалось, он на них видел. Он полностью сосредоточился на наблюдении и уже через десять минут был вознагражден за это, заметив блик света, отразившийся от стекла чьих-то наручных часов или окуляра бинокля.

— Они там. — Шон опустил бинокль. — Да, Матату, ты прав. Приманка готова, и теперь они ждут нас.

Прислонясь к валуну, он постарался все обдумать, но его размышлениям мешали воспоминания о Клодии. Одно было очевидно — продолжать преследование бесполезно. Шон поднял глаза. Во взглядах Матату и Пумулы светилась слепая вера. За почти двадцатилетний срок они никогда не видели его в затруднительном положении и сейчас терпеливо ждали свершения очередного чуда. Это окончательно вывело Шона из себя. Их доверчивые взгляды нарушали ход мыслей. Поэтому он вскочил, спустился с холма, нашел хорошо замаскированное место, с которого просматривалось все вокруг, уселся, положив свой «577-й» на карту, и принялся обдумывать возможные варианты действий. Первым, что он вычеркнул из мысленного списка, было нападение на колонну РЕНАМО. Даже если не учитывать того, что находящиеся в его распоряжении силы были ничтожны, приходилось считаться с тем, что в руках РЕНАМО были заложники. Он не смог бы атаковать, даже если бы у него в распоряжении был отряд вооруженных до зубов скаутов. «На что же я могу рассчитывать, преследуя их, кроме сентиментального желания быть как можно ближе к Клодии Монтерро?» — спрашивал себя Шон. Возможно, наилучшим способом освобождения пленников из когтей РЕНАМО было бы не его вмешательство, а дипломатические переговоры через южноафриканское правительство, предполагаемого союзника РЕНАМО. Однако даже оно не сможет ничего достичь, пока не станет доподлинно известно, что в плену находится американская гражданка. Тем не менее Шон принял твердое решение отправить донесение в американское посольство в Хараре. Он тут же понял, что, сделав это, устранит еще одну важную проблему: до настоящего времени он вел Матату и Пумулу на верную смерть, и, по мере приближения к колонне РЕНАМО, это обстоятельство все большим грузом ложилось на его совесть. «Лучше отправлю-ка я их обратно в Чивеве с донесением для Римы!» — Он открыл рюкзак, достал маленькую записную книжку в кожаном переплете и начал сочинять послание. У Римы в файлах хранились все сведения о Рикардо и Клодии, начиная с описания внешности и заканчивая номерами паспортов. Рикардо был влиятельным и важным человеком. Шон не стал бы говорить Риме, что он погиб, а просто намекнул ей, что отец и дочь в плену у РЕНАМО. Если посольство США отреагирует быстро, то Вашингтон сможет связаться с Преторией уже через несколько часов после получения донесения. Правда, с тех пор как на ЮАР наложили санкции, отношения между двумя странами пребывали в упадке и влияние США в Южной Африке было не столь велико, как раньше. Тем не менее в вопросе о ходатайстве перед РЕНАМО на южноафриканцев можно положиться. «Отлично, это решит проблему с Матату и Пумулой». — Шон подписал донесение, вырвал исписанные страницы из записной книжки и сложил их. Кроме того, он заполнил еще одну страницу инструкциями для Римы, касающимися пятисот тысяч долларов, которые управляющий Рикардо был им теперь должен. Ей предстоит передать их адвокату Шона. И, наконец, нужно было принять решение относительно самого себя. Он мог бы перейти обратно через границу, собственноручно доставить послание и не более чем через два-три дня уже попивать пиво в отеле «Мейклз», размышляя, как потратить полмиллиона Капо. Такой выход был бы наиболее логичным и благоразумным, но Шон отказался от него, даже не успев осознать всех его преимуществ. «Нет, буду следовать за колонной, дожидаясь возможности пробиться в лагерь!» — Шон усмехнулся абсурдности собственного решения. Пробиться в лагерь, где находятся более пятидесяти головорезов, всего с одним стареньким «577-м», освободить трех пленников и с неимоверными усилиями доставить их за сотню миль к границе, неся Клодию с поврежденной ногой на собственной спине. Поднявшись, он закинул рюкзак за спину и пополз обратно по склону к Матату и Пумуле, которые залегли и наблюдали за насыпью. Шон подполз к Матату.

— Есть что-нибудь новое? — спросил он, но Матату только отрицательно покачал головой. Они молчали несколько минут, пока Шон собирался с духом, чтобы сказать маленькому человечку, что отсылает его обратно. Все это время он хмуро изучал начало долины, где, как ему было известно, была устроена засада РЕНАМО. Казалось, Матату почувствовал, что назревает что-то неприятное. Он озабоченно смотрел на Шона, но когда тот в конце концов повернулся к нему, расплылся в сияющей заискивающей улыбке, всем своим существом выражая желание смягчить и предотвратить то, что должно было произойти.

— Я вспомнил, — сказал он с готовностью. — Я вспомнил, кто он!

Отвлекшись на мгновение, Шон удивленно посмотрел на него.

— Кто? О ком ты говоришь?

— Вожак РЕНАМО! — радостно сообщил Матату. — Вчера я сказал тебе, что узнал его следы. Теперь я вспомнил, кто он!

— Ну и кто же? — недоверчиво спросил Шон, готовясь его опровергнуть.

— Помнишь тот день, когда мы выскочили из индеки, чтобы напасть на тренировочный лагерь у излучины реки? — Матату подмигнул Шону, и тот осторожно кивнул. — Помнишь того парня, которого мы поймали, когда он пытался сжечь книги? Он еще отказался идти, и ты выстрелил у него над ухом? — Матату засмеялся хорошей шутке. — У него из уха пошла кровь, и он хныкал, как девчонка.

—Товарищ Чайна?

— Чайна? — У Матату были небольшие трудности с произношением. — Да, это он.

— Нет! — покачал головой Шон, — Не может быть!

— Еще как может! — Теперь уже Матату был вынужден прикрывать рот рукой, чтобы заглушить довольный смех. Ему нравилось поражать своего хозяина — в мире не было ничего приятнее этого. — Чайна! — снова радостно пробормотал Матату, засунув указательный палец в ухо. — Паф! — сказал и это показалось ему таким забавным, что он едва не задохнулся от смеха

— Товарищ Чайна?! — Шон уставился на него невидящим взглядом, пытаясь осмыслить эти из ряда вон выходящие сведения. Он не мог заставить себя поверить в услышанное, но Матату еще никогда не ошибался в делах такого рода. — Товарищ Чайна! — Шон перевел дух. — Это слегка меняет дело. — Он мысленно возвратился в тот далекий день. Этот человек так поразил Шона, что даже сквозь многочисленные и спутанные события той маленькой кровавой войны он смог воссоздать четкий образ товарища Чайны. Шон запомнил его голову правильной формы, темные умные глаза, но впечатление, которое произвело его лицо, было несопоставимо с воспоминаниями о чувстве уверенности и целеустремленности, которое исходило от этого человека. Чайна и тогда был крайне опасен, но Шон боялся, что теперь он стал еще более опытным и страшным.

Шон покачал головой. В отряде скаутов у него было прозвище Везунчик Кортни; похоже, теперь он израсходовал запас удачи. Товарищ Чайна был тем человеком, которого Шон меньше всего хотел бы видеть в качестве командира колонны РЕНАМО.

Матату уже почти исчерпал свою радость и теперь боролся с последовавшей икотой, хватаясь поочередно за голый живот и горло, чтобы держать их под контролем, когда резкие спазмы смеха вклинивались в громкие икания.

— Я отправляю вас обратно в Чивеве, — резко сказал Шон. Смех и икота немедленно прекратились. Матату недоверчиво и с отчаянием уставился на него. Шон не смог выдержать укоризненного трагического взгляда этих глаз.

Он повернулся к Пумуле, грубо окликнул его.

— Эта записка для начальника лагеря. Скажи ему, чтобы послал радиограмму мисс Риме в Хараре. Матату проводит тебя обратно. Не останавливайся, держи нос по ветру, ясно?

— Мамбо. — Пумула был старым скаутом. Он подчинялся приказам без лишних разговоров.

— Хорошо, тогда вперед, — приказал Шон. — Сейчас же.

Пумула протянул правую ему руку. Они пожали руки по-африкански, пожимая друг другу ладони, затем большие пальцы, затем опять ладони. Пумула пополз вниз с гребня и, спустившись вниз, вскочил на ноги и легкой рысцой побежал прочь, не оглядываясь. Шон наконец заставил себя взглянуть на Матату. Тот припал к земле, стараясь сделать свое маленькое тело еще меньше, чтобы Шон его не заметил.

— Иди! — прикрикнул Шон. — Будешь показывать Пумуле путь в Чивеве.

Матату опустил голову, дрожа, словно побитый щенок.

— Убирайся к черту! — зарычал Шон. — Пока я не надрал твою черную задницу!

Матату поднял голову — лицо его было жалким, а в глазах застыла скорбь. Шону захотелось поднять его и обнять.

— Убирайся отсюда, ты, глупый маленький ублюдок! — Шон состроил ужасающе свирепую рожу.

Матату отполз на несколько шагов, остановился и с мольбой посмотрел на него.

— Иди! — Шон угрожающе помахал рукой. Наконец осознав, что это неизбежно, маленький человек крадучись спустился по склону. Перед тем как исчезнуть в густом кустарнике у его подножия, он задержался и снова оглянулся, ища хотя бы малейший признак сожаления или слабости в лице хозяина. Матату был воплощением уныния.

Шон нарочно повернулся к нему спиной и поднял бинокль, делая вид, что изучает местность, но через несколько секунд изображение затуманилось. Моргнув, он непроизвольно взглянул через плечо. Матату исчез. Было как-то непривычно не видеть его рядом. Через несколько минут Шон снова поднял бинокль и, стараясь не думать о Матату, продолжил изучать обрывистые скалы.

По обе стороны от входа в долину, насколько хватало глаз, простирались монолитные красные скалы.

Они были не очень высокими — всего несколько сотен футов, — но отвесными, а там, где более мягкие породы камня выветрились внутри более твердых, образовалось несколько неглубоких пещер.

Вход в долину казался ему столь же гостеприимным, как пасть плотоядного растения — насекомому, а скалы пугали своей неприступностью, но Шон сосредоточил внимание именно на них. Он изучал их в бинокль во всех направлениях, насколько хватало взгляда. Конечно, можно было бы пройти несколько миль вдоль скалы и найти приемлемый путь, но было бы потеряно драгоценное время. Шон снова и снова наводил бинокль на одну и ту же точку.

Справа, в четверти мили от каменных ворот долины, был путь, который казался подходящим, но по нему было бы нелегко пройти в одиночку и к тому же без альпинистского снаряжения. Кроме того; Шону нужно будет тащить винтовку и рюкзак, а забираться придется в темноте, так как днем на освещенной скале он станет легкой мишенью для АК.

В бинокль он разглядел скальный выступ, расколотый трещиной. Возможно, что по ней можно было бы обойти нависающую часть скалы, и, кроме того, она вела к узкой горизонтальной полочке, тянущейся на несколько сотен футов в обоих направлениях. От этой полки к вершине скалы вели два возможных пути: один представлял собой нечто вроде узкой расщелины, другой — открытую вертикальную площадку, вдоль которой вниз свешивались голые извилистые корни огромного фикуса, высокого и массивного на фоне неба. Корни сплелись на отвесной красной скале, словно танцующие брачный танец питоны, образовав некое подобие лестницы, ведущей к вершине утеса.

Шон взглянул на часы. До того, как станет достаточно темно, чтобы попытаться взобраться наверх, у него еще оставалось три часа на отдых. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Сказывалось не только физическое напряжение последних дней, но и эмоциональный упадок из-за разлуки с Матату и мельком увиденных в колонне РЕНАМО Клодии и Джоба.

Шон спустился с гребня, тщательно маскируясь, и стал искать безопасное место, где можно было бы дождаться темноты. Найдя укрытие среди камней и кустарника, откуда было бы легко отступить, он ослабил шнурки на ботинках, чтобы дать отдохнуть ногам, и тяжело опустился на землю, держа винтовку на коленях. Потом сжевал маисовую лепешку и белковую плитку из неприкосновенного запаса, а потом сделал несколько аккуратных глотков из фляги.

Шон знал, что проснется, когда солнце коснется горизонта. Он закрыл глаза и почти мгновенно заснул.

* * *

Матату вел Пумулу обратно в лагерь Чивеве уверенной рысью. Они продолжали бежать ночью и на следующий день остановились, чтобы наполнить фляги в болоте. Пумула хотел отдохнуть. Матату не собирался спорить с ним. Он повернул на запад и пошел прочь покачивающейся походкой, аккуратно переступая тощими полусогнутыми ногами, и Пумуле волей-неволей пришлось последовать за ним. Они пересекли границу между Мозамбиком и Зимбабве в темное время суток и прибежали в охотничий лагерь в середине следующего дня.

Их появление вызвало просто потрясающий переполох. Повар, выбежавший из хижины, чтобы приветствовать их и узнать новости о мамбо, второпях даже забыл надеть свой колпак и белоснежный фартук.

Матату предоставил Пумуле вручать послание Шона и отвечать на множество вопросов. Он прошел к своей хижине и клубочком свернулся на кровати, представляющей собой древний железный каркас с бугорчатым матрасом из кокосовых волокон — подарком Шона и являющейся самой драгоценной собственностью Матату. Он проспал всю последовавшую суматоху. Даже голос повара, ревущего в микрофон ультракоротковолнового радио и пытающегося за счет одной громкости голоса докричаться до Римы, находящейся в Хараре почти за три сотни миль, не разбудил его.

Когда Матату проснулся, оказалось, что он проспал пять часов. Лагерь был темен и тих. Матату упаковал маленький кожаный мешок, бывший его единственным багажом, восполнил запас драгоценного табака, достав его из-под матраса и наполнив висевший на шее рог.

Он тихо выбрался из спящего лагеря. Только оказавшись на безопасном расстоянии, Матату выпрямился и повернул на восток.

— Маленький глупый ублюдок! — радостно прошептал он и побежал обратно, туда, где было его место, к человеку, которого он любил больше отца.

* * *

Шон проснулся, когда в воздухе повеяло холодом ночи. Скалы впереди меркли в дымчатом фиолетовом сумраке. Потянувшись, он оглянулся в поисках Матату. Воспоминание о том, что тот ушел, вызвало резь в желудке. Шон завязал шнурки и глотнул воды. Закрыв флягу, он поднес ее к уху и встряхнул. Все еще наполовину полна.

Открыв затвор «577», он вытащил патроны из обоих стволов и заменил их двумя другими из патронташа. Потом Шон выдавил немного черного камуфляжного крема из смятого тюбика и размазал его по лицу и тыльным сторонам ладоней. На этом приготовления закончились, он встал и неслышно двинулся вверх по склону.

Последние двадцать минут светлого времени он провел, разглядывая в бинокль вход в долину и вершины скал. Насколько он мог судить, ничего не изменилось. Тогда он еще раз просмотрел и запомнил путь вверх по скале.

Когда ночь накрыла долину своим плащом, Шон незаметно скользнул через гребень и крадучись пошел к основанию скалы. Ему пришлось продираться через спутанный густой кустарник, поэтому путь до каменной стены занял больше времени, чем он ожидал.

Тем временем уже почти совсем стемнело, но Шон сумел найти отправную точку восхождения по маленькому кустику, торчащему из каменной трещины, который он заметил в бинокль.

Шон никогда не пользовался винтовочным ремнем. Это могло быть смертельно опасным в густом кустарнике, когда ремень цеплялся за ветку с таким шумом, будто нападал бык или раненый слон.

Он засунул ружье под клапан рюкзака вместе со спальным мешком. Приклад торчал из-за плеч с одной стороны, стволы — с другой, создавая неуклюжий неуравновешенный груз. Шон подошел к стене и положил на нее руки, чтобы как следует прочувствовать поверхность. Нагретый солнцем камень еще не остыл и под пальцами казался гладким, почти скользким.

До войны скалолазанье было одним из самых сильных увлечений Шона. Он любил риск, захватывающее ощущение высоты и ужас пропасти, разверзающейся под ногами. Он поднимался и на скалы в Южной Америке и Европе, и на Дракенсберг и горы Кении. Он обладал необходимым чувством равновесия и сильными пальцами и руками. И если бы не партизанская война, он мог бы стать одним из лучших альпинистов в мире. Однако ему еще никогда не приходилось совершать восхождение, подобное этому. Носки его мягких ботинок не были укреплены, у него не было ни веревок, ни клиньев, ни карабинов. Лезть придется в темноте, когда едва виден следующий выступ, по склону, который он изучил с расстояния в милю, ослепленный красным песчаником, самым вероломным из камней.

Шон встал на выступ и полез вверх. Он упирался пальцами рук и ног, отклоняясь назад от скалы, сохраняя равновесие, не дергаясь, не отталкиваясь от гладких, как литой шоколад, уходящих вверх каменных опор.

Сначала они были однородными — Шон называл такие «ручками кувшина», потом поверхность постепенно стала отклоняться. Шон карабкался вверх легко и быстро: прикосновение пальцев, толчок ног — и он уже продвинулся, стараясь как можно легче наступать на каждый выступ, но и тогда порой чувствуя, как более хрупкие куски камня угрожающе скрипят и скрежещут под пальцами. Все же он успевал уйти вверх раньше, чем возникала угроза того, что очередная опора обрушится.

В тех местах, где он не мог видеть, что происходит над головой, Шон карабкался инстинктивно, ощупывая камень и намертво вцепляясь в него кончиками пальцев, чувствительных, как у пианиста. Так, двигаясь без остановок, он преодолел первый наклонный участок и добрался до выступа, расположенного на высоте нескольких сотен футов от подножия.

Выступ был не шире девяти дюймов — гораздо уже, чем казалось Шону, когда он рассматривал его в бинокль. Рюкзак за спиной и пристегнутая к нему винтовка мешали повернуться спиной к скале и сесть на выступ, как на скамейку.

Шон был вынужден некоторое время постоять лицом к скале, каблуки свешивались за край, рюкзак и винтовка давили на плечи, тянули вниз. На выступе было еще менее удобно, чем на поверхности скалы. Он начал пробираться вдоль него, расставив руки в стороны, словно распятый, чтобы держать равновесие, пальцами нащупывая неровности на поверхности камня и почти упираясь носом в песчаник. Шон двигался влево вдоль выступа, ища вертикальную трещину, которую видел в бинокль. Это был первый из двух возможных путей, выбранный им. Будучи скалолазом, Шон инстинктивно не доверял корням, веткам и пучкам травы. На них никогда нельзя было полагаться — слишком ненадежно, чтобы рисковать жизнью.

Осторожно двигаясь вперед, он считал маленькие крабьи шажки вдоль выступа, и, когда досчитал до ста, выступ под ногами опасно сузился. Мышцы икр стали гореть и дрожать от непривычного напряжения в попытке сбалансировать винтовку и рюкзак. Когда боль в мышцах стала нестерпимой, Шон начал подумывать о возвращении и о корнях фикуса, но засомневался, остается ли у него еще этот выбор. Ему хотелось остановиться на минутку, дать отдых ногам и собраться с силами, но он знал, что это будет означать конец. Остановиться на выступе вроде этого сулило верную смерть.

Шон заставил себя сделать еще шаг и еще один; теперь ему приходилось двигаться, откинувшись назад, так что его спина изогнулась дугой, а ноги онемели до самых щиколоток, но все же он чувствовал, что продвигается вперед.

Неожиданно пальцы его левой руки нащупали трещину. Чувство было такое, как будто ему впрыснули адреналин.

Его ноги сразу окрепли, и он смог сделать еще шаг. Пальцы бегали по трещине, поспешно исследуя ее. Трещина оказалась недостаточно широкой для того, чтобы просунуть туда плечо, и быстро сужалась кверху.

Шон засунул в нее руку как можно глубже, затем сжал кулак и зафиксировал его в трещине. Теперь он снова мог опереться на руку и дать хоть немного отдохнуть спине и ноющим ногам. Дыхание со свистом вырывалось из груди, пот струился по телу, пропитывая рубашку, смывая камуфляжный крем с лица, жег глаза, затуманивая зрение.

Наскоро проморгавшись, Шон поднял голову и с удивлением понял, что поверхность скалы над ним хорошо просматривается на фоне ночного неба и трещина, бегущая вверх, также видна совершенно отчетливо.

Обернувшись, он увидел, что за время его подъема луна осветила горизонт на востоке и ее сияние превратило лес внизу в море белого серебра.

Шон не мог больше ждать — нужно было двигаться дальше. Вытянув свободную руку и просунув ее в каменную трещину, он снова зафиксировался в ней сжатым кулаком. Затем, развернув ногу, он вдавил носок в трещину на высоте трех футов от выступа. Нога держалась прочно. Тогда он перенес на нее вес тела и, подняв другую ногу, повторил действие. И так рука за рукой, нога за ногой, Шон поднимался вверх по трещине, упираясь в скалу, балансируя, чтобы сохранить равновесие. Наконец-то ноги и спина расслабились, и теперь вес распределился равномерно.

Теперь, когда в каких-то ста футах над головой стала видна вершина утеса, Шон почувствовал, что трещина расширяется и он больше не может цепляться за стены кулаками и ступнями. Один раз он поскользнулся, и нога неприятно скребанула вниз по камню, пока не нашла опору.

Он повернулся, пытаясь вклиниться в трещину плечом, но ему помешал ствол винтовки. Провисев несколько секунд, он восстановил равновесие, а затем стал ощупывать скалу над головой, пытаясь найти, за что бы можно было уцепиться. Но везде был лишь гладкий песчаник, и он понял, что застрял. Через пятнадцать секунд ноги больше не смогут держать его. Шон в принципе знал, что следует сделать, но этому противилось все его существо.

«Сделай это, — скрежетал в ушах внутренний голос. — Сделай это, иначе погибнешь!»

Он опустил руку и быстро расстегнул поясную пряжку рюкзака. Затем он вытянул одну руку назад и вниз, лямка соскользнула с плеча и остановилась в сгибе локтя. Под действием веса мешка и винтовки его тело развернулось, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не упасть.

Затем он сунул в трещину голову, стараясь зацепиться за камень подбородком и затылком и одновременно пытаясь освободиться от второй лямки. Собрав все силы, он напряг мышцы шеи и отпустил руки. Теперь он держался только головой и ногами, вытянув обе руки назад.

В критический момент лямка наконец преодолела складку рукава его куртки и соскользнула.

Мешок полетел в темноту. Неожиданно освободившись от груза, Шон качнулся и, изо всех сил вцепившись свободными руками в края каменной трещины, лишь с трудом умудрился удержаться от падения в бездну вслед за своим мешком.

Прижавшись к камню, он слышал, как мешок, падая, ударяется о скалу, а сталь винтовочного ствола звенит при ударе о камень как бронзовый колокол, будя эхо, ужасающим звуком отражающееся от холмов к скалам в ночи. И долго после того, как мешок и винтовка нашли наконец успокоение у подножия скалы, эхо все еще блуждало среди холмов.

Шон развернулся и наконец-то смог вклиниться плечом в трещину. Он отдыхал, с трудом приходя в себя от ужасного ощущения неминуемой гибели, на мгновение лишившего его присутствия духа. Понемногу дыхание стало ровнее, и ужас сменился знакомым жаром адреналина в крови. Шон неожиданно почувствовал, как прекрасно ощущать себя живым. — На самом краю, — хрипло прошептал он. — Ты снова там побывал!

Чем сильнее пережитый ужас, тем больше восторг. Он больше не удивлялся самому себе, но снова радовался, что смог подойти так близко к краю и не сорваться вниз.

Мимолетная радость сменилась осознанием трудности сложившегося положения. Его мешок сгинул. Винтовка, фляги, спальный мешок, провизия — все пропало. Осталось только содержимое карманов, крошечный запасной мешок и висящий на поясе охотничий нож.

— Об этом будем беспокоиться, когда заберемся на вершину, — прошептал Шон и снова полез вверх.

Одно плечо его было в трещине, так что он мог толкать и тащить себя вверх дюйм за дюймом, расплачиваясь за это ободранными коленками и суставами пальцев.

Постепенно трещина расширилась, превратившись в расщелину, и Шон смог забраться в нее целиком, упираясь ногой, чтобы быстрее продвигаться вверх. У самой вершины расщелина была размыта. Одна из ее боковых сторон почти полностью разрушилась, осталась лишь узкая площадка с плоской вершиной. Наконец Шон ухитрился встать на эту ненадежную опору. Вершина скалы все еще была футах в десяти над головой. Даже встав на цыпочки и вытянув руки вверх, он все еще не мог дотянуться до края.

Стены расщелины представляли собой гладкую, почти отполированную поверхность, лишенную малейших неровностей.

Хорошо подстрахованный скалолаз передвигается от выступа к выступу, ни на мгновение не подвергаясь настоящей опасности. В ситуации вроде этой, чтобы создать необходимую опору, следовало бы загнать в камень железный клин.

— Смотри-ка, а ведь клиньев-то нет, — мрачно пробурчал себе под нос Шон. — Значит, придется допрыгивать.

У него был только один шанс сделать это. Если он не достанет до края, когда прыгнет, следующей остановкой будет подножие скалы.

Шон проверил, крепко ли он стоит на ногах, и попытался присесть, но места на площадке было так мало, что фактически он едва пригнулся — лицо его коснулось камня, а сам он при этом почти висел над обрывом.

Он вздохнул, оттолкнулся руками и ногами и прыгнул вверх. Прыжок получился неуклюжим, но достаточно высоким, чтобы Шон смог ухватиться руками за край. Через мгновение он начал соскальзывать обратно, но удержался, изо всех сил вцепившись пальцами в скалу.

Взбрыкнув ногами, он подтянулся, используя только силу пальцев. Когда его подбородок поравнялся с выступом, в лунном свете перед собой он увидел фальшивый гребень — просто еще один выступ под настоящей вершиной скалы.

По-видимому, на выступе расположилась колония горных хираксов. Ноздри Шона наполнились острой аммиачной вонью их помета. Хиракс — пушистый зверек размером с кролика. Этот дальний родственник слона похож на забавную детскую игрушку. Хираксы в это время суток спали глубоко в своих каменных норках, и выступ казался необитаемым. Шон плавно подтянулся и зацепился локтем за край. Он брыкнул ногами еще раз, собираясь с силами для последнего рывка, и вдруг застыл.

Тишину ночи нарушило громкое пронзительное шипение, похожее на свист вырывающегося из проколотой шины грузовика воздуха. В лунном свете то, что он принял за груду камней, лежащую прямо перед его лицом, вдруг пришло в движение, и Шон мгновенно понял, что перед ним змея. Змеи только одного вида могли так громко шипеть и иметь такие внушительные размеры.

Кольца толстого чешуйчатого тела мягко блестели, а когда змея угрожающе вытянула шею, глаза ее замерцали при свете луны. Огромная голова имела форму лопаты, характерную для габонской гадюки, самой крупной и наиболее ядовитой из всех африканских змей.

Шон мог бы скользнуть вниз на узкий каменный выступ, но при этом шансы на благополучный исход были ничтожно малы. В случае неудачи он бы просто полетел вниз. Гораздо лучше было попробовать вести себя вызывающе.

Он висел, опустив ноги, сдерживая дыхание, в ужасе уставившись на отвратительного гада. Змея была менее чем в двух футах от его лица, готовая напасть, а Шон знал, что она может сделать выпад почти на всю длину туловища — футов на семь, а то и дальше. Малейшее движение с его стороны спровоцирует ее атаку.

Он висел на руках, напрягая все мышцы, уставившись на гадюку, стараясь подавить ее силой своей воли.

Секунды текли медленно, словно черная патока, и наконец Шону показалось, что появились первые признаки расслабления в упругом изгибе ее шеи.

В это время его левая рука соскользнула, ногти царапнули по камню, и гадюка тут же атаковала с силой кузнечного молота.

Шон отклонил голову, как боксер, уклоняющийся от удара. Холодная чешуйчатая голова гадюки просвистела мимо его челюсти, и он почувствовал толчок в области шеи и плеча, такой сильный, что одна из его рук потеряла опору, и его наполовину развернуло. Теперь он держался только левой рукой, повиснув боком к выступу.

Зная, что гадюка вонзила клыки в плечо или горло, он ждал, что яд огнем вспыхнет в его плоти. Змея не отпускала, оттягивая вниз верхнюю часть его тела. Толстая, как салями, она извивалась и билась, ядовито шипя ему в ухо. Прикосновение ее скользких чешуек к коже было ледяным и отвратительным.

Шон едва не закричал от охватившего его ужаса. Гадюка, раскачивавшаяся из стороны в сторону, отбрасывала его от скалы, а громкое шипение оглушало. Шон понимал, что его левая рука соскальзывает, но обрыв, открывавшийся под ним, не пугал его так, как отвратительное существо, висевшее у него на шее.

Почувствовав ледяные брызги на шее и жидкость, капающую с воротника куртки, Шон с облегчением понял, что гадюка промахнулась и укус пришелся в воротник. Ее зубы достигали двух дюймов в длину и сильно загибались назад, чтобы было удобнее удерживать добычу. Яростные рывки вцепившейся в воротник хлопчатобумажной куртки гадюки выталкивали яд, разбрызгивающийся по горлу и голой коже Шона.

Поняв, что яд змеи не достигает цели, он приободрился, крепче ухватился за выступ, и медленное скольжение вниз прекратилось. Потянувшись, он схватил гадюку за шею свободной правой рукой. Тело змеи было таким массивным, что он с трудом обхватил ее пальцами, почувствовав под гладкими чешуйками невероятную силу мускулов.

Шон старался отпихнуть ее от себя, но зубы впились в тяжелую материю, как рыболовные крючки, змея зашипела еще более злобно, и ее тело, узором похожее на пестрое одеяло, обернулось вокруг его запястья. Держась за выступ одной левой рукой, Шон изо всех сил напряг правую и вырвал клыки из нёба ее широко открытой пасти, так что темная кровь смешалась с обильным потоком яда, и швырнул извивающееся скручивающееся тело далеко в провал. Затем он качнулся обратно и схватился за выступ правой рукой.

Шон тихо всхлипывал от напряжения и ужаса, так что прошло целых полминуты, прежде чем он смог достаточно собраться для того, чтобы подтянуться и заползти на выступ.

Шон встал на колени и освободился от куртки. Ее перед был пропитан ядом, а отломившийся зуб гадюки все еще торчал в ткани воротника. Осторожно, стараясь не уколоться, он вытащил его и забросил за скалу, а затем носовым платком насухо вытер кожу.

Снова надевать куртку было опасно. Яд мог впитаться в чувствительную кожу под подбородком и вызвать язву или еще что похуже, но если он выбросит куртку, то окажется беззащитным перед завтрашним тропическим солнцем. Поколебавшись, он сложил куртку и привязал к поясу, решив выстирать ее при первой же возможности.

Подумав о воде, Шон тут же почувствовал жажду. Тяжелый подъем совершенно обезводил его, а фляга вместе с рюкзаком сейчас лежала где-то у подножия скалы. Ему необходимо было найти воду до завтрашнего полудня, но прежде нужно было как можно скорее убраться с открытой вершины скалы и найти укрытие.

Он встал, почувствовав, как ночной бриз охлаждает его мокрое тело. От выступа, на котором он стоял, к гребню вел пологий склон, по которому было бы не сложно вскарабкаться наверх. Однако Шон сделал это очень осторожно и, достигнув вершины, на несколько минут прижался к земле, так что над гребнем торчала только его голова.

Легкое облако скрыло луну, и Шон почти ничего не видел. Кустарник, растущий так густо на склонах, имелся и здесь, образуя впереди темную стену. До нее было около сорока ярдов каменистой земли, кое-где покрытой жесткой высокой травой.

Поднявшись с земли, Шон побежал вперед, пригибаясь как можно ниже, и был уже на полпути к зарослям кустарника, когда ему в лицо вдруг ударил луч света.

Он резко, будто налетел на каменную стену, остановился, инстинктивно вскинув руки, чтобы защитить глаза. Яркий свет бил прямо в лицо. Шон бросился в траву, распластавшись на каменистой земле. Длинные черные тени тянулись за каждым валуном, а блеклая зимняя трава ярко блестела. Шон не осмеливался поднять голову. Он вжался в землю, беззащитный и беспомощный в этом беспощадном белом сиянии.

Он ждал, что что-то произойдет, но тишина не нарушалась. Даже обычные звуки ночных птиц и насекомых затихли, так что голос, наконец прогремевший из-за деревьев, усиленный и искаженный динамиком, потряс его, словно удар в лицо.

— Добрый вечер, полковник Кортни, — это было сказано на хорошем английском языке с легким африканским акцентом. — Вы показали отличное время. Двадцать семь минут пятьдесят секунд от подножия до вершины.

Шон лежал не двигаясь, но его охватило горькое унижение. Они просто играли с ним.

— Однако не могу высоко оценить вашу осторожность. Что это вы сбросили со скалы? Грохот был как от груды старых жестяных кастрюль.

Тут говорящий сардонически усмехнулся и продолжал:

— А сейчас, полковник, если вы действительно отдохнули, не будете ли вы столь любезны встать и поднять руки над головой?

Шон не пошевелился.

— Прошу вас, сэр. Не тратьте понапрасну свое и мое время!

Шон продолжал лежать, лихорадочно прикидывая, не броситься ли назад через гребень.

— Очень хорошо, вижу, вас придется убедить. — Последовала краткая пауза, а затем Шон услышал тихий приказ, отданный на местном наречии.

Автоматная очередь разорвала землю в трех шагах от места, где он лежал. Он увидел огненные вспышки на фоне темных деревьев и услышал характерную очередь ручного пулемета РПГ, похожую на звук разрываемой тяжелой парусины. Рой пуль скосил траву, подняв облако желтой пыли, хорошо видное в ярком свете.

Шон медленно поднялся на ноги. Луч света был направлен прямо ему в лицо, но он не стал отворачиваться или заслонять глаза.

— Руки вверх, прошу вас, полковник!

Шон подчинился. Торс его казался очень белым в свете прожектора.

— Приятно видеть, что вы в хорошей форме, полковник.

Две темные фигуры отделились от деревьев. Держась в тени, они обошли Шона с обеих сторон и встали у него за спиной. Боковым зрением Шон заметил, что они в полосатом камуфляже, а их автоматы АК нацелены на него. Он не обращал на них внимания, пока вдруг приклад одного из них не врезался ему между лопаток, да так сильно, что он рухнул на колени.

Голос в динамике отдал резкий приказ на местном наречии, видимо, запрещающий бить его, и солдаты, подойдя к Шону с двух сторон, заставили его встать. Один быстро обыскал его, отобрав нож, ремень и запасной мешок, и охлопал карманы. Затем они отошли, оставив его почти голым, если не считать шортов цвета хаки и ботинок. Теперь АК охранников были нацелены ему в живот.

Луч фонаря качнулся, когда держащий его человек появился из-за стены кустарника. Это был один из переносных армейских фонарей, питающихся от аккумуляторной батареи, которую человек несет на спине. Чуть позади него, держась в тени, шел второй человек с рупором.

Даже несмотря на слепящий свет армейского фонаря, Шон разглядел, что тот высок, худощав и движется с кошачьей грацией.

— Сколько лет, сколько зим, полковник Кортни! — Сейчас он был достаточно близко и мог не пользоваться рупором. Шон сразу узнал его голос.

— Порядочно, — согласился он.

— Тебе придется говорить громче. — Мужчина остановился в нескольких шагах от Шона и шутливо приставил руку к голове. — Ты ведь знаешь, я глухой на одно ухо, — продолжил он, и Шон иронически усмехнулся.

— Мне следовало постараться получше и оглушить вас и на второе ухо, товарищ Чайна.

— Да, — согласился Чайна, — пожалуй, нам действительно стоит вместе вспомнить о прошлом.

Он улыбнулся и показался еще более красивым, чем помнил Шон, очаровательным и любезным.

— Однако боюсь, вы немного задержали меня, полковник. Хоть и приятно встретить старого знакомого, я не могу больше тратить время на пустые разговоры. Если будет возможность, поговорим позже, а сейчас я должен идти. Мои люди позаботятся о вас.

Он повернулся и исчез в темноте. Шон хотел было спросить: «Мои люди, девушка, они в безопасности?» — но вовремя сдержался. С таким человеком лучше было не выказывать слабости, чтобы он не смог позже использовать ее в своих целях. Шон заставил себя молчать, а охранники тем временем подталкивали его вперед, используя для этого приклады ружей.

«Ничего, скоро мы присоединимся к главной колонне, — успокаивал себя Шон, — и я сам увижу, как там Клодия и Джоб».

Мысли о Клодии взбодрили его сильнее, чем это мог бы сделать глоток холодной родниковой воды.

* * *

Его охраняли десять человек под командой сержанта.

Очевидно было, что это отборные солдаты, поджарые и сильные, как волки из его ночных кошмаров. Вскоре они остановились на нахоженной тропе, окружили его и погнали трусцой в южном направлении.

Все его сопровождающие молчали. Это было жутко: в ночи — только звук их легких шагов, быстрое дыхание, скрип амуниции и острый запах потных тел.

По прошествии часа сержант дал знак остановиться. Шон указал на флягу на поясе ближайшего к нему партизана.

Тот обратился к сержанту. За все время это были первые услышанные Шоном слова, и он понял их. Боец говорил по-шангански. Шанганы — часть крошечного зулусского племени, разбитого королем Чакой в битве у реки Мхлатуза в 1818 году. В отличие от других предводителей мелких племен, их вождь Сошанган противился присоединению к империи Чаки и сбежал на север вместе со своими соплеменниками, чтобы основать собственное королевство вдоль границ сегодняшних Зимбабве и Мозамбика.

Шанганский язык был основан на зулусском, и Шон бегло говорил на этом языке, так как в нем было много общего с синдебельским. Многие в обслуге охотничьего лагеря Шона были шанганами и, как их далекие зулусские предки, благородными людьми.

Однако он ничем не показал своим конвоирам, что понял слова партизана.

— Мабуну хочет пить.

— Дай ему, — приказал сержант. — Ты ведь знаешь, он нужен инкози живым.

Человек протянул Шону флягу, и, хотя вода была солоноватой и пахнула болотной тиной, она показалась ему прохладным вином, налитым в хрустальный бокал.

«Он нужен инкози живым», — сказал сержант. Шон размышлял над этими словами, пока держал флягу. Инкози, или вождем, очевидно, был товарищ Чайна, который отдал приказ позаботиться о нем. Это немного успокаивало. Но Шону не пришлось долго наслаждаться водой. Через несколько минут сержант отдал приказ, и они вновь потрусили в южном направлении.

Они бежали до самого рассвета, и каждую минуту Шон ждал, что они догонят главную колонну, где были Клодия и Джоб, но миля сменяла милю, а их все не было видно. Теперь, когда рассвело, Шон видел следы колонны на тропе, но, похоже, теперь они шли другим маршрутом.

Сержант был старшим группы. Его разведчики непрерывно прочесывали местность вокруг тропы в поисках засады ФРЕЛИМО, но, казалось, его больше беспокоила угроза с неба, чем нападение из леса. Они все время старались держаться под прикрытием деревьев, а когда приходилось пересекать открытое пространство, останавливались, вглядываясь в небо, прислушивались, не шумят ли где моторы, перед тем как решиться перебежать к следующей группе деревьев.

Однажды они услышали звук авиационного двигателя, слабый и очень далекий, но сержант тут же отдал приказ спрятаться, и они нырнули в укрытие. Солдаты залегли по обе стороны от Шона, заставив его прижаться к земле и лежать так, пока не затихли звуки мотора.

Этот страх перед воздушной атакой озадачил Шона — все, что он читал и слышал до сих пор, говорило о том, что воздушные силы ФРЕЛИМО были настолько слабыми и разобщенными, что их практически можно было не принимать во внимание. Авиационная техника, которой они обладали, устарела и не была приспособлена для поддержки наземных операций, а недостаток квалифицированных техников и запасных частей делали ее еще менее эффективной. Однако солдаты почему-то относились к угрозе нападения с воздуха очень серьезно.

В середине дня сержант приказал устроить привал. Один из солдат приготовил еду на небольшом огне, который потушил, как только все было готово. Шону дали такую же порцию, что и остальным. Маис оказался жестким и хорошо посоленным, но мясо явно протухло и готово было вот-вот загнить. У обычного белого человека такая еда вызвала бы немедленное воспаление кишечника, но желудок Шона был приспособлен к любой пище, как и желудок любого африканца. Он съел обед без удовольствия, но и без содрогания.

— Хорошая еда, — сказал сержант по-шангански, сев позади него. — Хочешь еще?

Шон изобразил непонимание и по-английски ответил:

— Извините, я не понимаю, что вы говорите.

Сержант пожал плечами и продолжил трапезу.

Через несколько минут он снова повернулся к Шону и резко сказал:

— Смотри, рядом с тобой змея!

Шон подавил естественное желание вскочить на ноги; вместо этого он заискивающе улыбнулся и повторил:

— Извините, я не понимаю!

Сержант успокоился, и один из его людей заметил:

— Он не понимает по-шангански, можно говорить при нем.

Они перестали обращать на него внимание и болтали между собой, но когда закончили трапезу, сержант достал из вещмешка пару легких наручников, пристегнув один к запястью Шона, а другой — к своему. Назначив двух караульных, он отправил спать остальных.

Несмотря на то, что Шон был измотан многодневным переходом и краткими обрывками сна, он не стал спать, анализируя все, что узнал. Он все еще не был уверен, что находится в руках РЕНАМО, ведь об этом говорила только краткая записка Клодии. С другой стороны, товарищ Чайна в свое время являлся комиссаром в штабе марксистской армии Роберта Мугабе, а РЕНАМО было крайне антикоммунистической организацией, нацеленной на свержение коммунистического правительства ФРЕЛИМО. Что-то здесь было не так.

Дальше — больше: Чайна сражался с родезийской армией Яна Смита. Но для чего тогда он участвовал в другой борьбе и в чужой стране? Был ли Чайна солдатом удачи, перебежчиком или независимым военачальником, использующим мозамбикский хаос в своих целях?

Пища для размышлений была богатой. Но все же последней мыслью, посетившей его, была мысль о Клодии Монтерро. Если он был нужен Чайне живым, вполне возможно, то же относилось и к девушке. Думая об этом, он погрузился в глубокий сон, а на его губах застыла слабая улыбка.

Шон проснулся от боли в мышцах. Давали о себе знать и ушибы, оставленные прикладами ружей. Сержант немедленно поднял его, и они продолжили путь в прохладных сумерках. Примерно через милю его мышцы разогрелись и скованность исчезла. Он втянулся в бег, не отставая от сопровождающих и все время глядя вперед, надеясь в любой момент увидеть хвост главной колонны, выныривающий из темноты, и Джоба с Деданом, несущих носилки Клодии.

Они бежали и в ночи, а когда снова остановились, чтобы поесть, его захватчики стали обсуждать Шона, одновременно жуя маис и тухлое мясо.

— Говорят, в той, другой, войне он был настоящим львом, — рассказывал сержант. — Это он возглавлял атаку на Инхлозан, тренировочный лагерь, что был около холмов Груди Девы.

Воины взглянули на Шона с интересом и пробуждающимся уважением.

— А еще говорят, что это он проткнул ухо генерала Чайны.

Они засмеялись, покачав головами, — неплохая шутка.

— У него тело воина, — сказал один из них, и они беззастенчиво принялись его рассматривать и обсуждать физические достоинства, словно он был вещью.

— Почему генерал Чайна приказал так сделать? — спросил другой. Сержант ногтем выковырял кусочек мяса из зубов и, ухмыльнувшись, ответил:

— Мы должны выбить из него гордость и злость. Генерал Чайна хочет, чтобы мы превратили его из льва в собаку, которая будет вилять хвостом и выполнять все, что ей прикажут.

Странным образом, Шону все это начинало нравиться. Вызов пришелся ему по вкусу. Их было десять, всем примерно около двадцати лет. Ему слегка перевалило за сорок, но эта разница делала все еще более интересным, помогая ему переносить монотонность и трудности последующих дней.

Шон вел себя осторожно, чтобы его сопровождающие не догадались, что он понял, о чем они говорили. Было опасно бороться с ними и, тем более, унижать. Необходимо было завоевать их расположение, а не ненависть.

Всю свою сознательную жизнь Шон провел среди чернокожих. Он знал их как слуг и как равных, как охотников и как солдат, как хороших и верных друзей и как жестоких и беспощадных врагов. Он знал их сильные и слабые стороны, знал, как вдохновить их на какое-то дело. Он понимал обычаи их племен, знал, как поразить и порадовать их, как завоевать их уважение и понравиться им.

Он проявлял к ним должное уважение, но не допускал, чтобы они его презирали. Особенно приходилось заботиться о том, чтобы не подорвать авторитет сержанта, не заставить его ударить в грязь лицом перед своими людьми. Он старался поддерживать у них хорошее настроение, жестами и кривлянием заставляя их смеяться, и с тех пор, как они стали смеяться вместе с ним, их отношения незаметно изменились. Он стал скорее товарищем, чем пленником, и оружейные приклады уже больше не использовались в качестве средства убеждения. И, наконец, что самое важное, каждый день он по крупицам собирал необходимую информацию.

Дважды за время пути они проходили мимо сожженных деревень. Прежде обработанные земли вокруг них теперь заросли сорняками, все было покрыто раздуваемым ветром черным пеплом. Шон показал на руины. — РЕНАМО? — спросил он, но его конвоиры оскорбились.

— Нет! Нет! — ответил сержант. — ФРЕЛИМО! ФРЕЛИМО! — А затем стукнул себя кулаком в грудь.

— Я быть РЕНАМО! — похвастался он и указал на своих людей. — РЕНАМО! РЕНАМО!

— РЕНАМО! — с гордостью согласились они.

— Отлично, это меняет дело, — засмеялся Шон. — ФРЕЛИМО. Паф! Паф! — И он изобразил, как стреляет. Это понравилось солдатам, и они с энтузиазмом присоединились к пантомиме. Охранники стали относиться к нему еще лучше, и за следующим обедом сержант даже выделил ему большой кусок вонючего мяса. Пока он ел, они, не таясь, детально обсуждали его представление, считая, что оно было восхитительным.

— Он умеет бегать, и мы знаем, что он может убивать людей, но сможет ли он подстрелить хеншо? — спросил сержант.

Хеншо ло-шангански значит «сокол», и за последние пять дней Шон часто слышал, как они произносили это слово, каждый раз озабоченно поглядывая на небо. Сейчас, при очередном упоминании о птице, они непроизвольно посмотрели вверх с испуганным выражением на лицах.

— Так полагает генерал Чайна, — продолжал сержант. — Но кто знает, кто знает?

К тому моменту Шон уже понял, что ему ничто не угрожает. Он сумеет получить чуточку больше свободы и добьется этого, победив в состязании на выносливость.

Во время следующей пробежки Шон начал ускорять темп. Вместо того чтобы бежать, как обычно, в двух шагах позади сержанта, возглавляющего колонну, он приблизился настолько, что наступал ему на пятки, чуть ли не касаясь его с каждым шагом, нарочно усиливая дыхание, так что сержант чувствовал его своей толстой потной спиной. Он инстинктивно прибавил шагу, но Шон снова нагнал его, держась близко — слишком близко — и то и дело толкаясь.

Сержант раздраженно взглянул через плечо, и Шон ухмыльнулся, дыша ему в лицо. Глаза сержанта слегка сузились, как только он понял, что происходит, и, ухмыльнувшись в ответ, перешел с рыси на бег.

— Так-то, дружок, — по-английски пробормотал Шон. — Посмотрим, кто будет вилять хвостом!

Колонна осталась позади. Сержант резко приказал им догонять, и они побежали с убийственной скоростью. Через час за ними поспевало только трое, остальные затерялись где-то позади. За спиной остались мили лесного покрова, а впереди тропинка взбиралась на крутой склон, ведущий к гребню очередного плато.

Шон постепенно продвигался вперед, пока не поравнялся с высоким сержантом, но когда пробовал его обогнать, тот не отставал. Склон был таким крутым, что тропинка резко петляла. Сержант вырвался вперед на первом повороте, но Шон обогнал его на прямой.

Они бежали со всех ног, поочередно обгоняя друг друга, а третий выбыл еще перед тем, как они пробежали полдороги по склону холма. Пот лил с них ручьями, дыхание со свистом вырывалось из груди. Вдруг Шон свернул с тропинки, срезая путь, карабкаясь прямо вверх, и вернулся на нее, оказавшись на пятьдесят футов впереди шангана. Увидев эту хитрость, тот закричал от ярости и срезал следующий поворот. Теперь оба покинули тропу и бежали прямо по крутому склону, перепрыгивая через корни и булыжники, словно две антилопы куду.

Шон взбежал на гребень в трех футах впереди сержанта и бросился на твердую землю, перекатившись на спину и глотая воздух. Сержант, задыхаясь, упал позади него. Через минуту Шон с трудом сел, и они с благоговением уставились друг на друга.

Тогда Шон расхохотался. Это был грубый болезненный смех, похожий на кашель, но через мгновение шанган смеялся вместе с ним, хотя каждый взрыв смеха был равносилен агонии. Их смех усиливался по мере того, как легкие возобновляли свою функцию, и когда остальные наконец добрались до гребня холма, они все еще сидели в траве возле тропинки и хохотали друг над другом как сумасшедшие.

Когда час спустя они возобновили свой бег, сержант оставил бесконечную тропу и уверенно и целенаправленно повел колонну на запад.

Шон понял, что состязание закончилось.

* * *

Еще не стемнело, когда они достигли наконец линии постоянных оборонительных сооружений РЕНАМО. Они тянулись по берегу широкой, но медленной реки, текущей между песчаными отмелями и круглыми окатанными валунами. Блиндажи и траншеи, облицованные бревнами и мешками с песком, были тщательно замаскированы от возможных воздушных атак. Там были минометы и тяжелые пулеметы, огнем которых простреливалась река и ее северный берег. Шон понял, что укрепления были обширными, и догадался, что они окружали плацдарм, где располагался батальон, а возможно, и дивизия. Когда они перебрались через реку и их пропустили через сторожевые посты, появление Шона с эскортом вызвало всеобщий интерес. Не занятые своими обязанностями партизаны повыходили из блиндажей и столпились вокруг них. Его конвоирам, очевидно, нравился тот особый статус, который у них появился благодаря белому пленнику.

Толпа любопытных веселых зевак внезапно раздалась, когда через нее прошел толстый коротконогий офицер в очках. Солдаты отсалютовали ему с театральной торжественностью, на что он ответил, прикоснувшись кончиком тросточки к краю десантного берета.

— Полковник Кортни, — поприветствовал он Шона на довольно сносном английском, — мы были предупреждены о вашем появлении.

Шон с удовольствием отметил, что у РЕНАМО в ходу были те же знаки различия, что и в португальской армии. У этого человека были красные офицерские петлицы и венки майора на погонах. Во времена партизанской войны повстанцы избегали империалистических обычаев и обходились без символов элитных офицерских частей.

— Ночью ты останешься с нами, — сказал майор, — И я надеюсь, что ты будешь нашим гостем за ужином!

Это обращение было столь неожиданным, что даже солдаты, захватившие Шона, были поражены. Сам сержант сопроводил его вниз к реке и даже отыскал кусочек зеленого мыла, чтобы тот мог выстирать камуфляжную куртку и шорты.

Пока белье сушилось на прогреваемой солнцем скале, обнаженный Шон искупался в омуте, а затем с помощью остатков мыла вымыл голову и отмыл лицо от камуфляжного крема и въевшейся грязи. Он не брился с тех пор, как покинул лагерь Чивеве почти две недели назад, и его борода достигла довольно внушительных размеров.

Пленник как следует намылился и оглядел свое тело. На нем не было и следа жира, каждая мышца четко выделялась под загорелой кожей. Со времени окончания войны он никогда еще не был в такой прекрасной форме. Сейчас он был похож на чистокровного скакуна, находящегося в отличном состоянии накануне решающего забега.

Сержант одолжил ему стальную расческу, и он расчесал свои густые, волнистые, почти достигающие плеч и блестящие после мытья волосы. Надев еще не до конца высохшую одежду, он почувствовал прилив сил и уверенность в себе.

Офицерская столовая находилась в простом подземном убежище, лишенном всяческих украшений и излишеств. Мебель в ней была самодельной и грубой. Кроме майора на ужине были капитан и два молодых младших офицера.

Поданная пища не отличалась разнообразием: огромная миска дымящейся похлебки из сушеной на солнце рыбы и чили, жгучее пери-пери (наследство португальских колониалистов) и огромное количество неизменной маисовой каши. Однако это было лучшее из того, что ел Шон с тех пор, как покинул Чивеве.

Но «гвоздем» вечера стал напиток, принесенный майором, — настоящее баночное пиво, причем практически в неограниченном количестве. Этикетки гласили «Кастл-Бир», а маленькая надпись на дне «Сделано в Южной Африке» указывала на страну, с которой дружило РЕНАМО. Шон как гость предложил тост. Встав и подняв банку пива, он провозгласил: — За РЕНАМО и народ Мозамбика!

В ответ майор заявил:

— За президента Боту и народ Южной Африки! — Это было хорошим завершением тоста, так как Шон был почетным гостем и происходил с Юга. В этом обществе он почувствовал себя так спокойно, что впервые за много месяцев смог расслабиться и слегка выпить.

Во времена партизанской войны майор сражался на стороне родезийцев. Он рассказал Шону, что, как и Джоб Бхекани, он был младшим офицером в подразделении африканских родезийских стрелков, элитной черной армии, которая так эффективно воевала и наводила ужас на партизан ЗАНЛА. Без особых усилий Шон мог продолжать разговор и выуживать по крупицам информацию, с которой майор легко расставался по мере опорожнения пивных банок. Догадки Шона подтверждались. Лагерь находился в северной части группировки РЕНАМО. Укрепления были глубокими и защищенными от воздушных бомбардировок, они тянулись на юг и использовались для нанесения ударов по гарнизонам ФРЕЛИМО, а также служили базой для нападений на железнодорожную линию, соединяющую Бейру на побережье и Хараре, столицу Зимбабве.

Приканчивая первую порцию пива, Шон и майор всерьез обсуждали важность железнодорожного сообщения. Зимбабвийцев с внешним миром связывали только две железнодорожные ветки. Главной была южная, проходящая в Южную Африку от Йоханнесбурга к главным портам — Дурбану и Кейптауну. Коммунистическое правительство Мугабе ненавидело народ, который для него олицетворял все зло в Африке, народ, который все одиннадцать долгих лет войны поддерживал белый режим Яна Смита. Истеричные заявления Мугабе против южного соседа были непрерывными и, хотя грязная рука апартеида держала его за горло, интуиция подсказывала, что искать спасение следует на востоке, в Мозамбике. Во время этой борьбы за независимость Мугабе получал поддержку от ФРЕЛИМО и от президента Мозамбика Саморы Машела, борьба которого против португальцев за свободу от колониального гнета достигла апогея.

ФРЕЛИМО и коммунисты обеспечили Мугабе наемниками, оружием и полной поддержкой его партизан. Без всяких условий они предложили использовать базы на своей территории, с которых можно было бы осуществлять нападения на Родезию. Естественно, что сейчас он снова обратился к Мозамбику, чтобы избежать ужасного унижения — быть связанным с чудовищем на юге, причем не только связанным, но и полностью зависимым от него в каждом литре топлива и во всем, что обеспечивало выживание страны.

Железнодорожная ветка к порту Бейра в Мозамбикском заливе была естественным выходом из сложившейся ситуации. Конечно, оборудование порта и система основных коммуникаций при африканском социалистическом управлении пришли в совершенный упадок. Решение этого вопроса было простым и легко достижимым — массированная помощь со стороны развитых стран Запада. Как было хорошо известно любому африканскому марксисту, Мугабе мог полностью рассчитывать на это, так как любой отказ можно было представить как откровенную поддержку расизма. Такое страшное обвинение вынудило бы Запад немедленно пойти на уступки. Оценка стоимости работ, требующихся для полной реставрации порта и главной железнодорожной ветки, составила 4 миллиарда долларов. Однако фактические цены в Африке обычно занижались на 100%, поэтому сумма в 8 миллиардов была более реальной. Пустяк, сумма, не превышающая их таможенные пошлины, вполне приемлемая для Запада плата за удовольствие видеть Мугабе, показывающего нос чудовищу с юга.

На этом пути было только одно препятствие — армия РЕНАМО. Она оседлала эту железнодорожную ветку, атакуя ее почти ежедневно, взрывая мосты и тоннели, разбирая пути и обстреливая составы. Реальные убытки от этих разрушений давали западным правительствам оправдание для отказа в предоставлении средств, необходимых для доведения железнодорожной ветки до состояния, при котором по ней можно было бы обеспечивать весь импорт и экспорт Зимбабве.

Попытки правительства ФРЕЛИМО оборонять линию были настолько вялыми и неумелыми, что ему были вынуждены помогать сами зимбабвийцы. Более десяти тысяч воинов Мугабе участвовали в отражении атак РЕНАМО на линию. Шон слышал, что цена этих операций для одной из самых слабых в южной Африке экономики Зимбабве составляла миллион долларов в день.

Парадокс был в том, что Мугабе, сам бывший когда-то партизаном, теперь был вынужден стать пассивным стражем металлических конструкций и стационарных укреплений. Он испытывал стыд от полученных пощечин, хотя еще совсем недавно сам их так щедро раздавал.

Посмеявшись над шуткой, Шон и майор РЕНАМО приступили ко второй порции хорошего колониалистского пива. Это означало, что время серьезных разговоров закончилось.

Они весело вспоминали о днях войны в буше, и вскоре выяснилось, что оба участвовали в одном и том же бою при Мавурадонхасе в день, когда было убито сорок шесть партизан, «хорошей бойне», как всегда называли успешные операции. Скауты Шона залегли в засаде в оврагах и у подножия холмов, играя роль щита, в то время как африканские стрелки были сброшены на парашютах в тыл и образовали линию охвата, чтобы отогнать террористов к скаутам.

— Их было так много, что я не знал, кого убить первым, — вспоминал Шон. Они посмеялись и поговорили о других опасных операциях, безумных вылазках, диких охотах и «хороших бойнях».

Они пили за здоровье Яна Смита, за скаутов Баллантайна и Родезийских Африканских стрелков. Оставалось еще много пива, так что они выпили и за Рональда Рейгана, и за Маргарет Тэтчер. Когда список консерваторов закончился, Шон провозгласил:

— Будь проклят Горбачев!

Это было с энтузиазмом поддержано, и майор немедленно ответил:

— Будь прокляты ФРЕЛИМО и Чизано! — Список деятелей левого крыла был длиннее списка консерваторов, но они упорно продолжали проклинать их всех от Нейла Киннока до Тедди Кеннеди и Джесси Джексона.

Когда наконец пришло время прощаться, Шон и майор по-братски обнялись. Шон распихал по всем карманам банки с пивом, так что когда он вернулся к своим шанганским стражам, они встретили его с ликованием, которое не прекращалось, пока он раздавал угощение.

Утром сержант долго тряс его, пока не разбудил, хотя было еще темно. Голова у Шона ужасно болела, а во рту был такой вкус, как будто там ночевала гиена. Это было издержкой отличной физической формы. Реакция тела на злоупотребление алкоголем была соответственно жестокой, похмелье — свирепым, и у него не было ни одной таблетки аспирина, чтобы хоть немного облегчить свои страдания.

Однако к середине дня из него с потом вышли последние капли пива. Их путь лежал на юго-запад, и, пока они бежали, они видели еще много укреплений и огневых точек. Как и говорил майор, все они были тщательно замаскированы. Он видел легкую артиллерию, расположенную за мешками с песком, мортиры в блиндажах и отряды людей, вооруженные гранатометами РПГ, этим любимым оружием партизан. Все войска, которые он видел, имели хороший боевой настрой, были веселыми, сытыми и хорошо вооруженными. Почти на всех был тигрово-полосатый камуфляж и армейские ботинки на резиновой подошве.

Его провожатые вновь пополнили запасы продовольствия из гарнизонных складов. Маисовая крупа была упакована в двухкилограммовые пакеты с надписью «Премьер Милз», огонь они разжигали с помощью спичек «Лайон Мэтчиз», мыло марки «Санлайт» и все остальное имело знакомые надписи «Сделано в Южной Африке».

— Почти как дома, — усмехнулся Шон. Оборонительные укрепления РЕНАМО были расположены в виде концентрических кругов, подобных тем, что разбегаются по поверхности воды, и скоро Шон понял, что они продвигаются к центру. Сначала они прошли то, что, очевидно, было тренировочным лагерем, в котором чернокожие новобранцы — мужчины, женщины и подростки — сидели рядами под соломенными навесами, как ученики в классе. Они смотрели на самодельные классные доски так внимательно, что едва обратили внимание на отряд Шона, пробегавший мимо.

Глядя на эти доски, Шон отметил, что они изучали самые разнообразные дисциплины: от пехотного полевого устава до политической теории.

Пройдя тренировочный лагерь, они попали в место, где располагались подземные укрытия. Шон понял это только тогда, когда они оказались в нескольких метрах от подножия одного из холмов, и он заметил вход в блиндаж.

Они были более искусно сделаны и куда хитрее замаскированы, чем те, мимо которых они проходили в течение дня. Эти укрытия будут незаметны с воздуха и неуязвимы для воздушных бомбардировок. По изменившемуся поведению своих охранников и их более суровому обращению с ним Шон мог судить, что они дошли до места расположения штаба группировки РЕНАМО.

Однако он был удивлен, когда без особых церемоний они свернули в сторону и остановились у входа в один из подземных бункеров. После быстрого обмена репликами шанганский сержант передал Шона охранникам у входа, после чего его подтолкнули по ступенькам вниз в вереницу переходов и галерей, прорытых под землей.

Бункер освещали голые электрические лампочки, а откуда-то издалека доносилось жужжание генератора. Стены были облицованы аккуратно завязанными мешками с песком, а крыша укреплена обтесанными бревнами.

Они вошли в комнату для переговоров. Шон успел заметить, что радиооборудование было довольно сложным и с ним умело обращались. Одну из стен занимала крупномасштабная карта северного и центрального Мозамбика и провинций Замбези и Маника. Шон тайком изучил карту. В первую очередь он заметил, что гористая территория, на которой расположилась армейская группировка РЕНАМО, называлась Сьерра-да-Горгонгоса, а река, образующая линию обороны, которую они недавно пересекли, — Пандгве. Основная железнодорожная ветка пролегала в тридцати-сорока милях южнее.

Но Шон не успел узнать еще что-либо, потому что его повели по другому короткому коридору, в конце которого находился занавешенный дверной проем.

Его провожатые вежливо попросили разрешения войти. Прозвучал жесткий и властный ответ. Один из охранников подтолкнул Шона, он отвел в сторону занавеску и вошел в комнату.

— Товарищ Чайна, — улыбнулся Шон. — Какой приятный сюрприз!

— Забудьте о таком обращении, полковник Кортни. Обращайтесь ко мне «генерал Чайна» или просто «сэр».

Он сидел за столом в центре землянки, на нем была обычная полосатая военная форма, только украшенная серебряными крылышками десантника и четырьмя рядами разноцветных ленточек. Шея была повязана шелковым платком, а на гвозде за его спиной висели десантный берет и портупея. Рукоять торчащего из кобуры револьвера была отделана слоновой костью.

Генерал Чайна, очевидно, очень серьезно воспринимал свое превращение из марксиста в капиталиста.

— Насколько я понимаю, за последние несколько дней вы успели прийти в себя и симпатизируете РЕНАМО, их союзникам и целям.

Он был как-то слишком доброжелателен, и Шона это беспокоило.

— Откуда вы знаете? — спросил Шон.

— Знаете ли, полковник, у нас все-таки есть радио. Не такие уж мы варвары. — Чайна указал на УКВ-приемник, стоящий на скамье у боковой стены блиндажа. — По-моему, вы провели приятный вечер с майором Такавира.

— А теперь, может, все-таки расскажете, генерал, какого черта вы все это затеяли? Вы похитили граждан двух дружественных могущественных государств — Америки и Южной Африки…

Генерал Чайна движением руки остановил его.

— Пожалуйста, полковник, избавьте меня от ваших оскорблений. Наши люди в Лиссабоне и других местах уже получили жалобы как от американцев, так и от южноафриканцев. Конечно, мы с оскорбленным видом отрицали похищение кого бы то ни было. — Он сделал паузу и мгновение изучал Шона. — Было очень умно с вашей стороны так быстро доставить сообщение в американское посольство, но меньшего я от вас и не ожидал.

Прежде чем Шон успел ответить, он поднял трубку полевого телефона на столе и что-то тихо сказал на языке, в котором Шон узнал португальский, но понять сказанного не смог. Затем, повесив трубку, он выжидающе посмотрел на занавеску у входа. Шон инстинктивно сделал то же самое.

Холщовая занавеска отодвинулась в сторону, и в блиндаж вошли три человека. Это были две чернокожие женщины в форме, вооруженные револьверами и автоматами Калашникова, а между ними, одетая в выгоревшую, но чисто выстиранную рубашку цвета хаки и свободные шорты — ту же одежду, что была на ней, когда он видел ее последний раз, — стояла Клодия Монтерро.

Она очень похудела. Это было первым, что поразило Шона. Ее волосы, зачесанные назад, были заплетены в косу, а кожа загорела до цвета поджаренного хлеба. На осунувшемся лице выделялись огромные глаза, и Шон только теперь заметил, насколько правильны очертания ее щек и скул. При виде девушки сердце Шона на мгновение остановилось и, казалось, было готово вот-вот вырваться из груди, а затем забилось снова.

— Клодия! — произнес он, и она резко повернула голову. Кровь отлила от ее лица, мгновенно приобретшего цвет кофе с молоком.

— Боже мой, — прошептала она. — Я так боялась… — Она осеклась, и они смотрели друг на друга, не двигаясь, в течение нескольких секунд, а потом она произнесла его имя: Шон. Это прозвучало как рыдание. Она качнулась к нему, подняв руки в умоляющем жесте; в ее глазах читались все переживания и тяготы прошедших дней. Он мгновенно оказался возле нее, и она бросилась в его объятия, закрыв глаза и прижавшись к нему лицом. Ее объятие было столь сильным, что он с трудом мог дышать.

— Милая, — прошептал он и погладил ее волосы, густые и пружинившие под пальцами. — Милая, все хорошо.

Она подняла голову, ее губы задрожали и приоткрылись. Кровь вновь прилила к гладкой коричневой коже. Казалось, теперь она сияла, и свет в ее глазах сменился сверканием темно-желтого топаза.

— Ты назвал меня «милая»?! — прошептала она. Он склонил голову и поцеловал ее. Их губы слились, рот был горячим и влажным. Шон пробовал его языком, и вкус был похож на вкус сока сладкой молодой травы.

Генерал Чайна, не вставая из-за стола, тихо сказал по-шангански:

— Очень хорошо, а теперь уберите женщину.

Охранницы схватили Клодию и вырвали ее из объятий Шона. Издав крик отчаяния, она попыталась сопротивляться, но охранницы были сильными, крепко сбитыми женщинами, они подняли Клодию и просто вынесли ее из помещения.

Закричав: «Оставьте ее!» — Шон рванулся было за ними, но одна из охранниц выхватила из кобуры револьвер и направила на него. Холщовая занавеска упала между ними, и вскоре крики Клодии затихли вдали. Шон молча повернулся к человеку за столом.

— Ты, ублюдок, — свирепо прошептал он, в гневе перейдя на «ты». — Ты заварил всю эту кашу!

— И все получилось лучше, чем я мог надеяться, — согласился Чайна. — Хотя предыдущая беседа с мисс Монтерро, касающаяся тебя, навела меня на мысль, что она интересуется тобой скорее как мужчиной, нежели как профессиональным охотником.

— Как бы я хотел свернуть тебе шею! Если ты причинил ей боль…

— Тише, тише, полковник. Я не собираюсь причинять ей боль. Она слишком ценна. Ты, конечно, понимаешь, что она — выгодная фишка в игре.

Постепенно ярость Шона улеглась, и он натянуто кивнул.

— Ладно, Чайна, чего ты хочешь?

— Хорошо, — генерал Чайна кивнул. — Я ждал этого вопроса. Сядь, — он показал на одну из табуреток возле стола. — Я прикажу подать чаю, и мы поговорим.

Пока они ждали чай, генерал Чайна занимался бумагами, читая и подписывая приказы. Это дало Шону возможность немного прийти в себя. Когда ординарец принес чай, генерал жестом приказал ему очистить стол от бумаг.

Когда они вновь остались одни, Чайна отхлебнул из кружки и, внимательно глядя на Шона поверх ее края, сказал:

— Ты спрашиваешь, чего я хочу. Ну, должен признаться, что сначала я намеревался не более чем просто отомстить. В конце концов, это ты уничтожил мой отряд в тот день в лагере Инхлозан. Это было единственное пятно на моей карьере, и, кроме того, ты меня изувечил, — он дотронулся до уха. — Этого достаточно, чтобы жаждать отмщения. Уверен, что ты со мной согласен.

Шон промолчал. Он не притронулся к кружке, стоящей перед ним, даже несмотря на то, что очень давно не пил чая и ему очень хотелось пить.

— Конечно же, я знал, что ты владеешь охотничьей концессией Чивеве. Более того, будучи замминистра в правительстве Мугабе, я был одним из тех, кто подписал лицензию. Уже тогда я понимал, что будет неплохо, если ты окажешься поближе к границе.

Шон расслабился. Очевидно, что, соглашаясь со всем, можно узнать и добиться большего, чем проявляя неповиновение. Это было непросто, потому что его все еще терзали воспоминания о губах Клодии. Он отпил немного из кружки.

— Ты определенно делаешь успехи, — улыбнувшись, сказал Шон. — Сегодня — товарищ, завтра — генерал, сегодня — министр марксистского правительства, завтра — один из предводителей РЕНАМО.

Чайна протестующе помахал рукой.

— На самом деле марксистская диалектика никогда меня не интересовала. Понятно, что я вступил в партизанскую армию по очень простой причине. В то время это было наилучшим способом преуспеть в жизни, понимаешь, полковник?

— Разумно, — согласился Шон. На сей раз его улыбка была искренней. — Хорошо известно, что коммунизм можно заставить работать, если есть капиталисты, оплачивающие счета и руководящие шоу.

— Неплохо сказано, — кивнул Чайна в знак одобрения, — Я выяснил это позже, когда ЗАНЛА выгнали Смита и передали власть правительству в Хараре. Оказалось, что эти жирные коты, не участвовавшие в борьбе, но взявшие в свои руки контроль над ситуацией, не доверяли мне и угрожали. Я понял, что причитающихся наград мне не видать; скорее всего, моя жизнь закончилась бы в Чикарубской тюрьме, поэтому я позволил вести меня дальше своим капиталистическим инстинктам. С несколькими единомышленниками мы сговорились о смещении правительства и смогли убедить некоторых моих старых товарищей по оружию, занимающих важные посты в армии Зимбабве, что я буду подходящей заменой Роберта Мугабе.

— Старая добрая африканская игра в государственный переворот и контрпереворот, — подсказал Шон.

— Приятно разговаривать с понимающим человеком, — одобрил Чайна. — В таком случае ты почти настоящий африканец, хотя и менее модного цвета.

— Я польщен таким сравнением, — ответил Шон. — Но, возвращаясь к твоему бескорыстному желанию поставить лучшего человека на должность…

— Ах, да… Кто-то проболтался какой-то женщине, а та все рассказала своему любовнику, который оказался шефом разведки Мугабе. Мне пришлось в спешке бежать за границу, где я встретил своих бывших товарищей, которые присоединились к РЕНАМО.

— Но почему РЕНАМО? — спросил Шон.

— У нас общие политические взгляды. Как видишь, я отчасти шанган. Ты знаешь, что наше племя оказалось по разные стороны воображаемой линии, проведенной колониальными чиновниками, не задумывавшимися о демографических реалиях, когда решался вопрос о границах.

— Но о чем бы ты ни говорил, генерал Чайна, капиталистом ты стал неспроста. Рассчитываешь на какую-либо награду в будущем?

— Ты оправдываешь мои ожидания, — сказал Чайна — Ты такой же сообразительный и хитрый, как любой африканец. Действительно, я кое на что рассчитываю. Когда я помогал РЕНАМО сформировать новое правительство Мозамбика в союзе с Южной Африкой, я рассчитывал, что оно сможет оказать давление на Зимбабве. Они смогут добиться смены правительства в Хараре… и нового президента вместо Мугабе.

— Из генерала в президенты одним махом, — вмешался Шон. — Ну, скажу тебе, ты делаешь успехи.

— Я тронут твоей оценкой моих замыслов.

— Но какое это имеет отношение ко мне? Помнится, разговор шел о мести за ухудшенный слух, что заставило тебя стать таким великодушным?

Чайна, нахмурившись, дотронулся до уха.

— Честно говоря, это доставило бы мне удовольствие. Фактически я уже запланировал ночной налет на твой лагерь в Чивеве. Я отправил отряд моих людей к границе и ждал только возможности освободиться от своих обязанностей на несколько дней и лично нанести тебе визит, когда мне пришлось изменить планы.

Шон недоуменно поднял бровь, показывая, что внимательно слушает.

— Совсем недавно здесь, в центральной провинции резко изменилось равновесие сил. РЕНАМО стало одерживать верх. Фактически мы контролируем всю страну, кроме основных городов. Мы подорвали поставки продовольствия до такой степени, что ФРЕЛИМО приходится почти целиком полагаться на иностранную помощь; в сущности, мы полностью задушили их транспортную систему. Мы совершали набеги на железные дороги, когда хотели, и наши войска беспрепятственно передвигались по стране, вербуя новобранцев по деревням. Практически мы создали собственную независимую администрацию. Однако не так давно все изменилось.

— Что же произошло?

Чайна ответил не сразу — встав из-за стола, он подошел к карте, висевшей на стене.

— Как выдающемуся борцу с противниками партизан, мне не нужно объяснять тебе нашу стратегию, как не нужно и рассказывать об оружии, которое мы использовали в «блошиной войне». Нас не пугают ядерные бомбы, тяжелая артиллерия или современные истребители. Нам было смешно до колик, когда Роберт Мугабе купил две эскадрильи устаревших МИГ-23 у своих советских друзей — хлам, от которого русские рады были избавиться и который Мугабе был не в состоянии держать в воздухе. Мы не боимся ничего, кроме…

Чайна замолчал и снова повернулся к Шону.

— Ты профессионал, полковник, и не меньше других знаешь об антипартизанских операциях. Как ты думаешь, чего мы боимся больше всего?

Шон, не колеблясь, ответил:

— Вертолетных пушек.

Чайна тяжело опустился на свое место.

— Три недели назад Советский Союз отправил вооруженным силам ФРЕЛИМО целую эскадрилью вертолетов «хайнд».

— «Хайнды»? — Шон тихо присвистнул. — В Афганистане их называли «Летающая Смерть».

— Мы зовем их хеншо — соколы.

— В Африке нет военных баз, способных поддерживать эскадрилью «хайндов» в воздухе больше нескольких дней, у них просто нет средств обеспечения. — Шон покачал головой.

Но Чайна тихо возразил:

— Русские обеспечили их не только пилотами, но и техниками, и снаряжением, и запчастями. Теперь они собираются разгромить РЕНАМО за шесть месяцев.

— У них получится? Может у них получиться?

— Да, — твердо ответил Чайна. — Они уже заметно ограничили нашу мобильность. Без нее партизанская армия не сможет существовать. — Он показал на блиндажи. — Мы прячемся под землей, как кроты. Наш боевой дух ослабевает. Мои люди испуганно глядят в небо, вместо того чтобы гордо смотреть вперед.

— Тяжелая жизнь, генерал, — посочувствовал Шон. — Но я уверен, ты найдешь выход.

— Я уже нашел, — кивнул Чайна. — Тебя.

— Я? Против эскадрильи «хайндов»? — усмехнулся Шон. — Весьма польщен, но на меня можешь не рассчитывать.

— Это невозможно, полковник. Как говорится, ты мне кое-что должен, — он потрогал ухо. — И я тебе тоже — мисс Монтерро.

— Хорошо, — неохотно кивнул Шон. — Выкладывай.

— Для выполнения моего плана требуется опытный белый офицер, понимающий чернокожих воинов и говорящий на их языке.

— И ты, конечно, не согласен с теорией старого генерала фон Леттова о том, что лучшие партизаны в мире — чернокожие солдаты под командованием белых офицеров. Какого черта ты сам не хочешь осуществить свой план?

— Мне известны собственные недостатки, — ответил Чайна. — Я скорее администратор, чем воин. Кроме того, как я уже объяснил, мне нужен белый. — Он поднял руку, не давая Шону перебивать. — Для начала будешь работать с маленькой группой — десять человек.

— Мой шанганский эскорт, — опередил его Шон. — Так вот почему ты отправил нас на эту небольшую увеселительную прогулку.

— Соображаешь, полковник. Да, ты, кажется, за несколько дней завоевал их уважение и, осмелюсь сказать, доверие. Думаю, они последуют за тобой на самое опасное задание.

— Мне недостаточно десяти шанганов. Я бы хотел взять с собой еще двоих.

— Конечно, твои матабелы, — с готовностью согласился Чайна. — На них я, безусловно, рассчитывал.

Наконец-то появилась долгожданная возможность разузнать о Джобе и Дедане.

— С ними все в порядке? — спросил Шон.

— В полном порядке, уверяю тебя.

— Пока не поговорю с ними, не стану даже обсуждать дальнейшие действия, — отрезал Шон, и глаза Чайны сузились.

— Я умоляю тебя не занимать такую позицию, полковник. Иначе наши отношения могут стать сложными и неприятными.

— Знаю, — упрямо повторил Шон. — И все-таки хочу поговорить со своими людьми.

Генерал Чайна взглянул на часы, театрально вздохнув.

— Очень хорошо. — Он снова взял телефонную трубку и произнес в нее несколько слов, посмотрев на Шона. — Можешь сказать им, что они будут работать с тобой. Это отличный шанс получить свободу при условии сотрудничества со мной. Конечно, это предложение касается и достигшей брачного возраста мисс Монтерро.

— Ты очень щедр, — с иронией ответил Шон.

— Подожди, не думай, что я торгуюсь. Ты еще не выслушал все условия. — Чайна повернулся к лейтенанту, появившемуся по его вызову, и по-шангански приказал: — Отведи этого человека к двум матабельским пленникам. Ты можешь позволить им поговорить… — он снова посмотрел на часы, — …десять минут. Затем приведи его обратно.

Три охранника провели Шона подземными коридорами сначала вниз, потом наверх, где в глаза ему ударил ослепительный солнечный свет.

Тюремный барак представлял собой отдельно стоящую грязную хижину с соломенной крышей, окруженную частоколом из столбов и колючей проволоки, прикрытую камуфляжной сеткой. Тюремщик открыл ворота, и Шон направился к дверям хижины.

В центре над открытым очагом был установлен закопченный котел. Единственной мебелью были два тонких тростниковых матраса по обе стороны от него. Дедан спал на одном из них, а Джоб, скрестив ноги, сидел на другом и смотрел на тлеющие угли.

— Я вижу тебя, старый друг, — тихо приветствовал Шон товарища по-синдебельски, и Джоб медленно поднялся на ноги, а его губы столь же медленно растянулись в улыбке.

— Я тоже вижу тебя, — ответил он.

Они, засмеявшись, обнялись, похлопывая друг друга по спине. Дедан вскочил, радостно ухмыляясь, и, схватив Шона за руку, крепко пожал ее.

— Что так задержало тебя, Шон? — спросил Джоб. — Ты нашел Тукутелу? Где американец? Как им удалось тебя поймать?

— Я все расскажу позже, — прервал его Шон. — Сейчас поговорим о более важных вещах. Ты разговаривал с Чайной? Узнал в нем того, кого мы поймали в Инхлозане?

— Да, это тот, с ухом. У нас есть шанс, Шон?

— Не могу утверждать, но он намекает на какую-то сделку.

— Какую еще… — Джоб неожиданно замолчал, и они повернулись к дверям хижины. Снаружи донеслись пронзительные сигналы тревоги и дикие крики.

— Что происходит? — спросил Шон, шагнув к дверям. Ворота все еще были широко открыты, но охранники бросились врассыпную, на ходу отстегивая оружие и вглядываясь в небо. Лейтенант на бегу пронзительно свистел.

— Воздушная тревога, — сказал Джоб, выглядывая из-за плеча Шона. — Вертолеты ФРЕЛИМО. Два дня назад здесь был один из них.

Теперь и Шон услышал далекий и слабый шум моторов, который быстро становился оглушительным и пронзительным.

— Джоб! — Шон вцепился в его руку. — Ты знаешь, где они держат Клодию?

— Там, — Джоб указал в проход. — За оградой, похожей на нашу.

— Далеко?

— Метрах в пятистах.

— Ворота открыты, охраны нет. Мы можем убежать.

— Мы в центре лагеря. И ты забыл про вертолеты! — запротестовал Джоб. — Куда мы можем пойти?

— Идем, не спорь.

Шон побежал через ворота ограды. Джоб и Дедан не отставали от него.

— Куда? — проворчал Шон.

— Туда, вон за те деревья.

Они бежали бок о бок. Лагерь был почти пуст, так как люди попрятались в блиндажах и бункерах, но Шон видел солдат, устанавливавших переносные зенитные орудия. Они пробежали мимо отряда, вооруженного реактивными противотанковыми гранатометами РПГ, направлявшегося к ближайшему холму, — с высоты им было бы легче поразить цель. Однако РПГ не был снабжен инфракрасным сканером и не предназначался для стрельбы по воздушным целям. Солдаты стремились поскорее занять свои позиции; поэтому никто из них не обратил внимания на белую кожу Шона. В звук приближающихся моторов ворвался треск и грохот наземного огня.

Шон не смотрел по сторонам, видя только сверкание колючей проволоки впереди. Женская тюрьма также была хорошо замаскирована камуфляжной сеткой и казалась совершенно пустой.

— Клодия! — закричал он, добравшись до забора и сжав решетку. — Где ты?

— Здесь, Шон, здесь! — отозвалась она.

За проволочной оградой стояли две хижины. Окон в них не было, двери были заперты. Голос Клодии доносился из ближайшей постройки и теперь почти тонул в вое турбин и реве наземного огня.

— Прикройте меня, — приказал Шон, отойдя назад. Он прикинул, что забор около семи футов высотой. Джоб и Дедан побежали вперед и, взявшись за руки, встали перед оградой.

Шон разбежался и вскочил прямо на скрещенные для него руки. Они подбросили его вверх, и он легко перемахнул через проволоку, перекувыркнувшись в воздухе и приземлившись на ноги так, как это делают парашютисты.

— Отойди от двери! — закричал он Клодии и, разбежавшись, всем телом обрушился на грубую дверную панель.

Дверь была слишком прочной и тяжелой, чтобы разбиться под ударом его плеча, но петли выскочили из стены в облаке пыли и летящих кусков сухой штукатурки.

Клодия стояла, прижавшись к дальней стене, но когда Шон показался из-за падающей двери, тут же рванулась ему навстречу. Он поймал ее, но когда девушка попыталась его поцеловать, схватил ее за руку и потащил к выходу.

— Что происходит? — выдохнула она.

— Мы делаем ноги.

Когда они выскочили наружу, Шон увидел, что Джоб и Дедан, схватившись за нижнюю часть ограды, изо всех сил пытаются ее приподнять. Между проволокой и обожженной солнцем землей образовалась узкая щель. Шон стал помогать им изнутри. Они так сильно тянули проволоку вверх, что ближайший столб наконец не выдержал и приподнялся на несколько дюймов, и под оградой образовалось довольно приличное отверстие.

— Ползи туда! — крикнул Шон. Она была худа и гибка, как куница, поэтому легко пролезла под колючей проволокой, не задев за шипы.

— Держите! — рявкнул Шон Джобу, и они держали с вздутыми от натуги мышцами.

Шон бросил доску и нырнул под проволоку. На полпути он почувствовал, что одна из стальных колючек вонзилась в его тело, зацепившись намертво.

— Тяните меня! — скомандовал он, и, пока Дедан продолжал держать проволоку, Джоб нагнулся и они крепко сцепили руки.

— Тащи! — приказал Шон, и Джоб поднатужился. Шон почувствовал, как разрывается его кожа и по спине течет кровь, а затем наконец освободился. Когда он встал, Клодия выдохнула:

— Твоя спина!

Но он снова схватил ее за руку и спросил Джоба:

— Куда?

Он знал, что его товарищ изучил лагерь за те дни, что находился в заключении, и вполне мог доверять его решению.

— Река, — не задумываясь, ответил Джоб. — Если мы сумеем проплыть вниз по реке, то оторвемся от них.

— Показывай дорогу! — приказал Шон. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным. Вокруг грохотали автоматы. Их очереди были похожи на частые удары палки по листу железа, но даже этот грохот заглушался более сильным звуком, подобным шуму водопада Виктория в половодье.

Шон догадался, что это было, хотя никогда не слышал подобного раньше. Это была скорострельная пушка — многоствольное орудие, укрепленное на носу «хайнда» и стреляющее снарядами калибра 12,7 мм.

Он почувствовал, как Клодия вздрогнула от ужаса, испугавшись звука, и дернул ее за руку.

— Идем! — закричал он. — Бежим!

Она еще слегка прихрамывала из-за поврежденной связки, но тем не менее бежала рядом с ним следом за Джобом и Деданом вниз к реке. Они все еще находились под прикрытием деревьев, но впереди было открытое пространство. Небольшой отряд РЕНАМО бежал по ней, направляясь в их сторону. Восемь или девять человек бежали гуськом, и у каждого из них в руках было по РПГ. На бегу они смотрели вверх, видимо, примериваясь, куда стрелять.

Взвод гранатометчиков был всего в двухстах метрах от беглецов, когда земля вокруг него вдруг вздыбилась. Несмотря на весь свой военный опыт, Шон никогда не видел ничего подобного. Почва как будто испарялась, казалось, она превращается в жидкость, которая закипает и разлетается пыльным туманом — результат залпа 12,7-миллиметровых орудий.

Все было уничтожено широкой полосой орудийного огня, даже деревья исчезли в вихре обломков и сорванных листьев, нетронутыми остались только зазубренные пни. Площадка теперь походила на свежевспаханное поле, по которому были разбросаны разорванные в клочья останки гранатометчиков. Они были буквально размолоты, будто их пропустили через жернова какого-то страшного механизма.

Шон все еще продолжал сжимать руку Клодии, повалив ее на траву возле дороги, как только тень нависла над ними. Шатер веток над головой должен был скрыть их от глаз стрелка из вертолета. Джоб и Дедан, нырнувшие в траву у тропинки, чтобы спрятаться, тоже остались незамеченными.

Теперь «хайнд» кружил примерно в пятидесяти футах над вершинами деревьев, и внезапно, пересекая открытую площадку с лежавшими на земле растерзанными трупами гранатометчиков, они увидели его целиком.

Шон испытал настоящее потрясение. Он не ожидал, что этот вертолет так велик (длиной около пятидесяти футов) и так нелепо уродлив.

Западники звали этот штурмовик «хайндом», что в переводе на русский язык означало «окорок». Это было отвратительное и одновременно грациозное чудовище; зеленые и коричневые камуфляжные пятна делали его похожим на разлагающуюся тушу какого-то гигантского животного или на больного проказой. Выпуклые фонари двойной кабины из бронированного стекла выглядели, как злобные глаза, и таким жестоким был их взгляд, что Шон непроизвольно вжался в траву, закрыв спину Клодии рукой.

Под тучным брюхом боевой машины висели блоки кассет с ракетами, и, пока оцепеневшие от ужаса беглецы таращились на них, «хайнд» развернулся вокруг своей оси, опустил свой тупой отвратительный нос и дал залп.

Ракеты разлетелись струйками беловатого дыма и взорвались на муравейниках бункеров в фонтане пламени, дыма и пыли.

Шум оглушал, а пронзительный вой лопастей, словно шило, пронзал барабанные перепонки. Клодия закрыла уши и всхлипнула:

— О господи! Боже мой!

«Хайнд» медленно разворачивался, отыскивая новые мишени. Теперь он удалялся от них, охотясь вдоль берега реки. Скорострельная пушка молотила по лесу, разнося все в щепки.

— Пошли! — закричал Шон сквозь рев, помогая Клодии подняться. Джоб и Дедан уже бежали впереди, земля под их ногами, вспаханная вертолетным огнем, была мягкой и рыхлой.

Пробегая мимо мертвецов, Джоб, не останавливаясь, подобрал один из уцелевших РПГ, ранец с тремя зарядами для него и начал спускаться к берегу.

Из-за боли в раненом колене Клодия, несмотря на помощь Шона, не могла быстро передвигаться, и они отстали ярдов на сто.

Джоб с Деданом выскочили на берег, скалистый и крутой, с утесами из отполированного водой черного камня. Высокие деревья простирали свои ветви над медленно текущими зелеными водами.

Джоб нетерпеливо оглянулся на Шона с Клодией, которые все еще находились на открытом месте. Внезапно его лицо исказилось, и он закричал, указывая на небо над ними. Бросив ранец на землю, он перекинул через плечо ремень от РПГ.

Шон не смотрел вверх, зная, что на это нет времени. Рев моторов второго «хайнда» слился с удаляющимся ревом первой машины, и от грохота стало больно ушам.

Невдалеке змеился узкий сухой овраг, промытый потоками воды в сезон дождей. Шон подхватил Клодию на руки и прыгнул вниз. Овраг был шесть футов глубиной, и зубы Шона лязгнули друг о друга от удара, в то время как на головы им посыпались комья земли, разлетающиеся под действием реактивного огня.

Земля, на которой они лежали, вздрагивала так, что они чувствовали себя насекомыми на крупе скачущей лошади. Земля, вырванная огнем с краев оврага, осыпала их, тяжелые глыбы били по спине так сильно, что было тяжело дышать, пыль покрыла их толстым слоем.

Клодия вскрикнула и попыталась освободиться от сухой земли, но Шон удержал ее на месте.

— Лежи спокойно, — прошипел он. — Не двигайся, глупая.

«Хайнд» развернулся, проплывая прямо над оврагом, разыскивая цель. Шон слегка повернул голову, глядя вверх уголком глаза. Из-за облака пыли он почти ничего не видел, но когда оно осело, прямо перед ними возник огромный пятнистый нос «хайнда», висевшего в небе всего в пятидесяти футах. Стрелок должен был увидеть белую кожу, делавшую их хорошей мишенью, и только тонкий слой осыпавшейся земли скрывал их от его внимательного взгляда.

— Подбей его, Джоб! — громко крикнул Шон. — Сбей ублюдка!

Джоб опустился на колено. РПГ-7 был одним из его любимых видов оружия. Огромная смертоносная машина парила над холмом всего в пятидесяти ярдах от него. Он прицелился на двенадцать дюймов ниже кабины пилота. РПГ не отличался высокой точностью, поэтому Джоб принял во внимание погрешность горизонтального выстрела, то есть учел время, за которое снаряд отклонится от траектории. Чтобы не помешали удары сердца, он крепко сжал приклад, а затем нажал на курок. Струйка белого дыма перелетела через его плечо, и ракета пронеслась, летя прямо и точно, чтобы взорваться только на несколько дюймов выше, чем он прицелился, на стыке бронированного стеклянного колпака и камуфлированного металлического фюзеляжа.

Взрыв был такой силы, что разнес бы в куски двигатель тяжелого грузовика или паровой котел железнодорожного локомотива. Через мгновение передняя часть «хайнда» была охвачена дымом и пламенем, и Джоб торжествующе закричал, подпрыгивая, ожидая, что страшное чудовище упадет и рассыплется на кусочки, полыхающие дымом и пламенем.

Вместо этого гигантский вертолет подпрыгнул выше, словно пилот вздрогнул, когда ракета разорвалась рядом с ним, но когда дым развеялся, оказалось, что фюзеляж остался невредим. Джоб не верил своим глазам. Только пятно копоти осталось в том месте, куда ударила ракета.

Пока он приходил в себя, уродливый нос «хайнда» повернулся в его сторону, и многоглазая морда принялась искать его. Отбросив РПГ в сторону, Джоб спрыгнул со скалы и побежал к воде, в то время как вертолет отрывал крупные ветки от дерева, под которым он до этого скрывался. Пушечный огонь вгрызался в ствол так же легко, как циркульная пила лесоруба, и через несколько мгновений дерево, наклонившись, упало и покатилось с обрыва в реку, подняв облако брызг.

«Хайнд» полетел прочь, то поднимаясь, то опускаясь, курсируя вдоль берега реки. Ракета не причинила ему вреда, и он столь же невозмутимо искал новую цель.

Шон встал на колени, кашляя и задыхаясь.

— С тобой все в порядке? — прохрипел он, но Клодия не смогла сразу ему ответить. Ее глаза были залеплены песком, и слезы оставляли дорожки на покрывавшей ее щеки грязи.

— Нам нужно добраться до воды. — Шон поставил ее на ноги и наполовину втащил, наполовину втолкнул на склон оврага.

Они подбежали к вершине скалы и посмотрели вниз. Упавшее дерево плыло по течению, словно огромный плот из покрытых листьями ветвей.

— Прыгай! — скомандовал Шон, и Клодия, не колеблясь, прыгнула далеко вперед, в воду. Шон последовал за ней, когда она была еще в воздухе.

Он достиг поверхности воды; голова Клодии мелькала перед ним. Грязь смылась с ее лица, волосы налипли на глаза, сияющие в струях воды.

Вместе они направились к проплывающей мимо горе веток и листьев. Клодия была хорошей пловчихой: даже полностью одетая и обутая, она уверенно гребла вперед, плывя кролем.

Когда она добралась до плывущего дерева, Джоб протянул длинную руку, помогая ей взобраться на ветки. Дедан был уже там, а Шон подплыл секундой позже. Каждый уцепился за ветку, а листья образовали низкий зеленый шатер над их головами.

— Я попал в него! — сердито пожаловался Джоб. — Моя ракета ударила его прямо по носу! Так получается, если ударить быка хлыстом, — он тут же развернулся и пошел на меня.

Шон вытер лицо ладонью.

— Титановая броня, — спокойно объяснил он. — Они практически неуязвимы для обычного оружия. И кабина пилота, и машинное отделение хорошо защищены. Единственное, что тебе остается, когда один из этих ублюдков нападает на тебя, — это бежать и прятаться.

Он откинул назад мокрые волосы.

— В любом случае ты отогнал его от нас. Он чуть было не взорвал нас своей большой вонючей пушкой! — Шон подплыл к Клодии.

— Ты кричал на меня! — с укором сказала она. — Ты был довольно груб. И назвал меня глупой.

— Лучше быть оскорбленным, чем мертвым, — усмехнулся он, и она улыбнулась в ответ.

— Это можно считать приглашением, сэр? Я не возражаю против небольшого оскорбления от тебя.

Под водой он обхватил ее за талию и обнял.

— Господи, как я соскучился по твоему лицу!

Клодия прижалась к нему.

— Я поняла это только после того, как ты ушел… — шептала она.

— Я тоже, — признался он. — До сих пор я думал, что не выношу тебя. А потом понял, что не могу без тебя.

— Я чувствую слабость, когда ты говоришь это. Скажи мне, что ты действительно так думаешь.

— Позже. — Он обнял ее. — Сначала давай попытаемся выбраться отсюда живыми.

Оставив ее, он проплыл на другую сторону их лиственной пещеры, к Джобу.

— Ты видишь берег?

Джоб кивнул.

— Похоже, атака закончилась. Они выходят из убежищ.

Шон выглянул из-за ствола дерева. Группа солдат осторожно двигалась по ближайшему к ним берегу.

— Они будут подбирать обломки некоторое время, до того как поймут, что мы скрылись. Понаблюдай за ними.

Он подплыл к Дедану, наблюдающему за дальним берегом реки.

— Что ты видишь?

— Они заняты своими потерями, — ответил Дедан. Люди с носилками сновали вдоль берега, собирая убитых и раненых, в то время как рабочее подразделение уже приступило к ремонту разрушенных укреплений и замене маскировки. Никто не обращал внимания на противоположный берег.

Были и другие обломки, плывущие по течению вместе с ними: расколотые бревна и разломанное оборудование, пустые нефтяные цистерны — вполне достаточно для того, чтобы отвлечь внимание от их ненадежного убежища.

— Если нас не обнаружат до наступления темноты, поплывем. Смотри в оба, Дедан!

— Да, мамбо, — согласился тот и сосредоточил внимание на берегу.

Шон тихо подплыл обратно к Клодии и забрался на бревно рядом с ней. Она немедленно придвинулась к нему.

— Мне не нравится, когда ты отсутствуешь, даже минуту, — прошептала она. — Ты действительно сказал то, что думаешь?

Он поцеловал ее, и она ответила так страстно, что прикусила его нижнюю губу. Он насладился легкой болью.

Наконец она разомкнула объятия и немедленно спросила вновь:

— Ты думал так?

— Я не могу без тебя, — ответил он.

— Ты можешь сказать лучше.

— Ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо знал.

— Неплохо, но все же это не то, что я хотела бы услышать.

— Я люблю тебя!

— Наконец-то, Шон! И я тоже люблю тебя. — Она снова поцеловала его, и они забыли обо всем на свете. Их губы слились и тела переплелись под поверхностью воды.

Шон не знал, как долго это продолжалось, но вскоре Джоб потревожил их.

— Нас прибивает к берегу, — сообщил он.

Течение вынесло их дерево к очередной излучине реки, и оно застряло на обнажившейся песчаной отмели. Шон, опустив ноги, коснулся дна.

— Перетащите его на глубину, — приказал он, и, все еще прикрытые листвой, они толкали дерево до тех пор, пока оно не снялось с песчаной отмели. Течение снова подхватило его и понесло к следующему повороту.

Задыхаясь от усилия, Шон забрался на сук дерева над головой. Клодия подплыла к нему и забралась туда же.

— Шон, — сказала она изменившимся голосом. — Я не могла спросить тебя, в основном потому, что я не хотела услышать ответ… — Она прервалась, глубоко вздохнув. — Мой отец?..

Шон молчал, подыскивая нужные слова, когда Клодия заговорила снова.

— Он не вернулся с тобой, не так ли?

Шон покачал головой, и его отяжелевшие волосы облепили лицо.

— Он нашел своего слона? — мягко спросила девушка.

— Да, — просто ответил он.

— Я рада, — прошептала Клодия. — Я хотела, чтобы это был мой последний подарок ему.

Она обхватила Шона за шею, прижавшись щекой к его щеке, так что ей не нужно было смотреть ему в глаза, и только тогда задала следующий вопрос:

— Мой отец мертв, Шон? Я должна услышать это от тебя, чтобы поверить.

Он обнял ее свободной рукой и ответил:

— Да, милая. Капо мертв, но он умер смертью настоящего мужчины, как и хотел, и Тукутела, его слон, ушел вместе с ним. Хочешь узнать подробности?

— Нет. — Она покачала головой, крепко держа его в объятиях. — Не сейчас. Может, никогда. Он умер, и частица меня и моей жизни умерла с ним.

Шон не мог найти слов утешения. Он обнимал ее, пока дочь оплакивала отца. Она плакала беззвучно, прижимаясь к нему, рыдания сотрясали ее. Слезы смешивались с каплями речной воды, но она чувствовала их соль на губах Шона, когда он снова и снова целовал ее, и его сердце умирало от горя вместе с ее сердцем.

Так они плыли вниз по широкой зеленой реке, с берегов до них доносился дым и запах битвы, слабые крики и стоны раненых.

Шон не мешал Клодии в ее немой скорби, и постепенно всхлипывания, сотрясавшие ее, стихли. Наконец она прошептала:

— Не знаю, как бы я вынесла это без твоей помощи. Вы были так похожи. Я думаю, именно это прежде всего и влекло меня к тебе.

— Принимаю это как комплимент.

— Я это и имела в виду. Благодаря ему у меня появился вкус к сильным и властным мужчинам.

Позади них, почти на расстоянии вытянутой руки, плыл труп. Тигровая камуфляжная куртка была наполнена воздухом, и он лежал на спине. Его лицо, совсем молодое, говорило о том, что это был мальчик лет пятнадцати. Из его ран вымылась почти вся кровь, только бледно-розовый след дымкой тянулся за ним. Но и этого было достаточно. Шон видел искривленные головы рептилий, похожие на кору древнего дуба, медленно двигающиеся по течению, сопровождая кровяной след, рябь, идущую от отвратительных морд, извивающиеся длинные хвосты. Два огромных крокодила обгоняли друг друга в погоне за добычей. Одна из рептилий, настигнув труп, высунулась из воды, ее челюсти с неровными рядами желтых зубов широко раскрылись, а затем сомкнулись на трупе. Зубы прошли через мертвую плоть со скрежетом, ясно донесшимся до них, и Клодия, зажмурившись, отвернулась. Прежде чем крокодил смог утащить тело под воду, вторая рептилия, еще более крупная, чем первая, тоже вонзила зубы в мертвое тело, и ее челюсти начали свою черную работу.

Зубы крокодила не рассчитаны на то, чтобы сразу рассекать мясо и кости, поэтому они продолжали сжимать челюсти, работая огромными гребенчатыми хвостами, вращаясь в воде, злобно изгибаясь в белой пене, не отпуская труп, расчленяя его так, что были слышны звуки разрываемой плоти и хруст ломаемых костей.

Охваченная ужасом Клодия посмотрела назад и замерла, когда одна из гигантских рептилий поднялась высоко над водой с рукой в челюстях и проглотила ее. Светло-желтые складки на внутренней поверхности ее глотки выпятились, когда кусок проскользнул вниз, а затем она ринулась обратно, чтобы оторвать следующий.

Дерясь за жалкие человеческие останки, крокодилы уплыли от дерева, и Шон почувствовал огромное облегчение, вспоминая длинный шрам от колючей проволоки на своей спине, — ведь его кровь также должна была окрасить зеленые воды.

— О боже, это все так ужасно! — прошептала Клодия. — Это становится ночным кошмаром!

— Это Африка. — Шон обнял ее, чтобы успокоить. — Но я здесь, с тобой, так что все будет хорошо.

— Будет, Шон? Думаешь, мы выберемся отсюда живыми?

— Никакой денежной гарантии нет, — признал он. — Если это то, что ты имеешь в виду.

Клодия всхлипнула последний раз, затем прижалась к нему и твердо взглянула в его глаза.

— Прости, — сказала она. — Я веду себя как ребенок. Обещаю, это больше не повторится. В конце концов я нашла тебя до того, как стало слишком поздно.

Девушка с преувеличенной веселостью улыбнулась ему, ловя губами капли воды на подбородке.

— Мы будем жить сегодняшним днем. Что нам еще остается?

— Да, моя девочка, — ухмыльнулся он в ответ. — Что бы ни случилось, я смогу сказать, что любил Клодию Монтерро.

— И, в свою очередь, был любим ею, — заверила она, снова поцеловав его. Это был долгий теплый поцелуй, приправленный ее слезами, выражение не вожделения, а страстного желания, залог уверенности для обоих, что есть что-то истинное и определенное в этом опасном и неопределенном мире.

Шон не осознавал, насколько он возбужден, до тех пор пока Клодия не прервала поцелуй и не сказала, задыхаясь:

— Я хочу тебя сейчас, сию же минуту. Я не могу ждать. О Боже, Шон, мой дорогой, пока мы живы и любим друг друга, но, может быть, уже вечером мы умрем. Возьми меня сейчас!

Шон оглядел их лиственное убежище. Через просветы были видны берега. Было похоже, что они проплыли укрепления РЕНАМО. Никаких признаков жизни под галереями высоких речных деревьев не наблюдалось, кругом стояла густая утомительная тишина африканского полудня. Находившиеся близко друг к другу, но все же остающиеся на расстоянии вытянутой руки Джоб и Дедан осматривали реку. Из воды были видны только их головы.

Шон посмотрел на Клодию, в ее медово-золотые глаза и понял, что хочет ее. Он еще никого не хотел так сильно, как ее.

— Скажи это еще раз, — прошептала она срывающимся голосом.

— Я люблю тебя, — сказал он, и они снова поцеловались горячо и страстно, теряя контроль над собой.

— Быстрее, — сказала она сквозь поцелуй, — нам дорога каждая секунда.

И она под водой начала срывать с них одежду. Одной рукой он помогал ей, как мог, а другой старался удержать их обоих над поверхностью зеленой воды.

Она расстегнула его куртку, потом свою рубашку по пояс и прижалась к нему. Ее груди вздрагивали от холодной воды, а соски были возбуждены и налились, словно сочный спелый виноград. Шон отчетливо ощущал их прикосновение к своей коже.

Он расстегнул кожаный ремень ее шорт цвета хаки, а она чуть приподнялась, чтобы ему было удобнее расстегнуть молнию, и задрыгала ногами, стараясь поскорее высвободить их, в то время как он исступленно стягивал мокрую ткань с ее ягодиц. Затем он перекинул шорты через руку, чтобы их не унесло течением, и вот она уже обнажена от талии и ниже. Отчаянно спеша, она расстегнула ему брюки и запустила туда обе руки, чтобы поскорее добраться до предмета своих желаний.

— О, Шон, — выдохнула она, — о Боже, милый. Он такой большой, такой твердый… Пожалуйста, давай же, давай!

В воде они почти ничего не весили и были подвижны, как пара брачующихся выдр. Клодия обвила его тело своими длинными ногами, подняв колени и скрестив лодыжки у него за спиной, одновременно лихорадочно направляя его в себя. Он начал двигаться, вторя ее движениям, но с первого раза у них ничего не получилось.

Разочарованно застонав, она опустила руку в воду и направила его куда следовало. Затем, в страстном порыве изогнув спину, помогла ему войти в себя. Они сжали друг друга в объятьях, и вдруг ее тело напряглось, а золотистые глаза широко раскрылись, будто заполняя все ее лицо, — она наконец-то полностью ощутила его в себе. После холодной воды она показалась ему такой горячей, что это было почти невыносимо, и Шон невольно вскрикнул.

Джоб и Дедан удивлено оглянулись и отвели смущенно взгляд, но Шон и Клодия забыли обо всем на свете.

Все закончилось очень быстро, и она, совершенно обессиленная, повисла на его шее, как бегун-марафонец после изнурительного забега.

Шон заговорил первым.

— Прости, — сказал он, — все случилось так быстро, я просто не мог больше терпеть. А ты…?

— Я успела задолго до тебя. — Она неуверенно улыбнулась ему одними уголками губ. — Было похоже на автомобильную катастрофу: мгновенно и опустошающе!

Они оставались в объятиях друг друга еще долгое время, успокаиваясь и отдыхая, пока Клодия не почувствовала, что он уже достаточно расслаблен. И только тогда она ослабила захват своих плотно сдвинутых ног. Клодия потянулась к губам Шона и нежно его поцеловала.

— Теперь ты принадлежишь мне, а я — тебе. Даже если я умру прямо сегодня, это не будет ничего значить, потому что ты теперь существуешь во мне.

— Будем надеяться, что у нас впереди побольше, чем один день. — Он улыбнулся и с нежностью посмотрел на нее. — А теперь одевайся, любовь моя, пока я проверяю, что там происходит. — И он протянул ей одежду.

Шон поплыл туда, где находился Джоб.

— Что-нибудь видно? — спросил он.

— Думаю, мы уже за пределами их расположения, — ответил Джоб, тактично избегая взгляда Шона. Странно, но Шона не смутило то, что Джоб знал о происшедшем между ним и Клодией. Он все еще находился в состоянии восторга и триумфа от происшедшего, и ничто не могло испортить ему настроение.

— Как только стемнеет, направим дерево к тому берегу и выберемся на сушу. — Шон взглянул на часы: до заката не больше двух часов. — Будь настороже, — сказал он и поплыл к Дедану, чтобы предупредить и его тоже.

Он пытался подсчитать примерную скорость течения, глядя на противоположный берег. Выходило не больше, чем две мили в час. Когда солнце сядет, они все еще будут находиться в опасной близости от района расположения РЕНАМО. Река впадает в море на востоке, так что им, чтобы добраться до границы Зимбабве, придется либо обойти основные силы генерала Чайны, либо проскользнуть сквозь них. Задача была не из легких, но сейчас Шон чувствовал себя уверенным и неуязвимым. Он предупредил Дедана и поплыл обратно к Клодии.

— Благодаря тебе я чувствую себя прекрасно, — сказал Шон.

— Этим я намерена заниматься в будущем, — заверила она его. — Но что мы собираемся делать сейчас?

— Пока не стемнеет — ничего, разве что управлять этим пароходом.

Клодия снова обняла его, и так, обнявшись, они смотрели на реку, плавно несущую свои воды на восток.

Немного погодя она сказала, что замерзла. Они пробыли в воде почти два часа. Шон понимал, что, хотя температура воды была всего на несколько градусов ниже температуры их собственного тела, она постепенно охлаждала их.

Клодия взглянула на него и шаловливо улыбнулась.

— Не думаешь ли ты о том, чем можно предотвратить переохлаждение? — спросила она. — Или ждешь моего предложения?

— Ну, — он притворился, что думает, — мы бы могли зажечь огонь.

— Вот как? — спросила она. — Готова поспорить, что нет.

Она опустила руку под воду и через насколько мгновений прошептала.

— Видишь? Согрелся! И мне даже не пришлось использовать спички.

— Действительно, чудо, — согласился он и снова начал расстегивать ее пояс.

— На этот раз давай попробуем продлить это чудо подольше, чем десять секунд, — предложила она.

Заходящее солнце окрасило поверхность воды в огненно-оранжевые и темно-красные цвета, будто это была только что выплеснувшаяся из жерла вулкана лава. Создавалось впечатление, что на поверхности реки, извиваясь, танцует множество искрящихся золотистых змеек.

— Теперь можем плыть к тому берегу, — сказал Шон, и они, вцепившись в дерево, стали направлять его к дальнему берегу. Плыть было тяжело и неудобно. Они почти полностью находились под водой, да к тому же им мешало течение. Все четверо пытались сохранить направление и, резко отталкиваясь, медленно пересекали широкий поток.

Солнце наконец скрылось за горизонтом, и вода стала черной, как ночное небо. Дерево, на котором они плыли, последний раз высветилось в предзакатных лучах уходящего солнца. До южного берега оставалось метров тридцать.

— Держитесь вместе, смотрите не потеряйтесь в темноте, — предупредил Шон.

Они сбились в кучку, держась за одну ветку. Шон взял руку Клодии и уже собирался что-то сказать, но, так ничего и не произнеся, вдруг наклонил голову и прислушался.

Он был удивлен тем, что ничего не слышал до этого, — возможно, потому, что высокие поросшие лесом извилистые берега реки заглушали его. Как бы то ни было, шум вдруг стал неожиданно громким, и теперь можно было со всей определенностью сказать, что это звук подвесного мотора лодки, идущей на высокой скорости.

— Черт, — сквозь зубы пробормотал Шон и взглянул на противоположный берег, до которого по-прежнему оставалось тридцать метров, хотя с таким же успехом могло бы оставаться и тридцать миль.

Рев мотора становился то громче, то тише, то нарастал, то утихал, видимо, благодаря каким-то акустическим особенностям воды и деревьев. Но было ясно, что лодка идет вниз по течению и быстро приближается к ним. Было ясно: она идет со стороны расположения РЕНАМО. Шон стал вглядываться вдаль сквозь густую листву и наконец заметил отблески света в темноте — луч, который на мгновение мигнул на фоне ночного неба, а потом осветил темные верхушки деревьев, отразился от воды и нагло прошелся по берегам.

— Патрульная лодка РЕНАМО, — сказал Шон, — и, похоже, они ищут нас.

Клодия лишь еще крепче сжала его руку, но никто не произнес ни слова.

— Попробуем притаиться здесь, хотя вряд ли они нас пропустят. Когда луч направят в нашу сторону, готовьтесь нырнуть.

Звук мотора вдруг изменился, лодка явно замедляла ход и наконец показалась из-за излучины реки в нескольких сотнях ярдов и стала быстро приближаться к их убежищу.

Луч попеременно проходился то по одному, то по другому берегу, освещая их ярко, как днем. Это был очень мощный луч, возможно, луч переносного фонаря, такого же, которым ослепили Шона на вершине утеса.

В отражающемся от берегов свете можно было разглядеть суденышко и его экипаж. Шон узнал восемнадцатифутовую надувную лодку «зодиак» с пятидесятипятисильным подвесным мотором «ямаха». И хотя он еще не мог точно сосчитать, сколько человек на борту, можно было предположить, что их там по крайней мере человек восемь или девять. На носу лодки был установлен пулемет, а по центру лодки стоял человек в камуфляже с фонарем в руках.

Луч прожектора скользнул по их пристанищу, ослепив их своим ярким зловещим светом, и двинулся дальше. Затем вернулся и безжалостно уперся прямо в них. До Шона донесся отдаваемый на лодке неразборчивый приказ по-шангански, и «зодиак», изменив курс, направил в их сторону. Луч прожектора по-прежнему был устремлен на них.

Все четверо погрузились в воду так, что только носы торчали над поверхностью, и постарались как можно лучше укрыться за веткой, за которую держались.

Рулевой «зодиака» сбавил скорость и переключил двигатель на нейтралку. Черная резиновая лодка теперь дрейфовала всего в каких-нибудь двадцати футах от них. Луч фонаря метался по густой массе зеленых листьев, скрывающих беглецов.

— Отвернись, — напряженно шепнул Шон и обнял Клодию под водой. Даже несмотря на то, что их лица загорели, их бы тут заметили в ярком свете фонаря. Шон развернул Клодию и сам повернулся затылком к преследователям.

— Там никого нет, — сказал кто-то по-шангански. Хотя эти слова были произнесены довольно негромко, голос говорящего был слышен совершенно отчетливо.

— Обойти кругом! — скомандовал другой голос, и Шон узнал сержанта-шангана, который сопровождал его в расположение генерала Чайны. «Зодиак» начал медленно огибать плывущее по течению дерево, оставляя позади себя белесый след.

Спутанные ветки отбрасывали абсолютно черные тени, а вода отражала ослепительные световые вспышки, невыносимо режущие глаза. Когда «зодиак» подплыл к ним достаточно близко, четверо беглецов осторожно перебрались к дальней стороне своего покрытого листьями убежища. Стоило лучу осветить то место, где они находились, как беглецы бесшумно ушли под воду, а снова вынырнув, старались набирать в легкие новую порцию воздуха как можно тише.

Им показалось, что игра в прятки со смертью продолжалась целую вечность. Наконец голос на «зодиаке» снова сказал:

— Да нет там никого. Мы только зря теряем время.

— Продолжайте осмотр, — ответил голос сержанта. Затем через минуту прозвучал новый приказ: — Пулеметчик, а ну-ка очередь по дереву!!

На носу «зодиака» сверкнуло волшебным огнем дуло РПД, и тысячи пуль принялись с ошеломляюще зверской жестокостью рвать дерево в клочья. У них заложило уши от оглушительных выстрелов, и на ветки, под которыми они лежали, посыпался дождь из листьев и палок. Пули срывали с дерева клочки коры и вздымали фонтанчики на поверхности воды. Некоторые пули рикошетили в ночное небо, завывая, словно потревоженные духи.

Шон снова окунул Клодию под воду и погрузился сам, но и там слышал, как пули впиваются в воду или ударяются о ствол дерева. Он держался, пока не почувствовал, что его легкие вот-вот сгорят, будто наполненные кислотой. И только тогда он выплыл на поверхность, чтобы глотнуть немного воздуха.

Пулеметчик на «зодиаке» стрелял короткими очередями. Как и у любого радиста, у каждого опытного пулеметчика был свой собственный стиль стрельбы, который могли узнавать другие. Этот предпочитал давать по паре коротких очередей по пять выстрелов каждая. Чтобы добиться такой точности, требовалось не меньшее искусство, чем пианисту, дающему концерт.

Шон с Клодией поднялись на поверхность, чтобы вдохнуть немного воздуха. Дедан тоже всплыл, причем всего лишь в трех футах впереди них. Луч фонаря ярко осветил его голову. С его короткой кудрявой бороды стекала вода, глаза на его иссиня-черном лице сверкали как два шара из слоновой кости, а рот был широко открыт, втягивая спасительный воздух.

Пуля ударила в висок, чуть повыше уха. Голова его дернулась от удара, а кожу на голове разрезало, как ножом. Он непроизвольно закричал, скорее, взревел, словно раненный в сердце бык. Затем его голова упала вперед, и он начал погружаться лицом в темную воду.

Шон метнулся к нему, схватил за плечо и вытащил на поверхность до того, как его унесло течением, но его голова безвольно болталась из стороны в сторону, а глаза закатились так, что были видны только белки.

Однако на «зодиаке» услышали крик, и сержант закричал одному из его людей:

— Готовься бросить гранату. — А затем обратился к ним: — Сдавайтесь. Даю десять секунд.

— Джоб, скажи ему, что мы выходим, — нехотя приказал Шон.

Матабелы и шанганы понимали друг друга, и Джоб закричал им, чтобы не стреляли.

Клодия помогла Шону поддерживать голову Дедана над водой, и они вместе подтащили его к «зодиаку». Свет прожектора ослепил их, но несколько рук протянулись к ним и по одному втащили в лодку.

Дрожа, как едва не утонувшие щенки, они сгрудились в центре лодки. Тело Дедана лежало между ними, и Шон нежно положил его голову к себе на колени. Тот был без сознания, едва дышал, и Шон осторожно повернул его голову, чтобы обследовать рану на виске.

Какое-то время он даже не понимал, что видит. Из длинной, но неглубокой раны на голове выпирало что-то белое и блестящее.

Однако Клодия, задрожав, прошептала:

— Шон, это же его… это его… — Она никак не могла заставить себя договорить, и только тогда Шон понял, что он видит мозги Дедана, все еще удерживаемые плотной белой мембраной dura mater — твердой мозговой оболочкой, но уже вылезающие через рану на череп, как из лопнувшей покрышки порой выпирает камера.

Сержант отдал приказ рулевому, чтобы тот завел мотор, и «зодиак» понесся в обратном направлении. Они на полном ходу возвращались в лагерь РЕНАМО.

Шон сидел на дне возле Дедана. Сейчас он ничего не мог для него сделать — только сжимать его руку и ощущать, как его пульс становится все слабее и неустойчивей и, наконец, пропадает совсем.

— Он умер, — сказал Шон тихо. Джоб не ответил, а Клодия отвернулась.

Шон всю обратную дорогу держал голову Дедана у себя на коленях. И только когда рулевой наконец заглушил мотор и пришвартовался к берегу, он поднял глаза. На берегу горели фонари, и несколько темных фигур ждали, когда они сойдут на берег.

Сержант отдал приказ двум своим солдатам, те подняли труп Дедана и швырнули его лицом вниз на илистый берег. Еще один солдат схватил Клодию за руку и потащил. Он грубо сдернул ее на берег, а когда она стала протестовать, замахнулся автоматом, собираясь ударить ее в грудь.

Шон подскочил и успел схватить его за руку, предотвращая удар.

— Если ты сделаешь это еще раз, мерзкая гиена, — тихо сказал он шангану, — я оторву твой мтондо, разрежу на кусочки и заставлю тебя съесть это без соли.

Солдат уставился на него, больше удивленный его прекрасным шанганским, нежели угрозой как таковой, а сержант зашелся оглушительным смехом, больше похожим на рев дикого быка.

— Лучше делай, что говорит белый, — предупредил он солдата, — разве только ты очень голоден. Он всегда делает, что обещает. — Затем сержант ухмыльнулся Шону: — Ты говоришь по-шангански, как один из нас, а значит, ты и до этого понимал все, о чем мы говорили! — Он восторженно тряхнул головой. — Больше тебе меня не одурачить.

* * *

Промокших, замерзших и взъерошенных, их силком притащили в бункер генерала Чайны и подвели к его столу. Взглянув на его лицо, Шон понял, что тот находится в состоянии холодного бешенства.

Почти минуту генерал, не вставая с места, пристально смотрел на Шона, а затем сказал:

— Женщину можете увести, пусть посидит в другом лагере, подальше отсюда. Теперь ты ее не увидишь, пока я не разрешу.

Шон сохранил спокойствие и никак не отреагировал на сказанное, зато Клодия протестующе застонала и схватила Шона за руку, будто этим могла предотвратить грозящее им расставание. Генерал, видя ее горе, покивал и спокойно продолжил:

— Она заслуживает куда более сурового обращения, чем до этого. Пусть ее закуют в цепи, чтобы не сбежала, и приставят к ней строгую охрану.

Генерал бросил взгляд на двух охранниц, стоявших у стены, и кивнул им. Та, что повыше, носила сержантские погоны. Она тут же отдала краткое приказание девушке-рядовой, та встала и двинулась к Клодии. В руках у нее позвякивали наручники из нержавеющей стали.

Клодия плотнее сжала руку Шона и отшатнулась. Охранница было заколебалась, тогда сержантша еще раз отчетливо и резко повторила приказ. Девочка схватила Клодию за руку и без особых усилий оторвала ее от Шона.

Она развернула Клодию и толкнула ее лицом к выложенной из мешков с песком стене, защелкивая наручник на одном запястье, затем завела обе руки Клодии за спину и защелкнула второй.

Потом охранница отошла в сторону, уступая место начальнице, которая неторопливо приблизилась к пленнице. Взяв руки Клодии в свои, она подняла их так высоко, что Клодия вынуждена была подняться на носочки и сжать зубы, чтобы не вскрикнуть. Сержантша осмотрела наручники: они были защелкнуты, но болтались довольно свободно. Она умышленно защелкнула их еще на два деления, и Клодия опять чуть не вскрикнула.

— Слишком туго, они режут мне руки!

— Скажи своей сучке, чтобы ослабила браслеты, — бросил Шон генералу. Тот в первый раз за весь вечер улыбнулся и откинулся в кресле.

— Полковник Кортни, я отдал распоряжения, с тем чтобы эта женщина не получила еще одной возможности сбежать. Сержант Кара просто исполняет свои обязанности.

— У мисс Монтерро нарушится кровообращение и может наступить гангрена.

— Печально, — согласился генерал, — однако приказа я отменять не намерен, вот разве что…

— Если… что? — поспешно переспросил Шон.

— Разве что я буду уверен в вашем полном сотрудничестве и если вы дадите мне обещание, что не попытаетесь снова бежать.

Шон посмотрел на кисти Клодии. Они уже начинали менять свой цвет, кожа приобретала свинцовый оттенок. Блестящая сталь наручников врезалась в запястья, вены вздулись и превратились в темно-синие пульсирующие нити.

— Гангрена — опасное заболевание, и, к сожалению, практика ее излечения чересчур примитивна, — заметил как бы между прочим генерал.

— Хорошо, — мрачно бросил Шон, — даю слово.

— А как насчет сотрудничества? — напомнил генерал.

— Согласен.

Генерал отдал приказ, и сержантша, достав ключ, слегка расслабила наручники. И сразу же опухшие кисти Клодии начали приобретать первоначальный цвет.

— Уведите ее, — приказал генерал по-английски, и сержантша кивнула подчиненной. Они вдвоем схватили Клодию под руки и потащили к двери.

— Стойте! — закричал Шон и бросился вслед, но охранницы даже не обернулись. Огромный сержант-шанган схватил его за руки и стиснул так, что вырваться было нечего и думать.

— Шон! — В голосе Клодии слышались истеричные нотки. — Не позволяй им забирать меня!

Но женщины уже вытащили ее из бункера, и брезентовая занавеска закрылась за ними.

— Шон! — снова послышался ее голос.

— Я люблю тебя! — закричал он, пытаясь высвободиться из железной хватки сержанта. — Милая, все будет хорошо. Просто всегда помни, что я тебя люблю. Сделаю все, что нужно, и заберу тебя отсюда.

Его слова поглотили стены, а она откуда-то издали все отчаянно кричала: «Шон!» Затем уже тише: «Шон!» После чего за занавеской воцарилась тишина.

Шон понял, что выдал свои чувства, но нашел в себе силы успокоиться и перестал вырываться. Сержант ослабил хватку, и Шон, не обращая на него внимания, повернулся к генералу.

— Ты ублюдок, — сказал он, — ты подлый ублюдок.

— Вижу, ты не в настроении продолжать разговор, — сказал генерал и взглянул на часы. — Ладно, продолжим утром. Надеюсь, к утру ты остынешь.

Он взглянул на сержанта и сказал по-шангански:

— Увести! — И добавил: — Накормить и выдать сухую одежду и одеяла. А завтра утром жду их у себя.

Сержант отдал честь и повел пленников к выходу.

— У меня для них есть работа, — предупредил его напоследок генерал, — так что проследи, чтобы они были в состоянии ее выполнить.

* * *

Шон и Джоб спали на плотно утоптанном полу, укрывшись кишащими насекомыми одеялами. Но ни дискомфорт, ни ползающие по коже насекомые, ни даже мысли о Клодии не помешали Шону провалиться в пропасть сна.

Из глубокого, без сновидений сна-забытья его вырвал сержант, вывалив на него ворох одежды с приказанием одеться.

Шон сел, почесываясь от клопиных укусов.

— Как тебя зовут? — Знание шанганского языка существенно облегчало жизнь.

— Альфонсо Энрикес Мабаза, — гордо ответил шанган, и Шон невольно улыбнулся. Воедино были слиты имя короля Португалии и шанганское имя для человека, умело обращающегося с дубинкой.

— Значит, «твердой дубиной охаживаешь врагов, а мягкой — баб»? — спросил Шон, и Альфонсо радостно загоготал.

Джоб проснулся, сел и криво усмехнулся неприличной шутке Шона.

— Разбудить человека в пять утра, без завтрака, — посетовал он и печально покачал головой, но Шон уже слышал, как Альфонсо повторял шутку своим остававшимся снаружи товарищам.

— С шанганами ничего не стоит заработать репутацию остроумного шутника, — заметил Джоб, разбирая вместе с Шоном узелок с одеждой, который бросил им Альфонсо. Одежда была поношенная, но чистая. Шон выбрал себе военную кепку и камуфляжную форму тигровой раскраски, снял превратившиеся в лохмотья куртку и шорты и из старой одежды оставил только любимые старые ботинки.

На завтрак была капента — мелкие, величиной с палец вяленые рыбешки, которых он про себя называл африканскими снетками, и кукурузная каша.

— А чай будет? — поинтересовался Шон, снова рассмешив Альфонсо.

— Тебе что здесь, отель «Полана» в Мапуту?

Уже светало, когда Альфонсо доставил пленников к генералу Чайне, который с группой офицеров оценивал нанесенный «хайндами» ущерб.

— Вчера мы потеряли двадцать шесть человек убитыми и ранеными. — Такими словами встретил Шона генерал. — И почти столько же дезертиров покинуло лагерь сегодня ночью. Люди постепенно забывают о морали. — Он говорил на чистом английском, чтобы никто из сопровождающих его не понял. Несмотря на обстоятельства, в своем берете и пятнистой форме, на которой красовались медали и генеральские звезды на погонах, он выглядел спокойным и уверенным в себе.

Пистолет с рукоятью из слоновой кости торчал из кобуры на поясе, а глаза прятались за зеркальными очками в тонкой золотой оправе.

— Пока мы не можем остановить вертолеты, но, может быть, месяца через три у нас все же получится — до того, как пойдут дожди.

Дожди открывали сезон партизанской войны, когда трава вырастала в человеческий рост, а непроходимые дороги и вышедшие из берегов реки связывали обороняющихся по рукам и ногам, в то же время предоставляя полную свободу действий их противникам.

— Я вчера видел «хайнды», — осторожно заметил Шон. — Капитан Джоб позаимствовал один из ваших гранатометов и угодил ему прямехонько в бок.

Чайна с интересом взглянул на Джоба.

— Неплохо, — сказал он, — ни один из моих людей до сих пор не сумел сделать такое. И что же произошло?

— Ничего, — просто сказал Джоб.

— Абсолютно, — подтвердил Шон.

— Машина полностью упакована в титановую броню. — Чайна кивнул и взглянул на небо — совершенно непроизвольное нервное движение. — Наши друзья с юга предложили одну из своих новых зенитных систем, но уж больно сложно было бы по нашему бездорожью доставлять пусковые установки, да еще через контролируемую ФРЕЛИМО территорию. — Он тряхнул головой. — Нам нужно такое оружие, которое мог бы использовать любой боец.

— Насколько я знаю, есть только один подходящий и достаточно эффективный вид оружия. Американцы использовали его в Афганистане. Они усовершенствовали обычный «стингер» так, что он смог пробивать титановую броню. Правда, в детали я не вдавался, — поспешно добавил Шон. Он понимал, что неразумно выказывать себя сведущим человеком, однако вопрос был интересным, и он увлекся.

— Ты совершенно прав, полковник. Современный «стингер» — единственное эффективное оружие против «хайндов». Это и будет твоим заданием, твоей ценой за свободу. Я хочу, чтобы ты доставил мне это оружие.

Шон остановился как вкопанный, недоуменно уставился на него, затем рассмеялся.

— Ну конечно! — воскликнул он. — Захотелось получить кусок от пирога. Какой предпочитаете, пожирней и побольше? А может, фруктовый?

В первый раз за это утро Чайна рассмеялся, вторя Шону.

— «Стингеры» уже здесь, надо только нагнуться и подобрать их.

Шон перестал смеяться.

— Я очень надеюсь, что это шутка. Я знаю, что Савимби получал «стингеры» от янки, но Ангола, считай, все равно что на другом континенте.

— Наши «стингеры» гораздо ближе, — заверил его Чайна. — Помнишь старую родезийскую военную базу на Большой Скале?

— Да. У скаутов почти целый год там был командный пункт.

— Помню, помню. — Чайна дотронулся до мочки уха. — Как раз оттуда вы атаковали наш лагерь в Инхлозане. — Он вдруг помрачнел.

— Это была другая война, — напомнил ему Шон. Но Чайна уже взял себя в руки.

— Как я сказал, «стингеры», которые нам нужны, находятся на Большой Скале.

— Не понимаю, — Шон недоуменно тряхнул головой. — Янки никогда бы не передали «стингеры» Мугабе. Он марксист, да и не было никогда большой любви между Зимбабве и Соединенными Штатами. Не вижу смысла.

— О да, ты прав, — заверил его Чина. — Но у нас в Африке это вполне разумно. — Он взглянул на часы. — Время пить чай, — сказал он. — Независимо от того, на чьей мы стороне, война всех нас приучила к чаепитию.

Генерал повел их назад в свой бункер, и через некоторое время принесли чай в закопченном чайнике.

— Американцы не любят Мугабе, но Южную Африку они ненавидят сильнее, —пояснил Чайна. — Мугабе дает приют партизанам и помогает им переправляться через границу в Южную Африку.

Шон мрачно кивнул. Он видел фотографии последствий взрыва самодельной мины в южноафриканском супермаркете. Взрыв произошел в последнюю пятницу месяца, в день получки, когда супермаркет был буквально переполнен домохозяйками с детьми, причем как черными, так и белыми.

— После этого южноафриканцы поклялись преследовать партизан, где бы они ни скрывались. И они уже неоднократно исполняли свою угрозу, преследуя их на территориях всех своих соседей. В свою очередь, АНС объявила, что намерена продолжать взрывы гражданских объектов. Мугабе знает, что за этим последует, поэтому ему нужно оружие, чтобы бороться с южноафриканскими штурмовыми «пумами», когда они пересекут границы, чтобы разобраться с АНС-группировками.

— И тем не менее никак не могу поверить, чтобы янки поставили им «стингеры», — решительно сказал Шон.

— Не напрямую, — согласился Чайна. — Но британцы обучают солдат Мугабе. Они посредники. У них есть «стингеры», и они готовят десантников Третьей бригады, чтобы отправить ее потом к Большой скале.

— Откуда, черт возьми, ты все это знаешь?

— Ты, должно быть, помнишь, что я когда-то был министром в хоть и маленьком, но тем не менее правительственном кабинете Мугабе. И у меня все еще остались хорошие друзья наверху.

Шон задумался над этими словами, потом наконец кивнул:

— Ты прав, все это типично по-африкански. Значит, «стингеры» действительно на Большой скале.

— Они были доставлены туда «геркулесом» Королевских военно-воздушных сил две недели назад, с тем чтобы к началу следующего месяца их распределили вдоль границ Зимбабве и Южной Африки. Они будут нацелены на ваших соотечественников, полковник Кортни.

Шон почувствовал слабый прилив патриотизма, но постарался не выказывать этого внешне.

— Обучение проводят люди из британской артиллерии: капитан и двое местных, так что скоро ты поймешь, почему мне так нужен белый.

— Звучит как-то зловеще, — проворчал Шон. — Может, объяснишь все поподробней?

— Я хочу, чтобы ты вернулся в Зимбабве и добыл мне эти самые «стингеры».

— А что я получу взамен?

— Получив ракеты, я прикажу снять наручники с мисс Монтерро и переправить ее туда, где вы сможете регулярно встречаться, — он сделал паузу и многозначительно улыбнулся, — и проводить с ней некоторое время наедине.

— А когда ты окончательно освободишь нас?

— Ах, да. Все вы будете отпущены на свободу, когда окажете мне еще одну маленькую услугу. После доставки «стингеров», разумеется.

— Что еще за услуга?

Чайна поднял обе руки:

— Что за нетерпение, полковник! Всему свое время. Сначала — ракеты. Когда ты мне их доставишь, мы обсудим заключительную часть нашей сделки.

Шон хмуро уставился в чашку, обдумывая то, что сказал Чайна, и пытаясь найти хоть какой-то выход из положения, но генерал перебил его мысли.

— Полковник, каждая минута, которую ты теряешь, продлевает… — он несколько мгновений подыскивал подходящее слово, — …неудобства мисс Монтерро. До тех пор, пока я не получу эти ракеты, она будет носить наручники круглые сутки, просыпаясь и засыпая, завтракая или отправляя естественные надобности. Так что советую как можно быстрее начать разработку плана доставки ракет.

Шон встал и подошел к крупномасштабной карте, которая висела на стене за письменным столом Чайны. Но не для того, чтобы изучить ее, а для того, чтобы мысленно представить долины и возвышенности, каждую неровность почвы вдоль границы между Мозамбиком и Зимбабве. Железная дорога пересекала границу около маленького городка Умтали, а крошечный красный символ на территории Зимбабве, в двадцати километрах от границы, обозначал местонахождение аэродрома и базы Большая скала.

Шон коснулся стилизованного самолетика указательным пальцем, и Джоб тут же подошел и встал рядом с ним. Они оба некоторое время задумчиво смотрели на карту. Сколько раз они вылетали оттуда бомбить грузовики на «дакотах», нагруженные парашютами, боеприпасами и оружием. Они и сейчас могли бы в точности воспроизвести расположение каждого здания, каждого ангара и барака на территории базы.

— Двадцать километров от границы, — негромко сказал Джоб, — пятнадцать минут на машине, но пешком мы туда никогда не доберемся.

— Ты говорил о каком-то плане, Чайна. Что ты имел в виду? Может, ты собирался обеспечить нас транспортом? — не оборачиваясь, спросил Шон.

— Не так давно мои люди захватили три грузовых «юнимога» в подлинной раскраске и с документами. Мы их припрятали, — сказал Чайна, и Шон с облегчением вздохнул. — По-моему, вы запросто сможете пересечь границу, переодевшись в военную форму Зимбабве.

— Зуб даю, что ежедневно через этот погранпост проходит огромное количество военного транспорта.

— Верно, — подтвердил Чайна.

— Нам потребуются мундиры Зимбабве для черных и что-нибудь для меня. — Шон постучал пальцем по карте. — Мы должны будем проникнуть на базу без единого выстрела.

— Для тебя у меня есть форма британского офицера, — негромко сказал Чайна. — Самая настоящая и с подлинными документами.

— Это-то еще откуда, черт возьми?

— Три месяца назад мы напали на зимбабвийскую колонну возле Вила-де-Маника. С ними был британский наблюдатель, он погиб в перестрелке. Он был майором одного из гвардейских полков, в ранге заместителя верховного комиссара в Хараре. По крайней мере, так было сказано в бумагах. Форму очистили от крови, а дырки от пуль тщательно залатали. Портной, который работал над этим, в свое время сшил мою собственную форму. — Чайна провел руками по френчу, удовлетворенно разглядывая его. — Но ему придется перешить форму под тебя, потому что хоть британский майор и был почти с тебя ростом, он раза в два полнее.

— Гвардия, — улыбнулся Шон. — Не знаю, какой у меня акцент, но думаю, англичане распознают во мне колониста, стоит мне открыть рот.

— Тебе придется иметь дело только с бойцами Третьей бригады, а у них, уверяю, не такой тонкий слух.

— Хорошо, — согласился Шон. — Может, нам и удастся проникнуть туда, но как, черт возьми, мы оттуда выйдем? — Он уже начинал продумывать проблему, испытывая при этом даже что-то вроде удовольствия.

— Не спеши, Шон, — заметил Джоб, изучая карту. — Не можем же мы вот так просто подойти к воротам и потребовать, чтобы нас впустили. «Стингеры» наверняка охраняются по максимуму.

— Правильно, — согласился Чайна. — Однако у меня больше хороших новостей, чем у вас. У меня на базе есть свой человек. Это мой племянник, у нас большая семья. — Он самодовольно улыбнулся и продолжал. — Он офицер, замначальника центра связи базы. Он сможет сделать вид, что получил приказ главнокомандующего армией Зимбабве на проверку программы освоения «стингеров» от имени военного атташе. Так что охрана базы будет вас ждать. И не обратит особого внимания на ваши документы.

— Если у тебя есть свой человек на базе, он наверняка знает, где лежат «стингеры», — заметил Джоб.

— Верно, — кивнул Чайна, — они в ангаре номер три — во втором слева.

— Мы знаем, где находится этот ангар, — заверил его Шон. Он нахмурился, пытаясь предвидеть, какие еще проблемы могут возникнуть на пути. — Я хочу узнать габариты и вес этих ракет. Кроме того, там должны быть инструкции по эксплуатации. — Чайна торопливо записывал в блокнот. — Скорее всего, они хранятся в кабинете английского капитана артиллерии. Но я должен знать их точное местонахождение. — Он отмечал каждый пункт, загибая пальцы. Джоб одновременно добавлял к списку свои идеи.

— Можно будет произвести отвлекающий маневр, — предложил он. — Пусть вторая группа инсценирует атаку на базу в стороне от ангара и учебного центра. Побольше трассирующих снарядов, ракет из РПГ и фосфорных гранат — только для этого нам потребуется еще один отряд.

Все было опять как в старые времена, когда они работали вместе, дополняя друг друга. Их возбуждение тщательно скрывалось под завесой суровости, выдавал их только блеск в глазах.

Наконец Джоб заявил:

— Я буду только рад, если мы накажем Третью бригаду, эту шайку детоубийц и насильников. Ведь это они провели зачистку в Матабелеленде.

Жестокость и насилие, сопровождавшие каждую вылазку этой бригады в сельские районы — оплот политических оппонентов нынешнего режима, — были свежи в памяти у обоих.

— Двое моих братьев, мой дед… — Голос Джоба сорвался и превратился в жестокий шепот. — Негодяи из Третьей бригады сбросили их тела в заброшенную шахту компании «Энтелоуп».

— Мы не собираемся мстить, — предостерег его Шон. — Все, что нам нужно, Джоб, — это взять «стингеры».

Межплеменная ненависть в Африке была ничуть не слабее, чем корсиканская вендетта, и Джобу пришлось встряхнуться буквально всем телом, чтобы снять напряжение.

— Да, ты прав, но несколько скальпов нам ничуть бы не помешали.

Шон ухмыльнулся. Несмотря на предостережение, мысль об очередной схватке с ЗАНЛА доставила ему удовольствие. Сколько хороших людей, сколько близких друзей потерял он за долгие одиннадцать лет ужасной войны в буше, и как переплелись дороги ненависти и преданности, составляющие самую суть Африки… В принципе, до конца понять все это мог только настоящий африканец.

— Ну ладно, хватит. — Шон вернулся к реальности. — Допустим, мы вошли туда, взяли «стингеры», загрузили ими два «юнимога». Я нашел инструкции. Мы готовы к отходу. Ложная атака отвлекла основные силы охраны на южный периметр базы, на дальний край взлетного поля. Нам нужно как-то выбираться. Однако не такие уж они дураки, чтобы вот так взять да и отпустить нас на все четыре стороны.

— Ломанемся к воротам, — предложил Джоб. — Одного грузовика вполне хватит, чтобы их выбить.

— Верно, — кивнул Шон. — А потом? Мы все равно не сможем покинуть страну через пограничный пост возле Умтали. К тому времени в погоню за нами бросится вся армия Зимбабве и ФРЕЛИМО.

Они снова повернулись к карте. Шон отметил дорогу, которая разветвлялась на севере незадолго до того, как достигала Умтали, а затем шла параллельно границе, пересекающей восточные возвышенности и тянущейся по направлению к национальному парку Иньянга — местности, где громоздились друг на друга окутанные туманами пики, вырастающие из влажных, поросших густыми лесами долин. Он коснулся пальцем одной из таких долин, зеленым клином глубоко уходящей за границы гор.

— Долина Хонде, — прочитал он.

Дорога пересекала ее в самом начале, а долина сама по себе была как воронка, ведущая к границе и мозамбикским нагорьям. Долина служила потайным входом в горы, лазейкой, которой пользовались большинство отрядов партизан, проникающих в страну из своих баз в Мозамбике. Шон и Джоб изучили все секреты этого сложного пути, все секретные тропы и удобные прибежища, тайные перевалы.

— Дорога доходит до миссии Святой Марии, — заметил Шон, и они уставились на соответствующее место на карте. — Дальше нам грузовики не провести.

— Оттуда до границы всего шесть километров, — пробормотал Джоб.

— Шесть нелегких километров, — поправил его Шон. — К тому же, даже оказавшись в Мозамбике, мы не можем считать себя в безопасности. Единственный выход — это снова оказаться на территории, контролируемой РЕНАМО.

Шон повернулся к генералу Чайне:

— Я хочу, чтобы носильщики ожидали нас у миссии Святой Марии. Насколько далеко распространяется твой контроль над окружающей территорией?

— Носильщики будут, обещаю. — Чайна подошел и встал между ними. Он указал на маленькое пятнышко на карте, украшенное названием Мавонела. — Более того, я могу прислать машины в эту деревню. Если доберетесь до Мавонелы, я буду считать миссию выполненной.

— Думаю, не стоит пытаться вывезти сорок установок силами одного отряда носильщиков, — заметил Джоб. — Мы будем отличной мишенью для МИГов Мугабе. Один заряд напалма, и делу конец!

— И само собой, ФРЕЛИМО наверняка вызовет «хайнды», — добавил Шон. — Ты прав, Джоб. Как только рассветет, мы должны рассеяться. — Он имел в виду старую партизанскую хитрость: когда отряд разбивается на множество неуловимых целей вместо одной большой и неповоротливой массы. — Ты сможешь подготовить несколько «РВ» вместо одного? — Шон использовал старую скаутскую аббревиатуру для обозначения места встречи — рандеву.

— Само собой, — кивнул Чайна, — мы расставим машины по всей мавонельской дороге. — Он отметил соответствующие места на карте. — Машины будут спрятаны под камуфляжными сетями на расстоянии километра друг от друга. И мы начнем вывозить «стингеры», как только стемнеет.

— Хорошо, давайте составим график, — сказал Шон. — И все, что мы сейчас сказали, нужно записать.

Чайна выдвинул ящик стола, достал оттуда дешевенький блокнот и шариковую ручку. Пока они писали, Чайна послал за своим портным, маленьким, пухлым человечком, который в свое время был хозяином мужского ателье в Бейре. Скорее тяготы и лишения переходного периода, нежели идеология, вынудили его покинуть город и примкнуть к партизанам генерала Чайны.

Он принес полевую форму офицера ирландского гвардейского полка со знаками различия, головным убором, портупеей и ботинками. Шон примерил форму, не отрываясь от планирования операции. Китель и брюки оказались великоваты, а ботинки — на целый размер больше.

— Лучше больше, чем меньше, — решил Шон, — надену две пары носков.

Портной сметал и закрепил одежду, затем опустился на колени рядом с Шоном, чтобы немного отпустить брюки.

— Отлично. — Шон просмотрел документы, принадлежавшие бывшему майору британской армии, которые принес ему Чайна. Судя по фотографии, майор в свои сорок лет был плотным блондином.

— Гэвин Даффи, — прочитал его имя Шон. — Придется заменить фотографию.

— Мой помощник позаботится об этом, — сказал ему Чайна.

Помощник был мулатом — наполовину португалец, наполовину машона. В руках он держал «Полароид». Сначала он сделал четыре расплывчатых снимка физиономии Шона, затем отправился менять фотографию майора.

— Хорошо. — Шон повернулся к Чайне. — А теперь я хочу познакомиться с людьми, с которыми нам предстоит идти на дело, и убедиться, что они как следует экипированы. И объясните им, что они должны будут слушаться моих приказаний.

Чайна улыбнулся и встал из-за стола.

— Пойдемте со мной, полковник, я покажу вам вашу новую команду.

Он повел его в сторону от бункера, по тропинке, ведущей через лес к реке. Шон последовал за ним, и по пути они продолжили обсуждение деталей предстоящей операции.

— Очевидно, мне понадобится больше людей, чем гвардия из десяти человек сержанта Альфонсо. По крайней мере, еще одно отделение для отвлекающей атаки на базу. — Шон прервался, так как над лагерем раздался утренний вопль сирены, и тотчас же все вокруг них смешалось и завертелось в суматохе.

— «Хайнды»! — закричал Чайна. — В укрытие! — И припустил к ближайшему огороженному мешками с песком месту. Там был установлен спаренный 12,7-миллиметровый зенитный пулемет. Он и стал первой мишенью для хайндовского стрелка. Шон быстро оглянулся в поисках подходящего укрытия.

На противоположной стороне дороги он увидел незаметную траншею и побежал к ней. Только он свалился в нее, как услышал приближающийся рев «хайндов» и отчетливые звуки пулеметных очередей наземных установок ПВО. Джоб спрыгнул в траншею вслед за ним и уселся рядом на корточки. Затем еще одна маленькая фигура мелькнула перед ними и скользнула в ту же щель.

Какое-то мгновение Шон не осознавал, кто это, пока черное морщинистое лицо не разгладилось, и на лице не появилась широкая улыбка, и счастливый голос не произнес: «А я тебя вижу, бвана».

— Ты? Ты глупый маленький пигмей! — Шон уставился на него, не веря своим глазам. — Я же отправил тебя обратно в Чивеве. Что, черт возьми, ты делаешь здесь?

— Я пошел в Чивеве, как ты и приказал, — сказал Матату с почтением, — а затем вернулся сюда, чтобы найти тебя.

Шон все еще тупо смотрел на Матату, думая, что это видение, и оно скоро рассеется.

Затем он встряхнул головой и заулыбался, и тотчас же ответная улыбка Матату, казалось, разделила его маленькое личико надвое.

— Тебя никто не видел? — спросил Шон на суахили. — Ты перешел через границу, охраняемую несколькими армиями, и никто тебя не заметил?

— Никто не видит Матату, если Матату не хочет, чтобы его видели.

Земля под ними вздрогнула от разрыва ракеты и пулеметных очередей, и им, чтобы слышать друг друга, пришлось нагнуться и почти кричать.

— Сколько времени ты уже здесь?

— Со вчерашнего дня. — Матату выглядел виноватым. Затем он показал на небо, где кружили «хайнды». — С тех пор, как эти машины вчера атаковали лагерь. Я видел, как ты прыгнул в реку. Я следовал за тобой вдоль берега, когда ты нашел то дерево и воспользовался им в качестве лодки. Я хотел присоединиться к тебе еще тогда, но заметил крокодилов. А потом, ночью, пришел тот плохой человек на лодке и забрал тебя с собою. Я все видел.

— Ты видел, куда они забрали белую женщину? — спросил Шон.

— Видел, как ее забирали прошлым вечером, — Матату мало интересовался Клодией, — но я ждал тебя.

— А можешь найти то место, где ее держат? — спросил Шон.

— Конечно. — Улыбка сошла с маленького лица, и теперь малыш выглядел возмущенным. — Я последую за ними везде, куда они ее ни поведут.

Шон расстегнул карман кителя и вытащил оттуда новый блокнот. Согнувшись на дне траншеи, под грохот взрывающихся ракет, он сочинял первое в своей жизни любовное послание. Заполнив небольшой кусочек бумаги с кучей заверений в любви и слов утешения, которые только смог придумать, в самом конце он приписал: «Будь сильной, это может продлиться еще довольно долгое время, и помни, что я люблю тебя. Что бы ни случилось, я тебя люблю».

Он вырвал листок из блокнота и бережно сложил его.

— Отнеси это ей, — он передал письмо Матату. — Проследи, чтобы она получила его, а затем возвращайся ко мне.

Матату засунул записку себе в набедренную повязку и замер в ожидании.

— Как ты заметил дыру, в которой я спал прошлой ночью?

— Я видел, как ты выходил из нее сегодня утром, — ответил Матату.

— Тогда это и будет нашим местом встречи, — решил Шон. — Приходи ко мне туда, когда охрана уснет.

Шон взглянул на небо. Воздушное нападение было стремительным, но длилось недолго. Вой турбин и разрывов снарядов затихали, но теперь их убежище скрывали надвигающиеся сумерки и густой дым.

— Иди сейчас, — приказал Шон, и Матату тут же вскочил, готовый действовать немедленно, но Шон удержал его за руку. Она была тонкой как у ребенка, и Шон нежно встряхнул ее. — Не позволяй им схватить себя, дружище, — сказал он на суахили.

Матату тряхнул головой и подмигнул, смеясь над абсурдностью самой этой мысли, затем, словно джинн из лампы Алладина, буквально растворился в воздухе.

Они подождали несколько минут, чтобы дать Матату возможность уйти, затем выкарабкались из своего убежища наверх. Деревья вокруг них были выкорчеваны и разорваны в щепки разрывами снарядов и пулеметными очередями. За рекой горел склад боеприпасов, и оттуда доносились разрывы гранат для РПГ и фосфорных гранат, в небо густым столбом поднимался белый дым.

Генерал Чайна спускался по тропинке навстречу им. Рукав его формы был испачкан в саже, колени и локти были в грязи. Он был взбешен.

— Они обнаружили наш лагерь, — сказал он раздраженно. — И теперь смогут атаковать нас, когда захотят, а нам нечем им ответить.

— Тебе придется отвести основные силы назад, подальше от границы и «хайндов», — сказал Шон, пожимая плечами.

— Не могу, — Чайна отрицательно покачал головой. — Это будет значить, что мы потеряем железную дорогу и отдадим контроль над главным транспортным узлом в руки ФРЕЛИМО.

— Но если уйдете отсюда, потом, немного погодя, все равно сможете нанести удар, — снова пожал плечами Шон.

— Добудь мне эти «стингеры», — прошипел Чайна, — доставь их, и срочно! — И он пошел прочь.

Шон и Джоб последовали за ним на берег реки, где возле бункера уже собралось человек сорок, очевидно, по приказу Чайны. Казалось, они забыли об ущербе, который нанесла им воздушная атака, о дыме и развалинах и о суетящихся вокруг бригадах первой помощи.

Шон узнал сидящих в первом ряду сержанта Альфонсо и его людей. Тот встал, вышел вперед и отдал честь генералу Чайне, затем развернулся и отдал своим людям приказ «вольно». Генерал Чайна повысил голос и резко обратился к ним по-шангански.

— Вам будет дано специальное задание. И в дальнейшем будете получать приказы от этого белого офицера, — он указал на стоящего позади него Шона. — Вы должны будете выполнять его приказы в точности. А последствия невыполнения приказаний вы и так знаете. — Он повернулся к Шону. — Продолжайте, полковник Кортни, — сказал он, затем зашагал обратно вверх по тропинке к командному бункеру. Машинально Шон чуть не отдал ему честь, но вовремя спохватился.

— Да пошел ты, Чайна, — пробормотал он сквозь зубы, а затем занялся своей новой командой.

Шон уже был знаком с людьми сержанта Альфонсо, но Чайна сформировал для него команду, которая явно была лучшим, что могло предложить РЕНАМО. Шон двигался вдоль шеренги, осматривая каждого. У всех них были автоматы АКМ — усовершенствованная версия АК-47. Кое-где на металле проступала синева от долгого использования, но все автоматы были тщательно вычищены и в хорошем состоянии. Форма содержалась в первоклассной чистоте, хотя и поношенная, но аккуратно зашитая и заштопанная.

«О работнике всегда судят по состоянию его инструмента», — подумал Шон. Солдаты, на которых он смотрел, были достойны всяческих похвал, такими они казались гордыми и смелыми. Он заглядывал в глаза каждому, словно хотел заглянуть им всем в душу. Особое расположение Шон испытывал к зулусам, ангонам, матабелам и шанганам. Если бы ему предоставили выбор, он бы набрал людей именно из этих племен.

Закончив осмотр отряда, он вернулся в начало строя и обратился к ним для начала по-шангански:

— Нам с вами предстоит разобраться с этими дерьмоедами из ФРЕЛИМО, — негромко сказал он, и сержант Альфонсо по-звериному оскалился.

* * *

Клодию Монтерро, закованную в наручники, вели по темной неровной дороге две охранницы и эскорт из пяти человек. Скованные за спиной руки не давали ей возможности поддерживать равновесие, и она то и дело спотыкалась и падала. Вскоре ее колени покрылись кровоточащими ссадинами, а весь этот переход постепенно превратился в какой-то мучительный кошмар.

Казалось, ему не будет конца. Час за часом они шли, и каждый раз, когда она падала, сержант говорила что-то на языке, которого она не понимала. С каждым разом она затрачивала все больше усилий, чтобы удержаться на ногах, так как невозможность балансировать руками требовала от нее максимальной собранности.

Ей так хотелось пить, что слюна превратилась в липкую пасту, ноги болели, а руки, долгое время находившиеся в непривычном положении, затекли и похолодели. Иногда она слышала голоса вокруг, а раз или два почувствовала дым от сигарет и увидела отсвет лагерного огня или парафинового фонаря. Из этого можно было сделать вывод, что она все еще на территории, контролируемой РЕНАМО.

Переход закончился внезапно. Она предположила, что они все еще неподалеку от реки. Она чувствовала идущую от воды прохладу и видела высокие силуэты речных деревьев на фоне ночного неба, а кроме этого она чувствовала запахи, говорящие о присутствии множества людей. Вонь подгоревшей пищи и дров, запах нестиранной одежды, человеческого дерьма и помойки. Наконец ее провели через ворота из колючей проволоки в небольшой лагерь, где держали пленных, и подтолкнули к одному из блиндажей.

Две охранницы, подхватив Клодию под руки, подтащили ее к земляным ступенькам, ведущим вниз, и столкнули куда-то в темноту, так что она споткнулась и еще раз упала на израненные колени. Дверь за ней закрыли на засов, и темнота стала непроницаемой.

Клодия попыталась встать, но, когда захотела выпрямиться, ее голова уперлась в низкий потолок. Потолок был из неотесанных деревянных брусьев, кое-где даже с корой. Она стала пятиться назад, вытянув пальцы за спиной, пока не нащупала дверь. Дверь на ощупь была грубая и шершавая. Она налегла на дверь всем телом, но та даже не дрогнула.

Пригнувшись, чтобы не удариться головой, она обошла свою камеру. Стены были земляными. Помещение было крошечным, примерно шесть на шесть футов. В дальнем углу она обнаружила единственный предмет обстановки. Обследовав его ногой, она поняла, что это старое железное ведро. Исходившее от ведра зловоние ясно говорило о его назначении. Она обошла комнату по периметру и вернулась к двери.

Жажда, мучившая ее, стала невыносимой, и она крикнула через дверь:

— Пожалуйста, принесите воды! — Голос ее был похож на хриплое карканье, а губы пересохли настолько, что готовы были потрескаться. — Воды! — закричала она снова, потом вспомнила одно испанское слово и, в надежде, что на португальском оно звучит также, закричала: — Agua!

Бесполезно. Земляные стены, казалось, поглощали все звуки. Она отползла в дальний угол и затихла там. Только сейчас она осознала, как устала физически, да еще эти наручники, которые мешали ей улечься на спину или на бок. Она попыталась найти положение, в котором ей бы было наиболее удобно, и наконец, усевшись в углу, успокоилась и задремала.

Холод и еще что-то разбудили ее. Поначалу она даже не сообразила, где находится. На мгновение ей показалось, что она вернулась в дом отца в Анкоридже. Она окликнула его:

— Папа, где ты?

Потом почувствовала сырость и вонь, царящие в камере, холод и боль в руках и вспомнила, где она. Отчаяние захлестнуло ее, как черная волна накрывает одинокую лодку в открытом море, и Клодия почувствовала, что тонет в ней. Затем она снова услышала звуки, разбудившие ее, и замерла, ощущая на лбу и шее холодную испарину.

Она тотчас же поняла, что это такое. Клодия не страдала большинством присущих женщинам фобий, поэтому ее не пугали пауки и змеи. Но это было нечто другое, что заставило замереть ее на месте. Она сидела прямо и слушала звуки копошащегося рядом с ней существа. Она вглядывалась в темноту, пытаясь определить размеры животного.

Вдруг она почувствовала прикосновение холодных лап. Острые маленькие коготки впились в ее кожу. Это была крыса, судя по весу, размером с кролика. Она дико закричала и вслепую стала бить ногами во все стороны. Наконец, перестав кричать и забившись в угол, девушка обнаружила, что трясется от страха.

— Хватит, — сказала она сама себе. — Прекрати. — И огромным усилием воли взяла себя в руки. В камере восстановилась абсолютная тишина, крыса убежала, напуганная дикими криками Клодии. Но та теперь не могла снова заставить себя сесть на грязный пол, в страхе, что животное вернется.

Несмотря на глубокую усталость и истощение, весь остаток ночи она простояла в углу. Она дремала, почти проваливаясь в сон, затем резко просыпалась. Так она засыпала и просыпалась несколько раз, когда, проснувшись в очередной раз, обнаружила, что темнота уже не такая непроглядная и кое-что видно.

В ее темницу откуда-то проникал свет, и она разглядела, где его источник. Через бреши и щели в деревянном потолке, наполовину заваленные глиной и землей, наполовину заросшие травой, проникали слабые лучи солнца. Из трещин в потолке неопрятно свисали пучки жесткой травы.

Клодия с опаской осмотрелась, но крысы не было видно. Она, должно быть, исчезла в одной из больших щелей между досками в стене.

Она подошла к источающему зловоние ведру и только теперь осознала всю тяжесть положения, в котором оказалась. Ее руки были скованы за спиной, и она не могла справить нужду.

Ее пальцы практически потеряли чувствительность, но в отчаянии она все же сумела ухватиться за кожаный пояс и постепенно поворачивать его, пока застежка не оказалась на пояснице. Она тихо всхлипывала, боясь, что не сможет сдержать естественные позывы организма, пока неуклюже расстегивала пряжку пояса.

Она за это время так сильно похудела, что стоило ей только расстегнуть пояс, как брюки сами соскользнули вниз. Зацепив большим пальцем руки резинку нижнего белья, она стянула его до колен.

Всегда крайне брезгливая, привыкшая к чистоте, Клодия поняла, что будет для нее в заключении наихудшим: она была лишена возможности подмыться. Зарыдав от очередного унижения, она начала снова натягивать одежду.

Ее запястья воспалились, а руки болели от отчаянных усилий выполнить простейшие движения. Она свернулась калачиком в углу, и вонь от сточного ведра, казалось, проникает в самую глубину ее души.

Одинокий солнечный луч, проникавший через дырявый потолок, блестящим солнечным зайчиком закрепился на противоположной стене. Ей нравилось смотреть, как он передвигается по земляной стене, он как-то согревал и радовал ее, притупляя острые края отчаяния.

Еще до того, как солнечный луч опустился к полу, она услышала какое-то движение за дверью, засов отодвинули, и дверь отворилась.

Сержант вошла в камеру, и Клодия, упираясь спиной в стену, поднялась на ноги.

— Пожалуйста, — прошептала она, — позвольте мне умыться, — сказала она на школьном испанском, но охранница всем видом показывала, что не понимает ее. В одной руке она держала жестяной походный котелок с водой, а в другой миску с черствым куском маисового пирога. Она поставила котелок с водой на землю, а рядом с ним швырнула прямо на землю кусок пирога.

Жажда, мучавшая Клодию, мгновенно переросла едва ли не в агонию, и, увидев котелок с водой, она чуть не заплакала. В нем было почти два литра свежей воды.

Она опустилась перед ним на колени как перед божеством и взглянула на охранницу.

— Пожалуйста, — сказала она по-испански, — снимите наручники.

При первом порыве узницы охранница ухмыльнулась и подтолкнула котелок носком ботинка так, что немного воды выплеснулось через край.

— Нет, нет, — хрипло вскрикнула Клодия, — не разливайте.

Стоя на коленях, нагнувшись, она попыталась достать воду языком. Но ей удалось коснуться драгоценной влаги лишь кончиком языка — дальше не пускали края котелка.

Она снова взглянула на охранницу.

— Пожалуйста, помогите мне!

Но охранница снова засмеялась и прислонилась к стене, наблюдая за попытками узницы добраться до воды.

Клодия снова наклонилась и на сей раз зажала края котелка между зубов. Она осторожно наклонила его, и несколько капель просочились между губ. Удовольствие было настолько сильным, что у нее потемнело в глазах. Она пила до тех пор, пока уровень воды в котелке не опустился настолько, что влага перестала попадать в рот. Однако она еще не выпила и половины, а ее жажда по мере того, как она пила, казалось, только росла.

Зажав край котелка зубами, она осторожно подняла голову и запрокинула ее назад. Слишком быстро. Вода мгновенно заполнила ей рот, и она едва не захлебнулась. Котелок выскользнул из зубов, и вода выплеснулась ей на грудь, стекая на пол и смешиваясь там с грязью.

Охранница пронзительно хихикнула. Клодия почувствовала слезы отчаяния на глазах. Она пыталась справиться с подступившими к горлу и душившими ее рыданиями.

Тогда охранница, издевательски улыбаясь, явно намеренно наступила на кусок маисового пирога, втаптывая его в грязь, затем подхватила пустой котелок и ушла.

Клодии удалось измерить время по углу, который отбрасывал луч солнца. Казалось, день тянется вечно. Несмотря на неудобство, вызываемое наручниками, она немного поспала. Но когда проснулась, ей пришлось задуматься о том, как обеспечить себе безопасность и выжить.

Самыми навязчивыми были мысли о воде. Те несколько глотков, которые она сделала утром, не утолили жажды, и она начала понимать, что уже страдает от недостатка жидкости в организме.

— Я должна найти способ пить из этого котелка, — сказала она сама себе и почти весь день размышляла над этой проблемой. Вдруг она вскочила на ноги, да так быстро, что ударилась макушкой о потолок своей камеры. Но девушка не обратила на боль ни малейшего внимания — она нашла решение! Клодия принялась внимательно разглядывать грубые стебли слоновьей травы, которые пробивались через дыры в потолке. Выбрав подходящий стебель, она аккуратно зажала его между зубами, откусила и выплюнула на землю. Встав на колени, она дотянулась и взяла стебель в руку. К счастью, он оказался сухим и легко отломился. Она разделила его на четыре равные части длиной примерно по девять дюймов. Изогнувшись еще раз, она воткнула отломанные трубочки в земляной пол. Затем развернулась к ним лицом и взяла первую трубочку в рот. Она попыталась продуть ее, но трубка была забита мякотью стебля и грязью. Клодия отбросила ее и принялась за другую.

Вторая трубочка была закупорена лишь небольшим комочком грязи и быстро очистилась. Теперь она вполне годилась в дело. Клодия шлепнулась на спину и перекатилась на середину комнаты, все еще держа трубочку в зубах и едва не визжа от восторга.

Чувство этой маленькой победы немного рассеяло разъедающее душу отчаяние, которое уже почти лишило ее желания жить.

Она подползла к углу и тщательно спрятала свое сокровище, а затем стала думать, как же ей использовать его.

Солнечные лучи скоро перестали проникать в камеру, и на землю опустились густые сумерки, когда она снова услышала звуки за дверью. Узница забилась в свой угол, когда сержант, согнувшись, вошла в камеру. Тюремщица опять небрежно бросила на пол кусок холодной кукурузной каши и поставила рядом котелок с водой.

Она прислонилась к дверному косяку и уставилась на Клодию, ожидая, что та, как животное, на четвереньках поползет к еде. Клодия притаилась в дальнем углу ее камеры и старалась не показывать отчаянного желания пить, но она то и дело непроизвольно сглатывала, а терзающая жажда внутри превратилась в разъяренного зверя.

Видя, что заключенная не двигается, сержантша через несколько минут раздраженно сказала что-то по-португальски и показала на котелок. Огромным усилием Клодия заставила себя удержаться от того, чтобы не взглянуть на него, и женщина снова втоптала принесенную пайку в грязь, потом недовольно фыркнула и вышла из камеры, громко хлопнув дверью. Но металлический котелок с водой остался стоять на пороге.

Клодия заставила себя подождать, пока не уверилась, что сержантша действительно ушла, а не наблюдает за ней в глазок. Убедившись, что за ней не подглядывают, Клодия подползла к углу, где прятала заветный стебель, и схватила его губами. Все так же на коленях она пересекла комнату и нагнулась над водой.

Она сделала первый глоток и почувствовала, как вода тонкой струйкой просочилась в горло. Клодия закрыла глаза от удовольствия, как будто пила какой-то чудесный магический напиток. Она чувствовала, как по жилам разливается новая сила.

Она выпила большую часть содержимого котелка, продлевая удовольствие, пока не стало почти абсолютно темно, но так и не смогла заставить себя съесть липкую кукурузную массу, перемешанную с грязью.

Зажав ручку котелка между зубов, она оттащила остатки воды в дальний угол, где могла растянуть удовольствие на много часов. Она стала устраиваться на ночь, испытывая едва не ли веселье и удивительную легкость в голове, как будто выпила шампанского, а не мутной речной воды.

— Я еще могу кое-что вынести, — прошептала она сама себе. — Им не удастся меня сломать. Я не позволю.

Но ее настроение скоро омрачилось. Почти сразу, как наступила полная темнота в камере, она поняла, что совершила ужасную ошибку, оставив несъеденную пищу на полу.

Прошлой ночью приходила только одна крыса, да и та убежала, стоило только Клодии закричать. На сей раз аромат еды привлек целую стаю. Ее воспаленному воображению казалось, что вся камера кишит ужасными тварями. Вонь, исходящая от них, забивала ей нос — тошнотворный крысиный запах, похожий на запах вареных рогов и копыт. Она вжалась в свой угол, дрожа от холода и ужаса, а мерзкие твари бегали рядом с ее ногами, то и дело задевая ступни, вскрикивая и пища, борясь за крохи кукурузной каши.

Наконец Клодия не выдержала и поддалась панике. Крича, на грани истерики, она начала бешено отбиваться; одна из крыс молниеносно развернулась и вонзила острые, как бритва, зубы в обнаженную ногу Клодии. Девушка снова закричала и задрыгала ногой, пытаясь стряхнуть крысу, но острые зубы только глубже впивались в ее плоть. Но наконец ей удалось отшвырнуть крысу куда-то в темноту.

Крыса, отлетев, ударилась о котелок, в котором еще оставалась драгоценная для Клодии вода. Она услышала металлический лязг о стену камеры и плеск выливающейся на землю воды. Она подползла к перевернутому котелку и в отчаянии зарыдала.

После долгих часов ужаса и страха, когда крысы в конце концов расправились с остатками пирога и растворились в темных трещинах крыши, Клодия наконец расслабилась, вымотанная физически и эмоционально.

— Пожалуйста, Господи, пускай это прекратится. Я больше не могу.

Она повалилась на бок и растянулась в грязи, дрожа и всхлипывая, и наконец погрузилась в мрачную пустоту забвения.

Она проснулась, почувствовав, как что-то копошится в ее волосах и издает странные однообразные звуки прямо над ухом. Клодии, все еще сонной, потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что происходит. Она перевернулась на другой бок, и одна щека оказалась прижатой к полу. Какое-то мгновение она полежала, ощущая, как кто-то дергает ее за волосы и хрустит над ухом. И вдруг ужас вернулся с новой силой.

Крыса жевала ее волосы, обкусывая их острыми изогнутыми передними зубами, чтобы собрать мягкий материал для своего гнезда. На сей раз ужас был так велик, что буквально парализовал Клодию. Она просто оцепенела. Ее всю трясло, желудок сводило в судорогах, а пальцы на руках скрючились от отвращения.

Внезапно она перестала бояться. Страх сменила злость. Одним стремительным движением она вскочила и погналась за отвратительным животным.

Она кружила по камере, следуя за крысой только по звукам. Она больше не пинала животное, но неотступно следовала за ним по пятам. Дважды крыса пыталась взобраться на стену, чтобы спастись, но каждый раз Клодия всем своим телом скидывала ее обратно на пол.

Такой бешеной злости Клодия никогда раньше еще не испытывала. Она накалила все ее чувства, обострила слух до такой степени, что могла визуализировать каждый шаг жертвы; каждое движение Клодии приобрело такую быстроту и точность, что каждый раз, когда ее удар достигал цели и мохнатый грызун взвизгивал от боли, злость охватывала ее с новой силой.

Она загнала крысу в угол напротив двери, наступила на нее и почувствовала, как маленькие кости ломаются под каблуком. Однако она все давила и давила, всхлипывая от усилий, пока не почувствовала, как тело крысы под ее ногой обмякло и стало неподвижным.

Когда же она наконец вернулась в свой угол и уселась там, дрожь все еще не отпускала ее, зато ужас и страх отступили.

«Я еще никого не убивала до этого», — подумала она, удивляясь себе и этой таинственной стороне своей натуры, о существовании которой она даже не подозревала.

Она ждала, когда же ею овладеют чувство вины и отвращения. Но вместо этого она чувствовала себя такой сильной, будто прошла тяжкое испытание, научившее ее справляться со всеми трудностями, какие бы ни встретились на пути.

— Я не собираюсь сдаваться, больше никогда! — прошептала она. — Если понадобится, буду бороться и убивать. Но я выживу.

* * *

Утром, когда охранница пришла за оставленным накануне котелком, Клодия встретила ее решительно, встав перед ней так, что ее лицо оказалось всего в каком-то дюйме от лица негритянки.

— Унесите это, — твердо сказала она, указывая на трупик крысы, лежащий у ее ног. Женщина заколебалась, и Клодия повторила: — Унесите ее, сейчас же!

Охранница взяла дохлую крысу за кончик хвоста и уже у самого выхода оглянулась, и в ее темных глазах промелькнуло какое-то подобие уважения.

Неся пустой котелок и мертвую крысу, она покинула камеру. Вернувшись несколько минут спустя, она принесла наполненный водой котелок и чашку с едой. Клодия подавила жажду и с новообретенным чувством самоуважения указала на ведро с нечистотами.

— Это надо вычистить, — сказала она, но женщина что-то возразила на португальском.

— Хорошо, я сама, — сказала Клодия без колебаний, в упор глядя на свою мучительницу до тех пор, пока та не отвела взгляд. Только тогда она повернулась к ней спиной и подставила руки в наручниках.

— Расстегни, — приказала она, и охранница послушно достала из кармана ключ.

Клодия чуть не заплакала, когда ее руки освободились от стальных оков. Кровь хлынула в затекшие руки, и она прижала их к груди, осторожно растирая. Покусывая губы от боли, девушка с ужасом разглядывала израненные зубцами наручников запястья.

Охранница подтолкнула ее в спину, отдав какое-то распоряжение на португальском. Клодия взялась за ручку ведра и, отстранив женщину, поднялась по ступенькам. Солнечный свет и теплый свежий воздух показались ей сущим благословением.

Клодия быстро оглядела огражденное частоколом пространство. Очевидно, это была женская тюрьма, так как она увидела несколько унылых женщин, праздно стоящих в центре двора под тенью черного дерева. Все они были в набедренных повязках, и их обнаженные тела были так худы, что ребра выпирали из-под темной грязной кожи, а плоские груди висели, как уши спаниеля. Клодия удивилась: какое же преступление они совершили, что оказались здесь, а может, как и ее, их просто захватили в плен?

Она увидела, что ее бункер стоит отдельно от других. Очевидно, в нем содержали особо опасных преступников.

Ворота зоны охранялись парой дородных женщин, в камуфляжной форме тигровой раскраски, с автоматами Калашникова на изготовку. Они тут же с любопытством уставились на Клодию и оживленно заговорили между собой, явно обсуждая ее. За воротами узница увидела широкие воды реки Плангвы и на какой-то момент представила себя плещущейся в воде и смывающей накопившуюся грязь. Но охранница снова подтолкнула ее в спину, направляя в дальний угол лагеря, где находилось отхожее место.

Когда они пришли туда, охранница сделала Клодии знак, чтобы та опустошила ведро в общую яму, а сама тем временем присоединилась к двум болтающим женщинам.

Задняя стена отхожего места представляла собой и часть ограды. Однако возможности для побега не было. Бревна были толщиной с ногу Клодии и связаны прочной веревкой, а высота их на несколько футов превышала ее рост.

Она решила отложить мысли о побеге до тех пор, пока не сложится подробный план действий. Стоило ей вылить содержимое ведра в глубокую выгребную яму, как из недр отхожего места поднялся жужжащий рой навозных мух и зажужжал у нее над головой.

Зажимая нос от отвращения, Клодия попятилась было к выходу, но тут ее остановило негромкое посвистывание. Это был тихий звук, настолько слабый, что раньше она и не обратила бы на него внимания, так как она слышала его не слишком часто. Но это был тайный сигнал, которым пользовались Шон и его следопыты. Шон сказал ей однажды, что это звуки, издаваемые птицей бао-бао, поэтому сейчас это птичье посвистывание буквально парализовало ее.

Она быстро оглянулась, но охранницы были далеко — их разговор едва доносился до нее снаружи. Тогда Клодия сложила губы и неумело попыталась сымитировать свист.

Тотчас же свист повторился где-то прямо за стеной, и надежда Клодии вспыхнула с новой силой. Она поставила ведро на землю и подбежала к стене. Прижавшись к большой щели между бревнами, она чуть не вскрикнула, увидев лицо, обращенное к ней, и услышала, как до боли знакомый голос прошептал:

— Джамбо, мемсахиб.

— Матату, — она задохнулась от радости.

— Глупый маленький пигмей, — Матату произнес единственные слова, которые знал на английском. И Клодия изо всех сил удержалась, чтобы не разразиться смехом от облегчения, надежды и радости, которые вызвали в ее душе его нелепые слова приветствия.

— О, Матату, я тебя люблю, — выпалила она и схватила кусок бумаги, просунутый через щель прямо к ее лицу. В тот момент, когда ее пальцы на мгновение закрыли просвет между бревнами, Матату исчез, будто унесенный ветром.

— Матату! — закричала она шепотом, но он как сквозь землю провалился. Видимо, ее восклицание все же было слишком громким, и тут же у входа послышались шаги охранницы.

Клодия резко развернулась и присела на корточки над зловонной ямой. Стоило охраннице появиться в дверном проеме, как Клодия сердито зашипела: — Пошла вон, не видишь, я занята.

Женщина, видимо, растерялась от неожиданности и тут же исчезла. Стоило Клодии развернуть записку, узнать почерк, и она задрожала от возбуждения, но тут же испугалась, что у нее отберут послание до того, как она успеет прочитать его. Она снова сложила записку и засунула глубоко в задний карман брюк, откуда сможет достать ее, даже если ее руки опять будут в наручниках.

Теперь она снова готова была вернуться к одиночеству в своей камере. Охранница проводила ее обратно в камеру, но уже без излишней жестокости, как раньше.

Клодия поставила ведро на место. Охранница указала на ее руки, и Клодия послушно протянула их. Прикосновение металла к израненным запястьям оказалось даже более болезненным, чем прежде. Мышцы и сухожилия предплечий и плеч заныли от того, что руки опять вернулись в неестественное положение.

Стоило Клодии снова оказаться в наручниках, как к охраннице вернулась ее жестокость. Она тут же вывалила содержимое миски на пол и втоптала его в грязь.

Клодия метнулась к ней.

— Как ты смеешь! — зашипела она на нее, вплотную приблизив свое лицо к черному лицу своей мучительницы и уставившись на нее с такой злобой, что та от неожиданности даже отпрянула.

— Пошла вон! — крикнула ей Клодия. — Allez! Убирайся! — И охранница послушно покинула камеру, ворча и пытаясь неубедительно выказать свое пренебрежение.

Клодия сама изумилась своей храбрости. Она привалилась к двери, дрожа от бессильной ярости, и только потом начала осознавать, какой опасности себя подвергла, — ведь ее могли жестоко избить или лишить единственной и главной ценности — воды.

Силы ей явно придало письмо Шона, которое так рискованно и дерзко передал ей Матату под самым носом у охраны. Прислонившись к двери, она просунула руку в карман брюк и нащупала сложенный листок бумаги, просто чтобы убедиться, что он на месте. Она пока не будет читать его. Она хотела немного потянуть с этим и продлить удовольствие. Поэтому она отправилась к своему тайнику и вытащила оттуда трубочку для питья.

Напившись, она занялась кукурузной лепешкой, аккуратно выбирая зубами из грязи кусочки и пытаясь отряхнуть их от земли и грязи. Она не хотела оставлять на полу ни крошки не только потому, что была голодна, а поскольку знала, что ей понадобятся силы, и потому, что запах еды привлекает крыс. Только поев и напившись, она позволила себе насладиться чтением письма Шона.

Она достала его из кармана брюк и бережно разгладила пальцами. Затем положила его так, чтобы на него падал луч света, и наконец опустилась на колени около него.

Она читала медленно, шевеля губами, как малограмотная, проговаривая каждое слово, которое он написал, как будто хотела попробовать его на вкус.

«Будь сильной, это может продлиться еще довольно долго. Но помни, что я люблю тебя. Что бы ни случилось, я тебя люблю». Ее глаза наполнились слезами, когда она прочитала последние слова. Она откинулась назад и прошептала

— Я буду сильной. Я обещаю, что буду сильной, ради тебя. Я тоже люблю тебя, всем своим существом, я тебя люблю.

* * *

— Может, они и дерутся, как женщины, — заметил сержант Альфонсо, рассматривая кучу захваченного зимбабвийского армейского снаряжения. — Но, по крайней мере, экипированы как настоящие воины.

Форма поставлялась англичанами как часть военной помощи режиму Мугабе, обещанной после свержения режима Яна Смита. Мундиры были отличного качества, и Альфонсо со своими людьми охотно расстались со своей старой поношенной формой тигровой раскраски. С особенным удовольствием они переобулись, сменив свои стоптанные ботинки и грязные кроссовки на черные блестящие кожаные десантные сапоги.

Как только все переоделись в новенькую форму и собрались на плацу, Шон и Джоб проверили каждого и проинструктировали всех по поводу правильного ношения каждой детали снаряжения. Главный портной всюду следовал за ними, тут же подгоняя все несоответствия в размерах.

— Им не обязательно выглядеть безупречно, — сказал Шон, — они не должны быть одеты парадно, достаточно просто опрятного вида, на тот случай, если они вдруг привлекут чье-то внимание. Нам просто некогда терять время на тщательную подгонку формы.

После того как солдаты полностью экипировались, Шон и Джоб в течение оставшегося дня и большей части ночи разрабатывали детальный план операции. Вначале они уселись по разные стороны стола в комнате связи при штабе и попытались вспомнить мельчайшие детали плана базы Большая скала. К полуночи они остались довольны картиной, которая у них сложилась. Однако Шон, наученный опытом, знал, как трудно для новичка соотнести физическую реальность с картой. А по неофициальным данным он знал, что большинство солдат его отряда не умели ни писать, ни читать.

Оставшуюся часть ночи они работали над сооружением модели базы, устроив ее посреди плаца, освещаемого фонарем. Джоб, обладающий художественными наклонностями, изготовил макеты строений базы из древесины баобаба и, используя гальку различных цветов с берега реки, выложил взлетную полосу и дороги по периметру.

Утром весь отряд был построен и осмотрен капитаном Джобом и сержантом Альфонсо. Затем они собрались вокруг модели базы, которая была встречена с большим одобрением, вызвав оживленные споры и комментарии.

Вначале Шон обрисовал общий ход операции, передвигая спичечные коробки по галечным дорожкам, чтобы воссоздать диверсионную атаку по периметру базы, отъезд груженых грузовиков и встречу на дороге Умтали. Закончив объяснения, он передал указку сержанту Альфонсо.

— Теперь, сержант, объясните это нам еще раз. — Каждый раз, когда сержант допускал случайные ошибки и оплошности, солдаты горячо реагировали. Закончив, он передал указку своему капралу, чтобы тот тоже повторил задание. После пяти таких повторов все запомнили ход операции буквально наизусть, так что даже генерал Чайна был поражен.

— Надеюсь, что ты сможешь выполнить его так же хорошо, как объяснил, — сказал он Шону.

— Только обеспечь грузовики! — пообещал Шон.

— Сержант Альфонсо поддерживал связь с теми, кто захватил эти грузовики. Он знает, где их прячут. Тот майор, форму которого ты носишь, был убит как раз при выполнении этой операции.

— Когда это произошло? — спросил Шон.

— Около двух месяцев назад.

— Прекрасно! — едко заметил Шон. — Это означает, что грузовики простояли там все это время. И ты полагаешь, что они все еще там или уже служат новым хозяевам?

— Полковник, — ответил генерал с такой ледяной улыбкой, что Шон все понял и почувствовал отвращение, — для тебя и мисс Монтерро лучше было бы, если они были там. — Он перестал улыбаться. — А пока отряд получает провизию и необходимую амуницию, нам с тобой нужно обговорить последние детали. Прошу за мной, полковник.

Войдя в переговорную комнату командного бункера, Чайна повернулся к Шону с мрачным выражением лица.

— Этой ночью я получил радиотелеграмму от моего агента в Большой скале. Он передает, что риск очень велик. Но у нас экстренный случай. Обучение системе «стингеров» завершено. Они получили приказ вывезти оружие с Большой скалы в течение следующих семидесяти двух часов. Все будет зависеть только от наличия самолетов. Шон тихо присвистнул:

— Семьдесят два часа — тот самый пункт, который мы не учли.

— Полковник, как я уже сказал, тебе бы лучше сделать это как можно скорее. Если не получится, ты мне больше не будешь нужен, и я снова начну вспоминать прошлое. — И он многозначительно дотронулся до своего поврежденного уха. Шон молча смотрел на него до тех пор, пока тот не продолжил: — Однако не все так плохо, полковник. Мой агент встретит вас в Умтали и даст полную информацию о зданиях, где хранятся «стингеры». Помещение, где они складируются, раньше использовалось как лекционный зал и учебный центр. Мой человек проводит вас до базы. Охранники у ворот его хорошо знают. Он проведет вас внутрь и покажет учебный центр.

— Это уже что-то, — проворчал Шон. — Где мы с ним встретимся?

— В Умтали есть ночной клуб «Звездная пыль». Там обычно собирается всякий сброд и местные шлюхи. Он там будет сидеть каждый вечер с восьми до полуночи. Альфонсо знает этот клуб. Он тебя туда проводит.

— Как я узнаю его?

— Он будет в футболке с изображением Супермена, — сказал Чайна, а Шон закрыл глаза как будто от боли, пока Чайна говорил. — Его зовут Катберт.

Шон закачал головой и прошептал:

— Просто поверить не могу, что все это происходит со мной! Какой-то Катберт в футболке Супермена! — Он встряхнул головой, будто избавляясь от наваждения. — А как насчет носильщиков у Святой Марии?

—Что-нибудь придумаем, — заверил его Чайна. — Носильщики перейдут границу завтра ночью и спрячутся в горах рядом с местом встречи в ожидании вашего подхода.

Шон кивнул и сменил направление разговора.

— Если мы отправимся сейчас, сколько времени у нас уйдет, чтобы добраться до места, где спрятаны «юнимоги»?

— Думаю, завтра до обеда вы уже будете там.

— Есть еще что-нибудь, что мы должны обсудить? — спросил Шон, и когда Чайна покачал головой, он закинул АК через плечо, взял небольшую брезентовую сумку, где лежала форма майора и его личные вещи.

— До встречи, генерал.

— До встречи. И обещаю хорошо заботиться о мисс Монтерро. Так что не волнуйся.

* * *

Все члены группы были тяжело нагружены. Каждый помимо своего снаряжения нес двухдневный запас провизии и воды, запасные ленты для ручных пулеметов РПД, гранаты и ракеты для гранатометов РПГ-7.

Несмотря на то, что из-за груза они не могли передвигаться бегом, идущий впереди сержант Альфонсо сразу задал высокий темп. Еще до наступления ночи они пересекли передовые позиции РЕНАМО и вступили в «зону опустошения» — нейтральную территорию, где был риск напороться на патрули ФРЕЛИМО. Шон отдал приказ перегруппироваться. Теперь они шли гуськом, с интервалом в десять метров, а разведчикам на флангах, в голове и хвосте колонны, велел быть готовыми к неожиданной атаке. Они шли всю ночь, делая десятиминутные привалы каждые два часа, и к рассвету преодолели почти сорок миль. Пока отряд отдыхал, Шон прошел к голове колонны и присел на корточки рядом с Джобом и Альфонсо.

— Сколько еще до грузовиков? — поинтересовался Шон.

— Почти дошли, — ответил Альфонсо, — они вон там, в долине.

Они были на лесистом склоне холма. Впереди начиналась сильно пересеченная, изрытая оврагами и рытвинами местность. Шон сразу понял, почему генерал Чайна выбрал для обороны именно этот район Сьерра-да-Горгонгоза. В этой дикой местности совершенно не было дорог, и атакующей армии пришлось бы штурмовать бесконечное количество укреплений, созданных самой природой.

Долина, на которую указал Альфонсо, находилась в нескольких милях от них. Местность постепенно выровнялась и превратилась в широкую травянистую равнину. Островки темного леса то и дело перемежались участками, заросшими травой.

Альфонсо указал на горизонт.

— Вон там проходит железная дорога и шоссе, ведущее к побережью… — Он не договорил, так как Шон схватил его за руку, призывая к тишине, и замер, прислушиваясь.

Прошло несколько секунд, пока на фоне шелеста листьев на утреннем ветру они не различили звуки, которые вскоре превратились в завывание турбин и стрекот лопастей.

— Вон они! — Джоб, у которого было отличное зрение, указал на маленькое пятнышко напротив темного фона холмов и лесов.

— «Хайнды», — подтвердил Шон, и Альфонсо тут же скомандовал:

— Всем в укрытие!

Колонна рассеялась, все попрятались кто куда и наблюдали, как приближаются штурмовики, то взмывая вверх, то опускаясь прямо к холмам, направляясь к позициям РЕНАМО, чтобы совершить очередной налет на укрепления Чайны.

Шон рассматривал их в русский бинокль, полученный им из запасов РЕНАМО. Впервые он получил возможность спокойно рассмотреть «хайнды» со стороны. Сейчас в воздухе было четыре вертолета, и Шон предположил, что эскадрилья из двенадцати «хайндов» может делать три захода звеньями из четырех машин.

— Боже мой, до чего же они уродливы, — пробормотал он. Казалось невозможным, чтобы нечто столь тяжелое и громоздкое могло преодолеть земное притяжение. Двигатели помещались в верхней части фюзеляжа, под главным ротором, и образовывали что-то вроде горба. Воздухозаборники турбин нависали над кабиной. Брюхо было огромным, как у беременной свиньи. Нос уродовала турель с укрепленным на ней многоствольным крупнокалиберным пулеметом, а под короткими кургузыми крыльями и распухшим брюхом свисали ракеты и скорострельные пушки, торчали антенны радаров.

Позади громоздких двигателей виднелись еще какие-то устройства, о которых, казалось, вспомнили и которые приделали в последний момент.

— Глушители выхлопа, — Шон вспомнил статью, которую он читал в одном из авиажурналов, которые в свое время выписывал. Эти штуки маскировали выхлоп двух турбодвигателей, защищая машину от инфракрасных датчиков вражеских ракет. Автор статьи восхвалял их эффективность, но, хотя они и делали машину практически неуязвимой для ракет с инфракрасным наведением, их вес в сочетании с весом титановой брони значительно снижал скорость и дальность полета. Шон пожалел, что читал статью не слишком внимательно и сейчас не мог припомнить упоминавшиеся в ней данные о скорости и дальности полета.

Штурмовики пролетали примерно в миле к востоку от них, направляясь прямо на север.

— Генерал получит сегодня на завтрак неплохое шоу, — заметил Джоб, вылезая из укрытия, чтобы собрать отряд и продолжить путь.

Хотя они шли всю ночь, не замедляя шаг, даже Шон был впечатлен дисциплиной и выправкой отряда Альфонсо.

«Почти как скауты, — решил он и ухмыльнулся про себя. — Впрочем, нет. Никто не может быть лучше скаутов».

Время от времени Шон отставал, чтобы проверить арьергард колонны и то, как люди, замыкающие колонну, маскируют следы. Потому что сейчас была велика опасность, что патрули ФРЕЛИМО могут их обнаружить. Он отстал всего на сотню метров от колонны, опустился на колени, чтобы получше рассмотреть землю, как вдруг почувствовал, что он не один и кто-то на него смотрит.

Шон резко бросился вперед, одновременно срывая автомат с плеча, и, дважды перекувыркнувшись, нырнул за лежащий неподалеку ствол дерева рядом с тропинкой. Тут он замер, держа палец на спусковом крючке и наблюдая за кустами, где, как ему показалось, он заметил еле уловимое движение.

Через секунду из кустов донеслось озорное хихиканье. Шон приподнял голову и сердито прошептал:

— Я же тебе говорил, никогда не подбирайся ко мне таким образом.

Голова Матату высунулась из травы и приветливо заулыбалась.

— Ты стареешь, мой бвана. Я бы мог украсть твои носки и ботинки, и ты бы этого даже не заметил.

— А я бы мог прострелить твой коричневый затылок насквозь. Ты нашел ее?

Матату кивнул, и его улыбка исчезла.

— Где она?

— Полдня пешком вверх по течению. В тюрьме с другими женщинами.

— Она в порядке?

Матату колебался, сказать ли ему правду или то, что хотелось бы услышать хозяину. Затем он вздохнул и покачал головой.

— Они держат ее в земляной дыре, закованной в наручники, и заставляют выносить ведра с дерьмом… — Он осекся, видя реакцию Шона, и быстро добавил: — Но она обрадовалась, когда увидела меня.

— Ты передал ей письмо?

— Ндио. Она спрятала его в одежду.

— Тебя никто не видел?

Впрочем, вопрос был ниже достоинства Матату, и Шон улыбнулся.

— Знаю, никто не увидит Матату, если он этого… — Шон прервался, и оба посмотрели на небо.

Слабо, издалека, доносился звук работающих турбин.

— «Хайнды» возвращаются после налета на лагерь РЕНАМО, — пробормотал Шон. Листья мешали разглядеть летящие машины, но, судя по звукам, они проследовали дальше на юг.

«С такой ограниченной дальностью полета их база не должна находиться слишком далеко», — решил Шон и задумчиво посмотрел на Матату.

— Матату, те индеки… мог бы ты найти то место, откуда они прилетают и куда возвращаются?

Во взгляде Матату на мгновение промелькнуло сомнение, но потом он улыбнулся своей широкой улыбкой.

— Матату может выследить любого, человека, животного или индеки, куда бы они ни пошли, — сказал он уверенно.

— Тогда иди! — приказал Шон. — Найди это место. Там будут машины и много белых людей. Они будут хорошо охраняться. Не позволяй им себя схватить.

Матату оскорбленно посмотрел на Шона, и Шон пожал плечами, давая понять, что он всего лишь волнуется за него.

— Когда разыщешь это место, возвращайся назад в лагерь генерала Чайны на реке Пунгва. Я тебя там встречу.

Без вопросов, как собака бросается, чтобы найти упавшего фазана, Матату поднялся, готовый к отправлению, и подвернул свою набедренную повязку.

— До встречи, ступай с миром, мой бвана.

— Ступай с миром, Матату, — повторил за ним тихо Шон, и маленький человечек пустился рысью на юг. Шон проводил его взглядом, а затем поспешил вдогонку за отрядом Альфонсо.

«Они держат ее в земляной дыре, закованной в наручники», — слова, сказанные Матату, эхом отдавались в его ушах, разжигая воображение, злость и решимость.

«Держись, любовь моя. Я скоро приду к тебе», — пообещал он ей и себе.

* * *

Они пересекли вторую горную гряду, стараясь прятаться в тени кустов, чтобы их передвижение не было заметно на фоне ясного неба. Альфонсо показал вперед на открывшуюся внизу долину.

— Вот как мы перегнали сюда грузовики, — объяснил он, и Шон увидел, что единственным входом в долину является сухое речное русло. Но даже по нему загнать сюда машины, минуя скальные выступы и булыжники, там и сям торчащие из гладкого речного песка, представлялось непростой задачей.

— Где же вы их спрятали? — спросил Шон, не опуская бинокля, и Альфонсо ответил:

— Сейчас покажу.

Они расставили часовых вдоль гряды, чтобы те предупредили остальных о внезапном появлении вражеских патрулей. Затем Альфонсо повел колонну вниз в ущелье. Чем ниже они спускались, тем круче становилась дорога, и скалы по обеим сторонам встали стеной. Чтобы добраться до сухого русла реки, они вынуждены были идти по узкой звериной тропе. В этом узком ущелье было невыносимо жарко — свежий воздух сюда не доходил, а скалы поглощали солнечное тепло и изливали его на несчастных путников.

— Где грузовики? — нетерпеливо спросил Шон, и Альфонсо показал на скалы напротив.

— Вон там, — сказал он, и Шон уже хотел было раздраженно огрызнуться, когда вдруг понял, что ветер и вода много веков назад выточили в скалах множество углублений.

— Пещеры? — спросил он, и Альфонсо повел их, утопающих по щиколотку в песке, к подножию скал.

Входы в некоторые пещеры были засыпаны мелкими каменными обломками, другие пещеры обвалились или были загромождены нанесенным в них водами реки мусором. Альфонсо указал на одну из них и отдал своим людям приказ. Они сложили оружие на землю и начали расчищать вход.

За час они расчистили вход настолько, чтобы Альфонсо и Шон смогли пролезть внутрь. В глубине пещеры Шон смог различить неясные очертания первого грузовика. Его глаза постепенно привыкали к темноте, и вскоре он увидел еще один, припаркованный вслед за первым.

— Как, черт возьми, вы ухитрились их сюда затащить? — спросил он недоверчиво.

— Нам пришлось их то толкать, то нести, — объяснил Альфонсо.

— Надеюсь, мать вашу, что мы сможем их отсюда вытащить, — пробормотал Шон и взобрался на подножку ближайшего грузовика.

Все было покрыто толстым слоем красной пыли. Он рывком открыл дверь со стороны водителя, чихнув от поднявшейся при этом пыли, но с облегчением увидел, что ключи в замке зажигания.

Он протянул руку и повернул ключ. Ничего не произошло. Лампочка зажигания оставалась темной, а стрелки на приборной панели даже не дрогнули.

— Я отсоединил аккумуляторы, — сказал Альфонсо, и Шон заворчал.

— Умная головушка, но откуда же ты узнал, что это нужно сделать?

— До войны я работал водителем автобуса в Вила-де-Маника, — объяснил Альфонсо. Странно было представить, что у него когда-то была такая прозаическая профессия.

— Ну ладно, — сказал Шон. — Тогда помоги мне завести хотя бы один из них. У тебя есть инструменты?

Каждый из грузовиков был снабжен двумя запасными колесами, насосом, набором инструментов, непромокаемым брезентом и канистрой с бензином. Шон подсоединил аккумуляторы, этого оказалось достаточно, чтобы лампочка на приборной панели загорелась, а стрелка указателя уровня топлива замерла на середине шкалы, но недостаточно, чтобы завести двигатель.

— Найди-ка ручку, — велел Шон. Она нашлась за пассажирским сиденьем. Два здоровенных шангана крутили ее с таким старанием, что двигатель заработал почти сразу — сначала отрывисто, а затем зарокотал гладко и ровно. Плотный голубоватый туман заполнил пещеру, и Шон снял ногу с педали газа. Два колеса спустили, и их пришлось накачивать с помощью ручного насоса. Пока они накачивали шины, солдаты полностью расчистили вход в пещеру от камней и сучьев. Шон включил полный привод и задом вывел грузовик из пещеры. Затем он развернулся, и машина, трясясь и подскакивая, двинулась вперед по неровному спуску.

Когда грузовик выехал на берег реки, покрытый галькой, колеса машины стали буксовать. Двадцать человек тут же бросились к машине и, дружно навалясь на нее, быстро протолкнули ее через вязкое место. Шон остановился у скал на другом берегу. Он оставил двигатель включенным, чтобы подзарядился аккумулятор и как следует прогрелся мотор, а сам отправился обратно в пещеру за вторым грузовиком.

Кроме спущенных шин и разряженных аккумуляторов, больше никаких серьезных дефектов они не нашли. Один за другим они подключали аккумуляторы и заводили двигатели, после чего дружными усилиями выводили машины из пещеры. К середине дня все три грузовика наконец стояли на белом песке у берега реки.

— Пусть теперь ребята переоденутся, — распорядился Шон, — а свою прежнюю форму оставят в пещере.

Шутя и смеясь, они сняли свою тигровой раскраски форму и облачились в форму армии Зимбабве британского образца. Пока люди переодевались, Шон еще раз осмотрел машины. В бардачках он нашел завернутые в пластиковый пакет регистрационные документы.

— Надеюсь, нам не придется их предъявлять, — сказал он Джобу. — Скорее всего, они уже числятся пропавшими или уничтоженными.

Он открыл канистры с бензином и проверил запас горючего.

«Этого достаточно, чтобы добраться до Большой скалы и вернуться в Святую Марию, — прикинул Шон. — Правда, впритык».

Он приказал вымыть ветровые и боковые стекла, а все прочее оставить как есть, покрытое слоем грязи и пыли. Это придавало им вид патрульного подразделения, возвращающегося с задания в джунглях, и, что куда более важно, частично скрывало военные обозначения на бортах и номерные знаки.

После того как солдаты переоделись и спрятали форму РЕНАМО в пещере, и перед тем, как разрешить им забраться на борт грузовика, Шон и Джоб осмотрели каждого.

Около пяти часов пополудни они были готовы к отправлению. У Джоба и Альфонсо были права на вождение, грузового автотранспорта, а один из солдат, гордившийся своим именем — Фердинанд да Коста, — утверждал, что в свое время работал водителем. Шон уселся на пассажирское сиденье рядом с ним, чтобы проверить, так это или нет.

Джоб ехал впереди, Альфонсо — в середине, а Шон с испытуемым замыкали процессию. Не считая некоторых проблем с педалью газа, Фердинанд да Коста показал себя умелым водителем, но Шон все же помогал ему в особо трудных местах.

Они проехали вдоль берега по вязкому песку по следам машины Джоба около полумили, когда натолкнулись на первое препятствие.

Потребовались общие усилия всех сорока человек, чтобы перетолкнуть грузовики через первый каменный перекат, и даже при этом им пришлось вырубить двадцатифутовые шесты, которые они использовали в качестве рычагов, чтобы приподнять колеса машины над валунами.

Моторы работали на высоких оборотах, сизый дым выхлопных газов поднимался в небо, и Шон сказал Джобу:

— Мы просто приглашаем каждого фрелимца в радиусе двадцати миль присоединиться к нашей вечеринке. — Затем он посмотрел на часы. — Похоже, уже выбиваемся из графика.

Они попытались наверстать время на сравнительно легких перегонах, но закат и наступившая следом темнота все равно застали их почти в двадцати километрах от главной дороги, ведущей с востока на запад и соединяющей морское побережье с пограничным постом около Умтали.

Наступившая ночь сделала путешествие еще более трудным, но Шон не осмеливался включить фары. Им приходилось ехать в темноте, по дороге освещаемой лишь светом луны в ее последней четверти.

Только после полуночи они смогли наконец оставить русло реки, воспользовавшись пологим берегом. Четыре человека шли рядом с головным грузовиком, указывая путь в обход встречающихся препятствий.

Они направлялись прямо на юг и через два часа пересекли заброшенную дорогу, о которой Альфонсо рассказывал Шону.

Шон объявил привал, они разложили карту на капоте первой машины и принялись изучать ее в свете карманного фонарика.

— Мы здесь, — показал Альфонсо. — Эта дорога ведет к асбестовым рудникам, они были заброшены в 1963 году, когда началась война с ФРЕЛИМО.

— Здесь мы и отдохнем, — решил Шон. — Сведем грузовики с дороги и замаскируем их ветками. Мы должны переждать завтрашний налет «хайндов». И чтоб никаких костров и курева!

Днем, в четыре часа, они разбудили тех, кто еще спал, и на скорую руку поели холодного мяса. Шон отдал приказ отправляться дальше в путь, и они сняли с грузовиков маскировку. Весь отряд погрузился в машины, кроме четырех человек, которые шли впереди головного грузовика, изучая заросшие колеи на предмет фрелимовских мин и пробуя любую подозрительную кочку или впадину штыками, прежде чем позволить колонне проехать.

Солнце как раз село, когда они наконец увидели основную дорогу. Ее асфальтовая лента углублялась в лес, извиваясь вокруг рассыпанных кругом холмов. Шон остановил колонну в стороне от дороги под командованием сержанта Альфонсо, а сам с Джобом отправился вперед.

С вершины соседнего холма они наблюдали за дорогой, пока совсем не стемнело. За это время проследовали два патруля, причем оба в восточном направлении. Каждый состоял из трех или четырех потрепанных и пыльных «юнимогов», набитых солдатами в зимбабвийской форме, с установленными на кабинах ручными пулеметами РПД.

Они грохотали по дороге, следуя друг за другом с интервалом в сто метров. Разглядывая их в бинокль, Шон заметил:

— По крайней мере, у нас все как настоящее.

— За исключением твоего белесого лица, — ответил Джоб.

— Родовая травма, — отшутился Шон. — Но я постараюсь держать его в тени, пока оно не понадобится.

Они спустились с холма и вернулись к спрятанным грузовикам.

— Отсюда поведешь самостоятельно, — сказал Шон Фердинанду, водителю. — Постарайся не забывать о сцеплении, когда переключаешь скорость, это тебя здорово выручит.

Переодевшись в форму покойного майора, Шон забрался в глубь кузова, примостившись за креслом Джобо. Места едва хватало, и ему пришлось съежиться в углу, сидя на металлическом полу кузова. Было уже не совсем удобно, но Шон знал, что это неудобство со временем может перерасти в агонию. Однако так его не было видно, и он мог общаться с Джобом, почти не повышая голоса.

С выключенными фарами колонна преодолела последнюю милю до пересечения с главной дорогой. Разведчики, которых они послали вперед, свистом дали знать, что она свободна. Выехав на дорогу, они повернули на запад в направлении границы.

Благополучно добравшись до шоссе, они включили фары и набрали скорость до пятидесяти километров в час, растянувшись с интервалами в сто метров. Со стороны кто угодно решил бы, что это самый обычный зимбабвийский патруль.

— Пока вроде все тип-топ, — заметил через плечо Джоб, обращаясь к сидевшему позади Шону.

— Сколько времени?

— Семь минут девятого.

— Отлично, мы минуем пограничный пост около десяти: в это время у охраны одна мысль — когда закончится смена.

Казалось, что сто километров до границы никогда не кончатся. Металлический рифленый пол кузова врезался в ягодицы Шона, передавая каждый толчок или удар на неровностях дороги через позвоночник прямо в голову.

— Накройся брезентом. Впереди — пост! — наконец бросил Джоб.

— Как раз вовремя, — заметил Шон, когда грузовик сбросил скорость и машину залил свет прожектора. Шон накрылся брезентом и пригнулся как можно ниже.

Он почувствовал, что грузовик тормозит и останавливается. Джоб выключил двигатель и распахнул дверцу.

— Пожелай мне удачи, — пробормотал он, вылезая из кабины.

Никто из них не знал, чего ожидать. Пограничные формальности наверняка должны были быть облегчены в связи со сменой частей, охраняющих железнодорожную ветку. Джоб был экипирован надлежащим образом, у него были подлинные документы и удостоверение личности. Регистрационные документы на грузовики тоже были настоящими, однако их могла подвести какая-нибудь незначительная мелочь или чрезмерная бдительность охраны.

Если что-нибудь пойдет не так, Джоб должен будет подать один долгий свисток, и тогда они будут пробиваться с боем. Автоматы и гранатометы были заряжены, а пулеметные расчеты готовы к стрельбе.

Пока Джоб разговаривал с пограничниками, нервы Шона были натянуты до предела. Каждую минуту он ожидал услышать свист и готов был отдать приказ открыть огонь.

Затем наконец послышалось шуршание гравия и голоса Джоба и какого-то незнакомого человека, приближающихся к машине. Обе двери кабины открылись, и Шон постарался еще больше сжаться, чтобы незнакомец не догадался, что в кабине есть кто-то еще.

— Где вы хотите, чтобы я вас высадил? — спросил небрежно Джоб по-машонски. И голос, которого Шон никогда не слышал раньше, ответил:

— На окраине города. Я покажу вам, где это.

Шон бесшумно повернул голову и увидел между сиденьями голубую ткань формы таможенного инспектора. С ужасом он понял, кого Джоб взялся подвезти до Умтали.

Грузовик тронулся, и инспектор, опустив боковое стекло, крикнул охранникам:

— Все в порядке, открывайте! — Они набирали скорость, и Шон мельком увидел поднятый шлагбаум и проскользнувший мимо окна пограничный пост. Он прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку облегчения и триумфа.

Солдаты в кузове, казалось, тоже были охвачены тем же бесшабашным духом. По дороге к городу Умтали они даже негромко пели. Джоб продолжал непринужденно обсуждать с инспектором достоинства ночного клуба «Звездная пыль» и цены на «обитающих» в нем девочек.

— Скажи Бодо, бармену «Звездной пыли», что ты мой друг, — сказал инспектор Джобу, когда тот высадил его на окраине города. — И он назовет тебе специальную цену для своих, а также скажет, у кого из них гонорея, а какие — чистенькие.

Когда они отъехали, Шон смог наконец выкарабкаться из-за сиденья и тяжело плюхнулся в пассажирское кресло.

— Что за шутки, черт возьми? — осведомился он.

— А как еще получить обслуживание по высшему классу, — усмехнулся Джоб, — если не через начальника таможенного поста? Видел бы ты, как охранники на посту отдавали нам честь!

— Где этот ночной клуб?

— Недалеко, мы будем там еще до одиннадцати.

Несколько минут они ехали молча, пока Шон обдумывал, что делать дальше. Он подождал, пока Джоб не свернул на плохо освещенную боковую улочку и заглушил двигатель. В боковое зеркало Шон видел, как подъехали два других «унимога», тоже заглушив двигатели и выключив фары.

— Вот мы снова и дома, — пошутил Джоб. — А что тут такого?

— Да, дома, — согласился Шон. — Вот дома ты и останешься.

После длительной паузы Джоб повернулся к Шону и задумчиво посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь наши пути расходятся, Джоб. Ты не пойдешь на Большую скалу, не будешь захватывать «стингеры» и, уж будь уверен, не вернешься со мной обратно в Мозамбик.

— Ты что, увольняешь меня, что ли? — спросил Джоб.

— Да, дружище. Ты мне больше не понадобишься.

Шон достал небольшую пачку зимбабвийских долларов — часть денег, которые генерал Чайна выделил на расходы, — и протянул их Джобу.

Как можно скорее избавься от этой формы. Если тебя схватят в ней, то расстреляют. Садись на ближайший поезд до Хараре и встреться там с Римой. Она должна выплатить тебе около четырех тысяч долларов и премиальные. Этого должно хватить до тех пор, пока адвокаты Капо Монтерро не выплатят деньги, которые они нам должны. Мои адвокаты следят за этим. Ты имеешь право на половину этой…

Джоб явно проигнорировал предложенные деньги.

— Ты помнишь тот день на высоте-31? — тихо спросил он.

— Черт, Джоб, не пытайся меня разжалобить.

— Ты тогда вернулся за мной, — сказал Джоб.

— Просто потому, что иногда я бываю безбашенным придурком.

— Я тоже, — улыбнулся Джоб, — иногда бываю таким.

— Послушай, Джоб, это больше тебя не касается. Это не твое дело. Уходи. Возвращайся в свою деревню, заведи себе еще парочку молодых красивых жен на деньги Капо. Загорай под солнцем и пей пиво сколько влезет.

— Неплохо, Шон. Но, боюсь, это не сработает. Я вернусь с тобой.

— Я приказываю тебе.

— Я отказываюсь подчиняться, так что можешь отдавать меня под трибунал.

Шон засмеялся и потряс головой.

— Она — моя, я могу рисковать своей жизнью из-за нее.

— Я нянчился с тобой почти двадцать лет и не собираюсь бросать тебя сейчас, — сказал Джоб и открыл дверцу кабины. — Давай-ка лучше пойдем и найдем этого Катберта в костюме Супермена.

Шон вышел из машины, оставив китель на сиденье: знаки отличия знаменитого полка были бы неуместны в дешевом ночном клубе. Клуб «Звездная пыль» находился в конце аллеи в переоборудованном здании мебельной фабрики. Больше всего клуб был похож на сарай с затемненными окнами. Оттуда доносилась музыка с гипнотически повторяющимся ритмом африканского джаза «новой волны».

У входа в клуб толпились женщины. В свете фонаря над входом их одеяния казались разноцветными, как крылья бабочки. Волосы были убраны в пучки или опутаны бусами, а лица — настоящие маски из румян, яркой губной помады и переливающихся, как у игуан, зеленых век.

Они обступили Шона и Джоба, ластясь к ним, как кошки.

— Эй, малыш, возьми меня с собой! — приставали они. — Дай мне пять долларов за вход, и я буду всю ночь танцевать с тобой и сделаю все, что попросишь, милый.

— Пошли, беленький, — девочка, с нежным, еще не сформировавшимся телом в блестящем платье из дешевого нейлона, с лицом черной Мадонны и утомленными работой глазами, схватила Шона за руку. — Возьми меня с собой, и я покажу тебе то, чего ты еще никогда не видел. — Она дотронулась до его промежности и принялась ласкать его. Шон взял ее за запястье и отстранил ее.

—Что же ты мне такое покажешь, чего я не видел раньше, милашка? СПИД, что ли?

Они протолкались сквозь шуршание нейлоновых юбок и облако дешевых духов и у двери заплатили по пять долларов за вход. Охранник у двери вместо входного билета поставил им на запястья по штампу несмываемой краской, и они прошли сквозь черные занавески в клуб.

Музыка тут же оглушила их, вызвав едва ли не болевой шок, а мигающие огни действовали на нервы. Люди на танцплощадке превратились в единую первобытную массу, чем-то похожую на гигантскую амебу.

— Где здесь бар? — осведомился Шон, наклонившись к уху Джоба.

— Я здесь в первый раз. — Джоб схватил Шона за руку, и они пошли сквозь толпу извивающихся тел, поглощающего моря света и звука.

Лица вокруг них пылали, будто охваченные религиозным жаром, глазные белки сияли в ультрафиолетовых лучах, пот блестел на поднятых вверх руках и стекал ручейками по щекам.

Наконец они добрались до бара.

— Не советую тебе пробовать виски, — предостерег Джоб, — а пиво пусть открывают у тебя на глазах.

Они выпили пиво прямо из банок, сидя в углу бара, осаждаемые толпой напирающих на них людей.

Они заметили всего лишь несколько белых лиц, все были мужчины. Туристы, сотрудники благотворительных организаций и военные советники. Но большинство клиентов было чернокожими солдатами, все еще в форме, так что Шон и Джоб не слишком выделялись.

— Где же ты, Катберт, человек в футболке Супермена? — Шон оттолкнул одну из особо навязчивых девушек и обвел взглядом зал поверх голов танцующих. — Нам его здесь нипочем не найти.

— Спроси у бармена, — предложил Джоб.

— Неплохая идея. — И Шон пробрался сквозь толпу к бармену и схватил его за ворот, чтобы привлечь к себе внимание. Затем сунул пятидолларовую банкноту в верхний карман его рубашки и прокричал ему на ухо вопрос.

Бармен усмехнулся и прокричал в ответ:

— Подождите! Сейчас поискать!

Десять минут спустя они увидели пробирающегося к ним сквозь толпу Катберта. Он оказался невысоким худым человечком, а футболка с портретом Супермена явно была на два размера больше, чем нужно.

— Привет, Катберт. Кто-нибудь говорил тебе, что ты похож на Сэмми Дэвиса-младшего? — приветствовал его Шон.

— Все время говорят, приятель, — довольно ответил Катберт. Шон, очевидно, польстил его самолюбию.

— Твой дядя передает тебе привет. Мы можем пойти куда-нибудь поговорить? — предложил Шон, когда они пожали друг другу руки.

— Самое лучшее место для разговора здесь, — ответил Катберт. — Здесь нас никто не сможет подслушать. Только возьмите мне пива, а то в горле пересохло.

Катберт одним глотком осушил половину банки, затем спросил:

— Вы должны были приехать вчера вечером. Что случилось?

— Пришлось задержаться.

— Но ведь вы должны были появиться здесь вчера вечером. Все было бы проще. А сегодня все изменилось, приятель.

— Что изменилось? — спросил Шон, холодея от предчувствия чего-то плохого.

— Все изменилось, — ответил Катберт. — Прилетел «геркулес»… чтобы забрать товар.

— Он еще здесь? — нетерпеливо спросил Шон.

— Точно не знаю. Когда я уходил оттуда, он еще был на базе. Стоял перед ангаром номер три. Может, он еще там, а может, и давно улетел. Кто знает?

— Большое спасибо, — сказал Шон. — Это нам поможет.

— Это еще не все, приятель. — Катберт явно наслаждался ролью гонца, приносящего плохие известия.

— Ну, давай, Катберт.

Одним глотком тот допил пиво и отбросил пустую жестянку. Шон заказал для него еще одну, и Катберт молча ждал, пока принесут заказ, мастерски затягивая ожидание и нагнетая обстановку.

— На «геркулесе» из Хараре прилетели в полном составе два отряда коммандос из Пятой бригады. Они действительно крутые, эти парни из Пятой бригады, — с удовольствием продолжал Катберт. — Настоящие орлы, слов нет.

— Катберт, ты слишком часто смотришь по телевизору «Полицию Майами», — ответил Шон, но услышанное заставило его призадуматься. Пятая бригада — элита армии Зимбабве, солдаты, превращенные инструкторами из Северной Кореи в безжалостные машины-убийцы. Два отряда коммандос по сто человек каждый, плюс гарнизон Третьей бригады, итого почти тысяча отлично подготовленных, опытных вояк.

— Твой дядя говорил, что ты поможешь нам, Катберт. Проведи нас через ворота.

— Не пойдет, приятель! — с жаром воскликнул Катберт. — Только не тогда, когда там эти пижоны из Пятой бригады.

— Слушай, парень, твой дядя будет разочарован тобой. Он сам довольно крутой пижон, твой дядя Чайна, — ответил Шон, подражая жаргону Катберта.

Катберт, похоже, забеспокоился.

— Послушай, приятель, я сделал вам пропуска, — торопливо начал объяснять он. — Вы пройдете без проблем. Охрана ждет вас. Я тебе не нужен, приятель. Нет мне смысла рисковать собой, нет смысла.

— Пропуска с собой?

— Точно. И пароли. У вас не будет проблем.

— Идем. — Шон взял Джоба за руку и повел его к двери. — «Геркулес» может взлететь в любую минуту.

Катберт поспешил к узкой улочке, где были припаркованы три «юнимога».

— Вот пропуск. — Он протянул запаянную в пластик карточку, которую наискось пересекала красная надпись «Высшая степень допуска».

— Пароль — число «пятьдесят семь», ответ — «Самора Машел». Затем покажете пропуск и распишетесь в книге. Просто, раз плюнуть. Как два пальца…

— Я скажу твоему дяде, что ты не захотел пойти с нами.

— Эй, дайте передохнуть, а! Меня еще рано выбрасывать на помойку. Я принесу дяде больше пользы живой и зубастый, чем мертвый.

— Катберт, ты зря растрачиваешь свое красноречие в армии, тебе точно стоит податься на телевидение. — Шон пожал ему руку, и тот, торопливо семеня, побежал обратно в клуб «Звездная пыль».

Вокруг каждого грузовика толпились женщины, хихикая и перебрасываясь шутками с солдатами, которые свешивались с бортов. Одна из них, поддерживаемая нетерпеливыми руками, уже взбиралась на борт. Ее мини-юбка высоко задралась, открывая тонкие длинные черные ноги.

— Уберите отсюда этих шлюх, сержант! — рявкнул Джоб на Альфонсо. Женщины прыснули в разные стороны. Две или три поспешно выбрались из кузовов, торопливо приводя в порядок свою скудную одежду, находящуюся в разной степени беспорядка.

Шон и Джоб сели в кабину головного грузовика и вырулили с улицы. Шон застегнул мундир и лихо заломил берет.

— Что будем делать? — спросил Джоб.

— Третий ангар на Большой скале отлично видно с главной дороги. Мы поедем по автостраде. Если «геркулес» еще там, заглянем на базу. Если нет, вернемся назад той же дорогой.

— А как насчет Пятой бригады?

— Это же просто жалкая кучка азиатов, — ответил Шон. — Ты ведь не боялся их раньше, так что же изменилось?

— Просто спросил, чтобы убить время, — усмехнулся Джоб. — Расскажешь о них Альфонсо?

— Чем меньше он знает, тем меньше суетится, — сказал Шон. — Продолжай рулить.

Колонна из трех грузовиков спокойно ехала по спящим улицам и вскоре выехала на шоссе.

— Одиннадцать двадцать, — проверил часы Шон. В свете фар он прочитал дорожный указатель:

— Военная база Большая скала, пятнадцать километров.

Он почувствовал знакомый холодок под ложечкой, дыхание участилось, и он начал дышать медленнее и глубже. Так всегда бывало перед очередной операцией.

— Вот он, — негромко сказал Джоб, когда они преодолели подъем.

Весь аэродром был буквально залит светом, сигнальные огни светились ярко-оранжевым и голубым, пунктир зеленых огней отмечал рулежные дорожки и взлетную полосу.

В ослепительном свете прожекторов, даже с расстояния двух миль, «геркулес» выглядел огромным. Сорокафутовый плавник хвоста возвышался над третьим ангаром.

Шон сразу же определил, что это была одна из широко распространенных моделей «геркулесов» компании «Локхид» — транспортный самолет Королевских ВВС Великобритании.

Эмблемы КВС украшали гигантский фюзеляж и руль направления.

— Сворачивай, — приказал Шон. Джоб нажал на тормоза и свернул на обочину, выключив фары дальнего света. Следующие за ними грузовики сделали то же самое.

Шон наконец нарушил молчание и тихо произнес:

— Значит, «геркулес» еще здесь. Мы должны проникнуть на базу.

— Тогда вперед, — согласно кивнул Джоб.

Шон выпрыгнул из кабины и подбежал ко второму грузовику как раз тогда, когда Альфонсо вышел на дорогу.

— Сержант, вы знаете, что делать. Даю вам сорок пять минут, чтобы занять исходную позицию. Затем десять минут отвлекающего огня, все необходимое у вас есть.

— Первоначально предполагалось двадцать минут.

— Планы изменились, — ответил Шон. — Мы ожидаем более сильного сопротивления, чем полагали вначале. Только десять минут, а потом быстро уходите. Держите путь к посту святой Марии, мы оставим грузовик на перевале Умтали. Хорошенько пошумите и уходите. Понятно?

— Да.

— Вперед, — сказал Шон, и Альфонсо исчез в кабине. Он отсалютовал через открытое окно и ободряюще улыбнулся.

— Ни пуха, — тихо произнес Шон. «Юнимог» снова вырулил на шоссе и направился к ярко освещенному аэродрому.

Шон наблюдал за тем, как огни грузовика свернули с главной дороги на дорогу, которая шла вдоль забора, опоясывающего аэродром, и затерялись среди деревьев. Он засек время на своем «ролексе» и пошел назад к головному грузовику, чтобы присоединиться к Джобу.

Джоб полулежал на пассажирском сиденье, сдвинув берет на затылок, и разглядывал в бинокль огромный самолет, возвышавшийся на гудронированном шоссе под огнями прожекторов.

Аппарель была опущена подобно пролету моста. Шон видел, что груз уже находится внутри.

Три или четыре человеческие фигурки двигались внутри грузового отсека, а еще двое суетились внизу у ската. Пока он наблюдал, из открытых ворот третьего ангара выехал автопогрузчик. На стальных вилках лежали штабелем длинные деревянные ящики, четыре штуки, один на другом. На белом сыром дереве черной краской были нанесены буквы и цифры, которые Шон не мог разобрать. Но в этом не было нужды, по форме и размерам он безошибочно распознал их содержимое.

— Они грузят «стингеры», — сказал Шон, и Джоб тут же резко выпрямился в кресле.

Автопогрузчик объехал хвостовую часть самолета, въехал по опущенной аппарели и исчез в чреве самолета. Несколько минут спустя он появился вновь, съехал вниз и покатил обратно к ангару. Шон бросил взгляд на часы. С тех пор как уехали люди Альфонсо, чтобы начать отвлекающий маневр, прошло только пять минут.

— Ну же, давай, — пробормотал Шон и встряхнул часы, пытаясь ускорить время.

Еще дважды они наблюдали, как автопогрузчик с ящиками совершает путешествие от ангара к самолету, забирается в трюм и уже пустой съезжает вниз.

Затем машина повернула в сторону и остановилась у дальнего конца ангара. Водитель в ярко-оранжевом комбинезоне выбрался из кабины и медленно подошел к двум грузчикам у аппарели.

— Погрузка завершена, — прошептал Шон и посмотрел на часы. — Семь минут до взлета.

Джоб расстегнул кобуру и вытащил пистолет Токарева калибра 7,62, достал магазин и проверил патроны, затем загнал магазин обратно в рукоятку и вновь сунул в кобуру.

Продолжая наблюдение, Шон увидел, что люди, которые работали в грузовом отсеке, спустились вниз. Все трое белые. Двое в комбинезонах пилотов и третий в форме Британских регулярных войск. Два пилота и инструктор Королевской Артиллерии — догадался Шон.

— Заводи, — сказал он.

Джоб вдавил педаль газа, и двигатель машины ожил.

— Нужно попытаться вывести из строя прожекторы, — пробормотал Шон. — Мы не сможем погрузить «стингеры» при такой иллюминации, да еще когда в спину дышит Пятая бригада.

Он смотрел на часы, поднеся циферблат к самым глазам, чтобы увидеть, когда стрелка дойдет до нужной цифры.

— О'кей, Джоб, вперед! — сказал он, и «юнимог» рванулся вперед. В зеркале заднего вида он увидел, что второй грузовик, за рулем которого сидел Фердинанд, двинулся следом.

Они ехали по дороге, идущей параллельно взлетной полосе аэродрома. Шона захватили воспоминания. Все было так же, как и десять лет назад. Не появилось ни одного нового ангара, ни одного нового здания. В главном административном блоке за диспетчерской башней он отыскал взглядом окна своего старого офиса. Когда Джоб сбавил скорость и свернул с шоссе на дорогу, ведущую к воротам базы, Шон был почти уверен, что увидит на арке ворот между эмблемами Родезийской пехоты и Родезийских Африканских Стрелков эмблему скаутов Баллантайна.

Джоб остановил грузовик перед ярко освещенными воротами из проволочной сетки. Двое охранников с автоматами Калашникова наперевес подошли и встали по обе стороны кабины, направив стволы на водителя и пассажира.

Джоб опустил боковое стекло, обменялся с начальником охраны паролем и отзывом и предъявил покрытый пластиком пропуск. Тот взял его и сделал отметку в регистрационном журнале. Затем двое охранников открыли ворота, и начальник взмахом руки показал, что можно проезжать.

Шон привычно отсалютовал в ответ на приветствие охраны и тихо сказал Джобу:

— Как и говорил Катберт — раз плюнуть. Теперь направляемся к административному блоку, но не забудь свернуть у диспетчерской башни.

Джоб вел грузовик медленно, подчиняясь ограничению скорости на базе — пятнадцать километров в час. Шон расстегнул кобуру и достал пистолет, вытащил магазин, извлек из него два патрона, подержал их в ладони, затем вставил их в обойму в обратном порядке и загнал ее в рукоятку.

— Ты это делаешь перед каждой операцией. Зачем? — спросил Джоб.

— На счастье, — ответил Шон.

— И как, помогает? — поинтересовался Джоб.

— Ну, я же все еще жив, не так ли? — сдержанно улыбнулся Шон. Он передернул затвор, посылая патрон в ствол, проверил предохранитель и засунул пистолет обратно в кобуру.

— Тормози позади третьего ангара, — сказал он Джобу. Тот объехал ярко освещенную прожекторами площадку перед ангаром и остановил машину в темноте позади него, где их не могли видеть ни из административного блока, ни с диспетчерской башни.

Грузовик остановился, Шон быстро выпрыгнул из кабины и огляделся. Второй «юнимог» затормозил рядом с первым. Из-под брезента выбрались вооруженные люди в камуфляже. Тремя быстрыми шагами Шон дошел до задней двери в гофрированной стене ангара. Она была не заперта, и Шон проник внутрь, за ним последовал Джоб.

Ангар оказался полностью пустым, только в дальнем углу стоял небольшой самолет. Холодный бетонный пол площадью в полстадиона покрывали масляные пятна. Над головами высоко вверх взмывали арки стальных балок. Ангар был ярко освещен.

Водитель автопогрузчика и рабочие в ярко-оранжевых комбинезонах шли куда-то через центр ангара с сигаретами в зубах, полностью пренебрегая строжайшими запрещениями, которые были написаны огромными красными буквами на стенах. Увидев Шона и вооруженных людей позади него, они в недоумении остановились.

— Взять их, — приказал Шон.

Джоб и остальные быстро окружили рабочих. Шон бросил взгляд поверх их голов.

Вдоль противоположной стены ангара тянулись стеклянные кубы офисов с перегородками из крашеной фанеры. Через освещенное стекло одного Шон увидел голову и плечи одного из пилотов в голубой форме КВС. Тот стоял спиной к Шону и жестикулировал, разговаривая с кем-то, находящимся вне поля зрения.

Грузчики, распластавшись, лежали на бетонном полу. Рядом с каждым из них стоял вооруженный человек, прижимая к шее лежащего дуло Калашникова. Все было сделано тихо и быстро.

С пистолетом в руке Шон подбежал к двери офиса и ударом ноги распахнул ее. Двое мужчин — пилот и капитан Королевской артиллерии — сидели, развалясь в потертых креслах. На стене красовалась коллекция фотографий актрис — реликты минувшей войны. Старший пилот сидел на столе, заваленном хламом, перед освещенным окном. Все трое изумленно уставились на Шона.

— Это налет коммандос, — хладнокровно объявил Шон. — Оставайтесь на местах.

На полу рядом с капитаном Королевской артиллерии стоял большой черный кейс с внушительными замками и эмблемой Королевской артиллерии на боку.

Артиллерист невольно положил на кейс руку, как бы пытаясь уберечь его, и Шон сразу догадался о его содержимом. Капитан был молод: лет двадцать пять, хорошо сложен и, кажется, задирист. Карточка на груди сообщала, что его зовут Карлайл. У него были голубые глаза и песочного цвета волосы.

Первый пилот был в чине лейтенанта, средних лет, довольно полный. Его штурман был лысоват, довольно невзрачен и сейчас со страхом смотрел на пистолет. Шон не предвидел неприятностей ни от одного из них и снова сосредоточился на артиллеристе. Он инстинктивно почувствовал, что именно этот молодой с плечами боксера здесь главный. Он угрожающе насупился, хмуро глядя на Шона, и вполне мог совершить какую-нибудь глупость. Шон поймал его взгляд и предупредил:

— Забудь об этом, Карлайл. Героизм давно вышел из моды.

— Ты из Южной Африки, — прорычал Карлайл, распознав акцент. — На чьей ты стороне?

— Я сам за себя, — ответил Шон. — Работаю только на себя.

Он посмотрел на черный кейс, и Карлайл придвинул его ближе.

— Капитан Карлайл, вы виновны в нарушении воинского долга, — холодно сказал Шон.

Артиллерист отреагировал на обвинение с негодованием профессионального солдата.

— Что вы имеете в виду?

— Во время погрузки снарядов вы должны были выставить охрану. А вместо этого позволили нам проникнуть сюда….

Этот маневр отвлек Карлайла, как и надеялся Шон, и дал Джобу несколько секунд, чтобы впустить в офис своих людей.

— Встать! — приказал он летчикам.

Они мгновенно подчинились и подняли руки, Джоб вытолкал их из комнаты. Карлайл остался сидеть в кресле, и кейс по-прежнему стоял на полу между его ног.

— Встать! — Шон повторил приказ.

— Да пошел ты к дьяволу, бур.

Шон шагнул к нему и схватился за ручку кейса. Карлайл вцепился в его руку. Шон с размаху опустил ствол пистолета на суставы пальцев англичанина. Кожа лопнула, и послышался хруст кости. Шон не намеревался наносить такое повреждение, но недооценил силу удара.

— Последнее предупреждение, — сказал он. — Следующее предложение — выстрел в голову.

Карлайл прижал поврежденную руку к груди. Его лицо потемнело от ярости, когда он наблюдал за тем, как Шон берет кейс и ставит его на стол.

— Ключи! — сказал Шон.

— Перебьешься! — огрызнулся Карлайл. Его голос от боли звучал хрипло и сдавленно. Шон увидел, что сломанный палец торчит под неестественным углом и быстро распухает. В дверях стеклянного куба появился Джоб.

— Все надежно связаны, — сообщил он. — Четыре минуты до начала отвлекающего огня.

— Дай мне твой нож, — сказал ему Шон. Джоб вытащил из чехла нож и передал его Шону рукоятью вперед.

Шон разрезал кожу на кейсе вдоль железного каркаса и открыл его. Внутри оказалось около полудюжины папок с отрывными листами. Шон наугад выбрал одну. Папка, как и большинство материалов военного министерства, была из красного пластика, на ней красовалась надпись: «Совершенно секретно». Он взглянул на титульный лист:

ИНСТРУКЦИЯ ПО ИСПОЛЬЗОВАНИЮ РАКЕТ «СТИНГЕР» МОДЕЛЬ G4X ЗЕМЛЯ—ВОЗДУХ

— В яблочко! — Шон показал папку Джобу, чтобы тот смог прочитать название. Это оказалось роковой ошибкой. Повернувшись к столу и изучая документы, они оба на мгновение забыли о пленнике.

Карлайл сорвался с кресла. Он был молод и быстр. Сломанный палец ни в малейшей степени не задержал его. Он пересек узкое пространство комнаты, прежде чем скауты смогли остановить его, и нырнул головой вперед в оконное стекло. Оно рассыпалось сияющим водопадом стеклянных брызг, и Карлайл, как заправский акробат, перекувыркнулся в воздухе.

Шон подскочил к пустому оконному проему. На ярко освещенном гудроне Карлайл вскочил на ноги и побежал. Джоб оттолкнул Шона в сторону, поднял автомат и осторожно прицелился в широкую спину артиллериста, который бежал к диспетчерской башне. Шон схватил ствол и оттолкнул Джоба, прежде чем он успел выстрелить.

— Какого черта ты это сделал! — прорычал Джоб.

— Ты не можешь застрелить его!

— Почему нет?

— Он англичанин! — неубедительно объяснил Шон. Джоб непонимающе уставился на него, а Карлайл в это время преодолел последние ярды и скрылся в дверях диспетчерского пункта.

— Англичанин или эскимос, через десять секунд нам в глотку вцепится вся Пятая бригада. — Джоб пытался сдержать гнев.

— Сколько осталось до атаки? — спросил Шон, чтобы выиграть время. Он не мог ответить на вопрос Джоба.

— Все еще четыре минуты. Сейчас это все равно что четыре часа.

Как только он произнес эти слова, раздался вой сирен, призывающий всю базу к боевой готовности. По-видимому, Карлайл добрался до пульта управления в диспетчерской башне. Шон выглянул из разбитого окна и увидел, что из корпуса у ворот на дальнем конце взлетной полосы вышли охранники. Они положили доски, утыканные шипами, на все подъезды к воротам, чтобы не прошла ни одна машина, и Шон заметил стволы тяжелых пулеметов калибра 12,7, которыми простреливались все подходы к воротам. Теперь грузовики вывести этим путем было невозможно.

— Нужно было пристрелить его, — вспыхнул Джоб. Как Шон мог ему объяснить? Карлайл был храбрым парнем и честно исполнял свои обязанности. Хотя понятие преданности старой родине начало стираться, но в жилах Шона в конце концов текла та же кровь. Позволить Джобу убить его было бы даже хуже, чем просто убийство. Это было бы братоубийство.

На аэродроме снаружи внезапно вспыхнули огни, полностью затопив светом ограду вокруг взлетной полосы и рулежных дорожек. Теперь вся база была освещена, как днем.

Если коммандос Пятой бригады спали в бараках, когда прозвучала сирена, то сколько времени им понадобится, чтобы прийти в полную боевую готовность? Шон попытался прикинуть в уме и вдруг с отвращением понял, что просто медлит, столкнувшись с собственной нерешительностью и отсутствием плана действий. Он потерял контроль над собой и над ситуацией — осознание этого факта подействовало отрезвляюще.

Через несколько минут он сам, Джоб и двадцать шанганов из его команды будут попросту уничтожены. Тем, кого убьют сразу, очень повезет, так как они не попадут в лапы разведки Зимбабве.

— Думай! — отчаянно приказал он сам себе.

Джоб неотрывно смотрел ему в лицо, ожидая приказаний. Он никогда раньше не видел командира в растерянности. Это безоговорочное доверие только злило и мешало принять решение.

— Так что мне сказать людям? — подтолкнул его Джоб.

— Прикажи им… — Шон оборвал фразу, так как вдоль южного периметра базы напротив ангара, вне их поля зрения застрекотали пулеметы. Альфонсо оказался достаточно сообразителен, чтобы понять, что план провалился, и начал атаку на несколько минут раньше.

Они слышали гулкие звуки ракет РПГ-7, приближающихся со стороны проволочной ограды, и глухие разрывы мин, взрывающихся на территории базы. Пулеметы на воротах включились в перестрелку, выпуская красивыми параболами цепочки трассирующих пуль.

— Как мы отсюда выберемся? — требовательно спросил Джоб.

Шон с глупым видом уставился на него. Он был смущен и обескуражен. Где-то в самых глубинах его существа вдруг началась паника. Шон никогда не подозревал, что способен на такие чувства, и теперь просто не знал, что приказывать.

— Забудь про чертовы «стингеры», нам просто нужно выбраться живыми. — Джоб схватил Шона за руку и встряхнул его. — Ну же, Шон, очнись. Скажи, что делать!

«Забудь про „стингеры“!» — Эти слова подействовали на Шона, словно пощечина. Он моргнул и потряс головой. Забыть про «стингеры» — значит забыть и про Клодию Монтерро. Если он не добудет ракеты, она навсегда останется в той же яме, где ее в последний раз видел Матату.

Шон снова выглянул из окна. Он видел гигантский хвост «геркулеса» и часть фюзеляжа, остальное заслоняла стена ангара. Металлическая обшивка самолета сверкала в лучах прожекторов.

Шон с усилием подавил горячую волну паники, которая грозила затопить его с головой, и почувствовал, что страх отступает.

— Огни, — сказал он и быстро огляделся вокруг. Он заметил электрощит на стене офиса рядом с дверью, в два прыжка подскочил к нему и открыл дверцу.

Ангар строили во время войны с Гитлером, когда КВС использовали Родезию в качестве тренировочной базы. Электропроводка относилась к той эпохе, когда еще использовались керамические предохранители.

— Дай мне патрон из автомата, — отрывисто приказал он Джобу. Приказ прозвучал твердо и решительно, и Джоб немедленно повиновался. Он щелчкам выбил латунный патрон из запасного рожка, закрепленного на ремне.

Шон определил главную фазу в приборном щитке. Входящий ток распределяется из трансформатора рядом с воротами, если он сможет устроить короткое замыкание, то из строя выйдет вся система электропитания.

Он вытащил керамический предохранитель. Ангар погрузился в темноту, но через окна проникало достаточно света, чтобы видеть, что делает Шон. Он вставил автоматный патрон между зажимами предохранителя и прикрикнул на Джоба:

— Отойди!

Остатки панического страха окончательно испарились. Шон был собран, спокоен и решителен, как клинок ножа. Он четко мыслил и точно знал, что нужно делать.

Он вставил предохранитель в гнездо. В темноте вспыхнуло ослепительное голубое пламя, словно вспышка фотоаппарата. Шона отбросило к стене офиса, где он некоторое время приходил в себя, почти оглушенный и ослепленный голубыми кругами, которые вертелись перед глазами.

Через несколько мгновений он пришел в себя и понял, что прожекторы за окном погасли. База погрузилась в темноту, прерываемую лишь светящимися цепочками трассирующих пуль на небе и короткими вспышками взрывов ракет и гранат.

— Веди людей в «геркулес»! — крикнул Шон. Джоб оказался как раз напротив фейерверка, который почти ослепил его.

— Что? Не понимаю? — переспросил он запинаясь.

— Мы погрузимся в самолет. — Шон схватил его за плечо и вытолкнул за дверь. — Погрузи Фердинанда и его людей на борт. Двигай задницей… живее!

Джоб убежал, и Шон подслеповато заморгал, наблюдая за ним. Зрение быстро возвращалось. Он повернулся к бледному квадрату света, который обозначал дверь ангара.

— Что делать с пленниками? — спросил Джоб откуда-то из темноты ангара.

— Освободи их! — крикнул в ответ Шон и побежал к двери.

Хотя в его лицензии пилота не значилась данная модель самолета, Шон был знаком с ними. Он налетал около двухсот часов, сидя в кресле второго пилота, когда участвовал в переброске южноафриканских воздушно-десантных войск в Анголу или Намибию в составе антитеррористических групп. Сейчас все повторялось. Ему нравилось летать на «геркулесе», и он запомнил, как однажды старший пилот сказал: «Этот самолет как ягненок. Хотел бы я, чтобы моя жена была такой послушной».

У двери ангара Шон внезапно остановился.

— Матату прав, ты стареешь, полковник Кортни, — выругал он сам себя. Он кинулся в темноту ангара и чуть не столкнулся с Джобом.

— Ты куда?

— Я забыл кейс! — крикнул Шон. — Заводи людей на самолет.

Он нашел кейс артиллериста на столе, там, где оставил его, схватил и сунул под мышку. Джоб ждал его у опущенной аппарели самолета.

— Все люди на борту, — сообщил он. — Не нужно было отпускать пилота.

— У нас нет времени убеждать его сотрудничать с нами, — отрезал Шон. — Бедняга позеленел от страха.

— Неужели ты сам будешь пилотировать?

— Конечно, если ты не возражаешь.

— Эй, Шон, а ты когда-нибудь летал на этих штуках?

— Все когда-то делается в первый раз. — Шон указал вперед на шасси. — Пойдем, поможешь мне вытащить тормозные колонки.

Они побежали вперед и освободили колеса самолета, затем Шон взбежал по крутой аппарели и остановился наверху.

— Здесь находится панель управления аппарелью. — Он показал Джобу переключатель в стене корпуса. — Передвинешь его вверх, когда я заведу первый двигатель. На панели зажжется красный свет. Когда поднимется трап, появится зеленый.

Шон оставил Джоба и побежал по огромному грузовому отсеку самолета. Шанганы неуверенно топтались в темноте.

— Фердинанд! — крикнул Шон. — Рассади людей на скамейки вдоль бортов и покажи, как пристегнуться.

Шон ощупью пробирался к кабине пилота. Между крыльями самолета он обнаружил деревянные ящики с ракетами, уложенные так, чтобы не нарушить центра тяжести. Они стояли вдоль бортов на деревянных подставках и плотно крепились тяжелой сетью к полу, чтобы не сместились во время полета. Он пролез между ними и наконец добрался до кабины пилота. Она была открыта. Он ворвался в кабину и швырнул кейс в ящик для карт под стальным столиком бортинженера. Сквозь стекло кабины он увидел, что отвлекающая атака на южном краю базы в полном разгаре, но мощь огня со стороны базы намного превосходила возможности стрелков, засевших в кустах за проволочной оградой.

— Пятая бригада проснулась, — пробормотал Шон, втиснулся в левое кресло пилота и включил освещение панели управления. Многочисленные незнакомые циферблаты и датчики ярко вспыхнули, но Шон не позволил себе смутиться и испугаться.

Все оказалось даже проще, чем завести старый «барон». Он просто нажал кнопку и пробежал пальцами по ряду автоматических переключателей, чтобы убедиться, что они все на месте.

— К черту все предстартовые проверки, — сказал он и передвинул переключатель старта первого двигателя. Мотор взревел, и тоненькая стрелка поползла по экрану, показывая число оборотов двигателя.

— Ну, давай! — торопил Шон.

Когда скорость оборотов достигла десяти процентов от общей скорости, в двигателе автоматически воспламенилось топливо, и он завелся. Шон довел количество оборотов до семидесяти процентов и надел наушники.

— Джоб, ты меня слышишь?

— Да, громко и отчетливо.

— Поднимай аппарель.

— Уже поднимаю.

Шон нетерпеливо ждал, когда лампочка на панели управления сменит красный цвет на зеленый. Когда это наконец произошло, он снял тормоза, и «геркулес» тяжело покатился вперед.

Он управлял самолетом на одном двигателе, и приходилось использовать руль направления, чтобы справиться с неравномерной осевой нагрузкой. Пока самолет катился к бледной полоске рулежки, Шон работал с остальными двигателями и постепенно привел их в действие, осторожно перемещая рычажки на панели управления по мере того, как изменялась нагрузка.

— Ветра нет, — пробормотал Шон. — Так что все равно, какое направление выбирать для взлета.

Главная взлетно-посадочная полоса была предназначена для взлета и посадки современных реактивных самолетов. Но «геркулес» относился к типу самолетов с коротким разбегом, и чтобы взлететь, нужен был лишь небольшой участок огромной ВВП. На виду диспетчерской башни Шон выводил машину на пересечение рулежной дорожки и взлетной полосы.

До этого момента самолет не вызывал на себя огня. Пулеметы на воротах все еще яростно палили в ночное небо. Слабая огневая подготовка всегда была недостатком африканских солдат, которые во всех прочих отношениях были отличными вояками.

Правда, на южном периметре отлично подготовленные солдаты Третьей и Пятой бригад показывали, на что способны хорошо выдрессированные африканские вояки. Они профессионально поливали территорию смертоносным свинцовым ливнем, и атака Альфонсо, вначале бешеная, теперь почти захлебнулась. Кроме редких, беспорядочно выпущенных мин, из темного моря кустов и леса за оградой практически не велось ответного огня.

Только сейчас Карлайл смог привлечь внимание гарнизона к врагу на территории базы, и диспетчеры в темной башне, где тоже не было света, наконец поняли, что «геркулес» собирается взлететь.

Шон вел самолет на отчаянной скорости, так быстро, что он уже едва не поднимался в воздух. Шон знал, что если самолет сойдет с бетонной дорожки на траву, он застрянет или упадет на днище, но еще хуже, когда по нему начнут стрелять крупнокалиберные пулеметы, если он задержит взлет.

— Джоб, — сказал он по громкой связи. — Я дам свет в салоне. Проверь, все ли сидят на местах и пристегнуты. Через сорок секунд взлетаем.

Он включил освещение салона, чтобы избежать хаоса и паники на борту, затем настроил радио на частоту контрольной башни.

Самолет непрерывно вызывали.

— Борт «геркулес», Виктор-Сьерра-Виски, каковы ваши намерения? Повторяю, объясните ваши намерения.

— Это борт «геркулес», Виктор-Сьерра-Виски, — ответил Шон. — Прошу разрешения на взлет, чтобы избежать опасности огня с земли.

— Сьерра-Виски, повторите! Каковы ваши намерения?

— Диспетчерская, это Сьерра-Виски. Прошу… — Шон намеренно неразборчиво произнес фразу, чтобы диспетчерская снова запросила ответ. Он с волнением следил за тем, как медленно ползла стрелка к зеленому полю на приборе, показывавшем температуру двигателей.

— Диспетчерская, у меня проблемы, я не слышу ваших сообщений, — солгал Шон. — Повторите вашу просьбу.

Позади него в кабину ввалился Джоб.

— Люди пристегнуты и готовы к взлету.

— Садись в правое кресло и пристегнись, — не оглядываясь, приказал Шон. Стрелка наконец добралась до зеленого поля. Взлетно-посадочная полоса быстро приближалась.

— Борт «геркулес», немедленно прекратите взлет. Повторяю, диспетчерский пункт не дает разрешения на взлет. Немедленно сделайте левый разворот и вернитесь на прежнее место стоянки.

— Поздно, ребятки! — пробормотал Шон, выпуская на десять градусов закрылки и тяня на себя штурвал.

— Борт «геркулес», немедленно остановитесь или мы открываем огонь.

Шон включил посадочные огни и повернул гигантскую машину на ВПП. «Геркулес» подчинился легко, совсем как его маленький «бичкрафт».

— Ты просто прелесть! — Шон знал, что самолет, как и женщина, всегда откликается на лесть и комплименты. Он плавно передвинул рычаги скорости, и в это время пулеметы за диспетчерским пультом наконец открыли огонь по самолету.

«Геркулес» быстро набирал скорость, а пулеметчик, по-видимому, так и не овладел искусством стрельбы по движущейся мишени. Очереди вспороли воздух там, где самолет находился несколько секунд назад. Кроме того, у стрелявшего, кажется, шалили нервы, так как очереди проходили гораздо выше фюзеляжа самолета.

— Этому парню нужно бы брать уроки стрельбы, — хладнокровно заметил Джоб. Шона всегда интересовало, было ли его спокойствие под обстрелом притворным или нет.

Следующая очередь прошла чуть ниже и впереди самолета, пули защелкали о бетон прямо под носом «геркулеса».

— Но он быстро учится, — недовольно проворчал Джоб.

Шон слегка наклонился вперед в кресле, держа правую руку над четырьмя дросселями, а левой орудовал штурвалом, наблюдая за стрелкой скорости, которая успокаивающе ровно двигалась по экрану.

— А вот и твой друг, — сказал Джоб и указал на боковой иллюминатор. Шон быстро выглянул.

Открытый «лендровер» несся на бешеной скорости по травяному полю вдоль взлетной полосы. Когда машины подпрыгивали на неровной поверхности, огни фар выписывали в темноте сумасшедшие фигуры. Самолет явно пытались отрезать от взлетной полосы. Шон сумел разглядеть черты человека, который стоял в несущейся машине.

— Он так просто не сдается, да? — заметил Шон и вернулся к управлению.

Карлайл командовал одним из «лендроверов» охраны и чернокожим водителем. Он стоял в открытом салоне, цепляясь за установленный в машине пулемет. Огни «геркулеса» освещали его бледное искаженное лицо. Он криками подгонял водителя.

— Он принял это очень близко к сердцу. — Джоб наклонился к иллюминатору, наблюдая за тем, как Карлайл разворачивает на турели пулемет, целясь прямо в кабину «геркулеса».

Водитель резко развернул машину, и теперь «лендровер» мчался рядом с самолетом в пятнадцати ярдах от него, почти на одном уровне с крылом.

— Эй, командир, — кивнул головой Джоб, — он целится в нас.

Карлайл крепко вцепился в пулемет, и перед их глазами засверкали вспышки. Пули застучали по кабине, оставляя цепочку звездочек на стекле, и оба скаута инстинктивно пригнули головы, когда очередь прошла прямо над их головами.

— Он стреляет куда лучше, чем остальные недоучки, — пробормотал Джоб, вытирая рукой капли крови на щеке, там, где его оцарапало осколком стекла.

Шон почувствовал, как по мере того, как «геркулес» набирает скорость для взлета и растет давление под крыльями, оживают приборы под его руками.

— Давай же, моя прелесть! — прошептал он. Карлайл снова выпустил очередь, но «лендровер» в этот момент угодил в рытвину, подпрыгнул и выплюнул очередь слишком высоко, так что она прошла выше самолета. Затем машина выровнялась, и Карлайл снова приготовился стрелять.

— Он быстро становится моим нелюбимым персонажем. — Не дрогнув, Джоб наблюдал за тем, как Карлайл снова прицеливается. — Отлично, все по новой! Он стреляет.

Сбоку снова заговорили тяжелые пулеметы с вышек около ворот, и поток пуль калибра 12,7 скользнул едва ли не по брюху «геркулеса», миновал его и угодил прямо в несущийся позади «лендровер». Передние колеса отлетели, и машина закувыркалась, переворачиваясь в облаке пыли. Краем глаза Шон увидел, как высоко отбросило тело Карлайла.

— Попрощаемся с последним античным героем, — с искренней грустью пробормотал он и вернулся к управлению самолетом. Огромная машина охотно подчинялась штурвалу, и нос уже оторвался от земли.

Шон отключил посадочные огни и свет в кабине, самолет окутала темнота, и теперь он больше не представлял цели для наземных стрелков. Шон нажал на кнопку, чтобы поднять шасси, и опустил закрылки.

Вдогонку им послали еще одну очередь трассирующих пуль, которые сверкнули прямо рядом с крылом. Шон заложил вираж в противоположную сторону, уходя из зоны огня.

— Хочешь, чтобы меня стошнило? — спросил Джоб, но Шон не ответил, проверяя приборы, контролирующие состояния двигателя на предмет возможных повреждений.

Казалось невероятным, что такая огромная мишень, которую представлял собой самолет, отделалась всего лишь одним попаданием среди сотен направленных в нее очередей. Но это действительно было так. Стрелки на приборах показывали, что все в порядке, и когда он откинулся на спинку кресла и увеличил количество оборотов, чтобы довести скорость набора высоты до пяти тысячи футов в минуту, приборы реагировали совершенно нормально. Через оставленные пулями дыры в кабину врывался поток воздуха, ерошил Шону волосы и затруднял разговор. Ему пришлось повысить голос, чтобы велеть Джобу сходить в салон и проверить, не ранен ли кто-нибудь, а затем убедиться в сохранности груза.

Городские огни Умтали теперь виднелись где-то далеко на юге, а за ними Шон различал неясный силуэт гор. Он знал, что высота самого высокого пика составляет 8500 футов над уровнем моря, поэтому набрал высоту 10 000 футов, а затем проверил курс полета.

До этого момента он и не думал о навигации. Он не знал точных координат самолета и даже при желании не смог бы найти Сьерра-да-Горгонгоса.

— Мы ее ни на одной карте не найдем, — наконец усмехнулся он. — Но все же попробуем курс «.0.30». — И развернул «геркулес» в нужном направлении.

Адреналин все еще бурлил в крови, восторг и страх кружили голову, унося его ввысь на орлиных крыльях, и он снова рассмеялся — правда, немного нервно, — смакуя восхитительную дрожь.

Внизу, едва видимые в свете звезд, проплыли темные верхушки гор, похожие на верхушки айсбергов в арктическом море. Шон случайно заметил в долине огонек с булавочную головку — то ли ферма на отшибе, то ли просто крестьянская хижина. Когда же они пересекли границу Мозамбика, впереди расстилалась только тьма.

— Ничего, кроме темноты, — повторил он, и это показалось ему символическим и пророческим. Они возвращались в дикость. Шон сбросил скорость и начал плавное снижение к расстилающимся внизу лесам. Теперь, когда горные вершины были позади, он не хотел придерживаться такой большой высоты и делать из самолета удобную цель для атаки МИГов или зловещих «хайндов». Вернулся Джоб. Он вошел, прикрыл за собой дверь кабины и уселся в кресло.

— Есть повреждения? — спросил Шон.

— Пол грузового отсека по колено в рвоте. Этим шанганам, похоже, не слишком-то понравилось, как ты водишь, они все валяются на полу.

— Ну и чудесно.

Шон вытащил из бокового кармана кресла пилота упаковку голландских сигар, входящих в паек пилотов КВС.

— Посмотри, что у нас есть. — Шон кинул одну Джобу, и они некоторое время с наслаждением молча курили. Потом Джоб спросил:

— Через сколько нас догонят МИГи?

Шон с сомнением покачал головой.

— Они базируются в Хараре и вряд ли найдут нас, даже если вылетели немедленно. Нет, МИГи меня не волнуют. Вот «хайнды» — дело другое.

Оба снова замолчали, наблюдая за гроздьями звезд, которые из темной кабины казались настолько близкими, что можно было их сорвать.

— Ты можешь ответить на один провокационный вопрос?

— Валяй!

— Ладно, ты затащил нас сюда, но как, к черту, ты собираешься нас посадить?

Шон выпустил колечко дыма, которое тотчас же унес поток воздуха.

— Хороший вопрос, — признал он. — Отвечу, когда сам буду знать ответ. Сейчас я больше беспокоюсь о том, как найти расположение РЕНАМО и, в частности, штаб Чайны.

Шон снизился до пятисот футов и, взглянув на указатели работы дросселей и высоты на панели управления, подготовил самолет к длительному полету.

— Рассвет наступит часа через два, и только тогда мы сможем начать поиск места для посадки, — пояснил он Джобу. — А сейчас можно попытаться найти реку Рангве.

Часом позже они заметили внизу на фоне темного ковра леса блеск воды, и через несколько секунд прямо под ними засверкали отражающиеся в реке звезды.

— Я развернусь, надо проверить, — предупредил Шон и осторожно заложил вираж, внимательно следя при этом за стрелкой гироскопического компаса.

— Включить посадочные огни, — пробормотал он и щелкнул переключателем. Верхушки деревьев внизу осветили мощные бортовые огни, и они увидели реку — темная змея извивалась в темноте. Шон резко развернул самолет направо, выровнял его и направил вдоль русла реки.

— Похоже, это она и есть, — проворчал он и отключил посадочные огни. — Но даже если это та самая река, мы сможем определить, куда летим — по течению или против — только при свете солнца.

— Что же нам делать?

— Будем маневрировать, — сказал Шон и сделал крутой вираж, выписывая первую из фигур восьмерки, за которой последовали многочисленные последующие.

Снова и снова разворачивался самолет, они кружили над рекой в пятистах футах от крон деревьев, считая про себя время, оставшееся до рассвета.

— Мы сейчас просто отличная мишень для «хайндов», — заметил Джоб

— Не каркай, — нахмурился Шон. — Если нечего делать, займись кейсом, он в ящике для карт.

Джоб вытащил бумаги из кейса и поудобнее устроился в кресле.

— Читай вслух, — приказал Шон. — Найди что-нибудь интересное, чтобы скоротать время.

Джоб одну за другой брал пластиковые папки с пометкой «совершенно секретно» и пролистывал их, зачитывая заголовки документов и названия глав.

В первых трех папках находились указания по подготовке и использованию ракет «стингер» во всех мыслимых условиях и ситуациях — от стрельбы с палубы корабля на море до использования их пехотой в любой климатической зоне, от тропических джунглей до Арктики. Все сведения были представлены в таблицах и диаграммах.

— Все, что вы хотели знать, но боялись спросить, — прокомментировал Джоб. Он достал четвертую папку.

Система самонаводящихся ракет «Стингер».

Выбор цели и правила использования

Оперативные характеристики

Джоб, перевернув страницу, прочитал оглавление.

1. Фолклендские острова

2. Аравийское море.

3. Гренада

4. Ангола

5. Афганистан

Шон воскликнул:

— Афганистан! Ну-ка, посмотри, нет ли чего-нибудь про «хайнды».

Джоб положил объемистую папку на колени и поправил небольшую лампочку на стене кабины, чтобы удобнее было читать.

— А вот и он! Афганистан, — прочитал он. — ТИПЫ ВЕРТОЛЕТОВ.

— Найди «хайнд»! — нетерпеливо приказал Шон.

Советское конструкторское бюро. Обозначение НАТО «Г»

— То, что надо, — одобрил Шон. — Теперь ищи слово «хайнд»

— Вот, — сказал Джоб. — Хоплайт. Хаунд. Хук. Хип. Хейз. Хавок… а вот и он. «Хайнд».

— Читай, что там написано, — велел Шон, и Джоб начал читать:

— «Эта боевая машина, прозванная русскими „окорок“, известная в НАТО как „хайнд“, а среди афганских повстанцев как „летучая смерть“, заслужила репутацию, которая, возможно, не совсем оправданна».

— Господи, надеюсь, они знают, о чем пишут, — горячо вмешался Шон.

Джоб продолжал:

— «1. Ослабленная маневренность, неустойчивость и небольшая высота подъема вследствие большой массы вооружения.

2. Предельная скорость при полном вооружении 240 морских миль в час, также вследствие массы вооружения.

3. Минимальная скорость 157 узлов, крейсерская скорость 147 узлов.

4. Требует сложного обслуживания и серьезного наземного обеспечения».

— Очень интересно, — прервал его Шон. — Даже этот малыш, — он похлопал по панели управления «геркулеса», — быстрее «хайнда». Запомню это на случай, если мы с ними встретимся.

— Хочешь, чтобы я продолжил? — сказал Джоб. — Тогда заткнись и слушай.

— Прошу прощения, продолжай.

— «По общим оценкам, в Афганистане использовалось несколько сотен машин этого типа. Обычно они с успехом воевали против повстанцев, но тем не менее около ста пятидесяти машин были уничтожены партизанами, вооруженными ракетами „стингер“. Эти цифры убедительно доказывают, что против вертолетов „хайнд“ успешно можно применять ракеты типа „стингер“, используя тактику, подробно описанную в последующих главах».

Джоб зачитал все характеристики вертолета: тип двигателя и его эксплуатационные качества, вооружение и т. п. Наконец Шон остановил его.

— Смотри, Джоб! — Он указал на восток. — Светает.

Небо посветлело настолько, что можно было различить линию горизонта, где небо соприкасалось с темной полоской неба.

— Отложи папку и позови Фердинанда. Посмотрим, может, он сумеет распознать, где мы находимся, и покажет дорогу к лагерю.

Фердинанда, когда он, спотыкаясь, вошел в кабину, сопровождал сильный запах рвоты, весь мундир на груди был запачкан. Чтобы не упасть, он облокотился на кресло пилота, и Шон отодвинулся подальше, чтобы увеличить расстояние между ним и собой.

— Посмотри, Фердинанд, — Шон обвел рукой расстилающийся пейзаж. — Ты видишь здесь что-нибудь знакомое?

Шанган с сомнением вглядывался в местность, мрачно бормоча что-то под нос, затем вдруг хмурое выражение лица разгладилось, и он просиял:

— Вон те холмы! — Он ткнул пальцем в боковой иллюминатор. — Да, я знаю их. Между ними водопад.

— В какой стороне лагерь?

— В той стороне. Очень далеко.

— Как далеко?

— Два дня ходу.

— Семьдесят морских миль, — тут же перевел Шон время в расстояние. — Мы не слишком далеко. Спасибо, Фердинанд. — Шон прекратил выписывать бесконечные монотонные восьмерки и выровнял гигантские крылья «геркулеса».

Продолжая удерживать самолет почти над самыми верхушками деревьев, Шон направил его на запад — туда, куда указал Фердинанд. Позади них уже вовсю занималась заря, превращая небо на востоке в алое зарево и прогоняя тени ночи.

Шон направил нос «геркулеса» в ущелье между горами, которое указал Фердинанд, и сверил наручные часы с часами на панели.

— Время блока новостей на африканском Би-Би-Си, — сказал он и покрутил ручку настройки радио, выбирая знакомую частоту 15,400 мегагерц.

«Говорит Би-Би-Си. В эфире последние новости. В США губернатор Майкл Дукакис активно выступает против выдвижения на должность президента от демократической партии сенатора Джесси Джексона. Израильские войска застрелили двоих миротворцев в секторе Газа. Сто двадцать пассажиров погибли в авиакатастрофе на Филиппинах. Повстанцы РЕНАМО угнали самолет „геркулес“ британских КВС с военного аэродрома в Зимбабве возле города Умтали. Угонщики направляются в Мозамбик. В настоящее время их преследуют истребители Зимбабве и Мозамбика. Сообщают, что президент Мугабе и президент Чиссано приказали уничтожить самолет любой ценой. На самолете нет заложников, но на нем находится современное секретное оружие, которое предназначалось для борьбы против партизан». Шон выключил радио и улыбнулся Джобу.

— Небось никогда не мечтал попасть в новости, а?

— Думаю, я вполне смог бы обойтись и без мировой славы, — ответил Джоб. — Ты понял, что они говорили о преследовании и уничтожении любой ценой?

«Геркулес» приближался к горам. Рассвело настолько, что Шон разглядел даже жемчужное сияние в глотке прохода, там, где река с шумом падала вниз со скал.

— Осторожно! — внезапно выкрикнул Джоб. — Спустись на эшелон ниже!

Со своим острым зрением он на мгновение раньше Шона заметил вертолет, притаившийся в невысоком кустарнике. Словно гигантское насекомое, он распластался в укромном месте, охраняя проход между скалами.

Как только Шон увидел «хайнд», он понял тактику ФРЕЛИМО: их не преследовали, а отрезали от расположений РЕНАМО. Как только стало ясно, куда они держат курс, под покровом ночи на их перехват была отправлена целая эскадрилья вертолетов.

Из-за недостаточного количества вертолетов «хайнды» расположили в оборонительную линию. Чтобы сэкономить топливо, вертолеты приземлились и укрылись в лесу, прощупывая воздушное пространство чувствительными щупальцами радаров, вслушиваясь в тишину леса, чтобы услышать гул моторов «геркулеса».

Наверняка они догадались, что в качестве ориентира он будет использовать реку. Возможно, выше по течению их поджидают другие вертолеты, окружив расположения РЕНАМО сплошным кольцом. Шон совершил ошибку, забравшись так далеко на юг, и теперь нарвался прямо на один из подкарауливающих его вертолетов.

Машина буквально выпрыгнула из леса, вертикально взмыв прямо в небо. Несущий винт посверкивал, бешено вращаясь. Уродливо искривленный нос, как проказой покрытый камуфляжными пятнами, был опущен, словно у минотавра, нагнувшего голову, чтобы атаковать, — уродливое и смертельно опасное чудовище.

Вертолет пока еще был ниже их, но быстро набирал высоту, увеличиваясь в размерах по мере приближения и начиная разворачивать ракетные установки. Шон отреагировал без раздумий.

Он до отказа потянул рычаги, открыв дроссели на полную мощность. Турбины взвыли, когда он бросил машину носом вниз прямо на вертолет.

В этот момент ракеты покинули свои колыбели под крыльями «хайнда». Черные точки, окутанные шлейфом белого дыма, неумолимо приближались. Шон вспомнил все, что совсем недавно читал ему Джоб. «Хайнд» был вооружен двумя ракетами АТ-2 и четырьмя реактивными снарядами калибра 57 мм.

«Геркулес» буквально нырнул под встречный огонь. Шквал дыма и смерти пронесся над лобовой частью самолета. «Хайнд», находящийся в двухстах метрах впереди, теперь снова поднимался, чтобы оказаться на одной высоте с «геркулесом», но не успел закончить маневр.

— Держись! — крикнул Шон Джобу. — Я протараню этого ублюдка.

В крови жарко пылала убийственная ярость. Шон, охваченный желанием крушить и убивать, не боялся ничего.

Пилот вертолета понял его намерение в самый последний момент. Машины сблизились, и Шон хорошо видел пилота-противника: белое как мел лицо и ярко-красная полоска открытого рта, как свежая рана, перерезающая лицо.

Он перевернул вертолет набок, едва ли не опрокинув его. «Хайнд» камнем полетел вниз, пытаясь поднырнуть под широкие крылья «геркулеса»

— Попался, сукин сын! — торжествовал Шон, когда крыло «геркулеса» задело хвост «хайнда». Толчок от столкновения бросил Шона вперед на ремни безопасности. Огромный «геркулес» содрогнулся и накренился, теряя скорость. Самолет, находящийся в воздухе на высоте всего каких-то двухсот футов от крон деревьев, пронзила сильная дрожь.

— Держись, мой хороший, — нежно прошептал Шон.

Его руки буквально парили над приборами и как бы уговаривали самолет не сдаваться.

Часть поврежденного крыла болталась в воздухе, с него свисали куски искореженного металла. Кроны деревьев приближались, как клыки хищника, готового растерзать их.

— Сделай это для меня, дорогой, — прошептал Шон.

Четыре двигателя взвыли от напряжения, и самолет медленно выровнялся. Стрелка альтиметра быстро шла вверх, они снова набирали высоту по 200 футов в минуту.

— Где «хайнд»? — прокричал Шон.

— Наверное, упал, — прокричал в ответ Джоб. Оба кричали в полный голос, еще переживая ужас, восторг и триумф победы.

— Никто не смог бы выдержать удар такой силы.

Внезапно его голос изменился.

— Нет, вот же он! Летит за нами! Боже мой! Ты только посмотри!

«Хайнд» был серьезно поврежден. Он летел, накренившись на одну сторону, хвостовой винт и руль направления почти полностью оторваны. Очевидно, пилот отчаянно боролся за жизнь и машину, которая беспорядочно крутилась и болталась в воздухе.

— Не верю своим глазам! Он снова стреляет! — крикнул Джоб. Ракета прочертила воздух шлейфом дыма прямо перед носом «геркулеса».

— Он еще держится. — Джоб наблюдал за вертолетом в боковой иллюминатор. — Возвращается и снова преследует нас.

Шон прекратил набирать высоту и направил самолет между горами. Горы, казалось, плотно смыкали свои склоны, между которыми пенился водопад.

— Он выпустил ракету. — Не успел Джоб выкрикнуть предупреждение, как впереди между холмами наконец показался проход и Шон как смог высоко задрал искалеченный нос машины.

Огромный самолет обогнул скалу как раз в тот момент, когда его засекла инфракрасная система наведения устремившейся за ними ракеты. «Геркулес» повернул так резко, что Шону пришлось приложить все усилия, чтобы снова выправить самолет. Он бросил взгляд в иллюминатор, и ему показалось, что крыло самолета вот-вот коснется скалы, и тогда они останутся на одном крыле. Ракета тоже попыталась обогнуть скалу, но в решающий момент «геркулес» исчез из виду, и скалы заблокировали систему наведения.

Ракета ударилась в скалу и взорвалась, оторвав большой кусок породы. Проход между скалами мгновенно заволокло пылью и дымом.

Шон снова выровнял «геркулес», как бы успокаивая машину и уменьшая нагрузку на поврежденное крыло.

— Видишь «хайнд»?

— Нет… — Джоб запнулся, когда через пыль и дым увидел, что смертельная тень снова материализуется за ними. — Он снова здесь, все еще держится!

Вся задняя часть вертолета была свернута набок, и части несущего винта не хватало. Машина болталась и шла неровно, постепенно начиная терять высоту и отставая от «геркулеса». Пилот явно был храбрым человеком и преданно служил машине, сражаясь до конца.

— Он снова выстрелил! — крикнул Джоб, когда ракета отделилась от пусковой установки под крыльями и в облаке белого дыма начала подниматься к «геркулесу».

— Он падает! — Джоб наблюдал за тем, как хвостовой винт вертолета окончательно замер, и машина вертикально рухнула вниз, как раненный в спину бык. Вертолет упал на землю в пламени и дыму.

— Правее! — отчаянно крикнул Джоб. Хотя «хайнд» был покойником, его смертоносный отпрыск рассекал воздух, неумолимо приближаясь к самолету.

Шон пытался увести «геркулес». Ракета почти пропустила поворот и затормозила, но потом скорректировала курс и вся в шлейфе серебристых искр попала прямо во второй мотор.

На несколько мгновений они были ослеплены, так как дым от взрыва заволок переднее стекло кабины, затем внезапно горизонт очистился. «Геркулес» судорожно дернулся. Ракета попала в крыло, чудом не опрокинув самолет. Шон умело удерживал его в равновесии.

Он в ужасе осмотрел повреждения. Второй двигатель был уничтожен, на его месте в середине крыла осталась ужасная дыра. Это был смертельный удар. Теперь агонизирующий «геркулес» держался в воздухе, поддерживаемый лишь асимметрично расположенными тремя двигателями. Поврежденное крыло под напором воздуха начинало отрываться.

Шон прикрыл дроссели, пытаясь сохранить мощность и компенсировать повреждения. Он бросил взгляд вниз. Впереди лежала река, широкая, мелкая и бесконечно спокойная, чуждая всей этой суматохе в воздухе. Первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев на обоих берегах. На белом песке лежали крокодилы.

Шон щелкнул по кнопке громкой связи и заговорил с людьми в грузовом отсеке.

— Держитесь! Будет жесткая посадка, — сказал он по-шангански и туже затянул ремни безопасности.

«Геркулес» с ревом несся к земле. Шон только удивлялся, как при таких повреждениях он еще держится в воздухе.

— Слишком быстро, — наконец заметил он. Самолет падал вниз, как скоростной лифт. — Мы упадем на деревья на берегу, а не на воду.

Шон боялся, что поток воздуха окончательно оторвет крыло, но заставил себя очень осторожно полностью выпустить закрылки.

«Геркулес» и не собирался разваливаться на части, а, напротив, благодарно ответил на дополнительную поддержку и изящно заскользил вперед. Он коснулся вершин деревьев на берегу, и Шон включил топливные насосы и индукторы, чтобы избежать взрыва двигателей. Он высоко задрал нос самолета, стрелка указателя скорости медленно уходила вниз. Прозвучал сигнал, предупреждающий о потере скорости, затем раздался оглушительный вой сигнала аварийной посадки, извещающий, что шасси еще не выпущены.

«Геркулес» перестал слушаться штурвала, как только начал терять скорость, но они еще не дотянули до середины реки. Самолет находился всего в двадцати футах от воды и быстро падал. Крокодилы поспешно покидали песчаный берег, в панике вспенивая воду. Шон продолжал тянуть штурвал на себя, оттягивая падение до последнего момента.

Наконец он почувствовал, как хвост самолета коснулся воды. «Геркулес» окончательно потерял скорость и упал брюхом на воду. Волна грязной зеленоватой воды окатила кабину, тонкими струйками вливаясь в нее через пулевые отверстия.

Шона и Джоба при приземлении сильным ударом бросило вперед на ремни. «Геркулес» подпрыгнул и медленно заскользил вниз по течению, замедляя движение и постепенно поворачиваясь, чтобы встать поперек русла.

— Ты в порядке? — громко спросил Шон у Джоба. Вместо ответа тот расстегнул ремни и вскочил.

Когда Шон встал, пол под его ногами покачнулся. Через иллюминаторы он увидел, что самолет медленно плывет по течению. Пустые топливные баки и воздух в корпусе удерживали на плаву громадную машину.

— Идем! — позвал Джоба Шон. Они вместе прошли в грузовой отсек и увидели, что ящики с ракетами по-прежнему стоят на своих местах, надежно прикрепленные к полу грузовыми сетями.

Шанганы были в панике. Двое пострадали при посадке и теперь корчились и стонали от боли в лужах засохшей рвоты на полу. У одного из руки торчал острый зазубренный конец сломанной кости.

Шон повернул колесо на запасном люке и распахнул его. Тотчас же вывалился наружу на воду и надулся желтый, как язык пьяницы, нейлоновый аварийный спуск.

Шон выглянул из открытого люка. Они подплывали к песчаной отмели, и он увидел, что вода там была ему по плечо, так как мог видеть дно.

— Фердинанд, — Шон попытался найти его среди толпящихся шанганов. — Выводи их этим путем!

Он увидел, как Фердинанд орет на напуганных солдат, подгоняя их к люку.

— Покажи, что надо делать, — приказал Шон Джобу. — Раз уж ты спрыгнешь, прикажи им тянуть корпус к отмели.

Джоб скрестил руки на груди и первым прыгнул на нейлон. Он скатился в воду и встал на ноги. Вода доходила до подмышек. Затем он вброд подошел к боку «геркулеса» и всем весом навалился на него.

Один за другим не пострадавшие при посадке шанганы последовали за ним в воду, где Джоб принял на себя командование. Шон вытолкнул последнего солдата и выпрыгнул сам.

Вода была не холодная, всего на несколько градусов ниже температуры тела. Он увидел, как люди толкают самолет, медленно двигая его поперек течения. Он присоединился к их усилиям. Постепенно стало мельче, и вода теперь доходила только до пояса.

Брюхо самолета осело, и он, по мере того как фюзеляж заполнялся водой, тяжело просел. Солдаты дотащились до берега и без сил повалились на землю, отупев от усталости, пережитого ужаса и напряжения.

Шон огляделся вокруг, пытаясь оценить положение, позицию и спланировать последовательность дальнейших действий. Над водой возвышалась большая часть «геркулеса», поэтому Шон был уверен, что затоплена только нижняя часть корпуса, что ракеты не будут залиты водой и чувствительная электронная начинка не пострадает.

Течение вынесло их к высокому отвесному берегу реки, к которому летние наводнения прибили высокие кучи веток и мертвых стволов деревьев. Отмель представляла собой просто узкую полоску песка под берегом.

— Нужно спешить, — сказал Шон. — Скорее всего, «хайнд» успел передать сигнал бедствия другим вертолетам эскадрильи, и они прилетят сюда, чтобы найти нас.

— Что мы должны сделать в первую очередь?

— Выгрузить «стингеры», — немедленно ответил Шон. — Зови людей.

Шон снова забрался внутрь самолета и обнаружил, что гидравлический подъемник груза внутри все еще работает от аккумуляторов. Он опустил грузовую аппарель.

Вес каждого деревянного ящика равнялся 152 фунтам, это было на них написано.

— Они не тяжелые. По два человека на каждый, — приказал Шон, и они вместе с Джобом стали поднимать ящики, помогая каждой паре переносчиков. Приняв ящики, солдаты спускались по трапу на песок и уходили в лес под деревья. Фердинанд показывал, где ставить ящики и как прикрывать их ветками.

Они справились меньше чем за двадцать минут. Каждую минуту из этих двадцати Шон внутренне дрожал от напряжения и тревоги. Когда был выгружен последний ящик, Шон выглянул из грузового отсека, пристально всматриваясь в небо, ожидая услышать приближающийся стрекот винтов и гул моторов.

— Нам пока везет, — сказал он Джобу. — Нужно поскорее избавиться от «геркулеса».

— Интересно, как? Может, проглотишь его или закопаешь? — саркастически спросил Джоб.

В передней части «геркулеса» находилась грузовая лебедка, которую использовали, чтобы затаскивать груз внутрь. Под руководством Шона четыре шангана вытащили лебедку и, используя надувной спасательный плот, отправились на противоположный берег, чтобы закрепить конец за дерево на той стороне реки.

Пока они делали это, Шон и Джоб осмотрели самолет и вынесли на берег все, что могло оказаться полезным — от наборов первой помощи до запасов кофе. Шон с удовольствием отметил, что в аптечках имеется все самое необходимое. В них содержался значительный запас противомалярийных и профилактических средств. Он приказал одному шантану вынести их на берег, а сам вновь поднялся на борт.

Надувная резиновая лодка вернулась, а ни одного признака хищных вертолетов все еще не было. Слишком большая удача, которая не могла продолжаться вечно.

— Все на берег, — распорядился Шон и подошел к рычагам управления лебедкой.

Он нажал на кнопку, стальной тросик натянулся, и дно самолета, плотно сидевшее на песчаной отмели, дрогнуло и стало медленно разворачиваться. Шон продолжал управлять лебедкой. Песок под брюхом самолета скрипел, пока механизм тащил самолет на глубину.

Когда самолет оказался на плаву, Шон поднял трап, чтобы «геркулес» не затонул слишком быстро, и с помощью тросика вывел самолет на середину реки, где было самое быстрое течение. Стоило течению подхватить самолет и потащить его, как Шон обрезал трос. «Геркулес» двинулся вперед.

Шон, сам не зная зачем, отрезал четырехфутовый кусок стального тросика, и блестящий кусок струны завился кольцами у его ног. Он туго скрутил его и спрятал в задний карман. Стальная удавка была любимым оружием скаутов. Шон чувствовал себя не в своей тарелке с тех пор, как лишился своих «струн» вместе с рюкзаком, который бросил со скалы. Теперь он снова сосредоточил все внимание на «геркулесе».

— Топливные баки почти пусты, — пробормотал он, наблюдая за тем, как самолет плывет вниз по течению. — Значит, должен доплыть до водопада. — Пока машина плыла около двух миль по реке, Шон оставался на борту.

В это время он использовал газовую горелку, чтобы разрезать тормозные и топливные трубы, которые проходили под потолком грузового отсека. Из труб стекали остатки гидравлической жидкости и керосина, и постепенно на полу отсека образовалась большая лужа. Наконец, удовлетворенный тем, что он сделал все возможное, чтобы сбить погоню со следа, балансируя на краю открытого люка, Шон вытащил предохранитель из зажигательной гранаты, позаимствованной у Фердинанда.

— Спасибо, мой мальчик, — сказал Шон. — Ты был молодцом. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, — это устроить погребальный костер, настоящие похороны викинга.

Он швырнул гранату на пол и выпрыгнул из люка прямо в воду. Он быстро удалялся от самолета, плывя кролем в полную силу и вспоминая о толстых черных крокодилах, которых видел на песчаной отмели.

Позади послышался приглушенный звук взорвавшейся гранаты, но Шон не стал оглядываться и не останавливался до тех пор, пока не почувствовал под ногами дно. К тому времени «геркулес» спустился вниз по течению еще на полмили. Огонь яростно пылал внутри, но чудовище все еще оставалось на плаву. Черный густой маслянистый дым поднимался в чистое утреннее небо.

Шон прошел вброд последние несколько ярдов до крутого берега и, помогая себе локтями и коленями, взобрался наверх. Он сидел на берегу, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание, когда послышался знакомый и особенно ненавистный теперь звук быстро приближающихся винтов и моторов. Дым горящего «геркулеса» служил сигналом, который вертолеты могли засечь с расстояния пятьдесят миль.

Шон зачерпнул полную ладонь береговой грязи и намазал ею лицо и руки. Под прикрытием густых кустов он подполз к краю и наблюдал за тем, как «хайнд» пролетел над деревьями, описывая широкие круги над горящим самолетом, а затем навис над ним на высоте двухсот футов подобно гигантскому вампиру.

Пламя наконец добралось до топливных баков, и «геркулес» взорвался, полыхнув драконьим дыханием в небо, разбрасывая вокруг раскаленные куски фюзеляжа, которые шипели, падая в воду.

«Хайнд» висел над рекой еще пять минут, возможно, выискивая выживших, затем внезапно набрал высоту, взял курс на юг и постепенно уменьшился до точки на голубом небе.

— Ограниченная выносливость, как и было сказано. Не может долго парить на одном месте. — Шон выбрался из своего укрытия. — Теперь полетит домой, как прилежный мальчик, и сообщит, что цель уничтожена. Давай-давай, успокой Бобби Мугабе — пусть тот не волнуется, что его драгоценные «стингеры» попали в плохие руки.

Он залез в карман и достал пачку голландских сигар. Картон развалился в руках, табачные листья превратились в кашу. Шон швырнул отвратительное месиво в реку.

— Все равно пора бросать! — вздохнул он и устало потащился вверх по течению.

Оказалось, что Джоб тем временем помогает пострадавшим солдатам.

— У этого сломаны ребра и ключица. — Он закончил перевязку и указал на второго пациента. — А этого я оставил тебе.

— Весьма признателен, — проворчал Шон и осмотрел сломанную руку. — Да, выглядит отвратительно.

— Это уж точно, — согласился Джоб. Наружу из плоти торчали два дюйма сломанной кости, рану окружали кровоподтеки и сгустки крови. Над беднягой уже жужжали металлического цвета мухи, которых Шон немедленно отогнал.

— Что ты успел сделать?

— Дал ему кучу обезболивающего из аптечки.

— Такая доза оглушила бы и быка, — кивнул Шон. — Ладно, мне понадобится нейлоновая веревка и два самых сильных шангана.

Рука пострадавшего из-за перелома значительно уменьшилась в длину. Теперь Шону предстояло найти оба конца кости и соединить их. Петлю из нейлона он затянул на запястье солдата, а другой конец отдал шанганам.

— Когда я скажу тянуть, тяните, понятно? — приказал он. — Хорошо. Джоб, держи его.

Они уже проделывали такое раньше. Джоб занял место позади пациента, просунув руки под его подмышками и сцепив ладони в замок на груди солдата.

— Сейчас будет больно, — предупредил Шон, но солдат лишь безмятежно взглянул на него.

— Все готовы? — Джоб кивнул. Шон посмотрел на веревку. — Тяните!

Шанганы рывком откинулись назад. Раненый широко открыл глаза, и на его лице выступили крупные капли пота.

— Сильнее! — рявкнул Шон на Фердинанда. Рука на глазах стала удлиняться. Острый конец кости медленно исчез в плоти.

Шанган стиснул зубы, чтобы не закричать. Звук, похожий на то, как если бы два куска стекла с силой терлись друг об друга, резал слух Шону как нож.

Наконец белый кончик окончательно исчез в красной вздувшейся ране и Шон услышал, как кости щелкнули, вставая на место.

— Отлично! Держите! — сказал он Фердинанду, осторожно наложил шины из наборов первой помощи на руку и примотал их хирургическим бинтом так плотно, насколько было можно это сделать, не нарушая кровообращения. Затем он кивнул Фердинанду.

— Отпускай. Только медленно!

Фердинанд ослабил натяжение нейлоновой веревки. Шины удерживали руку в прямом положении.

— Еще одно открытие в медицине, — пробормотал Джоб. — Какая сложная и в то же время изящная процедура, док.

— Идти можешь? — спросил Шон пациента. — Или нам придется нести тебя до самой базы?

— Конечно, могу, — с негодованием отозвался солдат. — Я же не слабая женщина!

— Если бы ты был женщиной, мы бы просили за тебя самый высокий свадебный выкуп. — Шон усмехнулся и встал.

— Пора проверить нашу добычу, — сказал Джоб. Представилась первая возможность посмотреть ящики, выгруженные с «геркулеса».

Тридцать пять деревянных контейнеров были сложены под раскидистыми ветвями африканского красного дерева. С помощью Фердинанда и его людей они рассортировали их в соответствии с маркировкой на досках.

Тридцать три ящика, весом 154 фунта каждый, были маркированы:

Система самонаводящихся ракет «Стингер».

СИСТЕМА ЗАХВАТА И АНТЕННА — 1.

СИСТЕМА НАВЕДЕНИЯ — 1.

ЗАРЯЖЕННЫЕ ПУСКОВЫЕ УСТАНОВКИ— 5.

— У Чайны будет 165 выстрелов, а в эскадрилье осталось одиннадцать «хайндов» — после того, как ты сбил один, — прикинул Джоб. — Звучит неплохо.

— Им понадобится каждый из них, — пробурчал Шон. Внезапно его лицо просветлело. — Так, так. Вот он, ящик с инструкциями!

На одном из двух оставшихся ящиков было написано:

Система самонаводящихся ракет «Стингер»

Обучающий комплекс «М. 134»

Тренажер

— Кое-кому это может сильно облегчить жизнь, — заметил Джоб. Обучающий комплекс упоминался в захваченных ими бумагах. С помощью этой системы инструктор мог следить по монитору за полетом учебной ракеты. Это было совершенно бесценным оборудованием для человека, которому пришлось бы обучать бойцов РЕНАМО стрельбе.

Но, только изучив последний и самый маленький ящик, Шон смог полностью осознать ценность попавшего им в руки сокровища.

На белом дереве красовались надписи:

Система самонаводящихся ракет «Стингер»

Программное обеспечение

УСОВЕРШЕНСТВОВАННАЯ

— Святая Троица! — присвистнул он. — Это же целый пульт управления, а не просто самонаводящаяся система — у нас самый настоящий пульт управления!

— Давай-ка посмотрим, — Джоб был возбужден не меньше Шона.

Шон колебался, как ребенок, которому хочется открыть подарок еще до наступления Рождества. Он посмотрел на небо, взглядом выискивая вертолеты. Он удивительно быстро перенял эту дурную привычку у шанганов.

— Мы не сможем двинуться дальше до наступления темноты. Куча времени, которое некуда девать, — наконец сдался он. Потом наклонился и вытащил из плетеных ножен штык Фердинанда.

Он осторожно вскрыл ящик и приподнял куски белой полиуретановой упаковки. Дюжины дискет, каждая с цветовым кодом, лежали в прозрачных пластиковых конвертах, вставленных в прорези специального пластикового контейнера. Это было именно то, о чем они читали в бумагах, позаимствованных у Карлайла.

— Принеси справочники, — попросил Шон. Когда Джоб принес кейс, они присели на корточки, вытащили из него тяжелый том, который описывал пульт управления.

— Вот оно! Система поражения вертолетов «хайнд». Цветовой код — красный. Цифровой код «S-42-A».

С помощью этих дискет «стингеры» можно было запрограммировать для поражения различных целей, используя систему поиска характерных для определенных типов летательных аппаратов излучений. Просто вставив дискету в прорезь пусковой установки, можно было изменить метод наведения ракеты.

— «Дискета системы программного обеспечения „S-42-A“, — Джоб вел указательным пальцем по строчкам и громко зачитывал вслух текст руководства, — ориентирована на вертолеты „хайнд“. Система использует „двухцветную“ систему поиска, которая последовательно регистрирует инфракрасные и ультрафиолетовые излучения. Первая ступень — система засекает инфракрасное излучение системы двигателя.

Система охлаждения вертолетов «хайнд» отводит и выпускает тепло через защищенные выходы под корпусом. Попадание ракет в эту часть неэффективно.

Модификация «S-42-A» автоматически переводит наводящую систему «стингера» на ультрафиолетовый механизм, когда расстояние до цели сокращается до ста метров. Ультрафиолет излучают воздухозаборники турбодвигателей «Изотов ТВ-117». Это единственная часть фюзеляжа, не защищенная титановыми пластинами, и попадание ракет в воздухозаборники стопроцентно эффективно.

Для достижения эффективного захвата пуск ракеты должен производиться с расстояния не более 1000 и не менее 150 метров».

Джоб шумно захлопнул папку.

— Джекпот! — сказал он. — Чайна получит даже больше, чем мог мечтать!

* * *

Надо было нести тридцать ящиков, а в группе было только двадцать смертельно уставших человек, включая Джоба и Шона. Шон вынужден был спрятать ящики, которые группа не могла унести. Как только они доберутся до расположения РЕНАМО, за ними пошлют отряд.

Они несли все, что смогли взять с собой, включая ящики с тренажером и программным оборудованием. Отряд отправился в путь по берегу реки Пангве с наступлением ночи, надеясь найти передовые позиции РЕНАМО. Они шли всю ночь.

Скорость продвижения далеко растянувшейся колонны ограничивали тяжелые ящики. До рассвета успели пройти только двадцать миль. К счастью, погода изменилась. Ветер сменился на западный и пригнал темные, низко нависшие тучи и моросящий дождь, которые скрывали их от рыщущих вокруг «хайндов». Они продолжали идти весь следующий день.

В сумерках Шон наконец позволил отряду отдохнуть несколько часов. Люди сидели, жалко съежившись под дождем. Наконец Шон снова поднял их, и они, спотыкаясь и скользя в грязи, двинулись вперед, проклиная тяжелые ящики. Через час после рассвета тучи рассеялись, от высыхающей одежды поднимался пар.

Через два часа они попали в засаду.

Они шли по саванне вдоль берега реки. Шипастые заросли акации перемежались с островками слоновьей травы.

Внезапно Шон услышал резкий металлический щелчок затвора заряжаемого пулемета. Еще до того, как смысл звука полностью успел дойти до сознания, он кинулся на землю, крикнув, чтобы предупредить шанганов. Он ударился о землю локтями и животом и тотчас увидел шагах в тридцати впереди сполохи выстрелов, танцующие среди травы, как сказочные феи. Пули, стрекоча, пролетали над головой, заставляя жмуриться и плотнее вжиматься в землю.

Он перекатился на левый бок, уходя из сектора обстрела, держа автомат Калашникова одной рукой, как пистолет, и безостановочно стреляя, чтобы отвлечь противника, и одновременно нашаривая висящую на поясе гранату.

Он уже собирался швырнуть ее, когда Фердинанд позади него выкрикнул что-то по-португальски. Стрельба затихла. Из зарослей слоновьей травы прямо перед Шоном послышался ответ на том же языке. Фердинанд торопливо крикнул шанганам:

— Не стрелять! Не стрелять! РЕНАМО! РЕНАМО!

Последовало долгое подозрительное молчание.

Шон все еще держал в руке гранату, готовясь в любую минуту бросить ее. Он слишком много раз был свидетелем смерти хороших парней, поверивших лживому перемирию.

— РЕНАМО! — Голос из кустов послышался снова. — Друзья!

— Хорошо! — Шон ответил на шанганском. — Тогда вставайте, РЕНАМО! Покажите ваши дружественные лица.

Кто-то засмеялся. Усмехающееся лицо, разукрашенное камуфляжной краской, быстро высунулось из травы и тут же нырнуло назад.

Через несколько секунд, когда стрельба окончательно прекратилась, еще один человек осторожно встал, за ним другой. Шанганы из отряда Шона поднялись с земли и двинулись вперед, вначале медленно, с автоматами наперевес. Затем, когда они наконец встретились с предполагаемым противником на открытом месте, то начали обмениваться рукопожатиями и, смеясь, хлопать друг друга по спинам. Они наткнулись на местность, которая патрулировалась батальоном под командованием майора Такавира. Он сразу узнал Шона, и они с взаимным удовольствием пожали руки.

— Полковник Кортни! Какое удовольствие видеть вас в добром здравии! Би-Би-Си и радио Зимбабве передают, что ваш самолет сбит, а вы и ваши люди погибли.

— Мне нужна ваша помощь, майор, — ответил Шон. — Я оставил двадцать ящиков с ракетами в тайнике. Не могли бы вы послать отряд примерно в сотню человек, чтобы их доставили сюда. А кто-нибудь из моих людей покажет дорогу.

— Не сомневайтесь, я пошлю лучших людей. Отберу их лично, — уверил его Такавира.

— Как далеко мы находимся от штаба генерала Чайны? — спросил Шон.

— Вертолеты ФРЕЛИМО вынудили генерала перенести его на новое место. Теперь он находится всего милях в шести выше по течению. Я только что связывался с ним по радио. Генерал будет очень рад вас видеть.

Дальнейшее продвижение вперед превратилось в самый настоящий триумфальный марш. Весть об успехе операции летела впереди них, распространяясь по отрядам РЕНАМО. Солдаты в полосатой форме приветствовали их, пожимали руки и хлопали по спинам, когда люди Шона проходили мимо. Носильщики несли ящики на высоко поднятых руках, как ковчеги со святыми мощами. Они громко распевали боевые песни РЕНАМО, гордо вышагивая и не сгибаясь под тяжелой ношей.

Генерал Чайна, величественный и сияющий, в новой форме с золотыми позументами и в малиновом берете, лихо надвинутом на ухо, ожидал их прямо у входа в недавно оборудованный командный бункер.

— Я знал, что вы не подведете меня, полковник Кортни. — В первый раз за все время их знакомства Шон почувствовал, что его улыбка была искренней.

— Мы потеряли почти тридцать человек под командованием сержанта Альфонсо, — отрывисто сказал Шон. — Пришлось оставить их.

— Нет, нет, полковник! — Генерал Чайна от избытка чувств даже хлопнул его по плечу. — С Альфонсо все в порядке. Он потерял только троих. Я только что получил от него сообщение по радио. Они доберутся до нас, самое позднее, к завтрашнему вечеру. Вся операция прошла просто блестяще, полковник! — Он убрал руку с плеча Шона. — Ну, давайте посмотрим, что вы принесли.

Носильщики сложили ящики у ног Чайны. «Чернокожий Цезарь, получающий военную добычу», — с иронией подумал Шон.

— Откройте их! — просиял Чайна. Шон никогда не предполагал, что этот обычно холодный и сдержанный человек способен на такую детскую радость. Казалось, он готов плясать от радости. В нетерпении потирая руки, он наблюдал, как младший офицер его штаба орудовал ломиком, а потом и лезвием штыка, пытаясь приподнять крышку первого ящика. Но стальная обивка не поддавалась.

В конце концов Чайна не выдержал, выхватил лом из рук подчиненного и, оттолкнув его, сам набросился на ящик. Он взмок от усердия и напряжения. Когда наконец крышка поддалась и стало ясно, что именно составляет содержимое ящиков, из толпы подчиненных послышались раболепные поздравления.

«Стингер» был полностью собран и заряжен, а система наведения упакована отдельно в прозрачном конверте. Ее короткие кабели в любой момент можно было подключить к пульту управления. Дополнительные трубы, каждая заряженная отдельной ракетой, угнездились в упаковке из белого полиуретана. После выстрела пустая труба отбрасывалась и заменялась новой, в которой находился очередной шестнадцатифунтовый снаряд.

Смех и радостные выкрики постепенно стихли. Люди столпились вокруг ящика, изучая его содержимое с заметной опаской, словно обнаружили гнездо ядовитых скорпионов под скалой и теперь ожидали, что в любую секунду им в ногу вонзится отравленное жало.

Генерал Чайна опустился на колено и благоговейно вытащил пусковую установку из белой пены упаковки. Труба выдавалась назад, консоль с антенной, выглядевшая совершенно прозаически — как пластиковая бутылка с молоком, — почти полностью заслонила Чайну. Генерал пытливо вгляделся в экран захвата цели на консоли и положил палец на спусковой крючок.

Затем он направил «стингер» в небо. Из толпы послышались одобрительные возгласы.

— Пусть только эти ублюдки из ФРЕЛИМО заявятся сюда! — похвастался Чайна. — Мы поджарим их.

И он начал изображать одновременно и вертолет и ракету, как маленький мальчик, играющий в войну. Он явно направлял ракету на воображаемую эскадрилью «хайндов», которые кружили над ним.

— Бах! Бах! — кричал он. — У-у-у! Вам! Бум!

— Бах! — стараясь сохранить честное выражение лица, присоединился Шон. Все окружение генерала буквально захлебнулось от восторженного воя, стараясь перекричать друг друга и изображая взрывающиеся вертолеты.

Кто-то затянул песню, остальные подхватили припев, хлопая в ладоши в такт военному гимну РЕНАМО, раскачиваясь из стороны в сторону и топая ногами.

Уже около двухсот человек пели вместе. Их голоса смешивались, поднимались и опускались, выводя красивые мелодичные африканские звуки, от которых у Шона по спине сразу побежали мурашки и закололо в шее. Посреди толпы стоял генерал Чайна с ракетой на плечах и вел хор. Его голос перекрывал другие голоса, поражая Шона чистотой и силой звука, — просто чарующий тенор, которым не побрезговали бы в любом из мировых оперных театров.

Песня закончилась громкими криками: «РЕНАМО!» Генерал Чайна передал пусковую остановку одному из своих людей и подошел, чтобы пожать руку Шону.

— Мои поздравления, полковник. — Он был серьезен и очень рад одновременно. — Думаю, ты спас все наше дело. Я очень признателен.

— Отлично, Чайна, — саркастически ответил Шон, — только не рассказывай о том, как ты благодарен, докажи это.

— Конечно, извини. — Чайна изобразил сцену раскаяния. — От радости я и забыл, что есть один человек, который хочет тебя видеть.

Шон почувствовал, как учащается дыхание и что-то сжимается в груди.

— Где она?

— В моем бункере, полковник, — генерал Чайна указал на тщательно замаскированный вход в землянку среди деревьев.

Шон грубо протолкался через толпу возбужденных солдат. Он больше не мог сдерживаться и одним шагом перескочил сразу три ступеньки, ведущие вниз.

Клодия находилась в помещении, приспособленном под радиоцентр. Она сидела на скамейке у дальней стены, с обеих сторон от нее сидели надзирательницы. Увидев ее, Шон невольно произнес ее имя, она встала и медленно подошла к нему, пристально вглядываясь, ужасно бледная и все еще не верящая, что это действительно он. Скулы на осунувшемся лице грозили разорвать почти прозрачную истончившуюся кожу на щеках, а глаза казались огромными и бездонными, как полночь.

Приблизившись, Шон заметил следы наручников на запястьях, багрово-синие рубцы, покрытые струпьями, и радость омрачила злость. Он обнял ее. Клодия оказалась тонкой и хрупкой, как ребенок. Несколько мгновений она безвольно стояла в его объятиях и вдруг порывисто забросила руки ему на шею и крепко прижалась к нему. Его удивила ее сила, а когда он прижал ее лицо к груди, ее хрупкое тело в его руках содрогалось от конвульсивных спазмов.

Они стояли прикованные друг к другу, не шевелясь, не двигаясь, пока Шон не почувствовал, что рубашка на груди промокла от ее слез.

— Милая, пожалуйста, не плачь!

Он нежно обеими ладонями поднял ее лицо к себе и вытер большими пальцами слезы.

— Просто я так счастлива, — сквозь слезы улыбнулась Клодия. — Ничто не имеет значения — только то, что ты здесь.

Он взял ее руку и начал целовать шрамы на запястьях.

— Они больше не причинят мне вреда, — сказала Клодия, и Шон повернулся к охранницам, которые все еще сидели на скамейке.

— Ваши матери понесли от гиен, пожирающих падаль, — тихо бросил Шон по-шангански, и они вздрогнули от такого оскорбления. — Убирайтесь отсюда! Вон! Пока я не вырвал ваши внутренности и не скормил их грифам.

Они вспыхнули и опустили головы. Шон опустил руку на пистолет, и тогда обе резво вскочили и выскользнули их землянки.

Шон повернулся к Клодии и наконец-то поцеловал ее. Поцелуй продолжался очень долго. Когда они неохотно оторвались друг от друга, Клодия прошептала:

— Когда они сняли наручники и разрешили помыться, я догадалась, что ты вернулся.

По этим словам Шон ясно представил, через какие унижения и мучения пришлось ей пройти, и его ответ был решительным:

— Ублюдок! Когда-нибудь я заставлю его страдать за то, что он сделал с тобой. Клянусь!

— Нет, Шон. Это больше не имеет значения. Все закончилось. Мы снова вместе. Важно только это.

Через несколько минут в землянку влетел генерал Чайна во главе толпы подчиненных, все еще улыбающихся и оживленных.

Он проводил Шона и Клодию в свои личные апартаменты и, казалось, не замечал, что оба отнеслись к его гостеприимству с ледяной холодностью. Они сели рядом перед его столом, тихо держались за руки и не отвечали на его любезности.

— Я приготовил для вас помещение, — сообщил Чайна. — На самом деле я выгнал одного из мои старших командиров и отдаю его землянку вам. Надеюсь, вы найдете ее подходящей для ваших нужд.

— Мы не рассчитываем задерживаться у вас надолго, генерал, — ответил Шон. — Хотелось бы отправиться к границе вместе с мисс Монтерро самое позднее завтрашним утром.

— Ах, полковник, я хочу предоставить вам все возможные удобства. Отныне вы почетный и привилегированный гость. Без сомнения, вы заслужили освобождение. Однако в тактических целях, это счастливое событие следует отложить на несколько дней. На нас наступают большие отряды ФРЕЛИМО.

Шон неохотно признал его правоту.

— Хорошо, но мы ожидаем пятизвездочного обслуживания. Мисс Монтерро взамен этих лохмотьев понадобится новая одежда.

— Непременно пошлю самые лучшие вещи из наших запасов. Разумеется, не могу обещать «Гуччи» или «Шанель».

— Пока мы здесь, нам понадобится прислуга, чтобы стирать одежду, убирать и готовить еду.

— Я не забыл о вашем колониальном происхождении, полковник, — хитро ответил Чайна. — Один из моих людей в свое время был шеф-поваром «Президент-отеля» в Йоханнесбурге. Он знает вкусы европейцев.

Шон встал.

— Тогда мы осмотрим наше жилище сейчас.

— Один из моих офицеров проводит вас, — предложил генерал Чайна. — Если вам понадобится еще что-нибудь, дайте ему знать. У него мой личный приказ предоставлять вам все, что в наших силах и возможностях. Повторяю, вы наши почетные гости.

— У меня от него мурашки по телу, — прошептала Клодия, когда младший офицер показал им землянку. — Не знаю, что пугает меня больше: его любезность или угрозы.

— Все скоро закончится. — Шон положил руку на плечо Клодии и повел ее на свежий воздух, но почему-то солнечные лучи не грели, и, несмотря на уверения, данные Клодии, он и сам явственно ощущал холодок в присутствии Чайны.

* * *

Землянка, в которую их проводил младший офицер, находилась в кустах над берегом реки, всего в трехстах ярдах от штаба генерала. Вход был завешен куском ветхой ткани защитного цвета. Стены внутри были явно только совсем недавно обмазаны красной глиной с берега.

— Все такое новое, что, вероятно, здесь еще не успели появиться постоянные обитатели: клопы, блохи и другая живность, — заметил Шон.

Глиняные стены были сырыми и прохладными. Вентиляция осуществлялась через щели между жердями, образующими крышу.

Единственными предметами мебели были самодельные стол и два стула у одной стены и, у стены напротив, самодельный же топчан, на котором лежал матрас из стеблей слоновьей травы, покрытый куском старой парусины. Однако был все же и один предмет роскоши — москитная сетка над кроватью.

Шеф-повар оказался пожилым шанганом с приятными чертами лица и посеребренными сединой волосами и бородой. Клодия решила, что больше всего он похож на черного Санта-Клауса. Повар им понравился сразу.

— Меня зовут Джойфул, сэр.

— Ты говоришь по-английски, Джойфул?

— Еще и на африкаанс, на португальском, на машона и…

— Достаточно, — Шон поднял руку, чтобы остановить его. — Ты умеешь готовить?

— Я лучший повар во всем чертовом Мозамбике!

— Какой скромный, — засмеялась Клодия.

— Хорошо, Джойфул, тогда сегодня на ужин приготовь нам «шатобриан». — Шон, конечно, просто дразнил его, но Джойфул скорбно, печально ответил:

— Извините, сэр, нет филейного мяса.

— Ладно, Джойфул, — смягчился Шон. — Тогда просто приготовь нам самый лучший ужин, который можешь.

— Я скажу, когда все будет готово, сэр и мэм.

— Не торопись, — сказала Клодия и опустила камуфляжную сетку, служившую дверью, отгораживаясь от остального мира.

Они молча стояли рядом друг с другом, держались за руки и задумчиво изучали кровать. Клодия нарушила молчание:

— Ты думаешь о том же, о чем и я?

— До ужина или после? — спросил Шон.

— И до, и после, — ответила она и повела его за руку к кровати.

Они мучительно медленно и осторожно раздели друг друга, растягивая удовольствие познания своих тел.

Несмотря на то, что они уже стали любовниками, Шон только один раз мельком видел тело Клодии, а она вообще никогда не видела его обнаженным. Поэтому сейчас она серьезно и торжественно изучала его без тени улыбки, до тех пор пока Шон не спросил:

— Ну что, я наконец получил знак качества Монтерро?

— Мой дорогой! — выдохнула она так же серьезно, и он перенес ее на кровать.

За окном уже смеркалось, когда у входа вежливо кашлянул Джойфул.

— Сэр и мэм, ужин готов.

Они уселись за деревянный стол при свете парафинового светильника, который принес Джойфул.

— Боже мой! — воскликнула Клодия, когда увидела ужин. — Я и не подозревала, что так проголодалась.

Это была запеканка из голубиного мяса и грибов и гарниры — желтый ямс, приготовленный на пару, лепешки из маниоки и банановые оладьи.

— А это для вас прислал генерал Чайна, — объяснил Джойфул и поставил на заполненный стол несколько жестяных банок с южноафриканским пивом.

— Джойфул, да ты просто волшебник!

Они ели в торжественном молчании, улыбаясь друг другу через стол. Наконец Клодия тихонько простонала:

— Думаю я смогу добраться только до кровати, и не дальше.

— Это меня вполне устраивает, — ответил Шон и потянулся, чтобы взять ее за руку.

Москитная сетка служила им шатром, создавая тайное убежище, своего рода маленький храм любви. Фонарь светил приглушенным желтым светом, окрашивая в мягкие нежные тона лицо Клодии, все изгибы и впадинки ее тела.

Его поразила нежность ее кожи. Она была такой тонкой, что казалась почти прозрачной, как воск. Он провел рукой по плечам, рукам и животу, восхищаясь ощущением.

Она, в свою очередь, провела кончиками пальцев по короткой колючей бороде и прижалась лицом к пружинистым завиткам на его груди.

— Ты такой сильный и волосатый, как дикое животное, — прошептала она. — И опасный. Мне бы следовало испугаться.

— Но ты не боишься?

— Немного боюсь. Это забавно.

Она явно голодала. Из-под бледной кожи проступали ребра, руки были тонкими, как у ребенка, а шрамы на них — следы ее страданий — грозили разорвать его сердце. Даже ее грудь, казалось, уменьшилась, но миниатюрность только подчеркивала изящную форму бюста. Он обхватил одну грудь губами, а она запустила пальцы в густые завитки его шевелюры.

— Это чудесно, — прошептала она. — Но ведь есть и вторая. — Она направила его губы ко второй груди.

В какой-то момент, когда она находилась наверху, Шон взглянул на нее, приподнялся, чтобы погладить нежную кожу на шее и плечах, и сказал: — При этом освещении ты выглядишь, как маленькая девочка.

— Ага, а я тем временем старательно доказываю, что я уже большая девочка, — притворно надулась Клодия, затем наклонилась и поцеловала его.

Они спали, крепко прижавшись друг к другу, их тела переплелись так, что сердца бились друг напротив друга и дыхание смешивалось. Когда они проснулись, то обнаружили, что слились друг с другом еще до пробуждения.

— Он у тебя такой умный, — сонно пробормотала Клодия. — Уже самостоятельно находит дорогу.

— А ты предпочла бы вернуться ко сну?

— Черта с два!

Немного позже она спросила:

— Как ты думаешь, мы можем продолжать это вечно?

— Можно попытаться.

Но наконец через щели в потолке в землянку проникли золотисто-оранжевые щупальца рассвета, и Клодия тихонько вскрикнула:

— Нет. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу, чтобы ты навсегда остался во мне!

Когда Джойфул принес чай, на подносе между кружками лежало приглашение от генерала Чайны отужинать вечером в столовой.

* * *

Ужин, который устроил генерал Чайна для Клодии и Шона, трудно было назвать удавшимся, несмотря на непрекращающиеся попытки генерала быть любезным.

Буйволиное мясо, которое подавали, было жестким и невкусным, а пиво сделало присутствующих офицеров шумными и задиристыми. Погода изменилась, было душно и жарко даже после захода солнца. В бункере, служившем столовой, страшно воняло дешевым местным табаком и мужским потом.

Сам генерал Чайна пива не пил. Он сидел во главе стола, игнорируя громкие разговоры подчиненных и их манеры за столом. Напротив, он разыгрывал гостеприимного хозяина перед Клодией, вовлекая ее в разговор, которого она поначалу пыталась избежать.

Клодия так и не успела привыкнуть к застольным обычаям Африки. Она с ужасом наблюдала, как из общей чашки на столе зачерпывали густую маисовую кашу прямо руками, скатывали в комки пальцами и макали в подливку из буйволиного мяса. Жирный соус тек по подбородкам. В процессе поглощения пищи не предпринималось ни малейших попыток закрыть рот и прекратить разговор, так что, когда кто-нибудь смеялся или громко вскрикивал, брызги и частицы еды буквально летали над столом. Несмотря на то, что Клодия была голодна, у нее пропал аппетит, и пришлось сконцентрироваться на рассуждениях генерала Чайны.

— Мы разделили всю страну на три военные зоны, — объяснил он. — Генерал Такавира Док Альвс командует северной частью. Это провинции Ньяса и Кабо Дельгадо. На юге командует генерал Типпу Тип, а я, конечно, возглавляю армию в центральных провинциях Маника и Зофала. Все вместе мы контролируем почти пятьдесят процентов общей территории Мозамбика. Оставшиеся сорок процентов — зона опустошения, где мы вынуждены применять тактику выжженной земли, чтобы не позволить ФРЕЛИМО выращивать там продовольствие или каким-либо образом добывать деньги для финансирования войны против нас.

— Значит, сообщения о творящихся здесь зверствах, которые мы получали в США, — правда? — Чайна все-таки ухитрился заинтересовать Клодию. Это обвинение прозвучало неожиданно резко. — Ваши войска действительно уничтожают мирное население в зонах опустошения?

— Ну что вы, мисс Монтерро, — улыбка Чайны была ледяной. — Тот факт, что мы изгоняли мирное население, неоспорим. Но все зверства, резня и пытки — дело рук исключительно ФРЕЛИМО.

— Но ведь ФРЕЛИМО — практически армия правительства Мозамбика, зачем же им уничтожать собственный народ? — возразила Клодия.

— Согласен с вами, мисс Монтерро, иногда трудно понять дьявольскую природу ума этих марксистов. Правда же в том, что ФРЕЛИМО просто не может управлять. Оно даже не способно предоставить защиту гражданскому населению, которое живет вне городов, не говоря уже об обеспечении медицинской помощью, организацией образования, развитием транспорта и средств коммуникации. Чтобы отвлечь мировую общественность от полного провала своей экономической политики и отсутствия популярности, оно предоставляет международным СМИ прямо-таки римские зрелища массовых убийств и пыток, в которых обвиняет РЕНАМО и ЮАР. Ведь куда проще убивать людей, чем кормить и давать образование. А пропаганда против РЕНАМО для марксиста стоит миллионов жизней.

— Так вы считаете, что массовые убийства в стиле красных кхмеров здесь совершает государство? — Клодия была в ужасе. Она побледнела и покрылась испариной от духоты подземной столовой и от чудовищности объяснений Чайны.

— Я не полагаю, мисс Монтерро. Я просто констатирую факты.

— Но… но… должен же остальной мир что-то предпринять?

— Миру все равно, мисс Монтерро. Это предоставили решать нам, РЕНАМО. Вот мы и пытаемся свергнуть режим гнусных марксистов.

— ФРЕЛИМО — избранное правительство, — напомнила Клодия.

Генерал Чайна покачал головой.

— Нет, мисс Монтерро, в Африке почти нет избранных правительств. В Мозамбике, Анголе, Танзании и других жемчужинах африканского социализма никогда не проходили выборы. В Африке хитрость в том, чтобы любой ценой захватить власть. Типичное африканское правительство заполняет вакуум после исхода колониальных властей и отстаивает свои позиции с помощью баррикад и автоматов Калашникова. Они провозглашают однопартийную систему, которая в дальнейшем исключает любую форму оппозиции, и назначают пожизненного диктатора.

— Скажите, Чайна, — Клодия повысила голос, перекрывая рокот разговоров за столом, — если однажды ваши усилия увенчаются успехом, вы и ваши генералы победите ФРЕЛИМО и станете управлять этой страной, вы сами-то позволите состояться свободным выборам и организовать подлинно демократическую систему управления?

Несколько мгновений Чайна в изумлении молча смотрел на нее, затем восхищенно засмеялся.

— Мисс Монтерро, ваша наивная вера в изначальное благородство человека весьма трогательна. Я сражаюсь за власть так давно и упорно вовсе не для того, чтобы тут же передать ее кучке неграмотных крестьян. Нет, мисс Монтерро, когда мы завоюем власть, она останется в надежных руках. — Он протянул к ней свои руки ладонями вверх. — Вот в этих, — продолжал он.

— Тогда вы ничем не отличаетесь от остальных.

На щеках Клодии от гнева появились красные пятна. Этот человек заковал ее в наручники и заключил в грязную, отвратительную яму. Она ненавидела его всей душой.

— Думаю, вы начинаете понимать наконец, что происходит, несмотря на ваши либеральные заблуждения. В Африке нет хороших парней и плохих парней. Есть победители и проигравшие. — Он улыбнулся. — Уверяю вас, мисс Монтерро, что я намерен стать победителем.

Генерал Чайна отвернулся от нее, когда один из его связных офицеров нырнул через низкую дверь в бункер и поспешил к столу. С извиняющимся приветствием он протянул генералу истрепанную желтую бумажку с донесением. Чайна невозмутимо прочел его, затем взглянул на гостей.

— Прошу извинить меня. — Он надвинул берет под правильным углом, встал и вышел вслед за связным из бункера.

Когда он ушел, Клодия наклонилась к Шону.

— Мы можем уйти отсюда? Мне кажется, я не выдержу больше ни секунды. Боже мой, как я ненавижу этого человека.

— Здешние порядки, кажется, не очень строги, — тихо ответил Шон. — Не думаю, что мы оскорбим кого-нибудь своим уходом.

Когда они добрались до двери, позади раздался взрыв смеха и свиста. Они с облегчением покинули бункер.

Ночной воздух был прохладным. Клодия глубоко вздохнула и сказала с благодарностью:

— Не знаю, что было более удушающим: спертый воздух или разговор. — Она снова глубоко вздохнула. — Никогда не ожидала, что Африка окажется именно такой. Такой странной, нелогичной, противоречивой. Все, что я считала правдой, перевернуто с ног на голову.

— Но это интересно, да? — спросил Шон.

— Интересно, как может быть интересен ночной кошмар. Пойдем спать. По крайней мере, это то, во что я верю.

Они пошли к своему убежищу, но внезапно их остановил голос Чайны.

— Неужели вы покидаете нас так скоро? — Из темноты появилась его высокая гибкая фигура, направлявшаяся к ним. — Боюсь, у меня для вас плохие известия.

—Ты не отпускаешь нас. Ты нарушаешь условия сделки, — прямо сказал Шон. — Я знал, что все так и будет.

— Обстоятельства оказались выше меня, — успокаивающе произнес Чайна. — Я только что разговаривал по радио с сержантом Альфонсо. Как вы знаете, я ожидал, что он вернется сегодня вечером и его люди проводят вас и мисс Монтерро до границы, однако…

— Ну, давай же, услышим это от тебя, Чайна, — сердито прорычал Шон. — Что за историю ты состряпал?

Генерал Чайна проигнорировал и обвинение, и тон, каким оно было высказано.

— Сержант Альфонсо сообщает, что на западе от нас располагаются большие силы противника. Кажется, набравшись храбрости под прикрытием вертолетов, ФРЕЛИМО, при поддержке регулярных войск Зимбабве, готовятся начать полномасштабное наступление. Вероятно, мы уже полностью отрезаны от границы с Зимбабве. Территория, которую мы контролировали, наверняка кишит силами противника. В течение нескольких часов начнется сражение. Сержант Альфонсо пробивается к нам с боями, у него уже есть жертвы. Боюсь, что вы останетесь с нами на некоторое время, полковник. Это самоубийство — пытаться сейчас пересечь границу. Вы должны остаться под моей личной защитой.

— Какого черта, что тебе от нас нужно? — потребовал Шон. — Ты что-то задумал. Я чувствую запах твоих грязных мыслей. Что тебе надо?

— Такое недоверие угнетает, — холодно улыбнулся Чайна. — Однако чем скорее будут уничтожены «хайнды», тем скорее будет прекращено наступление ФРЕЛИМО и тем скорее ты и мисс Монтерро вернетесь в цивилизованный мир.

— Ближе к делу, — сказал Шон.

— Вы с капитаном Джобом единственные, кто умеет обращаться со «стингерами». И тут наши интересы совпадают. Я хочу, чтобы вы обучили моих людей обращаться с ракетами.

— И это все, что ты хочешь? — Шон пристально посмотрел ему в лицо. — Мы научим твоих людей, и ты позволишь нам уйти?

— Именно.

— Какие гарантии, что ты не заставишь меня делать еще что-нибудь?

— Такое недоверие просто причиняет мне боль.

— Жаль, не такую сильную, как хотелось бы.

— Значит, решено. Вы обучаете моих людей. В обмен я даю вам группу сопровождения, которая при первой же возможности сопроводит вас до границы.

— У нас есть выбор?

— Я рад, что ты разумный человек. Это намного упрощает наши отношения. — Он вдруг заговорил совершенно иным тоном: сухо и деловито. — Мы должны приступить немедленно.

— Вначале дайте вашим людям время немного протрезветь, — заметил Шон. — Я начну завтра. Буду тренировать шанганов с помощью Альфонсо и Фердинанда, если Альфонсо доберется целым и невредимым.

— Сколько понадобится времени? — поинтересовался Чайна. — Сейчас на счету каждый час.

— Они умные и толковые парни, мы сообразим что-нибудь через неделю.

— У нас нет столько времени.

— Я приведу «стингеры» в рабочее состояние так быстро, как только смогу, — раздраженно ответил Шон. — Поверь мне, Чайна, я не хочу торчать здесь ни минуты дольше, чем это необходимо. А теперь мы пожелаем вам спокойной ночи. — Он взял Клодию под руку.

— О, Шон, — прошептала она. — У меня ужасное предчувствие, что мы попали в ловушку, из которой никогда не выберемся. — Шон слегка сжал ее руку, чтобы заставить замолчать.

— Посмотри туда, — мягко приказал он, и она послушно подняла глаза.

— Звезды? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы я посмотрела на звезды?

— Да, на звезды.

Они сверкали на небе как гигантские светлячки, которых пришпилили к небесному своду.

— Они успокаивают душу, — мягко объяснил Шон. Она глубоко и тихо вздохнула.

— Ты прав, мой дорогой. Сегодня у нас есть любовь, давай наслаждаться ею сполна, а завтрашний день позаботится о себе сам.

Под шатром из камуфляжной сетки она чувствовала себя в безопасности. Комкастый травяной матрас уже принял формы их тел, и она даже не заметила шершавого прикосновения парусины к коже.

— Даже если бы мы занимались любовью десять тысяч раз, я бы так же отчаянно нуждалась в тебе, — прошептала Клодия, засыпая.

Она проснулась, внезапно почувствовав, как напряглось тело Шона. Он тут же прикоснулся пальцем к ее губам, призывая к молчанию. Она замерла в темноте, не смея дышать и шевелиться, и вдруг услышала. Тихое шуршание у входа, когда отодвинулась занавеска и появилось какое-то животное.

Сердце Клодии бешено стучало, и она прикусила губу, сдерживая готовый вырваться крик, когда услышала, что нечто, пересекая комнату, направляется к кровати. Оно ступало почти бесшумно, только песок еле слышно поскрипывал под лапами. Затем она почувствовала его запах, запах дикого хищника, и ей снова захотелось закричать.

Рядом с ней вдруг вскочил Шон — стремительно, как нападающая гадюка. Он нанес удар через москитную сетку. Последовали короткая борьба, приглушенные крики. Клодия попыталась укрыться, спрятаться за его спиной.

— Попался, негодный пигмей, — проворчал Шон. — Ты не проведешь меня на этот раз. Это тебе не сойдет с рук так просто. Повтори-ка теперь, что я старею, и я сверну тебе шею!

— Ты навсегда останешься молодым и прекрасным, мой бвана, — хихикнул Матату и изогнулся как щенок, которого держат за шиворот.

— Где ты был, Матату? — строго спросил Шон. — Что задержало тебя так долго? Неужели ты встретил на своем пути красивую девушку?

Матату снова хихикнул. Ему нравилось, когда Шон говорил о любовных победах и флирте.

— Я нашел место, где ночуют хеншо, — похвастался он. — Так же, как я бы нашел, где пчелы построили свой улей. Я наблюдал их полет против солнца и проследил за ними до их секретного места.

Шон придвинул его ближе к кровати и пожал руку.

— Рассказывай, — приказал он.

Матату присел на корточки, подоткнул набедренную повязку и важно откашлялся, прочищая горло.

— Там есть круглый холм, круглый, как голова лысого человека, — начал Матату. — с одной стороны проходит инсимби, железная дорога, а с другой — дорога.

Шон прилег на локоть, чтобы слушать, другой рукой он обнял обнаженную талию Клодии и прижал ее ближе. Она уютно устроилась в его руках, слушая птичий эльфийский голос Матату в темноте.

— Вокруг холма много аскари с большими бандуки, которые спрятаны в дырках в земле. — Шон живо представил тщательно охраняемую вершину так, как ее описывал Матату. Далее, за внешними оборонительными линиями в отдельных отрытых в песке углублениях располагались вертолеты. Они были неуязвимы, как боевые танки, их корпуса защищали укрепления. Чтобы привести в действие несущие смерть ракеты и бомбы, им нужно было только подняться на несколько футов над землей.

— Внутри круга, где ночуют хеншо, много повозок и много белых людей в зеленой одежде, которые часто забираются внутрь хеншо и все время что-то там делают. — Матату описал передвижные мастерские, топливные цистерны и бригады русских механиков и техников, необходимых для того, чтобы поддерживать вертолеты в рабочем состоянии. В тренировочных руководствах говорилось о высоких требованиях к обслуживанию и управлению «хайндов», огромные изотовские турбодвигатели которых буквально пожирали топливо.

— Матату, а ты заметил там возле холма железнодорожные цистерны? — спросил Шон.

— Я видел их, — подтвердил Матату. — Эти такие большие круглые бочки, полные пива, — человек, который их везет, наверно, очень хочет пить. — Давным-давно, в один из его редких визитов к Шону в город, Матату увидел большую бочку, из которой наливали пиво, в одной из самых крупных пивных Хараре. Он был так впечатлен увиденным, что теперь был совершенно убежден, что любые цистерны, какого бы размера или типа они ни были, содержат только пиво. Шон не стал переубеждать его. Матату просто никогда бы не поверил, что в некоторых из них содержимое менее благородное, например, бензин. И теперь малыш всегда задумчиво смотрит на какую-нибудь стоящую на дороге цистерну.

Шон тихонько улыбнулся, глядя в темноту. Топливо для вертолетов, очевидно, было доставлено из Хараре бензовозами, затем перегружено в железнодорожные цистерны. Удивительно, что южноафриканцы сами не доставили топливо. Однако если вертолетная эскадрилья получит это самое топливо, они подвергнутся большому риску. Это надо было иметь в виду.

Матату сидел рядом с Шоном около часа, пока Шон тщательно записывал и зарисовывал с его слов все детали расположения базы.

Матату был уверен, что там было одиннадцать вертолетов — по его собственной оценке. На самом деле их было двенадцать, но один разбился при столкновении с «геркулесом».

Матату был также уверен, что только девять из них смогут полететь. Спрятавшись, он видел вылет эскадрильи на заре, ее возвращение для дозаправки и, уже ночью, после окончания операции, расстановку машин по укрытиям. Шон знал, что Матату умеет правильно считать до двенадцати, но дальше весь счет у него сводился к тому, что цифры больше двенадцати он обозначал как «много», «очень много» и наконец «много, как травы в долине Серенгети».

Таким образом, Шон теперь знал, что две машины сломаны или, по крайней мере, в плохом техническом состоянии, и, вполне доверяя тому, что рассказал Матату о девяти боеспособных вертолетах, понимал, насколько это все еще внушительная сила. Вертолетов было достаточно, чтобы изменить ход военных действий не в пользу РЕНАМО — если только не удастся вывести их из строя.

Матату, закончив наконец свой рассказ, обратился к Шону.

— Ну а теперь, мой бвана, что я могу еще сделать?

Шон на минуту задумался. Не было никаких реальных причин, мешающих включить Матату в шанганский отряд под его командованием. Однако он чувствовал, что в будущем ему может пригодиться эта тайна, окружающая Матату, скрывающая его от холодного, как у рептилии, взгляда генерала Чайны.

— Ты мой запасной козырь, Матату, — сказал Шон по-английски, а затем добавил на суахили: — Я хочу, чтобы ты на время скрывался от посторонних взглядов. Не позволяй никому тебя видеть, кроме меня и Джоба.

— Я тебя понял, мой бвана.

— Наведывайся ко мне каждый вечер, примерно в это же время. Я буду давать тебе еду и расскажу, что нужно будет делать. Тем временем наблюдай за всем, а потом рассказывай об увиденном.

Матату исчез так бесшумно, что они услышали только шорох сетки на выходе.

— С ним все будет в порядке? — спросила Клодия тихо. — Я беспокоюсь за него, он такой милый.

— Из всех нас он наиболее приспособлен к выживанию. — Шон улыбнулся вслед маленькому человечку.

— Что-то расхотелось мне спать. — Клодия прильнула к Шону, как кошка. Затем, немного позже, прошептала: — Я так рада, что Матату разбудил нас…

* * *

Было все еще темно, когда Шон стянул одеяло с Джоба.

— Поднимайся, есть работа, — сказал он ему, и, пока Джоб одевался и зашнуровывал ботинки, Шон поведал ему о встрече с генералом Чайной.

— А знаешь, ведь мы с тобой сейчас и впрямь инструкторы, — пошутил Джоб. — Поскольку знаем об этих «стингерах» только то, что успели прочитать в инструкции по пользованию.

— В том-то все и дело, — отозвался Шон. — Чем скорее мы получим отряд для тренировок, тем раньше мы уйдем из этого проклятого места.

— Это сказал тебе Чайна? — удивленно взглянул на него Джоб.

— Давай предоставим болтать по пустякам Фердинанду и его парням, — резко сказал Шон, стараясь спрятать собственные подозрения. — Мы разделим их на расчеты из двух человек — один будет стрелять, а второй нести дополнительное оружие. Конечно, с условием, что номер второй сумеет заменить стрелка, если того вдруг убьют.

Шон достал свой блокнот и придвинул подсвечник поближе, начав что-то рисовать карандашом в мерцающем желтом свете.

— Когда ты ожидаешь Альфонсо? — спросил Джоб, заправляя рубашку в штаны.

— Сегодня, — ответил Шон.

— Он лучше всех, — проворчал Джоб.

— Фердинанд тоже не плох, — заметил Шон и написал их имена наверху листа. — Ну ладно, нам нужно тридцать имен для первых номеров, назови кого-нибудь.

Все происходило, как в старые времена, когда они работали вместе, и Шон даже почувствовал некую скрытую радость от происходящего.

Как только рассвело, они построили людей, которые вернулись с ними на «геркулесе» из похода на Большую скалу. Они потеряли там двоих убитыми, а оставшихся восемнадцать человек отдали под командование Фердинанду. Шон немедленно предоставил Фердинанду полномочия сержанта и наградил его широкой ухмылкой, хлопнув по плечу так, что чуть не свалил с ног своей неуемной энергией.

Шон должен был придумать что-то, чтобы немного оттянуть начало занятий до тех пор, пока они с Джобом сами не разберутся со «стингерами».

— Сержант, — обратился Шон к Фердинанду по его новому званию, — видишь вон тот холм? — Подернутый голубой дымкой холм был едва виден сквозь листву деревьев. — Возьми своих людей и обойди вместе с ними этот холм вокруг, затем через два часа возвращайтесь обратно.

Как только колонна скрылась из виду, Шон сказал:

— Если Альфонсо не подойдет сегодня вечером, нам придется набирать пополнение из здешних бойцов. Впрочем, это будет несложно. Чайна с радостью обеспечит нас своими лучшими людьми. В данный момент мы стоим во главе списка.

— А пока давай посмотрим инструкцию, — предложил Джоб. — А то я ничего не зубрил аж с университетских дней.

Клодия присоединилась к ним, помогая перебирать толстые красные листы инструкций, отбирая информацию, относящуюся к делу, и отбрасывая сведения о технических данных, которые были им не нужны, а также отчеты о применении ракет и инструкции, относящиеся к использованию «стингеров» на других широтах и местности.

—А теперь, — сказал Шон, поднимаясь, — давайте поищем подходящее место для тренировки.

Вскоре они нашли место, похожее на учебный амфитеатр, метрах в ста ниже по течению, где можно было спокойно тренироваться. Кроны высоких прибрежных деревьев закрывали его сверху, укрывая от внезапного налета «хайндов». Когда Фердинанд и его люди, взмокнув, вернулись со своей небольшой прогулки, Шон приказал им расчистить будущее место для занятий. Оно было завалено сучьями, заросло кустарником, кроме того, следовало отрыть окопы на случай налета.

— Итак, — сказал Шон, вернувшись к Джобу и Клодии, — теперь можно открывать ящик с симулятором и с одной из пусковых установок. Наступает время «смотри и учись» и «показывай и рассказывай».

Открыв первый ящик, Шон обнаружил, что аккумулятор ракеты разряжен. Однако оказалось, что в каждом ящике имеется зарядное устройство и трансформатор.

Фердинанд и его люди под наблюдением Джоба доставили блоки питания в командный центр, и по приказу генерала Чайны им притащили портативный пятнадцатикиловаттный генератор на 220 вольт. Шон подсоединил блоки питания к генератору, но должно было пройти еще двадцать четыре часа, прежде чем они зарядятся.

Пока шел процесс зарядки, они выложили симулятор и одну из пусковых установок на наспех сооруженный Фердинандом стол, установленный в импровизированной аудитории под прикрытием ветвей деревьев. Клодия читала вслух инструкцию, а Шон и Джоб разбирали и собирали оборудование до тех пор, пока не решили, что полностью ознакомились с ним.

Шон с облегчением и удовольствием понял, что, за исключением системы определения «свой — чужой», обращение со «стингером» было не намного сложнее, чем с гранатометом РПГ-7. РПГ-7 так широко использовались в арсенале партизан, что, как заметил Джоб, каждый из людей Чайны мог бы зарядить и попасть в цель даже темной ночью в грозу.

— В любом случае «свой — чужой» нам ни к чему, — заметил Шон. — Все, что летает в этом небе, кроме птиц, — наши враги.

Система идентификации «свой — чужой» определяет тип цели, запрашивая ее кодированным сигналом, и по ответу бортового передатчика потенциальной цели решает, дружественный это объект или нет, с тем чтобы ракета не угодила в воздушный объект союзников. Клодия дошла до раздела, где описывалась аппаратура «свой — чужой», и под ее руководством они демонтировали систему, превратив «стингер» в элементарную пусковую установку, способную стрелять по любой цели.

Без системы «свой — чужой» процедура пуска ракеты становилась очень простой. На небольшом прицельном экранчике стрелок фиксирует цель и большим пальцем правой руки отключает предохранитель, расположенный над пистолетной рукояткой. Пусковая кнопка находится в тыльной части той же рукоятки. Ее нажатие приводит в действие навигационный гироскоп, и поток фреона начинает охлаждать включившиеся инфракрасные искатели. Пока прицельное устройство направлено на цель, все ее инфракрасное излучение усиливается и поступает в детектор в боеголовке ракеты. Как только концентрация излучения становится достаточной, чтобы ракета смогла отследить цель, включаются гиростабилизаторы и ракета издает пронзительный сигнал.

Чтобы выпустить ракету, стрелок нажимает кнопку пуска в пистолетной рукоятке. Ракета выталкивается из направляющей трубы на безопасное — приблизительно восемь метров — расстояние от стрелка, чтобы уберечь его от реактивной струи, и только тогда включается двигатель.

Твердое топливо воспламеняется, и ракета набирает скорость, вчетверо превышающую скорость звука. Когда достигается перегрузка, в двадцать восемь раз превосходящая силу земного притяжения, срабатывает запальное устройство, после чего ракета готова к бою. Теперь она преследует цели по намеченной траектории, только уже ведомая не оператором, а собственной системой наведения.

При наличии специальной дискеты, предназначенной специально для борьбы с «хайндами», ее можно вставить в программируемый микропроцессор, и система автоматически переключается на «двуцветный» режим, когда оказывается в ста метрах от источника инфракрасного излучения. В этот момент она перестает принимать инфракрасное излучение выхлопных теплогасителей и вместо этого фокусируется на слабом ультрафиолетовом излучении воздухозаборников. И вот, лишь угодив в эту цель, боеголовка наконец взрывается.

— Даже шанган смог бы понять, как их запускать, — заметил Джоб, и Шон усмехнулся.

— Эй-эй, опять дает себя знать твой матабельский родовой расизм.

— Верно, когда ты генетически более совершенен, нет надобности скрывать этот факт.

Они оба взглянули выжидательно на Клодию, но та, даже не отрывая взгляда от инструкции, медленно произнесла:

— Вы, проклятые расисты, напрасно теряете время, надеясь, что я отреагирую на ваши дурацкие выпады.

— Расист, — повторил Джоб, словно пробуя слово на вкус. — Меня так называют в первый раз. Но мне нравится.

— Хватит валять дурака, — осадил его Шон. — Давай посмотрим симулятор.

После того как они подсоединили один из свежезаряженных блоков питания к симулятору, Шон высказал свое мнение:

— С такой штукой ребята будут готовы к операции через несколько дней, а не недель.

Как только дискета была вставлена в симулятор, на экране появилось изображение «хайнда», которым инструктор мог управлять, выполнять различные летные фигуры, то взмывая вверх, то падая, то уходя в сторону, то паря на месте. В то же время инструктор мог следить за реакцией ученика, который в то же самое время на другом экране пускал ракету в цель.

Шон и Джоб играли с симулятором, как пара подростков, выполняя сложные маневры на экране.

— Да, это ничем не хуже любой компьютерной игры, —наконец с восхищением проговорил Джоб. — Вот только не хватает какого-нибудь болвана, кого-нибудь вроде шангана, который бы обучал их вместо нас.

Оба снова взглянули на Клодию, которая все так же сидела на столе, скрестив ноги, погруженная в изучение инструкций.

Она подняла глаза, почувствовав, что на нее смотрят.

— Какого еще болвана? — переспросила она. — Вот я вам сейчас покажу болвана! А ну-ка дайте мне учебную пусковую установку.

Она встала посреди амфитеатра с ракетной установкой на плече и вгляделась в прицельный экран. Громоздкое оборудование, казалось, делало ее меньше. Она перевернула камуфляжную кепку задом наперед, что придавало ей залихватский спортивный вид и делало похожей на юную бейсболистку.

— Готова? — спросил Шон.

— Давай! — сказала она, сосредоточившись на экране, а Шон и Джоб переглянулись и самодовольно и надменно ухмыльнулись друг другу.

— Внимание, — резко бросил Шон. — Начали. Загрузка и заряжание.

Он бросил первый «хайнд» в лобовую атаку на скорости в 150 узлов.

— Есть загрузка и заряжание, — отозвалась Клодия, и на экране они увидели прицел ее «стингера», плавно разворачивающийся и фиксирующийся прямо на приближающемся вертолете.

— Боевая готовность, — сказала она спокойно, и секундой позже они услышали пронзительный писк насекомого, как у приведенного в бешенство москита.

— Цель захвачена, — пробормотала Клодия. Вертолет был уже в шестистах метрах и быстро приближался, увеличиваясь на экране.

— Огонь! — сказала Клодия, и они увидели красный огонек, сменившийся зеленым, — сигнал, говорящий о том, что двигатель ракеты работает, и почти сразу изображение вертолета исчезло с экрана, на котором теперь мигала надпись: «Цель уничтожена! Цель уничтожена!»

Наступила гробовая тишина. Джоб нервно прочистил горло.

— Чего на свете не бывает! — Шон явно не верил своим глазам. — Может, попробуем еще разок?

— Давай! — резко отозвалась она и снова сосредоточилась на экране.

— Внимание, — сказал Шон. — Загрузка и заряжание.

Следующий «хайнд» он пустил на нее сзади на уровне верхушек деревьев. Чтобы среагировать, у нее было всего три секунды.

— Цель захвачена! — Клодия изящно, как балерина, развернулась и поймала вертолет в прицел. — Боевая готовность. — Стоило ей произнести это, как Шон бросил вертолет вверх. Теперь попасть в него было так же трудно, как в птичку, уносимую порывом ветра.

Они едва ли не с недоверием наблюдали на экране, как аккуратно и плавно Клодия разворачивается вслед за вертолетом, не выпуская его из прицела. Снова раздался пронзительный писк.

— Цель захвачена. Огонь!

«Цель уничтожена! Цель уничтожена!» — мигал экран надписью, и они снова переглянулись, только теперь уже смущенно.

— Дважды попала прямо в яблочко, — пробормотал Джоб. — Это отнюдь не случайность.

Клодия положила пусковую установку на стол, снова развернув козырек кепки, и, подбоченившись, взглянула на них, мило улыбаясь.

— Мне казалось, ты как-то говорила, что не умеешь стрелять, — укорил ее Шон с праведным негодованием в голосе.

— Разве может дочь Рикардо Энрико Монтерро не уметь стрелять?

— Но ты же ярый противник всякого кровавого спорта.

— Конечно, — согласилась она, — я действительно никогда не стреляла ни в одно живое существо.

Но глиняных голубей я расстреливала только так. Папа научил меня.

— Мне бы следовало догадаться, когда ты сказала «давай», — смягчился Шон.

— Думаю, вам интересно будет узнать, — Клодия скромно посмотрела на свои ногти на правой руке, — что я была чемпионкой по стрельбе среди женщин Аляски на протяжении трех лет и заняла второе место на национальных соревнованиях восемьдесят шестого года.

Джоб и Шон удивленно переглянулись.

— Да она сделает тебя с закрытыми глазами! — наконец тряхнул головой Джоб. — А ты попался на удочку, как ребенок.

— Ну ладно, мисс Аляска, — строго сказал Шон. — Раз ты такая умная, возьмешь на себя роль инструктора. Отныне ты заведуешь всем этим оборудованием. Мы с Джобом разобьем шанганов на две группы и преподадим им основы обращения с оружием. Затем передадим их тебе для обучения на симуляторе. Так мы существенно ускорим процесс обучения.

Их разговор прервало появление в амфитеатре генерала Чайны. В берете, небрежно надвинутом на затылок, похлопывая щегольской тростью по бедру, он быстро охватил взглядом все их приготовления.

— Когда же начнутся тренировки? Я ожидал, что вы продвинулись гораздо дальше простого изучения инструкций.

Шон понял, что ему бесполезно что-либо объяснять.

— Мы продвинемся еще дальше, если нам не будут мешать.

— Я пришел предупредить вас, что ФРЕЛИМО начало наступление. Войска движутся на нас крупными силами с двух направлений: с юга и востока, очевидно, пытаясь выдавить нас из этих холмов и от реки на более открытое пространство, где они бы могли с максимальной эффективностью использовать против нас свою боевую технику и вертолеты.

— То есть тяжеловато приходится, — кольнул его Шон с едва заметной усмешкой.

— Да, пока мы отступаем, — признал Чайна подколку, едва заметно блеснув глазами. — Стоит только моим людям закрепиться на какой-нибудь естественной преграде, ФРЕЛИМО просто вызывает «хайнды». Русские пилоты показывают высший класс огневой поддержки, который обрели в Афганистане. Они просто сметают нашу оборону. Не очень, знаете ли, приятно беспомощно слушать по радио, как твои полевые командиры взывают о помощи. Так когда я смогу снабдить их «стингерами»?

— Еще два дня, — ответил Шон.

— Так долго? Разве нет способа ускорить это дело? — Чайна раздраженно хлопнул тростью по ладони. — Я хочу, чтобы вы предоставили мне по крайней мере одну подготовленную группу немедленно. Мне просто необходимо иметь возможность хоть чем-то ответить противнику.

— Но, генерал Чайна, это было бы полнейшей глупостью, — сказал Шон. — При всем моем уважении, — продолжал он при том, что в голосе его никакого уважения и в помине не было, — если использовать «стингеры» малыми дозами, это лишь сыграет на руку экипажам «хайндов».

— Что ты имеешь в виду? — голос Чайны приобрел ледяной оттенок.

— Те русские пилоты уже имели дело со «стингерами» в Афганистане, уж будьте уверены. Они прекрасно знают все основные способы защиты от этих ракет и научились кое-чему еще. Пока они пребывают в полнейшей уверенности, что в небе им ничто не угрожает. Их бдительность притупилась, но стоит взлететь хоть одной ракете, как все изменится. Конечно, один, может, сбить и удастся, зато остальные будут готовы к возможным последующим ударам.

Ледяное выражение лица Чайны изменилось: он явно задумался.

— Так что же ты предлагаешь, полковник?

— Уничтожить их всех, всеми имеющимися средствами.

— Когда? Где?

— Когда они меньше всего ожидают этого — неожиданно напасть на их базу на заре.

— На базу? — Чайна раздраженно помотал головой. — Но мы понятия не имеем, где они базируются.

— Нет, имеем, — возразил Шон. — Я уже установил их местоположение. Я обучу Альфонсо и Фердинанда с их людьми и разработаю операцию. Дай мне два дня, и они будут готовы выступить.

Чайна задумался на мгновение, сцепив руки за спиной и уставившись в голубое африканское небо, будто ожидая в любой момент увидеть страшные горбатые силуэты «хайндов».

— Ладно, два дня, — согласился он наконец.

— Два дня, и когда я подготовлю группы, готовые отправиться на операцию, ты отпустишь меня и моих людей. Это мое условие.

— Между прочим, между границей Зимбабве и нашей базой расположилась колонна ФРЕЛИМО, — напомнил ему Чайна.

— Думаю, мы все же рискнем, — огрызнулся Шон. — Даешь слово?

— Ладно, полковник, я согласен.

— Прекрасно. Так когда ожидается возвращение Альфонсо и его людей?

— Они уже в расположении наших сил. Думаю, будут здесь через час или около того, но они измотаны, поскольку были на задании на протяжении почти целых суток.

— Это вообще не школьный пикник, — резко ответил Шон. — Как только прибудут, отправь их сейчас же ко мне.

Наконец они появились, двигаясь медленно и неуклюже — как боксеры-тяжеловесы после десяти раундов. Их полосатый камуфляж был перепачкан грязью, а лица посерели от усталости.

Пока его люди, свалившись прямо на землю в амфитеатре, спали, Альфонсо скупо обрисовал обратный путь с базы на Большой скале и бегство в ущелье долины Хонде, к миссии, где они оставили грузовики и пересекли границу Мозамбика уже пешком.

— В лесу повсюду рыщут отряды ФРЕЛИМО, а в небе полно хеншо. — Он смолк и утер лицо грубым истрепанным платком. — Просто какое-то колдовство — ведь эти хеншо могут говорить с неба. Они насмехались над нами на нашем же языке. И утверждали, что владеют колдовством, которое превращает наши пули и ракеты в воду.

Шон мрачно кивнул. Русские для деморализации противника, должно быть, использовали воздушные радиоусилители. Этому трюку они тоже научились в Афганистане.

— Наши люди повсюду или гибнут, или бегут. Мы не можем бороться против хеншо.

— Еще как можете. — Шон схватил его за грудки. — И я покажу тебе, как. Поднимай своих. Потом отоспитесь — когда мы очистим небо от русских ублюдков.

* * *

Шон и Джоб работали, и бок о бок сражались со всеми этими людьми, и знали их всех по именам и заслугам, поэтому представляли себе довольно четкую картину их индивидуальных способностей и навыков.

Они знали, что среди них нет ни трусов, ни любителей сачкануть. От таких Альфонсо давным-давно избавился. Однако были среди них и такие, кого Джоб обычно называл «быками», сильные и туповатые, одним словом, настоящее пушечное мясо. Остальные же обладали разной степенью ума и приспособляемости. Всех же превосходили Альфонсо и Фердинанд.

Шон и Джоб разделили их на две группы и сосредоточили усилия на самых многообещающих членах каждой группы, быстро отбирая тех, кто способен соотнести изображение на прицельном экране с настоящим вертолетом в воздухе.

К концу третьего часа они отобрали двадцать человек, которые наиболее быстро усвоили бы необходимые знания и навыки и могли бы выступать в качестве первых номеров расчетов, и столько же таких, кто мог бы исполнить в расчете роль вторых номеров.

Из остальных, не проявивших достаточных способностей, был сформирован штурмовой отряд с обычным вооружением, который предстояло задействовать в планируемой Шоном операции. Из двух же сформированных групп стрелков из «стингеров» Шон взял себе одну, а Джоб другую, и начали с ними монотонные занятия по ознакомлению с данным видом оружия. Они снова понадеялись на технику повторения и закрепления знаний. Каждый их курсант получал возможность собрать и разобрать, зарядить и привести в действие, нацелить ракету. Причем, делая это, каждый должен был параллельно объяснять остальным, что именно он делает, а Джоб и Шон исправляли его ошибки под язвительные насмешки остальных.

Только к вечеру Шон отправил первую группу из пяти человек, включая Альфонсо и Фердинанда, к Клодии для обучения уже на симуляторе.

Альфонсо попал три раза подряд и тут же был назначен помощником и переводчиком Клодии. К полуночи все пять человек из первой группы произвели по три последовательных попадания — число, которое она произвольно определила для себя как достаточно приемлемое. А к этому времени Шон с Джобом уже были готовы передать ей еще одну группу из десяти человек для тренировок начиная со следующего утра, как только станет достаточно светло. Когда окончательно стемнело и невозможно было продолжать тренировки, Шон отпустил людей, и Альфонсо со своим отрядом устало поплелись прочь, усталые и пошатывающиеся от непривычного напряжения.

Джойфул, шеф-повар, тем временем, оказывается, раздобыл рубец из буйволиной туши, которую разделывали для офицеров. После полуденной жары они были немного с душком, но он умело замаскировал этот факт добавлением мелко рубленного дикого лука и острого соуса. Клодия аж побледнела, когда Джойфул гордо поставил прямо перед ней дымящийся котел с рубцом. Но в конце концов голод победил брезгливость.

— Ничего, зато от этого на груди начинают расти волосы, — утешил ее Шон.

— Видишь ли, милый, с моей точки зрения это не самое большое достоинство…

— Ну что ж, тогда, — улыбнулся он, — пусть твоя худенькая попочка станет хоть чуть-чуть более мясистой.

— Ага, значит, она тебе не нравится?

— Ну что ты, страшно нравится, просто хотелось бы, чтобы ее было как можно больше.

Как всегда, тихо подкравшись, из темноты возник Матату. Шон усадил его за стол, и малыш жадно набросился на рубцы, причем ел, пока его голый живот не стал похож на сверкающий черный пляжный мяч.

— Ну ты и прожорлив, маленький пигмей, — сказал ему Шон. — Ладно, настало время отрабатывать свое пропитание.

Они вместе с ним отправились в темный амфитеатр, где их уже ждал Джоб. К этому времени он собрал материал для сооружения масштабной модели вертолетной базы. При свете двух парафиновых фонарей они начали строить объемную модель гнезда «хайндов». Матату много раз принимал участие в подобных созданиях макетов за время войны в буше и сейчас в точности понял, чего от него хотят. Как и многие люди, не умеющие читать и писать, Матату обладал фотографической памятью.

Он с важностью расхаживал вокруг, указывая Шону и Джобу, что и как расставлять, рассказывая об особенностях местности внутри базы и вокруг нее, описывая форму холма, на котором она располагалась, ее положение относительно железной и автомобильной дорог.

Клодия тут продемонстрировала еще один талант, о котором Шон даже не подозревал. Используя мягкую белую древесину баобаба, она смастерила одиннадцать крошечных «хайндов». Они были очень похожи на оригиналы, и когда она поместила их в предназначенные для них углубления на территории базы, модель сразу приобрела совершенно новый оттенок достоверности.

Было уже далеко за полночь, когда обнаженные Клодия и Шон забрались в своей землянке под москитную сетку. Они оба до смерти устали, но даже после медленного и нежного секса долго не могли заснуть. Они лежали под покровом темноты и разговаривали. Утреннее упоминание об отце Клодии навеяло ей воспоминания о детстве. Шона успокаивало то, что она может говорить об отце так просто и естественно. Она преодолела первоначальные шок и горе, и теперь ее воспоминания о нем были полны ностальгической меланхолии, которая, по сравнению с болью, предшествовавшей ей, была едва ли не приятна.

Она рассказала Шону, как в возрасте четырнадцати лет, как раз тогда, когда впервые проснулась ее женственность, удивительная прочность и незыблемость кокона ее жизни была расколота драматическим разводом родителей. Она рассказала ему о годах, которые последовали за этим событием. Засухи одиночества, когда она бывала вдали от отца, сменялись потопами любви и конфликтов, когда они снова оказывались вместе.

— Теперь ты понимаешь, почему я такой ненормальный и сложный ребенок? — спросила она. — Вот почему я в любом деле стараюсь быть лучшей и всегда пытаюсь защитить обездоленных и обиженных. С одной стороны, я все еще пытаюсь заслужить папино одобрение, а с другой — не принимать его элитарных материалистических воззрений на жизнь. — Она еще плотнее прижалась к нему. — Если честно, то до сих пор не понимаю, как ты собираешься справляться со мной.

— Справляться с тобой, моя милая, всегда будет для меня удовольствием, — заверил он ее. — Но это потребует от меня затраты всех моих сил.

— Это как раз то, что сказал бы папа. Нам с тобой предстоит немало отчаянных ссор.

— А ты зато подумай о наших примирениях. Какими забавными они должны быть.

В конце концов им удалось все-таки заснуть на несколько часов, и проснулись они удивительно свежими и отдохнувшими, чтобы продолжить тренировки с того места, на котором они вчера ночью остановились.

Пока Клодия отрабатывала приемы атак с последними из учеников, Шон и Джоб отошли к модели вертолетной базы, и Шон объяснил свой план предстоящей операции. Джоб внимательно слушал и вставлял по ходу свои замечания, пока они наконец для себя все не уяснили: подход, само нападение, отход, с учетом возможных непредвиденных обстоятельств.

— Хорошо. — Шон поднялся. — Теперь это все надо рассказать нашим парням.

Солдаты-шанганы со вниманием смотрели на них со склонов амфитеатра, пока Шон и Джоб описывали им план предстоящего рейда. Для обозначения различных подразделений они использовали речную гальку, передвигая ее вперед и постепенно окружая место базирования вертолетов. Наконец импровизированная атака началась, Клодия управляла модельками вертолетов, и под одобрительные возгласы шантанов они один за другим падали, сбитые невидимыми ракетами на землю.

— Сержант Альфонсо, — сказал Шон, устанавливая на место вертолеты, — покажите нам заново весь ход операции.

Пять раз они репетировали атаку, отрабатывая ход действий. По очереди каждый из первых номеров расчетов повторил, как будут развиваться действия, и каждый раз выражения восторга по поводу крушения «хайндов» были ничуть не менее бурными. После пятого прогона сержант Альфонсо встал и обратился к Шону от имени всего отряда.

— Нкоси Какулу, — начал он. Еще никогда раньше он не использовал подобной формы обращения к Шону. Обычно так обращались только к самым великим вождям племен. Шон сознавал, какая честь ему оказана, и это было доказательством того, что он наконец заслужил глубокое уважение и преданность этих отчаянно гордых и видавших виды солдат.

— Великий Вождь, — сказал Альфонсо, — твои дети встревожены. — Его слова вызвали одобрительный шепот и кивание головами. — Во всем, что ты нам рассказал о битве, мы не услышали ни слова о том, что ты будешь там сам и поведешь нас за собой, вселяя огонь в наши души, как это было на Большой cкале. Так скажи же своим детям, Нкоси Какулу, что ты будешь с нами в разгар битвы и что мы услышим твой львиный рык, когда хеншо будут падать с неба, а бабуины ФРЕЛИМО побегут от нас, визжа, как девственницы в самую первую ночь.

Шон поднял руки.

— Нет, вы не мои дети, — сказал он. — Вы лучшие из мужчин, такие же мужчины, какими до вас были ваши отцы. — Это была самая высокая похвала, которой он мог их удостоить. — И, чтобы осуществить эту операцию, вы не нуждаетесь в моей помощи. Я научил вас всему, что я знаю. Пламя в вашей душе пылает с тем же неистовством, что и высокая сухая трава зимой. А мне пришла пора оставить вас. Это сражение вы выиграете сами. Я должен уйти, но я всегда буду горд тем, что мы стали друзьями и сражались бок о бок, как братья.

Послышался тихий недовольный ропот, они закачали головами и начали негромко переговариваться.

Шон обернулся и увидел, что, пока он говорил, подошел генерал Чайна и теперь тихо стоял под деревьями, глядя на него. За ним стояло с дюжину офицеров из его свиты и несколько человек из личной охраны, в бордовых беретах, но все они показались совершенно незначительными, когда Чайна выступил вперед и мгновенно приковал к себе внимание присутствующих.

— Вижу, приготовления закончены, полковник Кортни, — приветствовал он Шона.

— Да, все готово, генерал.

— Не будете ли вы любезны повторить все еще раз в моем присутствии?

Шон подозвал сержанта Альфонсо.

— Объясни все еще раз, — приказал он. Генерал Чайна встал у макета базы, сцепив руки за спиной с зажатой в них щегольской тростью, и своими быстрыми проницательными глазами уставился на показательное сражение, то и дело перебивая Альфонсо вопросами.

— Почему вы решили использовать только половину ракет?

— Колонна должна пройти сквозь расположение ФРЕЛИМО незамеченной. Ракеты же очень громоздкие и тяжелые. Слишком большое количество ракет будет лишним и лишь увеличит опасность обнаружения.

Чайна кивнул, и Шон продолжил:

— Вы также должны принимать во внимание возможность неудачного исхода операции. Если такое вдруг случится, а вы поставили на кон все «стингеры»… — Шон пожал плечами.

— Да, конечно, довольно мудро оставить часть «стингеров» про запас. Даже если рейд провалится, мы не останемся абсолютно беззащитными. Продолжайте.

Альфонсо раскрывал план шаг за шагом, демонстрируя с помощью цветных камешков, как расчеты будут занимать позиции и залягут в боевой готовности в пятистах метрах от периметра базы, по два расчета на каждое защищенное мешками с песком вертолетное укрытие.

По сигналу красной ракетой штурмовая группа пойдет в атаку с юга, подрывая по пути все встречающиеся цистерны с горючим при помощи РПГ-7, и устроит лобовую атаку по всему южному периметру.

— Хеншо испугаются, как только начнется стрельба, — объяснял Альфонсо. — Они попытаются сбежать, улетев, но будет момент, когда они оторвутся от земли, но еще не высоко взлетят, замерев в воздухе, как зависает сокол перед тем, как упасть вниз камнем. В этот момент мы и расстреляем их.

Шон и Чайна обсудили каждый пункт плана, пока наконец Чайна не остался удовлетворен.

— Итак, когда выступаете?

— Они выступают, — поправил Шон. — Мне больше здесь нечего делать. Сержант Альфонсо возглавит налет. Они выступят сегодня вечером за два часа до захода солнца, чтобы проникнуть на территорию ФРЕЛИМО ночью, пробудут в укрытии весь завтрашний день и нападут завтра ночью.

— Хорошо, — согласился Чайна. — А теперь я должен обратиться к солдатам.

Он был превосходным оратором, не мог не признать Шон, слушая, как Чайна напоминает им о последствиях победы ФРЕЛИМО и призывает их к подвигам и самопожертвованию. К тому времени, как он закончил говорить, лица солдат сияли, а в глазах пылал патриотический огонь. Генерал Чайна повысил голос:

— Все вы воины, поэтому мне хотелось бы услышать, как вы поете боевой гимн РЕНАМО.

Лес наполнился эхом поющих раскатистых низких мужских голосов, и Шон вдруг почувствовал, как глаза его увлажнились от переполнявших его эмоций. Он и не осознавал, как много эти люди стали значить для него, до того самого момента, когда он собрался покинуть их.

— Полковник, нам нужно поговорить наедине, — прервал его сентиментальные мысли генерал Чайна. — Пожалуйста, следуй за мной.

Шон предупредил Джоба и Клодию, чтобы они еще раз прогнали команды на симуляторах.

Он пошел следом за генералом, и когда они направились в командный бункер, Шон не обратил внимания на то, что охрана не последовала за ними, а осталась стоять у входа в амфитеатр с надменными выражениями лиц.

Дойдя до бункера, генерал Чайна провел Шона в свой подземный офис. Здесь для них уже был приготовлен чай, Шон наложил себе в кружку коричневатого сахара, размешал и с удовольствием сделал первый глоток.

— Итак, что ты хотел мне сказать? — спросил он. Чайна стоял к нему спиной, изучая висящую на стене карту, на которой цветными булавками было обозначено развивающееся наступление ФРЕЛИМО. Он не ответил на вопрос Шона, а Шону не хотелось задавать его снова. Он потягивал чай и ждал.

Из радиорубки явился связной и передал Чайне очередное сообщение. Прочитав его, Чайна издал возглас, в котором сквозили недовольство и тревога, и передвинул несколько цветных булавок. ФРЕЛИМО прорвалось на западе и неуклонно наступали.

— Мы не можем их сдержать, — не оглядываясь, наконец заметил вслух Чайна.

В бункере появился другой посыльный. Это был один из личных телохранителей Чайны в характерном бордовом берете. Он прошептал что-то генералу на ухо, и Шону показалось, что он услышал слово «американский». Это разожгло его интерес.

Чайна коротко улыбнулся и отпустил его кивком головы. Затем повернулся к Шону.

— Ничего не выйдет, — сказал он.

— Что не выйдет?

— Операция, как вы ее спланировали.

— Как известно, генерал, в войне ни в чем нельзя быть уверенным. Но я не согласен. Примерно шестьдесят процентов, что она удастся. Это неплохие шансы.

— Шансы были бы гораздо больше, возможно, около восьмидесяти процентов, если бы ты сам возглавил операцию, Кортни.

— Весьма польщен. Однако это лишь предположения. Я не собираюсь участвовать в рейде. Я возвращаюсь домой.

— Нет, полковник. Ты возглавишь атаку.

— Но мы ведь заключили сделку.

— Сделку? — Чайна рассмеялся. — Не будь таким наивным. Я заключаю сделки и расторгаю их, как только в этом возникает необходимость. Боюсь, сейчас как раз тот самый случай.

Шон вскочил на ноги, его лицо под густым загаром побелело.

— Я ухожу, — сказал он. Несмотря на ярость, его голос оставался негромким и сдержанным. — Я забираю своих людей и ухожу, сейчас же. Тебе придется убить меня, чтобы остановить.

Чайна дотронулся до своего изуродованного уха и снова улыбнулся.

— Мысль, в общем-то, не так уж и плоха. Но я думаю, до этого не дойдет.

— Посмотрим, — сказал Шон, пнув табурет, на котором сидел. Тот отлетел к стене и, ударившись об нее, опрокинулся. Шон развернулся и вышел.

— Ты вернешься, — негромко заверил его Чайна, но Шон сделал вид, что не услышал его. Он вышел на свежий воздух из душного подземелья и зашагал вниз по направлению к реке.

Он уже подошел к амфитеатру, когда понял, что что-то не в порядке.

Шанганы неподвижно сидели на своих местах, казалось, что они не двинулись с места с тех пор, как он последний раз их видел. Лицо Альфонсо было как будто высечено из черного базальта, невыразительно и скучно — та сама своеобразная глуповатая маска, которой африканцы защищают себя от сил, против которых другой защиты у них нет.

Джоб лежал на столе посреди амфитеатра. Его форма была вся в пыли, а фуражка валялась на земле. Он неуверенно помотал головой, и капли крови закапали из носа.

— Что случилось? — Шон подбежал к нему, и Джоб уставился на него, пытаясь сфокусировать взгляд. Его жестоко избили. Губы распухли и превратились в кровавые синяки, рот был полон крови. Одна бровь была рассечена, и из глубокой раны сочилась кровь и стекала вдоль переносицы. Кровь сочилась из обеих ноздрей, и при каждом вздохе в ноздрях лопались ярко-розовые пузыри. На лбу вспухли шишки, похожие на спелые виноградины, а мочка одного уха разорвана. На его перепачканной в грязи и в пыли куртке тоже виднелись пятна крови.

— Джоб, что, черт возьми, здесь?.. — Шон схватил его за плечо. — Кто?

— Я пытался их остановить! — выдавил Джоб, его глаза теперь были устремлены на Шона. — Пытался!

— Не волнуйся.

Шон хотел усадить его, но Джоб оттолкнул его руки и произнес:

— Клодия.

Шон почувствовал, как внутри него прокатывается ледяная волна ужаса.

— Клодия! — крикнул он и в ярости огляделся. — Где она, Джоб? Что произошло?

— Они забрали ее, — повторил Джоб. — Головорезы Чайны. Я пытался остановить их.

Шон схватился за пистолет.

— Где она, Джоб? — Он крепко стиснул рукоять пистолета.

— Не знаю. — Джоб вытер тыльной стороной ладони лицо и посмотрел на кровь. — Я был без сознания и не знаю, как долго.

— Чайна, ты, говноед-ублюдок! Я убью тебя! — Шон развернулся, готовый тут же броситься обратно в командный бункер.

— Шон, сначала подумай! — воскликнул Джоб, и Шон сдержался. Как часто Джоб удерживал его от необдуманных поступков только этими двумя словами: «Сначала подумай!»

Потребовалось огромное усилие воли, но через несколько секунд он сумел взять себя в руки и отбросить мысль об убийстве.

— Джоб, инструкции! — произнес он сквозь зубы. — Сожги их!

Джоб взглянул на него через пелену крови, застилавшей ему глаза.

— Сожги инструкции, — повторил Шон. — Это наша страховка. Мы единственные, кто изучил их.

Лицо Джоба просветлело.

— И дискеты! — воскликнул он.

— Точно! — сказал Шон. — И дискеты. Дай-ка мне их.

Пока Джоб торопливо запаковывал дискеты в чемоданчик, Шон прошел туда, где сидел Альфонсо, и отстегнул у него с пояса фосфорную ракету.

Работая быстро, он воспользовался шнуром от пистолета и гранатой, чтобы наспех соорудить взрывное устройство прямо внутри дипломата, где лежали дискеты. Он пропустил шнур пистолета в чеку гранаты и уложил ее в дипломат. Потом ножом проковырял дырку в крышке дипломата и продел в нее конец шнура. Закрыв дипломат, он крепко обвязал свободный конец шнура вокруг своего запястья.

— Пусть теперь Чайна попробует забрать их у меня, — мрачно сказал он. Если дипломат вырвут у него из рук или он уронит его, веревка немедленно выдернет чеку гранаты и будут уничтожены не только все кассеты, но и те, кто окажется поблизости. Он подождал, пока Джоб не подожжет все инструкции, сваленные в кучу. Когда они разгорелись, Шон приказал Джобу.

— Стой здесь и убедись, что они сгорели полностью.

Затем, подхватив дипломат с кассетами, направился обратно в командный бункер.

— Я же сказал, что ты вернешься, — приветствовал его Чайна ледяной саркастической улыбкой, которая быстро растаяла, когда он увидел, что Шон держит в руках, и шнур, обвивающий его запястье.

Шон поднял дипломат и потряс им.

— Здесь вся твоя вертолетная эскадрилья, Чайна, — сказал он, стараясь не выдавать душившей его ярости. — Без этого твои «стингеры» — всего лишь пустые болванки.

Взгляд Чайны метнулся к выходу из комнаты.

— Даже не думай об этом, — предупредил его Шон. — Внутри дипломата граната, фосфорная граната. А этот шнур ведет прямо к ее чеке. Если я уроню его, ну, например, если неожиданно умру или кто-то попытается вырвать дипломат из моих рук, все взорвется и здесь образуется миленький костерчик, так что с пятым ноября тебя.

Они пристально глядели друг на друга, стоя по разные стороны от стола.

— Что ж, полковник, у нас с тобой пат. — Улыбка Чайны снова появилась на лице — еще холоднее и страшнее, чем была до этого.

— Где Клодия Монтерро? — спросил Шон, и Чайна громко приказал, видимо, кому-то в радиорубке:

— Приведите женщину!

Они оба замерли в ожидании, оба настороже, не отрывая друг от друга глаз.

— Мне следовало бы подумать о кассетах, — медленно сказал Чайна. — Неплохо, полковник. Очень неплохо. Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты возглавил атаку.

— Кстати, пока мы еще не отошли от этой темы, — ответил Шон, — я также сжег все инструкции к «стингерам». Теперь только мы втроем — я, Джоб и Клодия — знаем, как обращаться с ними.

— А как же шанганы, Альфонсо и Фердинанд? — возразил Чайна, и Шон злобно ухмыльнулся.

— Нет, Чайна. Они знают лишь как стрелять, но не знают, как запрограммировать микропроцессор на уничтожение цели. Мы нужны тебе, Чайна. Без нас «хайнды» доберутся до тебя, и самое ужасное, что ты ничего не сможешь с этим поделать. Так что не пытайся меня обмануть. Твоя жизнь в моих руках.

У входа послышалась какая-то возня, и оба обернулись к входу, через который в комнату, где находились Шон и Чайна, втолкнули Клодию.

Ее руки опять были закованы в наручники за спиной, кепки не было, а волосы растрепаны.

— Шон! — вырвалось у нее, когда она его увидела, но двое охранников держали ее и не давали вырваться. Они резко дернули ее и прижали к противоположной стене землянки.

— Скажи своим бабуинам, чтобы они сняли с нее наручники! — рявкнул Шон, и когда они злобно уставились на него, Чайна резко приказал:

— Посадите женщину на стул!

Они усадили ее на прочное кресло красного дерева и, следуя другому приказу Чайны, пристегнули ее запястья к ручкам.

— У меня есть что-то твое, полковник, а у тебя — мое. Может, договоримся? — предложил генерал Чайна.

— Отпусти нас, — незамедлительно сказал Шон. — На границе я отдам тебе кассеты.

Но Чайна с сожалением покачал головой.

— Неприемлемо. Вот мое встречное предложение. Ты возглавишь операцию против базы «хайндов». После ее успешного завершения Альфонсо проводит вас до границы.

Шон поднял минированный дипломат над головой, и Чайна улыбнулся. В ответ он достал из ножен на поясе свой походный нож с рукояткой из слоновой кости и пятидюймовым лезвием.

По-прежнему улыбаясь, он подошел к Клодии и резким движением вырвал у нее один волосок. Держа его двумя пальцами, он поднес к нему острие ножа. Половина темного волоса мягко спланировала на утрамбованный пол землянки.

— Вот какой он острый, — негромко сказал Чайна.

— Если ты убьешь ее, тебе нечем будет торговаться. — Голос Шона едва не дрожал от напряжения, и он почувствовал, что начинает покрываться потом.

— Нет, будет чем, — ответил Чайна. — Вот этим! — И кивнул своим людям, стоящим у дверей.

Ввели кого-то, кого Шон до этого никогда не видел. Какое-то создание с почти лысой, похожей на череп головой. Волосы свисали пучками, обнажая блестящие черные пролысины. Губ практически не осталось, и в провале рта виднелись зубы, слишком большие и слишком белые для этой полусгнившей головы.

По приказу Чайны стражники сняли какую-то грязную тряпку, прикрывшую тело, совершенно обнажив его, и через мгновение Шон понял, что перед ним женщина.

Ее тело напомнило ему ужасные фотографии выживших в Дахау и Освенциме..

Она была настоящим скелетом, покрытым морщинистой кожей. Пустые груди свисали до самого живота, живот же ввалился так, что таз казался каким-то костяным сосудом. На руках и ногах вообще не осталось плоти, локти и колени были гротескно увеличены.

Шон и Клодия в ужасе уставились на нее, не в силах вымолвить ни слова.

— Взгляните на язвы в области живота, — вежливо предложил Чайна, и они тупо повиновались.

Они не сразу рассмотрели выпуклые нарывы, твердые и блестящие, как спелые черные виноградины, под кожей сплошь покрывающие всю поверхность ее живота и исчезающие в жестких космах волос на лобке.

Пока все их внимание было приковано к этой жалкой фигуре, Чайна быстрым движением руки коснулся кончиком ножа ладони Клодии. Она вскрикнула и попыталась отдернуть руку, но та была прикована наручником к ручке кресла и лишь дернулась на короткой цепочке. Клодия уставилась на тонкую змейку яркой крови, стекавшей по указательному пальцу на пол.

— Ты зачем это сделал, мерзкий ублюдок? — зарычал Шон.

— Это всего лишь царапина, — улыбнулся Чайна.

Он медленно приблизился к скелетоподобной обнаженной негритянке, направив нож на ее ссохшийся живот.

— Крайнее истощение и эти характерные поражения на животе сами говорят за себя, — объяснил он. — Женщина страдает от того, что у нас в Африке называется «тощей болезнью».

— СПИД, — прошептала Клодия, и ее голос наполнился ужасом от одного только звука этого слова.

Шон невольно и сам отступил на шаг от стоящей перед ними ужасной фигуры.

— Да, мисс Монтерро, — согласился Чайна, — СПИД в конечной стадии.

Он дотронулся до одного из твердых, как мрамор, шанкров на животе женщины кончиком ножа, но, когда он разрезал фурункул и гнойная жидкость, черная, как деготь, медленно начала сочиться из ранки, стекая тонкой струйкой на свалявшийся пучок ее лобковых волос, она никак не среагировала.

— Кровь, — прошептал Чайна и нежно зачерпнул ее кончиком блестящего серебристого лезвия. — Теплая живая кровь, в которой буквально кишат вирусы.

Он поднес ее к лицу Шона, и тот инстинктивно отшатнулся от лезвия, с кончика которого капала кровь.

— Да, — кивнул Чайна, — нечто такое, от чего даже самые смелые трепещут в страхе. Самая неотвратимая, самая медленная, самая отвратительная смерть, которая когда-либо существовала на свете.

Свободной рукой он обхватил запястье Клодии.

— А теперь подумайте об этой, другой крови. Сладкая, яркая кровь полной жизни красивой молодой женщины.

Царапина на руке Клодии была свежая, но кровь из нее почти прекратила течь.

— Кровь к крови, — прошептал Чайна, — больная кровь к здоровой крови.

Он поднес зараженное лезвие к руке Клодии, и она застыла, побледнев, незаметно пытаясь высвободиться из оков, лицо ее от ужаса стало бледным как мел, и она не могла оторвать взгляда от ножа.

— Кровь к крови, — повторил Чайна. — Так мы позволим им смешаться или нет?

Шон не мог произнести ни слова, он лишь тупо покачал головой, уставившись на нож.

— Ну так что, полковник, сделать это или нет? — спросил Чайна. — Теперь все зависит только от тебя. — Он поднес лезвие еще ближе к ране на гладкой загорелой коже Клодии. — Еще дюйм, полковник, — прошептал Чайна, и тут вдруг Клодия закричала; это был звенящий вопль ужаса и страха, но Чайна даже не вздрогнул. Он не смотрел ей в лицо, и рука, в которой был нож, была твердой и непоколебимой.

— Так что же мы будем делать, полковник Кортни? — спросил он.

Он опустил нож и коснулся ее запястья плоской стороной лезвия, оставляя на незапятнанной коже пятнышко зараженной крови всего в нескольких дюймах выше царапины на руке Клодии, затем медленно двинул нож вниз.

— Решай быстрее, полковник. Еще несколько секунд, и будет слишком поздно. — Нож оставлял на коже яркую полоску крови, похожую на липкий след какой-то омерзительной улитки. Он неотвратимо приближался к открытой ране.

— Хватит! — закричал Шон. — Остановись!

Чайна приподнял нож и вопросительно посмотрел на Шона.

— Означает ли это, что мы достигли соглашения?

— Да, черт тебя подери! Я сделаю это!

Чайна отбросил зараженный нож в угол землянки, затем открыл один из ящиков стола и достал бутылку с антисептиком. Он смочил свой носовой платок в концентрированной жидкости, а затем осторожно стер полосу зараженной крови с кожи Клодии.

Напряжение, в котором она находилась все эти минуты, наконец оставило ее, и девушка обмякла в кресле. Она тяжело дышала и мелко дрожала, как котенок, оставленный под дождем.

— Освободи ее, — хрипло сказал Шон, но Чайна отрицательно покачал головой.

— Сначала мы должны уточнить условия нашего соглашения.

— Хорошо, — прорычал Шон. — И первое условие то, что эта женщина отправляется на дело вместе со мной. Больше никаких темниц, полных крыс.

Чайна сделал вид, что обдумывает сказанное, затем кивнул.

— Хорошо, но вторым условием будет то, что если вы хоть в чем-то подведете меня, Альфонсо немедленно убьет ее.

— Позови сюда Альфонсо, — потребовал Шон. Испарина еще не высохла на его лбу, а голос был все еще хриплым и неуверенным. — Я хочу сам услышать, как ты отдаешь ему этот приказ.

Альфонсо стоял по стойке смирно и с каменным выражением лица слушал, что ему говорил генерал Чайна.

— Однако если операция провалится, если ФРЕЛИМО вас перехватит до того, как вы достигнете базы, или если хоть одному из хеншо удастся скрыться…

Шон перебил его.

— Нет, генерал, на стопроцентный успех надеяться просто наивно. Давайте рассуждать разумно и реально. Если мне удастся взорвать все, кроме шести вертолетов, то можно будет считать, что я свою часть сделки выполнил.

Чайна нахмурился и покачал головой.

— Даже шести «хайндов» будет достаточно, чтобы обеспечить нам поражение. Я разрешаю тебе оставить два. Если больше чем двум «хайндам» удастся уцелеть, я буду считать твою миссию проваленной, и тебе придется заплатить за это жизнью твоих друзей и своей собственной. — Он снова повернулся к Альфонсо и продолжал его инструктировать: — Итак, сержант, ты будешь подчиняться всем приказам полковника, проводя нападение на базу ФРЕЛИМО точно так, как он запланировал, но если операция провалится, если больше чем два хеншо уцелеют, командование полностью перейдет в твои руки. И первой твоей обязанностью будет застрелить этих двух белых и их черного слугу. Ты должен будешь застрелить их немедленно.

Альфонсо, услышав приказ, едва ли не сонно моргнул. Он даже не повернул головы в сторону Шона, и Шон подумал: а интересно, выполнит ли он этот приказ, несмотря на их товарищеские отношения, на дружбу, которая зародилась между ними, несмотря на то что Альфонсо назвал его Нкоси Какулу и Баба и просил возглавить своих людей?

Альфонсо происходил из племени шанганов и был воином с глубоким чувством родовой верности и абсолютного подчинения своему вождю и старейшинам племени.

«Да, — подумал Шон, — он, возможно, и испытывает небольшое сожаление, но сделает это без колебаний».

Он громко заявил:

— Хорошо, Чайна, теперь мы все выяснили. Освободи мисс Монтерро.

Стражники сняли с нее наручники, и генерал Чайна вежливо помог ей подняться с кресла.

— Прошу меня извинить за доставленные неприятности, мисс Монтерро, но я уверен, вы понимаете, насколько это было необходимо.

Клодия неуверенно встала на ноги, пошатываясь, подошла к Шону и вцепилась в него обеими руками.

— Итак, желаю вам счастливого пути и удачной охоты. — Чайна напоследок шутливо отдал им честь. — Так или иначе, боюсь, мы больше не встретимся.

Шон не стал отвечать. Держа в одной руке дипломат с дискетами, а другой обняв Клодию за плечи, он направился к выходу.

* * *

Они выступили за два часа до наступления темноты. Колонна получилась нескладной, поскольку пусковые установки и запасные ракеты затрудняли движение; не говоря уже о весе ракет, упаковочные ящики были чересчур длинными и громоздкими. Им пришлось тащиться сквозь густые заросли кустарника, где узкая тропинка мешала им в случае опасности или угрозы своевременно отреагировать на возможную опасность.

Сначала Шон старался, чтобы колонна сильно не растягивалась, поскольку отряд все еще находился в нескольких милях от передовых линий армии РЕНАМО и пока им не угрожала серьезная опасность.

Однако, не желая рисковать, Шон постоянно держал в боевой готовности авангард и арьергард, чтобы отразить любую атаку и дать возможность носильщикам с ракетами скрыться. Чтобы быть уверенным в этом, Шон отправил Джоба во главу колонны, а сам остался в центре, откуда мог в кратчайшее время добраться до любой опасной точки и в то же время быть поближе к Клодии.

— Где Матату? — спросила она. — Мы ушли и бросили его. Я так волнуюсь за него.

— Не переживай за него. Он как тот щенок, который обязательно увяжется за тобой. Он следует за мной повсюду, и, возможно, как раз сейчас малыш наблюдает за нами из-за кустов.

Так оно и оказалось, поскольку, едва на землю спустилась ночь, из темноты рядом с Шоном как по волшебству появилась маленькая тень.

— Я тебя вижу, бвана, — пискнул Матату.

— Я тебя тоже вижу, мой маленький друг. — Шон погладил его по коротко стриженной голове, как если это была его любимая охотничья собака. — Я ждал тебя. Ты должен найти для нас безопасный путь через расположение ФРЕЛИМО и провести к гнезду этих уродливых ястребов.

Матату аж раздулся от важности.

— Идем за мной, бвана, — сказал он.

Теперь, когда Матату вел их, Шон получил возможность перестроить колонну в более ровную линию для прохода через позиции ФРЕЛИМО и захода к ним в тыл.

Им на руку играли те крупные боевые действия, которые велись впереди. Шесть тысяч солдат ФРЕЛИМО и Зимбабве против вдвое меньшего количества войск находящегося в глухой обороне РЕНАМО, на территории площадью в десять тысяч квадратных миль. Сражение впереди велось на небольших изолированных пятачках, в то время как большая часть района представляла собой дикие безлюдные леса.

Шон отправил Джоба и Матату вперед с небольшой группой бойцов, чтобы те нашли достаточно широкие бреши в расположении противника, в которые мог бы пройти весь отряд. Остальные следовали на достаточном расстоянии от разведчиков, под прикрытием штурмовиков-шанганов с автоматами.

Они шли всю ночь, от Джоба и Матату то и дело прибегали связные, чтобы сообщить, где необходимо сделать крюк или изменить направление.

Временами на своем долгом пути сквозь холодную ночь они слышали доносящиеся издалека звуки ружейного огня, взрывы мин и пулеметные очереди, свидетельствующие о продолжающемся наступлении ФРЕЛИМО. Время от времени они видели, как над темным лесом вспыхивает сигнальная ракета, но ни разу не слышали гула изотовских турбин и рокота лопастей вертолета. Было ясно, что «хайнды» ограничивались вылетами лишь в дневные часы, когда легче было отличить своих от врагов и сделать операции по огневой поддержке наиболее эффективными. За час до рассвета Джоб вернулся к основной колонне и нашел Шона.

— Мы доберемся до нашей первой цели не раньше чем через час после рассвета, — доложил он. — Наше продвижение идет несколько медленнее, чем ожидалось, так что ты собираешься предпринять? Стоит ли идти на риск быть обнаруженными «хайндами»?

Прежде чем ответить, Шон посмотрел на небо. Первые желто-лимонные проблески зари осветили горизонт и уже гасили сияние звезд.

— Кроны деревьев не слишком густые, чтобы скрыть такое количество людей и груза, — решил Шон. — Лучше продолжить идти и добраться до надежного убежища. Скажи Матату, что следует двигаться быстрее.

— А как «хайнды»?

— Основные боевые действия уже далеко позади нас, а направляться они будут именно туда. Нам придется рискнуть, только двигаться нужно быстрее.

Чем дальше они шли, тем светлее становилось вокруг, и лица солдат все чаще и тревожнее поднимались к небу. Теперь они двигались быстро, почти бежали. Хотя они и шли всю ночь, шанганы несли свою тяжелую ношу с твердостью и выносливостью африканцев, ношу, от которой любой, даже очень сильный белый человек давно бы надорвался.

Было уже достаточно светло, и на фоне оранжевого рассвета можно было различить силуэты верхушек деревьев, как Шон вдруг услышал ужасное завывание турбин, неясное и отдаленное, удаляющееся на восток. «Хайнды» совершали свой первый на сегодня вылет, и по колонне пронесся сигнал тревоги. Носильщики тут же бросились прочь с тропинки, ища ближайшее укрытие, а командиры взводов приготовились помахать трофейными флагами ФРЕЛИМО, которыми Шон снабдил каждого из них на случай, если «хайнды» заметят их и решат обстрелять.

Но обман не потребовался, так как пара вертолетов пронеслась двумя милями восточнее них. Шон видел их силуэты, похожие на уродливых комаров, черные на фоне разгорающейся зари. А несколькими минутами позже послышались громовые раскаты от их пушек и взрывы ракет, которыми обстреливался еще один оплот РЕНАМО среди каменных холмов далеко позади них.

Шон повел колонну дальше, а мельком увиденные ими вертолеты, прозванные солдатами «летающей смертью», значительно ускорили темп их продвижения. Час спустя колонна по почти отвесному склону спустилась в ущелье, по дну которого тянулось русло пересохшей реки и где находились пещеры, в одной из которых в свое время были спрятаны «Унимоги».

Забравшись в благодатный сумрак пещеры и опустив на землю тяжелый груз, они почувствовали себя почти дома.

— Никаких костров, — предупредил Шон. — И не курить.

Они перекусили сухим пайком, состоящим из черствых кукурузных лепешек и вяленой рыбы, и затем заснули, как стая охотничьих собак, изнуренных дневной охотой, свернувшись на неровном полу пещеры.

Шон в дальнем конце пещеры позади естественно образовавшейся стенки из песчаника нашел место для Клодии. Он расстелил одеяло на каменистом полу, она села, скрестив ноги, и принялась жевать свой неаппетитный паек, но, не съев даже половины, повалилась на бок и заснула еще до того, как ее голова коснулась пола. Шон укрыл ее другим одеялом, потому что в глубине пещеры было прохладно, а сам направился к выходу.

Альфонсо уже развернул антенну маленького портативного ультракоротковолнового радио. Он склонился около работающего на небольшой громкости радио, слушая доклады полевых командиров РЕНАМО в штаб-квартиру генерала Чайны.

— Плохи дела, — мрачно сказал он. — ФРЕЛИМО выйдет на берег уже завтра к полудню, и если генерал не отступит, его разобьют.

Альфонсо замолчал, распознав среди беспорядочных помех их позывные.

— Да, Банановый куст, это — Боров, — ответил он в маленький ручной микрофон, затем произнес личное секретное установленное кодовое слово: «Кока-кола!» Шон улыбнулся, так это было типично для современной Африки, тем временем Банановый куст дал отбой и отключился. В следующий раз им предстояло выйти на связь завтра утром, когда судьба операции так или иначе уже будет решена.

Альфонсо принялся сворачивать антенну и упаковывать радиостанцию, а Шон тем временем смотрел, как пятеро солдат под чутким руководством Джоба метут терновыми вениками песочное русло реки, чтобы уничтожить следы, оставленные прошедшей здесь колонной.

Наконец Джоб вернулся обратно ко входу в пещеру, и Шон спросил:

— Караульные?

— На каждой из вершин, — Джоб указал на окружающие их горы. — Я перекрыл все подходы.

— Хорошо. — Шон вместе с ним вернулся обратно в пещеру. — Пора распаковать и запрограммировать «стингеры».

Почти час они потратили на то, чтобы собрать пусковые установки, подсоединить аккумуляторы и вставить дискеты в микрокомпьютеры. Наконец «стингеры», заряженные и запрограммированные на «двуцветную» последовательную атаку на вертолет, были вручены первым номерам расчетов.

Шон взглянул на часы и был приятно удивлен, увидев, что они все еще идут, несмотря на то, как он с ними в последнее время обращался.

— Теперь можно несколько часов вздремнуть, — сказал он Джобу, но ни тот, ни другой даже не пошевелились.

Вместо этого они, как будто сговорившись, направились к выходу из пещеры. Оказавшись поодаль от других, они прислонились к скале, едва не касаясь друг друга плечами, и принялись задумчиво изучать русло высохшей реки, где песок в первых лучах утреннего солнца блестел, как белый искрящейся снег.

— Послушался бы меня, так жил бы сейчас как человек в Хараре и горя бы не знал, — пробормотал Шон.

— И лишился бы шанса подбить «хайнд»? — осторожно улыбнулся Джоб. Его разбитая губа едва затянулась и сейчас была покрыта тонкой хрупкой корочкой. Теперь же из-под нее снова выступили капельки крови, похожие на крошечные рубины. Он промокнул ее кончиком платка и продолжал: — Мы всегда охотились на самых опасных зверей на пару, Шон, причем в самых что ни на есть гиблых местах. На буйволов в буше, на слона в Касагасага. А это будет просто еще один наш трофей, только самый большой и ценный.

Шон повернулся и посмотрел ему в лицо. За все то время, что они дружили, они научились без слов понимать друг друга. За время долгого ночного перехода ярость и ненависть Шона к генералу немного притупились и дали выход чувству, которое только что озвучил Джоб, — охотничьему азарту. Ведь они оба были охотниками, и именно преследование всегда было страстью, бурлящей в их крови, чего они никогда и не пытались скрывать. Они понимали друг друга, признавая и принимая эту существующую между ними связь, которая за двадцать лет их дружбы стала только прочнее. И только сейчас Шон осознал, что они крайне редко говорили о своих чувствах друг к другу. «Возможно, сейчас как раз самое время для этого», — подумал он и вслух сказал:

— Мы с тобой, наверное, даже больше, чем братья.

— Да, — просто ответил Джоб, — между нами нечто большее, чем братская любовь.

Они замолчали, нисколько не смущенные тем, что было сказано, а, наоборот, удовлетворенные и подбодренные этими произнесенными вслух словами.

— Как брат, — нарушил молчание Шон, — могу я попросить тебя об одном одолжении?

Джоб кивнул, и Шон негромко продолжал:

— Нас ждет тяжелый и жестокий бой. Я бы не хотел, чтобы Клодия попала в руки ФРЕЛИМО в случае, если я буду уже не в состоянии помешать этому. В этом-то и заключается моя просьба.

Джоб нахмурился.

— Мне об этом даже думать не хочется.

— Если меня не будет, ты сделаешь это для меня?

— Обещаю, — кивнул Джоб.

— Если тебе придется сделать это, не предупреждай ее, не разговаривай с ней, сделай это неожиданно.

— Она ничего не узнает, — пообещал Джоб. — Это произойдет быстро.

— Спасибо, — сказал Шон, схватив его за плечо. — А теперь мы должны отдохнуть.

Клодия все еще спала, ее дыхание было таким нежным и тихим, что на мгновение Шон даже заволновался. Он склонился к ее лицу и наконец почувствовал на своей щеке теплоту ее дыхания. Он поцеловал ее, а она что-то пробормотала во сне и потянулась, пытаясь найти его на ощупь. А когда наконец заключила его в объятия, удовлетворенно вздохнула.

Шону показалось, что он только лег и закрыл глаза буквально на мгновение, но тут почувствовал легкое прикосновение к щеке. Он поднял глаза и увидел Джоба, сидящего перед ним на корточках.

— Уже пора, — едва слышно шепнул Джоб, и Шон нежно высвободился из объятий Клодии.

— Спи спокойно, любовь моя, — прошептал он, оставив ее спать дальше.

Все уже поднялись и ждали его у входа в пещеру: Матату, Альфонсо и первые номера расчетов с легким вооружением, чтобы свободно и быстро передвигаться украдкой.

— Четыре часа, — сказал Джоб Шону, и тот заметил, что цвет песка в сухом русле стал мягче, а тени длиннее.

Больше сказать было нечего. Они проходили это уже сотни раз.

— Увидимся, — сказал Джоб, и Шон кивнул, закидывая рюкзак за плечи.

Во главе с Матату, танцующим впереди них подобно какому-то лесному духу, они выскользнули из пещеры, нырнули в заросли деревьев и тут же, развернувшись на юг, побежали друг за другом.

Дважды они слышали звук двигателей «хайндов», пролетавших где-то вдалеке, а один раз им даже пришлось искать укрытия, когда один из вертолетов пролетел прямо у них над головами.

Однако он летел слишком высоко — по подсчетам Шона, более чем в четырех тысячах футов над землей — и на максимальной скорости. Наблюдая за вертолетом в бинокль, Шон решил, что он только что завершил миссию и возвращается на базу для заправки и пополнения боезапаса. В подтверждение этому он разглядел, что гнезда ракет под фюзеляжем пусты, а их концы закопчены пламенем из выпущенных ракет.

Вертолет следовал точно туда, куда вел их Матату, и, мало того, пока Шон наблюдал за ним в бинокль, он успел заметить, как «хайнд» сбросил скорость и начал снижаться, очевидно, готовясь к посадке на базе.

«До места не больше пяти миль», — прикинул Шон и взглянул на Матату, с нетерпением ожидающего его оценки.

— Как пчела в улей, — ухмыльнулся Матату.

— У тебя глаза, как у стервятника, — согласился Шон. — Видят все.

Матату остался доволен похвалой, тут же обхватил себя руками и радостно запрыгал. Все, что ему требовалось в награду, так это похвала Шона.

Полчаса спустя они, крадучись, как леопарды, забрались на вершину невысокого каменистого холма, двинулись вниз по склону, чтобы не выделяться на фоне неба еще до того, как Шон поднес к глазам бинокль, который прикрыл козырьком кепи, иначе отраженный луч смог бы выдать их местоположение, как гелиограф.

Он тут же заметил железную дорогу — до нее было меньше двух миль; между шпалами был засыпан голубоватый гранитный щебень, а отполированные стальными колесами товарных вагонов рельсы тускло отсвечивали в лучах заходящего солнца.

Он осмотрел пути на милю вперед и вскоре обнаружил запасной путь, на котором стояли две цистерны. Они были частично скрыты деревьями и кустами, но минутой позже из леса появилось облако пыли, и к первой цистерне по грунтовой дороге подъехал топливозаправщик. Шон наблюдал в бинокль, как рабочие в комбинезонах подсоединили шланг и начали перекачивать топливо из цистерны в грузовик.

Пока это все происходило, из-за склона холма сразу за запасной железнодорожной веткой неожиданно взмыл в воздух «хайнд». Шон наконец точно установил местонахождение базы.

Теперь, когда он знал, куда смотреть, ему удалось разглядеть на склонах холма и другие хорошо замаскированные и укрепленные места стоянки вертолетов. Шон насчитал шесть и сказал об этом Матату.

— И еще два. — Матату покровительственно улыбнулся и показал еще на две стоянки, которые Шон проглядел. — А на той стороне холма еще три, только отсюда их не увидеть.

Оказалось, что он поступил мудро, изучая базу в это время суток, при свете заходящего солнца. Теперь Шон ясно видел различия между моделью, на которой они отрабатывали операцию, и действительной топографией местности базы и ее окрестностей.

Шон сделал соответствующие поправки в блокноте, заново прикидывая дистанции и зоны обстрела. Затем он по одному начал подзывать к себе каждого из первых номеров расчетов и точно показывать им позиции, которые они, по его мнению, должны будут занять, как только подойдут их вторые номера и станет достаточно темно.

Убедившись, что у Матату больше нет для него информации, Шон велел ему:

— Возвращайся к Джобу. Как только стемнеет, приведи его и всех остальных солдат сюда.

Когда Матату ушел, Шон посвятил последний предзакатный час наблюдению за возвращающимися с севера вертолетами. Их было одиннадцать, это доказывало, что русским техникам все же удалось отремонтировать два неисправных вертолета, о которых докладывал Матату. Это была вся эскадрилья, за исключением вертолета, который сбил Шон, снова полностью боеспособная и сеющая хаос и смерть на позициях РЕНАМО.

По мере того как вертолеты по одному зависали над холмом, а затем садились в свои гнезда, Шон рассказывал первым номерам о технических характеристиках «хайндов» и заставлял их точно запомнить местоположение каждого гнезда.

— Вон тот — твой, Тендела. — Шон решил уточнить целевые назначения. — Смотри, как он выделяется на фоне неба. Ты будешь стрелять вон из-за той группы деревьев на краю леса. Ты хорошо запомнил, где он стоит?

— Запомнил, Нкоси Какулу, — подтвердил тот. Небо было омыто кровью уходящего дня, и, глядя, как красный шар опускается за деревья, Шон задумался: сколько же крови принесет следующее утро.

Как раз наступили короткие африканские сумерки, и было еще слишком светло, чтобы начать спускаться с холма. Шон и Альфонсо уже все обсудили и сейчас просто молча сидели друг рядом с другом. Это было очень знакомое чувство. Независимо от того, сколько раз Шону приходилось вот так ждать, он так и не научился контролировать или не обращать внимания на напряжение, которое, как резиновая лента, стягивало его внутренности. Это было волнующее предвкушение, жажда ужаса, которую вскоре предстоит утолить. Он ждал этого момента, как наркоман — инъекции, и в то же время боялся всей душой того, что предстояло совершить.

— Хорошая будет бойня, — тихо сказал Альфонсо. — Это будет битва мужчин, настоящих мужчин.

Шон кивнул.

— Да, мой друг. Это будет настоящее сражение, однако, если мы проиграем, ты должен будешь попытаться меня убить. Это тоже будет нелегкая битва.

— Поживем — увидим, — проворчал Альфонсо. В его глазах отразилась дымка красного мерцающего заката. — Да, поживем — увидим.

Четко очерченный силуэт холма, на котором расположились «хайнды», потонул в опустившейся на землю темноте. Затем появилась Венера, вечерняя звезда, и ее холодный свет мерцал прямо над вершиной холма, как будто специально освещая его для них.

В течение первого часа после наступления темноты из-за деревьев появились первые из идущих в голове колонны. Впереди, по пятам за Матату, шли Джоб и Клодия. Встречая их, Шон тут же начал делить солдат на группы. Расчеты быстро распаковали и собрали «стингеры»; запасные ракеты тоже проверили, пересчитали и привели в боевую готовность.

Шон, Джоб и Клодия переходили от расчета к расчету, в последний раз проверяя пусковые установки, убеждаясь, что аккумуляторы полностью заряжены и правильно подсоединены, что на баллонах с фреоном открыты вентили и что экраны нормально загораются, когда система приведена в действие. Наконец все расчеты были готовы, но перед тем, как разослать их по местам, Шон подозвал к себе командиров отделений и в последний раз заставил каждого повторить задачу. Удовлетворившись наконец, он начал распределять их по позициям. С интервалом в пять минут группы покидали холм и занимали отведенные им места.

Альфонсо отвечал за расчеты, рассредоточивающиеся по восточному периметру базы, и, так как его позиции были дальше остальных, ушел первым.

Когда настало время Джобу занять свои позиции с западной стороны базы, они с Шоном напоследок обменялись коротким рукопожатием. Взаимными пожеланиями удачи они обмениваться не стали, так как в этом отношении оба были суеверны. Вместо этого Джоб шутливо спросил:

— Слушай, Шон, а как там насчет тех четырех тысяч долларов, за работу и премиальные, может, прямо сейчас и заплатишь?

— Чек подойдет? — усмехнулся Шон сквозь темную маску камуфляжной краски. Джоб в ответ тоже улыбнулся, обнажив белые зубы, пожал плечами и двинулся вперед, поэтому не слышал, что Шон говорил Клодии после его ухода.

— Я не хочу расставаться с тобой, — прошептала она, и Шон крепко сжал ее в объятиях.

— Держись поближе к Джобу, — сказал он.

— Возвращайся целым и невредимым.

— Хорошо.

— Обещай мне.

— Обещаю, — сказал он.

Клодия высвободилась из его объятий и ушла за Джобом, растворившись в темноте. Шон некоторое время смотрел ей вслед и вдруг заметил, что у него дрожат руки. Он засунул их в карманы и сжал кулаки.

«Любовь делает человека слабым, — подумал он и попытался не думать о Клодии. — Рядом с Джобом с ней будет все в порядке».

Штурмовой отряд терпеливо ждал его на опушке леса. Двадцать четыре человека, пушечное мясо, живые бомбы, с сожалением подумал Шон, те, кто не прошел испытание на способность стрелять из «стингера». В то время как расчеты будут расстреливать вертолеты со своих позиций в пятистах метрах от периметра аэродрома, штурмовая группа будет атаковать базу в лоб, вынуждая пилотов поднять вертолеты в воздух, чтобы стрелки могли их подбить. Именно им предстояло идти вперед под огнем пулеметов, установленных в хорошо укрепленных гнездах, и преодолевать все прочие опасности и препятствия, которыми наверняка изобиловала оборона базы.

Их часть задания была самой опасной, и именно поэтому Шон не мог передать командование этой группой кому-нибудь другому.

— Пошли, Матату, — негромко сказал он. Когда рядом была настоящая опасность — раненый хищник в густых зарослях или вражеские укрепления, которые предстояло атаковать, — Матату всегда бывал возле Шона. Ничто не могло увести его от друга.

В знак уважения Альфонсо подарил Шону штурмовой АКМ, улучшенную и модернизированную версию вездесущего автомата Калашникова, которая высоко ценилась партизанами РЕНАМО, каждый из которых просто мечтал обзавестись таким оружием. И теперь, сжимая в руках подарок Альфонсо, Шон вел за собой штурмовую группу вниз по склону следом за Матату, который старался вести их между главной железной дорогой и аэродромом, по возможности ближе к запасной ветке, на которой стояли цистерны с горючим.

Спешить было некуда, чтобы занять позицию, у них в распоряжении была целая ночь, поэтому они подбирались к базе противника очень медленно, и чем ближе подходили к базе, тем становились осторожнее.

Около двух часов ночи, незадолго до того, как Шон привел их на место, откуда им предстояло броситься на штурм, разбившись на небольшие группы, в небе показалась тоненькая долька луны.

Он в последний раз проверил, кто где находится, переползая от человека к человеку, лично прицеливая для них шестидесятимиллиметровые минометы, на ощупь проверяя снаряжение, убеждаясь, что каждый четко представляет себе цель, и только после этого переходил к следующему, напоследок прошептав слова напутствия, чтобы ободрить людей, и быстро, но крепко пожав им плечо. Наконец, проверив и подготовив все, что можно было подготовить, он сел и приготовился ждать.

Ожидание было самой худшей и в то же время самой лучшей частью охоты. Лежа в тишине, он удивился, сколько же времени за свою жизнь он провел, ожидая рассвета, когда можно будет начинать охоту, или лежа в засаде, затаив дыхание, дожидаясь всегда магически-неожиданного появления леопарда у дерева с приманкой, внезапного возникновения его изящного силуэта на фоне розовеющего неба.

Его мысли перенеслись назад к тем временам, когда его путешествия были связаны с ужасным риском и практически непереносимым страхом. И вдруг его осенило, что, возможно, этот раз самый последний. Ему уже за сорок, и в его жизнь недавно вошла Клодия Монтерро, и как раз настало время что-то изменить. Эта мысль вызывала и грусть, и в то же время удовлетворение.

«Пусть эта последняя моя добыча будет самой лучшей из всех, что были», — подумал он и, в непроницаемой темноте предрассветного часа, вдруг услышал ужасающий и вызывающий трепет звук. Пронзительный высокий звук мощных турбин, завывающих в ночи, как волк-людоед. К нему почти сразу присоединился второй, затем другие. Эскадрилья «хайндов» заводила двигатели, разогревая их для первого вылета на заре.

Шон взглянул на часы. Светящийся циферблат показал, что уже без одиннадцати шесть. Почти пора. Не раздумывая, он вынул из автомата похожий на банан магазин и вставил другой, который достал из подсумка с запасными магазинами. Привычный жест придал ему уверенности, и сидящий рядом с ним Матату взглянул на него в ожидании. Предрассветный ветер мягко, как любовник, коснулся своим дыханием щеки Шона.

Он повернул голову и поднял вверх руку. Сейчас на фоне загорающейся зари можно было различить лишь очертания пальцев. Матабелы называли это время «временем рогов» — временем, когда пастух начинал различать рога своих коров на фоне неба.

— Начинаем через десять минут, — напомнил сам себе Шон. Он знал, как долго будут длиться эти десять минут.

Один за другим «хайнды» переводили турбины на холостые обороты. Техники были заняты заправкой топливом машин и пополнением боезапаса, скоро экипажи начнут занимать свои места на борту.

Шон должен был все точно рассчитать и начать атаку не раньше, чем света станет достаточно. «Хайнды», скорее всего, не будут зажигать огни на земле, поэтому стрелки могут увидеть их только на фоне розовеющего неба.

Становилось светлее. Шон закрыл глаза, медленно досчитал от одного до десяти и только потом открыл их. Теперь он мог различить очертания верхушки холма, будто вырезанной из картона, кружевные кроны мсасовых деревьев на фоне пурпурного неба, грациозно раскачивающихся на утреннем ветерке.

— Огонь! — скомандовал он и хлопнул по плечу солдата, сидевшего рядом за минометом. Солдат нагнулся и опустил мину в ствол. Заряд в хвостовой части мины взорвался, и, негромко хлопнув, сигнальная мина унеслась на пятьсот футов над вершиной холма, оставляя за собой яркий хвост. А уже там она взорвалась мерцающими красными вспышками фейерверка.

* * *

Клодия Монтерро спускалась по склону следом за Джобом, идя так близко, что достаточно было только протянуть руку, чтобы коснуться его спины. Джоб нес на плече одну из ракетных установок, а за Клодией его второй номер сгибался под тяжестью запасных ракет.

Идти было неудобно и опасно, так как кварцевая галька предательски скользила под ногами. Клодию радовало то, что она шла по этой предательской земле так же твердо и уверенно, как и любой из них.

Тем не менее к тому времени, когда они спустились со склона и поползли на свою позицию к аэродрому, она взмокла. Всего лишь несколько недель назад в подобной ситуации она бы чувствовала себя не в своей тарелке, теперь же она легко ориентировалась по свету вечерней звезды над холмом и мгновенно реагировала на знаки Джоба, почти автоматически ступая так, чтобы оставлять как можно меньше следов.

Они приблизились к густому подлеску, где им предстояло занять боевую позицию, и затаились среди деревьев. Клодия помогла Джобу подготовить «стингер» к стрельбе, затем нашла себе удобное место под деревом, села и стала ждать.

Джоб оставил ее со вторым номером и растворился в темноте, как охотящийся леопард. Она расстроилась, видя, как он ушел, хотя еще не так давно она бы просто ударилась в панику. Только теперь она осознала, насколько мужественней и уверенней она стала за эти несколько недель.

«Папа будет гордиться мной, — улыбнулась она про себя, используя будущее время, как будто ее отец все еще был жив. — Конечно же, он жив, — заверила она сама себя, — он все еще где-то здесь и, может быть, в эту минуту смотрит на меня. Иначе как бы я все это так долго терпела?» — Думать об отце было приятно, и воспоминания о нем смешивались с мыслями о Шоне. Ей даже казалось, будто они слились в один образ и ее отец каким-то образом перевоплотился в образ любимого. Эти мысли сглаживали ее одиночество до тех пор, пока не вернулся Джоб — так же беззвучно и неожиданно, как и ушел.

— Все остальные расчеты уже на местах, — прошептал он, усаживаясь рядом с ней. — Но эта ночь будет тянуться очень долго, так что попытайся немного поспать.

— Я ни за что не смогу уснуть, — ответила она так тихо, что ему пришлось придвинуться ближе, чтобы расслышать ее слова. — Расскажи мне лучше о Шоне Кортни, я хочу знать о нем все, что знаешь ты.

— Иногда он — герой, а иногда — полный идиот. — Джоб задумался. — Но большую часть времени он где-то между этими состояниями.

— Но почему же тогда ты с ним так долго?

— Он мой друг, — просто ответил Джоб, затем медленно, то и дело запинаясь, начал рассказывать ей о друге, и так они проговорили всю ночь.

Клодия жадно слушала, лишь изредка перебивая короткими вопросами: «Он был женат, не так ли, Джоб?» Или: «А почему он ушел из дома? Я слышала, что его семья сказочно богата. Почему он выбрал такую жизнь?»

Так за эти несколько часов они стали друзьями. Клодия обрела своего первого настоящего друга в Африке. И в конце Джоб негромко сказал ей своим красивым, глубоким африканским голосом:

— Мне будет очень не хватать его — куда больше, чем я могу выразить словами.

— Ты говоришь, как будто вы расстаетесь навсегда, но это не так. Все будет так же, как и раньше.

— Нет, — покачал головой Джоб, — так, как раньше, уже не будет никогда. Он уйдет с тобой. Наше время, когда мы с ним были вместе, закончилось, начинается твое время.

— Только не надо меня за это ненавидеть, Джоб! — Она протянула руку, чтобы дотронуться до него.

— Вам будет хорошо вместе, — ответил он. — Я думаю, что тебе с ним будет так же хорошо, как и мне было в свое время. Мои мысли будут всегда рядом с вами, и я хочу, чтобы вы были счастливы.

— Спасибо, Джоб, — прошептала Клодия. — Ты всегда будешь нашим другом.

Джоб поднял руку и взглянул на раздвинутые пальцы на фоне разгорающейся зари.

— Время рогов, — пробормотал он тихо. — Теперь уже скоро. — И как только он сказал это, вспышка темно-красного огня осветила небо над холмом.

* * *

Как только сигнальная мина взорвалась в утреннем небе, битва началась. Шон всегда думал о сражении как о живом существе, о чудовище, которое он мог только пытаться направлять, но у которого была своя собственная жизнь и воля. Ужасное существо, сметающее и увлекающее всех за собой.

Он поручил РПГ-7 двум лучшим из оставшихся стрелков, но самые лучшие были вооружены «стингерами». Первая граната пошла слишком низко, ударившись в землю в двадцати футах от ближайшей цистерны; она полыхнула ярким желтым пламенем, и Шон увидел, как один из охранявших цистерны часовых взлетел, крутясь колесом, в воздух. Вторая граната прошла слишком высоко, в шести футах над цистерной, упала где-то в лесу. Вспышка озарила деревья и кустарники.

— Цельтесь как следует, вы, дубины шанганские! — взревел Шон и, вскочив, бросился к ним, осознав, что ошибся, не взявшись сделать первый выстрел лично.

Часовые кричали и бегали вокруг цистерн, а с периметра базы загрохотал 12,7-миллиметровый пулемет, поливая окрестности яркими очередями трассирующих пуль.

Стрелок тем временем неуклюже перезаряжал гранатомет, но явно паниковал в темноте. Шон выхватил у него оружие и двумя ловкими движениями перезарядил его. Он вскинул РПГ на плечо, опустился на одно колено и прицелился в ближайшую цистерну.

— Все приходится делать самому, — сказал он себе и подождал, пока не ослабнет утренний ветерок, так как сильные порывы ветра могли отклонить от цели вылетевшую из дула гранату.

Наконец напор ветра ослаб, и Шон сконцентрировался на цистерне с топливом. Он находился на расстоянии трехсот метров от цели — предельной дальности выстрела РПГ-7, — но все же выстрелил. Граната попала точно в цель, и цистерна скрылась в ослепительной вспышке взорвавшегося топлива. Небо расцветилось яркими огненными цветами.

Шон рявкнул на стоящего рядом с ним африканца, и тот поспешно протянул ему вторую гранату.

Горящая цистерна ярко освещала южный склон холма. Стало светло, как днем.

Шон находился на открытом месте, и пулеметчик наконец сосредоточил огонь прямо на нем.

Воздух вокруг Шона наполнился облаками пыли и комками земли, и шанган тут же бросился ничком на землю.

— А ну вставай, ублюдок! — Шон без посторонней помощи снова перезарядил РПГ и, уже не пытаясь скрываться от пуль, встал и прицелился во вторую цистерну.

Она была ярко освещена бушующим пламенем, но, прицелившись, Шон понял, что цель скрывает желтая пыль. Новая очередь просвистела так близко, что у него едва не лопнули барабанные перепонки.

Он выждал три секунды и, как только завеса пыли рассеялась, снова выстрелил, и вторая цистерна, взорвавшись, слетела с рельсов.

Горящее топливо стекало вниз по склону, как раскаленная лава, делая холм похожим на миниатюрный Везувий. Шон сунул оружие в руки шангану.

— Теперь можешь орудовать им, как дубиной! — сказал он. — Больше ты ни на что не годишься.

У минометчиков дела шли куда лучше. Шон перед атакой тщательно навел их минометы, и теперь они без устали забрасывали в стволы мину за миной.

Непрерывный поток мин уносился высоко в небо, а потом смертоносным дождем проливался на вершину холма, где находилась неприятельская база.

Шон смотрел на результаты бомбардировки совершенно бесстрастно, оценивая их как настоящий профессионал.

— Неплохо, — бормотал он, — неплохо.

Правда, они смогли прихватить всего лишь по тридцать мин для каждого миномета; каждая такая мина весила два килограмма, и израсходуются они всего за несколько минут. Нужно ринуться в атаку, пока бойцы ФРЕЛИМО отвлечены непрекращающимися взрывами. Шон вскинул автомат и опустил рычажок предохранителя.

— Вперед! — закричал он и несколько раз свистнул в свисток. — Вперед!

Шанганы одновременно вскочили и бросились в атаку. Но их было только двадцать человек — жалкая кучка бегущих людей, ярко освещаемых огнями взрывов. Пулеметчики на холме тут же заметили их, и пули буквально окутали бегущих, как туча саранчи.

— Черт! — нервно и в то же время весело выкрикнул Шон. — Вот это передряга!

Один из пулеметчиков ФРЕЛИМО обратил внимание на Шона и сконцентрировал огонь на нем, но Шон несся вперед длинными прыжками, поэтому пули проходили чуть выше и чуть позади него. Одна пуля пролетела так близко, что Шон почувствовал ветерок на щеке. Как это ни невероятно, но он прибавил ходу, и бегущий рядом с ним Матату громко загоготал.

— Что в этом, черт тебя дери, такого смешного, глупый пигмей! — в бешенстве заорал на него Шон, и они одновременно ничком рухнули на землю неподалеку от горящих цистерн. Теперь их скрывали от пулеметчиков густые облака черного дыма, и Шон использовал эту возможность, чтобы изменить направление атаки. Он направил своих шанганов прямо на центр периметра базы, указывая, куда бежать, поднятым над головой кулаком.

Под прикрытием дыма им удалось пробежать еще метров двести. Утренний ветерок вскоре развеял черную, как сажа, плотную, низко висящую над землей завесу пыли и дыма.

Шон увидел прямо перед собой вынырнувшего из дыма бойца ФРЕЛИМО, который, пошатываясь, шел прямо на него. На нем были потертые, изношенные джинсы и кроссовки. Он потерял свое оружие, и, похоже, осколок мины попал ему в глаз. Его глаз выпал из глазницы и теперь висел на ниточке нерва, как огромная виноградина.

Не останавливаясь, Шон трижды выстрелил ему в живот и тут же перескочил через тело упавшего солдата.

Они выскочили из облака дыма, все еще сохраняя линию. Шон окинул взглядом свой отряд и просто не поверил своим глазам. Все были живы, все двадцать человек. Они рассредоточились вдоль периметра и теперь неслись вперед. Пулеметчики ФРЕЛИМО не успевали как следует прицелиться в эти призрачные мелькающие фигуры, и очереди трассирующих пуль уносились в небо впустую.

В этот момент Шон увидел проволочное заграждение, увешанное круглыми жестяными кружочками с нарисованными на них стилизованными черепами и костями, освещаемое красными отблесками пожара. Только теперь Шон понял, что они на минном поле, окружающем базу по периметру.

Через две секунды шанган, бегущий справа от Шона, наступил на противопехотную мину. Вся нижняя половина тела несчастного окуталась дымом и пылью, скрывшими вспышку взрыва, и бедняга рухнул на землю с оторванными по колено ногами.

— Вперед! — закричал Шон. — Мы почти прорвались! — И тут страх, как огромный черный зверь, придавил его и сбил дыхание. Страх стать калекой вселял в него ужас куда больший, чем возможная смерть, а сейчас земля под его ногами была буквально нашпигована железом, грозящим причинить страшные увечья.

Матату выскочил вперед, заставляя его уменьшить шаг.

— Беги за мной, бвана! — крикнул он на суахили. — Ступай туда, куда ступаю я. — И Шон подчинился, подстраиваясь под куда более короткие шаги маленького человека.

Так Матату провел его через последние пятьдесят метров минного поля, и Шон понимал, что еще никогда не встречал подобного проявления мужества и преданности одного человека другому. Еще двое шанганов подорвались на минах и остались лежать в лужах собственной крови.

Даже несмотря на ужас и возбуждение момента, Шон почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы благодарности и любви к маленькому ндоробу. Ему вдруг страшно захотелось схватить его, как детскую игрушку, и крепко сжать в объятиях. Но вместо этого он рявкнул:

— Ты так чертовски мал и худ, что тебе бы ничего не было, даже если бы ты наступил на одну из этих мин.

Матату аж засиял от удовольствия и снова побежал рядом с Шоном. Прямо перед ними возникло обложенное мешками с песком укрытие, и Шон дал по нему очередь.

Шон стрелял прямо от бедра короткими очередями. Теперь он видел в амбразуре между уложенными друг на друга мешками с песком голову пулеметчика.

Тот развернул дуло пулемета, целясь Шону в живот, и теперь был так близко, что Шон видел, как в его глазах отражаются багровые огни пожара. За мгновение до того, как прогремела очередь, Шон нырнул вперед, упав прямо под выстрелы; пули просвистели прямо над его головой, а грохот выстрелов больно ударил по барабанным перепонкам. Он подкатился прямо под амбразуру и теперь мог бы протянуть руку и коснуться дула пулемета.

Шон отстегнул от пояса гранату и, выдернув чеку, бросил ее в амбразуру. Услышав, как пулеметчик кричит что-то неразборчивое по-португальски, он улыбнулся.

— С днем рождения! — сказал он, и в этот момент граната взорвалась. Из щелей блиндажа вырвались клубы дыма и огня.

Шон прыгнул вперед и перекатился через мешки. На дне окопа корчились и извивались двое, а еще с полдюжины других оставили позицию и теперь бежали прочь, побросав оружие и крича от страха.

Шон приказал Матату прикончить раненых, а сам переставил пулемет на другую сторону окопа. Прицелившись в бегущих вверх по склону, он дал длинную очередь. Двое упали, и издали их предсмертные гримасы показались Шону счастливыми улыбками. Матату притащил стальную коробку с запасными лентами и помог Шону перезарядить пулемет.

Зарядив новую ленту с двумястами пятьюдесятью патронами, Шон опять направил ствол на убегающих в панике бойцов ФРЕЛИМО. Пули врезались в группы бегущих людей, разбрасывая их в стороны.

Шону казалось, что через минное поле прошла большая часть шанганов, которые теперь снова атаковали. С яростными криками они преследовали бегущих в страхе защитников.

Ствол пулемета так накалился, что трещал, как лошадиная подкова, только что вытащенная из кузнечного горна.

— Вперед! — Шон бросил пулемет и выпрыгнул из окопа, готовый вести своих шанганов дальше, в глубь базы, где им предстояло начать крушить вспомогательное оборудование русских.

Пока он стоял, балансируя, на краю окопа, спиной к горящим танкерам, на фоне утреннего зарева вдруг начал взмывать в воздух ужасный силуэт. Сверкая блестящими лопастями, под оглушительный вой турбин, из своего обложенного мешками с песком укрытия не более чем в двухстах метрах от того места, где стоял Шон, в воздух медленно взмыл «хайнд». Вертолет был похож на какое-то доисторическое чудовище. Он казался каким-то сверхъестественным и не от мира сего. Вертолет начал грузно разворачиваться до тех пор, пока его зеркальные глаза не уставились в упор на Шона, а дуло многоствольной пушки на турели под кабиной не направилось на него как указующий перст.

Шон потянулся и, схватив Матату за шею, бросил его на дно окопа.

* * *

Клодию больше всего потрясла внезапность начала сражения. Только что кругом царила тишина и сумеречный покой предрассветных часов, а потом вдруг тишину разорвала оглушительная какофония битвы, небо осветили ослепительные мятущиеся огни и светящиеся очереди трассирующих пуль. Ее оглушили взрывы снарядов, мин и гранат, а также треск пулеметных очередей.

Потребовалось много времени, чтобы ее глаза привыкли к ярким вспышкам света, а сама она начала хоть как-то ориентироваться в стремительном калейдоскопе битвы. Джоб показал ей то место периметра базы, где Шон вел атаку, и она с тревогой начала следить за смутными силуэтами Шона и его бойцов. Крошечные фигуры бегущих по склону холма людей были ярко освещены огнем пылающих цистерн, отбрасывая темные паукообразные тени. Их было так много, этих маленьких черных муравьев, бегущих по своим непонятным делам. Она с ужасом смотрела, как некоторые из них падают и замирают в этом хаосе движений, света и звука.

— Где Шон? — тревожно прошептала она. — Ты его видишь?

— Слева, там, где дым почти рассеялся, — ответил Джоб, и тут она различила крошечную фигурку, бегущую впереди него, как охотничий пес.

— А, теперь вижу… и его, и Матату.

В этот момент земля прямо перед бегущей парой, казалось, вздыбилась облаком пыли пламени и силуэты исчезли.

— О, Господи, нет! — громко закричала она, но стоило пыли развеяться, как она снова увидела их, по-прежнему бегущих вперед под градом трассирующих пуль, похожих на какие-то адские искры.

— Пожалуйста, пожалуйста, убереги его, — выдохнула она, когда он наконец достиг обложенного мешками с песком окопа.

— Где он? — Она вдруг осознала, что схватила руку Джоба и яростно трясет ее. — Где он, ты видишь его?

Затем Шон вдруг появился снова, на том же месте, балансируя на краю окопа в красном зареве пламени, и она громко и с облегчением всхлипнула.

Затем она увидела, как он приникает к земле, а прямо из-под земли, совсем рядом с ним, появляется чудовищный ревущий силуэт «хайнда», разворачивающего свои пушки прямо на него. Она услышала грохот его орудий и увидела фонтан взметнувшейся вверх земли и пыли, полностью скрывший от нее Шона.

— Джоб! — закричала она. — Они убили его! — И потянулась к нему снова, но он оттолкнул ее руку.

Он стоял на одном колене, держа «стингер» на правом плече. Его лицо, на котором отражались огненные блики, превратилось в неподвижную маску. Он полностью сконцентрировался, глядя в прицел.

— Быстрее! — прошептала Клодия. — Стреляй быстрее!

Ракета вылетела из длинной трубы, и как только включилось зажигание, в лицо Клодии ударили горячий воздух и раскаленные частицы пыли и жухлой травы. Она прищурилась и задержала дыхание, увидев, как ракета, оставляя за собой хвост дыма и пламени, устремилась вперед к исчезающему в темноте вертолету.

Она заметила небольшое изменение курса, когда в ракете включился ультрафиолетовый искатель, ее нос чуть задрался, нацелившись теперь не на бронированные выхлопные отверстия, а на открытые зевы воздухозаборников турбин, расположенные под выпуклой коробкой ротора.

Ей показалось, что она видит, как ракета влетает прямо в отверстие воздухозаборника, но раздавшийся взрыв был обманчиво негромок. Ракета взорвалась внутри титановой брони вертолета. «Хайнд» дико закружился, задрав нос кверху и заваливаясь назад так, что его винт чиркнул по каменистому склону холма и вертолет опрокинулся набок. Он перевернулся, подпрыгнул и покатился вниз. Из выхлопных отверстий вырывалось пламя, а огромный пропеллер, ударившись о землю, разбился на куски, стремительно улетевшие в ночное небо.

Клодия отчаянно выискивала взглядом Шона. И неожиданно увидела его среди дыма и пыли, спрыгивающего с обваловки окопа и снова бросающегося вперед к вершине холма вместе с Матату.

— Заряжай! — рявкнул Джоб, и она с виноватым видом взяла лежавшую возле нее запасную ракету и помогла Джобу перезарядить «стингер».

После того как установка была готова к очередному пуску, Клодия снова взглянула на холм. Шона не было видно, но в воздух поднялись еще три вертолета, и теперь они парили над землей. Они стреляли из пушек: один контролировал цели внутри базы, где теперь находились атакующие, вступившие в рукопашный бой с обороняющимися бойцами ФРЕЛИМО, другие два прочесывали лес за периметром, пытаясь подавить стрелков, выпускающих в них из темноты ракету за ракетой.

Еще один вертолет подбили, он опрокинулся и взорвался во вспышке неистового пламени. Следом за ним другой вертолет вдруг содрогнулся и по кривой начал падать вниз, тараня верхушки деревьев, и наконец врезался в землю.

Стоило начать падать первым подбитым «стингерами» вертолетам, как из своих укрытий начали подниматься другие вертолеты, поливая огнем атакующих. Когда какой-то «хайнд» попытался вырваться, взмывая вверх прямо над их головами, Джоб вскочил. Он выгнулся, направляя ракету почти вертикально вверх и как будто целясь в высоко летящего фазана.

«Хайнд» уже поднялся на тысячу футов и продолжал набирать высоту, думая, что вышел за пределы дальности полета «стингера». Мастерски управляя вертолетом, пилот бросил его по сложной траектории, но ракета устремилась вверх, легко догнав цель. Огромная машина, казалось, вздрогнула от столкновения с ракетой, замерев на мгновение в воздухе, и упала в лесистую долину, подняв облако листьев и зарывшись в мешанину срубленных веток и поломанных деревьев.

— Заряжай! — Джоб не стал смотреть на агонию «хайнда», и Клодия подскочила, чтобы помочь ему зарядить следующую ракету. Закончив, она похлопала его по плечу.

— Готово! — сказала она.

Очередной «хайнд» показался из-за леса прямо перед ними. Вертолет летел так низко, что, казалось, был привязан к земле. Он, как опытный боксер, умело лавировал между деревьями. Струя воздуха из-под винта приминала высокую слоновую траву в нескольких футах под брюхом машины.

Джоб, хорошо освещаемый огнем пожарища, повернулся лицом к приближающейся машине, стоя в полный рост. Он сосредоточился, ловя силуэт «хайнда» в прицел.

«Хайнд», казалось, на какое-то мгновение завис на месте, заработали пушки, и вокруг Джоба с Клодией разразился сущий ад. Стоящую рядом с Джобом Клодию буквально сбило с ног, а уши заложило от грохота выстрелов.

Затем «хайнд» развернулся и плавно, как тигровая акула, полетел прочь. Клодия задыхалась под весом тела лежащего на ней Джоба и почти ослепла от пыли. Она попыталась выползти из-под него и вдруг обнаружила, что ее руки влажны и что горячая липкая жидкость капает на нее откуда-то сверху и стекает по груди, пропитывая рубашку.

— Джоб! — отчаянно закричала она. — Вставай! Слезай с меня! — И только когда он ничего не ответил и даже не пошевелился, она вдруг поняла, что жидкость, в которой она перепачкалась, была кровью Джоба. Это придало ей сил, она откатила его тело в сторону и наконец оказалась на свободе.

Она встала на колени и взглянула на него. Снаряд попал ему в грудь, и рана на вид была просто ужасна. Впечатление было такое, будто его жестоко покалечил какой-то дикий зверь; правая рука была почти оторвана от плеча и закинута за голову.

Она обалдело уставилась на него, пытаясь выговорить его имя. Но поняла, что не может произнести ни звука. Клодия протянула руку и ласково коснулась его лица, не осмеливаясь дотронуться до изуродованного тела. Она испытывала ужасное чувство потери и снова открыла рот, чтобы криком дать выход горю. Крик перешел в пронзительный вопль ярости. Сила этой ярости ошеломила ее и, казалось, вытолкнула из физической оболочки, так что теперь она как будто глядела на себя со стороны, изумленная действиями дикого странного существа, которое завладело ее телом и устремилось к лежащей возле тела Джоба пусковой установке.

Затем она поняла, что стоит во весь рост со «стингером» на правом плече и выискивает в небе «хайнд». Он оказался метрах в четырехстах от нее, паря вдоль подножия холма в поисках новых жертв, затаившихся среди деревьев, и уничтожал их точными, короткими очередями своих ужасных передних орудий.

Когда она повернулась к нему лицом, выпрямившись в полный рост, освещаемая сполохами пламени, пилот вертолета, должно быть, заметил ее, так как развернул машину, направляя на девушку смертоносные пушки.

— Загрузка, заряжание, — произнесла она, и даже ей самой, когда она вновь повторила эту литанию смерти, собственный голос показался каким-то чужим.

— Боевая готовность! — Она увидела силуэт «хайнда», появившегося на крошечном экране прицела перед глазами. Она поймала вертолет в перекрестье прицела, и послышался высокий пронзительный звук сигнала.

— Цель зафиксирована, — прошептала она. Клодия не чувствовала никакого страха перед «хайндом» на экране. Теперь он был развернут прямо на нее, и стрелок ловил маленькую фигурку в прицел.

— Огонь! — негромко скомандовала она и нажала спусковой крючок. Отдача отбросила ее назад, и она, прищурившись, сквозь черный шлейф выхлопа смотрела, как ракета развивает скорость, в четыре раза превышающую скорость звука, и летит прямо и точно в застывшую на месте машину.

На носу вертолета сверкнули пушки, но Клодия почувствовала только ветерок от пролетевших рядом с головой снарядов. В этот момент ракета почти незаметно дернулась и направила свой острый нос прямо в разинутую глотку воздухозаборников турбин. Когда произошел взрыв, «хайнд» был всего в нескольких футах от земли. Он камнем рухнул вниз, опрокинулся набок, и горящее топливо из разорванного бака мгновенно залило вертолет. Клодия успела заметить, как пилот лихорадочно пытается выбраться из превратившейся в смертельную западню бронированной кабины, а затем все исчезло за огненной стеной.

«Ведь это был живой человек, — подумала она. — Человек, который жил и дышал, а я убила его». — Она ожидала почувствовать горе и муки совести. Ведь она всегда верила в то, что любая жизнь, особенно человеческая, священна. Но раскаяние так и не пришло, вместо этого она почувствовала, что в ней просыпается ощущение дикого триумфа — все та же бешеная ярость, что внезапно охватила ее.

Она быстро оглянулась, выискивая в небе новую цель, еще что-нибудь, что можно уничтожить, на чем можно сорвать злость и отомстить. Но утреннее небо было пусто. Склоны холма усеивали горящие обломки вертолетов, валялись они и среди деревьев в долине.

«Они все уничтожены, — подумала она. — Все до одного».

Боевые расчеты шанганов, сделавшие свое дело, теперь выскакивали из леса и бежали вверх по склону холма, чтобы поддержать штурмовую группу Шона. Она видела, как защитники базы бросают оружие и съеживаются в своих окопах, испуганно подняв руки, желая показать, что они сдаются. Она бесстрастно смотрела, как озверевшие шанганы приканчивают их штыками и глушат прикладами, как скотину в загоне.

Вдруг лежащий у ее ног Джоб застонал, и внезапно вся ее ярость испарилась. Она отбросила ненужную больше пусковую установку и опустилась рядом с ним на колени.

— Я думала, ты умер! — прошептала она, разматывая только сейчас начавшими дрожать пальцами обернутый вокруг шеи шарф. — Не умирай, Джоб. Пожалуйста, не умирай. — Шарф пропитался потом и пылью и был разорван в нескольких местах, но она свернула его в комок и сунула в страшную рану, надавив на него всем своим весом в попытке остановить кровь, вместе с которой утекала его жизнь.

— Шон скоро вернется, — сказала она. — Не умирай, Джоб. Держись, пожалуйста, держись. Я помогу тебе.

* * *

Шон и Матату вжались в стену окопа, сгибаясь под шквалом пуль, которые просвистели буквально в каких-то нескольких дюймах над их головами и забили им глаза и нос песком из разорванных мешков.

Как только стрельба прекратилась, Шон вскочил на ноги, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как на склон холма падает вертолет и, покатившись вниз, разламывается на куски.

— Черт побери, эти проклятые «стингеры» действительно работают! — засмеялся он, все еще находясь в тисках собственного страха. А Матату рядом с ним захихикал и хлопнул в ладоши.

— Как куропатка, в которую угодили из 577-го бандуки! — закричал он на суахили и вслед за Шоном выпрыгнул из окопа.

Трое бойцов ФРЕЛИМО, стоило им увидеть приближающихся Шона и Матату, бросились бежать, и Шон дал им вслед очередь из своего АКМ. Одному пуля попала в поясницу, и он ничком повалился на землю. Двое других побросали автоматы, рухнули на колени, заложив руки за голову и трясясь от страха. Шон пробежал мимо них, и они вздохнули с облегчением, не веря собственному счастью.

Шон миновал внешнюю линию обороны и оказался на территории базы, где располагались мастерские и укрытия для вертолетов, огороженные мешками с песком и прикрытые маскировочными сетями. Среди них все еще падали случайные мины, поднимая гейзеры пыли и разбрасывая свистящую шрапнель. Один из «хайндов» рухнул возле периметра базы и теперь горел, заволакивая мастерские густыми облаками черного маслянистого дыма.

Повсюду беспорядочно суетились человеческие фигуры. Безоружные техники в мешковатых серых комбинезонах, увидев вооруженного Шона, сразу подняли руки над головой, многие из них попадали на колени, показывая, что сдаются. Размалеванный камуфляжной краской и с кровожадным выражением на лице, Шон казался им свирепым и ужасным.

— Лежать! — Шон дулом автомата, приказал им лечь на землю, и они со вздохом облегчения улеглись лицом вниз на пыльную землю, сложив руки за головой.

Прямо перед собой он увидел длинные лопасти винта, торчащие над краем укрытия, возле которого он стоял.

«Один вообще не взлетел», — подумал он, бросаясь к вертолету, и как раз в этот момент лопасти начали медленно вращаться, быстро набирая обороты. Кто-то пытался запустить машину.

Шон ринулся через узкий вход в глубокое круглое укрытие. Оказавшись внутри, он на мгновение остановился, чтобы осмотреться.

Над ним высился разукрашенный камуфляжными пятнами вертолет, турбины «хайнда» завывали над головой, постепенно набирая обороты. Трое русских техников стояли у кабины, и Шон заметил нелепую алую стрелку, нарисованную на носу вертолета, которая провозглашала их «Отличным экипажем».

Техники, как один, повернули головы в сторону Шона и с открытыми ртами уставились на него. Шон навел на них дуло автомата, и они попятились назад.

Дверь в кабину пилота все еще была открыта, и один из летчиков как раз начал залезать внутрь. Из кабины торчали только его ноги и пухлая задница в сером комбинезоне. Шон сунул руку ему между ног и схватил его за гениталии. Летчик пронзительно вскрикнул, а Шон тем временем вытащил его из кабины и толкнул к выложенной мешками с песком стене.

Вращающиеся лопасти пронзительно засвистели, когда турбины вышли на полные обороты, и Шон запрыгнул на подножку вертолета с выставленным вперед автоматом.

Пилот, сидевший за штурвалом, оказался молодым, с коротко стриженными светлыми волосами парнем. В спешке готовя вертолет к взлету, он даже забыл надеть летный шлем. Летчик повернул голову и взглянул на Шона. Его лицо было покрыто багровыми прыщами, а широко распахнутые глаза были бледно-голубыми. Он испуганно захлопал глазами, когда Шон дотронулся дулом автомата до его носа и сказал:

— Концерт окончен, Ваня. Пошли-ка мы домой.

Стало ясно, что этот вертолет не собирался совершать утренний вылет, и экипаж просто пытался поднять его в воздух в связи с начавшейся атакой. Прошло не более десяти минут с тех пор, как первая мина разорвалась на территории базы. Им просто не хватило времени, хотя они почти завершили подготовку к взлету.

— Выключи двигатель, — сказал Шон пилоту и подкрепил приказ, ткнув тому автоматом в лицо. У молодого пилота тут же пошла носом кровь, а бледно-голубые глаза наполнились слезами.

С неохотой он нажал на кнопку выключателя топливного насоса. Лопасти медленно замерли.

— Выходи! — сказал Шон, и пилот сразу понял значение жеста и тон приказа, расстегнул ремни безопасности и вылез из вертолета.

Шон выстроил пилота, летного инженера и троих механиков у стены.

— Добро пожаловать в капиталистический мир, товарищи, — поприветствовал он их, затем бросил взгляд на вертолет. — Джекпот! — ухмыльнулся он, все еще находясь во власти возбуждения от адреналина, переполняющего кровь. — Мы получили настоящий, живой, абсолютно исправный «хайнд». Что скажешь, Матату?

Матату переживал час торжества, поэтому важно предложил:

— Давай убьем их прямо сейчас, — весело предложил он. — Дай мне бандуки. Позволь мне убить их для тебя.

Шон только раз в жизни видел, как Матату стреляет, — когда ради шутки дал ему свой «577-й». Малыша сбило с ног и отбросило футов на десять.

— Да ведь ты не сможешь попасть ни в одного из них, даже на таком расстоянии, маленький кровожадный пигмей, — улыбнулся ему Шон и снова уставился на вертолет. Только сейчас он начал осознавать важность этой добычи.

«Хайнд» мог бы стать прекрасным средством для побега. Он, Клодия, Джоб и Матату могли бы улететь отсюда по первому классу. Но затем с горестным вздохом он вернулся к действительности.

Он никогда в жизни не управлял вертолетом, даже понятия не имел, как это делается. Он только знал, что это очень деликатное и тонкое дело — управляться с приборами вертолета. Совсем другое дело, нежели пилотировать самолет с неподвижными крыльями.

Он обернулся и оценивающе посмотрел на русского пилота. Несмотря на прыщи и нерасполагающую внешность, в его светлых глазах было что-то упрямое и гордое. Шон знал, что военные летчики в Советском Союзе считались элитой вооруженных сил. Этот русский к тому же, наверное, был фанатичным патриотом.

«Немного же шансов заставить тебя послужить извозчиком», — предположил Шон, а затем вслух произнес:

— Ладно, господа, двинулись. — Он указал на выход, и они покорно, под дулом автомата, направились к выходу из укрытия. Когда мимо него проходил пилот, Шон остановил его и вытащил из кобуры, висящей у того на бедре, пистолет «ТТ».

— Тебе это больше не понадобится, Ваня, — сказал он и заткнул пистолет себе за пояс.

Рядом с укрытием «хайнда» помещалась хорошо укрепленная мастерская. Она была выкопана в склоне холма и накрыта сверху бревнами и мешками с песком. Шон завел пленников в это помещение и огляделся.

ФРЕЛИМО явно проиграло сражение, хотя кое-где все еще слышались выстрелы, взрывы и хлопки гранат. Сквозь завесу дыма, гари и пыли он видел, как шанганы из РЕНАМО окружают пленников и обыскивают их в поисках добычи. Он узнал несколько человек из своих расчетов. Так как «хайнды» были уничтожены, они, должно быть, решили, что могут бросить «стингеры», и бросились на холм в поисках легкой добычи.

Он видел, как один из них колет штыком сдавшегося в плен бойца ФРЕЛИМО и смеется, видя, как тот корчится в грязи, отбрыкиваясь и извиваясь в попытке избежать очередного удара штыком. Другие появлялись из землянок, нагруженные найденным оружием и разными вещами.

Шон привык к специфической этике африканских партизан, но все-таки это мародерство вывело его из себя. Он рявкнул на них, и они, признавая его власть и авторитет, даже в самый пьянящий момент победы с готовностью послушались его. Даже тот, что колол своего пленника штыком, задержался только затем, чтобы пустить несчастному пулю в затылок, а затем поспешил к Шону.

— Охраняйте этих белых пленников, — приказал он. — Если им будет нанесен какой-либо вред, генерал Чайна зажарит ваши яйца на медленном огне и заставит их съесть, — предупредил Шон.

И, не оглядываясь, Шон прошел по территории базы, отдавая приказания, призывая воющих и визжащих в триумфе победы шанганов к порядку. Впереди он увидел сержанта Альфонсо.

— Мы не сможем унести всю эту добычу, прикажи своим людям оставить лишнее, а затем я хочу, чтобы мастерские были залиты топливом и заминированы, — сказал он Альфонсо. Затем он взглянул на часы. — Скорее всего, ФРЕЛИМО контратакует базу где-то через час. К этому времени мы должны уйти.

— Нет! — Альфонсо отрицательно покачал головой. — Генерал Чайна отправил три роты, чтобы сдерживать контратаки ФРЕЛИМО. Он приказывает тебе удерживать базу до его прибытия.

Шон изумленно уставился на Альфонсо.

— Что ты несешь, черт тебя побери? Да ведь Чайна от нас в двух днях пути!

Альфонсо оскалился и покачал головой.

— Генерал Чайна будет здесь через час. Он следовал за нами с пятью подразделениями своих отборных войск. Он никогда не отставал от нас больше чем на час пути — по крайней мере, с тех пор как мы отошли от реки.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Шон. Альфонсо опять осклабился и похлопал по висевшей на спине у стоящего рядом с ним солдата рации.

— Я разговаривал с генералом десять минут назад — как только мы сбили последний русский хеншо.

— Что ж ты не сказал мне об этом раньше, дрянь ты этакая? — проворчал Шон.

— Генерал приказал мне не делать этого. Но зато он велел передать тебе, что очень доволен уничтожением хеншо, и еще сказал, что ты ему теперь как сын. Когда он придет сюда, то наградит тебя.

— Хорошо. — Шон отдал новый приказ: — Коли нам надо удерживать базу, пусть твои люди займут круговую оборону — воспользуйтесь 12,7-миллиметровыми пулеметами.

Шон замолк на полуслове, заметив, что к ним вверх по холму бежит шанганский солдат.

— Нкози!

Солдат тяжело дышал, и стоило Шону увидеть выражение его лица, он сразу понял, что тот принес плохие известия.

— Женщина? — спросил он, хватая посыльного за руку. — Белая женщина ранена?

Шанган покачал головой.

— С ней все в порядке. Это она послала меня. Это матабел, капитан Джоб. Это он ранен.

— Тяжело?

Шон уже пустился бежать и последний вопрос кинул через плечо.

— Он умирает, — крикнул шанган ему вслед, — матабел умирает.

Шон знал, где его искать, ведь он сам выбрал для Джоба позицию в рощице колючей акации. Когда Шон мчался вниз по холму, первые лучи солнца уже окрасили верхушки деревьев в золотистый цвет. С помощью двух шанганов Клодия уложила Джоба на ровную, мягкую землю под одним из деревьев. Она подложила ему под голову вещмешок и перевязала рану бинтом из индивидуального пакета.

Клодия подняла голову и воскликнула:

— Шон! Слава Богу!

Тут она заметила выражение лица Шона и вспомнила, что ее рубашка перепачкана засохшей кровью.

— Это не моя, — успокоила она его. — Со мной все в порядке.

Шон переключил все свое внимание на Джоба. Цвет лица у того был болезненный, серо-голубого оттенка, плоть, казалось, растаяла, как горячий деготь.

Шон дотронулся до его щеки: кожа была холодной, как у покойника. В отчаянии он нащупал пульс на здоровой руке Джоба, и, хотя пульс был слабым и частым, почувствовал громадное облегчение.

— Он потерял много крови, — прошептала Клодия, — но я сумела остановить кровотечение.

— Он в шоке, — пробормотал Шон, — Дай-ка я посмотрю.

— Не надо снимать повязку, — быстро предупредила Клодия, — Там что-то жуткое. Ему в плечо попал снаряд. Там самое настоящее месиво из осколков костей и мяса. Его рука держится только на клочках мышц и сухожилиях.

— Возьми с собой Матату, — резко оборвал ее Шон. — Бегите в лагерь. Узнайте, где у них там был пункт первой помощи. У русских должен быть соответствующий запас медикаментов. Найдите их. Мне нужны плазма и капельница. Бинты и перевязочный материал тоже срочно нужны. А если вы сумеете найти антисептики и болеутоляющие…

Клодия вскочила на ноги.

— Шон, я так за тебя беспокоилась! Я видела…

— Так просто от меня не избавишься. — Шон не отрывал глаз от лица Джоба. — Давай, живо! И возвращайся как можно быстрее. Матату, иди с донной и присмотри за ней.

Оба убежали. Пока они не вернутся с медикаментами, Шон ничего не мог сделать для друга. Чтобы хоть чем-то себя занять, он снял платок, смочил его из бутылки и начал стирать грязь и кровь с лица Джоба. Веки Джоба дрогнули и открылись, и Шон увидел, что тот пришел в себя.

— Все в порядке, Джоб. Я тут. Лежи и молчи.

На какое-то мгновение Джоб опять закрыл глаза, а когда открыл их снова, то попробовал опустить зрачки вниз, так как был слишком слаб, чтобы поднять голову, но все же хотел взглянуть на себя и оценить свои ранения. Первая реакция всегда бывает такой.

— Это кровь из моих легких? Обе ноги на месте, а руки?..

— Правая рука и плечо, — сказал Шон. — В тебя попали из 12,7-миллиметрового орудия. Так, небольшая царапина. Ты с ней справишься, парень, письменная гарантия. Я тебе когда-нибудь врал?

Слабая улыбка тронула уголок губ Джоба, и он опустил одно веко, пытаясь дружески и шутливо подмигнуть. Сердце у Шона сжалось. Он знал, что врет. Джоб такого не переживет.

— Расслабься, — бодро приказал он. — Как сказал епископ актрисе, откинься на спинку и наслаждайся. А я пока подежурю.

И Джоб закрыл глаза.

* * *

Клодия почти сразу определила медицинский блиндаж по красному кресту, нарисованному над входом. В блиндаже два шангана из РЕНАМО рыскали в поисках какой-нибудь добычи, но Клодия так яростно на них рявкнула, что те виновато шмыгнули наружу.

Все наклейки на ящиках с медикаментами были на русской кириллице. Поэтому Клодии пришлось вскрывать каждую крышку и проверять содержимое. Она нашла ящик, в котором оказалось с дюжину пластиковых пакетов с плазмой, два из которых передала Матату. Чуть ниже на полке обнаружились капельницы. С перевязочным материалом и бинтами все оказалось просто, а вот тюбики с мазями и баночки с таблетками привели ее в замешательство. Однако содержимое одного из тюбиков было желтовато-коричневого цвета и обладало характерным йодистым запахом; она отложила этот тюбик и тут обнаружила, что некоторые наклейки имеют дублирующие надписи на французском и арабском. Она знала азы и того и другого языка, и этого ей вполне хватило, чтобы быстро определить антибиотики и обезболивающие.

Она нашла две полевые сумки, очевидно, подготовленные для первой помощи русским, и тоже отложила их. Затем они с Матату, тяжело нагруженные, поспешили прочь.

Но прежде чем они покинули территорию лагеря, в клубах плывущего дыма замаячила отвратительно знакомая фигура. Это был последний человек, кого она ожидала здесь встретить.

— Мисс Монтерро, — окликнул ее генерал Чайна. — Какая счастливая встреча! Мне срочно нужна ваша помощь.

Чайну сопровождали с полдюжины офицеров из его свиты.

Клодия оправилась довольно быстро.

— Я занята, — огрызнулась она и попробовала пройти мимо, — Джоб тяжело ранен. Я должна вернуться к нему.

— Боюсь, мои нужды более важны, чем чьи-либо еще, — поднял руку Чайна.

— Отстаньте! — Она была в ярости, — Иначе Джоб умрет.

— Кто-нибудь из моих людей отнесет это, — ответил Чайна, — А вы, пожалуйста, следуйте за мной. Или вас отведут насильно. Будет не очень красиво, мисс Монтерро.

Клодия все еще протестовала, когда один из офицеров освободил ее от груза медикаментов, но, по крайней мере, с облегчением выпрямилась.

— Иди с ним, Матату, — указала она на холм. Маленький человечек с готовностью кивнул, а Клодия позволила Чайне отвести ее обратно в лагерь.

Повсюду виднелись следы только что закончившегося боя. Когда Клодия перешагивала через обуглившийся труп солдата из гарнизона ФРЕЛИМО, ее передернуло.

— Атака полковника Кортни увенчалась таким успехом, что мне даже не снилось. — Генерал Чайна был приветлив и явно доволен тем, что видел. — Он даже умудрился захватить боевой вертолет вместе с русским экипажем и наземной командой обслуживания.

— Надеюсь, вы меня надолго не задержите. Мне надо возвращаться.

— Капитан Джоб останется жить или умрет и без вашей помощи, мисс Монтерро. Вы мне нужны в качестве переводчика, чтобы допросить летчика.

— Но ведь я не говорю по-русски! — уныло возразила Клодия.

— Зато пилот, к счастью, кажется, говорит по-итальянски. Где уж он его выучил, остается только догадываться, но он все время повторяет «Итальяно, итальяно».

Чайна взял ее за руку и повел вниз по ступенькам обложенного мешками с песком и затянутого маскировочной сетью блиндажа.

Клодия окинула быстрым взглядом помещение, и ей сразу стало ясно, что здесь располагалась механическая мастерская. Вдоль стен тянулись длинные верстаки. На одном из них был установлен сверлильный станок. На полках над верстаками были разложены всевозможные инструменты, а в дальнем конце мастерской она увидела газовый и электрический сварочные аппараты. У ее отца в Анкоридже, в подвале, была устроена собственная мастерская, и она не один вечер провела там, наблюдая, как он что-нибудь мастерит.

Русские пленники — пять человек — стояли в дальнем конце помещения.

— Кто из вас говорит по-итальянски? — спросила она.

Вперед вышел высокий худой мужчина. На нем был серый летный комбинезон, а лицо усыпано угрями. В бледно-голубых глазах сквозила тревога.

— Я, синьора.

— Где вы научились итальянскому языку? — поинтересовалась Клодия.

— Моя жена окончила университет в Милане. Я познакомился с ней, когда она защищала докторскую диссертацию в Москве, в университете имени Патриса Лумубы.

Он говорил по-итальянски с сильным акцентом и грамматическими ошибками, но она без труда его понимала.

— Я буду переводить для генерала Чайны, — сказала она ему, — но должна предупредить, что это дикий и жестокий человек. Я не являюсь ни его союзником, ни вашим другом. Я не могу защитить вас.

— Спасибо, синьора. Я все прекрасно понимаю, но мне не нужна защита. Я военнопленный и нахожусь под защитой Женевской конвенции. У меня есть определенные права. То же самое относится и к моим людям.

— Что он сказал? — спросил Чайна.

— Он сказал, что он военнопленный и что он и его люди находятся под защитой Женевской конвенции.

— Скажите ему, что Женева слишком далеко отсюда. Это Африка, и никаких соглашений я в Швейцарии не подписывал. Здесь у него ровно столько прав, сколько я их ему предоставлю. Объясните, что отныне он будет летать на вертолете под моим командованием, а его техники будут обслуживать машину и поддерживать ее в рабочем состоянии.

Переводя, Клодия заметила, как челюсти летчика сжались, а глаза посуровели. Он слегка повернул голову и что-то сказал своим людям по-русски. Они тут же о чем-то заговорили и принялись качать головами.

— Скажите этой черной обезьяне, что мы настаиваем на своих правах, — презрительно сказал пилот. Клодия слышала, что среди русских много расистов, а пренебрежительный термин, который употребил пилот, говорил о том, что, по крайней мере, в отношении него это является правдой. — Мы отказываемся летать или сражаться за него. Это было бы актом предательства.

Его отказ был настолько очевиден, что Чайна не стал ждать, пока Клодия переведет.

— Скажите ему, что у меня нет времени ни спорить, ни убеждать, — резко сказал он. — Я еще раз предлагаю ему сотрудничать добровольно, а если он откажется, то мне придется продемонстрировать серьезность моих намерений.

— Синьор, этот человек очень опасен, — сказала Клодия русскому офицеру. — Я лично видела, как он совершал неслыханные зверства. Я сама страдала от его пыток.

— Я русский офицер и военнопленный, — твердо сказал пилот, собрав всю свою волю, — и я знаю свой долг.

Пока пилот говорил, Чайна внимательно следил за его лицом. Когда Клодия перевела, он холодно улыбнулся.

— Еще один смельчак, — проворчал он. — Что ж, сейчас узнаем, насколько он смел.

Не глядя на своих офицеров, он тихо что-то приказал, а пока они подкатывали тележку с ацетиленовым баллоном, Чайна не переставал улыбаться русскому офицеру. Русский отвечал ему ледяным взглядом, в котором чувствовалась недюжинная сила воли.

Чайна первым отвел взгляд. Он подошел к верстаку и бегло осмотрел разбросанные на нем детали и инструменты. Наконец он выбрал тонкий стальной прут, взвесил его в руке и одобрительно хмыкнул. По длине и толщине прут вполне подошел бы в качестве шомпола для карабина, на обоих его концах были нарезаны отверстия для болтов — возможно, это была какая-то управляющая тяга от вертолета.

— Вполне подойдет, — громко сказал он и взял асбестовую защитную перчатку.

Натянув перчатку на руку, Чайна переключил внимание на сварочный аппарат. Клодия, которая в свое время наблюдала, как работает ее отец, сразу поняла, что Чайна отлично знаком с устройством аппарата. Он зажег горелку и быстро отрегулировал подачу кислорода и ацетилена так, что пламя превратилось в сияющее голубое перо. Затем он взял прут в руку, защищенную перчаткой, и начал нагревать его конец в голубом пламени.

Все русские с тревогой следили за ним. Клодия заметила, как пилот несколько раз растерянно моргнул, а на верхней губе у него выступили капельки пота.

— Это не человек, а животное, — тихо сказала Клодия по-итальянски, — Вы должны поверить, когда я говорю, что он способен на самые дикие поступки. Пожалуйста, синьор, я не хочу при этом присутствовать.

Пилот вновь отрицательно покачал головой, но не сводил глаз с раскаляющегося кончика прута.

— Меня не запугать угрозами зверств, — сказал он, но она почувствовала, как его голос слегка дрогнул.

Цвет кончика прута, который держал в защищенной перчаткой руке Чайна, медленно переходил из пышущего жаром ярко-алого в раскаленный белый. Наконец Чайна улыбнулся и выключил горелку. Теперь он с любовью, как дирижер палочкой, помахивал прутом и при этом улыбался пилоту. Это была бесчувственная улыбка пресмыкающегося, улыбка кобры.

— Я повторяю свое предложение, спросите его, согласен он летать для нас или нет.

— Нет, — хотя голос пилота и был хрипл, ответ прозвучал вполне определенно. Потом он опять добавил по-русски: — Обезьяна, черная обезьяна!

Чайна встал перед ним и медленно провел кончиком прута у пилота перед глазами.

— Передайте ему, синьора, — пробормотал пилот, — что без глаз я уж точно не смогу летать.

— Это точно, — кивнул головой Чайна, когда Клодия перевела ему слова пилота.

Он оставил пилота и пошел вдоль строя белых пленников, гипнотически помахивая у них перед лицами раскаленным прутом, при этом внимательно следя за выражением лица каждого из них. Реакция пухлого механика в промасленном комбинезоне, стоящего последним, похоже, вполне удовлетворила Чайну. Механик отшатнулся от прута, прижавшись спиной к стене блиндажа, по полным розовым щекам струился пот, капая с подбородка. Писклявым голоском он что-то сказал по-русски, но пилот ответил резким односложным приказом.

— Тебе это не нравится, да? Ах ты, мой маленький толстенький белый червячок.

На губах Чайны играла тонкая улыбка, и он дал щекам механика как следует прочувствовать исходящий от прута жар. Механик прижался затылком к стене, его глаза, неотрывно следящие за прутом, теперь почти вылезли из орбит.

Металл начал остывать. Чайна с недовольной гримасой оставил механика, вернулся к верстаку и снова зажег горелку. Пока генерал вновь тщательно раскалял прут, механик начал сползать вниз по стене. Его засаленный комбинезон покрылся влажными пятнами пота.

Пилот что-то тихо ободряюще сказал ему, механик кивнул и выпрямился. Он посмотрел на своего командира с выражением терпеливой признательности, и, искоса взглянув на них, Чайна снова улыбнулся — на этот раз с удовлетворением.

Когда Клодия увидела эту улыбку, то внезапно поняла, что Чайна всего лишь проводил отборочный тест. Он просто выбирал жертву. Механик оказался наименее храбрым из всей пятерки, а пилот явно проявил дружеские чувства и заботу об этом человеке.

— Пожалуйста, — прошептала она по-итальянски, — этот человек в смертельной опасности. Если хотите спасти его, делайте то, что вам говорят.

Пилот взглянул на нее, и по выражению его лица стало ясно — он начал колебаться.

— Пожалуйста, ради меня. Я не смогу этого вынести.

Ее охватило отчаяние, когда она увидела, что выражение на лице русского резко поменялось, очевидно, он победил минутную слабость. Русский снова покачал головой, и Чайна заметил это.

Он выключил сварочный факел и легонько подул на кончик прута. Чайна специально затягивал этот драматический момент; все глаза в бункере сейчас были устремлены на добела раскаленный кончик прута.

Затем он резко отдал приказ по-португальски, два его офицера ринулись вперед и схватили механика за руки. Тот издал слабый крик протеста, но они подтащили его к верстаку и уложили на него лицом вниз. Механик беспомощно дергался и дрыгал ногами. Быстро и умело офицеры привязали его колени к ножкам верстака, и он беспомощно распластался на столе.

Русский пилот выкрикнул какие-то слова протеста и сделал шаг вперед, но один из офицеров РЕНАМО приставил к его животу пистолет и заставил вернуться к стенке.

— Спросите его еще раз, — сказал Чайна. — Он будет для нас летать?

Пилот что-то крикнул ему по-русски. Было вполне ясно и без перевода, что это какое-то оскорбление. Его лицо горело, угри на лице были алыми и блестящими, словно пуговицы.

Чайна кивнул своим людям. Один из них вытащил из висящих у него на поясе ножен штык и разрезал им пояс на комбинезоне механика. Затем он сделал в нескольких местах надрезы на хлопчатобумажном комбинезоне и одним рывком разорвал его так, что тот клочьями повис вокруг колен механика. Под комбинезоном у механика оказались голубые эластичные трусы. Офицер РЕНАМО, насколько смог, спустил и их.

Клодия как завороженная в ужасе уставилась на обнаженные ягодицы механика. Они были очень белые, жирные и круглые, поросшие пучками темных курчавых волосков. Между бедрами проглядывала сморщенная мошонка, похожая на собачью.

Пилот что-то кричал по-русски, а Клодия вдруг обнаружила, что она слабым голосом умоляет генерала:

— Пожалуйста, генерал, отпустите меня. Я этого не вынесу.

Она попробовала отвернуться и закрыть глаза, но леденящий ужас предстоящей экзекуции все равно заставлял ее смотреть на происходящее сквозь неплотно сомкнутые пальцы.

Чайна же не обратил ни малейшего внимания ни на крики пилота, ни на мольбы Клодии. Он отдал короткий приказ офицеру, который теперь сидел на спине пленника. Продолжая прижимать несчастного к поверхности верстака, офицер обеими руками стиснул ягодицы механика и резко раздвинул их. Протесты Клодии застряли у нее в горле, во рту мгновенно пересохло, и она вдруг поняла, что неотрывно смотрит на розовато-коричневый анус русского, который среди волосатых ягодиц был похож на глаз слепца.

Чайна поднес к заду жертвы кончик раскаленного прута и несколько мгновений подержал в трех дюймах от цели. Механик почувствовал жар в самом интимном месте и начал так отчаянно сопротивляться, что ему на спину пришлось навалиться еще двум офицерам РЕНАМО.

— Так да или нет?

Чайна взглянул на русского пилота. Пилот что-то бормотал, как безумный, его лицо было перекошено от ярости, временами он выкрикивал угрозы и проклятья.

— Мне очень жаль, но необходимость вынуждает, — сказал Чайна и ткнул прутом вперед движением, которое совершают фехтовальщики, проводя выпад.

Когда мерцающий раскаленный металл соприкоснулся с нежной кожей заднего прохода русского, тот завизжал, и этот душераздирающий визг заставил Клодию сочувственно вскрикнуть.

Металл дымился, шипел и трещал, а Чайна, вращая запястьем, все глубже и глубже втыкал прут в тело русского. Теперь визг пленника превратился во что-то совершенно невообразимое. Клодия зажала уши руками и, отвернувшись, бросилась в дальний угол мастерской, где прижалась лицом к грубой поверхности стены.

Едкий дым заполнял ее ноздри, горло, легкие, отвратительный запах горелой плоти или кипящего жира прилип к языку, и содержимое желудка поднялось к самому горлу. Она попыталась сдержаться, но оно струей ударило ей в горло и фонтаном изверглось на земляной пол.

Визг у нее за спиной постепенно начал стихать, переходя в какие-то ужасные булькающие стоны. Русские разразились возмущенными яростными криками, шум стоял неимоверный.

Запах горелой плоти и мельком увиденные капли вытекающего из искалеченного тела кала снова вызвали у нее рвоту, затем она тыльной стороной руки вытерла рот и снова прижалась лбом к прохладной стене подвала. Ее всю колотило, по щекам ручьем текли слезы и пот.

Постепенно шум за ее спиной стих, теперь в блиндаже были слышны только стоны и всхлипывания механика. С каждым моментом они становились все слабее, но вызываемый ими ужас от этого не уменьшился. Клодия, и не глядя на русского, могла сказать, что тот умирает.

— Мисс Монтерро, — голос Чайны был ровным и спокойным, — пожалуйста, возьмите себя в руки, наша работа еще не закончена.

— Ты — животное! — взорвалась она. — Я тебя ненавижу. Господи, как я тебя ненавижу!

— Меня ни в малейшей степени не интересуют ваши чувства, — сказал Чайна. — А теперь скажите пилоту, что я ожидаю от него полного сотрудничества.

Стоны механика буквально сводили ее с ума. Когда она повернулась, чтобы взглянуть на Чайну, то увидела, что изувеченного пленника отвязали от верстака, и теперь тот валялся на полу. Генерал даже не позаботился вытащить из тела прут, который продолжал торчать между ягодиц жертвы. Пленник из последних сил извивался на земляном полу и безуспешно пытался вытащить из своего тела орудие пытки. Остывая, раскаленный металл так прикипел к внутренностям, что будто прирос к плоти. Каждый раз, как пленник пытался потянуть за конец прута, из ужасной раны вытекали струйки жидкого кала.

— Переведите пилоту то, что я сказал, — приказал Чайна.

Клодия с трудом оторвала глаза от умирающего и повернулась к пилоту.

— Пожалуйста, сделайте то, что он просит.

— Не могу! Я нарушу свой долг! — выкрикнул пилот.

— Да черт с ним, с вашим долгом! — яростно выкрикнула в ответ Клодия, — И вы, и ваши люди кончат так же! — Она рукой указала на корчащегося механика, не смея взглянуть на него снова. — Вот что произойдет со всеми вами!

Она повернулась к остальным русским, которые стояли трясущиеся и потрясенные, бледные от ужаса.

— Посмотрите на него! — заверещала она по-английски. — Вы этого тоже хотите?

Они не поняли ее слов, но им и так все было ясно. Все как один повернулись к пилоту.

Пилот еще с минуту противился их умоляющим взглядам, но когда по приказу Чайны офицеры РЕНАМО схватили еще одного из техников и начали привязывать его к верстаку, русский пилот протестующе вскинул руки.

— Скажите ему, чтобы прекратил, — устало сказал он. — Мы будем выполнять его приказы.

— Спасибо, мисс Монтерро, — галантно улыбаясь, сказал Чайна. — Теперь вы свободны и можете присоединиться к полковнику Кортни.

— Как же вы будете общаться с пилотом? — неуверенно спросила она.

— Он уже меня понимает, — с благосклонной улыбкой сказал Чайна, переводя взгляд на русского. — Уверяю вас, он научится бегло говорить на моем языке с просто поразительной быстротой. — Генерал снова повернулся к Клодии. — Пожалуйста, передайте привет полковнику Кортни и попросите его заглянуть ко мне при первой же возможности. Я бы хотел поблагодарить его, проводить и пожелать счастливого пути. — Он издевательски поклонился ей. — Попутного ветра, мисс Монтерро. Надеюсь, вы с любовью будете вспоминать всех нас, ваших друзей из Африки.

Клодия не нашлась, что ответить, молча развернулась и побрела к выходу. Ее ноги тряслись и были как ватные.

Она брела по холму все еще под влиянием испытанного ужаса. Клодия почти не замечала окружающего, которое в другое время вызвало бы в ней тошноту и жалость.

У подножия холма девушка остановилась и попробовала взять себя в руки. Она принялась глубоко дышать, стараясь подавить непроизвольные всхлипывания, которые все еще душили ее, откинула с лица волосы и поправила полоску материи, служившую ей платком. Подолом рубашки она вытерла с лица пот и слезы и с удивлением посмотрела на жирные следы, оставшиеся на подоле.

— Я, наверное, выгляжу, как черт знает что, — прошептала она и сжала руки в кулаки, чтобы не было видно сломанных ногтей. И все же расправила плечи и вздернула подбородок. — Шон не должен видеть меня такой, — со злостью сказала она. — Соберись, женщина!

Когда Клодия торопливо подошла к тому месту, где над завернутым в одеяло Джобом склонился Шон, тот поднял глаза в ее сторону.

— Что случилось? — спросил он. — Что тебя там задержало?

— Здесь генерал Чайна. Он заставил меня пойти с ним.

— Чего ему было нужно? Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего. Ничего особенного. Я тебе потом все расскажу. Как Джоб?

— Я влил в него целый литр плазмы, — сказал Шон. Он подвесил капельницу к ветке над головой Джоба. — Пульс уже получше. Джоб ведь крепок, как бык. Помоги мне перевязать рану.

— Он в сознании?

— То приходит в сознание, то опять отключается, — ответил Шон.

Под повязкой оказалась такая ужасная рана, что они даже не рискнули обсуждать ее, тем более что Джоб мог услышать их.

Шон смазал всю поверхность раны йодистой мазью и наложил новую повязку, использовав ватные тампоны и чистые белые бинты из индивидуального пакета. Он еще не закончил перевязывать, а йод и кровь уже просочились сквозь бинты.

Они начали поворачивать Джоба с боку на бок, пропуская бинты у него под спиной. Клодия придерживала полуоторванную руку, согнув ее в локте и положив на грудь, а Шон надежно закрепил ее на месте. К тому моменту, когда они закончили, вся верхняя часть тела Джоба превратилась в большой кокон из умело наложенных повязок, откуда торчала только одна левая рука.

— Его пульс снова слабеет, — сказал Шон, выпуская запястье раненого. — Введу-ка я ему еще литр плазмы.

В лесу за холмом, на котором был расположен лагерь, послышались отрывистая автоматная очередь и выстрелы из гранатомета. Клодия подняла глаза.

— Что это?

— ФРЕЛИМО контратакует, — ответил Шон, продолжая возиться с капельницей. — Но у Чайны здесь приличные силы, а у ФРЕЛИМО, после того как оно потеряло поддержку с воздуха, энтузиазм явно поугас. Парни Чайны без особого труда могут сдержать их натиск.

— Шон, откуда здесь взялся Чайна? Я думала…

— Да, — оборвал ее Шон, — я тоже думал, что он сидит на месте. Но хитрая сволочь все это время кралась за нами по пятам, готовая в любой момент высочить вперед и перехватить добычу.

Он приладил к капельнице пакет с плазмой и присел на корточки рядом с Клодией, вглядываясь в ее лицо.

— Ну, хорошо, — сказал он. — А теперь рассказывай, что там произошло.

— Да ничего, — бодро улыбнулась она.

— Не пытайся меня надуть, красавица, — мягко сказал Шон и обнял ее. Клодия непроизвольно всхлипнула.

— Чайна, — прошептала она, — как раз после того, как ранили Джоба… Он заставил меня переводить для русского пилота. О, Господи, как я ненавижу его! Это просто животное. Он заставил меня наблюдать. — Она снова всхлипнула.

— Грязная работенка, да? — спросил Шон. Она кивнула головой.

— Он убил одного из русских, причем даже трудно описать как.

— Очень милый парнишка наш Чайна, но постарайся выбросить все это из головы, у нас достаточно собственных неприятностей. Пусть русские сами за себя переживают.

— Он в конце концов заставил русского пилота согласиться управлять вертолетом.

Шон встал сам и поднял на ноги ее.

— Не надо больше думать ни о Чайне, ни о русских. Единственное, о чем нам надо побеспокоиться, так это как самим убраться отсюда.

Он замолк на полуслове, заметив, как сержант Альфонсо вместе с дюжиной шанганских солдат спускается с холма, направляясь в их сторону. Все были нагружены добычей.

— Нкози! — широкое симпатичное лицо Альфонсо расплылось в красивой улыбке. — Какое сражение! Какая победа!

— Вы дрались, как стая боевых львов, — согласился Шон, — Сражение выиграно, теперь вы должны помочь нам добраться до границы. Капитан Джоб тяжело ранен.

Улыбка Альфонсо потускнела: несмотря на естественную племенную вражду, оба честно заслужили уважение друг друга.

— Что, тяжело?

Альфонсо подошел поближе и взглянул на Джоба.

— В медпункте есть носилки из стекловолокна, — вмешалась Клодия. — Можно нести его на них.

— До границы два дня пути, — с сомнением пробормотал Альфонсо. — И все время по территории, занятой ФРЕЛИМО.

— ФРЕЛИМО бегут, как собаки с горящим углем под хвостом, — сурово сказал Шон. — Пошли-ка двоих своих ребят за носилками.

— Тебя вызывает генерал Чайна. Он улетает на русском хеншо и перед отлетом хочет поговорить с тобой, — сказал Альфонсо.

— Хорошо, но чтобы к моему возвращению носилки были здесь, — предупредил Шон и взглянул на часы. — Ровно через час мы отправляемся в сторону границы.

— Конечно, Нкози — с готовностью согласился Альфонсо. — Мы будем готовы.

Шон повернулся к Клодии.

— Схожу к Чайне. Попробую уговорить его отвезти Джоба на вертолете, но, думаю, шансов немного. Пожалуйста, оставайся с Джобом и следи за пульсом. Среди медикаментов я нашел один не использованный шприц с адреналином. В самом крайнем случае воспользуйся им.

— Только, пожалуйста, не задерживайся, — прошептала она, — Я храбрая только тогда, когда рядом ты.

— С тобой останется Матату.

Шон быстро взобрался на холм и прошел мимо первой цепочки носильщиков РЕНАМО. Очевидно, Чайна решил забрать все, что мог унести, включая ящики с запасными частями для вертолета и канистры с авиационным бензином. Цепочка носильщиков направлялась обратно в дикие районы вдоль реки, и Шон почти не обратил на них внимания. Его роль была сыграна. Ему не терпелось уйти, добраться до границы, доставить Джоба туда, где ему окажут профессиональную медицинскую помощь, а Клодию туда, где она будет в безопасности. Однако при всем его нетерпении его мучили смутные сомнения: действительно ли Чайна сдержит свое слово и даст им уйти? Не слишком ли он оптимистичен?

— Ладно, посмотрим, — мрачно сказал он сам себе и крикнул одному из офицеров РЕНАМО, наблюдавшему за носильщиками: — Где генерал Чайна?

Чайна вместе со своим штабом и русскими пленными был в командном бункере базы. Генерал оторвался от карты, которую рассматривал, и приветливо улыбнулся вошедшему Шону.

— Мои поздравления, полковник. Ты был великолепен. Блистательная победа.

— Теперь ты мой должник.

— Ты со своими людьми хочешь уйти, — согласился Чайна. — Все долги между нами должны быть полностью оплачены. Так что вы вольны идти куда хотите.

— Нет, — покачал Шон головой. — По моим подсчетам, ты должен мне еще кое-что. Капитан Джоб тяжело ранен. Он в критическом состоянии. Я хочу, чтобы его отправили на захваченном вертолете.

— Ты, конечно, шутишь, — непринужденно рассмеялся Чайна. — Я не могу рисковать, рискуя такой ценной добычей по пустякам. Нет, полковник, все долги выплачены, пожалуйста, не надо настаивать на дополнительных требованиях. Мой плохой слух при этом может доставить мне такое раздражение, что я возьму да и пересмотрю свое и без того щедрое решение позволить вам спокойно удалиться. — Он улыбнулся и протянул руку. — Иди, иди, полковник. Давай расстанемся друзьями. Сержант Альфонсо и его люди остаются в твоем распоряжении. Ты человек почти беспредельных возможностей. Уверен, что ты легко дойдешь сам и доведешь целыми и невредимыми своих друзей.

Шон проигнорировал протянутую руку. Чайна посмотрел на свою руку и опустил ее.

— Итак, мы расстаемся, полковник. Я возвращаюсь к своей маленькой войне, и, кто знает, может, в один прекрасный день эта страна станет мой собственностью. А ты уходишь в объятья своей очень богатой и очень красивой молоденькой американки. — В его улыбке проскочила какая-то лисья хитрость. — Желаю счастья и удачи, и, думаю, ты желаешь мне того же самого. — Он вновь вернулся к своей карте, выведя Шона на какое-то мгновение из равновесия.

Что-то оставалось недоговоренным, так просто все это кончиться не могло. Шон знал: за этим последует еще что-то, но генерал Чайна уже начал отдавать по-португальски приказы своим офицерам, оставив его в замешательстве стоять в дверях бункера.

Шон постоял еще несколько мгновений, потом резко развернулся и вынырнул наружу. И только когда он вышел, Чайна поднял голову и улыбнулся ему вслед, улыбнулся злорадной змеиной улыбкой, которая, если бы Шон ее увидел, сразу ответила бы на все его вопросы.

* * *

Люди Альфонсо работали очень быстро. Носилки были облегченного типа, из стекловолокна, с углублением по форме человеческого тела, такие используют горноспасательные команды. И все равно, чтобы нести их по пересеченной местности, требовалось четверо, а им предстоял долгий и трудный путь до самой границы.

— Менее ста километров, и вовсе не такие уж трудные, — успокаивал себя Шон. — Если поторопимся, уложимся в два дня.

Клодия приветствовала его с облегчением.

— К Джобу, похоже, возвращаются силы. Он в сознании и спрашивал о тебе. Он говорил что-то про какую-то высоту. Высоту-31, что ли?

На губах Шона промелькнула улыбка.

— Это там, где мы впервые встретились. Он тогда слегка заблудился. Помоги-ка мне уложить его на носилки.

Они подняли Джоба и положили на стекловолоконные носилки. Шон прицепил капельницу к проволочному каркасу над головой раненого и укутал его трофейным серым одеялом.

— Матату, — сказал он, вставая, — веди нас домой.

И он жестом велел первым четверым, назначенным нести носилки, занять свои места.

До восхода солнца оставалось менее двух часов, но за этот краткий период они, кажется, прожили целую жизнь, подумал Шон, взглянув на базу на вершине холма. Там все еще поднимались струйки дыма, а в лесу как раз скрывалась последняя колонна тяжело нагруженных носильщиков генерала Чайны.

Отдаленные звуки сражения наконец сменились тишиной. Контратака ФРЕЛИМО давно выдохлась, и Чайна мог снова перекинуть свои силы в опасные районы в низовьях реки Пангве.

Пока Шон наблюдал за всем этим, захваченный вертолет медленно поднялся со взлетной площадки и завис над холмом, затем совершенно внезапно нырнул в их сторону, звук его двигателя перешел в крещендо, и внезапно на Шона уставились многочисленные жерла скорострельных пушек в носу вертолета.

В то время как вертолет летел на них, он узнал лицо Чайны за бронированным стеклом кабины. Генерал взгромоздился в кресло бортмеханика, откуда можно было управлять 12,7-миллиметровыми пушками. Шон увидел, как стволы пушек движутся из стороны в сторону в поисках цели. Вертолет был всего лишь в пятидесяти футах над ними, так близко, что он даже видел, как сверкают на темном лице оскаленные в улыбке белоснежные зубы Чайны.

Их маленькая колонна еще не достигла края леса. Вокруг не было никакого укрытия, никакой защиты от ужасного оружия. Шон инстинктивно притянул к себе Клодию, пытаясь прикрыть ее своим собственным телом.

Оказавшись у них над головой, генерал Чайна поднял правую руку в ироническом приветствии, и вертолет круто повернул, взяв курс на северо-запад, быстро превратился в точку и исчез из поля зрения. Все молча уставились ему вслед, оцепенев от пережитого страха, пока Шон наконец не нарушил воцарившуюся тишину:

— Ну, пошли, ребята!

И снова солдаты взялись за носилки и двинулись вперед легким шагом, тихо напевая древнюю походную песню.

Производя разведку пути, Матату наткнулся на несколько разрозненных групп бойцов ФРЕЛИМО, но те отступали в безлюдные речные районы. После потери воздушной поддержки наступательный пыл ФРЕЛИМО, похоже, пропал окончательно, и ситуация стала расплывчатой и запутанной. Хотя им пришлось отклониться на север дальше, чем планировал Шон, Матату все же умудрился вести их, избегая прямого контакта с ФРЕЛИМО. Чтобы не снижать скорость, солдаты, которые несли носилки, постоянно менялись.

Перед наступлением ночи отряд остановился, чтобы отдохнуть и перекусить. Альфонсо вышел на запланированную связь со штаб-квартирой РЕНАМО и сообщил свои координаты. В ответ он получил лишь лаконичное подтверждение приема без каких-либо изменений приказа.

Они устроили пир из прихваченных русских консервов и покурили пахучих балканских сигарет в желтоватой бумаге.

Джоб опять пришел в сознание и хриплым шепотом пожаловался:

— У меня плечо будто лев грызет.

Шон добавил ему в капельницу ампулу морфия, и это дало такой эффект, что Джоб даже поел, сжевав несколько кусочков безвкусного консервированного мяса. Однако жажда его мучила намного сильнее, чем голод, и Шон, поддерживая его голову, помог ему выпить целых две порции на удивление вкусного русского кофе.

Шон и Клодия сидели рядом с носилками и ждали, пока взойдет луна.

— Мы опять пойдем через долину Хондо, — сказал Шон Джобу. — Как только мы доставим тебя в миссию Святой Марии, с тобой будет все в порядке. Один из католических отцов — доктор, а я смогу послать сообщение моему брату Гарри в Йоханнесбург. Я попрошу его послать самолет компании в Умтали. На самолете мы отправим тебя в Центральный госпиталь Йоханнесбурга, раньше, чем ты сообразишь, что тебя задело, парень. Там тебе будет обеспечен лучший медицинский уход в мире.

Когда поднялась луна, они продолжили путь. Была уже почти полночь, когда Шон объявил остановку на ночлег.

Из нарезанной травы он сделал себе подстилку рядом с носилками Джоба, и когда, лежа в его объятиях, Клодия уже проваливалась в сон, он прошептал ей на ухо:

— Завтра ночью я сделаю тебе горячую ванну и уложу между чистыми простынями.

— Обещаешь? — вздохнула она.

— Клянусь!

По глубоко укоренившейся привычке Шон проснулся за час до рассвета и пошел поднимать часовых на предрассветную смену.

Альфонсо отбросил одеяло, вскочил и отправился с ним. Когда они обошли часовых, то остановились на краю лагеря, и Альфонсо предложил ему одну из русских сигарет. Они курили, прикрывая ладонями огоньки тлеющего табака.

— Это правда, что ты рассказывал мне про Южную Африку? — неожиданно спросил Альфонсо.

— А что я тебе рассказывал?

— Что там люди, даже черные, каждый день едят мясо.

Шон в темноте улыбнулся, позабавившись концепции рая в представлении Альфонсо, как места, где люди едят мясо каждый день.

— Иногда им надоедают бифштексы, — подтрунил он над ним, — и тогда они выбирают цыпленка или барашка.

Альфонсо покачал головой. В то, что африканец может устать от мяса, просто невозможно было поверить.

— А сколько зарабатывает чернокожий в Южной Африке? — спросил он.

— Около пятисот рэндов в месяц, если это обычный неквалифицированный рабочий, но там много и черных миллионеров.

Пятьсот рэндов было больше, чем человек зарабатывал в Мозамбике за год, и это еще, если ему вообще посчастливится найти работу. А миллион — это была такая цифра, которая просто выходила за пределы воображения Альфонсо.

— Пятьсот рэндов. — Он удивленно покачал головой. — А разве им платят в рэндах, а не в бумажных эскудо или зимбабвийских долларах? — взволнованно спросил он.

— В рэндах, — подтвердил Шон.

В сравнении с другими африканскими валютами рэнд был так же надежен, как золотой соверен.

— И в магазинах полно товара, товара, который человек может купить на свои рэнды? — подозрительно спросил Альфонсо.

Ему было трудно представить полки, полные товаров, предназначенных для продажи, исключая шеренги трогательных бутылок с местной газированной водой и пачки дешевых сигарет.

— Все, что хочешь, — заверил его Шон. — Мыло и сахар, растительное масло и консервированная кукуруза.

Для Альфонсо все это было позабытой роскошью.

— Сколько хочу? — переспросил он. — И никаких карточек?

— Столько, за сколько сможешь заплатить, — снова заверил его Шон. — А если твой живот набит до отказа, то ты можешь купить туфли, костюмы, галстуки, транзисторные приемники или темные очки…

— А велосипед? — взволнованно спросил Альфонсо.

— Только люди из самых низов ездят на велосипедах. — Шон улыбнулся, наслаждаясь сам собой. — Остальные раскатывают на машинах.

— У черных есть собственные машины?

Это Альфонсо обдумывал довольно долго.

— А для такого человека, как я, там найдется работа? — спросил он очень застенчиво, что было вовсе не в его характере.

— Для тебя? — Шон сделал вид, что задумался, а Альфонсо покорно ждал его приговора. — Для тебя? — повторил Шон. — У моего брата золотые рудники. Ты смог бы стать бригадиром уже через год. А через два — вырасти до начальника смены. Я могу устроить тебе работу в тот же день, как ты прибудешь на копи.

— А сколько получает бригадир?

— Тысячу, две тысячи в месяц, — пообещал Шон. Альфонсо был поражен. В РЕНАМО ему платили примерно один рэнд в сутки, причем в мозамбикских эскудо.

— Да, я бы не прочь стать бригадиром, — задумчиво пробормотал он.

— А разве хуже быть сержантом РЕНАМО? — продолжал подшучивать над ним Шон.

Альфонсо иронически рассмеялся.

— Конечно, в Южной Африке ты не сможешь голосовать, — продолжал разыгрывать его Шон. — Право голоса имеют только белые.

— Голосовать? Что значит голосовать? — спросил Альфонсо, но потом сам ответил на свой вопрос: — В Мозамбике у меня тоже нет права голоса. Никто не голосует в Замбии, Зимбабве, Анголе, Танзании. Никто не голосует в Африке, разве что пожизненно выберут президента, да однопартийное правительство. — Он покачал головой и фыркнул. — Право голоса? Ты не можешь съесть право голоса. Или надеть его, или поехать на нем на работу. За две тысячи в месяц и за полный живот ты можешь забрать мое право голоса себе.

— В любое время, когда окажешься в Южной Африке, заходи навестить меня. — Шон потянулся и посмотрел на небо.

Уже можно было различить кроны деревьев. Вот-вот должен наступить рассвет. Они загасили окурки и поднялись с земли.

— Я должен тебе кое-что сказать, — прошептал Альфонсо. Его изменившийся тон сразу привлек внимание Шона.

Он снова присел на корточки и взглянул на шантана. Альфонсо смущенно прочистил горло.

— Мы прошли с тобой вместе долгий путь, — пробормотал он.

— Долгий тяжелый путь, — согласился Шон, — но уже виден конец. В это же время завтра…

Он не стал продолжать, а Альфонсо долго не отвечал.

— Мы с тобой сражались плечом к плечу, — наконец сказал Альфонсо.

— Как львы, — подтвердил Шон.

— Я называл тебя Баба и Нкози Какулу.

— И я этим гордился, — формально ответил Шон. — А я называл тебя другом.

Альфонсо в темноте кивнул головой.

— Я не могу позволить тебе перейти границу Зимбабве, — сказал он с внезапной решимостью.

Шон перенес тяжесть тела на пятки.

— Это почему же?

— Помнишь Катберта? — спросил Альфонсо, и Шону потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить это имя.

— Катберт… а, ты имеешь в виду того, с авиабазы Большая скала. Того, что помог нам провести операцию?

Казалось, все это было так давно.

— Племянник генерала Чайны, — кивнул Альфонсо. — Именно о нем я и говорю.

— Сэмми Дэвис-младший, — улыбнулся Шон. — Такой холодный равнодушный кот. Да, я хорошо его помню.

— Генерал Чайна разговаривал с ним по радио. В то самое утро с базы хеншо, после нашей победы. Я был в бункере, в соседней комнате и слышал все, что он говорил.

Шон почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а кончики волос на затылке начало покалывать.

— И что же Чайна ему сказал? — спросил он, боясь услышать ответ.

— Он приказал Катберту дать знать зимбабвийцам, что это ты совершил налет на базу Большая скала и украл индеки, полный ракет. Он велел Катберту сообщить им, что ты собираешься вернуться в Зимбабве через долину Хондо, в районе миссии Святой Марии, и что они должны поджидать тебя именно там.

У Шона закрутило в животе, и довольно долго он не мог прийти в себя от размеров и коварства расставленного ему Чайной капкана. В этом была просто-таки дьявольская жестокость. Позволить им поверить, что они наконец свободны, дать им почувствовать, что все опасности позади, когда на самом деле они двигались навстречу такой участи, какую не мог бы уготовать им и сам Чайна.

Ярость высшего командования Зимбабве не будет знать границ. У Шона был зимбабвийский паспорт, документ довольно удобный, но который сразу же превратит его в предателя и убийцу, который не может ожидать никакой помощи со стороны. Он тут же будет передан в знаменитую зимбабвийскую Центральную разведывательную организацию и направлен в пыточные подвалы тюрьмы Чикаруби, откуда живым он уже никогда не выйдет. Джоба, невзирая на его ранение, ждет та же участь.

Даже Клодия, хотя она и является американской гражданкой, больше попросту не существует. Прошло уже несколько недель, как было объявлено о ее пропаже. К этому времени интерес к этому случаю угаснет даже в американских посольствах в Хараре и Претории. Она, как и ее отец, будет считаться погибшей и не сможет рассчитывать на какую-либо защиту. То есть, она так же уязвима, как и все они.

Ловушка захлопнулась, и выхода из нее нет. У них за спиной армия РЕНАМО, с флангов — ФРЕЛИМО, а впереди — зимбабвийская ЦРО. Им остается или слоняться по диким джунглям, или быть загнанными, как дикие животные, или умирать от голода в пустыне.

— Думай! — сказал сам себе Шон. — Ищи выход.

Они могут попробовать пересечь границу Зимбабве, не в районе долины Хондо, а где-нибудь в другом месте, но ЦРО в поисках их поднимет на ноги всю страну. На каждой дороге будут установлены постоянные военные блокпосты. Без документов им не пройти и нескольких миль. А еще Джоб, что делать с Джобом? Как им пронести раненого, когда вся полиция и армия будут искать человека на носилках?

— Нам надо идти на юг, — сказал Альфонсо. — Мы пойдем в Южную Африку.

— Мы? — удивился Шон. — Ты хочешь пойти с нами?

— Я не могу вернуться к генералу Чайне, — философски заметил он, — особенно после того, как я его предал. Я пойду с вами в Южную Африку.

— Но ведь это переход длиной в триста миль, мимо двух враждующих армий: ФРЕЛИМО и южной группировки РЕНАМО. А как быть с Джобом?

— Мы понесем его с собой, — ответил Альфонсо.

— Триста миль?

— Тогда оставим его здесь, — пожал плечами Альфонсо. — Он всего лишь матабел, умрет так и так, невелика потеря.

Шон почувствовал, как у него к горлу подступают злые слова, но сумел сдержаться, пока все хорошенько не обдумал. Обдумав же предложение Альфонсо, он понял, что тот абсолютно прав. На севере сомнительное убежище в Малави было блокировано водами реки Кабора и отрядами генерала Чайны. На востоке лежал Индийский океан, а на западе поджидала зимбабвийская ЦРО.

— Хорошо, — с неохотой согласился Шон. — Юг — это единственный выход. Возможно, мы и сможем проскочить между ФРЕЛИМО и южными силами РЕНАМО. Все, что нам там придется сделать, так это пересечь хорошо охраняемую железнодорожную ветку и переправиться через Лимпопо да найти достаточно пропитания, пока мы будем идти по выжженной и опустошенной десятью годами гражданской войны территории.

— Зато в Южной Африке мы будем есть мясо каждый день, — жизнерадостно заметил Альфонсо.

Шон встал.

— А твои люди пойдут с нами?

— Я убью тех, кто не пойдет, — прозаично заявил Альфонсо. — Мы не можем отпустить их обратно к генералу Чайне.

— Правильно, — согласился Шон. — А ты по расписанию доложишь Чайне, что мы пересекли границу Зимбабве. С помощью радио мы сможем водить Чайну за нос дня четыре, а то и все пять. Он не догадается, что мы повернули на юг, пока ты будешь докладывать, что мы идем по прежнему пути и находимся вне его досягаемости. Тебе лучше бы немедленно переговорить со своими людьми. На юг лучше свернуть прямо сейчас. Поговори с ними, пока они сами не догадались, что мы что-то задумали.

Альфонсо созвал своих бойцов. В серых лучах рассвета лица шанганов, когда они собрались в крут и слушали, как Альфонсо расписывал им южный рай, в который он их поведет, казались спокойными и рассудительными.

— Мы все устали от войны, устали жить в кустах, как животные. Настало время научиться жить, как люди, найти себе жен и растить сыновей.

Альфонсо был полон пламенного красноречия, свойственного всем новообращенным, и прежде чем он закончил свою речь, Шон увидел в глазах большинства солдат выжидательное понимание и почувствовал облегчение. Впервые он начал верить, что предстоящее им путешествие действительно возможно — хотя и при достаточных усилиях и немалой доле удачи.

Он пошел сообщить о том, что им предстоит, Клодии и Джобу. Клодия как раз обтирала лицо раненого влажной тряпкой.

— Ему намного лучше. Вот что значит хороший ночной отдых.

Она умолкла, едва заметила выражение лица Шона. Настроение Клодии заметно ухудшилось, как только он рассказал, что им предстоит.

Джоб лежал очень тихо, и Шон, решив, что он опять перешел грань сознательного и бессознательного, нагнулся проверить ему пульс. Как только он коснулся его руки, Джоб открыл глаза.

— Ты доверяешь этим шанганам? — прошептал он.

— У нас не слишком большой выбор, — заметил Шон, затем резко продолжил, — мы…

— Оставь меня здесь, — шепот Джоба был едва слышен.

Выражение лица Шона посуровело и в голосе появились злые нотки.

— Прекрати эту ерунду, — предупредил он Джоба.

— Без меня у вас еще есть шанс, — настаивал Джоб. — А если вам надо будет тащить еще и эти носилки…

— У меня двенадцать здоровых шанганов, — заметил Шон.

— Лучше пусть хоть кто-нибудь пройдет, чем мы все умрем. Оставь меня, Шон. Спасайся сам и спасай Клодию.

— Ты начинаешь меня злить. — Шон встал и сказал Клодии: — Мы выступаем через десять минут.

Весь день они осторожно пробирались на юг. Было большим облегчением то, что теперь не надо было следить за появлением в небе вертолетов, однако шанганы по привычке периодически задирали головы вверх. Чем ближе они подходили к железнодорожной ветке, тем медленнее становилось их продвижение, все больше времени проводили они, прячась в лесных зарослях и кустах, ожидая возвращения Матату, который сообщал, что дорога впереди свободна, и вел их дальше.

Ближе к концу дня Шон оставил отряд в заросшем кустарником овраге и пошел вместе с Матату. Разведчики отсутствовали почти два часа и вернулись, когда солнце уже садилось. Они тихо и внезапно появились возле Клодии.

— Ну и напугал же ты меня! — выпалила она. — Ты прямо как кошка.

— Железнодорожная ветка всего лишь в миле от нас. Охрана ФРЕЛИМО, похоже, находится в растерянности. На ветке оживленное движение военных составов, а кругом царит паника. Для того чтобы пересечь ветку, надо будет что-то придумать. Как только выйдет луна, я схожу, посмотрю еще раз.

Пока они ждали появления луны, Альфонсо установил антенну и вышел на очередной сеанс связи со штаб-квартирой генерала Чайна.

— Голубок в полете, — сообщил он условную фразу, чтобы Чайна поверил, что Шон со своим отрядом пересекли границу.

После короткой паузы, за время которой оператор, очевидно, докладывал о принятом сообщении, Альфонсо получил приказ возвращаться на основную базу к реке. Он передал подтверждение приема и выключил рацию.

— Они не будут ожидать моего возвращения еще пару дней, — улыбнулся Альфонсо, собирая рацию, — так что подозрения у них возникнут еще не скоро.

Как только бледно-серебряный диск луны показался над верхушками деревьев, Шон и Матату исчезли в лесу, чтобы провести окончательную разведку железнодорожной ветки.

Примерно в миле от того места, где они остановились, разведчики обнаружили пересекающий ветку узкий ручей. Хотя он, в сущности, и представлял собой небольшую лужицу, вокруг него росли густые кусты, которые могли послужить хорошим прикрытием. Обычно кусты бывают вырублены на сотню ярдов от дороги в каждую сторону, но здесь молодой поросли позволили отрасти на высоту примерно по пояс человеку.

— Ну и ленивые же свиньи во ФРЕЛИМО, — пробормотал Шон. — Зато это даст нам хоть какое-то прикрытие. Пройдем по руслу ручья.

Ручей пересекал ветку по бетонной трубе, проложенной под насыпью. В пятидесяти ярдах от трубы располагался пост охраны. Пока Шон наблюдал в бинокль за дорогой, часовой ФРЕЛИМО с автоматом АК за спиной прошелся от поста до того места, где под рельсами проходила труба. Он прислонился к перилам и закурил сигарету. Огонек сигареты отмечал его путь, когда тот направился обратно к посту.

Шону показалось, что часовой нетвердо держится на ногах, а когда охранник достиг сторожевого поста, до ушей Шона и Матату донеслось негромкое женское хихиканье.

— Да у них там вечеринка, — причмокнул Шон языком.

— Пальмовое вино и джиг-джиг, — с завистью согласился Матату и в лунном свете поднял правую руку, на которой большой палец был зажат между средним и указательным. — Я бы от такого тоже не отказался.

— Грязный развратник, — дернул его за ухо Шон. — Когда мы доберемся до Йоханнесбурга, я добуду тебе самую большую, самую толстую леди, которую только можно будет сдвинуть с места.

Амурные вкусы Матату были притчей во языцех. «Как у шерпа с Эвереста», — обычно говорил при этом Шон.

Вольности, которые позволяла себе охрана дороги, обещали сделать переход линии делом довольно простым. Шон и Матату тихо выбрались из русла ручья и направились туда, где оставили остальных.

Они отсутствовали три часа, и когда приблизились к лагерю, оставалось всего несколько минут до полуночи. В начале оврага Шон остановился, чтобы дать условный сигнал, булькающую трель красношеего козодоя. Ему вовсе не улыбалось, чтобы их подстрелил кто-нибудь из шанганов Альфонсо. Он подождал ответа несколько минут и, не дождавшись, повторил сигнал. В ответ — опять тишина, и вот тогда у него появилось первое тревожное предчувствие.

Вместо того чтобы пойти напрямую, они осторожно обогнули овраг, в лунном свете Матату неожиданно наткнулся на след и немного прошел по нему, тревожно нахмурившись.

— Кто это? Куда шли? — прошептал Шон.

— Много людей. Наши шанганы! — Матату поднял голову и указал на север. — Они ушли, покинули лагерь.

— Ушли? — Шон пришел в замешательство. — Бессмыслица какая-то, если только!.. О, Господи! Только не это!

Быстро и тихо он проскользнул к лагерю. Часовые, которых он расставил перед тем, как уйти, исчезли, посты были покинуты. Шон почувствовал, как у него внутри поднимается паника, готовая поглотить его целиком.

— Клодия! — прошептал он, еле сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть это имя во весь голос.

Ему хотелось броситься к лагерю и найти ее, но Шон несколько раз глубоко вздохнул и подавил панику.

Он переключил автомат АКМ на стрельбу длинными очередями и пополз вперед на животе. Пять шанганов, которых он оставил спящими на дне оврага, исчезли, их снаряжение и оружие тоже исчезли. Он пополз дальше и в слабом свете луны разглядел силуэт носилок Джоба; рядом с ними, как и перед их уходом, лежала завернутая в одеяло Клодия, но невдалеке от нее лежало, распластавшись, еще одно тело. В свете луны он заметил на затылке лежащего темное пятно.

— Кровь!

Шон отбросил всякую осторожность и бросился к Клодии, рухнул рядом с ней на колени и прижал ее к себе.

Пробуждаясь от крепкого сна, она вздрогнула и вскрикнула, начала вырываться из его рук, но затем, поняв, кто это, успокоилась.

— Шон! — выпалила она, все еще не придя в себя ото сна. — Что такое? Что случилось?

— Слава тебе, Господи! — с облегчением пробормотал он, — Я уж думал!..

Он осторожно усадил ее и подошел к носилкам Джоба.

— Джоб, с тобой все в порядке?

Он осторожно потряс его за плечо, тот зашевелился и что-то пробормотал.

Шон вскочил на ноги и подошел туда, где лежал Альфонсо. Он дотронулся до его шеи. Кожа была влажной, но пульс ровный и глубокий.

— Клодия! — крикнул он. — Принеси фонарь!

В свете фонаря он осмотрел ссадину на голове Альфонсо.

— Хорошенький ударчик, — проворчал он. Хотя кровотечение было небольшим, он приложил к ране тампон и перевязал рану.

— Хорошо еще, что ударили по голове, а то могли бы и серьезно ранить, — мрачно пошутил он.

— Что случилось, Шон? — взволновано спросила Клодия. — Я уснула как убитая и ничего не слышала.

— Тебе повезло, — сказал Шон, завязывая узел на повязке, — а то бы и тебе потребовался такой же уход.

— Что случилось? Где остальные?

— Ушли, — сказал он, — сбежали, дезертировали. Их, очевидно, не вдохновила прогулка, а может быть, и сама цель прогулки. Они приложили Альфонсо по голове и отправились обратно к генералу Чайне.

Клодия изумленно уставилась на него.

— Ты хочешь сказать, что нас осталось только четверо? А все шанганы кроме Альфонсо ушли?

— Именно так, — согласился Шон. Альфонсо застонал и попробовал дотронуться до повязки. Шон помог ему сесть.

— Шон! — Клодия схватила его за руку, и он повернулся в ее сторону. — Что мы будем делать? — Шон бросил взгляд в сторону носилок. — Что мы будем делать с Джобом? Как мы его понесем? Как мы отсюда выберемся?

— Это, любовь моя, чрезвычайно интересный вопрос, — мрачно согласился Шон. — Все, что я могу тебе сказать, так это то, что завтра к этому времени нашему старому приятелю генералу Чайне станет известно, что мы в бегах, и при этом он будет точно знать, куда мы направляемся.

Она пораженно уставилась на него.

— Что же нам делать?

— Похоже, у нас не такой уж большой выбор, — сказал он. — Для нас еще пока открыта только одна дорога… пойдем туда, куда и шли.

Он помог Альфонсо встать на ноги.

— Это невозможно, — взволнованно прошептала Клодия. — Вы вдвоем не сможете унести носилки.

— В этом ты, конечно, права. Придется придумать что-то другое.

Подойдя с двух сторон, они подняли Джоба с носилок и уложили на одеяло Клодии, затем, в то время как остальные молча наблюдали за ним, Шон начал разбирать стекловолоконные носилки. Пока он этим занимался, из темноты бесшумно возник Матату и тихо что-то прошептал на ухо Шону.

Шон бросил быстрый взгляд в сторону Альфонсо.

— Ты их хорошо обучил. Твои шанганы разошлись в одиннадцати разных направлениях. Если мы бросимся их преследовать, то поймаем одного или двух, но кто-то обязательно дойдет до Чайны и доставит ему приятные новости.

Альфонсо начал проклинать и поносить дезертиров, а в это время Шон объяснял Джобу и Клодии:

— Я хочу использовать нейлоновые ремни для изготовления чего-то наподобие подвесного стула.

Клодия поглядела на него с сомнением.

— Джоб не настолько силен, чтобы сидеть. При движении откроются раны, кровотечение…

Она замолчала, заметив взгляд Шона.

— У тебя есть лучшее предложение? — огрызнулся он, и она только покачала головой.

Шон в два раза увеличил длину тяжелого зеленого полотна, взял ремни от своего АКМа и АК Альфонсо, чтобы сделать петли.

— Остальное подгоним на ходу, — заверил он, затем взглянул на Клодию. — Вместо того чтобы выискивать трудности, принесла бы хоть какую-то пользу и собрала все снаряжение, которое нам оставили шанганы. Нам надо отобрать то, что мы возьмем с собой.

Он очень быстро отобрал необходимое, оставив все, без чего можно было обойтись.

— Альфонсо и я понесем Джоба. Кроме этого, мы сможем нести только наше оружие и одеяла. Клодия и Матату должны взять медикаменты, фляги с водой и собственные одеяла. Все остальное бросаем здесь.

— А консервы? — спросила Клодия.

— Забудь о них, — резко сказал Шон и принялся прилаживать свой груз.

Он свел все до минимума, прекрасно понимая, что каждый лишний фунт веса уже после первых нескольких миль превратится в десять. Шон даже уговорил Альфонсо оставить АК и дал ему вместо этого пистолет, отобранный у русского пилота. Он ограничил себя всего лишь двумя обоймами для собственного АКМа и оставил у себя и Альфонсо по две гранаты — по одной разрывной и одной фосфорной.

Чтобы патруль ФРЕЛИМО случайно не обнаружил оставленное снаряжение, они сложили его в кучу, забросали сверху землей и накрыли ветками.

— Отлично, приятель, — сказал Шон Джобу. — Настало время отправляться в путь.

Он взглянул на часы и увидел, что уже без нескольких минут три. Они здорово отстали от графика и теперь, чтобы пересечь железнодорожную ветку, у них оставалось всего несколько часов темноты.

Шон присел на корточки рядом с Джобом и помог тому сесть, затем прочно закрепил его раненую руку на груди.

— А теперь самое трудное, — предупредил он, и они вместе с Альфонсо подняли Джоба на ноги.

Джоб стойко вынес это, не издав не звука, и стоял, поддерживаемый Шоном и Альфонсо.

Шон и Альфонсо надели на себя лямки импровизированного подвесного стула из нейлонового полотна, приподняли Джоба и усадили его в эту люльку. Здоровой рукой Джоб обхватил Шона за плечо, а Шон и Альфонсо взялись за руки у него за спиной, чтобы поддержать раненого.

— Готовы? — спросил Шон.

В ответ Джоб только что-то тихо проворчал, стараясь скрыть, какую боль доставляет ему каждое движение.

— Если вы считаете, что нам сейчас так уж плохо… — жизнерадостно сообщил Шон, — то предлагаю подождать еще пару часов!

Они пошли вдоль оврага по направлению к железнодорожной ветке. Шли медленно, стараясь приспособиться к новому, не совсем удобному способу передвижения, пытаясь придерживать Джоба, чтобы не доставлять ему лишних мучений, но когда они вышли на пересеченную местность, Джоба начало болтать, и он то и дело ударялся о своих носильщиков. Раненый не издавал ни звука, но Шон слышал его тяжелое дыхание прямо над ухом, а когда боль становилась особенно мучительной, Джоб вцеплялся пальцами в плечо Шона.

Они медленно продвигались по обмелевшему руслу ручья по направлению к водосточной трубе, пересекающей железную дорогу. Матату шел в сотнях ярдов впереди и был едва виден в лунном свете. Один раз он просигналил, чтобы отряд остановился, а через несколько минут предложил снова продолжить путь. Клодия шла сзади, отстав шагов на пятьдесят, чтобы в случае обнаружения и вынужденного отступления у нее было хоть какое-то преимущество.

Неся Джоба, Альфонсо и Шон не могли двигаться бесшумно. Однажды они оступились в илистой луже, и в ночной тиши это прозвучало так, словно где-то поблизости купается стадо бегемотов.

Матату первый достиг насыпи и начал делать им отчаянные знаки, чтобы они поторопились. Шон и Альфонсо заковыляли вперед, придавленные к земле весом Джоба, и оказались как раз на открытом месте, когда вверху на насыпи послышался скрип гравия и приглушенные голоса.

Стараясь пригнуться как можно ниже, они неуклюже побежали вперед, добрались до насыпи и укрыли Джоба в темноте тоннеля. Клодия бежала в два раза быстрее и отстала от них всего лишь на несколько ярдов. Шон обернулся и свободной рукой втащил ее из лунного света в благословенную темноту водосточной трубы.

Они прислонились к бетонной стене, пригнувшись под изогнутым сводом и стараясь восстановить дыхание. Все изрядно запыхались, пробираясь через грязь и песок обмелевшего ручья.

Шаги и голоса становились все громче, и наконец идущие остановились прямо у них над головами. По звукам голосов было похоже, что это мужчина и женщина. Гарнизоны ФРЕЛИМО то ли таскали с собой собственных маркитанток, то ли находили подружек в лагерях беженцев, в большом количестве раскиданных вдоль железной дороги.

Похоже, между ними происходил оживленный спор. Мужчина говорил заплетающимся от выпитого языком, а в голосе женщины слышались капризные протестующие нотки. Наконец мужчина возбужденно повысил голос.

— Доллар шуми, десять долларов, — сказал он. Голос женщины стал мягче, теперь в нем можно было услышать согласие и кокетство.

Затем послышались шаги по гравию, и несколько сорвавшихся камешков упало на дно ручейка.

— Они спускаются сюда! — на одном дыхании выпалила в ужасе Клодия, и все инстинктивно отпрянули в глубь трубы.

— Тихо, — сказал Шон.

Он высвободил Джоба из импровизированного сиденья и прислонил к бетонной стене.

Не успел Шон вытащить нож, как на фоне лунного света у входа в трубу появились два силуэта.

Они прижимались друг к другу и тихо смеялись, женщина поддерживала мужчину, пока они пробирались вперед. Шон сжал рукоять ножа, нацелив его чуть выше живота и готовый в любой момент встретить незваных гостей, но те сделали всего лишь несколько шагов в глубь тоннеля, продолжая хихикать и перешептываться, повернулись лицом друг к другу. Их фигуры были четко очерчены на фоне входа в тоннель.

Часовой ФРЕЛИМО прижал женщину к стене, поставил рядом свой карабин и начал возиться, расстегивая одежду. Женщина прислонилась спиной к стене и привычным жестом задрала переднюю часть юбки выше пояса. Смеясь и что-то пьяно бормоча, часовой привалился к ней. Одной рукой женщина продолжала держать задранную юбку, а другой поддерживала и направляла мужчину.

Если бы Клодия протянула руку, она вполне бы могла дотронуться до этой пары, но те были слишком заняты друг другом, чтобы замечать что-то вокруг. Мужчина начал раскачиваться около женщины, его голос стал громче, как бы подвигая к еще большим усилиям, движения становились все более яростными. Внезапно мужчина откинул назад голову, замер и издал крик, напоминающий клекот петуха-астматика. Затем он медленно обвис, женщина засмеялась и резко оттолкнула его. Продолжая смеяться, она расправила юбку и взяла мужчину за руку. Парочка выкарабкалась из трубы и скрылась за углом. Их шаги снова захрустели по насыпи и вскоре затихли. Шон сунул нож обратно в висящие на поясе ножны и сказал:

— Это называется покувыркаться в джунглях!

С нервным облегчением Клодия хихикнула.

— Ровно две секунды, это просто новый мировой рекорд, — прошептала она. Шон отрывисто обнял ее.

— Мы все еще друзья? — прошептал он, — извини, что пришлось огрызнуться на тебя.

— Просто я была пессимисткой и заслужила это. Больше не услышишь от меня никаких стонов и причитаний.

— Оставайся рядом.

Он повернулся, чтобы подхватить Джоба, и обнаружил, что тот от слабости сполз по стене и сидит на песчаном дне ручья.

Когда он наклонился, чтобы помочь ему подняться, его пальцы коснулись больного плеча Джоба. Повязка была мокрой, и улыбка сползла с лица Шона. Кровотечение началось снова.

«С этим мы ничего поделать не можем», — подумал он, осторожно помогая Джобу подняться.

— Как у тебя дела, старик?

— Обо мне не беспокойся, — хрипло, чуть слышно прошептал тот.

Шон тронул за плечо Матату, и тот, повинуясь безмолвному приказу, сразу же направился к дальнему концу тоннеля и исчез в зарослях обмелевшего ручья.

Через несколько минут до них донесся свист ночной птицы, это Матату давал знать, что путь свободен. Шон послал Клодию вперед и подождал пять минут, пока она пересечет открытое пространство.

— Пошли.

Шон взглянул на светящийся циферблат своего «ролекса», они подняли Джоба и двинулись в направлении лунного света.

Следующие сто шагов показались Шону самыми долгими и медленными в его жизни, но наконец они оказались в лесу, начинавшемся сразу за открытым пространством. Там их уже ждала Клодия.

— Получилось! — радостно прошептала она.

— Получилось, первые мили оказались шуткой, теперь осталось всего-то еще триста, — мрачно ответил он, и они пошли дальше.

Замерив скорость шагов по секундной стрелке своих часов, Шон подсчитал, что они идут со скоростью две мили в час. Матату, идя первым, выбирал путь полегче. Он постоянно находился впереди, в лесу, вне пределов видимости, и только его птичьи посвисты указывали им путь. Время от времени Шон проверял направление по звездам, находя в просвете листвы блеск Южного креста.

Когда звезды начали бледнеть в лучах рассвета, Шон объявил очередной привал. Здесь он в первый раз разрешил спутникам выпить немного воды — каждому по два глотка из бутылки, которую несла Клодия. Затем он переключил свое внимание на плечо Джоба. Повязка вся набухла от свежей крови, а лицо у Джоба было такого же цвета, как пепел в остывшем костре давно оставленного лагеря. Глаза запали, губы пересохли и потрескались, дышал он с тихим присвистом. Боль и потеря крови постепенно делали свое черное дело.

Шон аккуратно снял повязку, и они с Клодией обменялись быстрыми взглядами. Разрушение тканей было ужасным, а тампон присох, глубоко провалившись в рану. Шон понял, что если он попробует вынуть тампон, то разбередит рану, что, возможно, вновь вызовет кровотечение. Он наклонился и понюхал рану. Джоб улыбнулся улыбкой, которая больше напоминала оскал черепа.

— Бифштекс в соусе? — слабо спросил он.

— Чеснока не хватает, — улыбнулся в ответ Шон, но он все же успел уловить первый слабый запашок гниения.

Он выдавил половину тюбика йодистой мази на старый тампон, затем отодрал пластиковую обертку от нового индивидуального пакета и положил его на рану.

Клодия придерживала все это на месте, пока он перевязывал рану свежими бинтами. Потом Шон смотал пропитанную кровью повязку и сунул ее в карман. Он выстирает это, как только они наткнутся на воду.

— Надо идти, — сказал он Джобу. — Нам надо убраться как можно подальше от железнодорожной ветки. Готов?

Джоб кивнул головой, но Шон заметил в его глазах муку. Каждый шаг был для раненого агонией.

— Я сейчас вколю тебе антибиотик… может, добавить туда морфия?

Джоб покачал головой.

— Оставь его на тот случай, когда станет совсем уж плохо, — улыбнулся он, но эта улыбка больно резанула Шона по сердцу. Он не мог смотреть в глаза Джобу.

— Ну-ка, покажи нам свою лучшую часть, — сказал он, спуская ему штаны и втыкая иглу в лоснящуюся черную ягодицу.

Клодия скромно отвела взгляд, а Джоб прошептал:

— Ничего страшного, можешь смотреть, только руками не трогай.

— Ты не лучше Шона, — чопорно заявила она. — Вы оба просто донельзя вульгарны.

Они снова усадили Джоба на импровизированное сиденье и двинулись дальше. К середине утра, над холмами, мимо которых они проходили, начали мерцать в зеркальных водоворотах миражи. Над головами туманным облаком роились маленькие назойливые мушки, которые с яростной настойчивостью лезли в глаза, нос, уши. С жарой пришла и жажда. Пот высыхал прямо на ходу, оставляя на рубашках неровные белые полосы высохшей соли.

Когда в полдень они сделали привал в редкой пятнистой тени африканского тика, Шон понял, что все уже на пределе своих возможностей, а настоящая жара еще впереди. Они положили Джоба на поспешно сооруженную подстилку из сухой травы, и тот сразу же провалился в состояние, которое было ближе к коме, чем ко сну, и начал тихо храпеть сквозь пересохшие, потрескавшиеся и распухшие губы.

Так как каждый час, делая остановку, они с Альфонсо менялись сторонами, от лямок импровизированного сиденья у Шона была содрана кожа на обоих плечах. Альфонсо пострадал тоже, теперь он сидел, изучая свои раны, и тихо ворчал:

— Раньше я ненавидел матабелов, потому что они просто грязные свиньи, разносящие венерические болезни, но теперь у меня есть и другие причины ненавидеть их.

Шон подбросил ему тюбик с йодистой мазью.

— Помажь мути на свои ужасные раны, а пустой тюбик запихай в свой болтливый рот, — посоветовал он.

Альфонсо, продолжая ворчать, отошел в сторону в поисках места, где бы можно было спокойно полежать.

Шон и Клодия нашли тенистый уголок под пышным терновым кустом невдалеке от того места, где лежал Джоб. Шон разостлал одеяла и устроил небольшое гнездышко.

После этого он уселся и с удовольствием сказал:

— Я готов.

— Как готов? — спросила Клодия и, встав рядом на колени, принялась покусывать его за ухо.

— Ну, так еще не готов, — усмехнулся он и уложил ее рядом с собой.

На заходе солнца Шон на небольшом бездымном костерке приготовил маисовую кашу, в то время как Альфонсо приладил антенну и настроил рацию на частоту штаб-квартиры РЕНАМО. Сначала послышалась смесь разных голосов, забивших всю частоту, — очевидно, передачи ФРЕЛИМО, — но потом сквозь эту неразбериху они услышали свои позывные.

— Н'гулубе! Прием! Ответьте Н'гулубе! Это «Банановое дерево»!

Альфонсо ответил и передал фиктивные координаты их местоположения, которое, в соответствии с ними, находилось далеко на север от железнодорожной ветки, по дороге обратно к реке. «Банановое дерево» передало подтверждение приема и замолчало.

— Они это проглотили, — высказал Шон свое мнение. — Похоже, что шанганские дезертиры еще не добрались до базы и не подняли тревогу. Но это пока.

В лучах заходящего солнца они поели маисовой кагпи, затем Шон принялся изучать полевую карту и нанес на нее свою нынешнюю позицию. Согласно карте, холмистая местность будет тянуться еще около тридцати миль, затем она должна плавно перейти в более или менее плоскую равнину, на которой были отмечены многочисленные деревушки и обрабатываемые поля. А вот дальше лежала первая естественная преграда: еще одна широкая река, протекающая с запада на восток, как раз поперек их маршрута.

Шон подозвал Альфонсо и спросил:

— Ты знаешь, где находятся границы и где расположены главные силы южной группировки РЕНАМО под командованием генерала Типпу Типа?

— Они, так же как и мы, находятся в постоянном движении, чтобы сбить с толку ФРЕЛИМО. Они сегодня здесь, а завтра уже где-нибудь около Рио Сави, — пожал плечами Альфонсо. — РЕНАМО везде, где идет война.

— А где располагается ФРЕЛИМО?

— ФРЕЛИМО бегает за РЕНАМО, а когда наконец догонит его, то тут же убегает, как перепуганный кролик. — Альфонсо громко хохотнул. — Для нас сейчас совершенно безразлично, кто есть кто и кто где сидит. Кого бы мы ни встретили, любой попробует разделаться с нами.

— Исчерпывающие разведданные, — насмешливо поблагодарил его Шон и, сложив карту, убрал ее в пластиковый бумажник.

Они быстро покончили со скудной трапезой, и Шон встал и сказал:

— Ну что, Альфонсо, давай, берем Джоба и пошли дальше.

Альфонсо тихо рыгнул, потом оскалился в улыбке.

— Это твой матабелский пес. Если он тебе нужен, сам его и тащи, а с меня довольно.

Шон постарался скрыть свое раздражение.

— Не будем терять время, — мягко сказал он. — Поднимайся!

Альфонсо снова рыгнул и, не спуская глаз с Шона, продолжал улыбаться.

Шон медленно потянулся к штык-ножу, висевшему на поясе, и точно так же непринужденно Альфонсо положил руку на рукоять «Токарева», торчащего у него за поясом. Они уставились друг на друга.

— Шон, что происходит? — встревожено спросила Клодия. — Что все это значит?

Она не понимала, о чем идет речь, поскольку говорили на шанганском. Но напряжение было слишком ощутимо.

— Он отказывается помогать мне нести Джоба, — объяснил Шон.

— Но ты же не можешь нести его один, правда? — так же встревоженно сказала она. — Альфонсо поможет…

— …или я убью его, — закончил Шон по-шангански, на что Альфонсо только громко рассмеялся.

Он встал, отряхнулся, повернулся спиной к Шону, взял рацию, АКМ Шона и большую часть фляг с водой.

— Я понесу это, — усмехнулся он и шутливо покачал головой. — А ты неси матабела.

И он заковылял на юг, в соответствии с их маршрутом.

Шон убрал руку с пояса и взглянул в сторону Джоба. Тот безмолвно наблюдал за происходящим, лежа на травянистой подстилке.

— Если ты попробуешь высказать то, что думаешь, я разворочу твой черный зад, — проворчал он.

— А я ничего и не говорю, — попытался улыбнуться Джоб, но вместо улыбки у него получилась кривая болезненная гримаса.

— Вот и хорошо, — мрачно сказал Шон и принялся поднимать с земли импровизированное сиденье.

— Клодия, помоги.

Они поставили Джоба на ноги, обвязали ему вокруг пояса нейлоновые ремни, затем пропустили их между ног, наподобие парашютных лямок, и Шон закинул ременные петли себе на плечи. Затем он прихватил Джоба одной рукой за пояс.

— Еще одна река, осталось пересечь всего-то одну речку, — прохрипел он и улыбнулся Джобу.

Они двинулись вперед. Хотя теперь ноги Джоба доставали до земли и он пытался по возможности хоть как-то помочь, в основном он висел на ремнях, навалившись на плечо Шона. Они оказались связанными вместе, как лошади в одной упряжке.

Пройдя первые сто шагов, они установили своеобразный ритм, но все равно их продвижение было ужасно медленным и болезненным. Они даже не задумывались о том, чтобы не оставлять за собой следы, так как Шон просто выбирал прямой и наиболее явный путь. Они оставляли за собой явный след, который, как жилки на засохшем листике, образовывали на африканской степи замысловатый лабиринт.

За ними шла Клодия, нагруженная медикаментами, оставшимися бутылями с водой, и все же она несла с собой еще и веник, которым пыталась заметать из следы. Ее усилия еще могли обмануть случайного человека, но следопыт ФРЕЛИМО проследует за ними, как будто они движутся по шоссе M1. Вряд ли стоило тратить на это силы, но Шон решил не разочаровывать ее, он прекрасно знал, как важно для нее чувствовать, что она несет свою часть груза да еще и дополнительно прилагает усилия к их общему спасению.

Шон замерил скорость их передвижения, подсчитывая шаги по секундной стрелке, и пришел к выводу, что теперь они делают менее мили в час, восемь миль в день, и это все, на что они могли надеяться. Он попробовал разделить триста на полученное число, но оставил это занятие еще до того, как получил окончательный удручающий ответ.

И Альфонсо, и Матату исчезли из виду, скрывшись в лежащем впереди редком лесочке, и Шон снова поглядел на часы. Они шли всего тридцать минут, но силы уже были на исходе. Джоб казался куда тяжелее, лямки глубоко врезались в плечи. Кроме того, Джоб волочил ноги и спотыкался на каждой неровности.

— Переходим на получасовые броски, — сказал ему Шон. — У нас пять минут передышки.

Когда Шон посадил его, прислонив спиной к стволу дерева, Джоб откинул голову, прижав ее к шершавой коре, и закрыл глаза. Он дышал со всхлипом, а по щекам у него струились ручейки пота. Его капельки были похожи на маленькие черные жемчужины.

Шон превратил пять минут в десять, после чего бодро объявил:

— Подъем, солдат! Давай-ка разомнем ноги.

Снова поднять Джоба на ноги оказалось пыткой для обоих, и Шон понял, что, проявляя милосердие к Джобу, позволил ему отдыхать слишком долго. Рана начала подсыхать.

Следующие тридцать минут тянулись настолько долго, что Шон даже подумал, не встали ли у него часы. Чтобы успокоить себя, ему пришлось посмотреть на движение секундной стрелки.

Когда наконец он усадил Джоба, тот, морщась, сказал:

— Извини, Шон, у меня судороги. В левой икре.

Шон присел перед ним на корточки и начал растирать измученные мышцы ног Джоба. Продолжая массаж, он спокойно сказал Клодии:

— Там в медицинской сумке есть таблетки соли. В переднем кармашке.

Джоб проглотил таблетки, а Клодия держала у его губ флягу с водой. Сделав два глотка, он оттолкнул ее руку.

— Выпей еще, — настаивала Клодия, но Джоб отрицательно покачал головой.

— Не трать зря, — пробормотал он.

— Ну, как теперь? — спросил Шон и пару раз хлопнул по больной икре.

— Сойдет еще на несколько миль.

— Тогда пойдем, — сказал Шон, — а то рана опять засохнет.

Клодия была поражена, как эти двое могли идти в ночи всего лишь с пятиминутными перерывами и всего лишь с жалкими каплями воды.

«И так триста миль, — думала она. — Но это же попросту невозможно. Ни плоть, ни кровь такого не выдержат. Это убьет обоих».

Незадолго до рассвета из леса маленькой черной тенью вынырнул Матату и что-то прошептал Шону.

— Он нашел колодец милях в двух-трех впереди, — сказал Шон спутникам. — Как, Джоб, сможешь?

Взошло солнце, осветило макушки деревьев, и дневная жара начала набирать силу, как в разожженной топке. Когда Джоб окончательно ослаб и просто обвис на ремнях, навалившись всем весом на Шона, до колодца все еще оставалось около полумили.

Шон уложил приятеля на землю и сел рядом с ним. Он тоже был настолько обессилен, что несколько минут даже не мог говорить.

— Ну ладно, по крайней мере, ты выбрал неплохое местечко для отдыха, — поздравил он Джоба хриплым шепотом.

Густые заросли терновника должны были дать им укрытие на оставшуюся часть дня.

Они сделали из травы подстилку для Джоба и уложили его. Он находился в полубреду, его речь была бессвязной, язык заплетался, глаза постоянно затуманивались. Клодия попыталась покормить его, но Джоб просто отвернулся. Однако он с жадностью напился, когда Альфонсо и Матату принесли от колодца наполненные до краев фляги с водой. Утолив жажду, Джоб впал в забытье, и они стали пережидать дневную жару в терновнике.

Шон и Клодия лежали, обнявшись. Она уже так привыкла засыпать в его объятиях. Было ясно, что Шон дошел до предела своих возможностей. Она даже не представляла, что он может быть так вымотан, поскольку раньше думала, что его силы безграничны.

Когда вскоре после полудня она проснулась, он лежал рядом с ней, как мертвый, и она принялась с любовью, даже с какой-то жадностью изучать его лицо. Его отросшая борода начала виться, и она отыскала в этих зарослях два седых завитка. Лицо осунулось, на нем появились морщины, и оно обветрилось в тех местах, где она раньше не замечала. Она изучала эти приметы, как будто могла прочитать по ним, как она это делала когда-то на табличках с клинописью, историю его жизни.

«Господи, да я ведь люблю его, — подумала она, поражаясь глубине собственных чувств. Под лучами солнца его кожа приобрела цвет красного дерева, и все же на ней остался лоск, как на старой хорошей коже, отполированной бережным уходом. — Как папины сапоги для игры в поло».

Она улыбнулась этому сравнению, но оно в данном случае вполне подходило. Она видела, как ее отец с любовью пальцами смазывал эти сапоги жиром и полировал до матового блеска собственной ладонью.

— Сапоги! — прошептала она. — Какое подходящее для тебя сравнение, — сказала она спящему Шону и вспомнила, какими были гибкими и морщинистыми на коленях сапоги ее отца. Когда он вставал ногой в стремя, они казались почти шелковыми. — Морщинистые, как ты, мой старый сапожок.

Она улыбнулась и осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулась губами к морщинкам у него на лбу.

Она вдруг поняла, как память об отце полностью утонула в этом человеке, который однажды лежал в ее руках, как ребенок. Оба они, казалось, слились воедино, и она могла сконцентрировать всю свою любовь на одном человеке. Она осторожно начала двигать голову спящего Шона до тех пор, пока та не оказалась у нее на плече, затем погрузила пальцы в густые заросли волос у него на затылке и начала нежно укачивать его.

К этому моменту она умудрилась избавиться почти от всех своих эмоций, от гнева до чувственности, и теперь у нее осталась лишь нежность. Зато эта нежность была совершенной.

— Маленький мой, — прошептала она нежно, как может только мать.

И снова от всего сердца поверила, что он принадлежит только ей.

Слабый стон нарушил ход ее мыслей. Она подняла голову и взглянула в ту сторону, где под терновым кустом лежал Джоб, но тот снова замолк.

Она подумала об этих двоих, о Шоне и о Джобе, об их особых мужских отношениях, в которых, как она себе прекрасно представляла, ей нет места. Ей бы надо было чувствовать ревность, но вместо этого она, как это ни странно, чувствовала себя намного спокойней. Если Шон может быть таким постоянным и готовым на самопожертвование в своей любви к другому мужчине, то она надеялась, что в их совершенно отличных от этого, но более бурных отношениях она может рассчитывать на такое же постоянство.

Джоб снова застонал и беспокойно заворочался. Она вздохнула и, оторвавшись от спящего Шона, встала и подошла к тому месту, где лежал Джоб.

Туча металлически-зеленых мух кружилась над пропитанной кровью повязкой на плече Джоба. Они садились на нее, пробовали ее своими длинными носиками и потом с восторгом потирали передние лапки. Клодия заметила, что они уже успели отложить в складках повязки свои похожие на зернышки риса яички. Вскрикнув от отвращения, она разогнала их и начала счищать яички с бинтов.

Джоб открыл глаза и взглянул на нее. Она поняла, что он опять пришел в полное сознание, и ободрительно улыбнулась.

— Хочешь попить?

— Нет, — его голос был настолько слаб, что ей пришлось даже наклониться поближе. — Убеди его сделать это, — сказал он.

— Кого? Шона? — переспросила она, и Джоб кивнул головой.

— Так не может дальше продолжаться. Он убьет себя. А без него никто из вас не выживет. Ты должна заставить его оставить меня здесь.

Она начала отрицательно качать головой еще до того, как Джоб закончил говорить.

— Нет, — твердо сказала она. — Он никогда этого не сделает. Даже если он и захочет это сделать, я ему не позволю. Нет, дружочек, мы все в одной связке. — Она дотронулась до его плеча. — Хочешь немного воды?

Не имея сил спорить дальше, он сдался. За последние часы состояние Джоба, как и Шона, казалось, тревожно ухудшилось. Она села рядом с ним, и пока солнце медленно скользило к западному горизонту, отгоняла от него мух пальмовым листом.

В вечерней прохладе Шон заворочался, сел, моментально проснувшись, и быстрым взглядом оглядел окрестности. Сон явно придал ему сил и энергии.

— Как он там? — спросил Шон, и когда Клодия в ответ покачала головой, подошел к ней и присел на корточки.

— Очень скоро мы должны будем его поднять.

— Дай ему еще несколько минуточек, — взмолилась она, потом добавила: — Знаешь, о чем я думала, пока тут сидела?

— Ну, расскажи, — согласился он и обнял ее за плечо.

— Я думала о колодце, который находится поблизости. Я представляла, как лью на себя воду, стираю одежду, смываю с себя эту ужасную вонь.

— Ты никогда не слышала историю о Наполеоне? — спросил он.

— О Наполеоне? — посмотрела она на него с удивлением: какое он имеет отношение к купанью?

— Когда он возвращался из походов, то посылал вперед гонца с посланием к Жозефине, «Je ventre, netelavepas» — «Я возвращаюсь, не мойся». Видишь, он любил свою леди, так же как сыр, при полном аромате. Ты бы ему сейчас очень понравилась!

— Ты просто отвратителен! — толкнула она его в плечо.

Джоб застонал.

— Эй, там, — переключил на него свое внимание Шон. — Что такое, старик?

— Я принимаю твое предложение, — прошептал Джоб.

— Это насчет морфия? — спросил Шон, и Джоб кивнул головой.

— Маленький укольчик, хорошо?

— Сейчас устроим, — согласился Шон и взял медицинскую сумку.

После укола Джоб лежал с закрытыми глазами, а Шон и Клодия наблюдали, как глубокие складки в углах его рта, вызванные жуткой болью, постепенно расправляются.

— Получше? — спросил Шон.

Джоб, не открывая глаз, только слабо улыбнулся.

— Мы даем тебе еще несколько минут, пока выходим на связь с «Банановым деревом», — сказал Шон.

Шон встал и пошел туда, где Альфонсо уже прилаживал антенну.

— Н'гулубе, здесь «Банановое дерево».

Ответ на первый же вызов Альфонсо был таким сильным и ясным, что Шон даже удивился.

Альфонсо уменьшил громкость, после чего взял микрофон и передал очередные фальшивые координаты, делая вид, что они все еще движутся в сторону реки.

Последовала пауза, во время которой слышны были только статическое потрескивание и шорохи, затем так же громко и чисто послышался другой голос.

— Дай мне поговорить с полковником Кортни!

В интонации нельзя было ошибиться, и Альфонсо взглянул на Шона.

— Генерал Чайна, — прошептал он, протягивая Шону микрофон, но тот отстранил его руку и нахмурился, ожидая, что будет дальше.

В наступившей тишине Клодия оставила Джоба и подошла к Шону. Она присела рядом с ним на корточки, и он бережно обнял ее. Все уставились на рацию.

— Дезертиры, — тихо сказала Клодия. — Теперь Чайна все знает.

— Слушай, — остановил ее Шон. Последовало ожидание.

— Очень хорошо! — снова раздался голос Чайны. — Я вполне понимаю, почему ты не хочешь отвечать. Однако я полагаю, ты меня слышишь, полковник.

Внимание всех было приковано к радио, и Джоб открыл глаза. Он отчетливо слышал каждое слово, сказанное Чайной, и мрачно покрутил головой. Альфонсо оставил свой мешок и оружие на одеяле в десяти шагах от того места, где лежал Джоб. Рукоятка пистолета торчала из бокового кармана вещмешка.

— Ты огорчил меня, полковник, — голос Чайны был мягким и дружеским. — Впрочем, было бы слишком просто и грустно, если бы вы просто отдались в руки команды, которую я подготовил для вас на границе Зимбабве.

Джоб оперся на здоровый локоть. Боли он не чувствовал, лишь слабость и головокружение. Морфий сделал свое дело. Только было очень трудно ясно мыслить. Он сконцентрировал свое внимание на пистолете и гадал, оставил ли Альфонсо в нем обойму. Он начал двигаться к нему, упираясь пятками в землю и резко отталкиваясь ногами. Все это было проделано бесшумно, внимание остальных было приковано к голосу, раздающемуся из рации, поэтому никто ничего не заметил.

— Так значит, игра продолжается, полковник, или мы назовем это теперь охотой? Ты великий охотник, великий белый охотник. Твоя слава — в преследовании диких животных. Ты называешь это спортом и гордишься, называя «честным состязанием».

Джоб уже прополз половину пути. Пока боли все еще не было, а ему надо двигаться немного быстрее. В любой момент кто-нибудь может обернуться и заметить его.

— Я никогда не понимал этой страсти белых людей к преследованию. Для меня это всегда казалось таким бессмысленным. Мои люди всегда считали, что если хочешь мяса, то убивай самым надежным способом, приложив минимум усилий.

Джоб добрался до вещей Альфонсо и потянулся к ручке пистолета. Однако когда он потащил его из кармашка, пальцы перестали его слушаться, и пистолет выскользнул из руки; но вместо того, чтобы с шумом упасть на твердую пересохшую землю, он бесшумно упал на сложенное одеяло. Джоб почувствовал облегчение, когда увидел, что пистолет заряжен и взведен. Альфонсо держал его готовым к немедленному употреблению.

А у него за спиной из рации все еще лился голос Чайны.

— Возможно, ты испортил меня, полковник. Возможно, я вошел во вкус ваших упадочных европейских нравов, полковник, но впервые в жизни я почувствовал вкус к охоте. Может быть, это произошло потому, что ставка в этой игре слишком велика и сумела зажечь меня. Просто мне очень интересно, что ты чувствуешь при такой смене ролей, полковник. Ты — дичь, а я — охотник. Я знаю, где находишься ты, а ты не знаешь, где нахожусь я. Возможно, я даже ближе, чем ты можешь себе представить. Где я, полковник? Ты должен догадаться. Тебе предстоит убегать и прятаться. Так где и когда мы встретимся?

Джоб старательно обхватил ручку «Токарева». Он поднял пистолет, поразившись, как мало для этого потребовалось усилий, и нажал большим пальцем на предохранитель, но тот не двинулся с места. Его охватила паника. Рука слишком онемела и ослабла, чтобы снять пистолет с предохранителя.

— Я не обещаю тебе «честного состязания», полковник. Я буду охотиться за тобой по-своему, по-африкански, но это будет хороший спорт. По крайней мере, это-то я обещаю.

Джоб собрал все свои силы и почувствовал, как предохранитель под его пальцем наконец сдвинулся с места.

— Сейчас ровно 18:00 по местному времени. Я выйду на связь завтра на этой же частоте и в это же время, полковник. Это, конечно, если мы до этого времени еще не встретимся. А пока следи за небом, полковник Кортни, следи, что происходит у тебя за спиной. Ты даже не догадываешься, с какой стороны я приду. А я приду, будь уверен!

Послышался легкий щелчок, Чайна отключил свой микрофон, и Шон тут же потянулся к рации и выключил ее, чтобы поберечь батарейки. Никто не двигался и ничего не говорил, пока другой металлический звук не нарушил тишину. Шон ни с чем бы не спутал звук снимаемого с предохранителя пистолета. Его реакция была мгновенна, он оттолкнул Клодию и резко развернулся лицом на звук.

На какое-то мгновение он оцепенел, затем закричал:

— Нет! Джоб, ради Христа! Не надо!!

И рванул вперед, как спринтер с низкого старта.

Джоб лежал на боку лицом к Шону, но слишком далеко. Шон рванулся, чтобы преодолеть разделяющее их пространство, но ему показалось, что он двигается через мед, густой и липкий, который замедляет его движения. Он видел, как Джоб поднимает пистолет, пытался остановить его взглядом. Они смотрели друг другу в глаза, Шон пытался взглядом подчинить себе Джоба, заставить его слушаться, а глаза Джоба были грустными, полными сожаления, но твердыми.

Шон видел, как Джоб открыл рот, слышал, как дуло пистолета стукнулось о зубы, когда Джоб пытался засунуть дуло как можно дальше в рот, видел, как вокруг дула сомкнулись губы — как у ребенка, который сосет леденец на палочке. Шон приложил все силы, чтобы схватить руку Джоба, держащую пистолет, и вырвать тупое дуло изо рта друга. Но он лишь успел коснуться кончиками пальцев запястья Джоба, когда прозвучал выстрел.

Звук был негромким, плоть и кости черепа Джоба приглушили его.

В этот момент зрение Шона стало неестественно острым, ему вдруг показалось, что время затормозилось и все происходит очень медленно, как в кино, прокрученном на половинной скорости.

Голова Джоба изменила форму, она распухла прямо на глазах у Шона, как надуваемый воздушный шарик. Веки широко раскрылись, и на мгновение его глазные яблоки вылезли из своих орбит, продемонстрировав белую окантовку вокруг темных зрачков, а потом скрылись где-то внутри черепа.

Потом его голова снова поменяла форму, откинулась назад, кожа на скулах туго натянулась, сделав нос совсем плоским как раз в тот момент, когда пуля вышла у него из затылка. Голова запрокинулась, и даже после выстрела Шон слышал треск и хруст позвоночника.

Джоба отбросило назад, рука отлетела от головы в сторону, как будто в веселом приветствии, а в сжатом кулаке все еще был «Токарев», но Шон был достаточно быстр, чтобы не дать изуродованной голове удариться о землю.

Он поймал Джоба в объятия и с силой прижал к груди. Его тело было тяжелым и горячим от лихорадки, но сейчас казалось излишне гибким, как будто в нем не было костей. Он чувствовал, как мышцы Джоба дрожат и сокращаются, ноги дергаются в каких-то ужасных судорогах, а он старался удержать его.

— Джоб, — прошептал Шон, ладонью закрывая ужасное выходное отверстие, пытаясь затолкнуть кровавую массу обратно в раздробленный череп. — Ну и дурак же ты, — прошептал он. — Тебе не следовало этого делать.

Он прижался щекой к его щеке и держал в объятиях, как возлюбленную.

— У нас бы все получилось. Я бы тебя отсюда вывел, — продолжая обнимать безжизненное тело, он начал его нежно укачивать, что-то тихо бормоча, прижавшись щекой к его щеке и закрыв глаза. — Мы с тобой столько прошли вместе, нечестно было останавливаться здесь.

Клодия подошла и опустилась на колени рядом с Шоном. Она протянула руку к его плечу, судорожно подыскивая, что бы сказать, но не нашла слов и убрала руку, так и не дотронувшись до него. Шон не замечал ни ее, ни вообще того, что его окружало.

Видеть его печаль было так ужасно, что Клодия почувствовала, что не сможет смотреть на это. Это было слишком личное, и в то же время она все равно не могла оторвать глаз от его лица. Ее собственные чувства были полностью утоплены в глубокой печали Шона. Она и сама за это время очень привязалась к Джобу, но это не входило ни в какое сравнение с той любовью, которая сейчас предстала перед ней в обнаженном виде.

Складывалось впечатление, что этот выстрел убил какую-то часть самого Шона, и она не испытала ни потрясения, ни удивления, когда увидела, что он плачет.

Слезы, казалось, поднимались откуда-то из самой глубины души Шона, поднимались болезненно, обжигая все на своем пути, опаляли в конце пути его глаза, прожигая себе путь наружу, а затем медленно текли по его обветренным щекам в бороду.

Даже Альфонсо не мог на это смотреть. Он встал и отошел в заросли терновника, а Клодия не могла сдвинуться с места. Она продолжала стоять на коленях рядом с Шоном, и из глаз у нее тоже покатились слезы. Они вместе оплакивали Джоба.

Матату услышал выстрел, находясь за милю от них. Охраняя тыл, он следил, не появится ли преследующий их патруль.

Он быстро вернулся в лагерь и, еще стоя на самом краю лагеря около кустов терновника, за несколько секунд понял, что произошло. Затем он тихо подошел и сел на корточки за спиной у Шона. Как и Клодия, он с большим уважением отнесся к горю Шона, ожидая, пока тот сумеет справиться с невыносимым горем.

Наконец, не открывая глаз и ни на кого не глядя, Шон заговорил.

— Матату, — сказал он.

— Ндио, бвана.

— Иди и найди место для похорон. У нас нет ни инструмента, ни времени, чтобы копать могилу, но он все же матабел, и его надо похоронить сидя, лицом к восходящему солнцу.

— Ндио, бвана.

Матату скользнул в темнеющий лес, а Шон наконец открыл глаза и аккуратно уложил Джоба на серое шерстяное одеяло. Сейчас его голос был ровным, почти как при обычном разговоре.

— По традиции мы должны бы похоронить его в центре его крааля для скота. — Он тыльной стороной ладони вытер со щек слезы и спокойно продолжил: — Но мы с ним странники — и я, и он. У него не было ни скота, ни крааля, который он бы мог назвать своим.

Клодия не была уверена, что он обращается к ней, но все же ответила:

— Дичь была его скотом, а африканские просторы — его краалем. Он будет доволен этим местом.

Шон, так и не взглянув на нее, кивнул головой.

— Я благодарен тебе за то, что ты меня поняла.

Он наклонился и закрыл глаза Джоба. Его лицо осталось практически неповрежденным, если не считать разбитых передних зубов. Краешком одеяла Шон вытер кровь в уголке рта. Теперь Джоб выглядел мирно и спокойно. Шон повернул его на бок и начал заворачивать в одеяло, используя полосы нейлона и ремни от автоматов, чтобы зафиксировать тело в сидячей позе, так чтобы колени упирались в подбородок.

Матату вернулся до того, как он закончил дело.

— Я нашел хорошее место, — сказал он. Шон кивнул, не отрываясь от своего занятия. Клодия нарушила нависшую тишину.

— Он отдал свою жизнь за нас, — тихо сказала она.

Это прозвучало так банально и недостойно данного момента, что она пожалела, что сказала это, но Шон опять согласно кивнул.

— Я так и не успел вернуть ему долг, — сказал он, — а теперь уже никогда и не смогу.

Он наконец закончил приготовления. Джоб был надежно завернут в серое одеяло, наружу торчала только его голова.

Шон встал и подошел к своей небольшой сумке. Он вынул из нее единственную запасную рубашку, вернулся обратно к тому месту, где лежал Джоб, и снова присел около тела.

— Прощай, брат. Мы прошли с тобой хорошую дорогу. Мне только хотелось бы, чтобы мы вместе прошли ее до конца, — тихо сказал он, наклонился и поцеловал его в лоб.

Он проделал это с такой простотой, что это показалось очень естественным и правильным.

Затем он чистой рубашкой обмотал голову Джоба, закрыв его ужасную рану, взял его на руки и, положив его голову себе на плечо, пошел с ним в лес.

Матату повел его к заброшенной норе муравьеда в расположенном неподалеку терновом лесу. Для того чтобы расширить проход так, чтобы внести тело Джоба, потребовалось несколько минут. С помощью Матату Шон развернул тело товарища так, чтобы тот был обращен лицом на восток, а затылком на вечерние звезды.

Прежде чем закрыть могилу, Шон присел рядом с ней на колени и достал из кармана осколочную гранату. Матату и Клодия стояли и наблюдали, как он осторожно из гранаты и шнурка делает растяжку. Когда он поднялся, Клодия вопросительно посмотрела на него. Шон кратко ответил:

— Против могильных воров.

Матату помог ему уложить камни вокруг плеч Джоба, чтобы закрепить тело в сидячей позе. Затем они полностью закрыли его большими булыжниками, построив большую пирамиду, которая должна была защитить тело от гиен. Покончив с этим, Шон больше не стал задерживаться. Он ушел, даже не обернувшись, а через несколько мгновений за ним последовала и Клодия.

Несмотря на печаль, связанную с последними событиями, Клодия чувствовала себя чем-то вроде посвященной и избранной. Ее уважение и любовь к Шону стократно возросли благодаря чувствам, которые он проявил при потере друга. Она чувствовала, что слезы лишь подтвердили силу возлюбленного, а не выдали его слабость, и эта редкая для него демонстрация любви только усилила его мужественность. Благодаря этой ужасной трагедии она узнала про Шона больше, чем при других обстоятельствах узнала бы за всю жизнь.

Этой ночью у них был тяжелый переход. Шон так рвался вперед, что, казалось, просто хотел заглушить свое горе. Клодия и не пыталась придержать его. Хотя теперь она была худой и больше походила на борзую, ей пришлось стараться изо всех сил, чтобы не отставать от него, она не жаловалась. К восходу они покрыли сорок миль от того места, где был похоронен Джоб, и теперь перед ними лежала зеленая долина.

Шон нашел рощицу высоких деревьев, которая обещала хоть немного тени, и, пока Клодия и Матату готовили обед, Шон повесил через плечо бинокль, засунул в задний карман карту и направился к самому высокому дереву.

Клодия с волнением наблюдала, как он начал взбираться на дерево, но Шон был проворен, как белка, и силен, как вожак бабуинов. Он использовал огромную силу рук, чтобы подтягивать себя на ровных и гладких участках ствола, где не за что было зацепиться.

Когда он добрался почти до самой вершины, белоспинный гриф сорвался с гнезда и, пока Шон устраивался в развилке ветвей в нескольких футах от его насеста, начал взволнованно кружить над деревом.

В гнезде лежало два белых как мел яйца, и Шон успокаивающе проворчал все еще кружащей над головой птице:

— Не беспокойся, старушка. Я не собираюсь их воровать.

Шон не разделял общее отвращение к этим птицам. Они делали жизненно необходимую работу: очищали вельд от падали и болезней. Нелепые в неподвижности, они являли собой образец элегантности и красоты в небе — хозяева бескрайних просторов и природные короли полета. Древние египтяне и другие народы, столь же близкие к природе, почитали их как богов.

Шон улыбнулся птице. Первая улыбка, которая озарила его лицо с того момента, как не стало Джоба. Затем он перенес внимание на окружающую территорию. Аллювиальная долина, начинающаяся впереди, интенсивно обрабатывалась, между обработанными полями были разбросаны только небольшие рощицы. Шон знал, что они обозначают околицы небольших деревенек, отмеченных на его карте. Он направил туда свой бинокль.

Он увидел, что поля не вспахивались и не засеивались уже много сезонов. Земли густо покрыла растительность, которая в Африке быстро вторгается на все заброшенные поля. Он узнал высокие побеги гибискуса, с острой щетиной, покрывающей листья и обжигающей любого, посмевшего к ним притронуться. Здесь же высились касторовые кусты и заросли дикой сушеницы, оранжевые цветы дикой конопли, наркотические свойства которой впервые привели в такой восторг девочек и мальчиков из Корпуса Мира времен Джека Кеннеди, а впоследствии дали утешение ордам европейской и американской молодежи, ринувшейся в Африку с одними лишь рюкзачками, в потертых грязных джинсах, преисполненной благих намерений и туманной веры в красоту, мир и братство всего человечества. Правда, потом боязнь СПИДа превратила этот поток в тоненькую струйку, и Шон был этому очень рад. Он неожиданно заметил, что его мысли отклонились в сторону, подобрался и начал осматривать лежащую впереди опустошенную территорию.

В поле его зрения попали лишенные крыш развалины деревенских хижин. На некоторых из них еще можно было разглядеть стропила, но совершенно голые и закопченные, поскольку покрывающий их тростник весь выгорел. Хотя он и тщательно осмотрел всю деревню, никаких признаков присутствия людей он не нашел. Тропинки между домами заросли травой, не было заметно никаких признаков хозяйства: ни цыплят, ни коз, ни тоненьких струек дыма из очагов во дворах.

«Кто-то, то ли ФРЕЛИМО, то ли РЕНАМО, очень тщательно обработал эту территорию», — подумал он и перевел взор на голубые холмы на востоке.

В это раннее утро воздух был еще чистым и прозрачным. Шон сразу же узнал некоторые характерные ориентиры и перенес их на карту. Через пятнадцать минут он уже определил их нынешнее положение с достаточной точностью и достоверностью.

Он продвинулись немного дальше, чем он предполагал. Вон те горы справа — Чиманимани; они являются естественной границей между Мозамбиком и Зимбабве, правда, их ближайший пик находился примерно в сорока километрах от них. Его карта была размечена в километрах, а Шон все еще предпочитал работать с милями.

Самая большая деревня, под названием Домб, должна была находиться в нескольких километрах левее, но он так и не смог обнаружить ни малейших ее признаков. Она, наверное, как и другие деревни, лежащие впереди, давным-давно была покинута обитателями, и теперь ее место снова занимают кусты и лес. В таком случае мало шансов найти здесь пропитание. За последние дни тот небольшой запас кукурузной крупы, который они смогли захватить с собой, подошел к концу. Уже завтра им придется добывать себе пропитание, а это сильно замедлит их продвижение. С другой стороны, если Домб еще обитаем, он, несомненно, является опорным пунктом или РЕНАМО, или ФРЕЛИМО. Честно говоря, лучше бы избегать контакта с любыми человеческими существами. Никто, даже Альфонсо, не смог бы уверенно сказать, какая территория удерживается оппозиционными силами, а какая является заброшенной после полного опустошения ее обеими сторонами. Впрочем, даже известные границы меняются ежедневно, если не ежечасно, напоминая собой аморфное тело амебы.

Он посмотрел прямо на юг, в сторону намеченного пути.

В этом направлении никаких возвышенностей видно не было. Тут начинался равнинный район, простирающийся до самого Индийского океана, и его однообразия не нарушали ни холмы, ни впадины. Естественными препятствиями здесь могли быть только густые леса или реки и болота, охраняющие подступы к ним.

Самой большой рекой была Сави, или, как ее называют португальцы, Рио-Саби, поскольку она протекает по границе их территорий и земли, которая впоследствии стала называться Зимбабве, до самого океана. Она довольно широка и глубока, и чтобы ее пересечь, им, скорее всего, потребуется какое-то плавсредство.

Последним препятствием на их пути будет воспетая Редьярдом Киплингом серо-зеленая грязная Лимпопо, окруженная акациевыми зарослями. Она все еще в трехстах километрах южнее. По ее берегам тянутся и встречаются границы трех государств: Зимбабве, Мозамбика и Южно-Африканской Республики. Если они доберутся до этой точки, то достигнут северной границы Крюгеровского национального парка, тщательно охраняемого и патрулируемого южноафриканскими военными. Шон внимательно изучал карту: Южная Африка — это безопасность, Южная Африка — это дом, место, где все еще твердо соблюдаются законы, где человеку не надо ходить под постоянной угрозой смерти.

Тихий свист оторвал его от размышлений, и он взглянул вниз. У подножья дерева, в шестидесяти футах под ним, стоял Матату. Он подавал знаки Шону.

— Слушай! — сигналил он. — Опасность!

Шон почувствовал, как учащается его пульс. Матату просто так никогда не сигнализирует об опасности. Шон вскинул голову и прислушался, но потребовалось около минуты, чтобы и он услышал это. Как и у всякого человека, пережившего войну в буше, чувства Шона, особенно зрение и слух, были острыми и тонкими, но по сравнению с Матату он был слепоглухонемым.

Когда Шон наконец услышал и распознал слабый и далекий шум, он быстро развернулся лицом на север, в направлении источника звука.

Если не считать нескольких перистых облаков в вышине, утреннее небо было голубым и абсолютно чистым. Шон поднял бинокль и осмотрел полоску местности у самого горизонта, над самыми верхушками высоких деревьев. Доносящийся издалека звук все усиливался, подсказывая направление, в котором следовало искать, пока наконец в поле зрения не появилась маленькая точка, и он тут же почувствовал пробежавший по спине холодок страха.

Как какое-то гигантское и вредное насекомое, опустив нос к верхушкам деревьев и выпятив горбатую спину, им навстречу летел вертолет. Сейчас он был на расстоянии нескольких миль, но держал курс точно на дерево, где устроил свой наблюдательный пункт Шон.

* * *

Генерал Чайна сидел в кресле бортмеханика в кабине вертолета и разглядывал окрестности сквозь бронированное стекло. В это раннее утро воздух был кристально прозрачен, и лучи восходящего солнца освещали золотистым светом каждую деталь раскинувшегося под ними ландшафта.

Хотя генерал налетал на захваченной машине уже много часов, он все еще не привык к тому необычному ощущению силы, которое вызывала в нем пилотская кабина. Земля и все, что находилось на ней, лежали у него под ногами, и он смотрел сверху на человечество через призму власти над жизнью и смертью людей.

Он протянул руку и взялся за ручку управления подвесной пушкой. Пистолетная рукоять прекрасно ложилась в его правую ладонь, и как только он надавливал рукой на рычаг, перед ним сразу же загорался экран прицела. Когда он двигал ручку вперед-назад, вверх-вниз, многоствольное орудие в точности повторяло его движение, а на экране возникало изображение цели.

Легким движением указательного пальца он мог послать мощный поток снарядов, который смел бы любую выбранную им цель. А еще простым изменением положения переключателя на панели управления он мог выбрать любое имеющееся оружие: ракеты, пулеметы или реактивные снаряды.

Чайне потребовалось совсем немного времени, чтобы освоить сложное оружие: базовые знания, которые он получил в учебном лагере для диверсантов в Сибири много лет назад — когда еще только началась освободительная война в Родезии, — надежно поддерживали его все эти годы. И тем не менее сейчас он располагал самым изумительным огнестрельным оружием, до которого когда-либо дотрагивалась его рука, и это очень возбуждало.

Отдав короткую команду, он мог зависнуть в воздухе, как высматривающий жертву орел, или спикировать, как сокол, подняться высоко в небо или танцевать над самой макушкой леса. Эта машина давала ему такие власть и силу, что он чувствовал себя подобным богу.

Почти с самого начала возникли проблемы, которые пришлось решать. Он не мог работать с русским пилотом и его техниками. Они в душе ненавидели его и были крайне ненадежными. Чайна понимал, что, несмотря на висящую над ними угрозу ужасной смерти, эти люди воспользуются первой же возможностью, чтобы либо сбежать, либо вывести из строя драгоценную машину. Кому-нибудь из техников достаточно было бы слить жидкость из какой-нибудь важной системы, или ослабить болт, или выжечь участок провода, а ни у Чайны, ни у кого-либо из РЕНАМО не хватит технических знаний, чтобы определить, в чем дело, пока не будет слишком поздно. В довершение всего русский пилот с самого начала повел себя так, что их общение стало почти невозможным. Он изображал из себя глухого и умышленно путал команды Чайны. Учитывая, что Чайна не может без него обойтись, он с каждым днем становился все более дерзким и непокорным.

Чайна решил эту проблему очень быстро. Через несколько часов после уничтожения русской эскадрильи и захвата вертолета он отправил кодированное сообщение на станцию, расположенную в двухстах милях севернее — между государственными границами Мозамбика и Малави. Сообщение было принято и декодировано в штаб-квартире большой чайной плантации на горе Мланьи, владелец которой был членом центрального комитета Мозамбикского национального сопротивления и исполнительным директором разведки РЕНАМО. Он по телексу передал сообщение Чайны и свой запрос прямо председателю центрального комитета в его штаб-квартиру в Лиссабоне. И через шесть часов отличный португальский военный пилот с налетом в несколько тысяч часов и два квалифицированных техника были на борту авиалайнера компании ТАП, направлявшегося на юг, к берегам Африки. В Найроби они пересели на малавийский коммерческий рейс, следующий прямиком в Блантайр, столицу Малави. А там их уже поджидал шофер «лендровера» с плантации, готовый отвезти их на частный аэродром крошечного чайного государства.

Той же ночью двухмоторный «бичкрафт», принадлежащий чайной компании, совершил ночной перелет к озеру Кабора-Басса — рискованное путешествие, которое пилот этого самолета проделывал уже не раз. Единственная красная сигнальная ракета вывела его на секретную посадочную полосу, прорубленную людьми Чайны в дикой местности к западу от горной системы Горонгоза.

Две линии бойцов РЕНАМО, держащих горящие факелы из пропитанных парафином тряпок, обозначили посадочную полосу. Самолет аккуратно приземлился, не выключая двигателей, высадил пассажиров, развернулся и устремился к другому концу полосы. Взревев двигателями, самолет взлетел, набрал высоту и улетел в ночь обратно на север.

Еще недавно для того, чтобы привезти людей или оборудование, не требовалось таких сложностей. Еще год назад Чайна направил бы свой запрос скорее на юг, чем на север, а вместо маленького частного самолета прилетел бы вертолет «Пума» с опознавательными знаками южноафриканских военно-воздушных сил.

В те дни, когда марксистский президент ФРЕЛИМО Самора Машел поддерживал боевиков Африканского Национального Конгресса и позволял им использовать Мозамбик в качестве базы для террористических атак с магнитными минами и начиненными взрывчаткой автомобилями против мирного населения Южной Африки, южноафриканское правительство в ответ оказывало полную поддержку силам РЕНАМО, намеревавшимся свергнуть ФРЕЛИМО и правительство Машела.

Затем, к великому неудовольствию командования РЕНАМО, Самора Машел и Питер Бота, президент Южно-Африканской республики, в маленьком городке Нкомати, находящемся на границе между их странами, подписали соглашение, прямым результатом которого стало чудовищное сокращение помощи РЕНАМО со стороны Южной Африки в обмен на вывод диверсионных групп Африканского Национального Конгресса из Мозамбика.

Конечно же, обе стороны негласно нарушали соглашение. Машел закрыл офисы Африканского Национального Конгресса в Мапуту, но разрешил боевикам продолжать террористическую войну, правда теперь уже без официальной поддержки и одобрения ФРЕЛИМО, а Южная Африка, хотя и сократила поддержку РЕНАМО, время от времени допускала пересечение «Пумами» границы.

Затем, после того как Самора Машел погиб при крушении собственного самолета — антикварного «Туполева», который по старости был списан с воздушных линий СССР и великодушно передан Машелу его русскими союзниками, — правительственные платформы снова поменялись в обратную сторону. Оборудование «Туполева» было изношено до предела, а в ночь накануне полета русские пилоты так набрались, что даже не нанесли на карту маршрут полета. Они почти на двести километров отклонились от курса и разбились на границе с Южной Африкой. На самом деле они врезались в землю на Мозамбикской территории, но каким-то немыслимым образом подпрыгнули и окончательно приземлились уже на территории Южной Африки.

Несмотря на совершенно очевидные записи «черного ящика» «Туполева» о том, как русские пилоты неоднократно требовали у стюардессы еще водки, а также о том, что они предполагали сделать с девушкой, когда приземлятся, если она не выполнит их требование (беседа была оживленная, изобилующая анатомическими подробностями), и русские, и руководство ФРЕЛИМО обвинили в гибели Машела Южную Африку. Вместе с Машелом на отдаленном южноафриканском холме погибло и соглашение, подписанное в Нкомати, и «Пумы» возобновили свои полеты через границу, доставляя припасы для диверсантов РЕНАМО.

Затем из диких районов Мозамбика мало-помалу начали просачиваться очень интересные новости. Сначала из африканского буша появилась группа преданных своему делу миссионеров, которые описали вопиющие опустошения, нищету, голод и зверства, вызванные разнузданными действиями диверсантов РЕНАМО в стране, по территории равной Франции. Потом несколько пронырливых журналистов умудрились проникнуть в зону боевых действий, но только двое из них сумели выжить и дать подробный отчет о том аде, который здесь творится. В некоторых из их сообщений говорилось о том, что по приблизительным подсчетам среди мирного населения от голода, болезней и геноцида погибло более полумиллиона человек.

Десятки тысяч беженцев хлынули потоком через южноафриканскую границу. Перепуганные, истощенные, обессилевшие от болезней, они рассказывали совершенно жуткие истории. Южноафриканское правительство, к своему ужасу, поняло, что в лице РЕНАМО оно собственными руками вскормило настоящее чудовище.

В то же самое время более умеренный Чиссано, который сменил Самору Машела на посту президента Мозамбика и председателя ФРЕЛИМО, начал делать шаги в обратном направлении. Два президента встретились, и соглашение, которое было когда-то подписано в Нкомати, поспешно восстановили, но на этот раз с честными намерениями. И на следующий же день всякая помощь РЕНАМО прекратилась.

Это произошло всего лишь несколько месяцев назад. Генерал Чайна и другие командиры РЕНАМО были злы и доведены до отчаяния: их запасы продовольствия и оружия таяли на глазах, а новых поставок не предвиделось. Вскоре они будут вынуждены выживать только за счет грабежа и трофеев, добывая пищу и прочие необходимые вещи в стране, опустошенной двенадцатилетней войной. Вполне естественно, что теперь они обратили свой гнев на мирное население и на любого иностранца, который пробирался в страну и попадал в плен. Весь мир был против них, а они против всего мира.

Сидя в высоком кресле вертолета, генерал Чайна вспоминал все это. Ему казалось, что отсюда он видит повсеместный хаос и неразбериху. Вся страна была подобна созревшему нарыву, а в подобных случаях очень часто верх берет хитрость и жестокость.

Из всех полевых командиров генерал Чайна показал себя за эти годы наиболее способным. С каждым очередным успехом и победой его позиции укреплялись. Среди трех группировок РЕНАМО его армия была самой сильной. Номинально всем движением сопротивления руководил центральный комитет, но, как ни парадоксально, после каждой неудачи движения росли престиж и влияние именно генерала Чайны. Все больше и больше центральный комитет вынужден был считаться с его желаниями. Та скорость, с какой они выполнили его запрос о пилоте и авиационных специалистах, доказывала это, как ничто другое. Конечно, уничтожение русской эскадрильи и захват вертолета невероятно подняли его престиж и значение, в то время как обладание таким замечательным средством передвижения, на котором он теперь парит над дикими районами, сделало его положение просто уникальным по силе.

Генерал Чайна улыбнулся этой мысли и проговорил в микрофон своего летного шлема:

— Пилот, вы уже видите деревню?

— Пока нет, генерал. По моим предположениям до нее еще несколько минут полетного времени.

Португальскому пилоту недавно перевалило за тридцать. Еще слишком молод, чтобы успеть пройти огонь, воду и медные трубы, но достаточно зрел, чтобы набраться опыта и осторожности. Это был симпатичный мужчина с оливковой кожей, висячими усами и черными блестящими глазами хищной птицы. Поначалу он управлял машиной крайне аккуратно и осторожно, но с каждым часом полета, по мере того как он открывал для себя все новые и новые качества воздушной машины, его мастерство росло.

Два португальских техника взяли на себя командование русскими и следили за каждым их движением. Одним из преимуществ вертолета являлось то, что его можно было обслуживать в любых условиях и для этого не требовалось специального оборудования. Старший техник заверил генерала Чайну, что захваченных им в лагере запасных частей и инструментов вполне хватит, чтобы поддерживать вертолет в рабочем состоянии сколь угодно долго. В малом количестве им достались только ракеты и реактивные снаряды, но это компенсировалось почти миллионным запасом снарядов для 12,7-миллиметровой пушки, который они тоже захватили в лагере.

Потребовалось сто пятьдесят носильщиков, чтобы унести оборудование, а еще пятьсот носильщиков несли по двадцатипятилитровой канистре с авиационным бензином каждый. В качестве носильщиков РЕНАМО обычно использовало женщин, которых с детства тренировали переносить тяжести на голове. Захваченного количества авиационного бензина должно было хватить на двести часов полетов, а к тому времени, когда он закончится, был вполне реальный шанс захватить цистерну с горючим у ФРЕЛИМО, или на железнодорожной ветке, или на прибрежных дорогах, которые все еще были открыты для движения.

Но на данный момент генерала Чайну занимало больше рандеву, которое он назначил по радио генералу Типпу Типу, командующему южными силами РЕНАМО.

— Генерал, вижу деревню, — послышался в наушниках голос пилота.

— Очень хорошо, я тоже ее вижу, — ответил Чайна. — Поворачивайте к ней.

Когда вертолет приблизился, Шон перелез на другой сук и вытянулся вдоль него в тени густо покрытой листьями ветки. Хотя он и знал, что поворачивать лицо в сторону летящего вертолета опасно, он понадеялся на свой загар и бороду, которая не даст солнечным лучам отражаться от лица, и посмотрел на летящий вертолет

Он понимал, что их жизнь зависит от того, сумеют они укрыться от этого монстра или нет, и, глядя на вертолет, он прикидывал примерные границы поля обзора у пилота и у стрелка. Знание мертвых точек стрелка и его оружия могло стать для Шона вопросом жизни и смерти.

Он заметил, как пушки, находящиеся под кабиной воздушного корабля, резко повернулись вправо-влево и обратно, как будто стрелок специально для него продемонстрировал их возможности. Шон не знал, что это генерал Чайна, упиваясь свалившейся на него силой, играет с пультом управления, но эти движения хорошо продемонстрировали зону охвата пушек. Стволы от замка до замка могли поворачиваться только на тридцать градусов, во всех остальных случаях для поражения цели пилот должен был повернуть машину вокруг собственной оси.

Теперь вертолет был совсем близко. Шон мог разглядеть теперь даже мельчайшие детали на корпусе: от алого лозунга на носу вертолета до головок заклепок, крепящих титановые щиты. Он искал слабую точку, какую-нибудь брешь в массивной броне, но за те несколько секунд, пока вертолет проносился у него над головой, он понял, что машина неуязвима, за исключением воздухозаборников двигателя, которые, как два вытаращенных глаза, виднелись над пилотской кабиной. Воздухозаборники были закрыты дисками из легкого металла с прорезями, предназначенными для того, чтобы предотвратить попадание пыли и прочего мусора, поднятого с земли винтами при посадке или низком полете, в турбины. Однако эти прикрытия были не настолько прочны, чтобы выдержать удар ракеты «стингера». А еще Шон увидел, что именно там были и необходимые для работы зазоры, в которые человек вполне мог бы просунуть голову. Под хорошим углом с близкого расстояния хороший снайпер мог бы попасть туда пулеметной очередью и повредить турбинные лопатки. Шон знал, что даже маленький осколок от таких лопаток мог разбалансировать турбину и вызвать такую вибрацию двигателя, что он в считанные секунды разлетится на мелкие кусочки.

— Чертовски хороший выстрел, и чертовски много удачи, — пробормотал Шон, всматриваясь вверх слезящимися глазами.

Внезапно свет, отраженный от бронированного стекла кабины, изменил угол, и Шон смог увидеть внутренности кабины.

Как только он, несмотря на пластиковый летный шлем и темные очки, узнал генерала Чайну, в душе у него поднялась волна ненависти. Там сидел человек, которого он с чистой совестью мог обвинить в смерти Джоба и во всех прочих их трудностях и неприятностях.

— Ну, я еще доберусь до тебя, — пробормотал Шон. — Господи, как я хочу до тебя добраться!

Чайна, казалось, почувствовал силу его ненависти, так как слегка повернул голову в его сторону и через зеркальные солнцезащитные очки уставился прямо на ветку, где затаился Шон. Шон же всем телом вжался в спасительный сук.

Но тут внезапно вертолет нырнул в сторону, продемонстрировав свое серое в пятнах брюхо. Вихрь от винта обрушился на дерево, встряхнув его ветки, но Шон понял, что все это была иллюзия и Чайна не заметил его.

Он проследил глазами, как огромная машина легла на новый курс, затем в нескольких милях режим работы двигателя изменился, в звуке турбин появились высокие нотки. Вертолет на какое-то мгновение завис над лесом, а потом начал снижаться и пропал из поля зрения.

Шон слез с дерева. При первых звуках приближающегося вертолета Матату загасил маленький костер, но кукурузная каша уже успела свариться.

— Поедим на ходу, — приказал Шон. Клодия тихо застонала, но все же поднялась на ноги. У нее каждый мускул на ногах и спине ныл от усталости.

— Извини, красотка, — сказал он, обнимая ее за плечи, — Чайна приземлился всего в паре миль отсюда. Возможно, в деревне Домб, и я просто уверен, что у него есть там свои войска. Нам надо уходить.

Они на ходу съели свои порции горячей липкой соленой кукурузной каши и запили ее пахнущей тиной и водорослями водой из фляжек.

— С этого дня, — сказал Шон Клодии, — мы переходим на подножный корм. Чайна дышит нам в спину.

* * *

Вертолет завис в сотне футов над дорогой, проходившей через деревню Домб. Это была единственная в здешних краях дорога, а сама деревня представляла собой скопище примерно двадцати небольших домиков, которые уже давно покинули обитатели. Стекла в окнах были выбиты, а штукатурка на белых стенах местами обвалилась оставив язвы, напоминающие проказу. Термиты изъели стропила и балки, а проржавевшие и прогнувшиеся кровельные листы лохмотьями свисали с крыши. Все эти здания вдоль дороги были когда-то маленькими представительскими магазинчиками, вездесущими в Африке дукас, принадлежащими торговцам-индусам. Единственная выцветшая вывеска висела под пьяным углом между двумя красными плакатами «Пепси-колы» и напоминала о «Патель и Патель». Сама дорога была покрыта грязью, усыпана мусором и разными обломками, в давно неиспользуемых колеях росли сорняки.

— Спускайся, — приказал Чайна. Вертолет начал опускаться на дорогу, поднимая водоворот сухих листьев, обрывков бумаги, использованных полиэтиленовых пакетов и прочего мусора. На веранде под вывеской «Патель и Патель» сидели люди. Среди заброшенных домов тоже виднелись люди, человек пятьдесят, а то и больше, вооруженные до зубов, одетые в смесь камуфляжной, военной и гражданской одежды — обычная разношерстная форма африканских диверсантов.

Вертолет приземлился на разбитой дороге, и пилот сбросил обороты турбин, винт замедлил вращение, а звук двигателя перешел на тихий рокот. Генерал Чайна открыл дверцу бронированной кабины, легко спрыгнул на землю и повернулся лицом к группе людей, стоящих на крыльце главного магазина.

— Типпу Тип, — сказал он и распростер руки в братском приветствии, — как я рад тебя видеть.

Он старался говорить громко, чтобы перекричать шум двигателя.

Генерал Типпу Тип спустился по ступенькам ему навстречу, его руки тоже были широко раскинуты. Они обнялись с тем абсолютным лицемерием, с каким могут обниматься только два смертельных соперника, которые знают, что в один прекрасный день вполне могут убить друг друга.

— Старый дружище, — сказал Чайна и несколько мгновений подержал Типпу на расстоянии вытянутых рук, тепло и сердечно улыбаясь.

Типпу Тип не было его настоящим именем, он позаимствовал его, как «nom de guerre» или своего рода военный псевдоним, у одного арабского работорговца и контрабандиста слоновой кости прошлого века. Однако и само имя, и связанные с ним ассоциации прекрасно ему подходят, подумал Чайна, оглядывая его. Перед ним стоял жулик и разбойник классического покроя, человек, с которым, как бы ты к нему ни относился, надо было держать ухо востро.

Он был невысок, его макушка доходила Чайне до подбородка, зато все остальное в нем было массивным. Его грудь не уступала груди вожака стаи горилл, его руки свисали так, что костяшки пальцев болтались на уровне колен. Его голова напоминала огромный гранитный валун, балансирующий на вершине каменной пирамиды. Он брил голову, зато его борода представляла собой настоящий свисающий на грудь матрац из черных завитков. Над бородой помещались полные мясистые губы, а также широченные лоб и нос.

Лоб его был повязан хлопчатобумажным платком в веселую полоску, зато надетый на голое тело жилет из дубленой кожи антилопы куду был распахнут и обнажал массивную грудь, покрытую черными колечками шерсти, а торчащие из жилетки руки бугрились огромными рельефными мышцами.

Он улыбнулся Чайне в ответ, его зубы сверкали, как перламутр, и представляли резкий контраст с желтыми, испещренными сетью кровеносных сосудиков белками глаз.

— Твое присутствие придаст этому дню аромат цветущей мимозы, — сказал он на шанганском, и его внимание тут же переключилось на огромный вертолет, с которого высадился Чайна.

Зависть Типпу Типа была так велика, что Чайне показалось, будто она, как горящая сера, оставляет в воздухе запах, а на языке вкус.

Эта машина изменила тонкий и крайне неустойчивый баланс, существовавший между двумя наиболее влиятельными военачальниками РЕНАМО. Типпу Тип не мог отвести от вертолета глаз. Было вполне очевидно, что он хотел бы рассмотреть машину поближе, но Чайна взял его за локоть и повел обратно в тень веранды. Пилот не выключал до конца двигатели, и как только Чайна и хозяин вышли из-под винта, он запустил двигатель на полную мощность и потянул ручку на себя. Машина поднялась в воздух и, развернувшись, легла на обратный курс.

Типпу Тип вывернулся из рук Чайны и, прикрыв глаза от солнца ладонью, проводил улетающую машину взглядом. В его затуманенных завистью глазах был такой голод, будто он наблюдал, как прекрасная обнаженная женщина совершает перед ним непристойные действия. Чайна позволил ему поглазеть на это зрелище до тех пор, пока вертолет не пропал из виду. Он отослал эту прекрасную машину обратно только потому, что прекрасно знал и понимал Типпу Типа. Он знал: оставь он машину здесь, соблазн будет настолько велик, что трудно будет удержаться, а предательство и коварство для них обоих были так же естественны, как для других людей дыхание.

Типпу Тип вдруг затрясся и без видимых причин рассмеялся.

— Мне сказали, что ты уничтожил целую эскадрилью и захватил одну из этих штук, и я сказал: «Чайна — это лев среди людей, и это мой брат!»

— Пойдем, брат, — согласился Чайна. — На солнце жарко.

На веранде в тени для них уже были приготовлены стулья, а две женщины Типпу Типа принесли им глиняные горшки с пивом, густым, как каша, и освежающе терпким. Девушки были еще подростками, маленькие красавицы с глазами лани. Типпу любил женщин и всегда окружал себя ими. Это одна из его слабостей, подумал Чайна и улыбнулся снисходительной улыбкой. Сам он пользовался и мальчиками и девочками с одинаковым наслаждением, но только ради краткого разнообразия, и вовсе не относился к этому как к жизненной необходимости. Женщины только на мгновение привлекли его внимание, и он опять повернулся к генералу Типпу.

Телохранители удалились за пределы слышимости, и Типпу Тип взмахом руки велел девушкам удалиться.

— А ты, брат? — спросил Чайна. — Как твои ратные дела? Я слышал, что ты прихватил ФРЕЛИМО за голову, засунул ее между его ног и дал ему вдоволь наглядеться на собственную задницу. Это так?

Конечно, это была неправда. Как командующий южной группировкой РЕНАМО Типпу Тип был ближе к порту и столице Мапуту, которая была центром правительственной власти. Таким образом, он в большей степени нуждался в военной помощи Южной Африки, поскольку стоял на линии постоянных атак и контратак ФРЕЛИМО. Чайна знал, что за последние несколько месяцев войска Типпу Типа потерпели несколько жестоких поражений, в результате чего потеряли много людей и большие территории на юге, но сейчас Типпу зачмокал губами и закивал головой.

— Мы проглотили все, что ФРЕЛИМО послало против нас. Проглотили, ни икнув, ни перднув.

Они слегка поспорили за кружкой пива, улыбаясь и посмеиваясь, но наблюдая друг за другом, как львы за добычей, готовые в любой момент прыгнуть на противника или защищаться до конца. Чайна пробормотал:

— Я рад услышать, что у тебя дела идут хорошо. Я прибыл сюда посмотреть, может быть, мой вертолет поможет тебе в борьбе с ФРЕЛИМО. — Он раскинул руки в отчаянном жесте. — Но я вижу, моя помощь тебе не нужна.

Это была макиавеллиевская интрига, и Чайна наблюдал, как ее острие пробило оборону Типпу Типа и выражение лица его собеседника изменилось. Чайна знал, что попросить о помощи такого человека, как он, было бы серьезной тактической ошибкой. Типпу Типа носом, как гиена, чувствовал любую слабость. Чайна использовал вертолет как приманку, покрутил его несколько мгновений перед глазами соперника и тут же легким взмахом руки отослал прочь.

Типпу мигал и улыбался, но под этой маской дружелюбия судорожно искал ответ. Он тоже ненавидел признавать свои ошибки и поражения перед тем, кто, как он знал, может воспользоваться этим самым бесстыжим способом, но в то же время ему страшно хотелось заполучить эту баснословную машину.

— Я с радостью приму помощь от брата, — вежливо согласился он, — особенно от брата, который разъезжает по небу на собственном хеншо. — А затем быстро добавил: — Может быть, и я смогу оказать ему взамен какую-нибудь небольшую услугу?

«Ловкий мошенник! — с восторгом подумал Чайна. — Он прекрасно знает, что я приехал сюда не ради сочувствия. Он знает, что мне что-то надо».

Оба они тут же отступили и по африканской манере спрятались за щиты любезностей и банальностей, возвращаясь к главной теме лишь намеками и почти кокетливо.

— Я устроил ловушку для ФРЕЛИМО, — похвастался Типпу Тип. — Я отошел из лесов около Сейва.

На самом деле он был выбит из этих бесценных местных лесов после тяжелых боев, столкнувшись с самыми яростными атаками ФРЕЛИМО за все время с начала этой долгой кампании.

— Хитро, — согласился Чайна, позволив промелькнуть в этой фразе нотке сарказма. — Это очень здорово придумано — оставить ФРЕЛИМО лес, а с их стороны было большой глупостью сунуться туда.

Леса вокруг Сави были настоящей сокровищницей — железные деревья, которые за их плотную мелковолокнистую древесину еще называют деревьями слоновой кости, высотой в семьдесят футов. Великолепное родезийское красное дерево, бревна которого достигают пяти футов в диаметре, и, кроме того, самое редкое и ценное из африканских деревьев, тамботи, или африканский сандал, с его богатой узорами и ароматной древесиной.

Возможно, нигде больше на континенте не было такой концентрации такой ценной древесины. Это составляло последний национальный ресурс разоренной страны. Сначала были истреблены слоновьи стада затем из пулеметов с воздуха были расстреляны носороги и буйволы. Советские и северокорейские рыбаки вычерпали едва ли не всех креветок и всю рыбу в богатых теплых мозамбикских прибрежных водах. А другие иностранцы по лицензии и с одобрения ФРЕЛИМО изрядно понизили поголовье крокодилов в озере Кабора-Басса. Нетронутыми остались только леса.

Мозамбикское правительство отчаянно нуждалось в иностранной валюте, сильнее, чем все остальные молодые независимые африканские государства. Уже несколько десятилетий страна вела изнурительную партизанскую войну, досуха обескровившую ее экономику Эти леса являлись последней ценностью, которую можно было продать за твердую валюту.

— Они ввели туда рабочие батальоны, двадцать, а может быть, тридцать тысяч рабов, — сказал Типпу Тип.

— Так много? — с интересом спросил Чайна. — Где они столько набрали?

— Они согнали с земли последних крестьян, совершили налеты на лагеря беженцев, собрали всех бродяг и безработных в трущобах Мапуту. Они назвали это «Демократической программой всеобщей занятости» и теперь мужчины и женщины работают от восхода до заката за десять эскудо в день, а ежедневное пропитание обходится им в пятнадцать эскудо. — Типпу Тип откинул голову и засмеялся, правда, скорее с восхищением. — Иногда ФРЕЛИМО не такие уж и дураки, — признал он. — Получается, что рабочие трудовых батальонов сами платят правительству по пять эскудо в день за привилегию валить государственный лес, да, великолепно придумано!

— И ты позволяешь ФРЕЛИМО делать это? — спросил Чайна.

Но его не интересовало положение рабочих батальонов. Одно шестидесятифутовое бревно тамботи оценивалось примерно в пятьдесят тысяч американских долларов, а леса простирались на сотни тысяч акров.

— Конечно, я позволяю им это делать, — согласился Типпу Тип. — Они не смогут вывезти бревна, пока не восстановят железную или автомобильную дороги. А пока они складывают бревна в штабеля около старой железнодорожной станции. Мои лазутчики учитывают каждое добавленное в штабель бревно.

Из кармана своей жилетки из кожи антилопы куду Типпу Тип достал потрепанную записную книжку в пластиковой обложке и показал Чайне цифры, аккуратно записанные синей шариковой ручкой на последней странице.

Чайна сохранял равнодушное выражение лица, но, когда он прочитал общую цифру, его глаза под солнцезащитными очками в золотой оправе заблестели. Эта сумма в долларах могла бы финансировать военные расходы обеих армий на ближайшие пять лет, этой суммы вполне бы хватило, чтобы купить союз наций или устроить маленький военный переворот и стать пожизненным президентом страны.

— Наступает время, когда мне пора вернуться в леса и забрать там товар, который для меня подготовило ФРЕЛИМО.

— А как ты собираешься экспортировать древесину? Бревно тамботи весит сотню тонн, кто его у тебя купит?

Типпу Тип хлопнул в ладоши и крикнул одного из своих помощников, который сидел на корточках в тени дома на противоположной стороне улицы. Солдат вскочил и поспешил туда, где сидели два генерала. Он присел и на растрескавшемся бетонном полу веранды между стульями генералов разложил полевую карту, которую, чтобы она не скручивалась, придавил двумя кусками бетона. Типпу Тип и Чайна наклонились и принялись ее рассматривать.

— Вот леса, — Типпу Тип обвел пальцем большую площадь, расположенную между реками Рио-Сави и Лимпопо, как раз точно на юг от его позиций. — ФРЕЛИМО устроило склады древесины здесь, здесь и здесь.

— Дальше, — подбодрил его Чайна.

— Самый южный склад всего лишь в тридцати милях от северного берега Лимпопо, в тридцати милях от границы с Южной Африкой.

— Южная Африка порвала с нами отношения, они подписали соглашение с Чиссано и ФРЕЛИМО, — заметил Чайна.

— Договора и соглашения — всего лишь бумажки, — отмахнулся Типпу Тип. — Мы здесь говорим о древесине стоимостью в полмиллиарда американских долларов. Я уже получил подтверждение от наших надежных союзников на юге, что, если я сумею организовать доставку, они организуют переправку товара через границу и оплату через один из лиссабонских или цюрихских банков. — Он сделал паузу. — ФРЕЛИМО заготовило для меня товар, мне остается только забрать его и доставить по назначению.

— А мой новый вертолет поможет тебе забрать товар? — высказал предположение Чайна.

— Помочь — да, но я вполне могу добиться того же результата и собственными силами.

— Возможно, но совместную операцию можно будет провести быстрее и с большей уверенностью в успехе, — сказал Чайна. — С моим хеншо и поддержкой с севера мы меньше чем через неделю выбьем ФРЕЛИМО из леса.

Типпу Тип притворился, что обдумывает предложение, затем кивнул головой и деликатно заметил:

— Конечно, я могу вознаградить тебя за помощь, выделив тебе скромный процент от стоимости захваченного нами леса.

— Скромный — это не то слово, которое мне подходит, — вздохнул Чайна. — Я предпочитаю старый добрый социалистический термин «поровну», давай считать, что мы в равной доле?

Типпу Тип протестующе вскинул руки, и можно было подумать, что он покраснел.

— Это за пределами разумного, брат.

Еще час они торговались и спорили, медленно приближаясь к заключению сделки по дележу национального достояния и судьбы десяти тысяч людей в трудовых батальонах.

— Мои лазутчики донесли, что люди в лесоповальных лагерях на грани истощения, — в определенный момент заметил Типпу Тип. — ФРЕЛИМО посадило их на такой рацион, что почти все они больны и истощены до предела. Каждый день они сотнями умирают и сейчас валят в два раза меньше деревьев, чем пару месяцев назад. У ФРЕЛИМО уже не осталось людей для их замены, и вся эта затея потихоньку подходит к концу. Если мы будем ждать дальше, то выиграем немного. Надо атаковать немедленно, пока не начались дожди.

Чайна взглянул на свои дорогие часы, такой же символ его положения, как звезды на погонах. Вертолет вернется за ним через полчаса, пора кончать торговаться и заключать сделку. За несколько минут они обговорили последние детали, и Чайна, как бы между прочим, заметил:

— У меня к тебе еще одно дело.

Но его тон сразу же насторожил Типпу Типа, и тот переключил все свое внимание на просьбу «брата». Он подался вперед и положил свои руки, такие же громадные и сильные, как лапы медведя-гризли, на колени.

— Я преследую небольшую группку белых преступников. Похоже, они хотят добраться до южноафриканской границы.

Затем Чайна вкратце описал группу Шона и закончил:

— Я хочу, чтобы ты предупредил все свои войска в районе отсюда до Лимпопо, чтобы они были внимательны при встрече с этой группой.

— Белый мужчина и белая женщина, молодая белая женщина. Звучит интересно, мой брат, — задумчиво заметил Типпу Тип.

— Мужчина особенно важен. Женщина — американка и может представлять ценность как заложница, а в остальном она особого интереса не представляет.

— Для меня женщина всегда представляет ценность, — возразил Типпу Тип. — Особенно если она молодая и белая. Я люблю время от времени менять черных и белых. Ну, давай заключим еще одну сделку, мой брат, теперь поровну. Если я задержу этих белых беглецов, то ты берешь себе мужчину, а я оставляю у себя женщину. Идет?

Чайна ненадолго задумался, потом кивнул головой.

— Хорошо, ты получишь ее, но я хочу заполучить мужчину живым и невредимым.

— Именно в таком виде я хочу женщину, — хихикнул Типпу Тип. — Итак, опять по рукам.

Он протянул правую руку, и Чайна пожал ее. Посмотрев друг другу в глаза, оба поняли, что этот жест ничего не значит, что их соглашение будет действительным до тех пор, пока устраивает обоих, и что оно будет расторгнуто без всякого предупреждения, если обстоятельства вдруг переменятся.

— А теперь расскажи мне об этой молодой белой женщине, — предложил Типпу Тип. — Где ее последний раз видели, и что ты сделал, чтобы поймать ее?

Чайна тут же вернулся к разложенной перед ними карте, и Типпу Тип заметил, как оживилось его лицо и как возбужденно зазвучал голос, когда Чайна рассказывал ему, как Шон со своей командой избежал расставленной для него ловушки на границе и как шанганские дезертиры рассказали об их последнем местонахождении и намерении направиться на юг.

— Мы знаем, что их последнее местонахождение было здесь, — он ткнул пальцем в точку чуть севернее железнодорожной линии. — Но это было три дня назад. Теперь они могут быть где угодно в этом районе. — Он вытянул руку и мазанул ею по карте. — Один из их команды тяжело ранен, так что они, скорее всего, не смогли зайти так далеко на юг. Я отправил на их поиски патрули, почти три сотни человек прочесывают территорию южнее железнодорожной ветки в поисках их следов, но я хочу, чтобы ты поставил сеть перед ними, вот здесь. Сколько человек ты можешь на это выделить?

Типпу Тип пожал плечами.

— Я уже направил три отряда вдоль берега Рио-Сави, чтобы следить за лесозаготовительными отрядами в лесу. Еще пять отрядов рассеяны вот здесь, чуть севернее. Если твои белые беглецы захотят добраться до границы на Лимпопо, то им придется пройти через мои отряды либо через охрану ФРЕЛИМО в лесах. Я радирую своим командирам отрядов, чтобы они были начеку в отношении этих белых.

— Они должны перекрыть каждую тропинку, каждую переправу, — сказал резко и властно генерал Чайна. — Они должны установить сплошную заградительную линию без единого разрыва, а моя подвижная сеть, движущаяся с севера, загонит их в ваши руки. Но предупреди командиров своих отрядов, что белый человек — солдат, причем хороший солдат. В конце войны он командовал скаутами Баллантайна.

— Кортни, — прервал его Типпу Тип, — я его хорошо помню. — Он захихикал. — Конечно, это Кортни совершил рейд на твою базу. Нет ничего удивительного, что ты так хочешь заполучить его. У вас с ним давние счеты. Крепкая у тебя память, мой брат.

— Да, — кивнул Чайна и потрогал мочку глухого уха. — Много лет прошло и память моя крепка, но месть — это блюдо, которое лучше есть холодным.

Они оба взглянули вверх, когда послышался звук турбин приближающегося к деревне с севера вертолета, и Чайна взглянул на часы. Пилот был точен, и Чайна почувствовал, как крепнет его доверие к молодому португальцу. Он поднялся.

— Будем поддерживать контакт на частоте 118,4 мегагерц, — сказал он Типпу Типу. — Три сеанса ежедневно: в шесть утра, в полдень и в шесть вечера.

Но Типпу Тип не смотрел на него, он с завистью глядел на очертания кружащего над деревней, словно какой-то монстр-мутант из фильма ужасов, вертолет.

Генерал Чайна уселся в кресло бортмеханика и закрыл бронированную кабину. Он поднял большой палец и показал в ту сторону, где на веранде заброшенного дука стоял генерал Типпу Тип, и как только тот ответил на салют, вертолет вертикально поднялся над деревней и развернулся носом на север.

— Генерал, одна из патрульных групп срочно вызвала вас по радио, — послышался голос пилота в наушниках у Чайна. — Они использовали позывной «Красная дюжина».

— Очень хорошо, переключись на частоту патрульной группы, — приказал Чайна и стал следить за цифровым табло на панели радиопередатчика.

— «Красная дюжина», это «Банановое дерево». Вы меня слышите? — проговорил он в микрофон на шлеме.

«Красная дюжина» была одной из разведгрупп, обшаривающих в поисках следов беглецов территорию южнее железнодорожной линии. Глядя на разложенную на коленях карту, генерал пытался вычислить нынешнее их положение. Командир группы ответил на его вызов почти мгновенно. — «Банановое дерево», это «Красная дюжина». Имеем уверенный контакт.

Чайна почувствовал триумф и волнение, но постарался, чтобы его голос прозвучал очень ровно.

— Доложите свое местоположение, — приказал он, и как только командир передал координаты, сверил их со своей картой.

Он определил, что группа находится примерно в тридцати пяти милях от деревни.

— Вы слышали координаты, пилот? — спросил он. — Направляйтесь туда как можно быстрее. — И как только двигатели вертолета взревели, он передал в микрофон: — «Красная дюжина», сразу, как завидите нас, пустите красную ракету.

Через семь минут над лесом, буквально под носом вертолета, взлетела и описала в воздухе дугу красная сигнальная ракета. Пилот сбросил скорость, и вертолет медленно полетел над верхушками деревьев.

Бойцы РЕНАМО уже вырубили своими мачете посадочную площадку, пилот завис над ней и сел, подняв облако пыли и мусора. Чайна с удовлетворением заметил, что разведчики установили вокруг площадки круговую оборону. Это были опытные лесные бойцы. Чайна бодро выпрыгнул из кабины, и командир группы подошел и отсалютовал ему. Это был худой ветеран, обвешанный оружием, флягами с водой и подсумками с боеприпасами.

— Они только вчера прошли здесь, — доложил он.

— Ты уверен, что это они? — спросил Чайна.

— Белый мужчина и женщина, — кивнул головой командир группы. — Но они здесь кого-то похоронили, — он мотнул подбородком. — Мы не стали трогать, но, думаю, это могила.

— Покажите, — приказал Чайна и последовал за командиром в заросли терновника.

Командир группы остановился возле каменной пирамиды.

— Да, могила, — сказал Чайна со всей определенностью. — Вскройте ее.

Командир группы отдал резкий приказ, и два человека из его группы и он сам отложили в сторону оружие и вышли вперед. Они стали отваливать верхние камни и скатывать их вниз по склону.

— Поторопитесь! — крикнул Чайна. — Работайте быстрее!

Откидываемые в сторону куски железняка, ударяясь друг об друга, высекали искры.

— Здесь труп, — крикнул командир группы, когда появилась перевязанная голова Джоба.

Он подался вперед и сорвал рубашку, прикрывавшую голову.

— Это матабел, — моментально узнал Чайна черты лица Джоба. — Не думал, что он протянет так долго. Выкопайте его и скормите гиенам! — приказал он.

Два разведчика наклонились и взялись за обернутые одеялом плечи Джоба, Чайна наблюдал за этим со злорадным интересом. Увечить мертвых врагов было древним обычаем нгуни, ритуальное потрошение позволяло духу побежденного исчезнуть и не мстить победителю. Однако наблюдение за тем, как разведчики эксгумируют матабела, доставляло Чайне мстительное удовлетворение. Он прекрасно понимал, какую боль доставит этот акт Шону Кортни, и уже представлял, как будет описывать ему это во время очередного сеанса радиосвязи.

И в этот момент он вдруг заметил короткую черную бечевку. Она была обвязана вокруг завернутых в одеяло плеч трупа. На какой-то момент он просто уставился на нее, но когда он увидел, как она натянулась, и услышал щелчок чеки гранаты, он понял, в чем дело, выкрикнул предупреждение и бросился ничком на землю.

Взрыв ударил по ушам и наполнил голову болью. Он почувствовал, как его обдала взрывная волна и что-то с чудовищной силой ударило в щеку. Он перевернулся и сел. Какое-то время ему казалось, что он потерял зрение; затем звездочки и огненные колеса, заполнявшие его голову, понемногу рассеялись, и он с облегчением понял, что снова видит.

По щеке у него текла кровь, капая с подбородка на грудь его военного мундира. Он снял с шеи платок и закрыл им глубокую рану, которую осколок гранаты оставил у него на щеке.

Пошатываясь, он встал на ноги, подошел и уставился на могилу. Граната вспорола живот одному из его людей, как потрошеной рыбе. Тот стоял на коленях и пытался засунуть обратно в дыру вывалившиеся внутренности, но влажные кишки прилипали к его голым рукам. Второй солдат был убит наповал. Командир группы подскочил к Чайне и хотел было осмотреть рану, но генерал оттолкнул его руку.

— Ах ты, белая сволочь, — сказал он дрожащим голосом. — Ты дорого за это заплатишь, полковник Кортни. Уж в этом я тебе клянусь.

Раненый разведчик продолжал возиться со своими внутренностями, но те только пузырились между его пальцами. Он издавал ужасные кудахтающие и булькающие звуки, и это только увеличивало гнев Чайны.

— Уберите его отсюда! — закричал он. — Уведите куда-нибудь и заставьте замолчать!

Раненого уволокли, но Чайна все равно не был удовлетворен. От шока и ярости его всего колотило, и он осматривался, ища, на чем бы еще ему сорвать злость.

— Эй, ты, — указал он на одного из разведчиков дрожащим пальцем. — Принеси свой мачете. — Два солдата тут же бросились исполнять приказ. — Вытащите этого матабельского пса из его норы! Вот так. А теперь возьмитесь за мачете. Разрубите его на корм гиенам. Вот так! На мелкие кусочки, не останавливайтесь! На фарш! Я хочу, чтобы его превратили в фарш!

* * *

Все утро Матату вел их по заброшенным полям мимо опустевших деревень. Разросшиеся сорняки хорошо укрывали их. Тропинки и сгоревшие хижины они старались обходить стороной.

Клодия с трудом поспевала за мужчинами. С предыдущего вечера они шли лишь с короткими остановками на отдых, и она дошла до предела своих возможностей. Боли она не чувствовала. Даже маленькие дьявольские шипы с красными головками, которые, когда она продиралась сквозь них, оставляли глубокие царапины на открытой коже ее рук, вызывали всего лишь зуд без всякой боли. Она шагала тяжело, почти машинально, и хотя старалась поддерживать общий ритм, ей казалось, что она тащится сзади, как игрушка на веревочке. Шон замедлил ход и теперь шел прямо впереди ее, а она все равно не могла попасть в такт его широким шагам. Он обернулся через плечо, заметил, как она отстает, и замедлил шаг, подстраиваясь под ее шажки.

— Извини, — пролепетала она.

Он бросил взгляд на небо.

— Нам надо продолжать идти, — ответил он.

И она с трудом потащилась за ним дальше.

Вскоре после полудня они снова услышали вертолет. Звук его двигателей был слабым и с каждой минутой становился все слабее, удаляясь куда-то на север.

Шон обнял рукой Клодию, и та покачнулась.

— Отличная работа, — ласково сказал он ей. — Извини, что заставил тебя сделать это, но мы сделали хороший бросок. Чайна никак не ожидает, что мы ушли так далеко на юг. Он отправился обратно на север, а мы теперь можем отдохнуть.

Он повел ее к невысокому кусту колючей акации, который образовывал естественное укрытие. Всхлипывая от изнеможения, она повалилась на жесткую землю и лежала, не двигаясь, а Шон присел перед ней на корточки и начал снимать с нее ботинки и носки.

— Твои ноги прекрасно загрубели, — сказал он, осторожно массируя ей ступни, — никакого намека на мозоли. Теперь ты не хуже настоящего разведчика, только в два раза мужественнее.

У нее не было сил даже улыбнутся в ответ на его комплимент. Шон натянул ее носок себе на руку, просунул палец в дырку и начал изображать нечто похожее на куклу-чревовещателя.

— Да. Ходит она хорошо, — заговорил носок голоском мисс Пигги, — но ты бы видел, дружище, что она вытворяет в постели.

Клодия тихо хихикнула, и он ласково ей улыбнулся.

— Так-то лучше, — сказал он. — А теперь — спать.

Еще несколько минут она наблюдала, как он возится с ее носком.

— Которая из твои сожительниц научила тебя штопать? — сонно пробормотала она.

— Я был девственником, пока не встретил тебя. Спи.

— Кто бы она ни была, я ее ненавижу, — сказала Клодия и закрыла глаза.

Ей показалась, что она не успела смежить веки, как открыла их снова, но свет сменился на легкую вечернюю тень, а полуденная жара спала. Она села.

Шон что-то стряпал на небольшом костре из сухих сучьев. Он поднял голову и взглянул на нее.

— Есть хочешь? — спросил он.

— Умираю от голода.

— Тогда вот тебе обед.

Он поднес ей металлический котелок.

— Что это такое? — с подозрением спросила она и уставилась на гору подгоревших черных сосисок, каждая величиной с ее мизинец.

— Не спрашивай, а ешь, — ответил он.

Она осторожно взяла одну и понюхала. Она еще была горячей.

— Ешь! — повторил он и для примера взял одну сам, сунул в рот, пожевал и проглотил.

— Чертовски хороши, — высказал он свое мнение. — Давай!

Она с опаской откусила кусочек. Сосиска лопнула под ее зубами и наполнила рот какой-то жижей, консистенцией напоминающей растопленный крем, а вкусом — шпинат со сметаной. Она заставила себя проглотить это.

— Давай еще.

— Нет, спасибо.

— В них полно белка. Ешь.

— Не могу.

— Ты не выдержишь следующего перехода на пустой желудок. Открывай рот.

Один кусок он клал ей в рот, а потом такой же кусок проглатывал сам.

Когда котелок опустел, она снова спросила:

— А теперь скажи мне, что же мы такое ели?

Но он только улыбнулся и покачал головой. Шон повернулся к Альфонсо, который сидел на корточках рядом с костром и уплетал свою порцию.

— Настрой радио, — приказал Шон. — Давай послушаем, есть ли у Чайны что нам сказать.

Пока Альфонсо возился с установкой антенны, в лагере бесшумно появился Матату. Он принес цилиндр из свежесодранной коры, оба конца которого были заткнуты пучками сухой травы. Он обменялся несколькими словами с Шоном, и тот посерьезнел.

— Что такое? — озабоченно спросила Клодия.

— Матату видел впереди много разных следов. Похоже, впереди полно патрулей. Кто это — РЕНАМО или ФРЕЛИМО, — он определить не сумел.

Клодия сразу почувствовала себя неуютно, придвинулась поближе к Шону и притулилась у его плеча. Они вместе принялись слушать рацию. Здесь, похоже, радиообмен шел намного интенсивней, большинство переговоров проводилось либо на шанганском, либо на африканском варианте португальского.

— Что-то явно затевается, — проворчал Альфонсо, возясь с настройкой. — Они выстраивают патрули в заградительную цепь.

— РЕНАМО? — спросил Шон.

В ответ Альфонсо только кивнул головой.

— Похоже, это люди генерала Типпу Типа.

— Что он сказал? — спросила Клодия, но Шон не хотел слишком уж тревожить ее.

— Обычные переговоры, — соврал он. Клодия успокоилась и стала наблюдать, как Матату, присев на корточки у костра, аккуратно раскрыл цилиндр из коры и вытряхнул его содержимое на угли. Когда же она поняла, что он готовит, то в ужасе застыла.

— Это отвратительно!

Она не смогла закончить фразы и с изумлением и ужасом уставилась на вываливающихся в угли больших извивающихся гусениц. Покрывающие их длинные коричневатые волоски мгновенно вспыхивали и превращались в облачка дыма. Постепенно гусеницы прекращали извиваться и превращались в небольшие подгоревшие сосиски.

Когда она их узнала, то издала тихий сдавленный крик.

— Это не…! — выдавила она из себя. — Я не могу! Как ты мог! О! Нет! Я не могу поверить!

— Очень питательно, — заверил ее Шон.

А Матату, заметив направление ее взгляда, взял одну гусеницу, несколько раз перебросил ее с одной руки на другую, ожидая, пока она остынет, а потом с покровительственной улыбкой предложил ее Клодии.

— Думаю, меня сейчас вырвет, — сказала она и отвернулась. — Я не могу поверить, что я действительно это ела.

В этот момент в рации что-то щелкнуло, и послышалась речь на каком-то гортанном языке, которого Клодия не поняла. Однако внезапный интерес Шона к передаче заставил ее позабыть о том, что ее должно было вырвать от отвращения, и она спросила:

— Это на каком они?

— Африкаанс, — коротко ответил он. — Тихо! Слушай!

Но передача внезапно прервалась.

— Африкаанс? — спросила она. — Африканский голландский?

— Именно, — кивнул Шон, — мы вошли в зону действия радиостанции. Это определенно переговоры южноафриканских военных, скорее всего, пограничный патруль на Лимпопо. — Шон коротко переговорил с Альфонсо, потом сказал Клодии: — Он со мной согласен. Это пограничный патруль. Альфонсо говорит, что они иногда перехватывают такие передачи даже несколько севернее.

Шон взглянул на часы.

— Похоже, генерал Чайна развлекать нас сегодняшним вечером не будет. Похоже, лучше начать паковаться и отправляться в путь.

Шон уже почти встал, когда рация снова заговорила. На этот раз передача была очень чистой, и они могли слышать даже дыхание генерала Чайны.

— Добрый вечер, полковник Кортни. Прости за опоздание, но у меня были срочные дела. Перехожу на прием, полковник Кортни.

В последовавшей тишине Шон даже не сделал движения, чтобы приблизиться к микрофону. Генерал Чайна на другом конце поцокал языком.

— Так и не можешь найти слов, полковник? Ну, да Бог с ним. Я уверен, что ты слушаешь, поэтому хочу поздравить: вы проделали немалый путь. Очень впечатляюще, особенно, если учесть, что мисс Монтерро наверняка изрядно тебя тормозит.

— Вот сволочь, — зло прошептала Клодия. — Кроме всего прочего, он еще и шовинистическая свинья.

— Скажу откровенно, полковник, ты заставил меня удивиться. Нам пришлось перенести нашу заградительную линию дальше на юг, чтобы успеть перехватить вас.

Опять последовала непродолжительная пауза, а затем в голосе генерала послышались угрожающие нотки.

— Знаешь, полковник, а ведь мы нашли то место, где ты похоронил своего матабела. — Клодия почувствовала, как сидящий рядом с ней Шон напрягся, и пока генерал не заговорил снова, в воздухе повисла тишина. — Мы выкопали тело и по степени его разложения определили, как давно ты там был. — Шон аж затрясся, а Чайна едва ли не дружелюбно продолжал: — Мертвые матабелы воняют, как дохлые гиены, и твой не составлял исключения. Скажи мне, полковник, это ты всадил ему в голову пулю? Очень разумно. Он все равно бы долго не протянул.

— Свинья! Свинья проклятая! — вырвалось у Шона.

— Да, кстати, твоя растяжка не сработала. Боюсь, слишком дилетантская работа, — рассмеялся Чайна. — И не беспокойся о матабеле. Я заставил двоих моих людей с мачете поработать над ним. Пока он не превратился в маленькие кусочки. Гуляш из матабела!

Шон метнулся к микрофону и рывком поднес его ко рту.

— Ты грязное вонючее животное, — заорал он, — паршивый выродок! Клянусь Христом, тебе лучше молиться, чтобы никогда не попасть ко мне в руки.

Шон остановился, задыхаясь от собственной ярости.

— Спасибо, полковник, — в голосе генерала Чайны чувствовалась улыбка. — А то мне уже наскучило разговаривать с самим собой. Очень рад, что у нас снова установился контакт. Я очень скучаю без тебя.

Шону потребовались большие усилия, чтобы сдержать себя и ничего не ответить, вместо этого он просто выключил рацию.

— Собирайтесь, — его голос все еще дрожал от ярости, — Чайна прекрасно сумел нас засечь во время моего срыва. Нам надо теперь быстро смываться.

— Уносить ноги так же, как раньше? — тоскливо спросила Клодия, но покорно встала.

И все же в эту ночь они прошли меньше, чем в предыдущую. Еще до полуночи Матату, как животное, чувствуя опасность, дважды останавливал их. Он шел впереди, разведывая дорогу, и натыкался на засады, расставленные для них, и каждый раз им приходилось медленно и осторожно идти в обход, чтобы избежать ловушки.

— Люди генерала Типпу Типа, — пробормотал Альфонсо. — Должно быть, он пришел на помощь генералу Чайне. Нас поджидают на каждой тропинке.

Однако после полуночи удача повернулась к ним лицом. Матату вышел на хорошо протоптанную тропинку, ведущую точно на юг, и обнаружил, что незадолго до этого большая группа людей прошла в том же направлении, куда направляются и они.

— Мы воспользуемся их следом, чтобы прикрыть собственный.

Шон тут же ухватился за эту возможность. Он направил Матату вперед. За ним пустил Клодию, а они с Альфонсо пошли сзади, путая свои следы с явными следами, оставленными людьми Типпу Типа.

Они поспешно шли по тропинке до тех пор, пока чуткое ухо Матату не услышало впереди звуки шагов патруля РЕНАМО, продвигавшегося вперед в ночной тиши. После этого они умерили шаг и последовали за патрулем, держась на достаточном расстоянии, предоставив солдатам РЕНАМО производить для них разведку.

Оставаться в контакте с неприятелем и держаться на грани, которая разделяет опасность быть обнаруженным и возможность не попасться противнику на глаза, было очень сложным и опасным делом, в котором они полностью положились на слух Матату и его способность видеть в темноте. Зато теперь они продвигались почти в два раза быстрее, чем могли бы без посторонней помощи.

Незадолго до рассвета патруль РЕНАМО остановился, и путники, скрючившись в темноте, слышали, как те устраивались в кустах по обе стороны дороги. Еще одна засада. Матату повел их в обход, и вскоре они опять вышли на тропинку и пошли дальше на юг.

— По моим подсчетам, мы прошли миль двадцать пять, — с мрачным удовлетворением пробормотал Шон, когда нежный свет утра заставил побледнеть звезды на востоке. — Но мы не можем рисковать и идти дальше при дневном свете. Здесь полно солдат РЕНАМО. Матату, найди нам место, где можно будет отлежаться днем.

В это утро они вышли на влажные земли, лежащие в преддверии реки Сави, и теперь Матату вел их по высокой болотной траве. Они переходили болотистые лужи, проваливаясь по колено в воду, прокладывая путь между лагунами с открытой водой, над которыми серым облаком висели москиты. Теперь их следы скрывала вода, а Шон, идущий последним, тщательно расправлял примятую ими траву, чтобы полностью замаскировать их путь.

В нескольких сотнях ярдов от тропинки Матату нашел небольшой сухой островок, который всего на дюйм поднимался над поверхностью воды, и как только он ступил на него, то в траве началась какое-то движение, производимое, очевидно, довольно крупным телом.

Клодия в испуге вскрикнула, уверенная, что они напоролись на очередную засаду РЕНАМО. Однако Матату выхватил походный нож и с боевым криком нырнул в траву. За этим последовала непродолжительная возня, во время которой он боролся с извивающимся чешуйчатым телом, в два раза превосходящим его в размерах.

Шон бросился ему на помощь, вдвоем они наконец одолели, закололи и вытащили на берег добычу. Клодию передернуло от ужаса, когда она увидела огромную серую ящерицу, почти семи футов длиной, с блестящим желтым брюхом и длинным хлыстообразным хвостом, который все еще подергивался из стороны в сторону.

С восторженным возгласом Матату тут же начал свежевать добычу.

— Что это такое?

— Любимый деликатес Матату, легуан.

Шон вытер лезвие штык-ножа о ладонь и принялся помогать Матату разделывать гигантского варана.

Мясо на хвосте было белым, как филе дуврского палтуса, но когда Шон предложил Клодии отрезанную полоску, та с гримасой отвращения отвернулась.

— Ешьте свою добычу сами, — огрызнулась она.

— И я это слышу от девочки, которая регулярно ест на обед жареных гусениц!

— Шон, я не могу. Я действительно не могу себя заставить. Только не сырое.

— У нас здесь нет сухих дров, чтобы развести костер. Ты ведь ела японское сасими, правда? И говорила, что тебе это нравилось.

— Это сырая рыба, а не сырая ящерица!

— Разница небольшая, считай, что это африканское сасими, — мягко уговаривал он ее.

Когда она наконец сдалась и попробовала, то, к своему удивлению, нашла блюдо вполне съедобным, а голод победил ее брезгливость.

На этот раз запасов воды у них не было, поэтому они набили себе животы сырым мясом ящерицы и запили все это речной водой, после чего свернулись калачиком на одеялах. Лежа в высокой колышущейся траве, прикрывающей их головы от жары и наблюдения с неба, Клодия почувствовала себя в относительной безопасности и дала волю усталости.

Где-то в середине дня она проснулась и, лежа в объятиях Шона, прислушалась к звуку рыщущего где-то вдалеке вертолета.

— Чайна обрабатывает берег реки впереди, — прошептал Шон

Звук двигателя вертолета становился то сильнее, то слабее, в зависимости от направления его поисков. Когда звук моторов стал нарастать, Клодия почувствовала, как мышцы ее живота непроизвольно сжимаются. Вертолет пролетел где-то совсем рядом с ними, немного южнее, затем его звук стал тише и наконец затих совсем.

— Улетел, — сказал Шон, обнимая ее, — спи.

— Тихо! — одним дыханием прошептал он ей на ухо. — Ни звука!

Когда она кивнула головой, он убрал свою ладонь, повернулся и начал вглядываться сквозь завесу болотной травы. Она сделала то же самое и начала вглядываться в открытые воды лагуны.

Сначала она ничего не увидела, но потом услышала, как кто-то напевает. Это был нежный девичий дрожащий голосок, который напевал шанганскую любовную песенку, а вскоре стало можно различить и легкие шаги по воде. Пение послышалось совсем близко, так близко, что Клодия инстинктивно прижалась к Шону и задержала дыхание.

Затем внезапно через просвет в траве Клодия увидела и саму певунью. Это была стройная и грациозная девчушка, только что вступившая в девичество: ее черты лица еще сохранили что-то детское, а груди были уже большими и напоминали небольшие арбузы. На ней была только набедренная повязка из какой-то тряпки, заправленной между ног, кожа блестела на полуденном солнце, как подгорелая черная патока. Она казалась дикой и веселой, как какой-то лесной дух, и Клодия сразу же залюбовалась ею.

В правой руке девочка несла легкое тростниковое копье с расщепленным концом, предназначенное для ловли рыбы. Легко шагая по теплой воде лагуны, она держала копье наготове.

Внезапно песня замерла на ее губах, она застыла, затем с грациозностью танцора сделала выпад. Древко копья дернулось у нее в руке, и с тихим счастливым возгласом она вытащила из воды длинную скользкую рыбину. Рыба дрыгалась на кончике копья, ее широкий усатый рот то открывался, то закрывался. Девушка ударила рыбину древком копья по широкому черепу и опустила в плетеную сумку, висящую у нее на поясе.

Она ополоснула розовую ладошку от рыбьей слизи, взяла копье и возобновила охоту, двигаясь прямо в направлении густых зарослей болотной травы, где залегли беглецы. Шон дотянулся до руки Клодии и сжал, предупреждая, чтобы она не двигалась, но черная девушка была уже настолько близко, что через несколько шагов должна была просто наткнуться на них.

Внезапно девушка взглянула прямо в глаза Клодии. Они всего лишь какое-то мгновение пялились друг на друга, после чего девушка развернулась и бросилась бежать. В следующий момент вскочил Шон и пустился за ней в погоню, а с обеих сторон из травы выскочили Альфонсо и Матату и присоединились к нему.

Девушка уже наполовину пересекла лагуну, когда они настигли ее; она попробовала вилять и петлять, но каждый раз, когда она сворачивала, один из них был готов схватить ее, наконец она поняла, что находится в безвыходном положении, и остановилась с широко раскрытыми глазами, задыхаясь от ужаса, но держа свое копье наготове. Однако ее смелость и мужество ничем не могли бы помочь ей в борьбе против окруживших ее трех мужчин. Она была как кошка, окруженная овчарками, шанса сбежать у нее не было.

Матату зашел сбоку, и она моментально повернулась и направила на него копье. Шон моментально выбил оружие у нее из рук и скрутил. Дрыгающуюся и извивающуюся, он донес ее до твердой земли и бросил на траву. Во время борьбы она потеряла и сумку с добычей, и набедренную повязку, и теперь скорчилась абсолютно нагая, дрожа, уставившись на окруживших ее мужчин.

Шон тихо и успокаивающе заговорил с ней, но поначалу она не отвечала. Потом вопросы начал задавать Альфонсо, и как только девочка определила, что он из ее же племени, она, похоже, несколько успокоилась, а после нескольких мягких вопросов начала сбивчиво отвечать.

— Что она говорит? — спросила Клодия, не скрывая сочувствия.

— Она живет здесь на болоте, скрываясь от солдат, — ответил Шон. — РЕНАМО убило ее мать, а брата и остальных членов семьи забрало ФРЕЛИМО, чтобы валить лес. А она убежала.

Они расспрашивали девушку почти целый час. Как далеко еще до реки? Есть ли там переправа? Как много солдат расположено вдоль реки? Где бригады ФРЕЛИМО валят деревья? С каждым вопросом страх девушки отступал, и она, чувствуя, что Клодия симпатизирует ей, постоянно посматривала в ее сторону с детской доверчивостью.

— Я немного говорю по-английски, мисс, — прошептала она наконец, и Клодия в изумлении уставилась на нее.

— Где ты этому научилась?

— В миссии, еще до того, как пришли солдаты, которые сожгли миссию и убили монахинь.

— Ты хорошо говоришь по-английски, — улыбнулась Клодия. — Как тебя зовут?

— Мириам, мисс.

— Не будь слишком болтливой, — предупредил Клодию Шон.

— Это всего лишь маленький милый ребенок.

Шон хотел что-то ответить, но потом передумал и вместо этого взглянул на закат.

— Черт подери, мы пропустили сеанс связи с Чайной. Готовьтесь к выступлению. Пора паковаться.

Им потребовалось всего лишь несколько минут, чтобы собраться в дорогу. Уже закинув на плечи мешок, Клодия спросила:

— А что будем делать с девочкой?

— Оставим ее здесь, — ответил Шон, но что-то в его голосе и то, что он при этом отвел взгляд, насторожило Клодию.

Она уже последовала за Шоном, который спустился с островка в воду, но вдруг остановилась и оглянулась. Черная девушка сидела на корточках, а у нее за спиной стоял Матату с охотничьим ножом в правой руке.

Понимание того, что происходит, ударило Клодию ледяной волной гнева.

— Шон! — окликнула она его дрожащим голосом. — Что вы собираетесь сделать с ребенком?

— Не беспокойся за нее, — коротко ответил тот.

— Матату! — Ее начало колотить. — Что ты собираешься делать? — Он только осклабился. — Ты собираешься…?

Она судорожно схватилась за горло, а Матату весело закивал головой и показал ей нож.

— Ндио, — согласился он, — куфа.

Она знала это слово на суахили. Матату использовал его каждый раз, как ее отец подстреливал дичь, а ему надо было перерезать ей горло. Внезапно ее затрясло от гнева. Она повернулась к Шону.

— Вы собираетесь убить ее!

Ее голос дрожал от ненависти и ужаса.

— Подожди, Клодия, послушай. Мы не можем оставить ее здесь. Если они ее поймают… Это равносильно самоубийству.

— Ну ты и сволочь! — закричала она на него. — Ты не лучше последней швали из РЕНАМО, ты такой же, как и Чайна!

— Разве ты не понимаешь, что от этого зависят наши жизни? Выживем мы или нет!

— Я не могу поверить в то, что слышу!

— Это жестокая и суровая земля. Если мы хотим выжить, то должны жить по ее законам. Мы не можем позволить себе впадать в безумие сострадания!

Она хотела броситься на него, сжала кулаки, чтобы восстановить самообладание, но ее голос все равно дрожал.

— Сострадание и совесть — это то, что отличает нас от животных. — Она глубоко вздохнула. — Если ты ценишь хоть что-нибудь из того, что было между нами, то не скажешь больше ни слова. Ты не сможешь рационально объяснить то, что ты собираешься сделать с этим ребенком.

— Ты предпочитаешь попасть в руки генерала Чайны? — спросил он. — Этот ребенок, как ты ее называешь, ни на минуту не задумается, когда его спросят о нашем точном местопребывании.

— Прекрати, Шон! Я тебя предупреждаю: все, что ты скажешь в свое оправдание, нанесет такой ущерб нашим отношениям, который уже ничем не восстановишь.

— Ну хорошо. — Шон взял ее за руки и притянул к себе. — Тогда скажи, как нам поступить с ней? Я сделаю все, что ты скажешь. Если ты предлагаешь отпустить ее, чтобы она доложила о нас первому же наткнувшемуся на нее патрулю РЕНАМО, я это сделаю.

Клодия, напрягшись, стояла в кольце его рук, и хотя резкие нотки в ее голосе пропали, он все равно оставался холодным и безапелляционным.

— Мы возьмем ее с собой.

Шон опустил руки.

— С собой?

— Именно это я и сказала. Раз мы не можем оставить ее здесь, то это единственное возможное решение.

Шон пораженно уставился на нее, а она продолжала:

— Ты сказал, что сделаешь по-моему. Ты обещал.

Он открыл рот, но, так ничего и не сказав, закрыл снова, потом взглянул на черную девушку. Она поняла смысл спора, поняла, что ставкой в этом споре является ее жизнь и что ее защитницей, ее спасительницей является Клодия. Когда Шон увидел выражение лица этого ребенка, его вдруг окатила волна стыда и отвращения к самому себе. Это чувство было для него чуждо. Во время партизанской войны разведчики никогда не оставляли свидетелей. «Эта женщина сделала меня мягче, — подумал он, но потом улыбнулся и покачал головой: — А может, просто она приблизила меня к цивилизации?»

— Хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Девочка пойдет с нами, но при условии, что ты меня простишь.

Поцелуй был кратким и холодным. Губы Клодии были плотно сжаты. Ей потребуется время, чтобы позабыть свой гнев. Она отвернулась от Шона и подняла девочку на ноги. Мириам с благодарностью прижалась к ней.

— Найди ее повязку, — приказал Шон Матату. — И убери нож. Девочка пойдет с нами.

Матату с неодобрением вытаращил глаза, но все же отправился искать единственный предмет туалета девочки.

Пока Мириам надевала свою повязку, сержант Альфонсо, опершись на автомат, с интересом наблюдал за ней. Было ясно, что он ничуть не жалеет о решении взять девочку с собой. Клодия была очень недовольна таким интересом к ее протеже, раскрыла свой мешок и вытащила оттуда запасную камуфляжную рубашку РЕНАМО, позаимствованную из запасов генерала Чайны.

Рубашка доходила девочке до бедер и вполне удовлетворила благочестивые чувства Клодии. Черная девочка была в восторге, тот ужас, который она испытывала всего несколько минут назад, был забыт, и она сразу начала прихорашиваться в своем новом наряде.

— Спасибо, донна. Большое спасибо. Вы очень добрая леди.

— Ну хорошо, — вмешался Шон, — демонстрация мод окончена. Пошли.

Альфонсо взял Мириам за руку. Только тогда девушка поняла, что ее забирают с собой, и начала протестовать и отчаянно вырываться.

— Черт бы вас побрал! — взорвался Шон. — Теперь мы действительно влипли!

— Что такое? — спросила Клодия.

— Она не одна, с ней еще кто-то.

— Я считала, что она потеряла родителей.

— Это так, но на болоте у нее спрятаны брат и сестра. Двое детей настолько маленьких, что не могут прокормить себя сами. Черт бы все это побрал! Черт бы все это побрал! — с горечью повторял Шон. — И что теперь, разрази меня гром, нам делать?

— Мы накормим детей и возьмем их с собой тоже, — просто заявила Клодия.

— Двух младенцев! Ты что, с ума спятила? У нас здесь не сиротский приют.

— Мы должны опять начать все с начала? — Клодия с раздражением повернулась к нему спиной и взяла Мириам за руку. — Все в порядке. Можешь мне поверить. Мы присмотрим и за ними.

Черная девочка успокоилась и уставилась на Клодию глазами, полными щенячьего восторга и обожания.

— Где ребятишки? Мы накормим их.

— Идемте, донна. Я покажу вам.

И Мириам, взяв ее за руку, направилась в болото.

Было уже совсем темно, когда Мириам привела их к малюсенькому островку, где в зарослях папируса она спрятала детей. Когда она раздвинула густые зеленые стебли, на них, как совята из гнезда, уставились две пары огромных темных глаз

— Мальчик, — объявила Мириам, доставая первого ребенка.

Мальчику было не больше пяти или шести лет, он был тощим и весь трясся от страха.

— И девочка.

Девочка была меньше, ей было не больше четырех лет. Когда Клодия притронулась к ней, она воскликнула:

— Она вся горит! Она совершенно больна!

Девочка была очень слаба и не могла стоять, она свернулась у Клодии на руках, как умирающий котенок, дрожа и что-то тихо мяукая.

— Малярия, — сказал Шон, присев рядом с ребенком на корточки. — Она не выживет.

— У нас в аптечке есть хлорохин. — И Клодия резко схватила сумку с медикаментами.

— Это безумие, — простонал Шон. — Нам придется пробираться дальше с этим выводком? Да это просто кошмар какой-то!

— Замолчи! — огрызнулась Клодия. — Сколько таблеток ей дать? В инструкции сказано, что для детей до шести лет надо посоветоваться с терапевтом. Спасибо за совет. Дадим пока парочку.

Занимаясь девочкой, Клодия спросила Мириам:

— Как их зовут? Как ты их называешь?

Ответ был такой длинный и сложный, что даже Клодия опешила, но она скоро пришла в себя.

— Мне это никогда не произнести, — сказала она в конце концов. — Мы будем звать их Микки и Минни.

— Уолт Дисней подаст на тебя в суд, — предупредил Шон, но она проигнорировала его замечание и завернула Минни в свое одеяло.

— Ты понесешь ее, — сказала она Шону тоном, не терпящим возражений.

— Если эта маленькая засранка описает меня, я ей шею сверну, — предупредил он.

— А Альфонсо понесет Микки.

Шон видел, как у Клодии появился материнский инстинкт, и понял, что все их возражения против этого дополнительного груза станут только стимулом для пробудившегося у нее чувства ответственности. Клодия совсем позабыла про свои изнеможение и апатию и сейчас была более подвижной и живой, чем когда-либо с момента смерти Джоба.

Шон поднял почти ничего не весящего ребенка и привязал его к спине одеялом. Жар проходил через одеяло так, как будто это был не ребенок, а грелка с горячей водой. Однако ребенок, очевидно, был привычен к такому положению, поскольку его с самого рождения именно так и носили. Девочка сразу успокоилась и уснула.

— И все же я не понимаю, что со мной происходит, — пробормотал Шон. — Заделаться бесплатной нянькой в моем-то возрасте.

Они снова двинулись через болото.

Однако не прошла еще и первая половина ночи, как Мириам доказала, что она значительно облегчит трудности возложенного на них дополнительного веса. Она знала прибрежную территорию как истинное дитя болот. Она шла впереди вместе с Матату, прокладывая путь в лабиринте лагун и островов, находя тайные тропки, и тем самым избавила их от многих часов утомительных и малопродуктивных поисков.

Вскоре после полуночи, когда великий охотник Орион, натянув свой лук до отказа, висел прямо у них над головами, Мириам вывела их на берег Рио-Сави и указала место, где человек мог перейти на другую сторону.

Они отдохнули, во время отдыха женщины няньчились с детьми и кормили их кусочками мяса легуана. Хлорохин сделал свое дело; жар у девочки спал, и она стала менее капризной. Быстро поев, мужчины спрятались в зарослях тростника и стали всматриваться в черную воду, в которой, как маленькие утонувшие светлячки, отражались звезды.

— Это самая опасная точка, — прошептал Шон. — Вчера Чайна весь день на вертолете патрулировал реку, и с первыми же лучами солнца он вернется сюда. Мы не можем позволить себе терять время. Мы должны переправиться и убраться подальше еще до рассвета.

— Они будут ожидать нас на другом берегу, — возразил Альфонсо, — и всех нас перестреляют.

— Правильно, — согласился Шон, — они здесь, но ведь мы-то знаем, что они здесь. Мы оставим женщин на этой стороне и переправимся через реку, чтобы очистить тот берег. Огнестрельное оружие мы использовать не можем, значит, пользуемся только ножами и проводом. Значит, на сегодняшнюю ночь намечаем «мокрое дело».

Он воспользовался старым термином разведчиков. «Себенза енаманзи». Но эта ночь была мокрой и во многих других отношениях.

Провод Шона был длиной в четыре фута — струна из нержавеющей стали, которую он отрезал от троса лебедки в «Геркулесе», прежде чем покинуть самолет. Джоб в свое время вырезал из дерева два кружка, чтобы сделать ручки, и закрепил их на концах проволоки. Она легко сворачивалась в колечко диаметром в серебряный доллар и умещалась в кармане штормовки. Теперь Шон выудил ее оттуда и развернул. Он проверил ее, поместив деревянные кружочки между пальцев, и, с силой дернув, удовлетворенно что-то проворчал, почувствовав знакомое упругое натяжение. Затем он свернул провод и надел его на запястье, как повязку.

Все трое разделись донага: капающая с одежды вода может насторожить врага, а мокрая куртка даст ему за что ухватиться во время рукопашной схватки. Каждый из них повесил себе на шею нож.

Шон пошел в тростники, где сидели Клодия и дети. Когда он поцеловал ее, губы у нее были мягкими и влажными, и она быстро к нему прижалась.

— Ты меня простила? — спросил он. Вместо ответа она еще раз поцеловала его.

— Возвращайся быстрее, — прошептала она.

Трое мужчин бесшумно соскользнули в воду, держась поближе друг к другу, и бесшумно по-собачьи отплыли от берега, предоставив течению отнести их ниже брода.

Они выбрались на южный берег, утонувший в зарослях папируса, и дальше поползли на животе. Белое голое тело Шона блестело в свете звезд. Он повалялся в вонючей черной грязной луже до тех пор, пока каждый дюйм его тела не оказался покрыт грязью, затем зачерпнул полную пригоршню той же грязи и намазал ею лицо.

— Готовы? — тихо спросил он и освободил нож в ножнах, висящих у него на горле.

— Пошли!

Они отошли от реки, сделали широкий полукруг и направились к броду. Болота располагались на северном берегу. Этот берег был куда суше, и лес доходил почти до самого берега. Чтобы оставаться незамеченными, они старались держаться в тени деревьев. По мере приближения к броду двигались они все осторожнее. Они раскинулись цепью: Шон в середине, а Альфонсо и Матату по краям.

Шон почувствовал запах РЕНАМО еще до того, как увидел солдат. Это был запах дыма от местного табака и пота от давно не стиранной одежды. Шон замер, прислушался и начал вглядываться вперед, каждой своей клеточкой сосредоточившись на этом занятии.

В темноте, немного впереди, кто-то тихо кашлянул, затем прочистил горло, и Шон наконец заметил его. Он наклонился и коснулся земли, нащупывая пальцами точку для следующего шага, так чтобы ни сучок, ни сухой лист не выдали его присутствия. Потихоньку, шажок за шажком, он пробирался вперед, пока на фоне звездного неба не различил силуэт головы караульного. Он сидел за стоящим на сошках пулеметом РПД, вглядываясь в другой берег.

Шон ждал, текли минуты, пять, затем десять, каждая со своей собственной длительностью. Но вот на левом фланге кто-то еще зевнул и потянулся, и тут же третий голос злым шепотом предупредил его о необходимости сохранять тишину.

— Трое.

Шон запомнил позицию каждого, затем так же тихо и осторожно, как и пришел, вернулся назад.

На опушке леса его ждал Альфонсо, а минутой позже прокрался обратно и присоединился к ним Матату.

— Трое, — прошептал Альфонсо.

— Да, трое, — согласился Шон.

— Четверо, — возразил им обоим Матату. — Еще один внизу у самого берега.

Матату никогда ничего не пропускал, и Шон принял это сообщение без возражений.

Всего лишь четыре бойца РЕНАМО в засаде. У Шона отлегло от сердца. Он ожидал большего количества противников, но Чайна был вынужден распылить людей тонкой цепочкой, чтобы прикрыть все тропинки и все переправы.

— Никакого шума, — предупредил всех Шон. — Один выстрел — и у нас на хвосте целая армия будет изображать боевой танец. Матату, ты берешь того, что нашел на берегу. Ты, Альфонсо, берешь того, который разговаривал в тростнике. А я возьму двоих в центре.

Он снял с левого запястья проволоку, размотал ее, снова натянул ее между руками и проверил, почувствовал ее.

— Подождите, пока мой не «дунет», и только после этого займитесь своими.

Они легонько хлопнули друг друга по плечам, — старое ритуальное благословение, — а после этого расстались и рассеялись в ночи, возвращаясь к берегу.

Пулеметчик был там же, где и оставил его Шон, но когда Шон зашел ему за спину, несколько легких облачков заслонили звезды, и пришлось подождать, пока они рассеются. Каждая секунда задержки увеличивала опасность быть обнаруженными, и он уже готов был начать работу на ощупь, но все же сдержался. Когда небо прояснилось, он был рад, что не сделал этого. Часовой снял шапку и чесал себе затылок; поднятая рука блокировала бы струну и чистого убийства не получилось бы. Последовали бы крик, выстрелы, и все солдаты в радиусе нескольких миль устремились бы сюда.

Он подождал, пока солдат почешется и снова наденет шапку. Как только он опустил руку, Шон подался вперед и одним легким движением накинул проволочную петлю ему на горло. В то же самое мгновенье он потянул назад, вложив в рывок всю свою силу и резко упершись правым коленом между лопатками часового. Провод прошел сквозь плоть и глотку, словно это был сыр чеддер. Шон почувствовал, когда провод уперся в позвоночник, но тут же начал пилить его обеими руками, не ослабляя натяжения и продолжая упираться коленом противнику в спину.

Струна наконец нашла промежуток между позвоночниками и проскочила насквозь. Голова солдата упала прямо ему на колени, и часовой «дунул». Воздух из его легких вырвался сквозь гортань, издав тихий свист. Это и был тот звук, которого должны были дождаться Альфонсо и Матату. Шон знал, что те в данный момент уже напали на свои жертвы, но никаких звуков не было слышно, пока человек, которого убил Шон, не упал вперед и его сонная артерия не начала опоражниваться на землю с тихим шипением, как молоко в подойник под гибкими пальцами молочницы.

Звук насторожил четвертого солдата, единственного оставшегося в живых, и он озадачено крикнул:

— Что там такое, Альве? Что ты там делаешь?

Этот вопрос и навел на него Шона. Он уже достал из ножен нож и держал его так, чтобы при ударе он вошел между ребер под нужным углом. Шон левой рукой схватил его за горло, чтобы предотвратить крик, а другой рукой всадил нож под ребра.

Все было кончено за тридцать секунд. Последние судороги сотрясли тело, Шон выпустил его и поднялся. Матату был уже рядом с ним, держа наготове свой разделочный нож. Его нож и руки были влажны. Свою работу он уже сделал и пришел помочь Шону, но в этом уже не было необходимости.

Они выждали целую минуту, прислушиваясь к тревожным сигналам. Возможно, был еще один часовой, которого просмотрел даже Матату, но, кроме кваканья лягушек на болотных островках и писка москитов, не было слышно ни звука.

— Обыщите их, — приказал Шон. — Возьмите все, чем можно воспользоваться.

Один из карабинов, все боеприпасы, полдюжины гранат, одежда и провизия. Все было собрано очень быстро.

— Так, — сказал Шон. — Остальное утопите.

Они стащили тела к воде и пустили их по течению. Затем сбросили пулемет и прочее отбракованное снаряжение в глубокую воду за тростниками.

Шон взглянул на часы.

— Мы опаздываем, — сказал он. — Нам еще надо перевести на этот берег остальных.

Клодия, Мириам и дети все еще были в тростнике, где их и оставили.

— Что случилось? Мы ничего не слышали! — Клодия с облегчением обняла мокрую голую грудь Шона.

— А ничего слышно и не должно было быть, — сказал ей Шон и взял в каждую руку по спящему ребенку.

Пересекая реку, они образовали цепь, взявшись за руки, поддерживая друг друга в сильном течении. Вода доходила Клодии до груди. Без такой поддержки женщин могло смыть. Переправа оказалась изнурительной, и они выбрались на берег в полном изнеможении.

Шон не смог позволить им отдохнуть больше чем несколько минут, за это время успели обтереть Минни и завернуть ее в куртку, которую сняли с одного из мертвых солдат РЕНАМО. После этого он снова поднял их и повел к лесу.

— Мы должны убраться подальше от реки до утра. Чайна будет здесь, как только рассветет.

* * *

Генерал Чайна заметил собравшуюся на берегу группу людей за двести футов. Когда вертолет направился к ним, его винт взбудоражил поверхность Сави, покрыв ее черной рябью.

Португальский пилот посадил машину на опушке леса на южном берегу, Чайна вылез из бронированной кабины и засеменил к реке. Хотя лицо его являло собой маску безразличия, внутри все бурлило от ярости, и это выражалось лишь в сверкании глаз. Он вынул из нагрудного кармана солнцезащитные очки и надел их, спрятав за ними глаза.

Стоявшие кружком мужчины уважительно расступились. Чайна прошел в круг и посмотрел на отрезанную человеческую голову, лежащую на глинистом берегу. Голову прибило к тростникам, пресноводные крабы уже изрядно пощипали ее, вода вымыла обнаженную плоть до белого цвета, а затуманенные открытые глаза превратила в темные шары, но чистый разрез по всей шее нельзя было спутать ни с чем.

— Это работа белого человека, — тихо сказал Чайна. — Разведчики называют это «мокрым делом», а проволока у них, как торговая марка. Когда это случилось?

— Прошлой ночью.

Типпу Тип возбужденно почесывал бороду. В засаде выживших не оказалось, примерно наказать никого было невозможно.

— Ты пропустил их, — холодно озвучил свое обвинение Чайна. — Ты обещал мне, что они никогда не пересекут реку.

— Эти собаки, — зарычал Типпу Тип, — эти бесполезные свиньи…

— Это твои люди, — заметил Чайна. — Человек отвечает за тех, кем он командует. Их ошибки — твои ошибки, генерал.

Это было сказано перед лицом его подчиненных, и Типпу Тип едва не зарычал от унижения. Он дал обещание и не сдержал его, его всего колотило от ярости. Ища жертву, он оглядел своих людей, но все тут же опустили глаза, лица у всех были жалкие и раболепные. Найти облегчение здесь было невозможно.

Внезапно он замахнулся ногой и яростно ударил по отрезанной голове. Стальная набивка на носке сапога врезалась в мясистый, полный воды нос.

— Собака! — закричал он и снова пнул голову, заставив ее покатится по берегу.

Он последовал за головой, гневно крича, и дико пинал ее, пока она, взвившись, как футбольный мяч, не описала дугу и не упала в воду.

Он вернулся к генералу Чайне, тяжело дыша от ярости.

— Великолепно, генерал, — иронично зааплодировал Чайна. — Очень смело, жаль только, что вы не можете сделать то же самое с белым человеком.

— У меня охраняются все переправы на реке, — заявил Типпу Тип, но тут он впервые заметил на щеке Чайны ужасный шрам и замолк на полуслове, затем злорадно заметил: — Вас ранило? Какое несчастье. Надеюсь, в этом нет вины белого человека? Конечно же, нет. Вы слишком умны, чтобы позволить ему покалечить вас, генерал Чайна, если не считать вашего уха, конечно.

Теперь настала очередь Чайны взорваться от ярости.

— Если бы здесь были мои люди! Твои глупые собаки не могут подтереть собственных задов.

— А один из твоих людей уже продался, — проревел в ответ Типпу Тип. — Это твой человек сбежал с белым человеком, а вот среди моих нет предателей. Они все у меня в руках.

Он продемонстрировал свои огромные лапищи и потряс ими перед лицом Чайны. Генерал Чайна на несколько мгновений закрыл глаза и начал глубоко дышать. Он понимал, что они находятся на грани непоправимой ссоры. Еще несколько подобных слов — и ему можно распрощаться с надеждой на сотрудничество с этой большой бородатой обезьяной. Когда-нибудь он обязательно убьет его, но пока он ему нужен.

На сегодня самой важной вещью для генерала Чайны было заполучить в руки белого человека, если возможно — живым, а если не получится — сойдет и мертвый. А без помощи Типпу Типа и его людей у генерала на это не было никаких шансов. Его гнев и возмездие пока могут и подождать другого удобного случая.

— Генерал Типпу Тип, — его тон был примирительным, почти униженным, — прошу меня извинить. Я позволил своим чувствам взять верх над здравым смыслом. Я знаю, что вы сделали для меня все, что могли. Мы с вами оба стали жертвами некомпетентности наших людей. Я прошу вас забыть мою невежливость.

Как и рассчитывал Чайна, Типпу Тип этим заявлением был застигнут врасплох, гневные слова так и застыли у него на губах.

— Хотя эти дураки и не смогли остановить их, мы теперь, по крайней мере, точно знаем, где они находятся. У нас есть их свежий след и целый день на преследование. Давайте используем эту возможность на все сто процентов. Давайте покончим с этим нудным делом. После этого я и мой вертолет будем полностью в вашем распоряжении для решения более важных задач, которые ожидают нас впереди.

Он понял, что подобрал верные слова. Гневное выражение на лице Типпу Типа сменилось лукавым и алчным, так хорошо знакомым Чайне.

— Я уже вызвал сюда своих лучших следопытов, — согласился он. — В течение часа я пущу по их следу пятьдесят человек, которые могут бежать быстрее антилопы. Белый человек будет в твоих руках уже сегодня вечером, еще до захода солнца. На этот раз никаких ошибок не будет.

— И где же эти следопыты? — спросил Чайна.

— Я вызвал их по радио.

— Я пошлю за ними вертолет.

— Это поможет сэкономить столь ценное для нас время.

Они проследили, как вертолет поднялся и направился на север, низко летя над темными бегущими водами Сави. Когда он пропал из виду, они повернулись и уставились на юг.

— Ты больше не контролируешь территорию к югу от реки, — заметил Чайна. — Там лежат леса, которые ты так хитро оставил ФРЕЛИМО.

Он указал на густые заросли, высоко вздымавшиеся на фоне южного неба.

— Река — это моя линия фронта, — неохотно согласился Типпу Тип. — Но ближайшие силы ФРЕЛИМО все еще на много миль южнее. Мои патрули перекрывают эту территорию, не сталкиваясь с ними. Люди, которых я пошлю за белым человеком, поймают его задолго до того, как он вступит на контролируемую ФРЕЛИМО территорию. — Типпу Тип замолчал, потом указал вдоль берега реки, — Ага, вот и они.

Длинная двойная цепь вооруженных солдат бежала рысцой по тропинке, направляясь в их сторону.

— Пятьдесят моих лучших людей. Сегодня вечером ты получишь на ужин своих белых цыплят. Не беспокойся, мой друг. Можешь считать, что они уже лежат на твоей тарелке.

Два взвода РЕНАМО остановились и рассеялись по берегу, ожидая своих следопытов. Чайна хорошо разбирался в войсках. Он прошел вдоль строя и увидел в них рвение и энтузиазм, сдерживаемые дисциплиной и профессионализмом, что является отличительной чертой первоклассных бойцов. Впервые он согласился с Типпу Типом. Это были надежные люди, которым можно доверить такую работу. Чайна подозвал к себе командиров отрядов.

— Вы знаете, кого будете преследовать? — спросил он.

Командиры кивнули.

— Белый человек опасен, как раненый леопард, но я хочу получить его живым, — продолжил Чайна. — Вам понятно?

— Понятно, генерал.

— У вас есть радио. Я хочу слышать доклады о проделанной работе каждый час на командной частоте.

— Есть, генерал.

— Когда дичь будет в поле вашего зрения, сообщите мне. Я прибуду на хеншо. Я хочу быть там ко времени развязки.

Командиры отрядов взглянули на другой берег реки, выражение их лиц было настороженным, а мгновением позже даже со своим испорченным слухом Чайна уловил свист турбин возвращающегося с севера вертолета.

— Если вы выполните возложенную на вас работу, я вас награжу. Но если провалите дело, пожалеете об этом. Очень пожалеете, — пообещал им генерал Чайна.

Как только вертолет приземлился, из маленькой задней кабинки с готовностью выскочили два следопыта. Типпу Тип выкрикнул команду и указал на след, оставленный Шоном и его группой.

Наблюдая за тем, как следопыты начали свою работу, Чайна еще больше уверился в том, что задача будет выполнена. Они были действительно хороши. Сначала сделали быстрый рывок вперед, потом вернулись в центр и присели на корточках над оставленным следом, тихо, пошептались, притронулись гибкими прутиками из дикой ивы, которые были у них в руках, к следу, целеустремленные, как гончие, почувствовавшие запах погони. Когда они встали, в них стала заметна перемена, теперь они были решительными и деловыми. Они повернулись лицом к начинающемуся на юге лесу и побежали.

За ними побежали два взвода одетых в камуфляж штурмовых групп, разворачиваясь на бегу в походный строй и уравнивая темп со следопытами.

— Белая женщина никогда не сможет бежать с такой скоростью, — возликовал Типпу Тип. — Мы настигнем их до того, как они доберутся до позиций ФРЕЛИМО, они будут в наших руках еще до конца дня. На этот раз им не уйти. — Он повернулся к Чайне. — Почему бы нам не последовать за ними на вертолете?

Чайну охватили колебания. Он не хотел, чтобы Типпу Тип узнал о недостатках вертолета. Лучше будет, если Типпу Тип будет продолжать верить в его непогрешимость. Он не должен обсуждать с ним ни трудности перевозки достаточного запаса топлива, ни зоны действия вертолета с полными баками, ни того, что португальский инженер уже предупредил о выработке турбинами ресурса, ни того, что пилот несколько дней назад доложил о падении мощности и неисправностях в правом двигателе.

— Я подожду здесь, — сказал он. — Когда твои люди выйдут на белого человека, они сообщат об этом по радио. Вот тогда мы и последуем за ними.

Чайна нацепил темные очки и направился к вертолету. Пилот ожидал его, прислонившись с напускным безразличием к камуфлированному фюзеляжу под главной кабиной.

— Как себя ведут двигатели? — спросил его по-португальски Чайна.

— Начинают захлебываться и сбоить. С ними надо поработать.

— Топливо?

— Четверть главного бака. Но у меня еще есть подвесные.

— Конвой носильщиков с топливом прибудет к завтрашнему утру. Техники могут поработать с машиной и ночью, но до темноты она нужна мне в полной готовности. Она мне понадобится, когда поймают этих беглецов.

Пилот пожал плечами.

— Я полечу, если вы согласны рискнуть лететь с такими двигателями, — согласился он.

— Продолжай постоянно слушать радио, — приказал Чайна. — Если нам повезет, все закончится через несколько часов.

* * *

Шон понял, что Клодии не вынести такого темпа. Она бежала как раз перед ним, так что он мог изучить изменения, происшедшие с ней в результате полной лишений и тревог жизни последних недель. Она стала настолько худой и тонкой, что ее короткая поношенная рубашка болталась и хлопала ее по бокам. Колючки и острая, как бритва, трава превратили низ ее брюк в тонкую бахрому, которая начиналась едва ли не от бедер, обнажая чудовищно худые ноги, в то же время сохранившие хорошую форму. Те же колючки и острая трава сплошь изранили открытые части ее рук и ног. Это выглядело так, будто ее обработали кошачьей девятихвосткой. Какие-то царапины уже зажили, какие-то еще только подсохли, а совсем свежие продолжали кровоточить.

Ее волосы отросли и свисали ровным пропитанным потом комом, который при каждом шаге качался у нее между лопатками. Спина была настолько худой, что он мог даже через рубашку пересчитать ее позвонки. Пот образовал темную полосу вдоль ее позвоночника. Ягодицы затвердели и под выцветшими брюками теперь походили на два резиновых мячика; сквозь треугольную прореху при каждом ее шаге он видел проблески нежной белой плоти. От изнеможения ее ноги двигались вяло и расслабленно, вихляя в стороны, а коленки подгибались.

Очень скоро надо будет дать ей отдохнуть, хотя она и не жалуется, еще не разу не хныкала за все те мучительные часы, которые прошли с того момента, как они покинули берег реки. Он нежно улыбнулся, вспомнив ту высокомерную сучку, которая сошла с «боинга» в аэропорту Хараре много, много веков назад. Сейчас это была совсем другая женщина: суровая, решительная, с характером твердым, как дамасская сталь. Он знал, что она не сдастся, она будет продолжать идти, пока не убьет себя. Он протянул руку и похлопал ее по плечу.

— Полегче, малышка. Привал на десять минут.

Когда они остановились, ее покачивало. Он обнял ее за плечи и поддержал.

— Ты знаешь, что ты просто чудо?

Он усадил ее, прислонив спиной к стволу большого дерева, отвинтил пробку и передал ей флягу с водой.

— Дай мне Минни. Ей пора пить хлорохин, — голос Клодии был хриплым от усталости.

Шон снял девочку со спины и усадил ее Клодии на колени.

— Запомни, десять минут, это все.

Альфонсо воспользовался перерывом, чтобы включить рацию. С одной стороны от него разместился Микки, с другой Мириам. Они с восхищением наблюдали, как он включил аппарат и начал прослушивать диапазоны. Послышались шорохи и треск, затем слабые обрывки фраз на африкаанс, но вот взволнованный голос заговорил на шанганском, очень близко и громко.

— Теперь очень близко, — сказал он. Продолжение последовало незамедлительно:

— Не сбавляйте темп. Догоните их. Не дайте им уйти. Свяжитесь со мной сразу же, как только поймаете их.

Этот голос они не могли спутать ни с каким другим, и им вовсе не нужно было подтверждение этого.

— Все прекрасно, генерал Чайна.

Передача прекратилась, и Шон с Альфонсо обменялись быстрыми нахмуренными взглядами.

— Очень близко, — сказал шанган. — Нам от них не убежать.

— Ты можешь уйти, — сказал Шон. — Один.

В нерешительности Альфонсо бросил косой взгляд в сторону Мириам. Шанганская девушка ответила на его взгляд взглядом, полным доверия. Альфонсо закашлялся и в нерешительности заерзал.

— Я остаюсь, — пробормотал он.

Шон горько рассмеялся и сказал по-английски:

— Вступай в клуб, приятель. Маленькой ведьме не потребовалось много времени, чтобы поймать тебя на крючок. Эти румяные пышечки доведут всех нас до смерти, попомни мои слова.

Альфонсо нахмурился. Он не понял ни единого слова, и Шон снова перешел на шанганский.

— Собери радио. Раз уж ты решил остаться с нами, то нам надо найти для этого подходящее местечко. Твои братья, эти говноеды из РЕНАМО, нагонят нас очень скоро.

Затем Шон перевел взгляд на Матату, и тот сразу же вскочил на ноги.

— Это Чайна вещал по радио, — сказал он на суахили.

— Он шипел, как кобра, — кивнул головой Матату.

— Его люди идут по нашему следу, они уверяют его, что находятся уже совсем близко от нас. Как думаешь, старина, можем мы придумать еще какие-нибудь трюки?

— Пожар? — предложил Матату, но убежденности в его голосе не было.

Шон покачал головой.

— Сегодня ветер против нас. Если мы подпалим лес, то поджарим сами себя.

Матату опустил голову.

— Если мы оставим с собой женщин и детей, то больше никаких трюков не придумать, — признался он. — Мы идем слишком медленно и оставляем след, по которому может идти даже слепой в безлунную ночь. — Он печально покачал своей маленькой седой головой. — Единственный трюк, который нам остается, это драться, но в таком случае мы все уже мертвы, мой бвана.

— Иди назад, Матату. Выясни, насколько они действительно близки. А мы пойдем вперед и подыщем хорошее местечко, чтобы сразиться с ними.

Он тихонько хлопнул маленького друга по плечу и отпустил его. Шон проследил, как тот исчез среди деревьев, потом тщательно изменил выражение лица и направился к Клодии, стараясь идти свободным, беззаботным шагом, а подойдя к ней, придал голосу бодрости.

— Ну, как наша маленькая пациентка? — спросил он. — Мне она кажется довольно веселой.

— Хлорохин творит чудеса.

Клодия покачивала девочку на коленях, а та, как будто чтобы подтвердить улучшение здоровья, засунула палец в рот и застенчиво улыбнулась Шону. Он почувствовал, как эта улыбка совсем неожиданно растрогала его.

Клодия рассмеялась.

— Ни одна женщина не устоит перед твоими смертельными чарами. Ты обрел себе еще одну поклонницу.

— Типичная женщина. Единственное, чего они добиваются, так это бесплатно прокатиться. — Однако он нежно потрепал ребенка по кудрявой головке. — Ну ладно, милочка, ваша лошадка готова к гонкам.

Минни доверчиво протянула к нему ручонки, и он, закинув ее за спину, снова привязал малышку одеялом.

Клодия с трудом поднялась на ноги и на мгновение приникла к нему.

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты намного мягче, чем хочешь казаться.

— Дурю тебе голову, да?

— Мне бы хотелось видеть тебя с твоим собственным ребенком, — прошептала она.

— Ну, ты совсем меня пугаешь. Пошли быстрее, пока тебе в голову не пришла еще более безумная идея.

Но эта идея застряла у него в голове, пока они бежали через лес, — собственный сын от этой женщины.

Он никогда даже и не думал об этом раньше, и тут, как бы поддерживая эту идею, из-за его плеча протянулась хрупкая детская ручонка, которая осторожно, словно порхающая бабочка, принялась гладить его бороду. Минни отплатила ему за ту ласку, которой он одарил ее несколько минут назад, и на какое-то мгновение у него перехватило горло, стало трудно дышать. Он взял эту маленькую ручонку в свою, она была шелковистой, хрупкой, как крылышко колибри, и его вдруг охватило чувство глубокого сожаления. Сожаления, что у него никогда не будет сына, не будет даже дочери. С ним почти покончено. Охотники уже совсем близко. Ему и его людям от них не убежать. Выхода нет, осталась одна надежда найти подходящее место для финальной сцены. А после этого ничего не будет: ни спасения, ни будущего.

Он был так поглощен своими тяжелыми мыслями, что даже не сразу заметил, как выскочил на открытое пространство. Клодия, бегущая впереди, остановилась так резко, что он чуть не натолкнулся на нее. Он остановился рядом с ней, и они огляделись в полном недоумении.

Лес исчез. Насколько хватало глаз, огромные деревья были снесены, словно гигантским ураганом. Остались только пни, сырые, сочащиеся соком, красным, как кровь. Там, где падали огромные стволы, земля была изрыта и перепахана. Светлые кучки опилок напоминали о тех местах, где были отпилены их ветки, где подгонялся до нужной длины ствол. А между сваленными в кучи ветками и сучками была видна дорога, по которой утаскивали драгоценные бревна. Мириам остановилась рядом с Шоном.

— Вот сюда наш народ и угнали работать, — тихо сказала она. — Пришли солдаты ФРЕЛИМО и забрали их валить деревья. Они сковали их вместе цепями и заставляли работать, пока у них на руках мясо не отделялось от костей. Они били их, как быков, и заставляли работать до тех пор, пока они не падали и не могли уже больше подняться.

— И сколько же сюда согнали народу? — спросил Шон. — Ведь столько деревьев уничтожили!

— Возможно, на каждое дерево умерший мужчина или женщина, — прошептала Мириам. — Они брали всех подряд, тысячи и еще десять раз по тысяче. — Она указала на горизонт. — Они теперь работают далеко на юге, а за собой не оставили ни одного дерева.

Шон почувствовал, как сквозь удивление начинает подниматься гнев. Это было не опустошение, а настоящее надругательство над всеми законами природы, над святостью самой жизни. Дело было не только в том, что этим деревьям требовалось около трехсот лет, чтобы достигнуть зрелости, которую можно было прервать, поработав несколько часов топором. За этим стояло большее, намного большее бедствие. Лес был домом для мириад разных форм жизни, насекомых и птиц, млекопитающих и рептилий, да и самого человека. А после этого опустошения все они погибнут.

Но этим все не кончалось. Сейчас, когда его собственная участь была предопределена, когда остались считанные часы его собственной жизни, Шона охватила пророческая меланхолия. Он понял, что уничтожение этого леса — не что иное, как символическое предсказание гибели всего континента. За несколько ближайших десятилетий Африка будет уничтожена собственной дикостью. Преграды, которые столетиями ставил этому колониализм, теперь пали. Возможно, цепи и были этими преградами, но, освободившись от них, народ Африки с самоубийственной беспечностью бросился вперед, к собственному уничтожению.

Шон почувствовал, как его колотит от бессильной ярости при виде подобного безумия, и в то же время ему было грустно и до смерти тошно при виде этой ужасной трагедии.

«Если уж мне суждено умереть, — подумал он, — то лучше сделать это сейчас, пока еще не уничтожено то, что я так люблю: земля, животные, люди».

Держа руку на плече Клодии и чувствуя за спиной маленькую черную девочку, он обернулся, чтобы взглянуть назад — туда, откуда они пришли. И в этот самый момент из леса выскочил Матату.

В его движениях чувствовалась отчаянная поспешность, а в сморщенном лице можно было прочитать страх смерти.

— Они совсем близко, мой бвана. Их ведут два следопыта. Я видел, как они работают, нам их с хвоста не сбросить. Очень хорошие следопыты.

— Сколько с ними солдат?

Усилием воли Шон отбросил мрачные мысли.

— Их так же много, как травы в долине Серенгети, — ответил Матату. — Они бегут, как свора диких охотничьих собак. Это решительные и отчаянные парни. Даже мы втроем долго против них не выстоим.

Шон собрался и огляделся. Вырубка, на которой они стояли, была естественной площадкой для убийства, лишенной всякого укрытия, за исключением пней по колено высотой. Эта открытая полоса тянулась примерно на двести метров, до того места, где начинали рубить ветки и сучки и скидывать их в кучи, которые теперь образовали естественные баррикады.

— Мы расположимся вон там, — быстро решил Шон и сделал знак Альфонсо двигаться вперед. Они бегом, все вместе, с женщинами в середине, пересекли открытую полосу. Мириам тянула за руку младшего брата. Альфонсо заботливо бежал рядом. Крупный шанган был тяжело нагружен рацией, боеприпасами и прочим снаряжением, которое они добыли в засаде на Сави, и тем не менее, когда Микки уставал, он нес его на руках, только изредка и ненадолго ставя его на ноги. Три шангана, мужчина, женщина и мальчик очень быстро образовали внутри отряда свою собственную общину, держась вместе благодаря племенным законам и естественной привязанности. Шон знал, что он может положиться на Альфонсо и тот позаботится о своих собратьях, поэтому мог сосредоточиться на собственных подопечных — Клодии, Матату, а теперь еще и этой маленькой девочке.

Альфонсо не нуждался ни в каких приказах. Как и Шон, он обладал настоящим солдатским глазом в отношении местности и бежал прямо к большой куче обрубленных веток, образовавших настоящий редут, из-за которого можно было вести прицельный огонь по открытому пространству.

Они быстро там обосновались, перетащили еще несколько больших ветвей, чтобы укрепить позицию, выложили свое оружие и запасные обоймы, делая все, что было в их силах, чтобы сдержать первый натиск противника.

Клодия и Мириам отвели детей несколько дальше — туда, где яма в земле и три огромных пня образовали своего рода укрытие. Закончив приготовления к бою, Шон быстро подбежал к ним и присел на корточки рядом с Клодией.

— Как только начнется перестрелка, я хочу, чтобы ты взяла Мириам и детей и бежала дальше, — сказал он ей. — Идите строго на юг.

Он замолчал, заметив, что она отрицательно качает головой, крепко стиснув зубы.

— Я уже достаточно набегалась, — сказала она. — Я остаюсь с тобой. — Она положила на его руку свою. — И не надо спорить. Это бесполезная трата времени.

— Клодия!

— Пожалуйста, не надо! — настаивала она. — У нас осталось не так много времени, давай не будем тратить его на споры.

Конечно, она была права. Бежать дальше одной было бессмысленно, тем более с двумя детьми и пятьюдесятью солдатами РЕНАМО, идущими по следу. Он кивнул головой.

— Хорошо, — согласился он, достал из-за пояса «Токарев», взвел его и аккуратно снял с предохранителя. — Возьми это.

— Зачем? — уставилась она с отвращением на пистолет.

— Думаю, ты знаешь зачем.

— Сделать то же самое, что и Джоб?

Он кивнул.

— Лучше сделать это так, чем тем способом, который придумает Чайна.

Она опять отрицательно покачала головой.

— Я не смогу, — прошептала она. — Если не будет другого выхода, сделай это для меня сам.

— Попробую, — сказал он. — Но не думаю, что у меня хватит на это мужества. На, возьми на всякий случай.

Она неохотно взяла пистолет и сунула его за пояс.

— А теперь поцелуй меня, — сказала она.

Свист Матату прервал их объятия.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо.

— И я люблю тебя, — ответила она. — На веки вечные.

Он оставил ее и, пригнувшись, вернулся к куче веток, присел рядом с Матату и выглянул в просвет между ветками, изучая опушку леса.

Прошло много минут, но наконец он заметил между стволами деревьев какое-то движение. Шон положил правую руку на рукоятку АКМ, сжал ее и начал поднимать автомат, пока затвор не прижался к его щеке.

На залитой полуденным солнцем вырубке воцарилась тишина. Птицы не пели, ни одно живое существо не двигалось, пока наконец с опушки леса не послышался приглушенный птичий свист и из леса не вышел на открытое место какой-то человек. Он показался всего на долю секунды и тут же спрятался за большим пнем. Как только он это проделал, в трехстах метрах левее появился другой и рванулся вперед. Этот тоже моментально исчез за пнем, и тут же справа показался еще один солдат РЕНАМО.

— Всего лишь трое, — пробормотал Шон.

Они не хотели раскрывать большее число солдат, и это было хорошо. Те продвигались короткими перебежками, только по одному, широко рассеявшись по всей площади, как старые леопарды, подбираясь к добыче.

«Жаль, — подумал Шон. — Мы сумеем снять только одного из них. Я рассчитывал на большее».

Он сосредоточил свое внимание на продвигающихся разведчиках, стараясь выбрать наиболее опасного из этой троицы.

— Скорее всего, тот, что в центре, — решил он, и буквально в этот же момент, как бы подтверждая его выбор, за пнем, где прятался выбранный им солдат, мелькнула рука.

Он дает знак остальным продвигаться вперед, координирует действия, а значит, это командир, которого надо убрать первым.

— Пусть подойдет поближе, — сказал сам себе Шон.

У его АКМ не было откидного приклада, и Шон не доверял его точности на расстоянии более ста метров. Он ждал, подпуская врага поближе, следя за ним через прицел автомата.

Солдат выскочил и побежал вперед. Шон увидел, что он молод, между двадцатью и тридцатью, на обоих плечах коробки с боеприпасами, короткая стрижка, на голове камуфляжная повязка. В чертах его лица было что-то арабское, а кожа имела янтарный оттенок. Вполне симпатичный паренек, если не считать, что его левый глаз немного косил, отчего выражение лица у него было хитроватым.

Достаточно близко, чтобы разглядеть цвет его глаз. Шон тщательно прицелился, ориентируясь на пень, за которым только что укрылся молодой солдат, набрал воздух в легкие, выпустил половину и согнул указательный палец вокруг спускового крючка.

Боец появился у него в прицеле. Шон взял чуть пониже, умышленно отказавшись от убийства наповал. Он знал, какое повреждение может нанести 7,62-миллиметровая пуля, ударившая в живот со скоростью триста футов в секунду, и по собственному горькому опыту знал, как действует на нервы, когда на ничейной земле лежит твой раненный в живот товарищ и кричит, прося воды и помощи. В разведке они называли таких «птичками». «Птичка» с хорошим голосом может сорвать атаку не хуже хорошо установленного пулемета РПД.

Шон слышал, как пуля ударила в живот солдата, издав звук, напоминающий треск упавшего на пол арбуза, и сразу спрятался за сучьями.

В то же мгновение со стороны опушки леса начался интенсивный автоматный огонь, но по тому, как он велся, было понятно, что они не засекли Шона, и треск выстрелов быстро умолк. Бойцы РЕНАМО берегли боеприпасы — явный признак дисциплины и хорошей тренировки. Второсортные африканские солдаты начинают стрелять, как только входят в контакт, и кончают, только когда кончается последняя обойма.

«Эти парни знают свое дело, — про себя подтвердил Шон вывод Матату. — Нам их долго не сдержать».

Два солдата продолжали лежать на середине вырубки. Послышался первый тихий стон, когда раненый почувствовал первые позывы боли.

— Спой для нас, спой, — подбадривал его Шон. — Пусть твои дружки узнают, как это больно.

Но одновременно с этим он изучал опушку леса, стараясь найти намек на следующую сцену этой пьесы раньше, чем она начнется.

«Теперь они попробуют перебежками обойти нас с фланга, — наконец догадался он. — Но с какого фланга: левого или правого?»

И тут он заметил едва заметные признаки движения в лесу. Кто-то продвигался направо.

— Альфонсо, — негромко позвал он. — Они пытаются обойти нас справа. Оставайся здесь и держи центр.

Шон под прикрытием кучи веток отполз назад, потом, согнувшись, побежал вправо.

Пробежав метров четыреста, он опустился на четвереньки и начал пробираться к новому укрытию, развернутому в сторону леса. Он скорчился за большим пнем, пытаясь восстановить дыхание. Его АКМ был переключен на автоматическую стрельбу, палец лежал на предохранителе.

Он почти точно предсказал следующий ход. Обходная группа вышла из леса примерно в ста метрах правее его позиции. Восемь солдат передвигались все вместе, стараясь добраться до укрытия в едином броске. И Шон дал им пробежать до половины расчищенной полосы.

— Это лучше. Из этого выводка я вполне наберу целую связку, — сказал он сам себе.

Он даст по ним продольный огонь. Его выстрелы пойдут с фланга и сметут всю цепочку. Он выбрал командира группы, который бежал немного впереди остальных. Шон позволил ему пробежать так, чтобы он попал на линию огня, затем присел на колено, так как АКМ при автоматической стрельбе трясется, как сумасшедший, и нажал спусковой крючок.

Командир группы упал так, будто зацепился за натянутый провод. Два человека, следовавшие за ним, попали под ту же очередь. Шон видел, как в них ударили пули. Одному из них попало в плечо, и облачко пыли, вылетевшее из камуфляжной куртки, обозначило место удара. Второму пуля попала в висок, и он нырнул к земле, бейсбольной шапочкой вперед, совсем как подстреленный голубь.

— Три, — сказал Шон и, довольный результатом, поменял магазин.

Он рассчитывал на одного, а надеялся на двух. Остальные развернулись и побежали обратно к лесу, атака полностью сорвалась. Прежде чем они достигли опушки, Шон успел дать еще одну короткую очередь. Хотя один солдат споткнулся при беге и схватился за плечо, он все же добежал до леса и скрылся за деревьями.

Почти тут же раздалась новая очередь в центре. Шон выскочил из своего укрытия и побежал обратно на помощь Альфонсо.

Пока он бежал, кто-то дал по нему очередь из леса. Пули с угрожающим свистом пролетели у него над самой головой, и в кровь тут же выплеснулась большая доза адреналина. Продолжая бежать, он только пригнул голову. Он наслаждался собой, находясь на пике собственного ужаса.

В центре велась ожесточенная перестрелка. Преследователи из РЕНАМО пытались преодолеть открытое пространство и почти сумели это сделать, когда Шон плюхнулся на живот за кучей веток рядом с Альфонсо и своим огнем поддержал его. Атакующие дрогнули и отступили, ныряя от пня к пню и пробираясь обратно к лесу, а пули АКМ поднимали вокруг них фонтанчики пыли.

— Двое! — крикнул Альфонсо Шону. — Я уложил двоих.

Но Матату дернул Шона за рукав и указал на левый фланг. Шон только мельком успел увидеть, как группа солдат перебежала открытую полосу и укрылась уже на этой стороне. Атака с фланга и в центре была катастрофой. Теперь у них в тылу было около дюжины солдат. Через несколько минут они будут окружены и подавлены.

— Альфонсо! Они у нас в тылу, — крикнул Шон. — Их слишком много, а нас мало. Я пошел назад держать тыл. Я буду с женщинами.

— Они не будут нас атаковать, — безразлично сказал Альфонсо. — Теперь, когда они нас окружили, они будут ждать прибытия хеншо.

Автоматная очередь ударила в кучу веток, и они инстинктивно пригнулись.

— Они стреляют только для того, чтобы попридержать нас, — крикнул Альфонсо, — они не будут больше рисковать людьми.

— Сколько времени до того, как прибудет вертолет?

Шон хотел подтверждения собственным расчетам.

— Не более часа, — сказал наконец Альфонсо. — А затем все кончится очень быстро.

Альфонсо был прав, против вертолета им не устоять. Трюков больше не осталось.

— Я оставляю тебя здесь, — повторил Шон и начал пробираться к яме, где укрывались женщины.

Клодия сидела с Минни на коленях, и когда Шон соскользнул в канаву с тыльной стороны, выжидательно посмотрела на него.

— Они обошли нас с тыла, — коротко сказал он, — мы окружены. — Он подтолкнул к ней пустые магазины от АК. — У Альфонсо в рюкзаке есть запасные патроны. Ты знаешь, как набивать магазины.

Это даст ей хоть какое-то занятие. Следующий час будет трудно пережить. Шон подполз к задней стене ямы и выглянул наружу.

Он заметил, как что-то промелькнуло среди сухих листьев в пятидесяти шагах от него. Он дал по веткам короткую очередь. На его очередь открыли огонь из трех или четырех точек сзади. Пули АК ударили у него над головой, Минни испуганно заплакала. Минуты текли очень медленно, каждые несколько секунд тишина нарушалась периодическими очередями со стороны РЕНАМО.

Клодия подползла к Шону и сложила наполненные магазины у него под правым локтем.

— Сколько коробок осталось? — спросил он.

— Десять, — ответила она и прижалась теснее. То, что у Альфонсо в рюкзаке осталось всего лишь двести патронов, на самом деле не играло никакой роли. Шон взглянул на небо. Теперь в любой момент надо ожидать свиста турбин вертолета.

Клодия прочитала его мысли и взяла его за руку. Лежа под жарким африканским солнцем, они держались за руки и ждали. Больше не осталось ничего, что бы они хотели сказать друг другу. Больше не осталось ничего, что можно бы было успеть сделать. Никакой защиты, даже самой жалкой. Все, что им осталось, так это ждать неизбежного.

Матату тронул Шона за ногу. Ничего не надо было говорить. Шон поднял голову и уловил звук. Он был чуть более ровным и чуть более высоким, чем шум полуденного ветерка в кронах деревьев.

Клодия сильно сжала его руку, вонзив ногти ему в ладонь. Она тоже это услышала.

— Поцелуй меня, — прошептала она. — В последний раз.

Он отложил автомат и повернулся к ней, чтобы обнять ее. Они изо всех сил прижались друг к другу.

— Раз уж мне суждено умереть, — прошептала Клодия, — то я очень довольна, что это произойдет именно так.

И Шон почувствовал, как она прижала «Токарев» к его ладони.

— До свидания, дорогой, — сказала она.

Он знал, что должен сделать это, но не знал, где набраться для этого смелости.

Звук двигателей вертолета перешел в высокий пронзительный визг.

Он спустил пистолет с предохранителя и медленно поднял его. Клодия плотно зажмурила глаза и наполовину отвернула голову. Небольшой пропитанный потом завиток темных волос упал на ухо, и он видел, как под бархатной кожей у нее на виске пульсирует артерия — как раз в том месте, которое раньше этот завиток защищал от солнца. Эта была самая трудная задача, которую он когда-либо ставил перед собой, но тем не менее он поднес дуло «Токарева» к ее виску.

Прямо рядом с их укрытием разорвался артиллерийский снаряд. Шон инстинктивно прижал Клодию к земле и накрыл своим телом. В этот момент он подумал, что вертолет открыл огонь, но это было невозможно, тот все еще был не виден и явно находился вне зоны досягаемости.

Один за другим последовала еще серия взрывов. Шон опустил пистолет и выпустил Клодию. Он подполз к краю укрытия, выглянул и увидел, что позиции РЕНАМО снесены сильным заградительным огнем. Огонь из миномета, определил Шон по характерным знакомым взрывам трехдюймовых мин, затем заметил в лесу среди деревьев кудрявый дымный след от ракет РПГ. В грохоте разрывов потонули даже звуки приближающегося вертолета. Ситуация резко изменилась.

Внезапно в дыму сражения Шон заметил среди куч веток и пней бегущие фигуры, яростно стреляющие на ходу.

— ФРЕЛИМО! — восторженно кричал Матату, теребя Шона за руку. — ФРЕЛИМО!

И только тут Шон все понял. Их беспорядочный обмен огнем с преследователями из РЕНАМО привлек внимание и вызвал подход больших сил ФРЕЛИМО, находившихся где-то поблизости, очевидно, готовившихся к атаке вдоль Сави.

Теперь пятьдесят солдат штурмового отряда оказались атакованы значительно превосходящими их силами ФРЕЛИМО. По интенсивности огня Шон предположил, что бойцов ФРЕЛИМО было несколько сотен, передовая часть регулярной армии численностью около батальона.

Он увидел небольшую группу солдат РЕНАМО, которая зашла им в тыл. Бросив свои позиции, они бежали по открытому пространству среди разрывов артиллерийских снарядов. Шон помог им длинной очередью из АКМ. Один из бежавших упал и забился на земле, как пойманная рыба.

Затем он заметил выбегающую слева пехотную цепь ФРЕЛИМО. Их камуфляжные костюмы были восточногерманского производства, и коричнево-зеленые пятна резко отличались от тигровых полос камуфляжа РЕНАМО.

Но для них одинаково опасны были и ФРЕЛИМО, и РЕНАМО. Шон заставил Клодию пригнуться.

— Не двигайся. Возможно, они не догадываются, что мы тут. Они вполне могут продолжить преследование РЕНАМО и не заметить нас. У нас все еще есть шанс.

Минни, перепуганная грохотом, громко плакала. Шон усадил рядом с ней Клодию. Клодия срочно позвала Мириам.

— Успокой ее. Сделай так, чтобы она перестала плакать.

Шанганская девушка подтащила к себе ребенка и закрыла ей нос и рот ладонью, резко прервав ее завывания.

Шон выглянул из своего укрытия и увидел, что цепь ФРЕЛИМО продолжает двигаться прямо на них — решительные воины, ведущие огонь прямо с бедра. Они наткнутся на яму теперь уже через считанные минуты. Он поднял свой АКМ. Их спасение ускользнуло, единственной разницей было то, что теперь их убьют солдаты не РЕНАМО, а ФРЕЛИМО.

В тот момент, когда он уже поднял автомат и нацелил его в живот ближайшему солдату ФРЕЛИМО, цель оказалась закрыта стеной пыли, а в небе над его головой загрохотала 12,7-миллиметровая пушка. На глазах у Шона под огнем вертолета цепь наступающих рассыпалась. Поднявшаяся с земли пыль накрыла яму, в которой они прятались, как раз в те критические секунды, когда над ними пролетал вертолет.

Теперь все вокруг превратилось в хаос, две армии смешались в лесу, минометный огонь и ракеты сносили деревья, над всем этим, завершая полную неразбериху, реял вертолет, посылая вниз ракеты и пушечные очереди.

Шон хлопнул Матату по плечу.

— Сбегай за Альфонсо, — приказал он.

И маленький ндороб исчез в дыму под перекрестным огнем, чтобы появиться снова через минуту, но уже с огромным шанганом за спиной.

— Альфонсо, будь готов к дальнейшему переходу, — кратко приказал он. — ФРЕЛИМО и РЕНАМО завязли здесь по полной программе. Мы попробуем ускользнуть, пока нас не заметили с вертолета.

Шон замолк на полуслове и потянул носом воздух, затем быстро встал на колени и выглянул наружу.

Воздух вокруг них уже окрасился в грязно-серый цвет; в грохоте сражения и реве двигателей вертолета он услышал первое слабое потрескивание горящих веток.

— Пожар! — крикнул он. — И ветер прямо на нас!

Одна из взорвавшихся ракет подожгла сухие ветки, и густое облако дыма накрыло яму, где они лежали, заставив их чихать и кашлять, разъедая глаза.

— Теперь у нас нет выбора: или бежим, или поджариваемся. — Треск и рев пламени заглушал шум битвы. Они слышали приглушенные крики несчастных, оказавшихся на пути быстро распространяющегося огня.

— Пошли!

Шон забросил Минни за спину, и малышка крепко обхватила его за шею своими ручонками, прильнув к нему, как маленькая черная блоха. Шон поднял на ноги Клодию. Альфонсо усадил себе на плечи Микки, ноги мальчика болтались над громоздким ящиком рации. Мириам была рядом с ним, вцепившись ему в руку, придерживающую автомат.

Над ними полз дым, густой, как масло, и они побежали по ветру, стараясь держаться вместе, чтобы не потерять друг друга. Дым проникал им в легкие и закрывал небо, прятал их от сражающихся людей в лесу и от огня парящего над их головами вертолета, а огонь уже приближался и подгонял их, с каждой секундой подступая все ближе и ближе.

Шон почувствовал, как жар покусывает его шею, и тут Минни пискнула, когда искорка коснулась ее щеки. Задыхающаяся Клодия споткнулась и упала на колени, но Шон рывком поднял ее и потащил за собой.

Шон и сам задыхался, каждый вздох обжигал его легкие до самого основания. Далеко им не уйти. Жар лизал их спины, горящие искры крутились вокруг них, и девочка за спиной у Шона кричала и хлопала себя по телу так, как будто на нее напал рой ос. На мгновение она ослабила свои объятия и чуть не упала, но Шон успел подхватить ее и дальше понес под мышкой.

Внезапно они оказались на еще одной вырубке. Их окружали только пни, стоящие в густых клубах дыма, как могильные памятники, а песчаная почва у них под ногами была перепахана бревнами.

— Ложитесь!

Шон рывком заставил Клодию лечь и сунул ей в руки Минни.

Ребенок отчаянно вырывался.

— Держи ее крепче!

Шон сорвал с себя рубашку.

— Лежите вниз лицом! — приказал он.

Клодия послушно перевернулась на живот, подмяв под себя Минни. Шон обмотал рубашку вокруг их голов, чтобы отфильтровать дым, искры и летящую золу. Затем он сорвал пробку с бутылки с водой и намочил рубашку, намочил им волосы и одежду.

Минни все еще брыкалась и кричала, но Клодия держала ее крепко. Шон присел рядом с ними и засыпал их песком, наподобие того, как иногда на пляже играют дети. Около самой земли дым был не такой густой, и они могли хоть как-то дышать. Альфонсо, видя, что он делает, последовал его примеру, засыпав находящихся поблизости от Клодии Мириам и ее брата песком.

Искры, кружащиеся в слепящем облаке дыма, садились Шону на голую кожу. Они кусались, словно ядовитые африканские муравьи. Шон чувствовал, как начинает тлеть его борода, а глаза пересыхают от жара. Он вытряхнул содержимое сумки на землю, а саму холщовую сумку натянул на голову. Потом он вылил на себя воду из второй фляги, лег на спину, закидал себя песком и замер.

У самой земли еще можно было хоть как-то дышать, правда, кислорода хватало только на то, чтобы не терять сознания, но голова все равно болела и кружилась, а жара наваливалась жгучими волнами. По запаху он понял, что закрывающая ему голову сумка начала тлеть, а песок, покрывающий его тело, стал горячим, как только что вынутый из очага горшок. Рев пламени поднялся до крещендо, треск горящих сучьев ничем не уступал ружейным выстрелам. Огонь свирепствовал на всей вырубке, но ветер быстро уносил жар дальше.

Пламя миновало их, рев огня стал стихать, на какое-то мгновение дымное облако рассеялось и позволило им глотнуть свежего воздуха, но жар все еще был слишком силен, и Шон не осмелился освободиться от защитного слоя земли, покрывающего его тело.

Постепенно жар начал слабеть, а дуновения свежего ветерка доносились все чаще и чаще. Наконец Шон сел и снял с головы холщовый мешок. Его кожа горела, будто на нее вылили кислоту, а яркие красные точки в тех местах, где садились искры, вскорости обещали стать волдырями.

Он на четвереньках подобрался к холмику земли, который скрывал Клодию и ребенка, и разрыл его. Рубашка защитила их рты и носы, и когда они сели и стряхнули с себя песок, он увидел, что они куда в лучшем состоянии, чем он или Альфонсо. Огонь прошел над ними, но воздух вокруг был так насыщен дымом, что не было видно даже неба.

Шон поднял всех на ноги.

— Мы должны отсюда убраться до того, как рассеется дым, — хрипло сказал он.

Его горло саднило так, будто он проглотил пригоршню толченого стекла, по щекам катились слезы.

Держась вместе, прокладывая себе путь сквозь обугленную дымящуюся землю, они напоминали группу перепачканных, покрытых золой призраков. Они пробирались сквозь клубящуюся дымовую завесу. Земля была горячей, как поток лавы, и жгла им ноги сквозь подошвы ботинок, но они несли детей на руках и старались избегать участков еще тлеющей золы.

Дважды они слышали шум двигателей «хайнда», но, хотя они и всматривались в небо воспаленными слезящимися глазами, в дыму никаких признаков вертолета так и не увидели. Погони со стороны ФРЕЛИМО или РЕНАМО также не было видно. Обе армии были рассеяны бушующим пламенем.

— У этого маленького засранца ноги как будто из асбеста, — проворчал Шон, наблюдая, как Матату пританцовывает впереди, пробираясь сквозь редеющий дым.

За спиной у Шона капризно хныкала Минни, страдая от набухающих волдырей. На первом же привале Шон дал ей таблетку аспирина и глоток воды из единственной оставшейся фляги.

В этот вечер закат окрасил небеса в пламенно-алые и мрачно-красные тона. В наступившей темноте они уснули, сбившись в кучу, слишком изможденные, чтобы выставить караул. Их сон прерывался лишь болезненными приступами раздирающего легкие кашля.

На рассвете ветер изменил направление на южное, но дым по-прежнему висел над землей, как густой речной туман, ограничивая видимость до нескольких сот футов.

Шон и Клодия сначала занялись детьми, смазали их волдыри и ожоги желтой йодистой мазью, и хотя Микки вынес процедуру стоически, как пристало шанганскому воину, девочка расплакалась от жгучего йода. Шону пришлось взять ее на колени и подуть на больные места, чтобы остудить их.

После того как с детьми было покончено, женщины взялись за своих мужчин. Ожоги на спине и груди у Шона были просто чудовищными, но Клодия обработала их с нежностью, доказывающей ее благодарность и любовь.

Ни он, ни она старались не вспоминать момента, когда он поднес к ее виску пистолет. Возможно, они никогда об этом и не заговорят, но оба запомнят это на всю оставшуюся жизнь. Это так навсегда и останется между ними: для Шона — как самый ужасный момент его жизни, даже более страшный, чем смерть Джоба, а для Клодии — как подтверждение его огромной любви. Она знала, что он нашел бы в себе силы сделать это, но это стоило бы ему намного больше, чем пожертвовать собственной жизнью. Теперь ей больше не нужны были никакие доказательства его любви.

Дети отчаянно нуждались в воде: после жара пламени и дыма они страдали от обезвоживания. Шон отдал им половину оставшейся воды, а остальную очень неравномерно распределил среди взрослых: женщинам еще что-то досталось, а мужчины только чуть смочили губы.

— Матату, — сказал Шон хриплым мрачным шепотом, — если ты к концу дня не найдешь нам воды, мы умрем так же, как умерли бы, если бы нас развеяли в пыль пушки хеншо.

Они брели по почерневшему и дымящемуся лесу, и уже далеко за полдень Матату вывел их к небольшой глинистой луже, окруженной дымящимися скелетами обугленных деревьев. В центре этой покрытой толстым слоем золы и обгоревших мелких животных — ящериц, змей, крыс, которые искали здесь укрытия от огня, — лужи виднелись остатки застоявшейся воды. Шон процедил ее через рубашку, и они пили ее, будто нектар, издавая саднящими и разъеденными дымом глотками стоны удовольствия. Напившись до боли в животах, они начали лить воду себе на головы и одежду, тихо и счастливо смеясь.

Пройдя с милю от лужицы, они дошли до места, где ветер поменял направление и погнал пламя на уже выгоревший участок. Опустошенная, покрытая золой земля с дымящимися пнями осталась позади, и вечером они разбили лагерь на территории, где еще оставались сухие ветки и сучья, но которая была опустошена лесозаготовительными отрядами ФРЕЛИМО куда больше, чем огнем.

В первый раз после пожара Альфонсо развернул антенну, и они уселись вокруг рации, чтобы в очередной раз услышать проклятья и угрозы генерала Чайны. Услышав знакомый голос, они замерли, но тот говорил на шанганском, а за его спиной не было слышно звука работающих вертолетных двигателей. Вообще вся передача была краткой и загадочной, а ответы подчиненных — отрывочными и деловыми.

— Что он задумал? — спросил Шон у Альфонсо, но шанган только покачал головой.

— Похоже, он выводит войска на новые позиции.

Но в голосе Альфонсо не было никакой уверенности.

— Но ведь он не отказался от своей идеи насчет нас? — сказал Шон, — Может, генерал и потерял наш след во время пожара, но не думаю, что он так просто сдался.

— Нет, — согласился Альфонсо, — я его хорошо знаю. Так просто он не сдастся. Он будет преследовать нас до конца. Генерал Чайна — человек, который умеет ненавидеть по-настоящему. Он нас просто так не отпустит.

— Но ведь мы сейчас на территории, контролируемой ФРЕЛИМО. Неужели ты думаешь, что он последует за нами и сюда?

Альфонсо пожал плечами.

— У него есть хеншо. Ему не надо слишком беспокоиться о ФРЕЛИМО. Думаю, он будет преследовать нас, куда бы мы ни пошли.

Генерал Чайна отдал последний приказ, из которого было ясно, что он готовится к заправке вертолета. Он перешел на португальский, и ответы, которые последовали, видимо, от авиационного инженера, были на том же языке. Альфонсо перевел.

— Носильщики пришли. Теперь наш запас составляет две тысячи литров.

Голос Чайны:

— А как насчет запасного пускового насоса?

— Он здесь, мой генерал, — снова голос инженера. — Я заменю его сегодня вечером.

— Мы должны быть готовы к вылету с первыми лучами солнца.

— Я подготовлю машину к этому времени. Гарантирую, генерал.

— Очень хорошо, я приземлюсь через несколько минут. Будьте готовы начать работать немедленно, — приказал Чайна и выключил передатчик.

Они слушали еще десять минут, пока не настала полная темнота, но больше никаких передач не было, и Альфонсо собрался выключить рацию. Но Шон, сам не зная почему, запретил ему делать это и попросил поменять частоту. Почти сразу же они напали на военный радиообмен южноафриканцев. Теперь их передачи звучали громче и более четко, поскольку беглецы находились намного ближе к границе, протянувшейся по Лимпопо. Для Шона звуки африкаанс отдавали чем-то родным и вселяли надежду.

Через несколько минут Шон вздохнул и выключил рацию.

— Альфонсо, ты караулишь первым. Пошел! — приказал он.

* * *

Поскольку угроза быть замеченными с воздуха отступила, Шон решил возобновить движение днем, и с каждой пройденной на юг милей следы лесозаготовок становились все более свежими и многочисленными.

На третий день после пожара Матату сделал большой крюк. Пни на вырубке были совсем свежие, из них все еще сочился сок. Листья на обрубленных ветках, собранных в большие кучи, были еще зелеными и свежими. Матату жестом призвал их к молчанию. И тогда, пробираясь между кучами веток и сучьев, они наконец услышали звуки пил и унылого пения рабочих.

В лесу явно кипела работа, на мягкой почве были видны сотни следов босых ног и борозды, пропаханные волочащимися бревнами. Однако Матату так умело вел их, что они только на четвертый день заметили живое человеческое существо.

Пока остальные ели и отдыхали под свежей грудой веток, Шон и Матату прокрались на край поляны на опушке леса. Там Шон залег и в бинокль стал наблюдать, как работают отряды ФРЕЛИМО. Сотни черных мужчин и женщин, некоторые еще совсем дети, были собраны в команды, за которыми наблюдали охранники ФРЕЛИМО в камуфляжной форме.

У всех охранников на плече висели АК и длинные гибкие хлысты — страшные африканские сьямбоки, — которыми они то и дело прикладывались к обнаженным спинам и ногам своих жертв. Резкие удары хлыстов и жалобные крики разносились по окрестностям, достигая места, где притаились Шон и Матату.

Рабочие укладывали бревна в высокие пирамидальные штабеля, одни из них с помощью веревок затаскивали бревна наверх, другие помогали им, подталкивая бревна снизу. Охранники подгоняли их, выкрикивая куплеты рабочей песни, которые работники повторяли с большой неохотой, меланхолично налегая на пеньковые канаты.

Пока Шон наблюдал в бинокль, как на вершину одного из штабелей затаскивали тяжелое бревно, веревки вдруг лопнули и конец бревна обрушился на основание пирамиды. Люди с криками ужаса бросились врассыпную, но кое-кто не успел увернуться, и тяжелый комель буквально размазал их по земле. Шон слышал их крики и хруст ломающихся костей, напоминающий хруст веточек, попавших под колеса катка.

Это было слишком даже для видавшего виды солдата. Шон тронул Матату за плечо, и они поползли обратно — туда, где оставили товарищей.

Чуть позже они прошли совсем рядом с несколькими трудовыми лагерями, которые представляли собой скопище убогих хижин, вонявших дымом, отхожим местом и запахом человеческих страданий.

— В наши дни самый дешевый африканский товар — это рабочая сила чернокожих, — мрачно заметил Шон Клодии.

— Если рассказать об этом людям там, у нас дома, они вообще вряд ли тебя поймут. Это так противоречит всем нашим представлениям.

В это время дня лагеря были почти пустынны. Все способные к работе были в лесу, и на грубых носилках лежали только больные и умирающие. Шон послал Матату в лагерь найти что-нибудь поесть, и тот, видимо, сумел подкупить повара, так как вернулся, неся на плече полмешка кукурузной крупы.

В этот вечер они съели по пригоршне кукурузной каши и уселись вокруг рации, чтобы послушать, как генерал Чайна отдает приказы на командной частоте.

И опять после того, как генерал перед самым закатом отдал последнее распоряжение, Шон переключил рацию на военную частоту южноафриканской армии и почти полчаса слушал переговоры, изучая позывные и названия воинских подразделений. Наконец ему показалось, что он определил штаб-квартиру южноафриканских пограничных сил. Они использовали позывной «куду» — имя такой прекрасной антилопы с закрученными рогами.

Шон долготерпеливо ждал затишья в военных переговорах, затем взял микрофон и заговорил на африкаанс:

— «Куду», это «Мосси». Посылаем шторм. Вы меня слышите, «Куду»? Это «Мосси».

Посылка шторма означала сверхсрочное сообщение. Это была радиопроцедура, которая использовалась еще в годы войны в Родезии. Он считал, что память южноафриканского военного командования еще не забыла этого. «Мосси» на африкаанс означало «воробей», и в те далекие годы это был позывной Шона.

После того как Шон передал свое сообщение, последовала длительная пауза, во время которой был слышен только атмосферный треск. Шон уже думал, что его передача осталась незамеченной. Он уже поднес микрофон к губам, чтобы повторить свое сообщение, но тут рация ожила.

— Станция, вызывающая «Куду», — сказал голос, в котором чувствовалось недоверие, — повторите ваши позывные.

— «Куду», это «Мосси». Повторяю: «Мосси». Майк, Оскар, Сиерра, Сиерра, Индия. Запрашиваю эстафету для генерала де ла Рея, министра законности и порядка.

Лотар де ла Рей был старшим офицером у Шона в семидесятые годы. С тех пор он поднялся по политической лестнице. «Куду» определенно должна знать, кто это такой, и побоится отказать в эстафете такому лицу.

Было ясно, что «Куду» обдумывает то же самое, просто им потребовалось побольше времени, чтобы прийти к какому-то решению. Наконец они ответили:

— «Мосси», оставайся на связи. Мы переключаем тебя на де ла Рея.

Почти через час, когда давно уже наступила темнота, «Куду» снова вышла на связь.

— «Мосси» это «Куду». С де ла Реем пока связаться нельзя.

— «Куду», это вопрос жизни и смерти. Я буду вызывать вас на этой частоте каждые шесть часов, пока не свяжусь с де ла Реем.

— Дуд рег, «Мосси». Мы будем поддерживать шестичасовое расписание. Тот Шон.

* * *

Они оставили свои одеяла во время пожара, а эта ночь была морозной. Шон и Клодия лежали, обнявшись, и тихо перешептывались.

— Я ничего не поняла, что ты говорил по радио. С кем ты разговаривал?

— Я разговаривал с южноафриканской военной базой, которая расположена, возможно, на границе, там, куда мы и направляемся.

— Они нам помогут? — с надеждой спросила она.

— Не знаю. Может быть. Если сумею связаться кое с кем, кого я знаю.

— С кем?

— Во время войны я был в команде родезийских разведчиков. Я также давал рапорты и в южноафриканскую разведку, — пояснил он.

— Ты был шпионом? — спросила она.

— Нет, — быстро ответил он. — Южноафриканцы и родезийцы были союзниками, на одной и той же стороне. Я южноафриканец, поэтому никогда не был ни шпионом, ни предателем.

— Тогда двойным агентом? — подшутила она.

— Называй это, как хочешь, но де ла Рей был моим командиром. С самой войны я посылал ему время от времени разные донесения, каждый раз, как мне удавалось получить хоть какую-то информацию о террористах из Африканского Национального Конгресса. Или действия враждебных правительств — все это я передавал ему.

— Он твой должник, да?

— Он многим обязан мне, если не считать еще и того, что мы родственники. Он мне двоюродный брат со стороны бабушки. — Шон прервал разговор, так как между их телами появилось маленькое тельце. — Кто это тут? Неужели сам Минни Маус пришел к нам?

Клодия заерзала, чтобы дать место ребенку, а Минни счастливо устроилась между двух теплых тел и положила голову на руку Шону. Он прижал ребенка поближе к себе.

— Она такая сладенькая, — гладила Клодия головку ребенка, — так и хочется ее скушать.

Потом наступила длительная тишина, и Шон думал, что Клодия уже уснула, но та вдруг заговорила снова, на этот раз тихо и задумчиво.

— Как ты думаешь, если мы отсюда выберемся, мы сможем удочерить Минни?

Этот простой вопрос содержал много ловушек и подвохов. Он предполагал совместную жизнь, совместное хозяйство с домом, детьми и ответственностью — все те вещи, которых Шон избегал всю свою жизнь. Вопрос должен был удивить его, но вместо этого он почувствовал тепло и уют.

* * *

Шумно стучал портативный генератор Хонда, его лампочки, развешанные на шестах, окружали площадку, на которой стоял вертолет.

Технологические люки были открыты, а с воздухозаборников сняты защитные решетки. Португальский пилот в синем комбинезоне наблюдал за русскими пленниками и проверял все, что те делали. Португалец очень быстро хорошо узнал и начал понимать генерала Чайну и понял, сколь шаткой оказалась его собственная позиция. За то короткое время, которое он провел с РЕНАМО, ему не один раз представлялась возможность быть свидетелем того, как генерал наказывает оскорбивших его или не выполнивших его приказ, и теперь каждый раз, когда он работал, он чувствовал на себе эти черные фанатичные глаза.

Было уже за полночь, но генерал еще и не думал отдыхать. Он летал весь предыдущий день от рассвета до самого заката, приземляясь только для того, чтобы наполнить машину топливом. Нормальный человек давно бы выбился из сил, португальский пилот уже несколько часов назад проковылял в свою палатку, но генерала Чайну, казалось, усталость не берет. Он семенил вокруг вертолета, наблюдая за каждым движением, за каждым действием, постоянно задавая вопросы, требовал поторопиться и был таким беспокойным, как будто им овладела какая-то темная страсть.

— Вы должны подготовить ее к полетам к рассвету, — повторял он, казалось, уже в тысячный раз за эту ночь, после чего поплелся обратно в полотняную палатку, которую он использовал как передвижную штаб-квартиру, где раскладывал большую карту и вновь изучал диспозицию своих войск, ворча себе что-то под нос.

На карте генерал отмечал то, что заметил с воздуха: расположение трудовых лагерей ФРЕЛИМО и грубые дороги, которые они подготовили для вывоза древесины. Он очень скоро уяснил себе объем вырубки и количество людей, собранных в трудовые батальоны. Он быстро понял, что напрасно искать такой маленький отряд среди такого количества народа. Он знал, что любой след продвижения Шона будет быстро уничтожен при такой густоте населения. Он не смел посылать следопытов или преследователей в зону лесоповала. Он уже потерял около сорока человек во время атаки ФРЕЛИМО и сопутствующего ей лесного пожара.

— Нет, я должен быть терпелив, — сказал он сам себе.

Он провел руками по карте.

Операция ФРЕЛИМО еще не зашла так далеко на юг, в тот район, где расположены холмы, которые охраняют подходы к Лимпопо. Между холмами и рекой лес редеет и уступает место открытому вельду. Это была полоса шириной в пятьдесят километров — очень подходящая местность для выслеживания беглецов, местность, которую им необходимо будет пересечь, чтобы добраться до реки и границы. Генерал Чайна решил установить свою последнюю заградительную линию именно здесь. Весь этот день он перевозил свежие войска, которые предоставил в его распоряжение генерал Типпу Тип. В своей задней кабине вертолет мог перевозить четырнадцать человек с полным полевым снаряжением, и им пришлось сделать одиннадцать рейсов. Они перепрыгивали через лес, полностью нагруженные штурмовыми войсками, и высаживали их вдоль холмов с приказом установить наблюдательные посты на каждой вершине холма и следить за впадинами между холмами. Сейчас у него там было около ста пятидесяти человек, которые должны были отрезать полковника Кортни от Лимпопо.

Генерал Чайна уставился на карту так, как будто это был портрет белого человека. Он снова испытал великое разочарование и расстройство. Он уже почти держал в руках белого человека, окружил его группой преследования, перерезав все возможные пути к отходу, и тут вмешалось ФРЕЛИМО; лес под ним был весь скрыт густыми клубами дыма, а по радио звучали крики его людей, взывающих о помощи, в то время как их поглощало пламя.

Типпу Тип напрасно старался убедить его, что Шон Кортни погиб в огне лесного пожара: он, генерал Чайна, знал своего противника лучше. Он сбросил со своего вертолета своих собственных следопытов, как только пожарище остыло настолько, что человек мог по нему ходить. Они нашли то место, где белый человек спрятал своих людей, чтобы уберечь их от жары — отпечатки тел все еще сохранились в рыхлой земле, — и они нашли следы, которые вели на юг, постоянно на юг.

Весь последующий день генерал провел в поисках, летая на малой высоте, но дым мешал ему, ограничив зону видимости до маленького кружка под самым вертолетом.

Эта дополнительная неудача только подхлестнула его. Хитрость белого человека и удача, которые помогли ему избежать всех ловушек генерала, только распаляли его ненависть. За те долгие часы, когда он перебрасывал последнюю линию штурмовых войск на свои позиции, Чайна был занят тем, что придумывал способы отмщения, придумывал самые изощренные пытки, которым он подвергнет Шона Кортни и его женщину, как только те окажутся в его руках.

Тогда ему никуда не надо будет торопиться. Он растянет удовольствие, увеличивая их мучения и страдания, как ростовщик пополняет запас своих шекелей. Он, конечно, начнет с женщины, а белый человек будет на это смотреть. После того как Типпу Тип полностью насладится ей, они отдадут ее солдатам. Чайна лично отберет самых неудержимых, с самыми уродливыми лицами, с деформированными телами, с членами, как у слонов. Некоторые из его людей были по-настоящему примечательны в своих физических уродствах. Он отдаст ее им после Типпу Типа, а потом настанет очередь больных, больных венерическими и кожными болезнями, тех, которые ходят с открытыми трофическими язвами и покрыты струпьями. Да, это будет чудесный спорт. Интересно, насколько сильна окажется американская женщина, сколько она выдержит? Что у нее откажет первым — ум или тело? Очень интересно будет выяснить это, и, конечно, белый человек будет наблюдать все это каждую секунду.

И только когда с женщиной будет покончено, настанет очередь полковника Шона Кортни. Он еще до конца не решил, что он с ним сделает, тут таятся большие возможности. Однако этот мужик — тертый калач. Он может протянуть несколько дней, может, даже недель. Эти планы, мечты вызвали улыбку на губах генерала Чайны, и он настолько успокоил свое раздражение, что даже откинулся на спинку своего полотняного стула, запахнул полы своей шинели и наконец уснул.

Он проснулся в растерянности и не мог сразу сориентироваться. Кто-то энергично тряс его. Он вскинул руки, свалился со стула и начал дико озираться.

Наступило утро, деревья вокруг его временного лагеря выделялись серыми силуэтами на фоне бледного предрассветного неба. Лампочки все еще горели вокруг неподвижного вертолета, а радио, стоящее перед ним на грубо сколоченном из досок столике, нетерпеливо кудахтало.

— Контакт! Генерал Чайна, мы вошли в контакт!

Это был человек, которого генерал Чайна назначил командиром заградительной линии на холмах перед Лимпопо. Он был так взволнован, что забыл про условный код и вел передачу открытым текстом.

Все еще не проснувшись до конца, Чайна бросился к рации и схватил микрофон:

— Это «Банановое дерево», доложите правильно свою позицию и статус! — рявкнул он, а на том конце при звуке его голоса отдаленный командир патруля вытянулся и исправил процедуру радиообмена.

Беглецы вышли на заслон как раз в той точке, где и предсказывал генерал Чайна. Была короткая перестрелка, и беглецы укрылись на вершине небольшой пирамиды, почти в видимости Лимпопо.

— Я вызвал минометы, — взволновано доложил командир патруля. — Мы сбросим их с этой вершины.

— Не разрешаю, — голос Чайны звучал ясно и внятно. — Повторяю, не разрешаю. Не открывать огонь по позиции из мортир. Не атаковать. Они мне нужны живыми. Окружите холм и ждите моего прибытия.

Он взглянул на вертолет. Титановые пластины, закрывающие двигатель, были уже на месте, а португальский инженер следил за окончанием заправки. Цепочка носильщиков, каждый из которых нес, балансируя на голове, двадцатипятилитровый бидон, выстроилась в очередь, ожидая, когда бидоны будут вылиты в главный бак.

Чайна крикнул приказ португальскому инженеру, и тот рысью побежал к палатке.

— Мы должны немедленно взлетать, — приказал генерал.

— Чтобы кончить заправку, потребуется еще полчаса.

— Это слишком долго. Сколько сейчас топлива на борту?

— Полные подвесные баки. А главный бак полон на три четверти.

— Этого вполне достаточно. Вызовите пилота. Скажите ему, что мы должны взлетать немедленно.

— Мне надо установить решетки на турбинные воздухозаборники.

— Сколько времени это займет?

— Не более получаса.

— Слишком долго! — возбужденно закричал Чайна.

Пилот уже бежал по тропинке, ведущей к его палатке. Еще не до конца проснувшись, он на ходу натягивал свою кожаную летную куртку, а уши его шлема свободно болтались в воздухе.

— Поспеши! — закричал ему Чайна. — Запускай двигатели

— Но как же решетки? — настаивал инженер.

— Ты можешь полететь без них, они очень важны?

— Могу, но…

— Нет! — подтолкнул его к машине Чайна. — Я не могу ждать! Забудь о решетках! Мы взлетаем немедленно! Запускай двигатели!

Хлопая полами своей шинели по ногам, генерал побежал к кабине и забрался на свое место.

* * *

Шон Кортни лежал на животе между двух камней, как раз чуть пониже вершины пирамиды и смотрел на вершину лежащего под ним леса. Вдали на юге, в неровном еще свете, виднелся темно-зеленый пояс, обозначающий лес. Он отмечал расположение реки Лимпопо.

— Так близко, — горестно вздохнул он. — У нас почти получилось.

Вопреки всем неожиданностям они выжили до этого момента, они проделали почти триста километров по опустошенной войной стране, между двумя беспощадными враждующими армиями, только для того, чтобы остановится у самой цели. Послышалась очередь из АК, которую пустили вдоль склона, и пули рикошетом улетели в предрассветное небо.

Неподалеку в камнях лежал Матату, который все еще продолжал ругать себя:

— Я глупый старик, мой бвана. Ты должен прогнать меня и взять нового умного и молодого, который еще не слепой и не такой дряхлый.

Шон догадывался, что с наблюдательного поста РЕНАМО их заметили, когда они пересекали одну из болотистых прогалин между холмами. Не было заметно ни предупреждений, ни явного преследования, ни засады. Совершенно неожиданно цепь солдат в тигрово-полосатых камуфляжных костюмах появилась перед ними из зарослей.

Они все устали после тяжелого ночного путешествия, возможно, от этого их внимание ослабело. Возможно, им следовало остановиться среди деревьев, а не соваться в открытый вельд, но теперь уже было бесполезно думать о том, что они могли бы сделать.

Времени хватило только на то, чтобы схватить детей и затащить женщин по склону пирамиды, в то время как вокруг них свистели пули рассеянного огня РЕНАМО. Возможно, РЕНАМО умышленно не вело прицельного огня, раздумывал Шон. Он догадывался, что генерал Чайна отдал своим людям приказ: «Взять живыми!»

— Где сейчас Чайна? — заинтересовался он.

В одном можно было быть уверенным: он где-то неподалеку и прибудет, как только вертолет сможет долететь сюда. Он снова посмотрел на Лимпопо, и у него на языке появился привкус горечи от поражения и обиды.

— Альфонсо, — позвал он. — Ты собрал рацию?

Он хотел скорее просто занять себя чем-нибудь, чем надеялся действительно установить контакт с той стороной.

Дважды в течение ночи он пытался перестроить расписание связи с южноафриканскими военными. Однажды он даже слышал, правда, очень тихо, как его вызывала «Куду». Однако батарейки в их рации наконец-то начали садиться. Стрелка, показывающая заряд батарей, быстро падала, зайдя далеко в красный сектор.

— Если я попробую поднять антенну, то эти бабуины внизу отстрелят мне яйца, — простонал где-то между камней Альфонсо.

— Мы почти в прямой видимости от реки, — кратко сказал ему Шон. — Дай мне антенну.

Он приподнялся на локте и как можно дальше швырнул скрученную бухту провода вдоль склона, затем склонился над рацией. Когда он включил рацию, контрольная панель засветилась слабым светом

— «Куду», это «Мосси», — послал он отчаянный вызов. — «Куду», ты слышишь меня? «Куду», это «Мосси»!

Шальная пуля ударилась в камень над головой Шона, но он проигнорировал ее.

— «Куду», это «Мосси»!

Две женщины, белая и черная, держали детей и безмолвно смотрели на него.

— «Куду», это «Мосси».

Он отпустил кнопку передачи, и тут, почти не веря своему счастью, он еле услышал, едва разбирая слова. Он услышал ответ.

— «Мосси», это «Убаас». Слышу тебя по шкале три.

— «Убаас», Господи, — вырвалось у Шона, — «Убаас»!

Убаас, дедушка, было кодовое имя генерала Лотара де ла Рея.

— «Убаас». Мы здесь в дерьме по самое некуда. Запрашиваем немедленную горячую эвакуацию. — Он запрашивал эвакуацию под вражеским огнем. — Нас семь штук. Пять взрослых, двое детей. Наши координаты… — Он зачитал координаты своей позиции по карте. — Мы удерживаем небольшую каменную пирамиду примерно в двадцати километрах к северу от Лимпопо. — Он поднял голову и быстро огляделся. — Примерно в двух милях точно на восток от нашей позиции есть еще две большие каменные пирамиды. Ты меня слышишь, «Убаас»?

— Я тебя понял, «Мосси». — Голос пропал, потом появился снова. — Как девичья фамилия твоей бабушки?

— Ах, чтоб тебя, — разочарованно проворчал Шон, Лотар перепроверял его, — девичья фамилия моей бабушки Сентэн де Тири, она заодно и твоя бабушка, Лотар, дрянь ты паршивая!

— Хорошо, «Мосси». Я высылаю «Пуму» для горячей эвакуации. Вы сможете продержаться еще час?

— Дави на педаль, «Убаас». Вокруг нас полно обезьян.

— Понято, «Мосси». — Шону пришлось приложить ухо к самому динамику для того, чтобы расслышать последние слова. — Дай им прикурить, Шон…

Но тут сигнал пропал, и батарейки вспыхнули в последний раз.

— Они вылетают! — оторвавшись от рации, крикнул Шон Клодии. — Они высылают вертолет «Пума», чтобы забрать нас.

Но тут его улыбка погасла, и все лица повернулись на север. В тишине рассвета раздался новый звук, пока еще очень слабый и далекий, но они сразу же узнали его. Это был звук смерти.

* * *

Они наблюдали, как с севера, летя низко над лесом, приближается вертолет, огромный горбатый монстр, покрытый камуфляжными пятнами, первые лучи солнца отражались от фонаря кабины, делая ее похожей на огромные мерцающие красные глаза.

Из прибрежного леса у подножья холма сигнальная ракета, подзывая вертолет, лениво вычертила красную параболу. Вертолет слегка изменил курс и направился прямо к вершине холма, на котором они лежали.

Клодия была рядом с Шоном, и он положил руку ей на плечо.

— Это так жестоко, — прошептала она. — Это все равно, что умереть два раза.

Она вытащила из-за пояса «Токарев» и попробовала вложить его Шону в руку.

— Нет! — отказался он. — Я не могу это сделать! Я не могу пересилить себя во второй раз.

— И что тогда? — спросила она, и он показал ей осколочную гранату, которую держал в руке.

Она взглянула на черную металлическую сферу. Она выглядела, как какой-то дьявольский отравленный фрукт. Клодию передернуло, и она отвела глаза.

— Это будет быстрее и надежней, — успокаивающе прошептал он. — И мы умрем вместе, в один и тот же момент.

Он знал, что сделает. Он будет держать гранату между ними, когда они будут лежать, прижавшись друг к другу грудью.

Он снова взглянул на приближающийся вертолет. «Хайнд» был уже очень близко. Время уже почти пришло. Он не будет предупреждать ее. Он просто поцелует ее в последний раз, а затем…

Внезапно глаза Шона прищурились. В силуэте вертолета что-то изменилось. Он быстро приближался, прямо на его глазах рос в размерах, и он почувствовал первые шорохи нового возбуждения, когда понял, что же изменилось в вертолете.

— У нас еще есть шанс, — прошептал он ей. — Маленький шанс, но нам надо им воспользоваться. Иди сюда, Минни. Живенько! — позвал он шанганскую девочку.

Маленькая девчушка засеменила к тому месту, где они лежали.

— Держи ее, — прошептал Шон и поднял сзади потрепанную короткую юбочку. Под юбкой у нее были голубенькие панталончики.

Шон оттянул верхнюю резинку панталончиков и что-то туда сунул, что-то такое же черное и круглое, как и ее ягодицы, между которых это что-то и разместилось.

— Сохрани это для меня, малышка, — прошептал он ее на шанганском, отпуская резинку. — Это секрет. Не вытаскивай его. Пусть он пока просто полежит там. Сделаешь это для меня, цветик ты мой?

Минни с обожанием уставилась на него своими темными глазами и торжественно кивнула головой. Шон обнял ее.

Звук турбин вертолета стал почти невыносимо резким и приближался к ним на высоте вершины холма. Когда до него осталось всего двести метров, Альфонсо открыл по нему огонь из своего АК, выпустив весь магазин в фонарь передней кабины. Легкие пули даже не оставили следов на бронированном стекле, а вертолет замедлил движение и наконец неподвижно завис на своем сверкающем винте. Генерал Чайна сидел в высоком кресле в орудийной кабине так близко, что они даже видели триумфальный блеск его глаз, когда он подносил микрофон ко рту.

Его усиленный вульгарный голос загремел из репродукторов громкоговорящей системы, которая была подвешена под стабилизаторами.

— Доброе утро, полковник Кортни. Вы заставили меня весело потанцевать, но охота закончена. Пожалуйста, прикажите своим людям сложить оружие.

— Выполняйте! — крикнул Шон Альфонсо, но тот что-то протестующе прорычал в ответ и вставил в автомат новый магазин. — Делай, что тебе говорят! — голос Шона стал твердым. — У меня есть план. Доверься мне.

Но Альфонсо продолжал колебаться, и тут внезапно рявкнули пушки вертолета, оглушив их и обдав ураганом из пыли и осколков камней, поднявшихся со склона, как раз чуть ниже того места, где они лежали.

— Не испытывайте мое терпение, полковник. Скажите своим людям, чтобы они встали, подняв руки над головой.

— Исполняйте, — повторил Шон.

Сначала Матату, а затем и Альфонсо медленно поднялись, держа руки над головой.

— Прикажите им повернуться. Я хочу быть уверенным, что они не припасли для меня никаких сюрпризов.

Они сделали круг на месте, и снова загремел голос Чайны:

— Снять одежду. Всю.

Они медленно разделись и встали перед ним совершенно обнаженными.

— Хорошо, теперь спуститесь по холму на открытое место.

Продолжая держать руки над головой, они спустились на открытое место, как раз под грядой камней.

— Теперь женщины.

— Смелее, — прошептал он Клодии. — У нас еще есть шанс. Хороший шанс.

Клодия медленно встала.

— Мисс Монтерро, — голос Чайны эхом отдавался над верхушками деревьев, — не будьте ли вы так добры и не снимете ли свои одежды?

Резко и вызывающе Клодия расстегнула свою поношенную рубашку и стянула ее через взъерошенную голову. В лучах утреннего солнца ее грудь казалась очень белой.

— Теперь брюки, — подбадривал ее Чайна. Она позволила брюкам свободно упасть на землю и откинула их ногой.

— Очень хорошо. Теперь остальное.

Кружевные трусики Клодии были до того застираны и изношены, что их материя стала тонкой, как паутина, под ними ясно проглядывался темный треугольник волос.

— Нет, — покачала она головой. — Я этого не сделаю.

Она сложила руки на груди. Ее отказ был очевиден.

— Очень хорошо. Оставим пока вашу скромность нетронутой. Мои люди насладятся ею попозже, — хихикнул Чайна. — Спуститесь на открытую поверхность, пожалуйста.

Клодия, спустившись по склону холма, держа при этом высоко подбородок и свои торчащие груди, встала между Матату и Альфонсо.

— А теперь эта женщина, — сказал на шанганском Чайна.

Мириам встала. У нее не было европейского стыда перед наготой, и она быстро разделась. Держа своего маленького братца за руку, она начала спускаться по склону, чтобы присоединиться к остальным.

— А теперь полковник Кортни. Последний, лучший из всей добычи.

Шон поднялся и небрежно отбросил в сторону свои изодранные одежды.

— Очень впечатляюще, полковник, — издевательски заметил Чайна. — Для белого человека это очень хорошо.

Шон стоял, безразлично уставившись на него, но он просто старался оценить разделяющее их расстояние. Шестьдесят ярдов, прикинул он, слишком далеко.

— А теперь спускайтесь на открытое пространство, так чтобы я мог следить за вами, полковник. Мы же не хотим, чтобы между нами возникло какое-то недоразумение, правда?

Шон взял Минни за руку и начал спускаться с ней по склону холма. Холмик под девчушкиной юбкой раскачивался из стороны в сторону, как викторианский турнюр. Свободной рукой она придерживала панталоны, чтобы они не сползли под весом сюрприза.

Десять, пятнадцать, двадцать шагов, считал Шон, приближаясь к воющему вертолету. Он мог отчетливо разглядеть зрачки глаз генерала Чайны. Сорок ярдов, все еще слишком далеко. Он остановился рядом с Клодией. Они стояли в ряд, нагие и беззащитные.

Чайна отдал по-шангански приказ, и у подножья холма из леса выскочили солдаты и стали с криками триумфа подниматься по склону. Португальский пилот, демонстрируя свое мастерство в пилотаже, подвел вертолет поближе, еще ближе.

Тридцать ярдов, двадцать пять ярдов. Шон весь сконцентрировался на открытых воздухозаборниках. Они были такого же размера, как и мусорные баки с открытой крышкой; он уже мог разглядеть внутри круглых отверстий бархатистую тень вращающихся с непомерной скоростью пропеллеров.

Вертолет замер в воздухе и завис напротив них. В кабине генерал Чайна крутил головой, стараясь увидеть линию продвижения солдат РЕНАМО. Он отвлекся, и Шон воспользовался моментом.

Он слегка наклонился и задрал сзади подол юбки Минни. Буквально в тот же момент он сунул руку ей в панталончики и схватил гранату. Как только он ее вытащил, он сорвал чеку и освободил предохранительный рычаг. Он слышал, как чека упала на землю. Оставалась задержка в пять секунд. Задержав дыхание, он отсчитал три секунды, затем, как раз в тот момент, когда Чайна взглянул на него, он, как бейсбольный игрок, откинул руку далеко назад. Он сконцентрировался на воздухозаборнике и швырнул гранату. Граната описала небольшую дугу, он не сводил с нее глаз, стараясь своим взором заставить ее попасть именно в черное отверстие воздухозаборника.

Граната ударилась о самый край воздухозаборника, закрутилась на месте, как подброшенная монета, а затем сильный поток воздуха, вызванный вращающимися лопатками ротора, втянул ее внутрь.

Граната взорвалась как раз в тот момент, когда ударилась о вращающиеся лопатки, нарушила баланс мощной турбины и направила всю ее мощь на саму себя, вызвав оргию саморазрушения.

В тот момент, когда Шон заставил упасть лицом на землю одной рукой Клодию, а другой — Минни, двигатель вертолета в одно мгновение разлетелся на части.

Вертолет тяжело наклонился, так что очередь, которую дал генерал Чайна из пушки, ушла прямо в небо, и машина начала заваливаться на спину. От искалеченного двигателя разлеталось воющее облако дыма и металлических обломков.

Вертолет ударился о склон холма, высоко подпрыгнул, ударился опять и покатился по склону прямо на поднимающуюся цепочку солдат РЕНАМО. Цепочка рассыпалась, и солдаты начали разбегаться, но большинству из них спастись не удалось, грохочущий фюзеляж вертолета накатился на них и увлек их за собой вниз по склону.

Наконец вертолет заскользил на своем пузе, как гигантские сани, и застыл у основания холма, остановленный полосой деревьев. Авиационный бензин, чистый, как вода, фонтаном бил из разорванного главного бака и, сверкая на солнце, разливался по холму. Потрясенные Шон и Клодия стояли на коленях и смотрели на это чудовищное разрушение.

Затем, что самое невероятное, кабина открылась, как раковина огромной устрицы, и оттуда вывалился генерал Чайна. Высоко поднимающийся в утреннем свете фонтан бензина, как садовник-шутник, поливающий сад, окатил генерала с ног до головы своей нежной струей. Бензин насквозь промочил его форму и стекал потеками по его лицу, но Чайна оттолкнулся от содрогающегося фюзеляжа и неровным бегом пустился вниз по склону.

Но не успел он сделать и десяти неверных шагов, как вертолет охватило пламя. Огонь моментально покрыл разделяющее их расстояние и поджег пропитанную бензином форму генерала. Мгновенно он превратился в горящий человеческий факел. Чайна побежал вниз по склону, а у него за спиной металось желтое пламя. Шон и Клодия даже на вершине холма слышали его крик, высокие нечеловеческие звуки.

Чайна так и не добежал до деревьев. Он упал на опушке леса, и его горящее тело подожгло траву, на которую он упал. Склон холма стал его погребальным костром, и все равно Шон и Клодия долго еще слышали его крики, доносящиеся из самого центра пожара.

— Назад! — крикнул Шон.

Его голос вывел всех из оцепенения, вызванного этой ужасной сценой. Шон поднял на ноги Клодию и схватил на руки Минни.

Все вместе они достигли каменной короны, окружавшей вершину холма, как раз в тот момент, когда бойцы РЕНАМО возобновили стрельбу, и вокруг них засвистели пули. Они лежали за камнями, даже не пытаясь прикрыть свою наготу, и смотрели, как догорал вертолет, а пламя по траве ползло к опушке леса.

Когда трава выгорела и пламя уползло дальше, на склоне холма остался темный обугленный куль. Это можно было бы принять просто за вывалившийся из вертолета мешок, если не считать того, что порывы ветра иногда доносили до вершины холма запах горелой плоти.

Изменившийся ветер донес до них новый звук. Шон поднялся и посмотрел на горизонт, лежащий за зеленой полоской реки Лимпопо.

Вертолет «Пума» казался еще только маленькой черной точкой, но он приближался очень быстро, и с каждым порывом ветра его звук становился все сильнее и сильнее.

— Надень свои штанишки, дорогая. — Шон обнял Клодию и притянул ее поближе к себе. — Похоже, к нам собирается нагрянуть целая компания.

Content

Уилбур Смит
Время умирать

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *