Елена Хаецкая

Звездные гусары. Из записок корнета Ливанова

Два офицера

Князь Владимир Вячеславович Мшинский – большой сноб. Так про него говорят. А уж если про офицера N-ского легкоглайдерного полка говорят, что он сноб, то страшно представить, что́ бы про него говорили, будь он штатским. Я имел несчастие столкнуться с высокомерием его сиятельства в самом начале своего поприща. И память об этом происшествии до сих пор я храню в том уголке души, куда люди сбрасывают всякий сор и вздор. Случилось это так.

Окончив в Петербурге школу подпрапорщиков, я был определен в N-ский полк, расквартированный на Варуссе. Туда мне следовало отбыть после выпускного бала, устроенного для нас воспитанницами Смольного института, и недельного отпуска, проведенного мною в родительском доме, в городе Гагарине Смоленской губернии. С улыбкой беспечности прощался я с призраками моего детства, примерял перед зеркалами новенькую, с иголочки, форму N-ского полка и в Соловьиной роще давал пылкие клятвы своей кузине. Мать всплакнула и перекрестила меня; отец же, втихаря от нее, снабдил меня некоей суммой и двумя ящиками домашней нашей наливки. Денщиком мне был отряжен дворовый человек Мишка, бывший до этого моим дядькой в Петербурге. Почтовый транспорт забрал меня с Земли и, не торопясь, повлек в сторону Варуссы.

Добирался я на перекладных-почтовых, и чем дальше удалялся от Земли, тем медленнее протекало мое путешествие. С пылом, свойственным юности, я в дороге изобретал различные реформы и нововведения, непременно необходимые в нашей дорожной службе. Через три недели моя горячая фантазия услужливо уже предлагала мне способы изощренной расправы над смотрителями станций. Наливка была выпита, деньги подходили к концу, а новенькая форма приобрела бывалый вид, словно уже участвовала в какой-нибудь кампании.

На станции недалеко от планеты К*** ожидание было особо тягостным. Смотритель взглянул на мою подорожную так, точно один вид ее вызвал у него изжогу. Транспортов не было. В буфете водились только синтетические цыплята, которых по скверной традиции всегда подавали окоченевшими. Еще был чай, пахнущий неземными мышами, и пряники, которые следовало прежде употребления как следует отбить рукоятью лучевого пистолета.

Для развлечения господ приезжающих на станции имелся кибер, играющий в вист, клопштос и на биллиарде. Как все киберы подобного рода, он был запрограммирован на сугубое жульничанье и носил на себе следы многочисленных случаев рукоприкладства. У него, в частности, был вырван клок волос и напрочь отбито ухо. При ходьбе он припадал на левую ногу.

В четвертый день моего пребывания на этой богом забытой станции, когда я успел уже расписать все пыльные окна вензелями его императорского величества и, каюсь, своими собственными; когда уже были истреблены почти все насекомые, составляющие основное население казенного матраца казенной кровати, передо мною мелькнул луч надежды.

К станции пристал малый частный транспорт весьма аккуратной и изящной конструкции. Пилот, степенный мужик в сюртуке из синего казакина, немедленно принялся забирать топливо. Помогал ему денщик, одетый в парадную форму рядового N-ского полка. При виде полковой формы сердце мое оживилось в радостном предчувствии. Я даже не удивился, что денщик в парадном, хотя обыкновенно излюбленной одеждой нижних чинов является камуфляжная пятнистая ерундистика из грубой бумазеи.

– Поди узнай, чей транспорт, – велел я Мишке.

Скоро он воротился и доложил:

– Князя Мшинского, N-ского полка ротмистра. Они сами нынче в буфете кофий пьют.

Я поспешил привести себя в порядок и бросился в буфетную со всех ног. Положение мое было щекотливым. Подпрапорщик, конечно, не может навязывать свое общество ротмистру, но тем не менее обязан отдать ему честь и доложить о своем присутствии. Однако же я не сомневался, что его сиятельство князь Мшинский проявит радушие и окажет помощь будущему однополчанину.

Аромат крепкого кофия, распространившийся на всю буфетную, привел меня в изумление. Невозможно было даже заподозрить, что напиток такого качества мог обнаружиться на полке здешней кухни. Кофий был натуральный.

Позже я узнал, что князь возит повсюду не только собственный кофий и прибор для его употребления. С ним в дороге находились вся необходимая ему посуда, личные съестные припасы и личный же повар-француз. Князь не признавал синтетической стряпни и кушал только домашнее.

Когда я вошел, он сидел за столиком, накрытым скатертью с гербом Мшинских – медведем, волокущим бревно. Перед князем стояла на блюдце крошечная кофейная чашечка, такая изящная, что страшно было бы взять ее в руки. Откинувшись на спинку стула, князь Мшинский читал газету. Его усы иронически шевелились, брови были задраны на самый лоб, а лицо имело такое кислое выражение, словно он хотел сказать по поводу прочитанного: “Право, что за вздор!”

Мужчина он оказался крепкий, с сильными руками и ногами. Но так как князь не считал это признаком изящества и хорошей породы, то держал он себя в расслабленном, томном состоянии. Очевидно, он долгие годы учился утонченно отставлять мизинец, жеманно двигать губами и нашивал корсет. Ко всему вдобавок князь постоянно держал кверху кисти рук, чтобы к ним не приливала кровь.

Красно-черный доломан и голубые рейтузы, пошитые у лучшего петербургского портного, были бы уместны в Летнем саду или в кондитерской Вольфа. Окружающая действительность в виде нескольких квадратных саженей буфетной и без присутствия князя смотрелась убого. Теперь же она вопияла к космосу.

Дочитав юмористический рассказ, вызвавший у него короткий приступ недоумения, князь Мшинский перевернул газету и принялся знакомиться с передовицей. Взор его остановился, брови вздернулись так высоко, что слились с волосами. Князь сюсюкающим голосом сказал “тэк-с”, пошевелил носом и перевел глаза на меня.

Я щелкнул каблуками и рапортовал о себе.

Во взгляде ротмистра отразилось какое-то тоскливое чувство. Однако он, продолжая сюсюкать, сказал:

– Оч’нь п’иятно, оч’нь п’иятно, подп’апо’щик… э…К нам, зн’чит?

У него вышло даже не “к нам”, а “к ням”. При этом он протянул мне два пальца, которые мне пришлось пожать. Страшно конфузясь, я сказал “так точно” и замер.

Он тоже попал в ситуацию затруднительную. У князя были две возможные линии поведения. Он мог сказать “п’исоединяйтесь!” – и поддержать знакомство с новоопределившимся будущим офицером. Мог сказать “вы свободны”, и я, откозыряв, удалился бы. Но князь не желал моего общества, при этом стесняясь открыто избежать последнего. Посему сесть он не предложил, но и не отпустил меня. Вместо этого князь Мшинский махнул газетой и произнес:

– Вот-с, гоубчик, что пишут в газетах! На пе’вой же повосе. Пишут, что ’ождаемость на пванете К*** заметно вывысивась, и в этом – засвуга г-на губевнато’а. Каков пашквиль?

Не зная, что и ответить, я стоял истуканом. Положение мое спас станционный смотритель. Извиваясь ужом и мелко трясясь, смотритель доложил, что заправка завершена. Князь зевнул, сложил газету в трубочку, лениво и грациозно прихлопнул ею пробегающего по стене таракана и поднялся. Денщик, явившийся тут же, словно раб лампы, мгновенно уложил скатерть и прибор в несессер. Кофий он допил, ловко закрывшись локтем.

– Ну-с, говубчик, п’ощайте же, – молвил князь с заметным облегчением.

– Не угодно ли вашему сиятельству взять попутчика до Варуссы? – намекнул смотритель, сладчайше улыбаясь. Мшинский покосился на меня с испугом, а после выразил всем лицом легкое сожаление.

– Увы, у меня чегтовская теснота, – заявил он. – Господину подп’апо’щику будет неудобно.

Я откозырял ему в спину, а про себя подумал: “Ну и тип!”

– Вп’очем, – повернулся князь уже от самой двери, – я довожу о вас повковому команди’у. Может быть, он п’ишлет за вами т’анспо’т.

Впоследствии выяснилось, что ротмистр не только не доложил обо мне, но и напрочь забыл о моем существовании. Когда нас формально представляли, он снова протянул мне два пальца и снова сказал: “Оч’нь п’иятно, подп’апо’щик… э… К нам, знач’т?”

В полку князь держал себя так же даже с равными себе. У всех офицеров мнение на сей счет было одинаковым. Даже наш полковник Комаров-Лович иногда говорил, задумавшись: “Бог его знает, тяжелый человек… но хороший офицер”, – всегда прибавлял он, спохватившись.

Полковник – человек добрейшей души – однажды очень пострадал из-за ротмистра. Это случилось во время проверки. Приехавший генерал Ц*** целый месяц инспектировал отдаленные гарнизоны, чрезвычайно мучился от летней жары и был зол как черт. Перед смотром он вздумал проверить глайдеры, и тяжелая рука Провидения направила его в первую очередь именно к машине князя. Генерал вылетел из кабины с почерневшим лицом.

– Очки мне втираете, да? – закричал он. – Что вы мне подсунули? Это не боевая машина! В ней слишком чисто!

Особенно генерала возмутили сафьяновая подушечка, лежавшая на сиденье, крахмальные занавески на боковых иллюминаторах, белые лайковые перчатки на панели управления и надушенный платок из тончайшего батиста, обнаруженный в бардачке.

Полковник осмелился заметить, что этот глайдер – настоящая боевая машина, и летает на ней настоящий боевой офицер, недавно отличившийся в деле при оазисе Пай-Гай. А то, что ротмистр воюет в белых перчатках – так это уставу не противоречит. Но генерал остался при особом мнении. Тем более что прочие глайдеры офицерского состава оказались в привычном генералу состоянии. Он утвердился в мысли, что ему специально подсунули “ненастоящий” глайдер. Словом, полковнику нашему “напекло затылок”. Финалом инспекции послужил конфуз, произошедший в офицерском клубе.

Среди традиций уважающих себя глайдерных и легкоглайдерных полков есть одна непременная – наличие полкового любимца из числа бессловесных. N-ский полк располагает в этом качестве ручной фоссой по кличке Аста. Это рыжая с подпалинами, очень веселая, ласковая и вороватая тварь. По капризу природы она постоянно линяет, отчего мундиры офицеров довольно часто покрыты ее шерстью, каковая очень трудно счищается. Аста обожает лежать на чьих-нибудь коленях и не может жить без того, чтоб ей не чесали живот. Есть у нее еще одно обыкновение, из числа прискорбных: попадая в офицерский клуб, она непременно пачкает на ковре в курительной комнате.

За этим занятием ее и застал генерал. Инстинктивно фосса его очень боялась и избегала попадаться ему на глаза. А тут попалась – да еще в столь пикантной ситуации. Генерал лишился дара речи, а Аста, обнаружив его присутствие, повернула голову, выпучила глазки, распахнула свою узенькую пасть и истерически закричала. Прервать свое предосудительное занятие она, по понятным причинам, не могла – ей только и оставалось, что вопить. Иссякнув, фосса бежала через форточку. Генерал не сказал ни слова. Присутствовавшие при этом корнет Лимонов и полковой врач Щеткин долго потом рассказывали, как генерал Ц*** оставался несколько минут неподвижен и безмолвен, а после развел руками, сказал: “ну и ну!” – и сразу вслед за этим потребовал подавать свой транспорт.

Полк наш был расквартирован тогда в местечке у оазиса Сой, на островке зелени и свежести, окруженном со всех сторон желто-лиловой степью. Степь в этих краях отнюдь не голодная – на ней круглый год произрастает особая сочная колючка, весьма пригодная для прокорма многочисленных стад бээков и мээков, каковых разводят местные замиренные жители. Владеет оазисом знатный человек из семьи Куш. Все мужчины этого рода носят имя Куш, а женщины, включая наложниц, называют себя Куша. Старшая дочь хозяина – красавица неописуемая. У нее темно-коричневая кожа и золотистые волосы, зубы и глаза, что является у варучан признаком высокого происхождения и образцом чистейшей прелести. Она, бесспорно, служит предметом рыцарского обожания большинства холостых офицеров, но при этом держит себя с особой благородной скромностью, свойственной слаборазвитым народам. Про нее корнет Лимонов, вздыхая, говорит: “Эх, хороша Куша, да не наша!”

Новичку в этих местах особенно интересно наблюдать взаимное проникновение культур, характерное для гарнизонной жизни на отшибе. К примеру, местная знать перенимает земную моду и привычку к мебели, переходит в православие, выписывает с Земли рояли и отправляет своих детей учиться в Московский университет и Александровский лицей. Офицеры же, напротив, обзаводятся просторными дохами, островерхими шапками из шкур, закупают и развешивают по стенам целые арсеналы местного оружия, приучаются пить дзыгу – род хмельного кумыса – и курят трубки здешнего производства.

Князь Мшинский прослыл снобом потому, в частности, что упорно не желал обзаводиться местным гардеробом, оружием и не пил дзыги, предпочитая французский коньяк. В офицерском клубе он бывал редко, еще реже посещал товарищей на квартирах. Раз в два месяца, согласно обычаю, он задавал обед, проходивший в чинной и манерной обстановке. После обеда следовал неизменный клопштос, в который он обыкновенно проигрывал небольшие суммы.

Будучи уже произведенным в корнеты, я поинтересовался у своего товарища Лимонова, отчего князя не бойкотируют при явной к нему нелюбви.

– Ротмистр – человек необычайной храбрости и в деле часто рискует собою, прикрывая людей, – ответил корнет Лимонов. – Его не любят, но уважают. Неизвестно, что лучше. Фоссу Асту, к примеру, любят, но не уважают. Кто бы хотел поменяться с нею местами?

– Это вздор, будто князь – храбрец, – заявил подпоручик Миногин. – Просто он до того недалек, что даже не может вообразить, будто его убьют. Вот он и не боится. А как он воюет – это смеха достойно. Словно фехтует на спортивных рапирах. Штурвал держит двумя пальчиками. Бьет одиночными выстрелами. Пиф! Паф! Тьфу!

– Но ведь метко бьет, – возразил Лимонов. – В последнем бою – шесть сбитых вражеских глайдеров. Не шутка.

Этот довод, впрочем, не убедил подпоручика.

Были у князя Мшинского и откровенные антагонисты. Среди них особенно выделялся поручик Андрей Спицын, человек образованный широко, но поверхностно, ревнивый к службе, но не удачливый, умный, но какой-то злой. Даже доктор Щеткин, которому по званию положено быть нигилистом и циником, усмехался в усы и часто удивлялся: “Черт знает что ты говоришь, Андрюша”.

Однажды я оказался свидетелем довольно неприятной сцены. В курительной велся разговор, переходивший уже на высокие тона.

– Это е’унда, – раздраженно морщась, говорил князь. – Каждому известно, что п’авильно п’оизносить “п’ог’аммное обеспече́ние”. Только нижние чины и к’епостные п’ог’аммисты гово’ят “обеспе́чение”.

– А я утверждаю, что носителями языковой культуры являются дикторы телевидения и актеры, – толковал Спицын, двигая желваками. – И если диктор мадемуазель Цветкова говорит “обеспе́чение”, значит, такова языковая норма.

– Те’евидение и культу’а – две вещи несовместные, – отвечал ему Мшинский. – Вы, гоубчик, те’евизо’-то поменьше смот’ите. А там и гово’ить научитесь.

– “Говоить” я умею не хуже всякого.

– А вот и хуже!

– Но театр-то, театр вы же не будете отвергать! – кипятился Спицын. – Что же, по-вашему, театр уже не храм искусства?

– Х’ам-то он х’ам, но искусства ли? Кошма’но тепе’ича иг’ают. Воют, исте’икуют…

– Людям нравится.

– Кото’ым? Тем, чтэ в людской сидят? Хэ.

– Да что вы говорите такое!

– А вы чтэ гово’ите?

Вокруг спорщиков сгущались тучи табачного дыма, и один раз мне померещилась даже острая молния, блеснувшая меж ними. Полковник Комаров-Лович, предупрежденный кем-то из офицеров, явился рассеять грозу.

– Невероятно! – напустился он на них. – Двое взрослых мужчин, боевые офицеры, однополчане, ссорятся – и из-за чего? Из-за пустой вещи, из-за фука какого-то. Немедленно помиритесь, а то оставлю за обедом без сладкого.

Князь Мшинский повел плечами и кисло улыбнулся. А поручик Спицын очень нехорошо прищурился, словно хотел сказать: “Нужен более серьезный повод для ссоры? Хорошо же”.

Весь вечер он внимательно следил за ротмистром и ловил каждое его слово, собираясь придраться не на шутку. Но Мшинский оказался умнее и не раскрыл рта, а только кисло улыбался с таким видом, будто держал на языке что-то неприятное.

Второй раз они сцепились, обсуждая способ приготовления сибирских пельменей. И снова полковник замирил их, угостив пельменями по собственному рецепту. В третий раз, на квартире у штаб-ротмистра Алтынаева, поручик Спицын раскритиковал портсигар, лежащий на столе.

– Вероятно, Алтынаеву попросту подбросили эту пошлятину, – сказал он, указывая на портсигар пальцем. – Подбросили с целью дискредитировать художественный вкус штаб-ротмистра. Внешне эта вещь имитирует старинную работу мастеров с планеты Мю-IV, но цена ей рубль в базарный день. Подобной пакостью забрасывают шпаков-туристов в тамошнем космопорту.

Штаб-ротмистру Алтынаеву сделалось неловко, и он попробовал перевести разговор на другую тему. Но князь, сидевший в молчании на оттоманке, неожиданно сказал:

– Этэт по’тсигал я пода’ил Алтынаеву, и купвен он не на Мю-IV, а на Земве, в го’оде Самавканде, в Ту’кестане. Я не виню по’учика в его ошибке. Он не быв в Ту’кестане, зато, ве’оятно, хо’ошо изучив бвошиные ’ынки на Мю-IV.

Спицын побелел и хрустнул костяшками пальцев.

– Я не был в Самарканде, но зато был в Чимкенте и хорошо знаю стиль туркестанских кустарей. Этот портсигар – с Мю-IV, сомнений быть не может.

Поручик Сенютович легонько пихнул его локтем в бок и жестом посоветовал замолчать. Но Спицына понесло:

– Некоторые из нас занимаются тем, что корчат из себя великосветских особ, – продолжал он, – некоторые настолько высокомерны, что поддерживают свое дутое реноме при помощи грошовых подарков и загадочного молчания! Некоторые…

– “Некото’ые” значит – я? – уточнил князь ледяным голосом.

– Да, вы!

– Тэк-с…

– Брось, что ты прицепился к нему? – сказал Спицыну Сенютович. – Ты смешон.

– Господа! – мучаясь скандалом, произнес хозяин квартиры.

– Ненавижу его! – воскликнул Спицын. – Может быть, я и смешон, но он – противен. Неестественен. Он гадок, как насекомое.

– Довольно! – Алтынаев хлопнул ладонью по столу. – Предлагаю вам обоим удалиться и выяснить отношения. Если князю нужен будет секундант, то я к его услугам.

– Благода’ю, – просюсюкал князь, слегка поклонился и вышел. Следом за ним вышли и Спицын с Сенютовичем. Сенютович скоро вернулся. Он взъерошил волосы на лбу и трагически произнес:

– Вот комиссия!

– Что, стреляются? – спросил Щеткин.

– Завтра, в пять утра. С шести шагов. Я – секундант Спицына, но, господа, провалиться мне на месте, если я знаю, в чем дело.

– Может быть, князь когда-то обидел поручика? – предположил я.

Все с сомнением покачали головами.

– Так бывает, – сказал ротмистр Кайгородов. – Живешь-живешь, и вдруг делает тебе кто-нибудь пакость, явную и совершенно бессмысленную. Или вдруг скажет что-нибудь такое, что ахнешь только. Спрашиваешь: за что, мил-человек? А он: “Да я тебя ненавижу” – и все… Почему? По какой причине? А он сам не знает.

Полковой врач Щеткин закурил из оклеветанного портсигара и резонерски изрек:

– Человек – животное завистливое. В этом его отличие от обезьяны или, скажем, от курицы. Зависть, по-моему, есть не что иное, как мутированное беспокойство по поводу естественного отбора. Особь одного вида завидует другой особи того же вида, опасаясь, что природа выберет ту, другую особь.

– И полковника, как на грех, нет, – дергая щекой, проговорил корнет Лимонов. – Он бы их помирил. Может, послать за ним?

– Нельзя уж теперь. Поздно, – ответил ему Сенютович. – Да и какая разница? Не сейчас, так уж после нашли бы время поссориться.

– Я вот завидую отцу Савве, – меланхолически сказал Кайгородов. – Какой у него бас, господа! Глотка как пушка. Таких басов в природе нет.

Все невесело посмеялись, а Сенютович даже принялся настраивать гитару, чтобы исполнить свою любимую польку-нимфетку. Но у него дрожали пальцы.

– Будто бы врет, а? – спросил он, щипая струну.

И в этот миг сигнальный горн, повизгивая и срываясь, принялся трубить тревогу. Не успели мы повскакать с мест, как на пороге объявился смертельно загнанный вестовой.

– Общий сбор, господа! – просипел он. – Тэй-Лай перешел границу с отрядом. Это набег, господа.

На ходу застегивая доломаны и поправляя ташки, мы бросились к своим машинам, где уже возились заспанные денщики.

Над степью дрожали влажные крупные звезды и цырык-цырыки пели оглушительно громко, будто очень испугались Тэй-Лая. Что ж, у них были основания для страха. Тэй-Лай не только убивал людей и угонял скот. Он уничтожал захваченные оазисы и выжигал степь, разоряя своих соседей.

Мы растянулись цепью и старались отсечь мятежников от населенных пунктов, а затем – окружить. Видимость была очень плохая, но в двадцати верстах от оазиса Сой шайка Тэй-Лая была обнаружена и завязался бой.

На этот раз мне не довелось участвовать в деле. Наш эскадрон прикрывал правый фланг, но воздушные силы Тэй-Лая ударили по левому, проскочили сквозь эскадрон Кайгородова и попытались уйти в степь. Скоро по связи стало ясно, что враг рассеян, и поступил приказ возвращаться. Полк потерял двух человек убитыми. Поручик Спицын тоже не откликался.

– Я видел, как он уходил на вынужденную, – сказал в эфир корнет Дудаков. – Его глайдер поврежден. Но он был жив, это точно.

– В каком секторе это было? – спросил полковник.

– В секторе 14-17.

– Кто там сейчас?

Целую минуту никто не отвечал, а потом раздался голос Мшинского:

– Пожавуй, я б’иже всех. Иду на поиск.

У него прозвучало не “на”, а “ня”.

Корнеты Лимонов и Дудаков и подпоручик Миногин стояли на взлетно-посадочной площадке и обсуждали событие. Они вернулись раньше меня.

– Как думаете, Ливанов, отыщут Спицына или нет? – спросил Миногин, ерзая и теребя ментик.

– Кто ищет-то, вы забыли? – хмыкнул Лимонов. – Мшинский же ищет!

– Ну и что? – сказал я.

– Вы бы стали искать человека, который так вас оскорбил?

– Может быть… Не знаю, – честно признал я.

– А, не знаете! В степи – жутко, черно, наши далеко, видимость – нулевая. Горючего в обрез. А?

– Отстаньте, Лимонов, – оборвал я его и пошел зачем-то в офицерский клуб.

Там рассказывали о последних новостях.

После часа бесплодных поисков полковник приказал ротмистру Мшинскому возвращаться.

– Э… – неожиданно и нежно просюсюкал князь. – Че’товски пвохая свышимость, господин повковник. Ба, да т’т засада! Цевых четы’е машины…

После чего оборвал связь.

Комаров-Лович сулил Мшинскому страшные кары, но в эфире ничего не содрогалось в ответ. Полковник заперся у себя, выставив за дверь доктора Щеткина.

В курительной сохранялось важное молчание. Все страшно дымили и поглядывали друг на друга. Мною овладело общее беспокойство, но увы – недоставало выдержки для достойного переживания. Я то и дело выскакивал во дворик. Потом мне захотелось спать от всех этих волнений, и я ушел к себе на квартиру, гадая, чем закончится дело.

Как водится, самое интересное я проспал, за что не могу себя простить до сих пор.

Уже светало, когда глайдер Мшинского, заваливаясь набок и пьяно вихляясь, появился над степью в пределах видимости. Наконец он дотащился до площадки и не сел даже, а плюхнулся на брюхо. Из помятой кабины выбрался князь, оглядел столпившихся и сказал:

– Господа! Помогите изв’ечь Спицына. Его, ка’этся, контузило.

Выстроившиеся офицеры и солдаты приветствовали его троекратным “ура!”.

Как оказалось, князь, попав в засаду, сам был подбит и ухитрился посадить глайдер “за ба’ханчиком”, где его не нашли с воздуха. Потом он поднял машину – “Она шва на па’оль-д-оннеге, господа!” – и повел ее на предельно малой высоте: “Иногда я свышав, как колючка ца’апава дно!” Когда от горючего оставались последние капли, князь увидел глайдер Спицына. Поручик в бессознательном состоянии, но “сове’шенно живой” находился внутри.

Перенеся Спицына в свою машину, ротмистр долго думал, как бы перелить топливо из Спицынского глайдера. Снять бак в одиночку было невозможно.

– И совевшенно свучайно, господа, я вспомнив, чтэ п’д сиденьем у мэня есть цевый ящик одно’азовых мундшутков, таких пвастиковых…

Вставив все девяносто мундштуков один в другой,ротмистр получил таким образом натуральный трубопровод и – “бваго машина по’учика лежала на п’иго’очке, а моя, нап’отив, в низочке…” – аккуратно перелил горючее в свой бак. “Че’товски медвенно текво, господа”.

Когда Спицын пришел в себя в лазарете, князь Мшинский вошел в его палату, морща нос от больничных запахов.

– Ве’оятно, меня посадят под а’ест за неподчинение, – сказал князь, – но вы можете п’ислать секундантов на гауптвахту.

Говорят, что Спицын разрыдался и просил прощения. Скорее всего, князь помирился с ним. Во всяком случае, дуэли не было. Спицын скоро был переведен в другой полк, а после и вовсе вышел в отставку.

Перед балом

Мы едва разложили партию в клопштос, как вошел полковой ординарец Буздалёв и доложил о прибытии галактического транспорта “Кустодиев”, который давно ожидали. Он доставил партию грузов и приписанного к нашему N-скому полку подпрапорщика Понизовского.

Офицеры, как известно, любят новости и сплетни. В этом нет нам равных; потому мы побросали карты и с видимой ленцой и даже небрежностью направились к транспортным службам.

Грузы уже перетаскивали: коробки, ящики, несколько небольших саквояжей, поднимаемых с особой бережностью, – не то новые приборы для механиков, не то очередные безделушки для его превосходительства. Он заказывал их по галактическому реестру в антикварных магазинах – хотел слыть ценителем.

Мы курили и переговаривались о самых незначительных вещах, вроде тайфуна “Татайя”, который надвигался на западное побережье. Тайфун на побережье нас мало касался и потому служил превосходной ширмой для сокрытия общего любопытства касательно нового младшего офицера.

Наконец он появился. На пороге транспортного терминала возникла нелепейшая фигура, какую только можно вообразить. Красный ментик повис на вздернутом плече, как шальная кошка, случайно сюда вспрыгнувшая. Шнуры выглядели устрашающе: казалось, будто это лианы, причем имеющие откровенное намерение удушить подпрапорщика или, по крайней мере, высосать из него всю кровь. Тем не менее он довольно ловко двигался во всей этой амуниции, только по походке не всегда можно было определить – вправо он намеревается шагнуть в следующий раз или влево.

– С другой стороны, в него трудно будет попасть из пистолета, господа, – вполголоса сказал корнет Дудаков.

Все засмеялись.

Понизовский заметил это и чуть притормозил, но затем решил приветливо улыбнуться нам в ответ. Вместо зубов у него обнаружились черные корешки.

Вежливость понудила нас сделать вид, будто так и надо.

– Приветствуем вас от лица всего нашего офицерского состава, – произнес безупречный Алтынаев и четко склонил голову.

Понизовский слегка растерялся.

– А? – проговорил он и опять улыбнулся. – Благодарю. Подпрапорщик Понизовский. Рад вас всех видеть, господа.

Вслед за прочими я также пожал его руку. Рукопожатие было, пожалуй, единственным, что нашлось в новом подпрапорщике симпатичного. Я уже записал, что он был невысок ростом и весьма плох сложением. Щеки и лоб нового нашего товарища мать-природа щедро разукрасила прыщами и пятнами. Зеленоватые глаза у него постоянно бегали, словно выискивали нечто по обе стороны от ушей собеседника. Пепельные волосы никогда не выглядели чисто вымытыми, хотя впоследствии мне доводилось убеждаться в том, что Понизовский по крайней мере пытался быть чистюлей.

Новичка разместили по соседству с Дудаковым – к большому неудовольствию последнего, обучили играть в клопштос, познакомили с фоссой и приучили пить каву с молоком местных мээк.

Дежурить вместе с Понизовским было муторнейшим занятием на свете. Мне выпадало это сомнительное удовольствие раз, наверное, пятнадцать, и всякий раз приходилось выслушивать его длинные, подробные рассказы о том о сем. Там, где любой другой обходился кратким перечнем событий и характеристик, Понизовский пускался в глубокие исследования и в конце концов умучивал слушателя такими деталями, о возможности существования которых ни один здравомыслящий человек даже не задумывался.

Несколько раз он рассказывал мне (подозреваю, что и остальным тоже) историю своих зубов и ужасного состояния кожи. Каждый прыщ в его изложении наделялся длинной легендой, так что в совокупности они составляли нечто вроде “Кольца нибелунга” и только ждали своего Вагнера, чтобы во всю мощь зазвучать с театральных подмостков. Говоря коротко, Понизовский был одним из немногих, кто выжил в знаменитой катастрофе “Журавы”. Что именно там произошло – до сих пор достоверно неизвестно. Говорили разное – и в первые месяцы после случившегося, и потом, когда поиски виноватого ни к чему не привели. Произошла утечка метрима, который контрабандой перевозили на пассажирском судне. Знал ли об этом капитан, участвовал ли в этом кто-либо из офицеров – сейчас уже не установить, поскольку погибли почти все, кроме десятка детей, находившихся в самом дальнем отсеке. Среди уцелевших счастливчиков и был наш Понизовский.

Естественно, о самой катастрофе он ничего рассказать не мог, поскольку был тогда мал; зато обладал большим количеством различных умилительных детских воспоминаний: какие динозаврики были нарисованы на стене игровой комнаты в “Жураве”, как пахло от доброй няни в кружевном кокошнике, которая разносила печенье, какой забавный хищный цветок там имелся – дети дразнили его, как котенка, бантиком, привязанным к ниточке, – и все в таком роде.

Я замечаю, кстати, что Понизовский обладает умением распространять свое тлетворное влияние на все, к чему ни прикоснется. Вот уже и мои записки начинают заполняться его нудными рассказами, а ведь я намеревался изложить историю его прыщей КОРОТКО!

Итак, коротко: следствием давнишней аварии сделалась такая болезнь, при которой кальций плохо удерживается в организме. Отсюда – скачущая походка Понизовского, его странная осанка и дурные зубы. Зубы ему, впрочем, собираются сделать искусственные – позор для полка, если в нем будет находиться офицер с таким Карфагеном во рту.

Вот пример ужасного влияния Понизовского. Недавно я заметил, что ротмистр Кайгородов вместо обычного: “Ну-с, господа, не пора ли нам на боковую?” произнес, собирая карты, следующее: “Ну-с, господа (начало, как видите, осталось прежним, но дальнейшее!..) – ну-с, господа, как хотите, а я считаю, что пора нам расходиться. Помню, еще в детскую пору загоняла нас строгая нянька в постель, меня да брата, да еще старшую сестру. Придет, бывало, рослая, как гренадерский солдат, на голове наколка – ровно шапка лохматая, пера только не хватает, фартук на ней топорщится, как кожух, будто сейчас она к пулемету… И как гаркнет на нас сверху: „А ну, пострелята, тотчас в постель!“ Хе-хе!.. У нас, бывало, ручонки дрогнут, глайдеры-бластеры посыплются на ковер. Тогда, должно быть, и запала мне в голову идея непременно сделаться офицером и самому так-то на нижних чинов покрикивать. Детские воспоминания, господа, по моему суждению, – весьма ценный материал для психологических изысканий в собственной биографии…”

Ну вот как такое слышать?

Затем произошла и вовсе нелепейшая история. Дело в том, что к нам собралась с визитом госпожа полковница, Настасья Никифоровна Комарова-Лович, урожденная Нелидова. Обыкновенно она находилась на орбите, на базе, где занималась воспитанием большого количества маленьких и уже подрощенных Комаровых-Ловичей, обоих полов и разнообразных темпераментов. Их фотографии украшают приемную господина полковника, но поскольку отпрыски его засняты в различное время и иные по нескольку раз, то вникнуть в их количество ни у кого недоставало терпения.

Время от времени нежные супружеские чувства полковницы брали верх над материнским долгом, и тут-то и случались нашествия Настасьи Никифоровны. С нею обыкновенно приезжало некоторое число молодых привлекательных дам, составлявших ее свиту. Как подобает истинным офицерам, мы готовились к началу боевых действий заранее.

Повсеместно кипела стирка, злобно шипели, изрыгая пар, гидроутюги, денщики разгуливали по помещениям, держа швабры как миноискатели, и озабоченно выискивали мусор. Полковой оркестр, руководимый бессменным нашим капельмейстером Рягиным, разучивал по нотам новые мелодии, например, в этот раз – вальс “Жестокая шутка” (“В джунглях Лапуту, в джунглях зеленых, где приютилось немало влюбленных” – и т.д.); полонез “Маленькая мутантка” и еще несколько мазурок, из которых самая игривая называлась “Планету ментиком накрою”.

По углам шептались, загадывая, будут ли те дамы, что и в прошлый раз, и если новые – то каковы они окажутся. Предлагались различные программы развлечений – помимо бала, разумеется; и уж конечно Понизовский не остался в стороне.

– Прелестная игра – фанты, – заметил он и уже собрался развить эту идею, как его перебили:

– Замечательно! Записывайте, Дудаков: фанты! Затем еще – “Угадай цветок”, а?

– Фи, господа, это неприличная игра, – молвил строго Алтынаев.

– Вы, господин Алтынаев, старый, – дерзко сказал поручик Сенютович и так лихо подкрутил ус, что все засмеялись. Засмеялся и Алтынаев; его плоское загадочное лицо стало чуть шире в скулах, а глаза, утонув во внезапно появившихся морщинах, совершенно исчезли.

Таким образом, повсеместно царило настроение всеобщего благодушия.

И вот настал долгожданный день. Транспортный модуль уселся на нашу захолустную Варуссу, и оттуда выпорхнули бабочки, точно из кокона, одна за другой, а последней выгрузилась, как пчела-матка, сама госпожа полковница.

– Ну все, – завороженно прошептал мне Дудаков, – смерть нашему Алтынаеву!

Среди прибывших была гордая красавица Ольга Турыбрина, жена интенданта базы. Супружество ее оказалось несчастливым – в чем не было ничего удивительного: более скучной, невыразительной и нечистой на руку персоны, нежели интендант, вообразить себе невозможно. Поговаривали, будто Ольгу вынудили выйти за него едва ли не насильно, по прихоти ее опекуна. Разница в возрасте у них была большая.

Как нарочно, несчастье этого брака усугублялось внезапно вспыхнувшей любовью безупречного Алтынаева. Оба они, и Алтынаев, и Ольга, страдали и таились; в полку, разумеется, знали, но помалкивали. Уйти от мужа Турыбрина не могла: разводов в офицерской среде не допускалось, и согласия на брак с разведенной Алтынаев никогда бы не получил; связью же удовлетвориться он не мог. Посему у них происходило обожание совершенно в трубадурском духе. Раз в несколько месяцев они проходили тур вальса – да еще могли соприкоснуться пальцами во время традиционного пикника.

Одни романтики из числа младших офицеров завидовали сему платоническому роману; другие изыскивали в уме способ извести интенданта. Полковник наш, будучи человеком, напротив, реалистического направления, мучился предчувствием беды всякий раз, как видел Алтынаева подающим Ольге на балу пирожное.

Из числа “опасных” можно также назвать зрелых девушек сестер Сафеевых, которые выучились на Медузе-III в медицинском университете и трудились на поприще исследования сердечной мышцы – как она работает при разной гравитации и нельзя ли инфаркты лечить невесомостью. Сестры Сафеевы очень-очень хотели выйти замуж. Они были, по счастью, не слишком настойчивы. Просто они хотели. Слабонервный человек мог пойти у них на поводу; что до последствий – то они могли оказаться какими угодно. Жизнь с медичкой в любом случае таит в себе определенный риск.

Ну и наконец явилась родственница полковницы, страшная женщина Нора Нелидова. Нора была уже крепко немолода, обладала густо-смуглым цветом лица, цыганскими вороватыми глазами и черными усами на губе. Замуж она не хотела. Это было ее единственным достоинством.

Что до прочих девиц, то все они были в меру хороши собою и желали повеселиться на лоне природы в обществе гг. офицеров, запросто и без всякой задней мысли.

Веселья в этот раз было заготовлено много, и все обещало пройти наилучшим образом. Планировались, как всегда, грандиозный бал с пирожными и шампанским (о котором князь Мшинский говорил, что это не шампанское, а “гази’ованная дзыга”), салонные игры с конфетами, живые картины, а вместо пикника – поездка в гости к хозяину оазиса Туй, вполне замиренному и чрезвычайно уважающему нашего полкового священника отца Савву Теплосветова.

При виде гостей фоссаt. пришла в неистовство, принялась скакать – с одинаковым успехом по земле и перпендикулярным ей поверхностям; отрывисто взвизгивать, покусывать подолы платьев и от избытка эмоций брызгать мускусом.

– Лучше бы ты, право, держал при себе ручного орангутанга, – заметила полковница своему супругу, на что тот, по обыкновению, флегматически отвечал:

– Я сам, Настасья Никифоровна, изрядный орангутанг; на что же мне в полку второй?

Квартиры наполнились таинственными шорохами и перешептыванием. Шебуршились шнуры и ментики, шелестели нижние юбки и иные таинственные предметы женского туалета. Из апартаментов, отведенных дамам, слышались смешки и предположения.

Женатых офицеров в нашем полку было немного, и они преимущественно летали к своим семействам в выходные дни на базу, а скакать с орбиты на планету и обратно супругам воспрещали, опасаясь за возможное потомство.

Большая же часть моих сотоварищей оставалась в холостом состоянии – за недостатком как твердости характера, так и возможностей совершить выбор и обзавестись супругой со всеми вытекающими из сего обстоятельства последствиями.

Поэтому обстановка в полку сделалась щекочущей нервы и даже опасной; хотелось, например, стремительно взлететь на боевой машине и что-нибудь большое и враждебное непреклонно сокрушить.

Перед балом мы собрались в курительной комнате в офицерском клубе, как будто стены этого сурового мужского института способны вдохнуть в нас сугубые силы для предстоящего испытания мазуркой. Говорили, как водится, на посторонние темы, а общались более эмпатически. Воздух был насыщен молодым нетерпением и даже слегка подрагивал от флюидов.

– Ватрушки-мужчины, дорогой Понизовский, чрезвычайно лукавы, – поучающе тянул, пуская дым, поручик Сенютович, – и доверять им вполне никогда не следует. Запомните это, дабы не попадать впросак.

“Ватрушками” заглазно именовали среди нас варучан, о чем те, не понимая русского языка в достаточной мере, естественно, не догадывались. Кроме того, на Варуссе не пекли настоящих ватрушек…

– Помню, года два назад останавливались мы на ночь на землях оазиса Чий… – продолжал Сенютович, а в воздухе возле него так и висело: “Та рыженькая, с косой, – смешливая… Все хихикала с подругой. Кто она?”

– А помните, как отец Савва у них проповедовал? – перебил штаб-ротмистр Литтре. (“Вы как хотите, господа, а в польке я поведу… Непременно хочу с Анной Викторовной… и с Софьей Ласкиной… и еще с Тонечкой Гогенгейзер – у нее талия подвижная, под рукой так и вьется…”)

– А как? – спросил Понизовский с любопытством.

Все поглядели на него изумленно. Понизовский не распространял флюидов, не дурел от предстоящего и действительно искренне интересовался разговором. “Ну и фрукт”, – подумали, вероятно, мы все разом. Даже: “Вот так овощ” – это будет вернее.

Нехотя Литтре рассказал, как отец Савва ушел к ватрушкам, по их просьбе, с раннего утра и отсутствовал два дня, а возвратился на третий к вечеру, с лицом в сале и горой самоцветных ожерелий на шее. Только мощная выя нашего полкового попа могла снести на себе эту гору драгоценных камней и не согнуться под тяжестью сих мирских богатств. Впрочем, отец Савва плохо соображал происходящее и долго приходил в себя, хоть здоровье у него и богатырское.

– Что же, они напоили его пьяным? – удивился Понизовский.

– Как зюзю, дражайший Понизовский, в стелечку! И знаете, из каких причин?

– Нет…

– На радостях. Он окрестил весь оазис. Его даже представили потом к награде за миссионерское рвение.

– Чудно! – сказал Понизовский и собрался было развить эту мысль, но ему не дали.

– А вот женщины у ватрушек чудо как хороши, – произнес мечтательно корнет Дудаков.

– Известное дело, дикари-с, – подтвердил Сенютович, и все рассмеялись.

– Да уж, таких, как Нора Нелидова, среди них не встретишь, – добавил Лимонов. – Мало что хороши собою, они молчаливы.

– Старухи зато из них потом ужасные, – проговорил Алтынаев.

– Да кто же женится на старухах? – бойко возразил Лимонов. – Женятся на молоденьких!

– Мне трудно представить себе Нелидову молоденькой, – заметил Дудаков. – Кажется, она так и явилась на свет со своими усами, кошками и болтливостью.

– Ой, – поморщился Алтынаев, – господа!

Его мысли занимало видение Ольги Турыбриной с грустными глазами под высокой пышной прической, с молочно-белыми руками, источающими при соприкосновении тонкое электричество.

– Говорить о Нелидовой как о женщине для меня тягостно, – добавил Алтынаев безжалостно.

– Какая она женщина, – вступил Кайгородов, – просто скучное животное. И шея у нее темная, будто она никогда не моется.

– А она действительно не моется, – сказал я. – Я ее нарочно разглядывал. Даже пальцем потер.

– Как вам это удалось? – осведомился Дудаков.

– У нее такой толстый слой грязи, – объяснил я, – что она даже не заметила.

– А вы, Ливанов, нату’алист, – молвил князь Мшинский.

– Да уж, – вставил Литтре, – девиз натуралистов: не важно, есть ли у них разум; важно – что они могут страдать.

– Нату’алисты – это ведь кото’ые п’отив охоты на китов? – спросил князь.

В этот миг подпрапорщик Понизовский встал. Никто поначалу даже не понял, что происходит, поскольку ни один из нас, повторюсь, не думал ни о Нелидовой, ни о любом другом предмете явной беседы, – каждый вел сам с собою разговор потаенный.

– Господа, – выговорил Понизовский, слегка заикаясь и произнося слова более невнятно, чем обычно, – мне п-просто стыдно среди вас находиться. Вы говорите о женщине! Я ее не знаю и вряд ли стану ей другом, но ведь она женщина! После всего, что я услышал, я не желаю более оставаться в в-вашем о-обществе!

И он быстро вышел вон.

Наступила тишина. В ее безжалостной атмосфере расточились хрупкие пугливые призраки, услаждавшие наше воображение, и в прояснившемся воздухе мы увидели друг друга словно бы впервые за все это время.

Князь Мшинский поднялся со своего места.

– Вы как хотите, господа, а сведует немед’енно извиниться. Позвольте, я сделаю это от ’ица всех нас.

И он тоже вышел.

Мы сидели молча и ждали – чем все закончится. Ни Понизовский, ни князь Мшинский никогда не рассказывали о том, что между ними произошло. Они возвратились вскоре, Мшинский – невозмутимый и позевывающий в сторону, Понизовский – весь красный, со взъерошенными вспотевшими волосами. Как ни в чем не бывало он снова уселся, закурил, бросил, а после поведал длинную историю о птичке, которую держали в клетке на “Жураве” и которая издохла к великой скорби юных ее пестователей, – никто его толком не слушал, но все испытывали облегчение.

Впоследствии я не раз бывал в деле вместе с Константином Понизовским и могу уверенно сказать: впечатление, полученное тогда в офицерском клубе, не было ошибочным. Спустя несколько лет он уже стал поручиком, а еще через год получил золотое оружие за храбрость.

Буран

Посвящается памяти

Руфина Ивановича Дорохова

До космопорта оставалось не больше сорока верст, когда начался буран. Зловещие мглистые клочья пронеслись по небу, сразу стемнело, и ветер резко усилился. Стрелка компаса вертелась, словно одержимая множеством бесов. Бесы эти визжали на разные голоса – не только за бортом вездехода, но и в эфире, где ничего, кроме них, не слышалось. Связь прервалась почти полчаса назад.

Вездеход стал, и его мгновенно закидало снегом по самую крышу.

Я спросил водителя: как на его взгляд, долго ли продлится непогода.

– Часа три, может – восемь, – ответил он, немедленно проглотил стакан водки, заел луковкой, после чего завернулся в одеяло и уснул.

После краткого раздумья я решил последовать его примеру.

Первое время бешеный рев бури слышался со всей отчетливостью, потом стал тише, обратился в унылое завывание, а там и вовсе смолк – снежная гора, выросшая над нами, заглушала любые звуки. Между тем буран продолжал лютовать: бедняга, застигнутый непогодой без всякого укрытия, обречен на скорую гибель – здешний мороз убивает в считанные минуты.

Водится в этих краях напасть и пострашнее адского холода, уверяют местные: злые духи выходят на охоту во время снежных бурь и выпивают тепло из своих жертв. Не то чтобы я всерьез опасался духов или даже готов был признать их существование, но все же жутковато делалось в эдакой глухой тишине.

Смутно тревожась, я думал в полусне: что станет с нами, если наш вездеход не заведется, а буран продлится несколько дней и проч. Но тихо гудела печка, мигала лампочка на переборке, водка разливалась по телу приятным теплом, и чем более я представлял себе бушующую вокруг непогоду, тем уютнее становилось.

Неделей ранее я получил легкую контузию в небольшом деле, которому “Отечественные записки” за **** год отвели одну неполную строку. Сразу после госпиталя меня отправили в отпуск. Поправлять здоровье надлежало на “базе” – орбитальной станции, где я вплоть до настоящей оказии ни разу даже и не бывал.

Корнет Гвоздков уверял, будто на базе превесело. Князь Мшинский, главный сноб в полку и обладатель восьми дюжин выписанных из Петербурга шелковых белых перчаток, напротив, кислил лицо: “Д’янная водка, скве’ные нуме’а, обсвугу давно не секли… Оставайтесь-ка вы, говубчик, лучше в полку!” Прочие мои товарищи ухмылялись и пожимали плечами. Вспоминать в подробностях собственный отдых на базе им было как будто неловко.

“Что за беда? – решил, помнится, тогда я. – Если там весело – повеселюсь, а прискучит, так вернусь раньше срока в полк”.

Засим, наказав денщику Мишке за время моего отсутствия довести мой боевой глайдер до немыслимого совершенства, я собрался, как сумел, и вручил свою судьбу водителю вездехода.

Он был из местных, служил уже изрядно лет и “умно-умно русским языком рассуждал”. Звали его Изтигиз. В быту он был сущий спартанец и в своем вездеходе обитал почти безвылазно, выбираясь на Божий свет за редкими надобностями. Закусывать луком вошло у него в привычку весьма давно, отчего вездеход обладал собственной атмосферой.

Машину свою Изтигиз почитал и всю кабину увешал варварскими талисманами, плюшевой бахромой и золотыми рыбками, преискусно сплетенными из разноцветных пластиковых трубочек. Сбоку приткнулся строго нахмуренный Никола-угодник в плетеной кожаной рамочке, почерневшей от непрестанного смазывания маслом. Когда машина прыгала по сугробам, бахрома, рыбки и прочее – все тряслось и качалось, так что рябило в глазах.

Я знал, что замиренных варучан почти всех крестили, и спросил своего водителя, отчасти шутя: любит ли он русского Бога; на что тот весьма серьезно показал на Николу-угодника и отвечал, что “Микорая” чрезвычайно уважает и просит, чтобы с ним, с Изтигизом, того не случилось, что вышло с одним глупым-глупым варучанином.

Меня, разумеется, это заинтересовало, и я продолжил расспросы. Меленько поплевывая себе в плечо, Изтигиз сообщил, что тот бедолага глупо-глупо попался в руки немирному князьку, такому злому, что от его слюны вскипала дзыга. Князек стал пленника пытать, и от слез и пота из того вышла вся соль русского крещения, и сделался он весь как “вареная овощь”, а после помер.

Вот пришел он – после смерти – к старым варучанским духам и богам, но старые боги стали его бить и гнать от себя, крича: “Ты оставил нас, ты сломал нас!” И правда, многие боги были поломаны, без носа, со стесанным лицом или даже в виде одной половинки туловища.

Тогда побежал несчастный покойник к русскому Богу, но русский Бог его не признал, потому что соли крещения в том не осталось. Так он и бродит между богами и живыми, ищет, где бы приткнуться, и плачет в буране – иногда можно услышать издалека его голос.

На Варуссе крестили не водой и не песком, а солью. К соли у варучан было особенное пристрастие, они считали ее самым ценным, что производит почва; а уж “русская соль”, та, которую привозили с Земли, шла у них на вес золота из-за какого-то неразличимого для нас, особенного привкуса.

Покуда мы ехали, Изтигиз не замолкал ни на мгновение: поведав одну историю, он переходил к другой, и сколько я трясся рядом с ним на сиденье, столько времени он непрестанно бормотал себе под нос, по большей части рассказывая бесконечную сагу, героями которой были: он сам, его “жинки младший братец”, “прапорщик Тихонев, шельма такая” – и еще бог знает кто.

Нить повествования то ухватывалась мною, то вновь терялась в гуле мотора. Я качался в вездеходе под равномерное бормотание Изтигиза, и оно вгоняло мой разум в мирную дремоту.

Обладал сей возница в числе прочих еще одним редким талантом – засыпал в считанные миги, едва предоставлялась возможность. Последнему умению я немало завидовал – двое суток пути спалось мне часа три, не более. Полка для спанья оказалась не по росту мала и узка, а из неведомой щели, само существование которой Изтигизом отрицалось, по ногам отчаянно дуло.

Теперь же тишина усыпила меня почти сразу. Приснился мне недавно определившийся корнет Закручинин, только во сне у него вместо волос росли из головы куриные перья. Он все смотрелся в карманное зеркальце и говорил:

– Так, по-моему, даже красивее, не находите, Ливанов?

Я имел глупость возразить, сказав, что это, скорее, нелепо. Закручинин рассердился, замахал на меня руками, и я проснулся со странным чувством.

Водитель по-прежнему почивал сном праведных. Глухая тишина вокруг приняла уже характер противоестественный. Хронометр указывал на явственное утро.

Мне захотелось свежего воздуху. Подобравшись к люку, я отпер его и не без усилий распахнул настежь. Меня щедро осыпало снегом и обожгло сухим холодом. Буря миновала. Небо светилось синевой.

Неподалеку от машины, со стороны кажущейся сплошным сугробом, обнаружился кочевой лагерь. Разбит он был всего пару часов назад, видимо – сразу после бури. Легкие аэросани, числом несколько, грудились у красивого, яркого шатра, брошенного на снег небрежно и криво. Носовая часть каждой из машин изображала оскаленную морду какого-нибудь зверя или же голову хищной птицы с устрашающе-острым клювом. Владельцы их, кочевники, коренные обитатели Варуссы, сидели кружком подле костра, на постеленных коврах, жестких и колючих. Завидев меня, варучане обернулись. Один из них, рябой малый в косматой дохе, произнес что-то вполголоса, прочие рассмеялись.

Я спрыгнул наземь. Рябой лениво поднялся, приблизился ко мне и принялся рассматривать со спокойной наглостью во взгляде.

– Вы чьи? – спросил я на местном наречии.

Рябой не ответил. Трое от костра подошли вплотную. Лица их ничего не выражали. Короткие винтовки небрежно покачивались на ремнях, стволами вниз. Тогда я прошел мимо них, прямо к костру, и, усевшись на свободное место, протянул к огню руки. Варучанин-старик, оказавшийся по соседству со мною, издал удивленный горловой звук. Другой, нестарый, что сидел рядом с ним, вдумчиво курил длинную трубку. Его лицо скрывал капюшон. Ни в каком случае нельзя было выказывать страх или смущение. Однако же я понимал, что дела мои плохи. Даже в замиренных племенах находились лихие парни, не годные ни к какой работе. Частенько они сбивались в шайки и промышляли грабежами. Обыкновеннее всего эти шайки вливались в отряды мятежных князей, чтобы еще более страшными делами закрепить свою славу. По всему судя, я натолкнулся именно на такую компанию. Жизнь моя висела на волоске.

Мне хотелось курить, но доставать папиросу не следовало – могли дрогнуть руки и выдать мое волнение. Я лишь старался дышать размеренно и готовился принять свою участь. Костер бил в лицо жаром, а спина уже ныла от мороза. Рябой продолжал исследовать меня взглядом, понимая, что никуда я не убегу. Прочие явно ждали его сигнала.

Тот, что курил у костра, неожиданно протянул мне свой чубук. Помедлив, я принял его, затянулся едким табаком, вернул трубку и тихо выпустил дым, пахнущий полынью.

– Вы из N-ского полка, не так ли? – осведомился курильщик по-русски, сонным, чуть насмешливым голосом.

Здесь я вздрогнул – от неожиданности – и посмотрел на него с удивлением.

– Я из Петербурга, как и вы, – продолжал он, и я сразу ему поверил: такой выговор не подделаешь. – Держитесь, как держались, и вам ничего не угрожает.

Он чуть отодвинул назад свой капюшон, и я мельком увидел его лицо – с прямым носом, небольшими, широко расставленными, серыми глазами. На лоб упала темно-коричневая прядь; бороду и усы мой собеседник тщательно брил. Ничего особенного в его лице я, по правде сказать, не заметил – ни шрамов, ни какого-нибудь зверского выражения, чего можно было бы ожидать от человека столь “необычной судьбы”, как пишут в таких случаях романисты. Разве что показались странными веснушки вокруг носа, очень бледные, но на морозе заметные отчетливо: обычно у шатенов никаких веснушек не наблюдается.

– Кто вы? Почему здесь? – спросил я.

– Вас это, положим, никак не касается, – возразил курильщик и повел плечом.

Рябой произнес нечто сердитое, адресуясь к моему собеседнику. Но тот отвечал на его наречии, с прежними насмешливыми нотками в голосе, свидетельствующими о прямом превосходстве.

Трое с винтовками разразились короткими восклицаниями и защелкали языками на все лады. Рябой, явно возмущаясь, махнул рукой и отошел еще дальше в сторону. Видно было, что он задет за живое и старается, чтобы этого не поняли другие.

– Что вы ему сказали? – спросил я.

– Представил вас в качестве своего родственника. Вы не возражаете?

– Пожалуй, не возражаю. Но, помилуйте…

– Я только что это сделал, – прервал меня незнакомец. Из-под капюшона блеснули глаза, и мне сделалось холодно.

Варучане, казалось, утратили ко мне всякий интерес. Мой загадочный соотечественник имел на эту братию большее влияние, нежели их рябой соплеменник.

– Я вам, кажется, обязан, – сухо произнес я. – Чтобы расплатиться с вами, мне следует знать ваше имя…

– Не любите одолжаться?

– Стало быть, не люблю.

– И напрасно, – усмехнулся он. – В этих краях жизнь – одолжение невеликое. На вашем месте я бы не принимал близко к сердцу. А впрочем, как знаете.

На этих словах он вновь затянулся и медленно выпустил дым.

Старик, наклонившись, хлопнул своей сухой ладонью меня по колену, качнулся и рассмеялся беззубым ртом. Потом сказал что-то, явно миролюбивое и даже одобрительное.

– Иметь много родственников – великое счастье, – перевел мой собеседник. – Вы сейчас можете уезжать, куда вам надобно, – добавил он уже от себя. – Вам не причинят вреда.

Признаюсь, я совершенно смешался. Конечно, нельзя было не радоваться чудесному избавлению от смерти, еще несколько минут назад казавшейся неизбежной. Но вместе с тем принять помощь от человека, землянина, добровольно перекинувшегося к инопланетным разбойникам… Разноречивые чувства вскипели во мне, и я все не мог решиться просто встать и уйти – вот так, ничего не выяснив и не разъяснив. Пожалуй, я испытывал странный стыд, происхождение которого оставалось для меня непонятным.

Рябой прохаживался у вездехода с видом крайней скуки и разочарования. Приглядевшись к нему, я увидел, что под просторной косматой дохой мелькает одежда роскошная, тонкотканой шерсти, с серебряными кистями и пуговицами из самоцветных камней.

Сообщники его довольствовались гардеробом куда более простым, только пояса их, искусно и богато украшенные, имели претензию на франтовство. Дохи же у всех были одинаково засалены и грубы.

Подробностей туалета моего неожиданного заступника я не мог разглядеть, равно как и лица его. Расстался я с ним в уверенности, что при следующей встрече не узнаю. Да и не имелось у меня особенного желания встречать его вновь.

Поднявшись, я поклонился ему сдержанно и направился к вездеходу. Рябой и не взглянул в мою сторону. Его ноги, слегка кривоватые, были напружинены, будто для прыжка, но впоследствии, приглядевшись к варучанам вообще, я заметил, что это попросту характерная особенность их стати. Должно быть, наши прямые конечности равно представляются им уродливыми…

Другие разбойники глядели на меня приветливо, и их обветренные плоские физиономии показались мне не лишенными даже человечности. Разве только рассеянные, мутноватые глаза лихих бродяг вызывали неприятное чувство. Такие глаза делаются у людей, жующих без меры особую дурманную траву, произрастающую тут в изобилии.

Они расступились передо мной, и казалось, наша встреча закончится как свидание добрых знакомых, степью и непогодой сведенных вместе по случайности.

Один лишь эпизод испортил эту идиллию: вспугнутым глухарем выскочил из машины Изтигиз, с опухшею рожей, весь встрепанный. Увидав рябого, водитель покрылся смертной бледностью, даже узкие глаза его, округлясь, побелели. Он пал перед рябым на четвереньки, завыл, залопотал и все тянулся погладить ладонью носок его сапога. Разбойники рассмеялись. Изтигиз затих. Рябой поставил ногу водителю на затылок, вдавил его лицом в снег, сказал: “Пхе!” – и отошел прочь. Ему удалось унизить хоть кого-то, и настроение его заметно улучшилось.

* * *

Соседом моим на транспорте, идущем на базу, оказался штабс-капитан Пахаренков Кондратий Павлович, человек “типический” во всех отношениях. Служил он в N-ском гарнизоне уже лет тридцать, был добряк и хрипун; пил много, но тихо. Усы носил по пехотному фасону – щеточкой. Походку имел грузную, основательную.

С сомнением оглядел он мой доломан и рейтузы, покачал головой, так что я даже заробел. Подобные Пахаренкову гарнизонные долгожители убеждены, что в полк, вроде нашего, юноши вступают исключительно из-за золотых снурков и выпушки. Сами же они не столько служат у себя в пехоте, сколько тянут лямку, самозабвенно и с удовольствием. Прочие рода войск, по их мнению, хороши бывают только на парадах. Солдаты под их началом обыкновенно мрачны и суровы, ибо Пахаренковы – как биологический вид – безделья не переносят, отчего у служивых всегда имеется какое-нибудь муторное занятие.

Этакие Пахаренковы жизнь знают крепко, но как-то все больше с одной стороны. Впрочем, это очень порядочные люди, а лучшего товарища в путешествии и вовсе сыскать трудно.

Итак, поглядывал он на мои рейтузы сердито, но уже через полчаса сменил гнев на милость и непременно захотел меня угостить обедом.

– Тут, правда, дрянь подают, но за беседой осилить можно, – добавил он простосердечно.

Я не нашелся возразить.

– Прежде ни разу на базе не бывал, – признался я уже за обедом в столовой.

– Потеряли мало, – буркнул он в ответ. – Если вы не вполне пустоголовый юнец, вам быстро там опротивеет. Вы вот, к примеру, хоть и едете лечиться, а сами побываете от силы на трех процедурах, прочее же время проведете за картами или волочась за какой-нибудь сестричкой милосердия. С этим милосердием там хорошо устроено, знаете ли. Словом, закрутитесь. А после тошно станет.

– У меня и в мыслях такого не было, – возразил я, смущаясь.

– А мысли тут ни к чему. Это задача, так сказать, тактическая, а не стратегическая. Но уж лучше сестрички, чем карты проклятые. Видывал я молодцев… Да, говорят, теперь золотая молодежь женщинами и не интересуется. Верно ли?

– Уж мне-то откуда знать? Помилосердствуйте…

– То-то же, “откуда”… Не в обиду вам, корнет, но вот уж десять лет, как вы, молодые люди, разительно переменились. Всё чудите!

– Десять лет назад я был совершенным ребенком, – отвечал я, – и уж если чудил, то вполне обыкновенно, как все дети.

– Ну, не мне в эти тонкости вникать. Для меня разница невелика, что десять лет, что не десять…

– Чему же вы так удивляетесь в молодых людях?

– Несоответствию широты душевных порывов с душевными же возможностями, – отвечал Пахаренков, подняв толстый палец наподобие мортирного ствола. Затем он вкусно выпил рюмку водки и погладил свои стриженые усы, как бы желая убедиться, на месте ли они.

– Вот, изволите ли видеть, был при мне такой случай… – продолжал штабс-капитан.

По голосу его я понял, что рассказ последует некороткий, тщательно обдуманный, и что случай этот некогда произвел на Пахаренкова сильное впечатление.

– Лет пять тому прибыл ко мне под начало некий Александр Георгиевич Бельский. До того служил он в Петербурге. Да что там служил – числился. Службы он вовсе не знал. А может, у вас в Петрополе вся служба в этом роде, я не удивляюсь.

Барышни находят таких, как Бельский, красивыми, что, конечно, понять трудно. Ну а записные красавцы редко не напроказят. Вот и Саша, я думаю, напроказил, вследствие чего и турнули его в нашу глушь. Подальше от греха да соблазна.

Мы все его быстро полюбили. Казалось бы, пустой малый, а сердцем прикипаешь. Море симпатий, как говаривала моя бабушка, почтенная старушка. Вежлив, но не чопорен, обходителен, но не угодлив, спокоен, но с ним не скучно… Любил об заклад биться по всякому пустяку. Храбрец был – да и теперь, я думаю, не трус; впрочем, толку с этого мало… В поступках же – сущий ребенок. Безответственный, расхлябанный, несолидный какой-то. Взвод его все смотры проваливал. Бывало, не успеет по службе, вызовешь его, начнешь распекать, а он руками разведет и улыбнется как дитя. По моему разумению, в армии таким не место, но с Сашенькой Бельским я добровольно бы никогда не расстался. Однажды он мне жизнь спас своей выходкой.

Как-то во время вылазки – у неприятеля там лучевая установка стояла, сильно нам жить мешала – отрезали меня от цепи бунтовщики. Мне ни вперед, ни назад, ни в стороны, если вы понимаете. И вот чувствую – следующим залпом накроют: ножницы защелкнутся, пристрелялись, бестии. Лежу, молюсь. Слышу – палят беспорядочно, и все мимо. Выглядываю – лупят, но не по мне, а крепко в сторону. Я, конечно, ждать себя не заставил, быстренько за скалу… Словом, ушел.

Пытаюсь узнать, почему “ватрушки” цель сменили? Оказалось, Бельский покинул свое укрытие и прохаживался на виду у врага с фляжкой коньяку в руке. По нему они и стреляли. Хорошо – далеко было, не зацепили.

Я после у него спрашивал – ты, мол, нарочно, чтобы меня выручить?

А он в ответ:

“Никак нет, это я на спор с поручиком Репиловым”.

“Ну и как, выиграл?”

“Проиграл, – отвечает. – Я закладывался, что они в мою сторону три десятка зарядов выпустят, а выпустили всего два с половиною”.

Что прикажете с таковским делать?

Выпивать с ним было, скажем прямо, неловко. Как с кибером. Пить-то он пил, и даже неплохо, по нынешним меркам. Да и как в гарнизоне не пить? Но при этом все молчал. Иные, простые и понятные господа, впадают от выпитого в веселье. Другие делаются угрюмы и слезливы. Знаете, товарищей усопших поминают по всякому поводу, речи говорят срывающимся голосом… Это, положим, и глупо, но что от пьяного требовать ума? Зато хоть ясно, что у человека лежит на душе.

Бельский речей не говорил, товарищей не поминал, веселья тоже в нем не наблюдалось. Он будто даже не пьянел. Это многих смущало. Выглядело так, будто он в глубине души нас не то чтобы презирает, а нарочно старается держаться особнячком. Границу проводит.

Многие офицеры трактовали: мол, мнит себя Сашенька жутким аристократом, петербургское житье позабыть не может и сильно надеется на протекцию, то есть рассчитывает, что спустя время неприятная история забудется и вернут его на стогны града Петрова. А вы, вероятно, представляете, как к таковым персонам относятся. При таком лишнего не скажешь – так что наши старались баловаться водочкой без Сашеньки Бельского.

А мне уже тогда казалось, что Бельский странен совсем от других причин.

Раз я спросил его напрямую: откуда задумчивость и меланхолия в столь юном существе, явно не познавшем еще всех суровых житейских бурь?

“Разве непременно нужно побывать во всех бурях, чтобы тебя потрепало? Достаточно и одной, милый Кондратий Павлович”, – отвечал мне Бельский.

“Полно! Если какая-то красавица обожгла твое сердце изменой или небрежением, то и плюнь на это! Скоро забудешь ее. Через год, да что год – через полгода и не вспомнишь, – сказал я ему. – Любая хворь излечивается усердной работой. Вот когда меня по первости одолевали всякие черные мысли, я смотры солдатикам устраивал, учения проводил, стрельбы внеочередные… Главное – себя занять”.

“Занять себя можно тем, что занятно, – пожал плечами Бельский. – А так выйдет одна тоска…”

“Ну и бери, братец, отставку”, – высказался я в сердцах.

Сашенька ничего на это не возразил. Грустненько посмотрел да попросил разрешения идти.

А мне сделалось ясно: не нас он сторонится, а сам себя в узде держит. Тайна у него на сердце какая-то, и тайна нехорошая, из тех, что даже друзьям знать не надобно.

Потом на гарнизоне житье скучное пошло. Всех в округе мы замирили, а мелкие шайки издалека к нам не совались. Начальники же о нас как будто вовсе позабыли. Никуда не переводят. Скука. Кто из офицеров помоложе, те начали слезно проситься в другие части: или к врагам поближе, чтобы драться и выслугу получить, или уж к местам благоустроенным, где балы, ресторации и всякое в том роде.

Один лишь Бельский никуда не просился. Завел себе привычку бродить по окрестностям в одиночестве. Я уж решил, что определилась у Сашеньки краля из местных, какая-нибудь синезубая красотка. Знаете, поглядишь на такую и сразу до самых печенок поймешь, отчего их “ватрушками” называют – ноги-то у всех кривоваты, крендельками. Впрочем, иные девушки не без пикантности. А “ватрушки” хоть по здешнему обычаю и держатся как бы скромницами, но до молодых офицериков не прочь. Ну, сами, наверное, знаете.

Затаился я и жду – когда Бельский ко мне придет и сам расскажет. Знаете, обязательно ведь хочется кому-нибудь открыться. А по времени подходило, что вот-вот начнется у Бельского такой период занятный… Вы-то наверное, еще не испытали?

Право, странно: то помнишь отчетливо, что торчишь далеко от дома, на другой планете, под другим небом, и все вокруг чужое. Тоскуешь, видишь во сне дом, соседку какую-нибудь вспоминаешь или старика сторожа из гимназии, который собаку у себя в каморе держал… А потом внезапно понимаешь, что всю жизнь прожил на Варуссе и ничего иного никогда не видел. И не то что в Россию – уже и на Землю-то не тянет. Не было еще у вас такого? Ну так будет обязательно.

Бельский, однако, молчит. Сердца не открывает. Стал я послеживать за ним. Не из любопытства даже, а просто: как бы не вышло чего. Приглядывать обязательно надо, особенно если странное что-то в человеке. Я же отвечаю за него. Если офицерик от странных мыслей пустит себе заряд в лоб или, замечтавшись, попадется разбойникам, у меня большие неприятности начнутся, а к чему они? И потом, очень на душе неспокойно было на его счет.

Послеживаю, послеживаю. Никакой красотки не обнаруживается. Мотается Сашенька по степи, когда пешком, когда на глайдере, забирается далеко, садится на землю и в небо смотрит. Ничего вокруг себя не замечает. Или не хочет замечать.

Я как-то не выдержал и уж нарочно ему показался.

“Все гуляешь? – говорю. – И как, не скучно? А то давай на охоту махнем! Князек Азлай зовет. Дзыги будет – море. Отчего не пойти?”

“Можно и пойти”, – отвечает.

“Э, батенька, не ощущаю в тебе желания. Последнее дело – идти на охоту без охоты. А то на базу скатаемся. Там развеяться можно. Мне к интенданту надо. А ты при мне как будто…”

Тут Бельский вскочил, за руку меня ухватил, а у самого чуть не слезы из глаз.

“Кондратий Павлович, душа моя, возьмите на базу! С удовольствием с вами отправлюсь хоть теперь же!”

Смотрю – преобразился Сашенька, как по волшебству. Разрумянился, дышать чаще стал. Вернулись в крепость вдвоем. Он вприпрыжку бежал, а прежде еле волочился, нога за ногу. Смеялся как ребенок. Шутки стал шутить, да такие – животики надорвешь. Я одну хотел сейчас к случаю припомнить, да вышло из головы. Я после ее расскажу.

Прилетаем на базу. Интендант тогдашний, меж нами говоря, являл собою скотину преестественную. Дела делать с ним было сущей каторгой. Он и взятку вечно желал получить, и вместе с тем боялся хоть бы намекнуть о своем желании. Собственных мыслей пугался до обмороков. Простейшую штуку затянул до невообразимости. Ну, мне не к спеху. Пока суд да дело, смотрю я за Сашенькой во все глаза.

А на базе общество – не в пример гарнизонному. Есть и вроде вас, а найдутся и погуще сливки. Бельский там оказался свой и повстречал, между прочим, своего давнего приятеля, князя Зарницына. Они еще в Петербурге знались. Зарницын этот ожидал со дня на день отправки на Варуссу, в действующую часть. И как бы между прочим принимал на базе свою престарелую тетушку, которая за какой-то надобностью там отдыхала и лечилась. Будто на Земле уже и не лечат! В будущем году напишут в журнале, что теперь принято на другой стороне Галактики нервы успокаивать, и рестораторы на нашей базе все вылетят в трубу.

А с тетушкой находилась некая дальняя родственница на правах воспитанницы. Звали эту барышню… вообразите, забыл.

Зарницын, как водится, представил нас, да тут вышла неловкость. Барышня, едва Сашеньку завидела, пролепетала нечто неудобопонятное и под первым же предлогом скрылась. Бельский же впал в нервное веселье.

“Будто, друг мой, тебя лихорадит?” – спросил Зарницын.

“Это после перелета”, – отвечал Бельский.

И соврал. Мы уж третий день на базе пребывали. На третий день никого не трясет.

А я, конечно, смекнул – Сашенька-то с барышней давно знаком. Не она ли причиною его странностей?

За барышней я, кстати, и сам после понаблюдал. Не нарочно, а случай вышел. Тоже – загадочная натура оказалась. В ее возрасте девушкам полагается кокетничать с противоположным полом, и не от дурных мыслей, заметьте, а единственно из природного стремления обзавестись супругом и исполнить Божью волю. Эта же мадемуазель слишком уж холодно себя держала. Должно быть, дала слово верности кому-то, за кого выйти нет возможности.

Вечером я прямо спросил у Бельского:

“Ждать ли истории? Не случится ли чего нехорошего? Если ты, брат, задумал девицу смутить или, что много хуже, – увезти ее, к примеру, на Варуссу, то покайся сразу. Я тебя от греха на гауптвахту припрячу, потому как историй тебе совсем не надобно. Непременно сделается шум, и тебя накажут. Этак проторчишь всю жизнь в нашей дыре, в одном чине! Да и девушке судьбу сломаешь”.

Не отвечает Сашенька, только прядку со лба на палец наматывает.

“Истинно тебе говорю, – продолжаю я, – не выйдет ничего путного. Что, тетка вам препятствует к счастию? Разве не угадал?”

Бельский в ответ плечами жмет.

“Если ваше чувство истинно, то время ему не страшно, – продолжаю я его наставлять. – Подождите, пока старуха не преставится. Чай, не долго ей осталось…”

Говорю, а сам про себя думаю: “Иные старухи по два поколения юношей переживают. Чем вредоноснее бабуля, тем с меньшею охотой прибирает ее Господь”.

Сашенька словно мысли мои подслушал.

“Э, Кондратий Павлович, тетенька в добром здоровье и полна сил. Да помимо нее есть еще препятствие”.

“Неужто соперник?”

“Соперника я бы за окошко выбросил, ежели б только в нем было затруднение”.

“А что тогда?”

“Да не любит она меня, Кондратий Павлович!”

“Совсем ничего не понимаю, – говорю я. – Что же тогда обозначают ее взгляды, бледность и прочее? Все это еще на моей памяти служило вернейшими признаками сердечного смущения и влюбленности. Разве жизнь так переменилась?”

“Полноте, прекраснейший из штабс-капитанов! На что это похоже? Сидим в скверном нумере, пьем всякую дрянь и языками чешем, точно старые бабы. Да еще и о девушке рассуждаем! Нам ли, пугалам гарнизонным, соваться в этот малинник? – весьма бледно улыбнулся Сашенька. – Ничего я не замыслил, похищать буду только горничных, и то не навсегда, а на пару часов только, в чем могу поклясться на табельном лучемете”.

Голос его звучал весело, но губы и в улыбке дрожали. Я как приметил это, так даже обижаться на Бельского раздумал, хотя своей отповедью он меня задел. В самом деле, нашел кого учить приличиям! Это все петербургский форс. Его, может статься, и считают бонтонным, но не перед старшим же офицером, не перед боевым товарищем!

Здесь Пахаренков несколько вошел в чувство, подержался за грудь крепкими пальцами, выпил водки и только уж после немного остыл.

– Да-с! – добавил он уже спокойнее. – Знаем, что на Невском проспекте так принято! Даже друзья, и те у вас в Питере запросто обходятся без сердечности.

– Почему же? – немного обиделся я.

– Да видел я собственными глазами, как сухо общались Бельский с князем Зарницыным. Вежливость такая, что едва оба коркой льда не покрылись. Казалось бы, старые приятели – ну так погуляй, выпей, покуролесь на здоровье. Отчего не вспомнить вместе славные денечки? Так нет же! Скажут друг дружке два слова при встрече и поскорее разбегаются, как тараканы.

Вот я, к примеру, если старого знакомца повстречаю, так дым коромыслом. Дзыга, водка, мясо жареное, а нет мяса, так и каша сойдет! Это, может, и дико, зато по-нашему. Мы все равно азиаты, не хуже этих дикарей варучан. Так что рядиться в европейцев? Глупо. Широкую натуру в узкий сюртук не втиснешь.

А ваше поколение в этом самом узеньком сюртучке выглядит пресмешно. Зарницын – в особенности. Мне он представлялся каким-то плоским… И холодность главным образом от него исходила, не от Бельского. А я, представьте, даже обижался за Сашеньку. Как это можно, чтобы паркетный шаркун с ним так сухо обходился?

Проститься с Бельским князь все-таки пришел. Впрочем, прощались ненадолго.

“Скоро ли к нам, на службу?” – спросил у Зарницына Сашенька.

“Приказом через месяц, а так – думаю и поранее…” – отвечал князь сквозь зевоту.

“Куда же?”

“В N-ский полк ротмистром”.

“Этот полк теперь в горячем месте, а через месяц и вовсе на передовые отправится”, – заметил Сашенька.

“Вот и славно. Хоть погеройствую. А здесь, право, тоска… Надоели мне эти рожи”.

“Смотри, однако ж, геройствуй в меру, – произнес Бельский. – Береги себя для семейства”.

Заслышав о семействе, Зарницын кисло улыбнулся. Они пожали друг другу руки, и десять минут спустя мы уже стартовали от базы. Вернулись в гарнизон, и все потекло по-прежнему.

Чтобы Сашенька не слишком уж маялся, поручил я ему секретные коды составлять. И вновь просчитался. Бельский откровенно тяготился заданием, ворчал, говорил, что все это пустяк и бессмыслица. Шутил тоже. Раз позывные закодировал в виде полонеза “О белогрудая Марика!”, так что мне потом попало за эту Марику по фуражке. Другой раз в виде стишков, совершенно срамных… Правда ли, что теперь в юнкерских школах такие стишки все кому не лень сочиняют?

Не получив от меня ответа – впрочем, он и не ждал его, “прекраснейший из штабс-капитанов” безнадежно махнул рукой.

– А князь Зарницын, представьте, так на Варуссе и не объявился. Ему тетка, оказывается, выгодную невесту сыскала, обженила скоренько, и по такому случаю от передовой его избавили. Ловко!

Сообщил я Сашеньке об этом. Преподнес в виде курьеза, словно анекдотец. А мой Бельский, гляжу, огорчился не на шутку.

“Как же он мог так поступить?” – вырвалось у него.

“Штука нередкая, – ответил я. – Это прежде мы службу за честь почитали, а теперь война не про всех существует”.

Тут Бельский взорвался:

“Да провались она к чертям, ваша война! Будто в мире и нет больше никакой радости, как только сокрушать врагов престол-отечества?”

“Да не во врагах дело, Сашенька, – говорю я в некоторой оторопи. – Даже если нет никаких врагов, наша служба есть опора ержавы… Мы ведь иначе жить не умеем. Нас таковскими Бог создал. Тут уж кому на балах выплясывать, а кому в гарнизоне торчать и отстреливать плоскорожих разбойников…”

Бельский меня не слушает. В глазах у него натуральные молнии сверкают. А я недоумеваю – в чем дело? И что, по большому счету, дался Сашеньке этот князь? Или позавидовал счастливому жребию?

Назавтра после этого отпросился Бельский у меня в двухдневный отпуск. А уж назад не вернулся…

Ну, было мне и по фуражке, и по бумажке: и лично начальство распекало, и приказ вышел – и пенсию мне отодвинули, и на три месяца с дополнительного довольствия весь полк сняли… Словом, хватило.

Пахаренков замолчал, допил водку без удовольствия, обнаружил в графине дохлую муху (я готов поклясться, что сего артефакта еще минуту назад там и в помине не было!), громовым голосом вызвал столовского управляющего и минут пять ужасно его распекал.

Управляющий шел пятнами, изгибал спину, но вставить слова ему не удавалось: в краткие паузы, покуда Кондратий Павлович переводил дыхание, из горла штабс-капитана вырывалось оглушительное рычание.

Наконец управляющий изловчился и скороговоркой вставил:

– Разумеется, это досадное недоразуме…

Испустив еще несколько невнятных рыкающих звуков, штабс-капитан отпустил беднягу и вскоре был вознагражден бесплатным графином совершенно хрустальной водки. Все еще сердясь, он выпил, перевел дух, и багрец праведного гнева медленно сошел с его лица.

Совершенно спокойным тоном он продолжил:

– И ведь как пропал Бельский! Я, пожалуй, вам и это расскажу, коль скоро время есть. – Тут добрейший Кондратий Павлович сделал неопределенный жест головой в сторону вновь принесенного графина. – Взяв отпуск, Бельский за каким-то чертом направился в расположение N-ского полка, куда должен был прибыть да так и не прибыл вследствие скоропалительной женитьбы князь. Посидел в собрании, поиграл в карты, послушал новости: офицеры, как известно, сплетни обожают гораздо более барышень, да и пересказывают, что и как, куда более обстоятельно и без глупых домыслов. Да-с.

Между прочим, Бельскому сообщили об одной жуткой вещи: сгинул в полку молоденький корнет. Я говорю, что вещь жуткая, потому что попасть к немирным варучанам в плен – хуже не придумаешь; а корнетик именно что попался в плен живой. Участь его самая ужасная: или рабство до конца жизни, или смерть под пытками. Варучане редко пленных меняют.

Бельский бедняге посочувствовал, спросил об имени, о том, давно ли прибыл в полк. Ему сказали, что корнет был только определившийся.

Прикатил на нанятом вездеходе, без вещей, с одним крохотным саквояжем. Отпустил возницу и сразу явился к полковому командиру. Ну, естественно: “Добро пожаловать – и ваши документы” – а документов нет. Дескать, бумаги в пути затерялись – факсы, сами знаете, как на Варуссе работают. В штаб линии уже послан запрос о вторичной высылке. Словом, предписания и прочее должны вот-вот найтись, а пока, спрашивает корнет, не зачислят ли его в полк без бумаг, просто глядя на личность? Ведь не от службы он бежит; напротив – на службу рвется.

Полковник видит: юноша хороший, храбрый, из семьи явно порядочной, ну и зачислил. И тут, как на грех, спустя самое недолгое время, в первом же деле, угодил наш корнетик в плен, и дальнейшая судьба его осталась неизвестна.

– Да уж, действительно грустно, если не сказать ужасно, – вставил я, также угощаясь водкой: смотреть, как пьет Пахаренков, и не попытаться стать хотя бы бледным его подражателем оказалось выше моих нравственных сил.

– А я что говорю! – подхватил мой штабс-капитан. – Представляете? Он, говорят, даже выстрелить ни разу не успел: оглушили дубиной, колючий аркан на шею и утащили…

– И кто он такой оказался, этот корнетик? – заинтересовался я. И прибавил: – Я бы его поминал за здравие – иногда помогает. Кстати, знаете, как Володя Штиглиц бежал из плена? Молилась за него мать, баронесса Штиглиц, очень набожная женщина, и вот однажды…

Пахаренков, не слушая – а может, и не расслышав, – меня перебил:

– Ну вот, представьте себе, что документы так и не отыскались и нигде таковой корнетик не значился. Будто вовсе не существовало его в природе. Парадокс!

Он иронически развел руками и посмотрел на меня, подняв одну бровь. Я ответил тем, что разлил водку по стопкам, и Пахаренков снизошел угоститься из моих рук.

– Услыхав о пропавшем, Бельский, по словам очевидцев, посерел, встал из-за стола и, как был с картами в руке, пошел прочь. В N-ском полку, скажу я вам, господа офицеры и не к такому привыкли, потому лишь пожали плечами, распечатали новую колоду и продолжили игру уже без Бельского. Наутро нашли его в горячке. Тамошний лекарь осмотрел его и, в бессознательном состоянии, отправил на базу. Лечиться – вот как вы изволите ехать.

На базе, по слухам, Бельский схлестнулся с князем Зарницыным. Не знаю уж, что в точности у них вышло… Те, кто встречал Сашеньку на базе, после уверяли, будто горячка у него не совсем прошла и держался он как душевнобольной. Ходил мрачный, формы не соблюдал, делал всякие жесты и чудил сверх меры.

– Что вы называете “чудил сверх меры”? – полюбопытствовал я.

– Разное, – сдержанно ответил Пахаренков. – Купил клыкана у какой-то местной дуры, которая носила семь пар панталон, одни поверх других, отчего и задница у ней была шириною в две, простите, ваших. Отвалил ей кучу денег с непременным условием, чтобы она явилась к князю Зарницыну и держалась бы с ним так, словно состоит с ним в любовной связи.

– И что, сделала она это?

– А как же! Притащилась, когда у Зарницына собралось общество, устроилась к нему на колени и начала упрекать. И как умно, шельма, поступила! Если бы она, к примеру, начала с укоров: зачем, дескать, соблазнил меня обещанием жениться, а теперь пренебрегаешь? – то все бы поняли, что это подстроено. Ну кто поверит, будто князь Зарницын мог обещать подобное полоумной синезубой “ватрушке”? Уж она-то это точно понимала! Хоть и дура, а измыслила брякнуть такое, что не всякой умнице придет в голову. Отчего, говорит, ты обещался у меня в доме железную печку поставить, а сам до сих пор не удосужился? Я, говорит, так устаю готовить для тебя на костре! Ты ведь любишь, чтобы соусами всякими пахло, а горелые щепки в горшке с бланманже тебя глумят.

Ну не хитрая ли бестия? “Глумят”! И характерное зарницынское словцо подслушала и так ловко ввернула! Натурально, все хохочут и над князем потешаются. Он даже отговариваться не стал. Просто подарил дуре железную печку и еще дал денег, чтобы отвязалась.

– Да уж, начудил Бельский, – согласился я. – А с клыканом он что делал?

– Водил на прогулку и цеплял на него бантики, а после запустил в дамскую купальню. Поднялся визг страшенный, девицы и дамы повыскакивали в купальных принадлежностях. Бельский стоит там с озабоченным видом и, не обращая внимание на гнев и ужас купальщиц, с тревогой спрашивает: “Где Кларисса? Не утонула ли?”

Что такое? Какая Кларисса? Оказывается, это клыкана он так называет. “Она ведь девочка”, – говорит. Ну кто там будет присматриваться, вы уж меня извините, девочка его клыкан или мальчик! Чудище в бородавках, вроде нашего кабана, только еще и волосьем покрыто. “А как же? – говорит Бельский с еще большим беспокойством. – Я ведь как понял, что девочка, бантики на него навесил. Для всеобщей ясности”.

Клыкан после того случая убежал, Бельский его не разыскивал. Спрашивают его: “Что же ты, Александр Георгиевич, творишь? Если уж хочется набедокурить, запустил бы своего людоеда к господам офицерам… А то – в дамскую купальню!” А он преспокойно отвечает: “По-вашему, я должен был Клариссу к мужчинам засылать? Да за кого вы меня принимаете, господа? Это, в конце концов, неприлично”.

И все. Что с таким разговаривать? Болен человек…

И что, спрашивается, так его потрясло? Вроде бы со здоровьем у него все в порядке. Случилась бы контузия, тронулся бы он от раны или хоть бы ударился головой… Так нет же! Но факт остается фактом: новость о попавшем в плен его подкосила.

Я полагаю, – закончил историю Пахаренков, – что копятся в душе у человека усталость и страх… Ведь только дураки вовсе не боятся, а Бельский дураком не был. И вот, кажется мне, корнет последней каплей оказался. Сашенька мог вообразить, что и его когда-нибудь изловят и приволокут в кочевой лагерь на аркане…

А уж когда на базе попался ему Зарницын, то Бельский его возненавидел. Припомнил и влиятельную тетушку, и женитьбу кстати, и прочие художества. Увидел князя, как тот с обыкновенным своим сонным видом ногти чистит да сквозь зубы рассуждает о женщинах… Сперва по мелочи его покусывал, а после сорвался и сделал историю. Подробностей не знаю, рассказываю с чужих слов. Вроде как Саша поругался с князем за картами, и они стрелялись. Зарницын был ранен сильно, но выжил.

Обоих драчунов отдали под суд. Но вы же знаете, как у нас таких арестантов содержат!

Я покачал головой:

– Бог миловал – не знаю.

Пахаренков глянул на меня с легким сочувствием:

– Да никак их не содержат! Возьмут честное слово, что не будут из офицерской квартиры выходить, – вот и весь арест. Зарницын в ту пору лежал со своей раной, пошевелиться толком не мог, а Бельский, невзирая на честное слово, из-под суда бежал. Будто бы подался на Варуссу. Этого никто не проверял, поскольку он, как выяснилось, билет брал по документам своего денщика. Денщик же, мальчишка фамилией Иващенко, рыдал и уверял, что у Бельского он совсем недавно и совершенно его не знает, ни характера, ни намерений. Часа два обморочно оседал в кабинете у военного прокурора – его и отпустили.

– А с князем что сделали?

– А ничего! Он ведь и не служил, так что его гражданским судом судили, то есть со всякими снисхождениями и вниманием к связям, родственникам и молодой супруге. Да Зарницын и не был сильно виноват: к дуэли его Бельский принудил, в чем клятвенно заверяли все свидетели.

Да уж, вся эта дуэль… Нет, я понимаю чувства Бельского: мальчик корнетик бежит из родительского дома, чтобы сделаться офицером, послужить в колонии среди истинных солдат, – и в то же время князь, русский аристократ, отсиживается за спиной жены и уклоняется от воинской службы… Противно на такое глядеть, согласен. И вызвать труса на поединок было со стороны Бельского весьма благородно. Только глупо. Я бы и мараться не стал. Плюнул да и откланялся. А уж дошло б, случаем, до пистолетов, так Зарницын бы у меня не оклемался.

– Может статься, в душе у Бельского и прежде был надлом? – предположил я, тронутый печальной повестью. – Кто знает? Та история, что произошла с ним в Петербурге, могла сильно повлиять на душевное равновесие…

– Ну, завели новую песню на старый лад! – проворчал штабс-капитан. – Все эти надломы и прочие романтические изъяны – удел натур слабых, изнеженных, прежде времени состарившихся. Дряхлость души происходит от безделья и излишней мечтательности. Вы настоящих, сильных чувств сторонитесь, вышучиваете их, а как случится что-либо на себе испытать, так и надламываетесь. Впрочем, Сашеньку действительно жаль…

Он безнадежно махнул рукой, отказываясь продолжать обсуждение. Я уже понимал, что анализ ситуации – не самая сильная сторона Пахаренкова: его ум имел чисто практическое направление.

– А есть ли о нем хоть какие известия? – спросил я, чувствуя, что захватывающая беседа иссякает.

– Да говорят… – Пахаренков сделал зловещую паузу. – Говорят, на Варуссе Бельский подался к степным разбойникам и у них стал чуть не атаманом…

Дальнейших рассуждений штабс-капитана о нынешнем поколении я не слушал. Смутное мое предчувствие во время рассказа переросло в догадку, теперь же догадка подтвердилась. Я понял, кого повстречал по дороге на космодром.

* * *

Разумеется, штабс-капитан оказался совершенно прав, когда предрекал мою жизнь на базе: в знании людей, обстоятельств и мест добрейшему Кондратию Павловичу не откажешь! Уже через два дня после прибытия, пренебрегая оздоровлением, я усердно играл в карты и катал на биллиарде шары у Зарницына.

Почти мгновенно на базе отыскался мой хороший знакомый, поручик Веточкин, какой-то дальний родственник князя.

– Ливанов! – вскрикивал Веточкин. – Ну я точно как знал, что ты сегодня прибудешь! Сижу у себя, с раскаянием читаю докторский лист с расписанием ванн и процедур, коими преступно пренебрегал все последнее время, и вдруг нечто ударяет мне в висок! – Он показал на свой висок, где услужливо забилась тоненькая синяя жилка. – Предчувствие, Ливанов, предчувствие! Я говорю себе: иди, друг Веточкин, и посмотри, кто нынче прибудет на базу. Нельзя пренебрегать инстинктом. Я подхватился и вознагражден: вот ты и здесь…

Я уж ничему не удивлялся, даже инстинктам Веточкина, который в Петербурге был вполне цивилизованный человек и если чем-то и не пренебрегал, то лишь Мариинским театром, особенно в закулисной его части. А тут – “инстинкты”!

Я взял саквояж и зашагал рядом с ним по улице к домику, который был определен мне для жительства. Веточкин, странно подпрыгивая, шел рядом и непрерывно говорил, посмеиваясь:

– Я тебя здесь со всеми познакомлю! Я, брат, просто пьян от твоего прибытия… Слушай, сперва тебе нужно идти к Зарницыну, потому что у него эпицентр всего. Биллиард прямо из Москвы выписан. Доставили военным транспортом, вместе с ракетной установкой и приборами наведения. Видел бы ты! – Веточкин хохотнул. – Стоим на аэродроме, ждем. (Положено, конечно, говорить “космодром” или “объект шесть”, но “аэродром” – забавнее.) Садится транспорт – монстр преестественный, рев, пламя, турбины, люди в серебряных комбинезонах со шлангами и в масках бегут проверять сцепление… Словом, настоящее извержение вулкана и красота неописуемая.

– Неужто лучше “Щелкунчика” в Мариинке? – поддел его я.

Веточкин мимолетно вздохнул, не переставая улыбаться во весь рот.

– Эх, любил я там пощелкать орешки за кулисами! – сообщил он, подмигивая. И решительно объявил: – Нет, “Щелкунчика” не лучше, но как-то грандиознее.

– Я так понимаю, при приземлении транспорта тебе только кордебалета не хватало?

Веточкин на миг, видимо, представил себе голоногих красавиц в торчащих пышных пачках, аккуратно перебирающих пуантами посреди пламени и дыма, и даже побледнел от силы впечатления.

Я подтолкнул его:

– Рассказывай дальше. Я ведь пошутил.

– Отвык я от тебя, Ливанов, и от шуток твоих отвык… – Веточкин опять растянул неунывающий рот. – Стоим мы, словом, и князь с нами стоит. Выгрузили одно, другое, после выносят контейнер. “Это, князь, вам”. Что такое? “Везите ко мне в дом”. Ну, отвезли, распаковали… Мать честная – биллиард! “Сделано в Москве”, кириллицей на медной табличке. Установили. Вечером капитан Ливен-Треси, которого солдаты зовут Лоботрясов, спрашивает: “Что же это вы, князь, сами петербуржец, а биллиард у вас московский?” Князь же отвечает: “У московского шары пухлее – для варучанской гравитации в самый раз”. Ну, каков? Тебе непременно надо с ним познакомиться…

Зарницын держал открытый дом, и люди нашего круга могли являться туда не спросясь, как к себе. В комнатах вечно было накурено и людно, в кадке с местным аналогом фикуса изобильно произрастали окурки, пыль с мебелей стиралась лишь по случайности – чьим-нибудь рукавом, а стаканы если и споласкивали, то разными напитками (букет, случалось, выходил изрядный).

Я пришел туда тем же вечером и был принят совершенно как старинный знакомый. Зарницын, красивый молодой человек, встретил меня с распростертыми объятиями.

– Веточкин уж говорил! – сказал он мне, улыбаясь. – Мы ждали вас, проходите скорей. – И закричал, обращаясь к обществу, собравшемуся в комнатах: – Господа, корнет Ливанов прибыл!

– Ура-а! – донеслось из гостиной вместе с характерным звяканьем пробки о графин. – Ура Ливанову!

Чуть смутясь столь горячим приемом, я вошел… и больше, можно сказать, оттуда не вышел, разве что делая перерывы на сон и редкие курсы целебных ванн, когда доктору удавалось перехватить меня по дороге из квартиры.

– Я буду ходатайствовать о выдворении его сиятельства князя Зарницына за пределы базы, – ворчал доктор, мягко, но непреклонно направляя меня в сторону купален. – Он подрывает мощь славной российской армии игрой в карты, пьянством и пустословием. Вчера вы не явились на процедуры. По-вашему, упражнения с биллиардным кием могут заменить вам глубокий массаж? Мы применяем мази из местных растений, которые пользуются колоссальным спросом не только в Петербурге, но и во всем мире! Люди платят огромные деньги, чтобы раздобыть флакон того, что армейское командование предоставляет в ваше распоряжение совершенно бесплатно. Хоть бы спасибо сказали.

– Спасибо, – пристыженно бормотал я в подобных случаях, но при первой же возможности опять сбегал к Зарницыну.

Мне так понравился этот человек, что я только на третий или четвертый день знакомства сообразил: да это ведь про него рассказывал мне штабс-капитан Пахаренков! Ничто в Зарницыне не напоминало того холодного интригана, который женился по расчету, из желания избежать опасностей военной службы, а после бесславно дрался на дуэли со старым товарищем и отвертелся от суда, призвав на помощь какие-то петербургские связи. Временами мне даже казалось, что Пахаренков попросту выдумал историю про Бельского. Старые вояки любят иногда пофантазировать на пустом месте. Словом, я решил выбросить из головы бо́льшую часть из услышанного по дороге. Князь точно был недавно женат, но молодую жену свою он отправил в имение на Землю, а сам ожидал другого назначения, с тем чтобы, по его словам, выслужиться хорошенько и не стыдиться перед будущим потомством.

Деньги водились у него изобильно, и он давал их в долг, не считая и не спрашивая назад; и все же могу поклясться, что друзья любили его вовсе не из-за этого. Он умел устроить дом вдали от дома; находясь у Зарницына, люди по-настоящему чувствовали тепло родного очага. Оставалось только гадать, с каким размахом праздновались у Зарницына Рождество и Пасха.

Дело в том, что на Варуссе нет птиц, которые несут яйца. Нечто вроде яиц откладывают рептилии. Разумеется, никому и в голову не пришло бы христосоваться крокодиловыми яйцами, поэтому на Варуссе каждый исхитрялся, как умел. Чаще всего пользовались полыми глиняными шариками, внутри которых находилось какое-нибудь лакомство, вроде жидкого шоколада или коньяка. “Скорлупки” искусственных яиц раскрашивались самым причудливым образом. Они стоили недорого, но раскупались в таких огромных количествах, что после Пасхи на целый год обеспечивали десяток варучанских семей, которые держали “яичный промысел”. Я бы не удивился, если бы узнал, что князь нарочно выписывает из своего имения в Рязанской губернии свежие яйца, которые доставляют ему сверхскоростным транспортом, вместе с органами для трансплантации и редкими лекарствами с Земли.

Зарницын неизменно был весел и приветлив. При нем все как будто оживало – я сам, случалось, до слез хохотал над его анекдотами, которые после не в состоянии был повторить: смешное заключалось не в самих рассказах, а в манере рассказчика, невозмутимой, чуть иронической. Зарницын как будто вопрошал: какими еще парадоксами побалует его мироздание? И мироздание, казалось, старалось изо всех сил, счастливое одним лишь присутствием князя.

Как-то раз, впрочем, я застал его в странном настроении: Зарницын был рассеян, отвечал невпопад и совершенно очевидно думал о чем-то, что сильно его тревожило. После нескольких неудачных попыток завязать с ним легкий разговор, я замолчал и хотел было отойти в биллиардную, но тут Зарницын закрыл лицо ладонями и прошептал: “Боже мой”. Я понял, что он даже не замечает моего присутствия.

Удивительное чувство охватило меня. Почему-то я испугался, хотя с чего бы? Видимо, так уж я устроен: шквальный огонь противника страшит меня, кажется, гораздо меньше, нежели проявление сильных чувств. Прав штабс-капитан: наше поколение не любит эмоций – чуть только вскипает страсть, и сразу же в душе делается надлом.

И, опасаясь этого самого “надлома”, я поскорее ушел. Зарницын, впрочем, спустя время вышел к остальным и держался как обычно, был весел, насмешлив и оживлен. Я даже подумал на миг, что вспышка непонятного отчаяния, которой я сделался свидетелем, мне только почудилась. Однако же я приметил, что тем вечером Зарницын избегает встречаться со мной глазами, из чего сделал вывод: нет, мне не показалось – в душе князя действительно происходит нечто потаенное.

Я решил проверить свое наблюдение и, явившись на следующий день, устроил так, чтобы мы с Зарницыным оказались рядом за карточным столом. Игра шла вяло: бывает так, что в колоде, кажется, остались одни только восьмерки и десятки с примесью двух сиротливых валетов, а все прочие карты куда-то попрятались. То и дело слышалось “пас”, “пас”. В конце концов Зарницын сказал:

– От ваших “пас” у меня уже шипит в ушах: будто в змеиное гнездо попал. – И он очень похоже передразнил звук, который издает одна безобидная местная змейка. По весне она забирается на какой-нибудь согретый солнцем пригорок и шипит подобным образом, подзывая к себе партнера для любовной игры. Добавлю еще, что этот звук у варучан считается изумительно непристойным: заслышав его, благовоспитанные женщины закрывают уши, неблаговоспитанные – раскрывают объятия, а мужчины все как один дружно хохочут.

Будучи мужчинами, мы не стали нарушать традицию и рассмеялись.

Зарницын приказал чаю и новую колоду, и тут сам собою завязался разговор: я стал рассказывать о своем приключении, которое пережил, добираясь на космодром. Мне хотелось посмотреть, как отнесется к услышанному Зарницын. Если князь прикинется, будто не понимает, о ком идет речь, я буду точно знать, что он лицемерит. Но Зарницын и не думал притворяться. Лицо его опечалилось, и он проговорил с легким вздохом сожаления:

– Я, кажется, знаю, кого вы повстречали в степи…

– Вот уж не думал, князь, что среди ваших друзей водятся разбойники! – со смехом вставил поручик Веточкин.

Князь покачал головой:

– Сей разбойник неоднократно бывал у меня и сиживал вон на той оттоманке. Прежде, до дуэли и побега из-под суда, все считали его человеком порядочным, я же с ним приятельствовал много лет.

– Вы говорите о Бельском? – удивленно произнес Ливен-Треси, русский англичанин с лошадиной физиономией и глубокими продольными морщинами вокруг прямого втянутого рта. – Я и не знал, князь, что вы числили его другом.

Зарницын с шутливым раскаянием развел руками:

– Увы мне, отче, согрешил! Впрочем, от своих чувств к тогдашнему Бельскому отказываться я не намерен: в годы нашей юности он был отличным товарищем и прекраснейшим молодым человеком, гораздо лучше меня.

Веточкин, желая вернуть общее веселье, зашипел было в подражание похотливой змейке, но на его выходку никто не обратил внимания, и бедный поручик смутился. К счастью, и это тоже осталось незамеченным.

– Сожалею, но вынужден вам не поверить, – возразил капитан Ливен-Треси с полной невозмутимостью. – Конечно, я не могу похвалиться столь давним знакомством с господином Бельским, однако ручаюсь: он никак не мог быть гораздо лучше вас. Человек не в состоянии измениться столь радикально, а тот Бельский, которого я знал, всегда представлял собою личность колючую, неудобную, в любой момент готовую сцепиться с тобой из-за всякой ерунды. Понятие о дисциплине попросту не умещалось в эту буйную голову – по конфигурации не проходило. – Капитан сделал странный жест, очертив в воздухе две различные конфигурации, одну округлую, другую с острыми углами. – Помните, как на Крещение он устроил в расположении воинской части иордань, насыпав крестообразно гору горькой соли и вызвав целую толпу “ватрушек” на состязание: кто дольше просидит в иордани?

И Ливен-Треси возмущенно фыркнул.

– Я помню! – тонким голосом выкрикнул Веточкин. – Ха-ха! Весело было… Бельский всех пересидел, и у него потом ужасное раздражение высыпало на коже. Матвей Карлович не знал, чем и лечить. И в полку потом вышел скандал, потому что, в самом деле, что такое, господа: приезжает начальство, а командир взвода стоит перед своими солдатами и непрестанно чешется!

– Зато среди “ватрушек” Бельский прослыл героем, – добавил капитан Ливен-Треси презрительно. – В знак признания его победы они прислали ему женщину и целый мешок каких-то арбузов.

– Эти плоды называются “лаккоты”, – вставил Зарницын, явно недовольный тем, что капитан его постоянно перебивает.

– А что такое лаккоты? – спросил я, переводя взгляд с одного рассказчика на другого.

– Похожи на наши арбузы, – сказал Ливен-Треси категорическим тоном. – Бельский съел штук пять и заработал сильнейшее расстройство желудка. Остальные раздал солдатам своего взвода.

– Воображаю, что было! – улыбнулся я.

– Да то и было, что во время смотра… – Капитан недоговорил и безнадежно махнул рукой. – А что поделаешь? Надлежит поддерживать добрососедские отношения с мирными племенами. Они, я думаю, нарочно женщину прислали, чтобы она проследила – как господа офицеры поступят с дарами ихнего вождя.

– Да нет же, – поморщился Зарницын, – женщина была прислана с совершенно другой целью.

– Для непосредственного использования, – глупо вставил Веточкин.

Я понял, что мой приятель пьян и страшно тоскует: такую вселенскую грусть испытывает собака при виде того, как хозяин, вместо того чтобы взять ружье и пойти в доброй компании пострелять уток, зачем-то напяливает халат и отправляется в гостиную пить кофе и читать газету…

“Где же веселье? – отчаянно вопрошали глаза Веточкина. – Почему все только что хохотали, а теперь ведут какие-то скучные разговоры? Может быть, если я пущу шуточку, все вспомнят о том, как хорошо смеяться и как плохо – нудно вспоминать какого-то никому не нужного Бельского?”

Но – увы, ни маханье хвостом, ни повизгиванье, ни выразительные повороты в сторону висящего на стене ружья, – ничто не в силах переменить хозяйского настроения. И пес со вздохом ложится обратно на свою подстилку, а поручик Веточкин тем же манером обмякает на своем кресле с полупустым бокалом в сонном кулаке.

– Женщина прожила у Бельского больше недели, а после сильно избила его денщика, хохла по фамилии Ловчий, и Александр отправил ее обратно, – рассказал Зарницын неторопливо.

– Господи! Денщика-то за что? – не выдержал я.

– Дикари-с, – с невыразимым ядом в голосе произнес капитан Ливен-Треси.

Зарницын покосился на него с еле заметным неудовольствием и объяснил:

– Этот Ловчий вечно воровал у Бельского папиросы. Бельский закрывал глаза на его проделки, почитая ниже своего достоинства разбираться с денщиком из-за папирос; ну а дикарка подобной наглости спускать не стала. У этих “ватрушек” особенные понятия касательно собственности: с одной стороны, чужое разрешается брать в любых количествах, а с другой – все принадлежащее господину священно. Бельский же, полагаю, для нее находился именно в статусе господина… Не думайте, господа, что я измышляю причины. Насчет папирос все подлинно выяснилось, когда Ловчий с разбитой рожей плакал у доктора…

– Если же учесть, – продолжал гнуть свое капитан Ливен-Треси, – что впоследствии Бельский сделался перебежчиком, то, думаю, нравственные достоинства этого господина очерчены в достаточной полноте. Вряд ли он стоит долгого разговора – предлагаю вернуться к картам.

– Погодите, – остановил его я, – все-таки как бы там ни было, а я ему обязан жизнью. Правда, он говорил, будто в степи сохранить человеку жизнь – небольшое одолжение для него сделать; но только я так не считаю… Князь, – я повернулся к Зарницыну и взглянул на него умоляюще, – покажите нам другого Бельского, достойного вашей дружбы и нашего уважения.

– Рассказывать, собственно, нечего, – сказал Зарницын неохотно: было очевидно, что желание говорить на эту тему в нем перегорело. – В Петербурге, будучи оба корнетами, мы бывали в одних и тех же домах, танцевали с одними и теми же красавицами – и в конце концов полюбили одну и ту же девушку… Наверное, этого следовало ожидать, и все-таки для нас обоих это оказалось полной неожиданностью, ударом. Ее звали Лина. Она была воспитанницей моей тетушки. Не стану говорить о чувствах к ней Бельского, поскольку его душа для меня остается полной загадкой, скажу лишь о себе.

Представьте, что вы едва ли не каждый день видитесь с существом таким юным и хрупким, что оно, как вам кажется, способно переломиться от малейшего дуновения ветерка: едва выросшая былинка, едва расправившая прозрачные крылья мушка-однодневка, нечто эфемерное, трогательное, не приспособленное к жизни. Любая вещь рядом с нею выглядела грубой, слишком материальной. Когда Лина пела, ее тонкий голосок всегда подрагивал, грозя оборваться в любое мгновенье, просто от усилия дышать чуть глубже. Смешно сейчас сказать, господа, но в те времена, когда я слушал ее пение, что-то в моей душе сжималось с болезненным наслаждением: всякий миг я ожидал обрыва ниточки – и всякий миг это откладывалось, оттягивалось, но никогда не отменялось…

Бельский же, если бывал у нее при мне, держался, по обыкновению, чуть грубовато и спокойно. Я и не догадывался о его любви, пока он не сообщил мне об этом.

“Знаешь что, Зарницын, – помню, как-то раз объявил Бельский, – ходил бы ты к тетке пореже”.

“Отчего я должен забросить старушку, коль скоро у ней в доме водится такое чудное варенье, а пончиками ее Акулины не побрезговали бы закусить и сами ангелы?” – вопросил я тоном весьма небрежным.

“Да оттого, что ты мне мешаешь, – сказал Бельский. – Я намерен ухаживать за Линой, но при тебе она смущается отвечать на мои поползновения”.

Поскольку никаких “поползновений” со стороны Бельского мною до сих пор замечено не было, я, помнится, так и ахнул:

“Ты? Влюблен в Лину?”

“По-твоему, я не способен влюбиться?” – Бельский сделал вид, что оскорблен, но я видел, что он по-прежнему ничего обо мне не понимает.

“Видишь ли, Александр, я ведь тоже влюблен в Лину”, – сказал я напрямик.

Он помрачнел и уставился на меня неподвижно.

“Да, – проговорил он наконец, – я вижу, ты не шутишь. Дело принимает ужасный оборот… Убить мне тебя, что ли?”

Я пожал плечами.

“Если тебе это поможет – убей”, – предложил я.

Бельский немного поразмыслил, покусал губу, а после покачал головой.

“Мое сердце рычит в груди и жаждет крови, однако рассудок подсказывает иное, – приблизительно так высказался он. – Предлагаю поступить по-солдатски прямолинейно, так, чтобы сам Александр Македонский постыдился столь великого благородства. Явимся к Лине вместе и хором объявим ей о своих чувствах. Пусть сама выбирает. Эдакая дуэль пострашнее пистолетной”, – добавил он.

Я не мог с ним не согласиться.

И знаете, господа, ведь Бельский был уверен в своей победе! Он ни мгновения не сомневался в том, что Лина предпочтет его. Конечно, в том, что касается знатности происхождения или состояния, я во многом его превосходил, но Бельский уже тогда выказывал все признаки отличного офицера и всем, кто знал его в Петербурге, было очевидно, что он сделает великолепную карьеру. При правильном течении событий лет через двадцать я отставным поручиком бы сидел у себя в имении в халате, просматривал отчеты управляющего и называл бы свою супругу “пышкой” и “дружочком”, а Бельский по-прежнему носил бы мундир в обтяжку и на выгнутой генеральской груди имел целый иконостас наград. И если уж говорить о состоянии, то мои деньги всецело зависели бы от честности моих управляющих, капризов погоды и той неуловимой субстанции, которая именуется “урожайностью”, а деньги Бельского обрели бы надежную, непоколебимую форму генеральской пенсии, получаемой от государства. И ни одна субстанция, даже самая неуловимая, не оказывала бы на них никакого воздействия. Так что во многих отношениях, как видите, Бельский был более выгодной партией.

Но Лина предпочла меня…

Я знаю, что она сделала это не из-за моего титула. Она просто меня любила. Никогда не забуду этого дня! Услышав наше признание, бедная девочка густо покраснела, опустила голову и вдруг заплакала. У Бельского сразу задергалась щека. Он как-то машинально потянулся к Лине рукой, чтобы погладить по плечу или подать ей платок, не знаю, но вдруг Лина вскинула голову и, глядя огромными, полными дрожащих слез глазами мимо Бельского, сказала – мне, как будто, кроме меня, никого больше в комнате не было:

“Я так счастлива, князь… Боже, если бы вы только знали, как я счастлива вашим признанием!”

Бельский открыл рот, несколько раз хрипло втянул в себя воздух, как будто засмеялся: ха! ха! – а после не попрощавшись вышел вон. И она даже не проводила его взглядом. Она смотрела только на меня…

Странный был день…

Я потерял лучшего друга – и это при том, что, выбери Лина его, я по-прежнему остался бы с Бельским приятелем. Говорю так уверенно, потому что знаю себя. Моя мать всегда утверждала, что у меня счастливый характер: ни одно чувство не вырастает у меня до силы страсти, и ничто не может завладеть мною полностью.

Бельский, как я понял вскоре, совершенно не таков. Любовь поглотила его, точно кит, и он остался обитать в брюхе монстра, разъедаемый ядовитыми соками. Тогда он впервые начал делать разные выходки, о которых сегодня столько вспоминали. Вместо того чтобы без затей попроситься в действующую армию на Варуссу, он принялся вытворять безобразия… Помните генерала Массальского?

– Командир царскосельских гусар? – уточнил я.

Зарницын кивнул:

– Именно. Как известно, генеральша Массальская настолько обожала своего мужа, что завела обыкновение раз в два-три дня приезжать к нему на учения. В полку к ней давно привыкли и всегда наготове держали букет цветов, который обыкновенно подносил очередной “дежурный по генеральше” корнетик.

И вот, вообразите, является как-то раз на городскую квартиру к генеральше наш Бельский. “Кто такой? Зачем прибыл?” Генеральша сперва даже говорить с ним не хотела, но после сменила гнев на милость – из любопытства. К тому же она питала некоторую слабость к подчиненным своего мужа, полагая – не без оснований, – что все они обожают командира. “А мне, – как высказывалась эта достойная дама, – милы как собственные дети все, кто любит Георгия Николаевича”.

Бельский входит – пуговицы блестят, пряжки блестят, аксельбанты прямо-таки хлещут по груди при каждом повороте, у герба на фуражке такой вид, будто двуглавый орел с него совсем недавно расклевал пару-тройку убиенных врагов Отечества. В руке у Бельского цепочка, а к цепочке привязан большой мраморный дог. На третьем месте, после мужа и гусаров, у госпожи Массальской были собаки – и именно этой породы. Бельский произвел некоторую разведку в штабе, чтобы выяснить это обстоятельство. Не знаю, сколько он выложил за пса. Думаю, много.

Генеральша так и ахнула:

“Дог! Мраморный! Глаза голубые! Ах, какой прут! Ах, какие уши! Ах, какие стати!”

Пес, скотина умная, тотчас подошел к ней и вытаращил свои голубые глазищи. Брылы у нее на юбках разложил, слюни пустил, начал гулко вздыхать. Собаки изумительно умеют признаваться в любви, особенно если видят, что объект их воздыханий кушает шоколадные конфеты.

Генеральша, словом, растаяла мгновенно, а Бельский щелкнул каблуками и докладывает:

“Покорнейше прошу принять в дар от гусар Царскосельского полка!”

Заметьте, во всех словах, кроме последнего, есть буква “р”, так что прозвучало чрезвычайно браво. Генеральша совершено разумилялась, раскисла: “Ах-ах, зачем же такие расходы, ну что вы, право, это так мило со стороны господ офицеров…”

Словом, Бельский ушел уже без собаки.

Через несколько дней – большой смотр, ждут государя. Полк выстроен, кони лоснятся, Софийский собор в Царском сверкает золотом куполов и крестов, гусары сияют так, словно каждый из них являет собою оживленную модель означенного собора… Красота!

Приезжает государь. С ним – царица-мать, старшая дочь, младший сын и, разумеется, генеральша Массальская. С генеральшей – мраморный дог, которого, как объяснил Бельский, зовут Перитас, по образу собаки Александра Македонского.

Перитас, разумеется, тотчас сделался любимцем царских детей и расстарался для них вовсю: позволял себя гладить, водил томным взором и втихомолку сжевал пуговку на перчатке у цесаревны, чего та не заметила.

Труба поет: та-та-та… Барабан злодействует. Кони стоят как вкопанные, гусары сидят в седлах как влитые…

(Тут рассказчик едва не облизнулся.)

Выезжает командир, генерал Массальский. Набирает в грудь воздуху:

“По-о-о-олк!”

Удивительно, знаете ли, умел он крикнуть это – “по-о-олк”. Лучше, чем в опере. Мужественно и певуче. У генеральши, я уверен, всегда сердце при этом звуке падало, как будто она на большой скорости по Прачечному горбатому мостику ехала: ах-ух!

М-да, что-то я развоспоминался… Перитас же, едва заслышав генеральский рык, вырывается из рук царских детей, двумя гигантскими прыжками подлетает к генералу, встает лапами на седло и во всю свою квадратную пасть произносит: “Мама!”

– Не может быть! – не выдержал я.

– Я бы вам в том побожился, коли божба не была бы грехом, – отозвался Зарницын. – Собаки такой породы при определенных условиях в состоянии выговорить “мама”. Из собачьей пасти звучит совершенно жутко – знаете, эдак утробно и с придыханием. А если учесть, что сия “мама” обращена не к кому-нибудь, а к генералу Массальскому, да еще в присутствии государя…

Словом, стали разбираться, кто пса подарил да кто пса натаскал (потому что ясно же было, что животноеи менно восприняло начало команды как сигнал к собственным действиям). Приложив некоторые труды, нашли дрессировщика, который Перитаса обучал. Дрессировщик во всем, разумеется, признался… Впрочем, он всего не знал, так что отделался лишь двумя часами неприятной беседы, а Бельского вызвали на ковер и в двадцать четыре часа отправили с Земли восвояси…

Зарницын помолчал, вертя в руках пустой бокал и глядя, как бегает по донышку густая темно-красная капля. Затем поднял на нас глаза, и на лице его было такое по-детски растерянное выражение, что я поневоле проникся сочувствием не к отвергнутому Бельскому – а к самому рассказчику.

– Мне кажется, что вы еще не подобрались к финалу вашей повести, – не выдержал я повисшего молчания.

Странная улыбка появилась на губах Зарницына.

– А знаете, вы правы, – медленно выговорил он. – Должно быть, вы полагаете, будто я женат на Лине, которая теперь на Земле, в имении… Но это не так, и вот почему.

Свадьба моя с Линой откладывалась на некоторое время, поскольку тетушка “из благих побуждений” не желала такого брака: не без собственных оснований она полагала, что я могу найти себе невесту богатую или хотя бы знатную. Собственно, у нее на примете и имелась уже таковая. Девушка, кстати сказать, совершенно не плохая: по матери происходит из Вяземских, приданое не слишком большое (знаете, бывают такие неприлично большие приданые, за которыми уж и девицы-то не видать!), молодая, воспитанная и… – Он вздохнул. – И красивая, – добавил Зарницын просто. – У нее был в моих глазах тогда лишь один недостаток: любил я не ее, а Лину.

Но тетка нам с Линой препятствовала, так что оставалось единственное средство: ждать, пока Лине исполнится восемнадцать лет и ей не понадобится согласия опекунши для того, чтобы выйти замуж по собственному желанию. Нам требовалось вытерпеть чуть менее года. Мы встречались каждый день, торопясь наговориться перед разлукой: мне надлежало ехать в N-ский полк, к месту службы, хотя уже тогда я понял, что для военной карьеры не гожусь; так что я намеревался сразу проявить себя в каком-нибудь деле и, получив следующий чин, подать в отставку. За волнениями разлуки, войны и дальних перелетов год пройдет незаметно; я вернусь свободный от обязательств и найду Лину уже совершеннолетней… Вот об этом мы по большей части с Линой и мечтали.

Слепой человек! Я не замечал того, что происходило все это время у меня перед носом…

В начале осени тетушка моя, по своему обыкновению, занемогла и в сопровождении Лины отправилась лечиться на базу. И как на грех в то же самое время сюда примчался Бельский! Совпадение, скажете вы? Ничуть не бывало. Я уверен, что все было подстроено заранее… Впрочем, тогда я еще ни о чем не подозревал.

Мы по-прежнему гуляли, я ждал назначения в полк и ухаживал за тетушкой, а за ее спиной обменивался взглядами с моей невестой. Тогда мне чудилось, что она по-прежнему смотрит на меня с любовью. Что ж, только влюбленные могут обманываться столь самозабвенно.

Иногда мы встречались с Бельским, но Лина, как мне представлялось, тщательно его избегала, я же держался с ним вежливо – и только. Затем, к моему великому облегчению, Бельский вместе со своим командиром, настоящим гарнизонным хрипуном, убыл обратно на Варуссу. Я проводил их с великой радостью в надежде, что мой отдых никакая неожиданность более не омрачит.

А дней через десять после отъезда Бельского в полк моя Лина сбежала к нему на Варуссу…

– Как такое могло быть? – поразился я.

– А вот так! – Зарницын грустно усмехнулся. – Она поехала вслед за ним. Я думаю теперь, что, пока я наслаждался мнимым счастьем, Бельский тайно соблазнял мою невесту, постоянно преследуя ее. Началось, вероятно, сразу же после ее отказа – еще в Петербурге. Небось по ночам торчал под ее окном, “случайно” попадался ей в Пассаже или присылал анонимные букеты, где все цветы подобраны “со значением”… Когда Бельского отправили с Земли, это, естественно, прекратилось, но на базе он возобновил домогательства. Девушкам же такое внимание лестно, особенно неопытным. Начинают подозревать нечто демоническое, роковое.

Я не исключаю, что Лина принимала секретные ухаживания Бельского, продолжая любить меня – точнее, воображая, будто любит меня, – но когда Бельский снова скрылся с ее горизонта, осознала наконец свои истинные чувства. Ей не хватало того сладкого беспокойства, той захватывающей неясности, которые вносил в ее жизнь Бельский.

Я никак не хотел поверить в ее бегство. Оно казалось немыслимым: Лина всегда была девушкой робкой, нежной – как же ей в голову пришло все бросить и помчаться на Варуссу, в самое пекло?

В первые минуты после того, как ее поступок открылся, я…

Тут Зарницын встретился со мной глазами, и я заметил в них слезы. Он усмехнулся и качнул головой, как бы дивясь собственной наивности, неуместной в мужчине зрелых лет.

– Хоть что говорите, господа, а я в первые минуты думал лишь о том, какой опасности подвергает себя Лина. И лишь потом мне пришло на ум другое: она ведь изменила мне. Она меня оставила – да еще так явно, с таким бесстыдством!

Дальнейшее, думаю, вам известно: я женился на той девушке, которую нашла для меня тетка. Я уже говорил, что моя новая невеста обладала всеми достоинствами, – и добавлю теперь, что жена моя меня совершенно не разочаровала. Когда выяснилось, что она ожидает первенца, я настоял на ее отправке на Землю, в наше имение: там чистый воздух, прекрасное молоко и… Впрочем, это уже не имеет в ваших глазах никакого интереса.

– Краем уха я слышал о вашей с Бельским дуэли, – напомнил я.

Зарницын тотчас насторожился и шевельнул бровью, но я поспешил успокоить его:

– Мне рассказывал об этом человек, который знает дело только в общих чертах и с чужих слов, о чем он предупредил с самого начала, так что собственного мнения на сей счет я не имею.

– Мне неприятно вспоминать о случившемся, так что лучше бы передать слово моему секунданту… – Зарницын обернулся в сторону спящего Веточкина, несколько мгновений рассматривал его с легкой насмешкой, в которой, однако, виделось что-то ласковое и едва ли не материнское, а затем покачал головой: – Нет, боюсь, придется говорить самому…

Ладно, слушайте. В последний раз я встретился с Бельским снова на базе. Его привезли сюда совершенно разбитого. Горячка, о которой так много судачили наши эскулапы, была белой: Александр чрезвычайно много пил и сильно навредил своему здоровью. Говорят, все его лихие выходки на глазах у враждебных вождей были по сути своей лишь пьянством: проглотив винтом бутылку водки, он расхаживал под пулями с безразличным видом или, того хуже, мчался в атаку, не закрыв верх глайдера и паля из автомата, высунувшись по пояс. Впрочем, этого я собственными глазами не видел.

От житья в гарнизоне Бельский быстро опустился, начал пренебрегать формой и даже навешивал на себя дикарские украшения: наши лихачи часто так делают, уверяя, что это-де помогает им лучше понимать противника.

Говоря коротко, друг моей юности превратился в совсем другого человека – дешевого мистика и гарнизонного пьяницу.

Завидев Бельского на базе, я первым делом бросился к нему, поскольку обрадовался встрече, – несмотря ни на что, я продолжал любить его. Он, казалось, совсем меня не узнавал. Меня поразили тогда его мертвые, остекленевшие глаза. Я стал спрашивать его о Лине, но он…

Князь сглотнул и приложил ладони к горлу. Видно было, что ему трудно продолжать, однако я проявил бессердечие и своим ожидающим молчанием понудил его говорить дальше: я должен был узнать окончание истории!

– Он сказал, что не знает никакой Лины и впервые слышит о ее бегстве к нему в армию… Это так поразило меня, что тем же вечером я отправился в собрание для того, чтобы напиться. Я ничего более не спрашивал его – ни о Лине, ни о причинах, по которым он так опустился. Все в жизни сделалось мне безразлично.

В собрании я опять увидел Бельского. Он уселся играть против меня, некоторое время развлекался тем, что осыпал меня насмешками, пока я размышлял над следующим ходом, а под конец опустился до того, что начал передергивать.

Я попробовал было образумить его, но он вдруг встал, швырнул карты мне в лицо, прилюдно назвал подлецом, добавил еще кое-что… Словом, выхода не оставалось, и Бельский открыто обрадовался, когда я принял его вызов. Я видел, что он намерен убить меня. Что ж! Пусть совершится и это преступление; иному требуется в своей низости дойти до самого дна, чтобы начать восхождение. Сперва он соблазнил невесту друга, затем, не оценив порыва влюбленной девушки, безжалостно бросил ее; а под конец он застрелит обманутого им человека. Если для того, чтобы обратиться наконец к покаянию, ему потребовалась моя смерть – умру. Авось образумится.

– Помилуйте, князь, не слишком ли благородно? – вмешался капитан Ливен-Треси. – Помнится, в собрании вы произносили несколько иные слова…

– А вы, мосье Лоботрясов, помалкивайте! – вдруг проснулся пьяный Веточкин. Он пробормотал еще несколько бессвязных фраз и вновь обмяк.

– Я говорю сейчас о своих чувствах и мыслях, а не о словах и поступках, – возразил князь. – Во время дуэли я выстрелил в воздух, что могут засвидетельствовать все присутствовавшие при том; Бельский же пальнул, целясь мне в голову и попав в грудь: по старому обычаю, пистолеты не были пристреляны – это увеличивает роль случайности. Случайность и спасла мне жизнь: попади Бельский туда, куда целился, я бы сейчас гнил в могиле.

Финал вам известен: Бельский бежал из-под домашнего ареста и стал разбойником…

Князь развел руками, как бы показывая, что не видит своей вины в произошедшем: кажется, он действительно сделал все что мог для спасения Бельского…

Я возвращался к себе на квартиру, полный самых сильных впечатлений. Князь Зарницын по-прежнему нравился мне; после его искреннего рассказа, во время которого князь совершенно себя не щадил, он, пожалуй, был мне еще симпатичнее. Что до Бельского – я знал, что существуют такие люди: все в их жизни мутно, и все, к чему они прикасаются, мгновенно обращается в прах. Совершив в ранней юности первую ошибку, они уже не могут ступить на верный путь, и любая их попытка что-либо исправить приводит к еще худшим последствиям.

Судьба бедной Лины также взволновала меня, и я даже увлекся было мечтой отыскать ее на Варуссе и доставить на Землю под другим именем, чтобы она могла хотя бы начать жизнь сначала, не имея запятнанной репутации…

Мои размышления прервал Веточкин, который догнал меня неловкими, косыми прыжками и тотчас принялся болтать чуть задыхающимся голосом. Меня поразило, что он совершенно трезв: счастливый юноша – проспался за полтора часа, и к тому же никакого похмелья!

Свою болтовню он начал с того места, на котором для него оборвалась беседа, – со злополучного денщика Ловчия, избитого варучанкой.

– А что все привязались к этому Ловчию? Бельский его, кстати, ценил. У нас в полку у многих денщики были с придурью, но Бельский всех превосходил: Ловчий, если его чуть подпоить и вызвать к гостям за какой-нибудь малой надобностью, с первого же вопроса заводился и препотешно рассуждал о литературе. Особенно бранил Василья Львовича Пушкина за легкомыслие и мелкость тематики. Бельский угорал со смеху, да и остальные веселились. Я после Александра спрашиваю: “Ты ведь знал, что он у тебя приворовывает, что же не пресек кражи?” А Бельский отвечает: “Да такой он, право, забавный протоканалья, – как-то жалко было из-за мелочи с ним ссориться”. После у поручика Глебова денщик-негр появился, он Глебова называл “масса” и играл на губной гармошке – тут уж, конечно, Бельский отошел на второй план…

– Негр небось придуривался, – сказал я.

– А как же! – легко согласился Веточкин. – Но через эту придурь он имел такое количество благ (Веточкин произнес, дурачась, не “благ”, а “благ-г-г-г”, дабы усилить эффект от сказанного), какое прочим не снилось. Глебов даже договорился с одной варучанкой, чтобы та за отдельную плату пекла негру яблочные пироги. Не по вся дни, конечно, а только по воскресеньям, но поверишь ли, Ливанов, мне и того не перепадало…

* * *

Отдых на базе пошел мне на пользу: несмотря на бессонные ночи за картами и сигарами, я окреп, порозовел и даже под конец начал заниматься с гантелями, так что в свой полк вернулся исключительно свежим и таковым предстал пред начальственные очи.

Полковник оглядел меня одобрительно и тотчас дал поручение. Дело в том, что поблизости сильно зашевелились незамиренные варучане: они то нападали на наши посты, то грызлись между собой.

– Хорошо бы точнее узнать, что там у них сейчас происходит, – сказал полковник, описав мне обстановку. – В частности, кто они: новое племя, которое перекочевало в здешние края и теперь ссорится с местными? Или просто две банды? Из штаба, как вы понимаете, я этого не вижу.

Я хотел было заговорить, но он остановил меня плавным жестом широкой ладони:

– Разумеется, от вас не требуется проникать на территорию этих племен. Слишком опасно – я не желаю вами рисковать. Но съездить к моему куму – съездите. Поболтайте с ним. Заодно и подарки от меня передайте.

Отточенным, привычным движением полковник выдвинул нижний, высокий ящик своего стола, куда как раз стоймя помещалась бутылка водки, и извлек несколько сосудов, источающих хрустальное сияние.

Своим “кумом” полковник называл князя Гессея, у которого наш командир крестил всех детей (а детей этих у Гессея было, кажется, шестнадцать). Шестнадцатикратное кумовство связывало их “крепчайшей солью”, так что я действительно ничем не рисковал, выступая в роли посланника от столь важного для Гессея лица, да еще прибыв к нему с дарами.

Из разговоров с Гессеем я узнал даже больше, чем предполагал и на что надеялся. Незамиренные варучане точно были разбойниками: две банды схлестнулись друг с другом на берегах речки Швенеляй (русские солдаты именовали ее “Вертихляй” из-за чрезвычайно извилистого русла).

Предводитель одной из банд, по описанию Гессея, был персонажем какой-то исключительной, почти нечеловеческой храбрости, и, поскольку судьба совершенно явно покровительствовала сему бандиту во всем, прочие охотно ему подчинялись.

Не стану здесь воспроизводить витиеватый стиль речей Гессея, сообщу преимущественно суть рассказанного им. Многочисленные отступления от основного сюжета, упоминания богов и демонов, с непременными плевками в их адрес, экскурсы в историю предков Гессея и некоторых других князей, воспоминания о косвенно связанных с темой событиях и т.д., заняли основное время нашей беседы. Главное же сводилось вот к чему.

В разгар осени, когда Швенеляй едва успела покрыться льдом (эта подробность важна), бандиты заметили в степи одинокого человека. На нем были длинная меховая куртка с капюшоном и весьма худые сапоги; он медленно шел, направляясь к реке, и по походке его сразу делалось очевидно, что в пути он давно и очень утомлен. Гессей полагал, что человек тот желал перейти под его покровительство и только злополучные обстоятельства тому помешали; такова уж судьба!

Десяток всадников погнались за незнакомцем, поскольку увидели в нем легкую добычу, – да и к тому же хотелось им повеселиться. Заслышав стук копыт по мерзлой земле, одиночка побежал. Он мчался во весь опор, но куда пешему против конного! Бандиты настигли его в два счета и принялись кружить, дразня и сбивая с толку. Их сабли сверкали в воздухе у него над головой. То и дело то один, то другой наносили удар, но человек всегда уворачивался.

Он бросался под ноги лошадям и даже ухитрился нырнуть под брюхо коня и подкольнуть животное острием ножа. От неожиданности конь взвился на дыбы и сбросил всадника. Прочие на миг растерялись, и преследуемый воспользовался этим, чтобы отбежать на некоторое расстояние.

Разъяренные, бандиты вновь погнались за ним. Теперь он мчался как ветер и двигал руками так, точно хватался за воздух и рывками натягивал на себя пространство. Увлеченные погоней, разбойники не сразу поняли, куда он заманивает их, и с размаху выскочили на тонкий лед.

И тут случилось то, чего на памяти степняков не происходило уже очень давно: по запорошенной легким снежком глади Швенеляй пробежали трещины и вдруг взорвались с пушечным громом; сперва одна лошадь, а затем другая провалились сразу по грудь. Обезумевшие кони ржали, бились, пытаясь выбросить копыта из воды на твердую поверхность, но вместо этого увязали еще глубже. Лед крошился и уходил в черную воду вместе со своими жертвами. И, скользя, задыхаясь, убегая от новых и новых разломов, летел по сокрушаемой ледовой тверди преследуемый человек.

Страшной оказалась река Швенеляй для тех, кто осмелился потревожить ее осенний сон! Но беглец не слушал криков и лошадиного ржания; вот он уже возле обрыва и цепляется за обледеневшие, покрытые кусачим инеем стрелы прибрежных растений.

Когда же он выскочил наконец на землю, жгучий пот заливал ему глаза, и он не сразу увидел, что перед ним, выстроившись в линию, стоят пятнадцать других всадников и с усмешками наблюдают, как он карабкается.

Человек этот обернулся, чтобы в последний раз увидеть погибающих на реке, затем вновь повернулся к тем разбойникам, что молча рассматривали его, скинул рукавицу, обтер себе лицо ладонью и засмеялся.

– И что бы ты подумал? – медленно цедя слова, заключил длинную повесть Гессей. – Они засмеялись в ответ и дали ему лошадь из запасных…

– Он и стал их предводителем? – уточнил я.

– Ты говоришь именно это, – еще медленнее изрек Гессей.

– Кто он?

Гессей покачал головой.

Я понял, что ничего больше о первой банде не узнаю, и перешел к расспросам о второй. Вторая, как я выяснил, была более многочисленной, а победить ее возможно лишь единственным способом: отобрав у нее талисман.

– Талисман? – подражая неспешности Гессея, протянул я.

Все происходило у нас с ним как при замедленной съемке: эти изыски всегда меня раздражали – к примеру, при встрече влюбленных минут пять показывают, как мучительно долго бежит по морскому берегу девушка в неестественно развевающемся платье. Не знаю уж, что имеют в виду создатели подобных эпизодов. Гессей же намеревался продемонстрировать мне, насколько я желанный гость. Если бы он разговаривал со мной в обычном темпе, это было бы проявлением вопиющей невежливости, поскольку показывало бы стремление хозяина поскорее покончить с беседой и тем самым избавиться от визитера.

Поневоле приходилось подчиняться!

Талисманом считалась у них одна безумная девушка, которую предводитель второй банды постоянно возил при себе. Одному русскому Богу известно, где он ее нашел и с чего взял, будто она может приносить удачу; но что она была умалишенной – это точно. Она одевалась во все белое, волосы носила распущенными и никогда не пользовалась ни поясами, ни обувью.

Сообщение о девушке я счел маловажным; впрочем, на суевериях “ватрушек” можно будет сыграть во время решающего сражения. Что до рассказа об одиночке, который заманил на тонкий лед конников, то здесь у меня не оставалось сомнений: речь шла о бывшем русском офицере Александре Бельском. Все сходилось, вплоть до того, что спасительную идею мог внушить ему его святой покровитель – благоверный князь Александр Невский. Впрочем, последнее осталось в области догадок и предположений.

Несколько часов ушло у меня на вежливое прощание с князем Гессеем. Обремененный телегой с ответными дарами русскому гарнизону и отдельно – шестнадцатикратному куму, я отправился в обратный путь.

Даже продвижение по степной дороге со скоростью, которую способны развивать упряжные быки, показалось мне быстрым после затяжной беседы в изысканном варучанском стиле.

Наваждение развеялось, когда я заметил настигающего меня всадника. Издалека он мало отличался от любого здешнего варучанина: много косматого меха на плечах и голове, выброшенные в стороны ноги в коротких стременах. На всякий случай я снял с предохранителя лучевой автомат.

Всадник, настигая меня, кричал по-русски, чтобы я случайно не выстрелил в него; я оценил эту предосторожность.

Когда он поравнялся со мной и отбросил с головы капюшон, я едва не вскрикнул: передо мной был Александр Бельский!

Совладав с собой, я принужденно улыбнулся и сказал:

– Вот странно! Я только что о вас думал.

– Полагаю, ничего хорошего вы обо мне не думали, – бросил он.

– Вовсе нет, – возразил я. – Я думал о том, что вы не вполне пропащий человек, коль скоро ваш святой покровитель от вас не отвернулся.

На его лице проступило удивление; впрочем, он явно торопился и потому не стал выспрашивать – откуда у меня могли возникнуть подобные мысли. Вместо этого он спросил:

– У вас с собой есть приборы дальней связи?

– Есть – одна рация, на всякий случай…

– Дайте! – потребовал он.

Он говорил так просто и так властно, что я, также не теряя времени на разговоры, отвернулся и вытащил из сумки небольшой прибор. Я протянул его Бельскому. Он схватил и мгновенно сунул себе под куртку.

– Батарея заряжена? – спросил он.

– Я заряжал перед отъездом… Дня на два хватит.

– Большего и не требуется, – сказал Бельский. – Теперь слушайте. Скоро случится так, что две банды, которые тут разбойничают, схлестнутся на берегу Швенеляй. Река совершенно замерзла, так что сражение может состояться на любом из берегов, это не важно. Как только это произойдет, я подам сигнал. Вылавливать бандитов по одному – слишком долго и не получится; это будет единственный случай истребить их разом всех. Понадобится, думаю, не более дюжины глайдеров. Сделаете?

– Я передам полковнику, – обещал я.

– Хорошо, – сказал Бельский и повернул коня, чтобы ехать прочь.

– Кстати, – сказал я ему в спину, – я недавно с базы и виделся там с князем Зарницыным.

Я надеялся, что он остановится, чтобы расспросить меня подробнее, а заодно поведает мне и собственную версию истории, но Бельский лишь равнодушно махнул рукой и ускакал.

* * *

Выслушав мой подробный отчет о встрече с Бельским, полковник разволновался. Он несколько раз прошелся по кабинету и наконец сказал:

– Вы правильно поступили, отдав ему рацию! Я тоже не верю, чтобы русский офицер забыл о присяге и сделался вожаком бандитской шайки. Вряд ли его предложение – ловушка для нас. Скорее всего, он говорил искренне.

Был дан приказ – всем находиться в полной готовности и ждать сигнала от Бельского. И на второй день сигнал действительно пришел, так что мы разбежались по глайдерам и помчались в сторону Швенеляй.

В тот день нападало очень много снега и к вечеру ожидался буран. В смотровую щель я видел сплошную белизну; лучемет был готов к бою, и мне чудилось, что зеленые огоньки на приборной доске нетерпеливо подрагивают; на самом деле, разумеется, у меня немного рябило в глазах от тряски.

Затем белизну начали пятнать черные скачущие точки: мы приближались к месту сражения, и противник воспринимался нами уже визуально. В те секунды я менее всего думал о Бельском или о девушке-талисмане. Разумеется, мне не хотелось бы скосить из лучемета кого-то из них, но я надеялся, что этого не случится, – а если и случится, то, во всяком случае, ни один из нас не будет уверен в том, что убийца именно он.

Мы открыли огонь по противнику на короткой дистанции. Бандиты не успели разбежаться: их окружили и начали расстреливать. Впрочем, следует отдать им должное: они почти сразу оправились от неожиданности и попробовали дать нам отпор.

Сражение длилось минут десять, не более; скоро все было кончено. Один раз мне показалось, будто мой глайдер налетел на какую-то преграду или стукнулся о выступающее из земли бревно, но это совершенно не помешало мне выполнять задачу: лучемет работал исправно.

Темнеть начало сразу, без всякого перехода, без предупреждающих сумерек: в это время года буран налетает на Варуссу неожиданно и свирепствует по нескольку часов. От бандитов к тому моменту мало что оставалось; уцелевшие пытались спастись бегством, но было очевидно, что буран добьет их в пути.

Мне поступил приказ отходить. Я развернул машину и двинулся сквозь тьму и противодействующий ураганный ветер. И тут, спустя минут пять, глайдер несколько раз судорожно вздрогнул, опустился и застыл, чуть завалившись набок. В кабине сделалось тихо и, как будто прежде рев мотора препятствовал распространению запаха, отчетливо завоняло характерной кислинкой, какая остается после использования лучемета.

Я опустил руки на приборную доску и некоторое время вообще ни о чем не думал. Ветер выл и бесновался, и я слышал шлепки по корпусу глайдера: огромные глыбы снега приносило бураном, и они заваливали мою машину с каждой минутой все глубже.

В темноте и буре никто не заметит отсутствия моего глайдера. То, что я пропал, обнаружат только потом, когда все соберутся в расположении полка. И, пока буран не стихнет, на поиски не отправят ни одну машину – просто потому, что это бесполезно, да и опасно.

А это означает, что я могу умереть прежде, чем подоспеет помощь. Кислый запах означал одно: корпус пробит и пропускает воздух. Сейчас, впрочем, ветром всю кислятину уже выдуло. Печка старалась изо всех сил, но мотор заглох, а это значит, что скоро сядет и аккумулятор, и тогда в кабине будет так же холодно, как и снаружи.

У меня осталось часа два, не больше. Ни страха, ни тем более отчаяния я не чувствовал; мне было как-то все равно. Мысли текли сквозь голову, не затрагивая чувств. Мимоходом я подумал о Бельском: сумел ли он вырваться из окружения и примкнуть к нашим? Впрочем, какое мне дело до Бельского, когда мне и до себя-то самого дела никакого нет…

Так прошло полчаса. Я стал замерзать. Впрочем, холод пока был терпим. Я закутался во все куртки и коврики для сидений, какие только нашел в глайдере. Еще минут через двадцать я услышал, как лязгаю зубами. И почти сразу же до меня донесся еще один звук – еле слышный гул мотора: кто-то ехал сквозь буран.

Не вполне понимая, что я делаю и зачем, я протянул руку к приборной доске и надавил на кнопку. Лучемет испустил последний заряд в пустоту и издох. У меня сразу погас свет, я погрузился во мрак, и как будто тотчас же стало еще холоднее.

Я напряженно прислушивался. Гул мотора продолжался – мой выстрел не повредил невидимому глайдеру, и я не знал, радоваться этому или, наоборот, пугаться. У бандитов тоже имелись глайдеры, так что вполне могло статься, что ко мне приближается один из них.

Я закрыл глаза. Звук двигателя стал громче, и вдруг кто-то сильно стукнулся о борт моей машины. Я вздрогнул. На крышке люка заскреблись, отгребая снег. Я нащупал на сиденье автомат и затаился. Громкий голос позвал:

– Ливанов, это вы?

Вместо ответа я вдруг зарыдал. До этого мгновения я совершенно не подозревал, что секундой позже из меня хлынут слезы; а вот поди ж ты! Чего только не бывает.

Крышка распахнулась, я увидел тьму и пролетающие во мраке крупные снежные хлопья, а поверх всего этого – чью-то фигуру.

– Выбирайтесь – можете? – спрашивал человек. Он совершенно не обращал внимания на мои слезы и даже не был ими удивлен.

Я поднялся на дрожащие ноги, продолжая сжимать автомат, и схватился левой рукой за перекладину. Человек наклонился надо мной пониже, подхватил за подмышки и выволок меня наверх. Сотрясаясь всем телом, я упал на крышу глайдера.

Человек потащил меня за собой. Мои ноги болтались и цеплялись за снег. Рядом с моим мертвяком горел огнями целехонький глайдер. От него как будто исходило живительное тепло. Я упал внутрь через люк; следом за мной туда спустился мой спаситель; люк закрылся.

Я погрузился в щедро натопленный воздух, точно в обжигающую воду. Кожа у меня горела.

Бельский (это был он) смотрел на меня без улыбки и без всякого сочувствия, совершенно деловито.

– Как вы, Ливанов? – спросил он. – Не ранены?

– Замерз, – проскрипел я.

– Снимайте куртку и садитесь сзади, – распорядился он. – У меня есть дзыга. Хуже, чем коньяк, но хоть что-то. Дзыга, кстати, разбойничья, да еще краденая, – должна помочь.

Я выхватил из его рук пузатую флягу и сделал несколько глотков. Дзыга воняла дурно выделанной овчиной, но действовала поразительно: в голове сразу прояснилось, и странное ощущение полного телесного здоровья охватило меня.

– Так-то лучше, – заметил Бельский, отбирая у меня флягу и пряча ее.

Каюсь, я проводил фляжку алчущим взором, но Бельский даже не захотел обсуждать эту тему.

Я наконец осмотрелся внимательнее по сторонам и увидел над приборной доской фотографию круглолицей девушки с длинной косой, уложенной вокруг головы, – это была невеста поручика Саврасова. Бельский проследил мой взгляд.

– Да, – подтвердил он в ответ на невысказанный вопрос, – во время боя меня подхватил Саврасов. Мы с ним еще по Петербургу знакомы, так что объясняться не пришлось.

– Как вас выпустили из расположения части? – спросил я. – Я думал, до окончания бурана никто не решится выйти на поиск.

– Как видите, вы ошиблись, – отозвался Бельский. – Едва стало известно, что вас нет, как я попросил дозволения взять глайдер и отправиться.

– Но как вы нашли меня в этом аду? – не выдержал я.

Бельский впервые за все это время улыбнулся.

– У меня был талисман, – сказал он.

Он простер руку над одеялами, наваленными на водительском сиденье, точно намереваясь показать фокус, и наружу выбралась миниатюрная светловолосая девушка. Она была облачена в офицерский сюртук без погон поверх очень грязного белого платья. На крошечных ее ножках красовались меховые варежки, подвязанные у щиколоток бечевкой.

– Талисман? – повторил я, глупо моргая. И вдруг сообразил: – Та самая умалишенная девочка, которую возил с собой предводитель разбойников?

И тут же прикрыл рот ладонью, сообразив, что ляпнул все это при самой девушке.

Бельский захохотал, обхватил девушку за плечи и прижал к себе.

– Ах Лина, безумная Лина! Умалишенная Лина! Ну не чудно ли это?

Она только жалась к нему и тихонько улыбалась.

– Лина, – повторил я, чувствуя себя последним идиотом. – Она же попавший в плен корнетик без документов…

Бельский взял рацию и попробовал вызвать штаб полка, но из-за бурана сигнал не проходил. Тогда он отложил рацию и сказал:

– Предлагаю выпить чаю. Подождем, пока не кончится буран.

Мне оставалось лишь дивиться предусмотрительности этого человека: собираясь в спешке, он тем не менее не забыл даже взять большой термос и кулек с конфетами.

– Ограбил Саврасова, – подмигнул мне Бельский. – Он известный сладкоежка, ему бабушка из Москвы бабаевский шоколад нарочно присылает.

Я вдруг понял, что Бельский абсолютно счастлив. Я никогда прежде не видел человека, который был бы счастлив весь, целиком, с головы до ног, всеми клетками организма, всеми фибрами души. В составе личности Бельского – если можно так выразиться – не осталось ни одного элемента, который не был бы пропитан этим всеобъемлющим счастьем.

Мы по очереди пили чай из большой жестяной кружки, а отнятый у Саврасова бабаевский шоколад останется самым вкусным из всего, что я ел в моей жизни, даже если я проживу еще сто лет.

Бельский сказал:

– Когда я узнал, что маленький корнетик попался в плен в первом же деле, я себе места не находил. А тут еще эта дуэль – сознаюсь, я вел себя глупо! – но если бы меня засадили на пару лет или разжаловали в солдаты, то исполнение моего плана отложилось бы, а времени ждать не оставалось. Я нашел Лину у бандитов и поначалу хотел войти на правах рядового бандита в ту самую шайку, где ее держали, но меня там сразу попытались убить. Оставалось одно: натравить на Лининых похитителей других разбойников.

– Как же она узнала вас в горячке боя? – спросил я.

Лина молча посмотрела на Бельского, как бы дозволяя ему рассказывать дальше.

– Он возил ее в седле, поэтому, когда я застрелил его, она испугалась и хотела повернуть коня, а делать этого не следовало – в десяти метрах ее сняли бы огнем из лучемета наши же стрелки. Мне оставалось только позвать ее по имени… Ватрушки звали ее Линой или Илюной, в их произношении; я же назвал ее настоящее имя – думаю, никто, кроме меня и Зарницына, здесь этого имени не знал.

Он помолчал немного, а затем выговорил:

– Евангелина.

Мы помолчали немного, а затем Евангелина тихо произнесла:

– И ведь самое глупое во всей этой истории то, что я бежала от тетеньки в армию вовсе не к Саше – я хотела быть рядом с Зарницыным…

– Тс-с, – прошептал Бельский, осторожно прикладывая ладонь к ее губам, – тс-с…

Дикий подпоручик

Петр Андреевич Кокошкин был моим добрым знакомцем. Впрочем, накоротке мы так и не стали, а разговаривали только один раз, но так полно и с такой замечательной откровенностью, что я до сих пор смею числить его среди моих душевных приятелей.

В ту пору, к которой относится этот эпизод, я пребывал в военном госпитале на Земле. Рана моя была, с моей точки зрения, пустяковой, но наш полковой врач, доктор Щеткин, держался иного мнения и даже счел ее достойной пристального внимания хирургов. Что ж, ему видней, а я человек военный и подчинился.

Госпиталь наш располагался в Петербурге на Петроградской стороне, в непосредственной близости сразу двух достопримечательных объектов: храма на месте явления Скорбящей Богоматери с грошиками и музыкального училища, которое посещали преимущественно девицы. Из окна госпитального отменно наблюдалось за перемещениями юных дарований, отягощенных нотными папками и скрипичными футлярами. От иных ощутительно пыхало жаром, хоть они и семенили, опустив головы и на ходу о чем-то раздумывая. Хористки между ними угадывались мной по веселому лицу, а муравьиные труженицы фортепианного искусства – по сведенным над переносицей бровкам.

Так, во всяком случае, я определял их для себя и вполне удовольствовался своей догадливостью, истинной или мнимой. Мне вовсе не требовался поблизости собеседник, чтобы вторгнуться в мир моих нехитрых мечтаний и придать ему совершенно иное направление.

А между тем подобный собеседник в лице Петра Андреевича был уже наготове.

Его я встретил при посещении Храма с грошиками воскресным днем. Эту высокую, исполненную торжественности фигуру я приметил в церкви, где он стоял впереди меня и чуть сбоку. Я поневоле сделался свидетелем его молитвенных подвигов, которые заключались в том, что он без устали бил земные поклоны и накладывал на себя крестное знамение размером с оглоблю, как-то особенно выгибая кисть руки, прежде чем коснуться перстами лба. И лоб этот был замечательный, широкий и округлый, несогбенный под тычками толстых белых пальцев своего обладателя.

Ослабев от пребывания в госпитале, я совершенно потерялся и, опираясь на мою трость, проводил время между разглядыванием образа Пресвятой Богородицы и попытками усмотреть среди девиц из церковного хора какую-нибудь знакомицу из числа тех, что проходили ежедневно мимо моих окон.

Весь образ Богородицы был покрыт, поверх одежд и фона, гигантскими, точно колеса, грошами. Какой царь освящал своей персоной эти гигантские гроши, разобрать с того места, где я стоял, было невозможно. Я понял лишь, что все они сделаны были из настоящей меди и прикреплены к доске иконы.

Что до хора, то он был здесь смешанный, мужской и женский. Имелся даже поразительный бас такой мощи, что, даже когда он безмолвствовал, потаенное его гудение наполняло все пространство храма, а уж когда он вырывался наружу – все естество так и сотрясалось.

Но более, чем этот выдающийся бас, поразили меня в самое сердце девичьи голоса, расшивающие тонкие узоры на прочном полотне тяжелого гудения. Здесь надо напомнить, что я был всего месяц как с Варуссы, а в нашей полковой церкви у о. Саввы никаких девиц в хоре не было в заводе. Что до офицерских супруг, то они петь в хоре не дерзали – и правильно делали, если судить по концертам, что время от времени устраивались в доме г-на полковника. Следовательно, и весь наш хор состоял из четверых солдат – певших, впрочем, довольно порядочно.

Так уж, видимо, устроена человеческая природа, что нуждается в разнообразии, и после полутора лет прослушивания двух теноров и двух баритонов чистейшие юные сопрано произвели на меня сокрушительное впечатление, и во время Херувимской я разрыдался.

При выходе из церкви я невольно остановился и огляделся вокруг. Весна была в разливе, полуденное солнце окончательно уничтожило утренний ледок, и Петроградская вся расквасилась. Мощеные дорожки оказались залиты грязью, в которой плавала трава, коричневая, прошлогодняя, вперемежку с нежно-зелеными свежими всходами.

Казалось, здешняя почва, истощенная близостью сумрачной Похьелы, пустила наружу жидкий субстрат, который с течением времени затвердеет и обратится в обыкновенный газон. Но пока что этот химический процесс находился в самом начале, и я, стоя на крыльце храма, погрузился в нешуточные думы о сохранности в чистоте моих сапог. Это представлялось делом неисполнимым, отчего я поддался некоторому унынию.

И тут меня подтолкнули в спину, да так сильно, что я полетел с крыльца и, криво махнув руками, свалился прямехонько в ту самую грязь, о которой только что размышлял с такой безнадежностью. Мой мундир оказался в большой беде, и особенно правый локоть, о который я при падении невольно оперся.

Лежа в этом неудобном положении, я взглянул вверх, на виновника моего падения, и почти не был удивлен, узрев перед собой того самого человека, которого приметил еще в церкви. Спереди он выглядел еще более внушительно, чем сзади. Если главным украшением его тылов являлся крепкий загривок с наметкой обер-офицерской складки, пристойно наползающей на воротник, то фронт его обладал превосходнейшим элементом декора в виде весьма примечательного носа. Нос этот был мясист, осанист и расцвечен многоразличными оттенками красного, розового, фиолетового и телесного – словом, по гамме красок он приближался к закату над Финским заливом.

Увидев, в каком положении я, по его милости, очутился, владелец закатного носа вскричал:

– Простите великодушно! Я вас, кажется, уронил?

Не расположенный к добродушному обмену шутливыми репликами, я, оставаясь в прежнем положении, сказал:

– Да, вы; и я буду весьма признателен, если вы также уроните ко мне мою трость, потому что мне без нее затруднительно будет ходить.

– Глупости! – обрезал он и в два прыжка соскочил с крыльца. По бесшабашности этого движения я вдруг признал в нем отставника, причем вышедшего со службы в небольшом чине. Таковые до старости сохраняют в ухватках нечто подпоручичье.

Перед моими глазами явилась протянутая ко мне рука.

– Хватайтесь! – возгласил мой невольный обидчик. – Я вас вытащу, дружище!

В этот же миг и ни секундой позднее, когда я барахтался в грязи, а верзила-отставник своей усердной помощью только способствовал тому, что я падал обратно, по дорожке прошли девицы из церковного хора, и в одной я все же разглядел ученицу музыкального училища, и при том ту, что всегда мною выделялась из числа прочих – за кругленький носик и смешные глаза. Она была похожа на обертку от конфеты.

Страдая от своего униженного положения, я постарался поскорей подняться на ноги. Однако раненое колено возобладало над прочими членами, я неловко повернулся, потерял равновесие, махнул руками и случайно ударил моего отставника прямо в нос!

Теплая кровь обильно потекла из его ноздрей, довершая гибель моего мундира.

– Ах, вы так?.. – прошептал он, сжимая кулак и медленно опуская его на мою голову.

Я взвыл и, вцепившись в его воротник с обеих сторон, покатился с ним по грязи. Вряд ли это обстоятельство послужило нам обоим к украшению в глазах благочестивых девиц, которые поспешно удалялись.

Наконец я разжал хватку, мы расцепились и оба сели на земле, с усилием переводя дух.

Он заговорил первым.

– Что это на вас накатило, а? – спросил он, глядя на меня сбоку не без подозрительности.

Должно быть, я представлял собою жалкое зрелище, потому что на физиономии моего противника вдруг появилось выражение глубочайшего сострадания, и он поинтересовался:

– Небось долго пробыли на Варуссе?

Я молчал, досадуя на него, а еще больше – на себя.

– Это дело понятное, – продолжал он, – да и кому пришло на ум помещать военный госпиталь на таком перекрестке, меж двух цветников? Тут и более сильные умы повредятся, а уж наш брат военный… – Он махнул подбородком в сторону удалявшихся девиц. – Куда разумнее было бы построить госпиталь окнами на богадельню: и телесам спокойней, и для души полезнее… Здешние архитекторы – все со странностями, каждый только к тому стремится, чтобы себя явить в наиболее развернутом виде. А нет чтобы о людях подумать!..

Он помолчал и вдруг обратил ко мне неожиданный вопрос:

– Вот, к примеру, вы знаете, кто ваш госпиталь проектировал? Не знаете! А поинтересовались бы прежде, чем ложиться. Нельзя же к выбору места относиться так беспечно, это ведь здоровье. Я вот загодя в справочнике нашел все сведения и в свое время наотрез отказался. Нарочно в Москву ездил! Здешний доктор от злости меня чуть не съел, как узнал все в деталях. Напрасно смеетесь, – прибавил он, видя, что я, невзирая на мое печальное и нелепое положение, поневоле развеселился. – Я его спрашиваю, доктора: “Вы хоть знаете, какой архитектор к вашему госпиталю руку приложил?” А он как вопьется зубами в стетоскоп (точно говорю, следы потом остались!) и как зарычит. “Вы, – рычит, – господин Кокошкин (это моя фамилия), – вы чудовище невежества и предрассудков! Да хоть бы и сам граф Дракула проект начертал – не коробка здания лечит, а врачи”. – “Нет, – говорю ему спокойно (потому что я человек спокойный), – согласно народной мудрости, до́ма и стены помогают. Ну а эти стены возвел, с позволения сказать, коллекционер жуков и бабочек. Вы ведь не знали? Эта подробность для вас ведь осталась в тени и безвестности? (Он, заметьте, молчит!) Господин Рындин, строитель здешний, все свое свободное время отводил ловле этих невинных насекомых, которых он преследовал, захватывал, насаживал на иголки и помещал под стекло. Как хотите, у меня доверия к такому человеку нет, и не верю я, чтобы из его рук вышло что-нибудь путное”.

– А что же врач? – невольно поддался я любопытству.

– Назвал меня в ругательном смысле – сейчас уже не вспомню в точности как – и ушел. А я поехал в Москву, поскольку страдал от камня в желчном пузыре. Там и вылечился.

Он помолчал, а затем повернулся ко мне с широкой, добродушной улыбкой:

– Обопритесь теперь о мою руку. Все-таки пора нам с вами, я думаю, расстаться с сими гостеприимными грязями и основательно почиститься.

С этим он встал и приблизился ко мне. Я схватился за протянутый ко мне локоть и, морщась от боли в колене, кое-как поднялся. Вместе мы вернулись к крыльцу и забрали мою трость, так что в конце концов я обрел привычное мне положение.

– А я ведь вовсе не хотел вас толкать, – сказал вдруг г-н Кокошкин с обезоруживающей простотой. – Это случайно вышло. Меня ведь самого толкнули.

Кровь опять капнула у него из носа. Он утер ее клетчатым платком, свернул его колбаской и засунул в ноздрю.

– Я вам предлагаю сейчас отправиться ко мне, – сказал он. – Я угостил бы вас чаем, а то и ромом, если изволите. В госпитале небось рому не позволяют? Это все умерщвленные жуки и бабочки, точно вам говорю. Если бы Рындин отдавал досуги охоте на львов, все в госпитале было бы – и ром, и трубочное зелье. Ну а при теперешнем раскладе – ничего крепче разбавленного кефира.

Я вынужден был признать его правоту и, не видя для себя иной возможности возвратиться в госпиталь в приличном виде, последовал за моим новым знакомцем.

Петр Андреевич Кокошкин жил на Петроградской, за несколько домов от Храма с грошиками, в доме, выстроенном архитектором самых мужественных и пристойных наклонностей. Начертив несколько проектов, блещущих не столько оригинальностью, сколько основательностью, он женился на дочери миллионщика, купил яхту и отбыл жительствовать с обеими в Крым, где и скончал свои дни.

Нас впустило в квартиру двухметроворостое существо, могучие телеса коего были упакованы в синий рабочий комбинезон, замечательной прочности и твердости, с нашивкой космической службы на рукаве. Нашивка эта, впрочем, имела более историческое значение, нежели актуальное, и указывала на происхождение комбинезона, но не на род занятий его владельца.

Называя существо Антигоной, Петр Андреевич строгим голосом приказал пустить в ванной горячую воду и немедленно запускать стирательный агрегат. Антигона пыталась возражать против последнего распоряжения, указывая (очевидно, не без оснований) на обыкновение агрегата безвозвратно пережевывать вверенные ему предметы, но Кокошкин прикрикнул на прислугу, присовокупив к “Антигоне” наименование “строптивой бабы”, и Антигона покорилась.

– В других домах все приказания исполняются беспрекословно, а у меня в дому – что ни домашнее дело, то укрощение калибана, – посетовал Кокошкин, впрочем, с весьма самодовольным видом. – Супруга моя, видите ли, в отъезде: навещает родню в Калуге. Так что теперь здесь временно распоряжается Антигона. Оно и к лучшему: моя супруга – дама чувствительная и вместе с тем весьма строгая, ее наш с вами вид непременно бы огорчил.

Он предоставил мне первому смыть с себя последствия неприятного происшествия. Когда я вышел, облаченный в хозяйский халат, меня ожидали стакан рома и свежие газеты, так что я мог насладиться отдыхом, покуда хозяин мой, в свою череду, приводил себя в порядок.

Кокошкин явился в полосатой пижаме и занял кресло напротив моего.

Я отложил газету, в которой не было ровным счетом ничего любопытного.

– А что, – сказал Кокошкин, – вы из вашего окна много надзираете за здешними молодыми особами?

Почему-то он упорно возвращался к этой теме, но спрошено было с таким простодушным доброжелательством, что я не нашел в себе силы сердиться и признал правоту моего собеседника.

Петр Андреевич приметно помрачнел. Он сжал кулак и постучал себя по колену.

– Русскому офицеру следовало бы вести себя осторожнее. Приходилось ли вам наталкиваться на минное поле? Ну так вот, сударь, это гораздо безопаснее, нежели очутиться вдруг в цветнике из девиц, поверьте старику. – (Старику было едва ли много за сорок, отметил я про себя.) – Случилось это лет за пять до моей счастливой женитьбы… – Он призадумался и не без удивления вынужден был признать, что с тех пор, как с ним случилось то примечательное происшествие, протекло уже почти пятнадцать лет.

– Стало быть, служил я в Царскосельском учебном полку и ожидал отправки на Варуссу. В те времена был у меня один добрый друг. Не думайте, – поспешно присовокупил он (хотя я в тот момент, разморенный ванной, ромом и скучной газетой, вообще далек был от каких-либо мыслительных упражнений), – не думайте, что, кроме этого одного, у меня вовсе не водилось друзей. Мы все, молодые офицеры, друг другу были как родные братья, но все же этот, о котором сейчас я рассказываю, то есть Ваня Штофреген, сделался мне ближе остальных. Мы даже в оперу на одни и те же представления ездили.

Штофреген был немец только по имени и по внешности – белесый такой; а все прочее в нем было совершенно русское, и ухватки, и обычай, и храбрость. Когда он задумывался о чем-либо, то становился точь-в-точь похож на ангела с готической церкви; но задумывался он редко, а чаще улыбался чему-то про себя, от чего девицы всех сословий одинаково млели и говорили, что Ваня Штофреген, должно быть, “очень добрый”.

Вы сейчас, наверное, пытаетесь угадать, – добавил мой собеседник, взглядывая на меня лукаво, – имелись ли в ту пору в моей наружности также какие-либо привлекательные черты, которые позволяли бы и мне претендовать на женское внимание? Ну так могу вас заверить, что были, – супруга моя находит меня таковым до сих пор! Вот женское сердце! Потому что никто ведь не рождается с подобным носом и прочими отличительными особенностями; все это приобретается с годами. Я был тогда молодец – совершенно другого типа, чем Штофреген… Да вот сохранился дагеротип, можете посмотреть.

Он взял костяной свисток, висевший на шнуре у стены, и дунул. Пронзительный звук разнесся по дому, и все полости моего скелета отозвались ответным гудением. В дверном проеме явилась Антигона в клеенчатом фартуке, повязанном поверх комбинезона. Руки ее были в резиновых перчатках. Она безмолвно уставилась на хозяина, не переступая порога.

Петр Андреевич несколько секунд глядел на нее, а затем со вздохом произнес:

– Нет, ничего… Ты сейчас сапоги отчищаешь? Ступай.

Она повернулась и удалилась. Петр Андреевич глянул на меня искоса:

– Супруга моя – дама строгая и порой бывает на мой счет подозрительна, оттого заводить в доме хорошенькую вертлявую горничную – такую, чтобы желания загодя угадывала, – я не дерзаю. В подобном положении Антигона – настоящее сокровище.

Я от души похвалил находчивость г-на Кокошкина.

– Что до дагеротипа, то он принадлежит к временам давно прошедшим… – С этими словами Кокошкин вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшой хорошенькой шкатулкой в бархатном окладе, откуда вынул дагеротип очень хорошего качества.

Слева на снимке, очевидно, находился Штофреген, о котором только что шла речь: он действительно был белес и худощав, с небольшими прищуренными глазами. Ничего особенно обаятельного в его наружности я не приметил.

Справа на дагеротипе стоял сам Петр Андреевич, и вот тут я невольно поразился тогдашней его древнегреческой красоте с ее правильными, уверенными линиями. Очевидно, возраст, нездоровье и сидячий образ жизни постепенно подточили это совершенство и почти совсем уничтожили его. Прежде я лишь слыхал рассуждения о том, что отсутствие правильных физических упражнений дурно сказывается не только на фигуре, но и на чертах лица; нынче же увидел это въяве и дал себе мысленно несколько клятв касательно отжиманий и работы на брусьях.

Петр Андреевич ревниво следил за мной.

– Ну, каков я вам показался? – осведомился он.

– Очень вы были хороши! – сказал я искренне.

– А вы небось и не верили?

Я пожал плечами.

– Я, Петр Андреевич, решил ничему не удивляться.

– Это разумно. – Он кивнул с одобрением. – Отчего же вы не спрашиваете про ту, что нами фланкирована?

Он отобрал у меня снимок, поднес к глазам и впился в него взглядом. Несколько секунд его губы беззвучно шевелились, а потом с них как будто поневоле сорвалось:

– Ну вот вам и Татьяна Николаевна! Давно я ее не видел, даже в мечтах она мне перестала являться… Дело прошлое, забытое, и не столько по ней я тосковал, сколько по моей молодости. Что, полагаю, вполне извинительно.

Он опять замолчал, лаская взглядом снимок и как будто не веря в то, что один из запечатленных на картоне – он сам.

Я молчал, уважая его задумчивость. Петр Андреевич запер снимок в шкатулку и накрыл ее сверху ладонью.

– Вы сейчас, должно быть, подсчитываете в уме мой возраст? – обратился он ко мне. – Ну так я вам просто скажу, что мне тридцать шесть. В ваши двадцать я, вероятно, кажусь вам стариком. Погодите лет десять и тогда убедитесь, что ошибаетесь! И в тридцать шесть все чувства живы, и в сорок, и даже, подозреваю, в шестьдесят они все еще не дремлют.

– Я вас вовсе не считаю стариком, – горячо возразил я.

Он и слушать не стал.

– Я выгляжу старее моих лет, но это потому, что я хворал.

По его тону я понял, что он, вероятно, одно время крепко пил, но теперь оставил это. Я не последовал примеру многих добродетельных особ и не разразился тирадой о том, какое глубокое уважение вызывают во мне раскаявшиеся пьяницы. Пьянство неумеренное оставляет на человеке клеймо на всю жизнь, оно оседает в складках его лица, постоянно напоминает о себе в мешках под глазами, в особенном выражении губ. Избавиться от этого напоминания о былом невозможно; может быть, оно к лучшему!..

– Все лица на сцене, – провозгласил Петр Андреевич. – Зеленоглазая Татьяна Николаевна, Ваня Штофреген и ваш покорный слуга. Нам троим едва минуло двадцать, а тут еще – поздняя весна, Царское Село, сирень, будь она неладна… Видели, как гроздья сирени тяжелеют от дождя? Вот так же переполнялось во мне сердце – и, как оказалось позднее, со Штофрегеном творилось нечто похожее…

* * *

Я возвращался в госпиталь под сильным впечатлением рассказанной мне истории. Образы Кокошкина, Ивана Штофрегена и Татьяны Николаевны преследовали меня; даже сон мой был беспокойным, а проснулся я вскоре после рассвета в слезах и понял вдруг, что слезы эти – хорошие, и что история достойна того, чтобы быть записанной. Я вытащил из тумбочки большой блокнот, где предполагал вести мои записки, и начал воскрешать на бумаге речи Петра Андреевича. Вскоре, впрочем, я увлекся, и вместо сухого пересказа получился у меня роман. Я работал над ним до самого моего выздоровления…

Вот он, на суд читателя.

* * *

Татьяна Николаевна Терентьева-Капитонова происходила из известного царскосельского семейства, которое дало России нескольких поэтов, одного недурного композитора, двух ядовитых мемуаристов и по самым скромным подсчетам не менее шестнадцати офицеров различных гвардейских полков. Ее родители имели большой дом в Царском, почти возле самого Феодоровского монастыря, и молодые офицеры расквартированных в Царском полков усердно торили туда дорожку, чему хозяева, имея на руках несколько дочерей и племянниц, вовсе не думали препятствовать.

Татьяна Николаевна, безусловно, блистала в этой сокровищнице как крупнейший бриллиант среди самоцветной россыпи, но не придавала своим триумфам большого значения. Нрав у нее был веселый, и она часто выставляла на вид свое умение дружить с мужчинами без всякой задней мысли. Так это, по крайней мере, обстояло с ее стороны; что до господ офицеров, то они почти поголовно были в нее влюблены. Но она стояла выше подобных предметов и мечтала сделаться врачом.

Подпоручик Кокошкин, которого друзья называли запросто “Петькой”, был от Татьяны Николаевны без ума. В отличие от многих, он по-настоящему влюбился – или воображал, по крайней мере, что по-настоящему, и оттого сильно страдал.

“Петька” Кокошкин был чудо как хорош: лоб, нос, подбородок, скулы – все черты его обладали античной лепкой, а черные брови и смоляная кудрявая челка над ними придавали ему вид трагический. “Ты, Петька, прямо не офицер, а ходячая иллюстрация к Плутарху”, – говаривал бывало ему лучший друг, Иван Штофреген.

Кокошкин морщился, уничтожая злополучное сходство. Ну что тут поделаешь, если маменька, откровенничая с товарищами сына, не без гордости указала, что, будучи в тягости, развлекалась чтением Плутарха – дабы привить будущему ребенку еще от утробы возвышенные помыслы, и созерцала бюст Антиноя, – дабы внешность будущего сына была столь же совершенна, сколь и внутренность его.

“Я это средство и Петенькиной супруге, если Господь даст ребеночка, посоветую”, – заключила маменька, окончательно уничтожая Петьку в глазах сотоварищей.

Петр скрежетал зубами и тайком от родительницы метал в друзей взоры-молнии; к их чести, все они слушали с чрезвычайно серьезным видом и помалкивали. Затем г-жа Кокошкина отбыла из Царского в Петербург, а оттуда – в калужское имение, где обыкновенно протекали ее тихие дни.

Лучший друг Кокошкина, подпоручик Штофреген, являл собой полную противоположность Петру: потомок остзейцев, он был тощим и белесым, с небольшими внимательными глазами и бескровным смешливым ртом. В первые часы знакомства Штофреген производил впечатление человека как будто совершенно женственного: с тонкими чертами и нежным румянцем. И волосы, и брови, и ресницы были у него совершенно белые. А между тем ничего женственного в нем не было в помине, ни в манерах, ни в характере. И вот сочетание этих двух противоположных качеств притягивало к нему особ противоположного пола. Штофреген, впрочем, ко всем оставался вполне равнодушен.

Оттого Кокошкину и в голову не приходило предположить в Штофрегене возможного соперника в деле ухаживания за Татьяной Николаевной. Терзаясь от мук неразделенной любви, Кокошкин по целым вечерам восклицал:

– Видел бы ты ее, Иван, ты бы проникся моей болью!

– Нужно мне это – проникаться твоей болью, – смеялся Штофреген. – Мне на тебя глядеть смешно, Кокошкин. Ты красив, добр, к сорока годам выйдешь в отставку и растолстеешь – будешь безропотный муж, засядешь в калужской деревне… Змеев с детьми запускать, катать дочку на пони, морских свинок разводить… Чем тебе не житье?

– Мне-то житье, – вздыхал Кокошкин, слушая с огромной жадностью. – А вот ей…

– Да она дура, когда этого всего еще не просчитала! Лучше тебя ей не сыскать, а если она так глупа, чтобы упустить… Ну так пусть погибает! Выскочит за царскосельского поэтика – здесь таких пруд пруди! – и до конца жизни будет ходить с траурными кругами под глазами, стирать его носки и слушать его россказни о дураках, которые засели в редакциях и не хотят печатать творений гения.

– Нет, она не такая… – Кокошкин пытался защищать Татьяну Николаевну, но было очевидно, что речи Штофрегена ему приятны. – Ты сам сходи к Терентьевым и погляди на нее, сразу поймешь, что ошибаешься.

– Что ж, – протянул Штофреген лениво, – если ты настаиваешь, изволь.

И в первый же свободный день Штофреген вместе с Кокошкиным отправился в знакомый дом возле Феодоровского монастыря. Как раз ударили в колокол; начиналась всенощная, которую здесь служили пораньше, чтобы господа офицеры успевали в полк до одиннадцати.

Сочный звон разошелся по белесому небу и рассеялся, поглощенный едва заметными облаками. И, как будто колокольный звон наполнил их блеклые тела свежей кровью, скоро облака стали на небе видимы и окрасились по краям розоватым.

Московская резьба на стенах монастыря в закатных лучах сделалась особенно плотной: не монастырь, а пряник, и каждого льва с человечьей физиономией и прической как у градоначальницы хочется облизать.

Кокошкин с каждым шагом волновался все сильнее, а Штофрегена все это забавляло, и он то болтал, то посмеивался.

В большом доме Терентьевых-Капитоновых горели все окна – семь по фасаду на втором этаже и четыре – на первом. Вдруг из дверей выбежала девочка-подросток, всхлипывая и качая на бегу головкой. Вся она была худенькая, и ручки тоненькие, и косички тощенькие. Ослепнув от горя, она влетела прямиком в объятия Штофрегена. Он поймал ее за горячие, как у птицы, плечи, но неожиданно получил сильный тычок кулачком в грудь, отчего сразу выпустил добычу. Проворчав что-то, девочка скрылась.

– Видал? – сказал Штофреген, пытаясь утаить свое смущение.

Кокошкин пожал плечами:

– Здесь у всех вечно какие-то трагедии. Должно быть, над ней посмеялись. Это Стефания. Если назвать ее “Стешей”, она злится; а ведь нет ничего труднее, чем удержаться и не подразнить. – Кокошкин помолчал и добавил: – Хуже всего, когда ее называют “Стежка-дорожка”.

Штофреген покачал головой:

– Надо бы догнать ее.

– Не надо, – Кокошкин махнул рукой. – Побродит часок возле монастыря и вернется. Сделает вид, будто ничего и не случилось. Такое уже много раз бывало.

– Ты уверен, что с нею ничего не случится?

– Уверен.

Они вошли в дом, где на них сразу наскочила девица с растрепанной косой.

– А, господин Кокошкин! – закричала она. – Вас уж заждались… – Она повернулась к Штофрегену, стрельнула в него глазами. – Вы с господином Кокошкиным? Татьяна Николаевна два раза спрашивала!.. Извольте сабли, а то у Сидора Петровича выходной, – добавила девица. Она вынула из кармана наколку и прицепила на волосы.

Штофреген сбросил перевязь с саблей, сдернул кивер, затем отобрал вещи у своего спутника и все это горой свалил девушке на руки, а сверху аккуратно выложил гривенник.

– На пряники.

Балансируя, чтобы не уронить гривенник, девица удалилась. Кокошкин схватил своего друга за руку, больно стиснул пальцы и побелел, глядя куда-то наверх. Штофреген проследил его взгляд и на мгновенье замер. На лестнице, ведущей на второй этаж, к весело горящим огням, стояла Татьяна Николаевна.

Если бы Кокошкин пристально следил в эти минуты за своим другом, ему бы многое открылось; но Кокошкин не сводил глаз с Татьяны Николаевны и оттого был совершенно слеп.

Между тем Штофреген сделался очень серьезным, улыбка исчезла с его лица – что случалось весьма нечасто, – и оно превратилось в подобие готического каменного изваяния.

Татьяна Николаевна тоже глянула на него без улыбки, как бы исследуя. Ее взгляд стал глубоким, и все ее существо на краткий миг обратилось к одному-единственному существу на свете, к Штофрегену. Затем она отвела от него взгляд, улыбнулась сразу обоим гостям и протянула к ним руки.

С первой же встречи Штофреген определил, что Татьяна Николаевна относится к редчайшей породе “вальсовниц”. Про себя Штофреген всегда классифицировал встреченных им женщин сообразно тому танцу, который был для каждой из них наиболее подходящим. Он даже играл сам с собой в тайную игру, пытаясь заранее угадать, какая особа хороша будет в мазурке, а какая – в польке… Чаще всего ему встречались “галопницы”: у них даже при обычной ходьбе лопатки на спине двигались особенным образом, забавно. А вот истинная “вальсовница” была большой редкостью, и при виде Татьяны Николаевны Штофрегеном овладел азарт собирателя бабочек, встретившего вдруг какой-то особенный сорт “аполлона”.

“Возможно, все дело в ее плечах, – подумал Штофреген, с деланым равнодушием рассматривая ее выступающие из кружев плечи. Они плыли над лестницей, как сложенные лебединые крылья. – Наверняка прохладные. Истинной вальсовнице не бывает жарко. И упаси Боже вспотеть, кружа ее по залу, – второй раз непременно найдет предлог отказать тебе в танце. Будь я проклят, если не приглашу ее”.

Татьяна Николаевна, ведя обоих своих гостей под руки, покосилась вдруг на Штофрегена и спросила:

– Вы танцуете?

Он похолодел. Ему показалось, что она прочитала его мысли. Она тихо засмеялась, и кружева затрепетали вокруг ее плеч.

– У нас играли в карты, но Стеша жульничала и попалась, – продолжала Татьяна Николаевна. – Тогда она бросилась картами в господина Сурика, который ее уличил, и угодила ребром одной карты ему под глазом… У господина Сурика потекла кровь, а Стеша, по своему обыкновению, разрыдалась и бросилась бежать.

– Мы ее встретили, – сдержанно произнес Штофреген. – Она была очень огорчена.

Татьяна Николаевна остановилась перед дверью и посмотрела Штофрегену прямо в глаза.

– Она почти всегда устраивает скандал, – отчетливо произнесла Татьяна Николаевна. – Не стоит на это обращать внимания. И еще она часто лжет и жульничает.

– Понятно, – сказал Штофреген.

Двери сами собою разошлись перед Татьяной Николаевной на две створки, и она ввела обоих друзей в большой зал.

Оркестр состоял из одного скрипача и большого звуковоспроизводителя; на черной полупрозрачной приборной доске помаргивали лампочки, что придавало музыкальному ящику космический вид. Скрипач, напротив, был совершенно домашний, земной: юнец лет пятнадцати в бархатном костюмчике, взмокшем под мышками, с недовольным, очень красным лицом, он творил музыку и иногда, во время самых замысловатых пассажей, сильно гримасничал.

– Знакомьтесь, – говорила Татьяна Николаевна, проводя своих спутников по залу и легко кивая всем собравшимся: – Наталья, Кассиана, Ольга Вильгельмовна и с нею, как нарочно, Вильгельмина, – я не шучу! А вон та роза в розовом – Аннет Роговцева, моя лучшая подруга. Была еще Стефания, но она дезертировала с поля боя. Впрочем, остался подранок – к нам направляется господин Сурик собственной персоной. Между нами, – она коварно коснулась губами штофрегеновского уха, – Сурик влюблен не то в Вильгельмину, не то в Аннет, всякую неделю это меняется; а Стефания неравнодушна к нему и к гусару Павловскому.

С этим Татьяна Николаевна выпустила руки друзей и направилась к Аннет, а Кокошкин со Штофрегеном остались посреди зала на всеобщем обозрении.

Зал был большой, сильно вытянутый в длину. Часть его занимали столики с закусками, уже изрядно подъеденными, часть – карточные столы, числом три. Ближе к окнам находились кресла в модном стиле “космический ампир”, то есть имитирующие кресла пилотов, но с непременным “львиным” барельефом на спинке выше головы.

В центральной части зала танцевали три пары, в том числе гусар Павловский.

Музыканту вдруг надоела мазурка, поэтому он нажал кнопку на пульте, висящем у него на поясе, и буквально сбил в воздухе только что подпрыгнувшего гусара. Павловский бессильно дернул ногами в лаковых сапогах и опустился на паркет. Его дама, чувствуя себя глупо, покраснела и надула губы, однако Павловский, как бывалый офицер, ничуть не смутился, поклонился ей и отвел к креслам.

Некоторое время слышны были лишь приглушенные голоса карточных игроков да шуршание платья обиженной дамы, которая все никак не могла устроиться в креслах удобно. Затем смычок подпрыгнул в руке музыканта, и начался галоп. Тотчас Павловский подхватил другую даму и заскакал с ней по кругу. Спустя минуту к ним присоединилась вторая пара. Кокошкин тщетно искал глазами Татьяну Николаевну – она куда-то скрылась, и в конце концов пригласил Вильгельмину.

Иван Штофреген остался один и отошел к окну, оглядываясь по сторонам с удовольствием. Штофрегену вообще нравились петербургские дамы с их холодностью и забавным в женщинах высокомерием, особенно в том, что касалось искусств и наук. Когда какая-нибудь красавица с мраморными плечами и локонами, прихваченными диадемой, рассуждала о добыче нефти на далекой колониальной планете, у Штофрегена просто дух захватывало.

Однако же царскосельские дамы даже петербурженкам давали сто очков вперед. Ибо царскосельская дама – почти то же, что и петербургская, но в более чистом, концентрированном виде. И наиболее совершенным воплощением этого идеала предстала Штофрегену Татьяна Николаевна Терентьева-Капитонова…

“Нужно подкупить этого, в потном бархате, – подумал Штофреген, озираясь на музыканта. – На физиономии его гнусной написано, что вальса он по доброй воле играть не станет…”

Однако выполнить свое намерение он не успел. К нему с двумя бокалами шампанского приблизился господин лет тридцати, в штатском, чуть располневший, но очень миловидный и приятный. Под глазом у него видна была кровоточащая царапина, и по этой примете Штофреген мгновенно опознал в нем пострадавшего господина Сурика, “подранка” Стефании.

– Прошу принять, – произнес господин Сурик. – Сегодня у нас запросто. У Сидора Петровича выходной.

– Да, слыхал, – отозвался Штофреген, с благодарной улыбкой принимая бокал. – Вы, стало быть, господин Сурик.

– Кажется, все последние новости этого дома для вас уже не новость, – усмехнулся Сурик. – Мадемуазель Стефания изволила метнуть в меня картами. – Он прикоснулся к веку. – Спасибо хоть глаз не вышибла.

– С одним глазом вы, возможно, показались бы ей более романтичным.

– Полагаете, для того чтобы завоевать благосклонность Стеши, мне нужно обзавестись всеми атрибутами пирата – повязкой на глазу и деревянной ногой?

– Не забудьте попугая.

– Хорошо бы попугаем и ограничиться, – вздохнул Сурик.

– Не выйдет, – засмеялся Штофреген. – Мадемуазель Стефания в том возрасте, когда полумеры и компромиссы воспринимаются как оскорбление… А кстати – точнее, некстати, но все-таки, – вы не знаете, кто этот милый скрипач?

– Скрипач? – Сурик удивленно оглянулся, как будто только что узнал о существовании в зале музыканта. – Ах этот… Это Венечка Зудин, студент музыкального училища. Его господин Терентьев часто приглашает, чтобы он зарабатывал себе на учебу. А что, желаете у него танец заказать? – не без проницательности спросил Сурик.

Акварельный румянец украсил Штофрегена, но он нашел в себе мужество кивнуть.

Сурик хмыкнул:

– Попробуйте!.. Но только если вы Венику не понравитесь, никакого танца не будет. Он – музыкант, а вы – шаркун паркетный, здесь своя иерархия. Ему дела нет до того, что вы подпоручик.

– Неплохой музыкант, кстати, – заметил Штофреген.

– Ну, попробуйте, попробуйте, увидите, какой он неплохой. – И Сурик с улыбкой отошел к креслам.

Штофреген приблизился к скрипачу и занял позицию сбоку, поглядывая на него исподлобья. Время от времени он потягивал шампанское. Скрипичная музыка, властвующая над приглушенной оркестровой записью, доносившейся из звуковоспроизводителя, в сочетании с шампанским произвела на Штофрегена странный эффект: он как будто начал глядеть на мир сквозь разноцветный прозрачный шарик.

Галоп продолжался еще какое-то время, а затем скрипач смилостивился над задыхающейся Вильгельминой и остановил музыку. Гусар Павловский бодро повел свою даму к столику с шампанским, а Кокошкин принялся разгуливать взад-вперед, почти не слушая быструю болтовню Вильгельмины.

Венечка сказал отрывисто:

– Мне не нравится, когда на меня так пристально смотрят. Мешает сосредоточиться.

– Прошу прощения, – отозвался Штофреген.

– Вы небось ждали, пока я закончу, да? – продолжал Венечка. – Глазами меня нарочно сверлили, чтобы поскорей остановился?

– С чего вы такое взяли? – удивился Штофреген.

– И, между прочим, пить спиртное при слушании музыки – дурной тон! Вы не в ресторане! – не унимался Венечка.

– Стало быть, просить вас о вальсе – дело безнадежное? – сказал Штофреген спокойно.

– Что? – дернулся Венечка.

– Мне нужен вальс, – пояснил Штофреген. – И я хотел попросить вас сыграть что-нибудь… подлиннее…

– Музыку, стало быть, на аршины измеряем, – вздохнул Венечка.

– Скорее, на версты, – примирительно поправил Штофреген.

– Принесите мне выпить, – распорядился Венечка. – Сегодня у Сидора Петровича выходной, а из гостей никто не додумался, что музыкант может страдать от жажды.

– Шампанского?

– Разумеется, – Венечка дернул бархатным плечом. – Если бы я хотел воды, то попросил бы “попить”, а не “выпить”.

– Как же недопустимость сочетания музыки и спиртного?

– Одно дело – слушать, другое – исполнять, – сказал Венечка. – Играть вальс без шампанского – все равно что крахмалить рубашку картофельным пюре.

– Странные у вас сравнения, – сказал Штофреген. – Стоит ли мне надеяться?

– На вальс? – Венечка поморщился.

Штофреген раздобыл ему полный бокал шампанского и подал. Венечка жадно начал пить и скоро вернул пустой бокал.

– Мне на самом деле никто шампанского не подает, – признался он. – Даже Сидор Петрович. Мне ведь пятнадцать лет. Господин Терентьев считает, что в моем возрасте употреблять рано.

– Вероятно, он правильно считает.

– Ха! Если бы я был гусаром или хотя бы его племянником, он бы иначе думал.

– А вы, простите, не родственник?

– В этом доме полно родственников, – сказал Венечка. – Я племянник Сидора Петровича. Спасибо за шампанское, правда. Вальс, говорите?

– Да, и подлиннее.

– Есть у меня один… – Венечка быстро набрал число на пульте. – Недавно в училище готовили. Моя курсовая работа. Заодно и послушаете.

Как и предполагал Штофреген, при первых же звуках вальса Татьяна Николаевна выпорхнула из-за карточного стола, где она заменяла пострадавшего господина Сурика. Она остановилась посреди зала, чуть растерянная, и тут Штофреген возник рядом, обвил рукой ее талию и потянул на себя. Она сдвинулась с места, переступила атласными туфельками, и вдруг весь мир пришел в плавное движение. Женское колено касалось колен Штофрегена, чтобы, теряясь в складках платья, тотчас исчезнуть и снова вернуться, мгновение спустя. Лицо Татьяны Николаевны было безмятежным, глаза глядели так спокойно и серьезно, словно она не вальсировала с царскосельским гусаром, а читала какую-то душеполезную книгу, вроде “Наставления благочестивым девицам”.

– Вы любите пускать мыльные пузыри? – спросила Татьяна Николаевна.

– Несомненно, – горячо ответил Штофреген.

– Это хорошо, – проговорила она задумчиво.

– А когда я стану старым и меня разобьет паралич, я буду пускать пузыри даже и без мыла, – добавил Штофреген.

– Это еще лучше, – сказала Татьяна Николаевна. – Люблю паралитиков. Над ними можно издеваться без всякой опасности для себя.

– Вы поэтому и хотите сделаться врачом?

– Разумеется. Я иногда знаете как на людей гляжу? Как на больных. Вот, к примеру, подходит ко мне поэт Чельцов, он одинаковыми классическими ямбами воспевает мою красоту, царскосельские парки и собственную чуткую душу, которой весь мир недостоин. “Помните, Татьяна Николаевна, как вы на днях собирали листья в парке и два листа уронили? Я на сей случай написал элегию…” Ну вот, читает он элегию, а я представляю себе, как он лежит в госпитальной пижаме – или лучше в рубахе, чтобы ноги высовывались, – и непременно с биркой на руке. В носу у него трубочки, во рту распорки, чтобы язык не прикусил, голова обвязана после трепанации, а кормят его через отверстие в боку, куда закладывают заранее прожеванную пищу…

– Да, – сказал Штофреген, – такая картина поможет пережить любую элегию.

– Стало быть, вы меня понимаете, – обрадовалась Татьяна Николаевна.

Как и предполагал Штофреген, она кружилась легко и не теряла дыхания. Ее кожа оставалась прохладной.

– Кто придумал считать вальс народным танцем? – проговорил Штофреген. – Самый изысканный и самый коварный из всех возможных танцев…

– А кто вам сказал, что народ – это непременно быдло? – возразила Татьяна Николаевна. – Настоящий народ непременно отличается и изысканностью, и коварством. Вы ведь читали народные предания?

– Ну, нечто подобное мне нянька рассказывала, – чрезвычайно серьезно ответил Штофреген.

– Стало быть, знаете, на что способна Марья Моревна, – заявила Татьяна Николаевна. – Считайте, что предупреждены.

Он чуть сильнее сжал ее талию.

– Хорошо.

– И не боитесь? – Она прищурила глаза.

– Нет, Татьяна Николаевна, не боюсь.

– Это хорошо, – сказала она, – потому что ваш друг Кокошкин, несмотря на всего своего Плутарха, все-таки боится.

– Вероятно, Кокошкин плохо изучал предания про Марью Моревну, – сказал Штофреген. – Я поговорю с ним об этом предмете.

И тут Татьяна Николаевна улыбнулась, и в том тайном мире, в котором они кружились, взошло радостное солнце.

– Кокошкина просвещать не нужно, – сказала она. – Пусть пребывает в потемках. Так даже лучше.

* * *

Чуть позднее, когда девица с растрепанной косой принесла самовар, Татьяна Николаевна заняла позицию возле горы чашек и принялась разливать чай всем желающим, а ближайшая подруга Аннет раздавала наполненные чашки. Штофреген оказался оттеснен и смешался с толпою.

Неожиданно к Татьяне Николаевне пробилась Ольга Вильгельмовна, вдова родного брата господина Терентьева-Капитонова. Ольга Вильгельмовна была намного младше своего покойного мужа, и ее никто из племянниц не называл “тетей Олей”. Несмотря на немецкое отчество, она обладала плоским лицом, круглыми бровями и чуть раскосо поставленными глазами, поскольку была уроженкой Сибири и со стороны матери принадлежала к одному из маленьких северных народов.

– Где Стефания? – спросила Ольга Вильгельмовна. – Неужели никто, кроме меня, о ней не беспокоится?

– Что может случиться здесь со Стефанией? – возразила Татьяна Николаевна, наливая очередную чашку.

– Да что угодно!

– Здесь Царское, Ольга Вильгельмовна, – сказала Аннет. Она приняла чашку у своей подруги и вручила ее Ольге Вильгельмовне. Та часто задышала, по чайной глади прошла крупная рябь.

– Ночь на дворе, а девочка где-то бродит. Если вам безразлично, то меня пожалейте – у меня сердце не на месте.

Татьяна Николаевна машинально коснулась рукой своей груди и вдруг, покраснев, отдернула ладонь. Штофреген, неусыпно за нею следивший, заметил то, что скрылось, вероятно, от остальных: осторожным движением Татьяна Николаевна извлекла из декольте игральную карту и тайком переправила ее под стол. “В этом семействе все девицы жульничают! – восхитился Штофреген. – Наверняка старшая сестрица и обучала младшую. Только Марья Моревна на шулерстве не попалась, а Стеша, бедная, попалась сразу…”

Вдруг ему представилась Стеша, худенькая, с тощими косичками и вострым носиком. Личико серенькое, заплаканное. Бедняжка.

– Я поищу, Ольга Вильгельмовна, – сказал Штофреген.

Она повернулась к незнакомому офицеру, который так запросто, по-семейному, назвал ее по имени-отчеству, и величественно кивнула.

– Хоть один понимающий человек нашелся, – сказала она.

– …и тот гусар, – тихонько прибавил господин Сурик.

Штофреген окликнул своего друга:

– Кокошкин, идешь?

Петр нехотя поставил чашку. Он предвкушал остаток вечера провести подле Татьяны Николаевны, попивая чай из нежных ручек и расточая томные взгляды. Место Кокошкина, разумеется, тотчас занял поэт Чельцов, очень худой, с непомерно длинной шеей, которую он особым образом изгибал, приклоняясь к Татьяне Николаевне. Штофреген представил его себе с трубкой в носу и отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Кокошкин пошел за ним, ворча:

– Непременно тебе нужно было вызваться разыскивать эту Стешу! Для чего это? Видал Чельцова? Сразу пошел на приступ!

Прохладный вечерний воздух прикоснулся к щекам, влажный и нежный, как лягушка. Парк шевелился таинственно. В его глубине едва заметны были стены монастыря – близость ночи прибавила синевы к их белизне и совершенно скрыла львов: они как будто отправились почивать, уйдя для этого в глубину каменной кладки.

Кокошкин остановился, оглядываясь на пустой улице.

– В самом деле! Поздно и темно; куда могла подеваться Стеша?

– Думаешь, с ней случилась беда?

– Я не знаю, Ваня, – сказал Кокошкин. – Просто тревожно стало.

– Вот и мне.

– Погодите! – раздался громкий голос от дома Терентьевых.

Оба друга остановились. Из дверей вышло еще человек шесть, все с фонарями. Сурик подошел к Штофрегену и вручил ему маленький фонарик.

– Куда же вы без света отправились! – упрекнул он. – Много вы увидите в темноте! Или, виноват, у гусар зрение кошачье?

– У гусар только походка кошачья, да и то не у всех, – сказал, подходя, Павловский.

Он обменялся с сослуживцами быстрым поклоном – на балу им было некогда.

– А у иных – посадка на лошади кошачья, – добавил Кокошкин.

Павловский услышал и фыркнул, но ничего не сказал.

– Ищите в парке, за прудами и возле церкви, – говорила Татьяна Николаевна. Она стояла на верхней ступеньке, с платком на плечах, в бальном платье. – Это ее любимые убежища. А я пойду свяжусь с ее подругами, хотя при подобных обстоятельствах она никогда не прячется у подруг – слишком горда.

Дверь хлопнула, Татьяна Николаевна скрылась.

Искатели сперва шли все вместе, потом начали расходиться в разные стороны; Штофреген – один из первых; ему хотелось остаться в одиночестве. Он не последовал указаниям и не пошел ни к церкви, ни к прудам, а вместо этого углубился в парк возле монастыря.

Здесь все было неухожено и неприбрано, может быть, нарочно, чтобы монастырская жизнь протекала как можно тише, в полном спокойствии от гуляющих. Хрустели сухие ветки, приходилось все время светить себе под ноги, чтобы не угодить в какую-нибудь яму и не свернуть себе шею. Одуряюще пахли прошлогодние листья.

Медленно, шаг за шагом, обходил Штофреген маленький участок парка, не спеша приближаться к монастырю. Ему казалось: вот-вот – и ему откроются все тайны мира, погребенные под толстым слоем старой листвы и сплетенных корней. В каждой складке коры ему виделись глаза или брови, а то и искаженные кривой улыбкой губы. Что-то здесь происходило, в глубокой тайне, непрестанно, какая-то творилась важная работа.

Тихий звук колокола протянулся, как нить, через всю ночь. Одиннадцать. Штофреген остановился, поднял голову. Кокошкин с Павловским наверняка уже в казармах. Интересно, отыскали они Стефанию?

Он уселся на поваленное бревно, поежился. Вдруг стало очень тихо, как будто все вокруг насторожилось, осознав близкое присутствие человека. И в этой длившейся всего мгновение тишине Штофреген не столько услышал, сколько почувствовал близость чьего-то дыхания.

Он встал, сделал несколько шагов и посветил фонариком.

В гнезде из опавшей листвы и содранной с бревна коры спала Стефания. Она свернулась клубком, поджав под себя тонкие ноги и подложив под щеку шелковые бальные туфельки. “Она не похожа на человека, – подумал Штофреген. – Боже мой, как они все могли так заблуждаться! Нет ничего более ошибочного, чем обращаться с подобным существом как с обыкновенной двенадцатилетней девочкой…”

Он осторожно наклонился над ней и коснулся ее плеча. И тотчас она зашевелилась, ожила; она ничуть не была испугана и как будто ожидала этого прикосновения, что еще больше убедило Штофрегена в правильности своей догадки.

– А, это вы, – пробормотала она. – Где вы были?

– Искал вас.

Она потянулась совершенно как зверюшка:

– До-олго-о… – И вдруг уселась, обхватив колени руками. Ее белые локти светились в темноте. – Уже ночь!

– Да, – сказал Штофреген.

– Ужас. Мне попадет. Меня запрут в чулане с пауками и оставят без пищи и воды на три дня.

– Ничего, я думаю, они будут так счастливы видеть вас целой и невредимой, что…

– Ах, вы ведь совершенно не знаете их! – перебила она, обращая к нему узкое лицо с выступающими скулами. – Они бывают очень жестоки. Да-да, все их любезности – сплошное притворство. На самом деле они чудовища. Особенно Ольга Вильгельмовна. Она – злой гений. Вы не знали? Она из рода алтайских шаманов. А мой народ всегда таких разоблачал. Я Татьяне не родная сестра, между прочим. Я ей вообще не родня. Я приемыш.

Штофреген уселся рядом, предчувствуя интересный разговор.

– Потушите ваш фонарик, – сказала девочка, морщась. – Если уж мы с вами попали в самый эпицентр ночи, никакого фонарика не нужно. У ночи довольно собственного света, чтобы скрыть все тайны. Вы не знали?

Снова еле слышный, отдаленный звон поплыл по воздуху: било полночь на часах городской думы, очень далеко отсюда.

– Тайна лучше всего прячется не в прямых солнечных лучах, в отвесных, – продолжала девочка быстро и тихо. – Там, в сердцевине света, ничего не разглядишь, сколько ни смотри. Только глаза себе сожжешь. Но и у тьмы есть свой свет. Вы когда-нибудь думали об этом?

– Иногда, – признался Штофреген. – Но не слишком часто.

– Я об этом постоянно думаю, – объявила девочка. – Мой народ знает об этом все, и я тоже знаю – инстинктивно, хотя меня ничему не учили. Вам они, конечно, ничего не расскажут, но когда-то, много лет назад, женщина неземной красоты оказалась на улице возле нашего дома с ребенком на руках. Она отдала ребенка Ольге Вильгельмовне и ушла. А Ольга Вильгельмовна сразу поняла, кто я такая, и хотела бросить меня в реку, но тут явилась Татьяна, и Ольга Вильгельмовна не стала совершать своего злодейства при ней. Татьяна приняла меня за куклу и попросила подарить ей. Так и вышло, что я оказалась в ее семье.

Стефания подобрала с земли листок и принялась медленно разрывать его.

– Я не плакала и не просила есть, поэтому меня долго считали куклой. И только потом они поняли, что я живая. Делать было нечего, поэтому меня оставили в доме и решили выдавать за родную сестру Татьяны… Как там господин Сурик? Истек кровью?

– У него царапина под глазом, – сказал Штофреген.

– Наверняка придает ему глупый вид, – заметила Стефания.

Штофреген вынужден был признать, что это именно так. Стефания тихонько рассмеялась.

– Они все влюблены в мою сестру, – сказала она. – Это тоже очень глупо.

– Глупо ухаживать за девушкой, которой ты не нужен, – ответил Штофреген задумчиво. – Я никогда не тратил времени на подобные вещи. К тому же с Татьяной Николаевной вполне можно дружить. Мужчины в такое не верят.

– Дураки, – зло сказала Стефания. – Знаете, какой я буду, когда вырасту?

– Очень хорошенькой.

– Не смейте мне льстить! Наш народ не переносит лжи и лести и всегда разоблачает таковых. Вас, например, я буду разоблачать.

Штофреген обнял ее за плечи и прижал к себе. Девочка, вопреки его опасениям, совсем не замерзла. Ее руки оказались теплее, чем у Штофрегена.

– Ну, коли взялись, так покажите мне мою подноготную! – поддразнил ее Штофреген. – Что же вы замолчали?

– Думаю.

Некоторое время они сидели рядом безмолвно, потом поблизости громко крикнула ночная птица. Стефания вздрогнула и сказала:

– Вы были влюблены в вашу няньку. Она вам казалась идеалом жены. Все мужчины, похожие на вас, непременно мечтают о медсестричке. Чтобы колола вас иглой и приносила вам кашку. Это позволяет вам воображать себя мужественным. Ну что, угадала?

Штофреген рассмеялся:

– Теперь мой черед разоблачать вас, Стефания. Вы не знали, что мой народ тоже склонен к этой игре?

– Ваш народ? – переспросила она недоверчиво и, как послышалось Штофрегену, ревниво.

– Я ведь остзейский барон, фигура наполовину комическая, наполовину зловещая, – сообщил он. – Так что вы попались; слушайте! Все эти бредни про “медсестричку” вы переняли у вашей сестры, досточтимой Татьяны Николаевны… Впрочем, она отчасти права. Но только не в отношении меня. Теперь – насчет вас. В одного из поклонников Татьяны Николаевны вы тайно влюблены…

Она дернулась, пытаясь вырваться.

– Не смейте! – вскрикнула она.

– Ну уж нет! – засмеялся он. – Наговорили мне гадостей, так извольте слушать. К тому же я ваш друг, и оба мы происходим от таинственных, любящих разоблачения народов.

Она зло засопела в темноте. Потом пробормотала:

– Ну, пустите же… Я устала и спать хочу.

– Стефания, – заговорил после недолгого молчания Штофреген, – мне вы можете верить. Я никогда не предам вас.

– И что с того? – шепнула она.

– То, что в трудную минуту разыщите меня, и я найду способ вам помочь.

– Ладно, – сказала она, зевая. – Так и сделаю. Вы отведете меня сейчас домой?

– Да.

– А еще лучше – отнесите, я спать буду.

Он поднял ее на руки и понес к дому Терентьевых-Капитоновых. Дорога из леса оказалась куда короче, чем дорога в лес, а девочка, мирно спящая на руках, казалась легкой, точно кошка. Скоро небольшая суматоха, поднятая возвращением Стефании, улеглась, окна погасли, и Штофреген остался на темной улице один. Это одиночество было для него веселым и желанным, и он, напевая под нос, бодро зашагал к казармам – навстречу выволочке и гауптвахте.

* * *

– Вы, Татьяна Николаевна, умеете лазить по деревьям? – спросил Штофреген, подавая своей спутнице руку, чтобы она не споткнулась в темноте парка.

Этот разговор происходил спустя почти месяц после бегства и поисков Стефании; Штофреген отбыл все свои дополнительные дежурства и даже сумел взять увольнительную на целых два дня. Татьяна Николаевна упросила отвести ее в то место, где была найдена Стефания. Верный обещанию не предавать доверия девочки, Штофреген ни словом не обмолвился насчет всех тех историй, которые она ему рассказывала. Впрочем, в присутствии Татьяны Николаевны вряд ли какая-то посторонняя мысль вообще могла посещать Штофрегена; он думал только о той, что шла сейчас рядом с ним.

Угадав в ее молчании улыбку, Штофреген сказал:

– Будь вы обезьянкой, мы бы с вами сейчас безопасно пробирались поверху, перескакивая с ветки на ветку.

Под его ногой хрустнул сучок.

– Осторожнее, здесь, кажется, яма… А вы любите обезьян? – спросила Татьяна Николаевна.

– Обожаю! – с жаром ответил Штофреген.

– В таком случае вам бы стоило обратить больше внимания на Аннет… – заметила Татьяна Николаевна.

– Аннет? – Штофреген споткнулся и едва не рухнул в ту самую яму, о которой его только что предостерегали. – Господь с вами, Татьяна Николаевна, какая же она обезьяна? Обезьяны все прехорошенькие, и среди них много умниц, и они ценят доброту и силу, в то время как Аннет, насколько я успел заметить, предпочитает мужчин слабых и…

Узкая душистая ладошка быстро коснулась его губ и отдернулась, уколовшись о жесткие светлые усы.

– Нет, лучше уж молчите! – прошептала Татьяна Николаевна. – Вы злословите как девчонка!

– Это комплимент, – сказал Штофреген. – Никто не умеет злословить так замечательно, как девчонки! Да и вообще среди них встречаются чудесные экземпляры…

Он подумал о Стефании и улыбнулся.

– Я тоже люблю обезьян, – непоследовательно сказала Татьяна Николаевна.

Они остановились. В темноте ясно было слышно журчание невидимой воды. Перед ними, очевидно, простиралась канава.

Штофреген вынул из кармана фонарик и посветил. Деревья на другом берегу, вырванные из мрака маленьким желтым лучом, показались чужими, инопланетными. Штофреген погасил свет, возвращая мир в первозданную черноту.

– Здесь не пройдем, – сказал он. – Слишком широко. Вам не кажется, что мы заблудились?

– Дальше, по-моему, была переправа, – заметила Татьяна Николаевна, не отвечая на последнюю фразу.

Они двинулись вдоль канавы, ничуть не огорченные этой задержкой. Татьяна Николаевна говорила сперва о землянике, потом об отваре шиповника – что это гадость на вкус, а польза от него преувеличена гомеопатами и по большей части она только психологическая. Затем Татьяна Николаевна перешла к разбору книжки некоего современного автора и явила себя достойным потомком одного из ядовитых мемуаристов, прославивших род Терентьевых-Капитоновых.

Штофреген больше слушал голос и дыхание, нежели слова, и дважды был в этом уличен, особенно во второй раз, когда невпопад признался в том, что счастлив.

– Счастливы? – переспросила Татьяна Николаевна чрезвычайно строго. – И чем же вы счастливы? Тем, что господин Баландин написал дрянную книгу?

– Да? – рассеянно сказал Штофреген. – Ну и что? Вам-то есть ли нужда ее читать, да еще с таким жаром пересказывать?

– Но ведь это часть литературного процесса.

Она задохнулась, и в наступившей тишине опять стало слышно журчание воды. У Штофрегена что-то екнуло в самой глубине сердца, и он ощутил вдруг собственное всемогущество. Это длилось лишь мгновение, но Штофреген знал, что такого мгновения хватило бы для создания новой вселенной.

Он потянулся к Татьяне Николаевне и осторожно поцеловал в висок. Она вздрогнула:

– Да вы меня совсем не слушаете!

– Да, – пробормотал он.

– Вы – обезьяна!

– Да, – повторил он.

Она постояла немного, прижавшись к его боку и подставляя под его губы то висок, то макушку, потом уселась на бревно – едва ли не на то же самое, где отдыхал Штофреген во время поисков Стефании. Штофреген тоже сел рядом.

– Мы в ловушке, – сказала Татьяна Николаевна. – Канава везде. Мы – на необитаемом острове.

Штофреген опять посветил фонариком. Пейзаж, их окружавший, был фантастическим и диким. Здесь охотно верилось в то, что Стефания родом с другой планеты и что Татьяна Николаевна несколько недель принимала ее за куклу. Здесь верилось во все, даже в невозможное. Сновидения бродили поблизости, не менее реальные, нежели гигантские леопарды или допотопные птицы размером с башенный кран. Под лучиком фонаря оживали попеременно то шевелящийся лист, то черный провал между кустами, то растопыренный пень с явно зловещими намерениями.

– Вы заметили: сегодня совсем колокола не слышно? Наверное, ветром относит, – сказала Татьяна Николаевна. – Вы замечали, что ветер всегда знает, когда нужен колокольный звон, а когда человека следует лишить его? И это не наказание, нет, но какой-то урок…

“Она права, – подумал Штофреген. – Когда я был здесь со Стефанией, колокола звонили, и часы на башне били, мы слышали их так явственно, словно находились на центральной площади, а не в лесу. Колокол означает, что человек дома. А отсутствие его означает, что человек забрел очень далеко от родного дома, невероятно далеко… опасно далеко…”

– Какая странная ночь! – продолжала Татьяна Николаевна. – Если угадать, какая в ней музыка, то можно все. Вы это чувствуете? Если только не ошибиться, то в награду получишь всесилие. – Она выгнула спину, запрокинула голову к небу. – Нужно только уловить, чего ожидает от нас ночь.

Штофреген боялся теперь даже вздохнуть. Он сидел на краю бревна, ощущая близость Татьяны Николаевны, – иногда она непроизвольно касалась его коленом или локтем.

Она говорила:

– Я сейчас заканчиваю курсы медицинских сестер, но хочу учиться дальше и действительно стать врачом. На курсах мне сказали, что у меня способности. Я и сама ощущаю. Не способности, может быть, но склонность. Но вообще я еще не решила. Есть дальние территории, колонии, там, наверное, случаются эпидемии… или даже колонии прокаженных… Когда я о таком думаю, я пьянею. – Она глубоко вздохнула и засмеялась. – Это совсем не то, что я вам рассказывала про бедного господина Чельцова, хотя и то – отчасти правда. Нет, мне представляется нечто куда более грандиозное! Я думаю о кордонах, о заграждениях из тяжелых машин, о солдатах с пыльными лицами, о больных в продуваемых ветром палатках… И только врачи по-настоящему живы среди всего этого, только им внятен смысл происходящего. Это их мир. Только их! И в этом страшном мире они – добрые боги, раздающие жизнь и спасение всем, без разбора личности, чина и звания.

У Штофрегена вдруг закружилась голова. Он покачнулся и неловко ухватился рукой за бревно, но все же не удержался и упал на землю.

– Вот черт, – сказал он.

Татьяна Николаевна лениво повернулась к нему.

– Что же вы не встаете? Сыро – вы простудитесь.

Штофреген продолжал лежать неподвижно. Его рубашка быстро пропитывалась влагой.

– Хотел бы я заболеть чем-нибудь заразным. Вы бы тогда меня лечили.

– А симулянтов я бы расстреливала.

– Я не симулянт, – сказал простертый среди сырой травы Штофреген. – Впрочем, убейте меня…

* * *

В любом городе всегда найдется место, которое за века, сколь много бы их ни протекло, не претерпевает никакого изменения, ни внешнего, ни содержательного. Подобно тому, как в одном семействе постоянно рождаются уроды со вздернутым плечом или одной короткой ногой, так и в каком-нибудь здании, даже при частой перемене владельцев, может существовать только трактир. И если заведется там, к примеру, шляпный магазин, то сразу же разорится; а верни на место трактир – и дела необъяснимо пойдут на лад.

К таковым зачарованным местам, несомненно, относился царскосельский трактир “Пятница”, расположенный неподалеку от передвижного зверинца (уже лет пять как обосновавшегося и явно не предполагавшего передвигаться куда-то еще). В зверинце этом не только показывали плененных животных, но также по субботам устраивали представления с дрессированными питомцами, а в иные дни недели проводили научные лекции.

Аркадий Рындин, племянник известного архитектора, подвизался там на роли обезьяньего укротителя, как он значился на афишах, хотя в семействе, и особенно на обедах у дядюшки, он носил имя ученого-биолога, специалиста по приматам.

С молодыми офицерами Аркадий сошелся в упомянутом трактире “Пятница”, где те вкушали горячие щи с чесночком и сметаной.

– Позвольте к вам подсесть, – молвил Аркадий, возникая вдруг возле их стола.

Оба друга воззрились на него удивленно.

– А что, – сказал наконец Кокошкин, – других мест свободных нет? Нам не слишком удобно ваше общество.

Аркадий добродушно развел руками.

– Увы. – И добавил: – Да я бы ушел в другой трактир, но времени нет: голоден до смерти, а через полчаса смотр генеральной репетиции.

Кокошкин невольно поддался обаянию Аркадия и отодвинулся на скамье, давая тому место.

– Вы, позвольте узнать, актер?

Аркадий проворно уселся, и половой тотчас поставил перед ним цыпленка в горшочке.

– Нет, я не актер, – сказал Аркадий, приступая к цыпленку. – Я биолог.

– В таком случае желаю вам удачно одолеть эту курицу, – сказал Кокошкин.

Штофреген вдруг заинтересовался:

– Биолог? Вы какую фауну исследуете?

– Обезьян, – с достоинством отвечал Аркадий.

– Голубчик! – вскричал Штофреген, пораженный до глубины души какой-то новой мыслью. Крик его прозвучал так неожиданно, что Кокошкин поперхнулся щами. – Голубчик! Обезьяны! Вас-то мне и надо! Позвольте теперь узнать ваше имя.

В изумительно короткий срок Аркадий успел назвать свое имя и имя профессора биологии, у которого он обучался полтора семестра; рассказать про дядю-архитектора, лауреата нескольких премий в области градостроительства; про то, что биологические интересы вообще в роду у всех Рындиных (так, означенный дядя увлекается коллекционированием жуков и бабочек); и даже про то, что в нынешнем сезоне должны были выступать дрессированные пингвины, но случился казус: императорский пингвин перегрелся на солнце, взбесился и покусал дрессировщика. Поэтому в последнюю неделю номер заменили и призвали Рындина с орангутангом.

– Нам раз и навсегда следует осознать, что обезьяна – почти совершенно как человек, но только чище, – говорил Рындин. Было очевидно, что он напал на вопрос, занимавший его давно и очень серьезно. – В сопоставлении с клонами или андроидами обезьяна не в пример нравственнее, потому что имеет естественное происхождение и биологически предрасположена к заботе о потомстве, о партнерах по стае. В данном случае – включая и дрессировщика.

– Иными словами, в обществе орангутанга вы находите душевное отдохновение, которого лишены, имея дело с другими человекообразными? – уточнил для чего-то Штофреген, странно блестя глазами. И заказал водки.

Рындин принялся рассказывать о замечательных свойствах своего питомца, о некоторых завистниках, которые этого не понимают и даже препятствуют народному просвещению, а также о том, что дядюшка наотрез отказался дать в долг три тысячи. Кокошкин скоро соскучился слушать все эти разговоры и, видя, что Штофреген не отзывается на знаки прекратить и уйти, покинул трактир в одиночку. Впоследствии он очень корил себя за недостаток терпения; да прошлого не переделаешь!

Аркадий от водки утратил четкость черт, все его лицо расплылось и сделалось неопределенным. Зато речь, напротив, стала более связной и последовательной. Количество мыслей уменьшилось, и они все выстроились в ряд, представая перед Штофрегеном одна за другой. Три тысячи. Орангутанг. Беспредельные возможности дрессуры.

Расстались они довольные друг другом – после второго графинчика и ровно за пять минут до начала генерального смотра номера на замену – после оскандалившегося пингвина.

Несколько недель протекло решительно без всяких происшествий; Аркадий выступил перед комиссией, и удачно; его номер был утвержден и шел с большим успехом. Штофреген весь отдавался делам службы и время от времени получал короткие записки от своего друга Стефании, которые прочитывал с большим вниманием, а затем предавал огню.

Петр Кокошкин страдал от любви и даже начал было читать романы, но затем соскучился и бросил, а вместо этого взял билеты на оперу в Мариинский и пригласил сестер Терентьевых.

Штофреген в этот вечер имел свидание возле каменной девы с разбитым кувшином. Деву эту Штофреген почему-то упорно именовал русалкой, отчего время от времени у него возникали недоразумения с окружающими; однако тот, кому назначено было это свидание, безошибочно опознал цель и явился точно в срок.

Штофреген ждал, присев на влажный камень, но, заслышав шаги, тотчас встал. К нему быстрой походкой приближался юноша в наряде, представлявшем собою нечто среднее между формой корнета N-ского полка и карнавальным костюмом пирата Железный Крюк.

– Стефания! – воскликнул Штофреген. – Да вас не узнать!

Девочка сморщила нос.

– Как бы еще я сумела удрать незаметно? Вы же знаете, что мое положение в доме странное, и к тому же в последнее время за мной следят.

– Кто?

– Не знаю. Это мне предстоит выяснить. Впрочем, полагаю, что это Аннет. Госпожа Роговцева. Та, которая носит все розовое и воображает, будто это делает ее моложе.

– Вы злая, Стефания, – посмеиваясь, произнес Штофреген. Ему не нравилась Аннет.

– Злая? – Девочка вздернула плечи. – Так многие говорят; да ведь вам это, кажется, пришлось по вкусу.

– Да, потому что со злым человеком легче дружить…

– Аннет уже старая, ей уже двадцать пять, а между тем она продолжает кокетничать и уводить чужих женихов, – безжалостно продолжала Стефания.

– Вы не обо мне говорите? – на всякий случай спросил Штофреген и с удовлетворением увидел, как изменилось выражение лица Стефании: из язвительного и напряженного оно вдруг сделалось удивленным.

– Вы? – Она уставилась на Штофреген так, словно видела его впервые. – При чем здесь вы? Я в основном говорю о вашем друге, о господине Кокошкине…

– А чей он жених? – настороженно поинтересовался Штофреген.

Его маленькая приятельница ответила:

– Да уж не моей сестры, понятное дело! Он воображает, будто влюблен в нее так, что и жить уж не сможет, если она ему откажет. Но это заблуждение. Судьба предназначает его для совершенно иной женщины. Для той, которая не боится слабости в мужчинах.

Штофреген слушал затаив дыхание, как будто боялся спугнуть ящерицу.

– Все они, и Аннет первая, воображают, будто все им в возлюбленном будет сладко, – продолжала Стефания, – но они глупы и заблуждаются на свой счет. Ничто так не пугает женщину, как слабость ее избранника! Я – знаю. Я нарочно возьму себе слабого в мужья и вот так буду его держать, – она показала стиснутый кулачок. – Уж он у меня счастлив будет!

– Не сомневаюсь, – пробормотал Штофреген.

Тут она посмотрела на него широко раскрытыми, ясными глазами и совершенно другим тоном спросила:

– А для чего вы меня захотели видеть?

Она оперлась ладонью о влажное плечо бронзовой девушки.

– Запиской спрашивать побоялся, – признался Штофреген, – а дело большой важности, и я должен знать все наверняка. Скажите, вы с сестрой завтра будете на “Фаусте”?

– Я – точно буду, – заявила Стефания. – Мне нравится, как ведьмы в четвертом отделении пляшут, музыка потом так и скачет в ушах целый день, и ты сама потом не ходишь, а подпрыгиваешь! От этой музыки бодрость, и для меня это важно, потому что бо́льшую часть жизни я ужасно вялая.

– Мне нужно, – сказал Штофреген, – чтобы вы с сестрой завтра непременно были на “Фаусте”. И чтобы досидели до конца, а не ушли после второго действия.

– Я прослежу, – обещала Стефания.

Она подняла голову; над ними неподалеку, на террасе, имелись еще статуи; их тонкие черные руки застыли в патетических жестах на фоне блекло-голубого неба. Они напоминали собрание, где каждый говорит свое, не слушая соседа. Штофрегену показалось вдруг, что им со Стефанией непременно нужно рассудить этих бронзовых людей, поскольку свои безмолвные речи статуи направляли именно к ним.

Стефания присвистнула коротко и лихо, и тотчас среди статуй ожила одна фигура. Она побежала вниз по склону, взмахивая и подпрыгивая. Скоро Штофреген узнал юного Венечку Зудина. На нем был костюм, сходный с одеянием Стефании.

– Здравствуйте, господин Зудин, – приветствовал его Штофреген.

– По всем правилам я должен был поздороваться с вами первым, – заметил Венечка.

– А, ну что ж, извольте.

Венечка насупился и ничего не сказал.

Стефания произнесла:

– Нам нужно успеть вернуть одежду в костюмерную. Веник устроился работать в театр на полскрипки…

– На полставки, – скрежетнул зубами “Веник”. – Во втором составе, когда это требуется.

– Что ж, поздравляю, – произнес Штофреген. – Костюмы замечательные. Странно, что вас ни один патруль не остановил.

– Это невозможно, – сказал Венечка. – Меня все в Царском знают. Я ведь на всех вечеринках и балах играю, а еще на днях рождения, крестинах, именинах и даже два раза на свадьбу позвали.

– Да, такого не остановишь, – согласился Штофреген. – Вы провожаете Стефанию до дома?

– Да, – важно молвил Венечка. – Дама в мужском костюме, да еще с тайной за душой, очень уязвима.

– А как же Сидор Петрович? – поддразнил Штофреген. – Он ведь узнает, что Стефания выходила из дому, да еще в таком причудливом виде.

– Нет, – ответила Стефания, – я ему в чай снотворного подсыпала. Он сейчас спит.

Штофреген смотрел им вслед, когда они поспешно удалялись. Венечка шел, чуть опустив голову и глядя себе под ноги, а Стефания что-то быстро и сердито ему говорила.

– Только не подведи, – тихо обратил мольбу к ней Штофреген. – Смотри, чтобы она не ушла после второго действия!

* * *

Терентьевы-Капитоновы Малый театр предпочитали Мариинскому, о чем Штофреген разведал, разумеется, загодя. Во-первых, в годы молодости г-н Терентьев-Капитонов обожал в Малом одну балерину, во-вторых, этот театр был уютнее и с меньшей претензией, нежели Мариинский, а в-третьих, имел в репертуаре только классические постановки. “Я, знаете ли, человек старый, консервативный, – высказывался, молодясь перед зеркалом, г-н Терентьев-Капитонов, – и не люблю гадать, высовываясь из ложи, которое существо на сцене Эсмеральда, а которое – Квазимодо. И если декорация представляет терем, то пусть она будет похожа на терем, а не на космический корабль после неудачного старта”.

В частности, он осуждал игры с гравитацией, при помощи которых в Мариинке ставили эпизоды с ангелами, ведьмами и призраками.

– Если это театр, то пусть сохраняются все условности театра, – говорил он, отбрасывая газету с очерком об очередной триумфальной премьере в новаторском театре.

– Но, папа, ведь развивается не только искусство, но и сценическая техника, – пыталась возражать старшая дочь, которой ужасно хотелось как-нибудь попасть в Мариинский. (Об этом Штофреген, разумеется, тоже знал, поэтому и билеты на “Фауста” добыл именно в этот театр.) – Подумайте сами, кругом космический век, новые технологии, а балерину по сцене таскают на свисающей с потолка цепочке!

– В том и состоит вся прелесть театра, – безапелляционно отвечал отец. – Театральному искусству должны быть присущи условности. Оно должно беречь эти условности! Вот, положим, из того, что люди летают на другие планеты и устраивают там колонии, еще не следует, что надо отменить пение дуэтов. Хороши бы мы были, если бы в угоду новшествам изменили оперу на декламацию!

– Папа, вы смешиваете оперное и драматическое…

Господин Терентьев подобные споры оканчивал всегда одинаковым способом: он хлопал ладонью по столу, затем улыбался и просил дочь принести ему трубку и табачок, с непременным прибавлением “милая”.

Так что на “Фауста” сестры отправлялись без родителя, исключительно в сопровождении господ Кокошкина и Штофрегена.

Впрочем, последний отчего-то задерживался, так что решено было в конце концов идти без него. Кокошкин сиял от нескрываемой радости. Куда бы ни запропастился Иван, доброе дело он сделал: оставил Татьяну Николаевну наедине с ее верным поклонником. В полумраке ложи, под волшебную музыку, легче будет признаться. И непременно мороженое и шампанское в антракте!

Стефания вела себя очень смирно, чего от нее даже ожидать было нельзя. В экипаже они докатили до театра меньше чем за час. Сидор Петрович, бывший у штурвала, остался в экипаже, наотрез отказавшись входить в “новомодный театр”. “Будь это Малый, – добавил преданный слуга г-на Терентьева, – я, так и быть, посмотрел бы постановочку, но Мариинка – увольте”.

Мариинка сияла легкими огнями в сумраке несуществующей ночи. Тонкая сетка светящихся диодов опутывала старинное зеленое здание, превращая его в подобие хрустального шара, опустившегося на площадь откуда-то из космической дали.

Сезон в нынешнем году закрывался в середине июня; стоял конец мая, и тепло разогретого за день булыжника проникало сквозь подошвы тонких туфель. Возле входа Татьяна Николаевна остановилась и в последний раз огляделась по сторонам, но Штофрегена нигде не было. Со вздохом она нырнула в прохладный яркий холл. Кокошкин приблизился к билетеру и предупредил о том, что, возможно, с опозданием явится офицер Царскосельского гусарского учебного полка.

Девицы уселись в ложе, прочитали незнакомые имена в программке. Стефания облокотилась на бархатные перильца и принялась рассматривать туалеты.

Спектакль начался. Он был расточительно роскошен, и все в нем представало излишеством: каждая нота, каждое замысловатое движение, каждый причудливый костюм, то сливающийся с декорацией, то выпукло выделяющийся на ее фоне. Лиц не было; от людей на сцене остались только голоса – волшебный тенор, волшебное сопрано, зловещий бас, – помещенные внутрь вороха парчовых, атласных, бархатных тканей, свернутых под немыслимым углом.

В первом антракте Стефания измазала мороженым свое театральное платье, кремовое, с жемчужным шитьем на лифе, и, рыдая, скрылась в дамской комнате. Оттуда она вышла с большим мокрым пятном на груди. Вызывающе вздернув голову, она сообщила, что выбросила свой носовой платок и не желает больше об этом говорить. Кокошкин отвел ее в ложу и вручил ей свой бокал шампанского, чтобы она успокоилась, а сам вернулся к Татьяне Николаевне.

Она стояла на блестящем старинном паркете, в самом центре широкого ковра. Театралы прогуливались по этому ковру, описывая круг за кругом, как было здесь заведено, и зеркала в капризных рамах подхватывали то одну, то другую фигуру. Все здесь скользило по поверхности, и люди, и разговоры, все было невесомым и незначительным; музыка нестройно и таинственно зарождалась уже в глубине оркестровой ямы.

Вальсовые плечи Татьяны Николаевны матово поблескивали. В этом мире искусственности они выглядели слишком естественными: чересчур явственно можно было представить себе, как чьи-то губы прикасаются к ним поцелуем.

Она угадала приближение Кокошкина и повернулась к нему, красиво изогнув шею. Он подхватил ее под руку, и они влились в поток гуляющих по ковру.

– Что же Штофреген? – спросила Татьяна Николаевна.

– Не пришел, – ответил Кокошкин.

– Это странно; уж не случилось ли с ним беды? – спокойно проговорила Татьяна Николаевна.

Кокошкин покосился на нее. “Откуда такое спокойствие? – подумал он тревожно. – Не оттого ли, что она к нему равнодушна?”

Ему хотелось бы порадоваться этому обстоятельству, но он не мог. Он знал, что Татьяна Николаевна считает Штофрегена своим другом. За друга она бы беспокоилась. Скорее, здесь нечто иное: если бы с ним действительно что-то случилось, она почувствовала бы это на расстоянии.

Мысль о том, что между Штофрегеном и Татьяной Николаевной может существовать нечто вроде телепатической связи, очень не понравилась Кокошкину.

– Вы не думаете, что с ним беда, – сказал Кокошкин не без потаенной горечи.

Тут прозвучал звонок, и они отправились в ложу, не докончив разговора.

Стефания встретила Кокошкина пустым бокалом.

– Я все выпила, – сообщила она. – Кстати, это уже не в первый раз. Попросите убрать.

Кокошкин выставил пустой бокал на столик перед дверью в ложу. Татьяна Николаевна, шурша платьем, уселась и перевела взгляд на сцену. По всему было видно, что ей очень хорошо.

Штофреген прибыл только к четвертому отделению. Его не сразу заметили, потому что он прошел не в ту ложу, где находились его друзья, а в другую, на третьем ярусе.

Татьяна Николаевна указала на него биноклем:

– Смотрите, господин Кокошкин, вон наш друг. Явился наконец!

– Почему он не с нами? – Кокошкин нахмурился. – Странное опоздание! Он так мечтал об этом спектакле… Две недели только о нем и говорил. Боялся, что кто-нибудь из нас заболеет и не придет.

– Он не один. – Татьяна Николаевна опять кивнула на ложу третьего яруса. – С ним какой-то незнакомый тип.

Стефания вытащила из сумочки огромный полевой бинокль с устройством ночного видения, – она признавала только это чудовище и от души презирала “перламутровую безделушку”, которую держала в руках ее сестра.

Включив устройство ночного видения, Стефания отчетливо разглядела своего друга Штофрегена: тот был встрепан, в безупречном партикулярном платье, с шейным платком в горошек и, насколько видела Стефания, в атласных панталонах, натянутых опасно туго. Вид у Штофрегена был весьма озабоченный.

Рядом с ним восседал незнакомец большого роста, с плоской физиономией и крохотными бегающими глазками. На незнакомце был дурно сидящий фрак. Он горбился и то и дело скреб пальцами то рукав, то спину, – его замечательно длинные руки позволяли ему дотягиваться почти до самых лопаток.

– Что там? – нетерпеливо спросила Татьяна Николаевна и потянулась к биноклю сестры. – Дай посмотреть!

Стефания опустила бинокль между колен и сжала их.

– Ну вот еще! – ревниво сказала она. – Ты сама надо мной смеялась, что я ношу с собой такого армейского монстра, а как выяснилось теперь, я была права! Никогда не знаешь, когда тебе пригодится подобная вещь. Но ты ведь пришла в театр, у тебя подобающий перламутровый карлик, – ну так и смотри себе в него, увеличение в целых полтора раза!..

Татьяна Николаевна едва удержалась от того, чтобы щипнуть ее. Кокошкин тем временем недоумевал и почти не слышал размолвки сестер.

Занавес поднялся, началось четвертое отделение и не замедлили последовать те самые знаменитые пляски, для которых использовались трюки с гравитацией.

При первых же звуках этой музыки спутник Штофрегена насторожился. Он заерзал на месте, затем глянул на Ивана, как бы вопрошая его о чем-то. Штофреген покачал головой и накрыл его руку своей. Некоторое время незнакомец тихо сидел рядом с ним в ложе, но затем лихорадочная решимость овладела им. Он вскочил, оттолкнул Штофрегена и прыгнул на перила ложи. В последней попытке удержать своего беспокойного спутника Штофреген вцепился в фалды его фрака, но тот дернулся изо всех сил, фалды оборвались, и незнакомец, вцепившись пальцами в сеточку на краю перил, повис над партером. Ноги его мерно раскачивались.

Он вытянул губы и издал несколько громких звуков, а затем, замечательно ловко перебирая руками, помчался вдоль всего третьего яруса.

Несколько человек, боясь, что на голову им упадет массивное тело, вскочили с кресел и бросились к выходу. Шум, впрочем, был поначалу слабый: в большом темном зале, завороженном тем, что происходило на сцене, не сразу заметили скачущего господина в оборванном фраке.

Господин же этот метнулся в воздух, плавно взмахнул руками и ногами и повис на перилах лож второго яруса.

Громко завизжала какая-то дама и захлопала программкой по пальцам незнакомца. Он поднял к ней лицо и, шевеля вытянутыми губами, быстро прокричал несколько бессвязных слов.

Затем он с пугающей ловкостью подтянулся и спрыгнул в эту ложу, прямо на колени даме. Она, впрочем, не успела даже испугаться, потому что он сразу же сиганул обратно, и вот уже он, перебирая руками, летит на уровне бельэтажа. Еще миг – и незнакомец очутился на сцене.

Музыка продолжала звучать, танец исполнялся в воздухе, и незнакомец, подпавший под власть гравитационных трюков, вполне подчинился их законам и взмыл над сценой. Он ликующе закричал и раскинул руки и ноги. Сейчас, в ярком свете прожекторов, стало видно, что они равной длины.

Зная причуды главного режиссера-постановщика Мариинского театра, многие из зрителей совершенно не удивились происходящему, напротив – сочли это очередной находкой.

Вереща и подпрыгивая в воздухе, незнакомец, приведенный Штофрегеном, начал хватать танцовщиц за ноги. Он тянул их вниз и сдергивал с них разноцветные шелковые юбки.

Висящие под потолком танцовщицы отчаянно отбивались. Демоническая музыка гремела вокруг них, так что поневоле все они каким-то образом попадали в такт. Танец ведьм был страшным, поистине дьявольским, а господин, избавившись от фрака, предстал лохматым гигантом – истинное воплощение темной силы.

Те малодушные из партера, кто было дезертировал, замерли в проходе возле дверей, а затем один за другим тихонько, стыдясь позора, возвратились на свои места.

– Это же обезьяна! – восхищенно прошептала Стефания.

Татьяна Николаевна опустила бинокль и замерла, сцепив руки. Даже в темноте видно было, что она очень бледна.

Штофреген куда-то исчез, из ложи его не было видно.

Растерявшийся машинист сцены не нашел ничего более удачного, чем выключить антигравитационное поле, так что все танцовщицы и разошедшийся орангутанг с грохотом попадали из театрального поднебесья. Несколько девиц сразу убежали, другие остались сидеть, поглаживая ноги и пытаясь убедиться в том, что с ними ничего не случилось. Орангутанг остался полным властелином сцены. Он принялся скакать, то взбираясь по декорациям, то раскачиваясь на них, то прыгая на пол. Затем он стукнул себя в грудь и испустил дикий ликующий крик.

Занавес рухнул. Овация сотрясла зал. За опущенным занавесом шла сокрытая от посторонних глаз борьба: на орангутанга набросили сеть, повалили его и связали. “Все-таки полное торжество темных сил – это как-то… неправильно, – услышала Татьяна Николаевна из соседней ложи. – И у Гёте такого нет”. – “Кто сейчас следует идеям Гёте? – ответил второй незримый собеседник. – Смысл в том, что…”

Они вышли. Зал постепенно пустел, свет из огромной люстры померк и утратил сверкающую праздничность.

Татьяна Николаевна все не могла заставить себя двинуться. Ложа третьего яруса, на которую она смотрела, не отрываясь, была мертва.

Стефания деловито засунула свой бинокль обратно в сумочку и заметила:

– По-моему, вышло эффектно.

Кокошкин заботливо увел обеих дам.

* * *

В комбинезоне с нашивкой горнодобывающей компании “Балясников и Сыновья” Штофреген казался почему-то меньше ростом. Стефания так и высказалась:

– Какой-то вы щуплый. Я прежде не замечала.

– Гусарская форма зачастую служит вместо мясов, – сказал Штофреген, невесело улыбаясь девочке. – Сняв ее, мужчина лишается большей части своей мускулатуры.

– Иногда она также служит вместо мозгов, – добавила Стефания безжалостно. – На вас глядеть отвратительно! Почему вы не писали мне с гауптвахты?

– Мне не давали чернил.

– Вздор! Можно писать своей кровью, было бы желание… Или вот я читала про одного узника, он макал перо в паука. Протыкал и обмакивал. У пауков чернильная кровь.

– Я бы проткнул собственную шею, но от этого не было бы ровным счетом никакой пользы, – искренне сказал Штофреген, косясь на спутницу Стефании.

Татьяна Николаевна стояла рядом с сестрой и молчала. Это был первый раз, когда они со Штофрегеном увиделись вновь после того случая с обезьяной в театре. Татьяна Николаевна не хотела расплакаться, поэтому лицо у нее было суровое, губы поджаты. Для этого свидания она выбрала деловой костюм с наглухо застегнутой кофточкой и большой брошкой под горлом.

– Ладно, – продолжала Стефания, – а что пилка в пироге? Вы получили ее?

– Да, – сказал Штофреген. И показал косо обломанный зуб. – По-вашему, я мог бы перепилить решетки пилкой для ногтей?

– Она с алмазным напылением, – надулась Стефания.

– Можно я поцелую вас? – спросил Штофреген.

Татьяна Николаевна вздрогнула и посмотрела на него со строгим удивлением, но он обращался к ее сестре. Стефания запрокинула к нему лицо и закрыла глаза. Штофреген осторожно прикоснулся губами к ее опущенным векам.

– Вы очень хорошая, – прошептал он ей.

Она тотчас открыла глаза.

– Я такая хорошая, что отойду сейчас полюбоваться птичками, чтобы вы могли пошептаться с Татьяной наедине? – проницательно осведомилась она.

Штофреген пожал плечами.

– Это не обязательно, – сказал он.

Татьяна Николаевна чуть сощурилась, и он не без удовольствия заметил, что все-таки рассердил ее.

– Сядем, – предложил он.

Они встречались в ресторане, на втором этаже большого здания, принадлежащего компании “Балясников”. Штофреген как служащий этой компании имел право на роскошный обед раз в полгода. Сейчас в ресторане никого не было. Из панорамного окна открывался вид на ярко-синий купол Измайловского собора. Купол вызывал в мыслях не церковь, а почему-то цирк шапито. Фонтанка пряталась между домами, и только изредка на серой или желтой стене вдруг вспыхивал блик, перескочивший на камень с воды.

Птицы, пережившие брачный сезон, лениво цвиркали в большой клетке, стоявшей в углу между окнами.

Татьяна Николаевна даже не глянула на лакея, когда тот вырос возле столика, а Штофреген быстро велел принести бутылку вина получше, сухого печенья и коктейль-мороженое для Стефании.

Когда лакей ушел, Татьяна Николаевна спросила:

– Неужели это был единственный способ?

Штофреген пожал плечами. Жест был рассчитан на тяжелые эполеты, поэтому получился неловким.

– Мне однозначно дали понять, что скандал замнут только в том случае, если я выйду в отставку и покину Землю. Служба в охране у Балясникова – наилучший выход. Все одобрили.

– Я не об этом, – сказала Татьяна Николаевна. – Я об обезьяне…

Он удивленно уставился на нее поверх бокала.

– Но вы ведь сами говорили, что любите обезьян!

– Люблю – однако не в Мариинском театре…

Штофреген медленно покачал головой.

– Если любишь – то любишь всегда и везде, – проговорил он. – И на Земле, и на Этаде, и на Варуссе…

– И в мундире, и в кандалах, – добавила Стефания. – Как Мария Волконская.

– Мария Волконская в первую очередь любила кандалы и уже во вторую – своего мужа, – сказала Татьяна Николаевна, морщась. – И потом, Стефания, какое это имеет отношение к орангутангу?

– Похоже, никакого, – признал Штофреген. – Но Аркадий-то каков!..

Аркадий Рындин, хозяин и дрессировщик орангутанга, при разбирательстве дела все вины переложил на господина офицера и фактически вышел сухим из воды. Его дядюшка, архитектор и собиратель бабочек, оплатил символический штраф, а Аркадий украсил свою афишу изображением орангутанга в опере и соответствующими надписями, отчего и сборы возросли в три раза.

– Аркашка хотя бы мог предупредить, – продолжал Штофреген, который, очевидно, совершенно не был зол на дрессировщика за то, что тот сдал его с такой легкостью и охотой, – что Жюльен выступает под музыку из “Фауста”. Так нет же, каналья, смолчал! Жюльен – действительно умница. Видели, как он фрак носит? Не всякий надворный советник с эдаким изяществом носит!.. Он и сидел смирно. Я ему мороженого купил. А билетер ничуть не удивился, завидев меня с приятелем. “А, – говорит, – господин царскосельский гусар, насчет вас меня предупреждали…” Все бы прошло наилучшим образом, если бы не “Фауст” проклятый… Жюльен как заслышал знакомую музыку – весь напрягся, бедный: его же за это хвалят, угощают… Разве удержишь орангутанга? Он и вырвался…

– Скажите, – перебила Татьяна Николаевна, – для чего вы это сделали? Если отвлечься от любви к обезьянам. Зачем?

Штофреген помолчал немного.

– Если я скажу, что обезумел от любви к вам, вы ведь не сочтете причину достаточно уважительной, – проговорил он наконец. Он опустил голову и долго смотрел на скатерть, а потом поднял взгляд на Татьяну Николаевну и улыбнулся. – Но если отбросить подробности, то вот вам самый прямой ответ.

– Глупости! – Она вспыхнула.

Тут опять возник лакей с огромным коктейлем для Стефании. Мороженое всевозможных цветов, усыпанное орехами, тертым шоколадом, цукатами и свежими фруктами, громоздилось в форме витой башни. Стефания взяла ложку и смело порушила самое основание башни.

Штофреген грустно смотрел на Татьяну Николаевну.

– Согласен, это было глупо, – признал он, – но я ведь только что объяснял, что обезумел от любви. Я как будто переместился в совершенно другой мир, где действуют иные законы, для обычной жизни неприемлемые. Положим, ваш папенька…

Татьяна Николаевна протянула ему бокал, чтобы он налил ей еще вина.

– Я не успеваю за вашей мыслью, – сказала она. – Она скачет, как орангутанг. При чем здесь мой папенька?

– Ваш папенька вряд ли одобрил бы поползновения на ваш счет со стороны подпоручика, пусть даже Царскосельского гусарского – но все-таки учебного – полка. К тому же я не просто остзейский барон, а фальшивый остзейский барон. То есть еще более двусмысленная и зловещая фигура, чем это могло бы показаться. Так каким же образом я мог завоевать его симпатию? Только какая-нибудь резкая, экзотическая выходка, которая говорила бы о сходстве наших вкусов!

– Выражайтесь яснее, – приказала Стефания и вернулась к сосредоточенному разрушению башни.

– Господин Терентьев полагает, что Мариинский театр являет нам символ вырождения классического искусства, – продолжал ободренный Штофреген. – Стало быть, всякий, кто разделяет его воззрение, может надеяться на некоторую симпатию с его стороны.

– И что вам мешало подойти к папеньке во время какого-нибудь приема и заговорить с ним на эту тему? – осведомилась Татьяна Николаевна.

Штофреген и Стефания поглядели на нее с двух сторон с совершенно одинаковым выражением удивления на лицах.

– Превосходно! – иронически воскликнул Штофреген и залпом допил вино. – За кого вы меня принимаете? За человека, лишенного всяких понятий? По-вашему, я во время приема подхожу к господину Терентьеву и произношу такой текст: “А кстати, господин Терентьев, я тоже против вырожденцев из Мариинского…” Да? Он смотрит на меня сквозь пенсне, – Штофреген очень похоже передразнил привычный жест господина Терентьева, – и пожимает плечами. Ибо примет меня за дурака. И не без оснований. Так, по-вашему?

– И вы сочли, что лучше… – начала было Татьяна Николаевна.

Штофреген наклонился к ней через стол и жарко схватил за руку, но тотчас, опомнившись, выпустил.

– Только вообразите себе: весь город заговорит о том, что на “Фаусте” в Мариинском в ложе сидела обезьяна и никто на это не обратил внимания. Как будет скомпрометирован театр! Разве ваш батюшка не одобрил бы этого? Разве не признал бы, что я молодец?

– Он так и сказал, – брякнула Стефания, не обращая внимания на пронзительный гневный взор старшей сестры. – Сложил газету и рокотал на эту тему больше получаса. Сидор Петрович вполне разделил с ним это мнение. “Я, – говорит Сидор Петрович, – видал, как они через задний ход орангутанга тащили, очень в духе новомодного искусства”.

– Вы перестарались, – сказала Татьяна Николаевна, обращаясь к Ивану Штофрегену.

– Военная карьера окончена, – согласился Штофреген, – но это еще не означает, что окончена самая жизнь. Вы будете писать ко мне на Этаду?

– Запаситесь сборниками старинных писем! – сказала Татьяна Николаевна. – Недавно издали целое собрание. Читайте и плачьте!

– А если серьезно? – настаивал он.

– Сперва вы напишите. Пришлите адрес. – Она встала. – Нам пора. Стефания, заканчивай! Не провожайте нас, господин Штофреген.

Он встал и взял ее за плечи. Она изо всех сил нахмурилась, и тогда он поцеловал складочку меж ее бровями.

– До свидания, Татьяна Николаевна.

* * *

Дорогая Стефания!

Пишу Вам с нового места, сам не зная, когда дойдет до Вас этого письмо и случится ли такое вообще. Однако, рискуя малым, надеюсь выиграть много и сохранить, по крайней мере, в неприкосновенности нашу дружбу.

Времени здесь у меня предостаточно, поэтому буду писать обо всем, на что упадет взгляд, подобно простодушному дикарю, поющему свою бесхитростную песнь.

Этада представляет собой грустный мир, где бо́льшую часть суток все погружено в розовато-палевые сумерки. Толстый слой облаков не сходит с неба; здешнее светило едва прокладывает себе путь и теряет бо́льшую часть своих сил по дороге к бедной почве. Растительность здесь обширная, по большей части отличающаяся широким темным листом и мелкими бледными цветочкам, – будь они девицами, я бы сказал, что они имеют обыкновение от обмороков и дурноты растирать виски уксусом. Но увы! Они суть лишь бессловесная флора, и не их вина, что один лишь их вид навевает уныние.

Обиталище наше располагается в чаще невысокого леса, где столько разного рода вьющихся растений-паразитов, что непонятно делается, на чем же они, собственно, паразитируют. Говорят также, что спать на открытом воздухе небезопасно: несколько лет назад одна девушка-ботаник слишком увлеклась работой и задремала среди мягких мхов; и что же? Даже следа от нее не нашли, за исключением почему-то башмачков – их придирчивая флора по какой-то причине отринула и оставила лежать на поверхности. Все прочее безвозвратно растворилось в почвах Этады.

К чести здешней растительности следует сказать, что она довольно питательна, особенно своими кореньями, и не слишком агрессивна, поскольку медлительна и способна одолеть лишь спящего человека, да и то постепенно.

Медлительность и упорство – вот ключевые понятия здешней жизни, и касаются они не только зеленых членов общества Этады, но также и членов всех прочих окрасов и фактуры кожи.

Десяток гладкокожих, говорящих по-русски и ходящих на задних ногах, – надеюсь, Вы уже догадались, о ком идет речь, – проводят дни свои в пяти небольших легких домиках, служащих укрытием от ветра и дождя, ползучих растений и насекомых; сказать, что они также помогают охранять уединение, было бы излишеством. Впрочем, все члены нашей экспедиции – одна большая дружная семья под тираническим началом г-на Пафлагонова.

Господин Пафлагонов – небольшого роста, лысый, как ладонь, и чрезвычайно подвижен. Он может очутиться рядом с тобою в любое мгновение, когда ты менее всего ожидаешь его увидеть. Эта полезная особенность помогает ему быть в курсе всего происходящего на базе, так что нечего и пытаться скрыть какие-либо идеи, чувствования или разговоры: он все узнает.

Его тень несколько раз уже упадала на этот листок через окно домика, где я обитаю. Домик этот крайний и одним окном выходит на густой лес, который имел бы несколько зловещий необитаемый вид, если бы его не скрывала постоянно пелена то дождя, то тумана, которая почему-то придает всему домашнюю уютность.

Другое окно моего домика соседствует с жилищем г-жи Шумихиной, суровой дамы лет пятидесяти с лишком, и ее подопечной, г-жи Колтубановой, очень хорошенькой молодой особы, в которой самой примечательной чертой являются брови: совершенно прямые, они срослись над переносьем. Эта широкая черная черта абсолютно правильного горизонтального направления придает ее хорошенькому личику странное и по временам весьма ученое выражение.

Последнее – очень кстати, поскольку обе дамы представляют собой исследовательниц, и я до поздней ночи могу слышать через окно, как они спорят между собой, подчас не стесняясь в выражениях, – а выражения в научной среде случаются такие, что от них покраснел бы и гусарский денщик! Но в их устах это звучит на удивление невинно и даже трогательно.

Другой характерной особенностью обеих ученых дам я смело могу назвать цыпки, покрывающие их руки почти до локтей. Особенно это заметно у бедняжки Колтубановой, обладательницы чудесных ямочек над каждым из пальчиков и по две – на каждом локте.

Пишу сейчас как объективный ценитель женской красоты вообще и даже как в своем роде исследователь; обстановка научных трудов заразительна!

Двумя следующими объектами моих наблюдений стали наши рабочие, Долгушин и Семыкин, замечательные лишь тем, что у себя на родине, в Вологодской губернии, они были горькими пьяницами. Вам это наверняка неизвестно, но торговый дом “Балясников и Сыновья” имеет контракт с одним из религиозных обществ Попечения о трезвости и время от времени берет на перевоспитание самых безнадежных участников этого сообщества. Отправив Долгушина с Семыкиным на другую планету и поместив их в лагерь, где все разговоры ведутся только на ученые темы, а алкоголя, пригодного для пития, нет в заводе, общество Попечения о трезвости рассчитывает полностью исцелить их от несчастного недуга.

Метода это действенная и применяется уже много лет с неизменным успехом. Добавлю также, что “Балясников и Сыновья” ничего не платят этим работникам за их труды, а напротив, получают денежное вознаграждение от сообщества трезвенников; двойная выгода – нет, тройная! Ибо не будем забывать о пользе, которую принесет миру исцеление этих двух несчастных.

Обязанности Долгушина с Семыкиным заключаются в том, чтобы всегда быть на подхвате, в готовности поднять эту тяжесть, перетащить ту, поставить указанную “фиговину” в нужное место или же передвинуть ее, куда покажут. Работа неквалифицированная, но необходимая! Кроме того, они прибирают на территории и вообще следят за чистотой.

Речь их отличается крайней невнятностью, как будто каждый держит во рту по две очень горячих картофелины и в таком положении пытается говорить. Однако это, опять же, к лучшему, поскольку разговор обоих вологодских уроженцев пересыпан таким количеством непристойных выражений и слов, что только диву даешься. Впрочем, нрав у обоих беззлобный.

Помимо уже указанных членов нашего небольшого кружка здесь имеются супруги Волобаевы, Сергей и Екатерина. По непонятной для меня причине Катишь (как Вам нравится такое прозвище?) именует своего мужа не иначе как Ласкарь – очевидно, полагая, что это слово обозначает человека, склонного к ласкам, в то время как оно является именем какого-то из византийских императоров. Впрочем, не берусь судить о степени образованности Катишь – возможно, ей это также известно, но в своих обращениях к супругу она прибегает к так называемой “народной”, или “ложной”, этимологии.

Катишь и Ласкарь чрезвычайно молоды, даже на мой взгляд, – им лет по двадцать с малым, оба они недавно закончили обучение в столичном университете по курсу биологии и выехали на Этаду в качестве лаборантов. Бо́льшая часть их жизни протекает в лаборатории – просторном приземистом здании посреди нашего лагеря (домики, где все мы обитаем, составляют как бы забор или, по-военному говоря, периметр). Катишь отличаешься чудовищной неряшливостью, что почти совершенно уничтожает ее природную миловидность: одежда этой молодой особы всегда так засалена, что мне остается лишь изумляться силе ее врожденного экзистенциализма. Ибо без экзистенциализма немыслимо до такой степени испачкать комбинезон с водо-, грязе– и пылеотталкивающим покрытием. Серые волосы Катишь, заплетенные в две короткие худосочные косички, болтаются на висках, обрамляя кругленькое лицо с широко раскрытыми, бледными глазами. Некая мысль постоянно бороздит чело Катишь, отчего на нем всегда тонкой рябью пробегают морщинки; но что это за мысль – дано знать только Ласкарю.

Сергей “Ласкарь” Волобаев (таков его полный императорский титул) представляет собою омужествленный вариант Катишь, то есть он повыше ростом, менее округл и говорит более низким голосом; все прочие характеристики у него точь-в-точь сходны с жениными.

Главной их заботой является подготовка препаратов для исследования, поэтому они постоянно что-то перетирают в ступках, делают срезы, состязаясь между собою (чей срез тоньше и т.п.), раскладывают пинцетами “предметные стекла” – словом, живут полной жизнью.

Кажется, мои живые картинки успели Вас утомить. Я и сам несколько утомлен ими, но что поделать! Скука довлеет, и злословие становится моим единственным развлечением. Как многие привлекательные молодые девушки Вы, наверное, задаетесь вопросом: откуда берутся старые девы со всем характерным для них набором пороков – любопытством, пересудами, осуждением, злопамятством, узостью интересов и т.п.? Я тоже прежде спрашивал себя об этом (хотя никогда и не был привлекательной молодой девушкой). Что ж, теперь я знаю ответ.

Как прекрасны молодость и свежесть! Но все это вянет под воздействием скуки и ограниченности пространства. И если не появится в самом быстром времени некто, способный прорвать эту оболочку и вывести девицу на свет, из нее разовьется старая дева, всем недовольная и наблюдательная лишь для того, чтобы заражать самый воздух вокруг себя миазмами своего недовольства.

Это мой портрет, дорогая Стефания. И потому на сегодня заканчиваю мое ужасное письмо.

Всегда Ваш неизменный друг,

начинающая старая дева

Иван Штофреген.

* * *

Дорогая Стефания!

Из-за того, что сезон дождей затянулся, почтовой “кареты” до сих пор нет, поэтому – больше от нечего делать, чем в действительности полагая, что могу Вас этим развлечь, – пишу второе послание вслед за первым.

Вчера у нас был небольшой праздник в честь двойных именин: Сергия и Вакха. О Сергии (Волобаеве) я уже Вам рассказывал; остался последний из моих нынешних товарищей, которого я Вам еще не представил, и его имя Вакх, а служит он при экспедиции поваром. Так что обед, можете не сомневаться, был приготовлен на славу – у меня до сих пор тяжесть в желудке.

(Я долго колебался, писать ли последнюю фразу: в письме к другу она уместна, но совершенно невозможна в послании к девице; поразмыслив, я счел, что Высочли бы меня недостойным дружбы, если бы я уклонился от упоминания подобного факта.)

Итак, мы объелись, и Семыкин, выкатив налитые кровью глаза, объявил, что обжорство служит к опьянению гораздо страшнее, нежели бутыль водки винтом или десять кружек пива в жаркий день, когда солнце “эдак шпарит по затылку”.

С точки зрения нравственной Вакх представляет собою точную пару к г-ну Пафлагонову (начальнику экспедиции, если помните); но только г-н Пафлагонов властвует над всеми и вся, а Вакх – только над областью кухни и продуктов. Вы можете работать спустя рукава или говорить гадости, – со стороны Вакха все это сойдет вам с рук; но упаси вас Боже прикоснуться к чему-либо из продуктов без санкции Вакха! Да если вы даже сухарик из мешка украдете – Вакх непременно об этом прознает и поставит на вид.

Он чрезвычайно обидчив и блюдет свою абсолютную власть на кухне еще более ревниво, нежели султан следит за нравственностью вверенных ему Аллахом одалисок.

Внешность Вакха такова: он молод, угрюм, худ, с засаленными черными волосами, свалявшимися в косицы. Бо́льшую часть времени Вакх, точно мумия, запеленут в белоснежные ткани: его голова тщательно обвязана косынкой на пиратский манер, руки погружены в нарукавники, бедра препоясаны фартуком, и все эти предметы чисты, как погребальный саван.

В таком виде он колдует на кухне, стряпая из доставленных с Земли припасов и местных ингредиентов какие-то немыслимые блюда. Подозреваю, в Вакхе также дремлет экспериментатор, и он проводит свои исследования, избрав объектом нас, своих вечно голодных подопечных.

Эта часть Этады совершенно пустынна. Ни один корабль не садится на ее поверхность, за исключением тех, что присылают “Балясников и Сыновья”. Ни одно людское поселение не вырастает поблизости. До колонизации этой части планеты еще очень далеко – если колонизация вообще состоится, что сомнительно, учитывая хрупкость и уникальность здешней экологии.

Поэтому вся служба охраны, которую представляет Ваш друг Иван Штофреген, из него одного и состоит; делать здесь мне совершенно нечего, а помогать рабочим или лаборантам – выше моего достоинства. Поэтому я провожу дни в чтении или рисовании художественных набросков, в чем более-менее преуспел. Я составил уже целый альбом узоров здешних листьев. По возвращении на Землю я рассчитываю продемонстрировать его Вам, и берегитесь, если он Вам не понравится! Как все старые девы, я чрезвычайно дорожу своими ремесленными навыками, хотя бы и ничтожными, и страшно стал обидчив.

Наверное, Вы уже задавались вопросом – чем же мы, в конце концов, занимаемся на Этаде? Увы, обладая абсолютной творческой свободой во всем, что касается личной жизни и привычек моих сотоварищей по экспедиции, я не имею никакого права рассказывать о собственно научной цели экспедиции и о предмете исследования. Все это является секретной собственностью дома “Балясников и Сыновья”.

Сегодня мы, собравшись в столовой, много говорили о средствах очистки воды. Вакх совершенно ею неудовлетворен. Он утверждал, что имеющиеся в наличии приборы фильтрации болотной воды недостаточны.

– Вот и нынче – если кто еще не распробовал, – рассуждал он, – все блюда имеют отчетливо болотистый привкус.

Тут госпожа Шумихина сурово отложила ложку и воззрилась в пустую стену, а госпожа Колтубанова удивленно произнесла:

– А я думала, что это новый особенный букет. Очень экзотично. Пикантный вкус, вроде даров моря.

Вакх схватился за волосы, устрашающе задергал их, как бы пытаясь покончить жизнь самооскальпированием, и разразился речью о вкусовых рецепторах и сосочках. Полагаю, эти познания он почерпнул из одного научного издания, которое выписывает для базы г-н Пафлагонов и которое неизменно оставалось непрочитанным, поскольку главный его редактор развивал идеи, противные ученому уму г-жи Шумихиной.

Вот еще одна любопытная особенность научного мира, в который я волею судьбы оказался погружен и в котором играю странную роль наблюдателя! Здесь могут выписывать какое-либо издание лишь для того, чтобы демонстративно игнорировать его. Подозреваю, г-жа Шумихина лелеет тайную мечту о том, как главный редактор или кто-либо из постоянных авторов сего альманаха прихотью судьбы окажется заброшен на нашу базу и узрит свое детище сваленным в углу и покрытым пылью!

Кстати, тема очистки воды – не такая уж праздная, как могло бы показаться на первый (непросвещенный) взгляд. Дело в том, что здешняя вода, если относиться к ней без должного внимания, служит мощным стимулятором нежелательных мутаций. (Как видите, дорогая Стефания, в моей речи все больше появляется научных оборотов!)

Известен случай, когда молодая девушка, лаборантка, так увлеклась своими исследованиями, что не обратила внимания на качество питьевой воды и выпила стакан неочищенной. И что же? Спустя несколько часов кожа ее покрылась пузырями, через день эти пузыри затвердели, а еще через месяц из них проросли пучки густых черных волос!

Чувствую, что уже утомил Вас своей писаниной, поэтому спешу распрощаться, – а почтовая “карета” опять не прибыла, так что, кажется, скоро Вам придется опять утомлять зрение каракулями, выходящими из-под пера Вашего неизменного и преданного друга

Ивана Штофрегена,

почти мутанта.

* * *

Дорогая Стефания!

Сегодня точно ожидается почта; корабль с орбиты настойчиво запрашивал погоду, координаты и котлеты. Вакх ворчит по этому поводу, однако покоряется. Настроение у всех как в сочельник рождественский: что-то привезли нам из метрополии!.. Жаль, конечно, что условия местные не позволяют устанавливать прямую связь, так что всякое общение возможно лишь по старинке, при помощи бумажных писем, но, с другой стороны, это и к лучшему: во-первых, меньше глупостей наболтаешь (все-таки за пером проще уследить, чем за языком!), а во-вторых, можно тешить себя мечтаньем о том, что твое письмо ждут и, быть может, еще даже и не получив его, уже по догадкам пишут свой ответ.

Так что я не оставляю надежды на то, что курьер вручит мне от Вас листок… а может быть, и листок от досточтимой Татьяны Николаевны. (Гневается ли она все еще так сильно? или же Ваш папенька сумел убедить ее в правильности моего поступка? Надеюсь, Вы предвосхитили мой вопрос и уже на него ответили.)

Однообразие здешней жизни порождает в людях то, что принято именовать “чудачествами”. Обо мне Вы уже знаете, что я сделался сплетником и старой девой. Г-жа Шумихина из всех нас самая выдержанная, и вся ее странность заключается в том, что свою работу она считает за главный отдых, почему и предается лабораторным и полевым исследованиям всякую минуту, пренебрегая даже сном.

Г-жа Колтубанова в силу молодого своего возраста вздумала было развлечься безнадежной страстью к г-ну Волобаеву; остановило ее не женатое состояние и даже не прирожденная его неряшливость, но то обстоятельство, что избранник ее девичьего сердца – лаборант, в то время как сама г-жа Колтубанова – дипломированный специалист. Это неравенство в несколько дней уничтожило всякую любовь. Впрочем, подозреваю, что г-н Волобаев ничего даже не заметил, и вся история развивалась лишь для г-жи Колтубановой и для меня, грешного и любопытного.

Долгушин и Семыкин ни с того ни с сего едва не поубивали друг друга. Это был первый случай, когда потребовалось вмешательство службы охраны – то есть мое. Таинственное происшествие! Только что они тащили тяжелый ящик с образцами, тщательно запакованными в колбы толстого стекла, и, по обыкновению, переговаривались (или переругивались, что в их исполнении одно и то же). И вдруг ящик падает, чудом не уничтожаясь, и оба наших рабочих, без всяких предупредительных сигналов, которые были бы заметны со стороны, сплетаются в смертельном объятии и катятся по земле.

Взывать в подобных случаях к рассудку бессмысленно, стрелять – означает убить сразу обоих полезных членов общества, ввязываться в битву самому – верный способ быть убитым, а до пожарного крана было довольно далеко. Поэтому я принял единственно возможное решение и начал забрасывать их камнями и кусками сырой глины.

Поначалу они не проявляли никакой чувствительности к граду ударов, сыпавшихся на них из воздуха, но затем болевые импульсы наконец завершили свой неспешный променад по нервным окончаниям воспитанников общества Попечения о трезвости, и они с глухим злобным рычанием обратились на меня.

Я же навел на них лучевой пистолет и объявил им об аресте. Пребывание под стражей хоть и замедлило работы по перемещению брошенного ими ящика из точки “А” в точку “Б”, зато благотворно сказалось на поведении обоих наших рабочих.

– Мы решили разобраться по-тихому, – объяснял мне потом Семыкин совершенно дружески. – А вы сразу камнями кидаться!.. Нехорошо как-то, без уважения.

– Что значит – по-тихому? – изумился я, как мне представлялось, справедливо. – Что же тогда, по вашему мнению, будет громко?

– А если бы мы словами! – ответил Семыкин, глянув недоуменно. Очевидно, его изумляла моя недогадливость. – Здесь все-таки дамы.

Я решил не спрашивать, что такого сделал Долгушин, чтобы набрасываться на него с кулаками. Предоставил дальнейшие разговоры “по душам” господам из общества Попечения.

Долгушин после ареста выглядел еще более опечаленным, нежели его собрат, и на мой участливый вопрос отвечал угрюмо, что не представляет себе, в каких выражениях описывать происшествие в своем дневнике.

Так для меня открылась еще одна сторона их работы над собой: оба они, невзирая на общую малограмотность, принуждаемы были к ведению дневников. Привычка эта, впрочем, полезная; недаром и многие девицы ею страдают! Я давно для себя постановил: гляди, как делают девицы, и поступай сходно – не прогадаешь.

Вообще же сходство между девицами и военными всегда было для меня очевидно: и те, и другие вынуждены подчиняться старшим, и у тех, и у других сильно развита внутренняя жизнь; кроме того, они чувствительны, таятся, ходят стайками, следят за модой, боятся не быть “как все”, переписывают в тетрадки стихи, подписывают друг другу карточки, суеверны и строго придерживаются однажды заведенных традиций. Возможно, Вы назовете еще несколько общих черт, но и перечисленных довольно для подтверждения моего вывода!

Интересно было бы сравнить дневник Долгушина с дневником какой-нибудь кисейной барышни, не находите? Какое различие – при всем сходстве занятия! И все-таки целью этого занятия будет приближение внутреннего мира Долгушина к внутреннему миру барышни. Бывший пьяница учится отслеживать движения своей души и приставлять к каждому помыслу по часовому с ружьем. Какая тяжелая работа!

Если уж помыслы преследуются и изгоняются, то что сказать о столь безобразном и, главное, манифестированном явлении, как драка!.. Ужасно, не находите?

Смеетесь ли Вы сейчас или с озабоченной миной покусываете губку? Я пытаюсь представить себе Ваше лицо, милая Стефания, а вижу лицо Татьяны Николаевны с осуждающим взглядом и поджатыми губами. Она ведь даже не поцеловала меня на прощание. Очень была сердита, и мысль об этом меня угнетает. Надеюсь, сейчас она смягчилась и даже плачет по ночам. Если плачет, непременно сообщите мне, меня это известие чрезвычайно утешит.

Я так откровенен с Вами насчет моих сердечных дел! Надеюсь когда-нибудь встретить с Вашей стороны подобную же откровенность.

Однако я увлекся и не рассказал о чудачестве господина Волобаева. Он решил предаться, так сказать, совершенно первобытному образу жизни. Некоторое время он развивал идеи насчет того, что жене надлежит сидеть в пещере и поддерживать домашний очаг, а мужу – ходить в джунгли на охоту и приблизительно раз в неделю убивать по мамонту.

В сообществе нашем, где научный отдел возглавляет женщина, такую речь сочли “изумительно глупой” (г-жа Шумихина) и “вопиющей неделикатной” (г-жа Колтубанова).

Что до господина Пафлагонова, то он высказался еще более определенно:

– Так нынче этому в университетах обучают – как поскорей одеться в звериные шкуры и с дубинкой в руке удрать в джунгли? Вот уж не знал! И что, много заплатили Ваши родители за подобное обучение?

Согласитесь, преядовитое высказывание! Обличаемый со всех сторон за свою откровенность, г-н Волобаев совершенно смутился и опустил голову, однако не подумайте, что он сдался! Отнюдь! Наш новоявленный неандерталец в очках сконструировал арбалет (типическое оружие для охоты на мамонтов) и объявил о предстоящем испытании.

– Вам как начальнику службы охраны это было бы интересно, – добавил он, глядя на меня в упор.

Я понимал, что ему необходима публика и что публика эта не может ограничиваться одною Катишь: такое невнимание было бы слишком болезненным для его самолюбия. Поэтому ответил:

– Полагаю, мне необходимо убедиться в том, что это оружие не опасно.

Он так и вспыхнул:

– Для чего же конструировать неопасное оружие? Вы меня, батенька, чрезвычайно изумляете!

– В мамонта трудно промахнуться, – сказал я (подозреваю, что невпопад). – Да проще всего угодить человеку в глаз и выбить. Нарочно целиться – ни за что не попадете, а вот по случайности – это запросто.

Он назначил время испытания и ушел, прибавив:

– Раз вы такой подозрительный, приходите непременно.

Я пошел к Долгушину с Семыкиным и приказал им также быть на испытаниях. “Потом запишете свои ощущения в дневник”, – прибавил я. Они, кажется, приняли этот довод с благодарностью. Я понемногу расширяю таким способом их кругозор, и от наблюдений за собой они постепенно переходят к наблюдениям вообще; если так будет продолжаться и далее, то их дневники когда-нибудь опубликуют в качестве неоценимого документа нашей экспедиции!

Во время испытаний г-н Волобаев сперва стрелял в дерево и даже один раз попал, а две стрелки улетели в густую чащу и там сгинули. Если их не утащили царевны-лягушки, то уж не знаю, что на сей счет и думать.

Выдергивая уцелевшую стрелку из ствола, Волобаев сказал мне:

– Я вот размышлял насчет того, что вы сказали, Иван Дмитриевич. И знаете что? У кого на глазах очки – тому вообще не след бояться, потому что стекла весьма прочны и защитят глазное яблоко даже от стрелы.

– Я бы не был так уверен, – возразил я.

Он рассмеялся с легкой ноткой презрения.

– Возьмите мой арбалет и стреляйте прямо мне в глаз. Да не бойтесь же! Вы ведь военный, не промахнетесь.

Я взял арбалет – он оказался довольно тяжелым и, следует отдать должное нашему лаборанту, сделанным на славу, – и опустил его.

– Я не стану стрелять в вас, господин Волобаев, – возразил я, – потому что это противоречит моим правилам. И я не верю в достаточную прочность ваших очков. Напротив, я убежден в том, что подобный выстрел станет для вас смертельным.

Он с презрением рассмеялся, сорвал с носа очки и бросил их на мох.

– Ну так стреляйте просто в очки, – сказал он. – Сделайте это, нерешительный человек, и убедитесь в том, что не существует решительно никакой опасности.

Я прицелился и надавил на спуск.

Разумеется, все произошло ровно так, как я и предполагал: стрела разбила стекло вдребезги, прошла насквозь оправу и вонзилась в землю. Волобаев побледнел и, пытаясь скрыть растерянность, поднял с земли разбитые очки.

– Да, – философски заметил Семыкин, – вот что значит – судьба.

Мне представилось вдруг слово “судьба”, написанное его почерком. Оно повисло в воздухе, пылая, как то загадочное изречение, что явилось царю Валтасару во время пира.

– Ежели господин офицер говорит, чтоб по глазам не стреляли, так и не надо умничать, – проворчал Долгушин, косясь в мою сторону.

– Возьмите ваш арбалет и спрячьте хорошенько, – обратился я к Волобаеву. – Отменное оружие вы сделали. Каждый выстрел выбивает максимальное число очков!

Окончательно уничтоженный, Волобаев удалился.

Теперь Вы видите, в каких нелепых похождениях мы проводим свободное время. Однообразие для человека бывает более убийственно, нежели самые тяжелые испытания, поэтому подобного рода чудачества диктует нам не столько извращенная фантазия, сколько самый примитивный инстинкт самосохранения.

Впрочем, с инстинктами следует быть осторожнее (для чего и “подключается интеллект”, по выражению г-жи Шумихиной). Еще прежде нас, в другой экспедиции, здесь побывала одна лаборантка, которая втайне от всех изобретала универсальное топливо, способное гореть при любых обстоятельствах и влюбой атмосфере. Таким образом она рассчитывала прославиться и посрамить тех, кто хулил ее ум (об этом потом прочитали в ее дневнике). И что же? В самый день испытаний произошел взрыв, и от лаборантки не осталось даже шпилек из прически! Злополучная девица разлетелась на большом диаметре, расточившись для сего на множество мелких корпускулов.

Сей несчастный случай, впрочем, не отвратил от исследований другую лаборантку, подругу покойной, с которой они писали одну диссертацию на двоих.

Вторая лаборантка экспериментировала с другими составами, отчего в один прекрасный день, словно надеясь превзойти свою предшественницу в экзотичности, она полностью растворилась и явила сотоварищам по экспедиции плачевную картину лужицы, состоящей из подвижной, похожей на ртуть жидкости, на дне которой виднелись зубы, короткие оранжевые волосы и стеклянные бусы.

Некоторое время эту лужицу исследовали на предмет наличия в ней остаточного разума, но в конце концов вынуждены были признать, что потеряли бедняжку.

Вот какими опасностями человек подчас окружен со всех сторон на незнакомой планете!

Впрочем, всего этого надеется счастливо избежать и в конце концов обнять Вас

Ваш преданный друг

Иван Штофреген.

* * *

– Экспедиция не могла раствориться бесследно! – сказала Татьяна Николаевна.

Они с сестрой сидели в небольшом уличном кафе под легкими белыми зонтиками. Ветер с Невы то и дело налетал на них и беспощадно трепал эти зонтики, особенно лютуя насчет фестонов, но почему-то щадил посетительниц, – должно быть, довольствовался одной только своей привычной добычей.

Если бы этот ветер рисовал художник, то использовал бы на картине широкие мазки: вся панорама была расточительно просторной, и крохотный желтый дворец Александра Меншикова на противоположном берегу Невы выглядел игрушкой.

– Странно, – сказала Стефания, – мы вроде бы на открытом пространстве, – она махнула рукой в сторону Сенатской площади и титанической арки Сената– Синода, а затем кивнула на необъятную Неву, – но здесь почему-то уютно. Вероятно, лето так действует. Лето – приятный теплый домик для всех людей.

– Тебя совершенно не беспокоит то, что могло случиться с Иваном Дмитриевичем? – спросила Татьяна Николаевна.

– Штофреген предупреждал, что могут быть перебои с почтой, – ответила сестра, пожимая плечами. – Электронная связь из-за особенностей атмосферы Этады невозможна, а бумажная почта, по своему обыкновению, весьма ненадежна. В этом ее экстремальная прелесть, если угодно. Я в состоянии оценить подобное. Не понимаю, почему ты недовольна.

– Я не… недовольна, – выговорила Татьяна Николаевна. И всплеснула руками: – Как к тебе относиться, Стефания? Ты уже не ребенок, а ведешь себя… как чудовище!

Стефания подняла глаза от вазочки с мороженым, где учинила, по своему обыкновению, страшный разгром, смешав белое, розовое и ореховое:

– Господин Гюго утверждает, что нужен особый талант для того, чтобы быть чудовищем. И у меня он есть. Не завидуй так явно – это неприлично.

Татьяна Николаевна, как ни сердилась, против воли залюбовалась сестрой. Стефании исполнилось уже тринадцать; на ней были открытое летнее платье из “хорошенького ситца”, с легкими голубыми цветами по палевому фону, и соломенная шляпка с бархатным бантом. Нынешним летом Стефания начала взрослеть, грудь ее округлилась, и медальон на тонкой цепочке это подчеркивал: цепочка красиво изгибалась, спускаясь вниз, к вырезу платья.

Сестры приехали погостить у Аннет и полюбоваться разводкой мостов; но истинная причина их визита была совершенно другая. Ни Стефания, ни Татьяна Николаевна ни словом о ней не обмолвились в разговорах с отцом и с Аннет, когда устраивалась эта поездка.

От Штофрегена после нескольких писем вначале не было ни слуху ни духу. Все запросы по связи ни к чему не привели: Татьяна Николаевна все время наталкивалась на автоответчик, который всегда сообщал разное.

– По крайней мере, тебе не приходится, запинаясь, объяснять, что ты – его “знакомая”, – утешала сестру Стефания. – Или врать, будто ты ему приходишься тетушкой. Или тетушкой его крестной матушки. Или еще что-нибудь глупое.

– Что бы там ни говорили о ненадежности бумажной почты, – сказала Татьяна Николаевна, – а все-таки это ненормально. Прислать три письма вначале – и потом молчок почти восемь месяцев!

– Видимо, не было транспорта. Иван Дмитриевич много сетовал на то, что плохо ходит транспорт, – сказала Стефания, наслаждаясь своей осведомленностью.

– Возможно, было бы лучше, если бы ты все-таки позволила мне прочесть, – помолчав, произнесла Татьяна Николаевна.

И посмотрела на панораму университетского берега Невы.

– Ты завидуешь! – Стефания вспыхнула. – Уже который раз ты это говоришь! Будто я не знаю зачем! Тебе просто покоя не дает то, что мне он написал, а тебе – ни полсловечка, да? Так вот, дорогая моя, он – мой друг, а друзей не предают! И я вовсе в него не влюблена, как тебе могло бы подуматься в твоем воспаленном мозгу, потому что я люблю совсем другого человека! И мы с Иваном Дмитриевичем обсуждаем наши сердечные дела.

– Ты можешь обсуждать их и со мной, – мягко заметила Татьяна Николаевна.

Стефания пожала плечами:

– Какой в этом смысл? Ты – женщина, как и я. Что ты можешь знать полезного о мужчинах, чего я не знаю? Нет, в том и прелесть, чтобы иметь во враждебном стане своего человека… Понимаешь?

– Я всегда, кажется, старалась дружить… – начала Татьяна Николаевна запальчиво, совершенно позабыв о том, что разговаривает с младшей сестренкой.

Стефания засмеялась.

– Твоя дружба с мужчинами – самое большое лицемерие на свете и с их стороны, и с твоей, – объявила она.

– А твоя? – спросила уязвленная Татьяна.

– Я ребенок, у меня плоская грудь, и меня никто всерьез не принимает, – ответила Стефания. – Поэтому если кто меня принял всерьез, то это по-настоящему. А ты хорошенькая, и в этом твоя беда. Красивых женщин никто не слушает, ими только любуются.

Татьяна Николаевна допила свой лимонад.

– Ты готова? – спросила она.

Сестры дошли до здания, которое принадлежало торговому дому “Балясников и Сыновья”, и увидели там табличку “Продается”. Несколько витрин на первом этаже были замазаны краской, и поверх нее кто-то нарисовал красавицу, пронзенное сердце и приписал: “Татьяна ́ Онегин”. Рядом имелись другие картинки и надписи, куда менее изящного свойства, но тоже в своем роде классические.

В доме шел ремонт. Татьяна Николаевна, а за нею и Стефания вошли и застали там нескольких рабочих в бумажных шапках, в заляпанных комбинезонах. Они тащили куда-то очень грязные козлы. У одного в кармане истошно орал передатчик:

– Лагуткин! Ответьте! Лагуткин!

– Твою мать, всегда ведь не вовремя, – ворчал Лагуткин добродушно, даже и не думая брать передатчик и отвечать на вызов.

– Простите… – заговорила Татьяна Николаевна. Рабочие бухнули козлы возле окна и разом повернулись к красивой девушке. – Это дом принадлежит компании “Балясников и Сыновья”?

– Балясников? Да он разорился, – сказал рабочий, нахально рассматривая барышню. – В газетах было.

– Я газет не читаю, – высокомерно сказала Татьяна.

Рабочий сощурил глаза с явным одобрением и подтвердил:

– Разорился, точно. И дом этот продал.

– Где же его найти?

– Да нам почем знать?

– Может быть, номер подрядчика есть? – настаивала Татьяна Николаевна.

Второй рабочий с неудовольствием вмешался:

– Работать будем или болтать?

– Да тебе-то что? – обернулся к нему первый. – Тебе не за сделанное платят, а повременно, ну так и не мешай людям общаться.

– Следовательно, господин Балясников разорен и теперь недоступен?

– Приблизительно так.

Стефания прошла несколько шагов, осторожно ступая в аккуратных туфельках среди разбросанного строительного хлама. Наклонилась, взяла в руки какой-то обломок.

– Лепнину-то зачем? – спросила она. – Здесь лепнина была. – Она показала на потолок. – На втором этаже, где ресторан, такая же. Ящерки и хризантемы, я помню.

– Возьмите на память, – предложил рабочий. И снова заговорил с Татьяной: – Так что, чем вам помочь, не знаю. Придется вам по адресной книге искать.

Татьяна Николаевна поблагодарила и вышла. Стефания вышла следом, важно держа в руке гипсовую ящерку, чудом уцелевшую от разгрома.

При виде этой ящерки – единственного свидетеля, к несчастью безмолвного и к тому же с наполовину отломанным хвостом, – Татьяна Николаевна едва сдержала слезы.

– Итак, мы узнали, что Балясников разорился, – хладнокровно произнесла Стефания. Она убрала ящерку в свою сумочку из легкой белой кожи.

Сумочку эту выбрала для сестры Татьяна Николаевна – в тон туфелькам; Стефания предпочитала сумки более крупные и обладающие большим сходством с солдатским вещмешком. Теперь хорошенькая вещичка, предназначенная исключительно для ношения дамских безделушек, раздулась, и один бок у нее оттопырился, как у беременной скинии.

– Мы ведь даже не знаем, где они находились, – вздохнула Татьяна Николаевна. – Обратного адреса на Этаде нет.

Вся переписка шла через контору “Балясников и Сыновья”.

– Это потому, что исследования были секретными, – объявила Стефания. – Он ведь писал об этом.

– Он писал об этом тебе, – напомнила Татьяна Николаевна, – я ничего толком так и не знаю. Только с твоих слов.

– Я понимаю твой намек, – сказала Стефания, – но мой ответ: нет. Это личные письма, и они адресованы лично мне. К тому же я уже вклеила их в мой интимный дневник.

– Боже мой, какой у тебя может быть “интимный дневник”! – неосмотрительно проговорила Татьяна Николаевна, за что тотчас была наказана гневным взором и поджатыми губами сестры.

Стефания дернула плечом и отвернулась.

– Прости. – Татьяна Николаевна коснулась ее руки. – Я не то хотела сказать.

– Он писал, что Балясников запрещает своим сотрудникам рассказывать о цели исследований. Все остальное в его письмах касалось наших с ним личных чувств. Если хочешь знать, мы оба влюблены. – Она посмотрела на сестру с вызовом. – И советовались насчет наших действий. Я ему советы давала, он – мне.

– Понятно, – покорно молвила Татьяна Николаевна.

Улица Морская обступила их, вильнула поворотом, и скоро обе сестры совершенно были поглощены ею.

* * *

Петр Андреевич Кокошкин в чине подпоручика прибыл с Варуссы Успенским постом. Лето в Петербурге успело постареть и выцвесть, оно вздыхало от утомления, вздымая на тротуарах тучи пыли.

Где-то в лесах горел торф; то и дело над городом повисал горький запах костра. И хоть этот запах возвещал отдаленную беду, ощущалось в нем нечто уютное, как будто весь город внезапно был приглашен на дружеский пикник.

Петр Андреевич явился к сестрам Терентьевым-Капитоновым, сияя новыми эполетами и исключительно ладно сидящим на талии мундиром. Он зашел в кабинет их папеньки и засвидетельствовал почтение, после чего, вполне отпущенный на волю, засел в гостиной и принялся любезничать.

Стефания сидела возле маленького стола с раскрытым альбомом, куда подклеивала какие-то картинки. Татьяна Николаевна распорядилась насчет чая и сама уселась возле самовара.

Сияя, Кокошкин принял из ее рук крохотную чашечку и осторожно отпил. На его лице появилась блаженная улыбка.

– Ничто так не возвращает в прошлое, как вкус чая!

– Запах, – не поднимая головы, произнесла Стефания.

Кокошкин повернулся к ней:

– Вы имели в виду?..

– Запах. – Стефания уставилась на него с вырезанной картинкой в одной руке и тюбиком клея в другой. – Научно доказано, что запах является наилучшей машиной времени для любителей вспомнить былое. Жаль, что у меня не завалялось среди реликвий былого какой-нибудь особо потной рубахи господина Штофрегена – я дала бы вам понюхать, чтобы освежить вашу память.

– Стефания! – резко произнесла Татьяна Николаевна.

Кокошкин поднял брови, изумленно глядя на девушку.

Стефания хладнокровно наклеила последнюю картинку и отложила альбом, чтобы просыхал.

– Я сказала что-то непристойное? – осведомилась она. – Кажется, наш разговор начал принимать мемуарный оттенок, вот я и указала на некий предмет, представляющийся мне вполне уместным.

– При чем здесь Иван? – продолжал удивляться Кокошкин. И вдруг забеспокоился: – А разве он не вернулся? Ведь Балясников, кажется, разорился, так что работы на Этаде завершились сами собою, естественным, так сказать, порядком… Я думал, Штофреген давно уже в Петербурге. Хотел спросить у вас адрес.

– Ах, какое недоразумение! – воскликнула Стефания, источая яд. – Господин Штофреген бесследно пропал более десяти месяцев назад. Все наши попытки разыскать хоть что-то о нем завершились бесславным провалом. Господин Балясников, совершенно очевидно, скрывается: его следы затерялись, и ни в Петербурге, ни в Москве, ни на планете Земля их не сыскать. Возможно, сейчас на Варуссе появился какой-нибудь владелец лавки или фальшивый кочевник, открывший под таким видом фальшивую гадательную лавочку на краю пустыни, – кто знает!

– Какая еще гадательная лавочка?

Когда красивое, правильное лицо Петра Андреевича Кокошкина искажала мучительная дума, оно делалось, по мнению Стефании, очень смешным. “Я буду часто его дразнить”, – подумала она. И улыбнулась ему.

– Все поиски господина Балясникова не привели ровным счетом ни к чему, – пояснила Татьяна Николаевна. – У нас нет даже адреса, по которому можно послать запрос.

– Очевидно, Балясников действительно прячется, – заключил Кокошкин с озабоченным видом. – Но что же Иван? Ни одного письма?

– Целых три, однако Стефания их скрывает.

– В этих письмах нет никаких зацепок, – сказала Стефания. – Почему вы мне не верите?

– Оставим это, – поспешно произнесла Татьяна Николаевна, видя, что Стефания опять разволновалась. – Судя по всему, там на самом деле нет ничего существенного.

– Кроме личных чувств, – добавила Стефания. – Но это как раз к нашей проблеме не относится. Это затрагивает только его и меня.

К ее разочарованию, Кокошкин пропустил последнюю фразу мимо ушей. С чашечкой в руке он прошелся по комнате. Татьяна Николаевна следила за ним глазами.

– Значит, Иван так и не возвратился, – задумчиво повторил Кокошкин. – И не дает о себе вестей. И где его разыскивать, неизвестно.

– Вы с исключительной полнотой обрисовали ситуацию, – улыбнулась Татьяна Николаевна бледненько. – Папенька уже обращался по нескольким инстанциям, но везде отказали, поскольку господин Штофреген не числится на государственной службе.

– Стало быть, разыскивать его надлежит частным порядком! – горячо проговорил Кокошкин.

– Но для этого придется самим лететь на Этаду, – заметила Татьяна Николаевна. – Частные экспедиции на такие отдаленные планеты – дело дорогостоящее, да и хлопотное: власти без удовольствия взирают на подобные предприятия.

– Деньги для Штофрегена я соберу по подписке, – сказал Кокошкин. – Это можно устроить без большого труда. В полку многие о нем сожалеют, да и выходка с обезьяной пришлась по душе – о ней повествуют не без восторга. – Он вздохнул и обезоруживающе улыбнулся. – А я-то ни сном ни духом ни о чем не подозревал, когда все затевалось; теперь же меня выставляют вторым по значимости лицом всей комедии, и я поневоле купаюсь в чужой славе!

– Господин Штофреген вам не чужой, – кратко заметила Стефания. – Стало быть, купайтесь на здоровье.

Она снова придвинула к себе свой альбом, и Кокошкин успел разглядеть надпись над картинкой: “Виды пустынных местностей Этады, срисованные с натуры г-ном *** нарочно для Межпланетного географического вестника”.

* * *

Дорогая Стефания!

Имею весьма слабые надежды на отправку этого письма, а от Вас до сих пор нет весточки. Для чего пишу – и сам не знаю! Потребность человека выражать себя письменно заложена, очевидно, Творцом, который создал нас как народ Писания и Предания; Писание имеет для нас облик Книги, а Предание – Трапезы, отчего такое огромное значение уделяется человечеством этим двум предметам, даже когда они не священны, а совершенно профанны и относятся только к земному бытию, без всякого покушения на небесное.

Вот и я, грешный, закусив последним из земных огурцов, мараю эти листки, даже не предполагая отправлять их Вам на суд!

Вообразите, кто недавно прибыл к нам на планету, прямиком в наш лагерь! Это некто Аркадий Рындин, давний (хотя и не вполне приятный) наш знакомец по одному известному вам делу с орангутангом…

(Оборвано.)

* * *

Появление корабля в лагере встретили с радостью, которая, впрочем, скоро сменилась разочарованием: ни писем, ни посылок корабль этот не доставил и привез исключительно пассажира и с ним несколько ящиков личного багажа, а также объемное рекомендательное письмо к господину Пафлагонову. Нанятый частным порядком кораблик взял только письма, у кого были готовы, и, отказавшись ждать сколько-нибудь долго, почти сразу же после посадки взлетел.

Долгушин с Семыкиным перетащили багаж новоприбывшего на базу. Он остановился возле лаборатории, благосклонно щурясь и озираясь по сторонам с видом весьма довольным. Он как будто нарочно для того и прилетел, чтобы оглядеть наличествующие здесь жилища и людей и выразить свое одобрение.

Господин Пафлагонов с распечатанным письмом в руке приблизился к новичку и покровительственно положил руку ему на плечо.

– Рекомендую: специалист по приматам Рындин, – обратился он к остальным членам экспедиции.

– Аркадий, – с мягкой улыбкой поправил новичок и оглядел собравшихся. Внезапно его улыбка остыла, и в глазах показалось настороженное выражение: он заметил Штофрегена.

Следовало отдать Аркадию должное: если он и сконфузился, то лишь на короткое время. Приятное выражение скоро вернулось на его лицо.

Тем временем г-н Пафлагонов произнес:

– Ну, поскольку свободных мест у нас в лагере ровно одно, то есть в домике господина Штофрегена, то и новичка поселим у него. Так будет приличнее всего.

Штофреген побледнел, а Аркадий глянул на него победоносно и вместе с тем чуть виновато.

В ящиках, которые Долгушин с Семыкиным безропотно доставили в домик, оказались личные припасы Аркадия: домашний хлеб, десяток бутылей хорошей наливки, квадратный штоф водки и рыбные консервы. Он любовно установил их под свою кровать, затем уселся на покрывало и снял сапоги.

Штофреген вошел было в домик, но, завидев соседа, сразу двинулся к выходу.

– Погодите! – в спину ему произнес Аркадий. – Останьтесь же. Если вы будете меня избегать, то путного ничего не получится: похоже, нам с вами судьба провести несколько дней под одной крышей.

– Возражать господину Пафлагонову я не дерзаю, – отозвался Штофреген с порога, не поворачиваясь, – но и жить с вами в одном доме мне как-то не с руки. Попробую на дикарский манер соорудить себе шалашик в лесу.

– Да погодите же! – умоляюще повторил Аркадий. – Надо объясниться.

– Для чего? – Штофреген все-таки повернулся к нему и пожал плечами. – Разве между нами остались неясности? Да и кроме того, не в вашей личности дело, а в том, что мне угодно было жить одному, без соседей. Я люблю поздно не спать, писать, читать книги, иногда сам с собой разговаривать. Вы мне будете мешать, а я – вам.

– Я не желал вашего погубления! – сказал Аркадий, надевая домашнюю обувь вместо сапог и накидывая на рубашку халат. – Это произошло под давлением обстоятельств.

– Я ведь сказал уже, кажется, что не держу на вас зла. – Штофреген поневоле вынужден был вернуться и занять место напротив собеседника.

– Это хорошо, потому что я тоже, знаете ли, из-за вас едва не пострадал, – обворожительно улыбнулся Аркадий. – А теперь судьбе угодно было забросить нас на одну планету.

– Как это вышло?

– Вижу, вам интересно… – Аркадий устроился поудобнее. – После того недоразумения, когда мне пришлось сказать, что обезьяну вы украли для собственной надобности, – я был вынужден, иначе меня выгнали бы из цирка! – прошло несколько времени. Мы с Жюльеном выступали и имели большой успех. Но затем характер у Жюльена испортился. Он, что называется, вошел в возраст и превратился в матерого самца, а это у многих животных опасно. Орангутанг начал выяснять, кто в стае самый сильный самец, быстро установил, что превосходит меня в физической мощи, и наотрез отказался подчиняться. Пришлось отдать его в питомник, где он уже, несомненно, приискал себе сговорчивую молодую особу одного с ним вида и благоденствует. Что ж, моя участь оказалась после сего не так счастлива, и мне пришлось подыскивать для себя нового примата, чтобы выступать с номерами. Как назло, ни одного подходящего на находилось: все либо заняты, либо стары, либо позарез нужны в зоопарках!

– Как же вам удалось выхлопотать разрешение на Этаду? – полюбопытствовал Штофреген. – Видите ли, я должен знать, поскольку отвечаю здесь за безопасность. И если во вверенном мне лагере существует канал, по которому секретные сведения утекают во внешний мир, я сочту свою миссию выполненной недостаточно.

– Нет, никакого канала не существует, – заверил Аркадий. – На Этаде водятся приматы – это общеизвестный факт. В географических обозрениях печатают снимки, весьма забавные. Они ведь на лемуров похожи?

– Точно. Да если вы здесь задержитесь, то увидите. На базе живет один, его госпожа Шумихина изучает.

– Они ведь мирного поведения, эти лемуры?

– Строго говоря, они не лемуры, и госпожа Колтубанова будет весьма недовольна, услышав подобное название, да еще от человека, претендующего на близость к научным кругам. Но если судить по внешности, то – да, похожи. Веселые и общительные зверьки ростом с десятилетнего ребенка. Они бывают агрессивны, но только во время гона.

Аркадий поморщился:

– Ох уж этот гон! Одни только неприятности из-за инстинкта размножения.

– Полагаю, многие приматы, включая разумных, сейчас с вами бы согласились, – ответил Штофреген. – Впрочем, я не из их числа.

– Но вы вообще особенный человек, – проговорил Аркадий просто, без всякой подспудной интонации: он имел в виду ровно то, что сказал.

Штофреген криво пожал плечами и поглядел в потолок, где висела пыльная паутина. Снять ее было недосуг, да к тому же и бесполезно: через день появится новая.

– Дядюшка имеет знакомства, – намекнул Аркадий. – И средства. Так что, когда он обратился с просьбой, господин Балясников не нашел возможным отказать. Для чего посылать отдельную экспедицию для ловли лемура, если уже существует русская экспедиция на Этаде, и как раз в связи с лемурами? Кстати, это правда, что вы их здесь расчленяете?

– Нет, кроме десятка погибших лаборанток, здесь никого не расчленяют, – сказал Штофреген очень спокойно.

“Растворившиеся, взорвавшиеся, мутировавшие… какие еще были лаборантки? – припоминал он свои письма к Стефании. – Надо бы еще описать. Скажем, лаборантка, от негодной воды раздувшаяся в пузырь, лаборантка, поросшая лишайником, лаборантка, похищенная лемурами и ставшая королевой их племени… нет, про лемуров писать не стоит…”

– И все-таки? – прищурился Аркадий.

– Да ладно, все равно ведь выведаете, – сдался Штофреген. – Ничего особенного. Дело в том, что печень здешних приматов выделяет вещество, которое способно восстановить иммунную систему человека. Полностью восстановить, поднять с нуля. Любое заболевание фактически лечится собственными силами организма.

Аркадий присвистнул:

– Да здесь миллионы!

– Ага, – сказал Штофреген. – Что может быть проще: наловил лемуров, вынул у них внутренние органы, сделал вытяжку – и продавай за бешеные деньги!..

– А что? – удивился Аркадий. – Вы не этим занимаетесь?

– Господь с вами, да как вам такое в голову пришло!

– Мне пришло в голову первое и самое логичное…

– Второе еще более логично: никогда хищническое истребление животных не приносило людям пользы. Думайте дальше.

– Разводить лемуров нарочно?

– Как куриц? Да, идея хороша, но дело в том, что лемуры – приматы, к тому же инопланетные; не доказано, что они не обладают разумом, и уж тем более не доказано, что они не обладают душой. Убивать их ради наживы, даже выведенных в питомнике нарочно, никто не позволит. – Он помолчал, явно раздумывая, стоит ли продолжать, но все-таки сказал: – Я бы первый не позволил, если уж на то пошло. Вы поймете, когда их увидите.

– Следовательно, остается третье: синтезировать вещество, – заключил Аркадий.

– Точно!

– Балясников откупил лицензию на это исследование?

– Подозреваю, вложил в предприятие все свои деньги и еще занял; но в случае успеха он обогатится неслыханно.

– А вы? – Аркадий с любопытством уставился на своего собеседника.

– Во-первых, мне здесь интересно, – зевая, произнес Штофреген. – Другая планета, новые знакомства… Работы никакой. Перечитал всего Шекспира и вчера осилил в оригинале “Повесть о Петре и Февронии”. Гуляю по лесу. Слежу за поведением наших рабочих – чтобы не поубивали друг друга.

Он с удовольствием заметил, как Аркадий вздрогнул.

– Мне они не показались такими опасными.

– Они опасны только в период гона, – сказал Штофреген.

Аркадий облегченно вздохнул:

– Вы шутите!..

– Я никогда не шучу с приматами, – сказал Штофреген очень серьезно.

Аркадий улыбнулся кривовато.

– Я знаю, что вы до сих пор на меня сердитесь. Это ваше право, я не в обиде.

Штофреген встал:

– А теперь я все-таки пройдусь. Душно сидеть в помещении. На дворе освежающий дождик. Когда туман сгущается, я воображаю себя в Петербурге, который сам по себе является болотным мечтанием. Здесь одно дерево растет на краю леса – в сумерках имеет пугающее сходство с Петропавловским собором.

* * *

Дружок мой Стефания!..

До какой степени животные иной раз превосходят человека! Уверен, что подобная мысль неоднократно посещала Вашу светлую головку. Если бы мне на выбор предложили, с кем иметь общение: с орангутангом Жюльеном или с его бывшим господином и дрессировщиком Аркадием, я бы не колебался ни мгновения. Жюльен добр и обладает чувством юмора; Аркадий же глуп и обладает только запасом недурного коньяка, которому я уже произвел незаконную дегустацию. Аркадий еще и скуп, даже для себя самого, что мне только на руку; он бережет свой коньяк для какого-то “случая” и еще ни разу не проверил сохранность запаса. Поделом ему!

Сосед он несносный. Жалуется на пауков и требует убрать с потолка паутину, не беря того во внимание, что мне без нее будет не по себе и одиноко, – что делать, я человек привычки! Лампа, которую я жгу по ночам, его раздражает, а обыкновение грызть карандаш при сочинительстве приводит моего примата в сущее бешенство! Он подскакивает на кровати, бьет кулаком по матрасу и испускает звуки. Вчера я нарочно сходил к г-же Колтубановой и выпросил у нее десяток новых карандашей, поскольку весь прошлый мой запас я изгрыз вчистую!

На днях мы отправились в лес для отлова животных. Аркадию они необходимы для успехов на артистическом поприще, поскольку с приснопамятным Жюльеном он был разлучен волею рока, о чем я принуждаем выслушивать по десять раз на дню.

С нами на охоту напросился также г-н Волобаев, коего супруга игриво именует “Ласкарь” (кажется, об этом уже писано в другом месте). В надвинутых набекрень очках, в тесной шляпе, защищающей голову от насекомых, с самодельным арбалетом в руке, г-н Волобаев легко бы выиграл конкурс на “Самого полезного члена экспедиции”, если бы таковые проводились.

Наверное, Вы задаетесь вопросом: как же выглядит Ваш покорный слуга. Что ж, опишу Вам это плачевное зрелище! Как Вы, быть может, припоминаете, кожа у меня белая и тонкая, из таких, что легко обгорает на солнце. И вот последствия такой анатомии: солнышко показалось здесь всего раза три, и за эти три дня я успел обгореть, так что теперь нос у меня шелушится почетвертому разу и сделался из благородного матово-зеленого каким-то легкомысленно-розовым, точно принадлежит не офицеру из племени остзейских баронов, а по меньшей мере кукле, из тех, что мещанки средней руки приобретают для своих дочерей, дабы те “обучались манерам”. Вы, конечно, представляете себе этих жеманных кукляшек с их искусственными локончиками, которые через несколько месяцев обращаются в войлок, с их пластиковыми голубыми глазами и этими ужасными востренькими розовыми носами!

Приблизительно так я сейчас и выгляжу, милая Стефания, и сам себе в зеркале представляюсь пластиковым.

Вместо прекрасной гусарской формы я щеголяю в комбинезоне из плотной ткани, и единственной данью моей прирожденной склонности к щегольству остался ременный пояс, отягощенный разного рода сумочками и ножнами.

К многочисленным невыгодным для моего самолюбия изменениям наружности прибавилось еще одно: я сильно исхудал, так что многие мои кости начали выпирать, а локти так заострились, что ими я проделал две глубокие выемки на краю моего стола, в том месте, где имею обыкновение на него опираться.

Глаза мои запали и горят голодным, печальным огнем. Встречаясь с собственным отражением, я всякий раз пугаюсь: так мог бы выглядеть дух мщения, ставший на краткий миг из могилы, чтобы безмолвно (и по большей части бессмысленно) воззвать к живым!

Но я отвлекся; моя собственная персона не стоит такого большого числа потраченных на нее слов!

Вернусь к охоте. Задачей нашей было не убийство зверя, но безвредная для него поимка. Поэтому арбалетные стрелы получили наконечники со снотворным лекарством. Аркадий шел с большой плетеной корзиной за плечами. Он предполагал нагрузить этой корзиной одного из наших рабочих, но я воспротивился, сославшись на то, что оба они страшно топают и, несомненно, спугнут добычу. Аркадию пришлось согласиться с этим доводом и отяготить себя ношей.

Г-н Волобаев держал само орудие лова, то есть арбалет. Я просто пошел с ними, сказав для чего-то, что знаю поблизости большую стоянку зверей (это не было правдой в полной мере; здесь везде можно наткнуться на такую стоянку, а если ее не найдется – сказать, что звери откочевали к более сочным кормам).

Мы миновали памятную могилу одной лаборантки, которая по случайности проглотила вместе с водой прожорливого местного паразита; и с тех пор, что бы ни съела несчастная девица, все это доставалось не ей, а паразиту. Таким образом, он жирел в ее желудке, а она чахла и худела. В конце концов, страдая от мук голода, бедняжка убежала в лес. Ее нашли скончавшейся, с полуобглоданной веткой в зубах.

Уму непостижимо, сколько опасностей подстерегает на Этаде молодых девиц!

Далее мы прошли вдоль длинного оврага и спустились в долину, центром которой стало маленькое озерцо или, точнее выразиться, болотце. На противоположном берегу действительно обитают эти чудесные животные.

Они напоминают учениц четвертого или пятого класса женской гимназии: такого же роста, с такими же повадками и той же очаровательной косолапящей походкой. Для полноты картины недостает только упавшей с плеча лямки форменного фартука; зато мечут взоры, глянув вполоборота, и удирают с хихиканьем они даже лучше юных девиц!

Они покрыты шерсткой палевого цвета, чаще ходят на двух ногах, слегка согнувшись, руки и ноги у них одинаковой длины, пальцев на руках и ногах по четыре, ладошки – смугло-розовые, хорошенькие, и мордочки такие же. Имеется у них также и длинный пушистый хвост, но почему-то его наличие ничуть не умаляет их сходства с гимназистками!

Насколько успела выяснить г-жа Колтубанова, внутри стаи они живут семьями и чрезвычайно привязаны к потомству. Если по несчастью у детеныша погибают родители, другие забирают малышей на воспитание и делятся с ними самым лучшим.

Г-жа Колтубанова специализируется именно на изучении их повадок. Она по целым дням проводит на деревьях, поблизости от той или иной стаи. Нам для нашей ловитвы следовало выбрать ту стаю, на которую не простираются исследования г-жи Колтубановой; ведь после отлова зверя прочие могут счесть свое пребывание здесь небезопасным и попросту уйти. А если г-жа Колтубанова утратит доверие исследуемых, то она никогда не простит мне этого. Она имела со мной получасовую беседу на эту тему, когда я советовался с нею насчет предполагаемой охоты.

– Я вообще против подобных фокусов, – заявила она. – Что, он не может вытаскивать из цилиндра обычного кролика?

– К несчастью, господин Рындин – не фокусник, а дрессировщик, – вынужден был объяснять я.

– Еще того хуже! – фыркнула она. – Для цирка было бы куда эффектнее, если бы орангутанг вытаскивал из цилиндра самого господина Рындина.

– Для этого необходим, по меньшей мере, орангутанг, – резонно указал я.

В конце концов г-жа Колтубанова смилостивилась надо мной и даже показала мне на карте самые многочисленные стоянки наблюдаемых ею зверей.

Все это время она рассказывала мне, сколько много вреда бывает от недоучек, воображающих себя “биологами” и “специалистами”; я соглашался с нею от чистого сердца! Никогда еще г-жа Колтубанова не бывала со мною так разговорчива; обычно она относилась ко мне с небольшим высокомерием, вполне приличным для ученой дамы, особенно перед солдафоном. Я нахожу такое обращение весьма трогательным; в нем есть нечто женственно-беззащитное, если хотите!..

По нашим расчетам, частный корабль должен вернуться за Аркадием и забрать с Этады его вместе с добычей приблизительно через две недели. Так что и это письмо, если Бог даст, отправится вместе с г-ном Рындиным. Надеюсь, Аркадий не уничтожит его в отместку за выпитый мною коньяк.

Мы шли по лесу несколько часов, и возле известной мне развилки я остановился в недоумении. Та стоянка, которую помнил я по моим прежним прогулкам, находилась существенно левее указанной на карте. Некоторое время я раздумывал, как лучше идти: по моей памяти или же по рекомендации г-жи Колтубановой.

В конце концов я поделился сомнениями с Аркадием, и тот немедленно принял сторону карты; вот каково волшебное воздействие на мозг человека письменного слова! Если показать человеку лист бумаги со стрелкой и надписью “туда”, человек слепо повинуется! В то время как самое убедительное маханье руками и выкрики “да нет же, осел, не туда, а туда!..” в расчет совершенно не принимаются.

– Мало ли что вы помните, – сказал Аркадий. – Г-жа Колтубанова – ученая, она-то не может ошибаться!

И мы пошли по карте, которой теперь завладел Аркадий. Еще два часа мы ломились сквозь почти непроходимую чащу. Г-н Волобаев, запакованный в свой защитный костюм, сильно страдал. Пот стекал по его очкам, точно дождевые струи. Озерцо, как нарочно, то и дело мелькало в просветах между деревьями, но попасть к нему не представлялось возможным из-за непроходимой трясины.

Наконец мы нашли более-менее надежную тропинку, по которой я пошел первым, пользуясь длинным шестом для пробы дороги.

И что же? Когда мы выбрались к месту, указанному на карте, никаких следов обитания животных там не обнаружилось!

– Она не могла ошибиться, – бормотал Аркадий, совершенно обескураженный. С корзиной за спиной, подобный фигуре на картине художника-сюрреалиста, он бродил по высокой густой траве, то и дело припадая к ней и раздвигая ее руками. – Наверняка они были здесь еще вчера. Тут должен остаться помет.

Глядя на Аркадия в отчаянных поисках помета, я чувствовал себя если не вполне отомщенным за то досадное происшествие, о котором Вы знаете, то, во всяком случае, вполне удовлетворенным. Иному человеку необходимы для насыщения устрицы, а без них и обед не в обед; я же из тех, кто довольствуется обычным картофелем; одному требуется изощренная и жестокая месть, мне же достаточно и самой простой. Что поделать! Я устроен примитивно, как всякий военный от природы.

Стоянки здесь никогда не было. Колтубанова попросту надула нас, подсунув фальшивую карту. Сделала она это, конечно, не ради меня (она даже не знала, в каких отношениях я состою с Аркадием), а просто из женской зловредности. Ей не хотелось помогать нам, но отказать прямо она сочла ниже своего достоинства. Что ж, в моем лице она, сама не зная, обрела поклонника: я из тех, кто в состоянии оценить столь художественное коварство и воздать ему по заслугам!

Обескураженные, несчастные, мокрые и голодные, мы возвращались домой. Коварная г-жа Колтубанова уже заготовила несколько ничего не понимающих улыбок, небрежных пожатий плечами и фраз, в которых многозначительна только интонация, а слова ровным счетом ничего не значат…

* * *

– Если бы я не знал вас, Татьяна Николаевна, то никогда не решился бы открыть вам то, что узнал. – С этими словами Кокошкин приступил к разговору, состоявшемуся через несколько дней после первой его встречи с сестрами Терентьевыми. – Но вы мужественны и умны, поэтому…

– Сомнительный комплимент для женщины, – ответила Татьяна Николаевна, улыбаясь через силу.

Кокошкин глянул на нее озабоченно, как мать на ребенка, которому предстоит узнать о том, что у него не обычное расстройство желудка, но нечто вроде небольшой холеры, так что всякие прогулки с друзьями и поход в цирк отменяются на неопределенный срок.

– Несколько месяцев назад на Этаду летало частное судно, – сказал Кокошкин. – Это мне удалось выяснить без больших трудов: через родственников в военном ведомстве я запросил все полеты в том направлении за последний год. Кораблик маленькой компании “Галатея” отвозил туда пассажира и небольшой груз. Согласно летным документам, посадка производилась дважды: в начале и в конце сентября прошлого года.

Татьяна Николаевна совершенно по-мужски хрустнула пальцами и чуть смутилась.

– Продолжайте, Петр Андреевич. Простите – я волнуюсь.

– Да я сам разволновался! – Кокошкин развел руками. – “Галатея” садилась там дважды – и пилот наверняка Штофрегена видел, даже разговаривал с ним, я уверен. Иван ведь не мог пропустить посадку незнакомого корабля.

– Да-да, – сказала Татьяна Николаевна.

– Имя пилота я установил. Некий Товарков Григорий. – Он перевел дыхание и заключил: – Завтра мы с ним встречаемся.

Татьяна Николаевна ахнула и заключила его в объятия.

* * *

Григорий Товарков оказался широкоплечим, широколицым мужчиной лет тридцати пяти. Твердый ремень поддерживал его талию, не позволяя ей расплываться. На его ногах красовались ботинки-убийцы, не подпускающие к владельцу ни жару, ни холод и при случае способные нанести сокрушительный удар по колену или ребру предполагаемого противника.

Товарков сидел на скамье в парке и нервно глядел перед собой. Появление гусара в компании молодой дамы и вертлявого паренька заставило его шевельнуться, втянуть воздух ноздрями и переменить позу: он заложил ногу за ногу.

– Вы Товарков? – заговорил с ним Кокошкин. – Мы договаривались о встрече.

Товарков поднял голову и посмотрел на него пристально. Потом встал и протянул руку.

– Здравствуйте.

– Это Татьяна Николаевна и Стефания Николаевна, – представил Кокошкин.

Товарков покосился на дам, Татьяну Николаевну удостоил того, что сам Товарков считал поклоном, а Стефании лишь кивнул.

Стефания надулась.

– Между прочим, если вы меня за мужчину считаете, то могли бы поздороваться за руку, а если за женщину – то поклонились бы, – пробурчала она себе под нос.

Стефании пришлось выдержать маленькую баталию с сестрой, которая решительно протестовала против переодевания в мужской костюм.

– Это ведь тайная встреча! – уверяла Стефания. – Если за нами следят, мы должны сбить врага с толку.

– На твой костюм все будут обращать лишнее внимание, – сказала Татьяна Николаевна. – Впрочем, никто за нами не следит, так что одевайся как тебе вздумается. Ты уже достаточно взрослая, а за ношение мужской одежды не штрафуют.

– Жанну д’Арк за это сожгли, – сказала Стефания.

– Ее сожгли не за это, – возразила Татьяна Николаевна.

Сестра облачилась в штаны и куртку, оставшиеся от Венечки, убрала волосы под кепку и стала точь-в-точь как актриса, играющая “Петера”.

Ее немного задело равнодушие Товаркова. На протяжении всего краткого разговора Товарков обращался исключительно к Кокошкину, а женщинам снисходительно дозволял слушать.

– В компании нам сказали, что вы дважды садились на Этаду, – начал Петр Андреевич.

– Точно. Между прочим, я это уже рассказывал: сперва дознавателю из отдела внутренних расследований, а потом одному частному лицу. Теперь вот вам рассказываю. Потому что подписку с меня не взяли, кстати.

– Внутреннее расследование? – переспросила Татьяна Николаевна.

Товарков чуть покосился в ее сторону, но ответил Кокошкину:

– Производилось, точно. С моей стороны – никакого состава преступления. Дело туманное.

– Рассказывайте по порядку, – попросил Петр Андреевич, сжимая руку Татьяны, чтобы она молчала.

Стефания брела рядом, загребая ногами, и сердито слушала.

– “Галатея” доставила на Этаду пассажира и груз. Груз – личные вещи, книги, я думаю, и еда. Он очень капризный был, то не ел, этого не хотел, все рассказывал про щи со сметаной, про кисель из свежей земляники… Какая ему в полете свежая земляника? В самом лучшем случае – из холодильника; а у нас вообще грузовые перевозки. Если он такой нежный – летел бы пассажирским лайнером.

– А почему он выбрал вашу компанию? – спросил Кокошкин.

– Во-первых, выбирал не он. За него все другой человек решал. Тот, который платил. Во-вторых, у нас дешевле. В-третьих, по-моему, им не нужна была огласка. На Этаду “пассажир” летает хорошо если раз в полгода, и то на другой континент.

– Ясно, – проговорил Кокошкин.

– Если ясно, то продолжу. Доставили мы пассажира на базу. База у них там в лесу, – пояснил он. – Судя по всему, занимаются какими-то исследованиями. Лаборатория, научные женщины – знаете, эдакие, себе на уме, на лицо страшненькие, строгие, и руки как у прачек, а по всему остальному виду – знатные барыни-сударыни.

– Ну а кроме барынь вы там кого-нибудь видели? – осведомился Кокошкин.

– Начальник базы, – начал перечислять Товарков. – Основательный господин. Упитанный, но умный, по глазам видно. Начальник охраны – этот щуплый, в чем душа держится. Самая значительная часть его фигуры – лучевой пистолет, все остальное не стоит внимания. Ну, выправка вроде военная, но в такой одежде, как у него, не поймешь: комбинезон кого хочешь изуродует, даже Аполлона Бельведерского.

Блеснув таким образом, Товарков на время замолчал и вытащил портсигар.

Дождавшись, пока он закурит и выпустит первый дым, Кокошкин спросил:

– А волосы у этого охранника какие были?

Товарков глянул на него с веселым изумлением:

– Ну вы даете! Волосы какие! Да разве он женщина, чтобы я его волосы рассматривал? Белобрысый вроде бы. Невидный, неказистый. Я и следователю его так описал.

– Штофреген, – утвердительно произнес Кокошкин. – Вы ведь знали, кто финансирует экспедицию?

– Ну, прямо об этом не говорилось, – протянул Товарков, – но мы, конечно, знали. О таких вещах рано или поздно слух просачивается… К тому же и дознаватель подтвердил, так что уж теперь…

– Балясников? – сказал Кокошкин.

Товарков кивнул и вздохнул.

– “Балясников и Сыновья”. Они теперь разорились. Следствие в основном по их делу велось. Пропали люди. И сам Балясников, и двое сыновей. Ну, один был, положим, полупараличный, он больше по санаториям разъезжал, так его и не ищут. Лечится где-то. А вот Кондратий Павлович и Павел Кондратьевич – этих очень даже ищут. У них большие долги остались.

– Стало быть, вы высадили пассажира, – вернул Товаркова к изначальной теме Кокошкин.

– А, высадил и улетел. Через две-три недели должен был забрать его обратно. На том мы и разошлись. М-да.

И он принялся жадно курить.

Татьяна Николаевна, видя, что молчание затягивается, коснулась руки Кокошкина, и тот опять реанимировал беседу:

– И что, вернулись вы через две недели?

– Через три, – сквозь зубы ответил летчик. – Задержался в одном месте – по делу, хоть и пустячному, – и вернулся через три. Судьба! Кто знает, поспешил бы, так кое-кто сейчас жив был бы…

Стефания подобрала камешек, рассмотрела его со всех сторон и бросила в кусты.

Увлеченный своим рассуждением, Товарков заговорил громче:

– Вот что у меня из головы не идет! Иногда ночь не сплю, все думаю… И хоть не из-за меня погиб человек, а все же… Мог бы спасти жизнь. А я лица его даже толком не помню, моего пассажира. Помню, что злился на него. До чего человек был приставучий и вредный! А теперь вот нет его… Судьба.

– Да говорите же толком, злодей! – закричала вдруг Татьяна Николаевна. – Что нам за дело до ваших переживаний! Я вам денег дам, только скажите всё: вы вернулись на Этаду? Что вы там застали? Как погиб ваш пассажир?

Товарков посмотрел на нее удивленно, затем медленно побагровел.

– Простите ее – она беспокоится. – Кокошкин поспешно отстранил Татьяну Николаевну и закрыл ее собой.

– Я не ради денег, – оскорбленно проговорил Товарков. – Я бескорыстно помогаю. Тем более что не давал подписки. Но я бы и с подпиской вам сказал, потому что вижу – вы близки. Они ведь только родственникам сообщают, а иные родственники бывают куда отдаленней от человека, чем друзья или товарищи по полку.

– Чистая правда, – сказал Кокошкин.

– Да, я вернулся туда, – молвил Товарков торжественно и медленно. – В тот лагерь, к исследователям. Через три недели.

Он помолчал и совсем просто завершил:

– Там все брошено, дома заросли дикими растениями, и люди исчезли. Следствие считает, что все они мертвы.

* * *

– Вы читали последнюю книгу господина Юганова? – спросил Аркадий у своего соседа.

Штофреген оторвался от маленького атласа “Лагерь и окрестности”, который составлял в последний месяц. Подобно старинной пиратской карте, этот атлас был населен странными фигурами: г-жа Колтубанова в окружении лемуров – на том месте, где она наблюдает их на стоянке; таинственные зеленые пузыри, внутри которых сидят в безнадежных позах плененные лаборантки – в болоте; лианы, охотящиеся с деревьев на беспечного ученого, что бредет по лесу и записывает свои мысли на ходу в блокнотик.

Этот атлас Штофреген изготавливал для Татьяны Николаевны. Почему-то он не мог заставить себя написать ей. Когда он брал листок и выводил “милая Татьяна Николаевна”, ему начинало казаться, будто он пишет испаряющимися чернилами. Слова выцветали через мгновение после того, как появлялись на бумаге. Он сминал листок и бросал его в печку.

Атлас – другое дело. Там не было слов, кроме самых простых, рабочих: “место, где я заблудился”, “место, где я думал о Вас”, “место, где мы провалились в болото”, “здесь кусаются”, “камень для мечтания”…

– Между прочим, господин Юганов – один из самых модных и перспективных сейчас прозаиков, – продолжал Аркадий. – Его трактовки самых простых вещей просто поразительны.

Штофреген не отвечал, но рисовать в атласе ему расхотелось, и он отложил толстый блокнот. С досадой глянул на Аркадия.

– Если я вам докучаю, так и скажите, – с достоинством произнес Аркадий.

Штофреген сразу устыдился.

– Нет, это ничего, – пробормотал он.

– Я пытаюсь говорить на интересную тему, – сказал Аркадий.

– Интересную?

– Обсуждать новую книгу популярного писателя – всегда интересно. Все знают, о чем идет речь, и у всякого есть мнение, которым он готов поделиться. Это интересно.

– Боже, кто вам наплел такой чуши! – не выдержал Штофреген. – Во-первых, не все знают, о чем идет речь. Половина из нас, во всяком случае.

– Вы что же, книг не читаете?

– Практически не читаю.

– Все не читают, но вы первый сознались.

Штофреген помолчал немного, пытаясь найти в себе силы для проявления справедливости по отношению к Аркадию. Но не смог. Наверное, он на любого соседа реагировал бы так болезненно. Штофреген боялся вдаваться в подробности. Никогда не следует заглядывать в собственную душу слишком глубоко, потому что на самом дне может оказаться чудовище.

– Мне сейчас нужно выйти, – сказал наконец Штофреген и поднялся, вкладывая лучевой пистолет в кобуру.

– Пистолет-то зачем? – лениво поинтересовался Аркадий.

– Полагается к форме, – огрызнулся Штофреген и тотчас мысленно устыдился сам себя.

Несколько минут он стоял на пороге домика, наслаждаясь одиночеством и свежим воздухом. Отсутствие Аркадия подействовало на него опьяняюще. “Особенно этот переход, – размышлял Штофреген. – Только что был Аркадий – и вдруг его нет рядом. Контраст разительный”.

Он оглядел лагерь, по привычке делая себе заметки о местонахождении своих “подопечных”. Г-жа Шумихина, несомненно, в лаборатории – вон мелькнула в окне. Вчера Штофреген узнал случайно, что она, оказывается, была замужем и диссертацию написала, уже овдовев; на Земле у нее двое внуков.

Г-жа Колтубанова, по своему обыкновению, сидит на дереве в нескольких верстах от лагеря. Смотрит в бинокль и ведет свои наблюдения. Вслепую бегает тонкими пальцами по клавиатуре. У нее уже два кристалла памяти заняты этими заметками. Художественно пишет. Она сама как-то рассказывала, что для удобства наблюдений каждому лемуру дала имя, так что ее дневники напоминают роман. Нечто вроде семейной саги. “Карамелька опечалена – Красавчик предпочел Рыжегривку. У Отилии приболел малыш. Я еще не решила, как его назвать. Отилия носит его на руках и время от времени издает высокие всхлипывающие звуки. Подруги Отилии полны сочувствия…”

Г-н Пафлагонов наверняка у себя. Начальник экспедиции всегда у себя. Он даже к обеду не каждый раз выходит. Сидит за столом и постоянно пишет отчеты, сметы и еще бог весть что. Вообще Пафлагонов во многом оставался для Штофрегена загадкой: чем занимался этот человек прежде, какие мотивы побудили его согласиться на должность начальника подобной экспедиции?

Долгушин с Семыкиным не в лагере, но где-то поблизости. Штофреген сам слышал, как г-н Пафлагонов отправил их утром в лес на заготовку дров. Вообще основной источник энергии в лагере был, разумеется, другой, но для кухни требовались дрова. Вакх отказывался готовить на “адском топливе” и требовал традиционных колотых поленьев.

Вакх сейчас тоже отсутствует: перед тем, как приступить к изготовлению обеда, он “набирает дыхание”: медитирует над толстым сборником поэзии, для чего отправляется в лес, на излюбленную свою полянку. Штофреген однажды подсмотрел за ним, но ничего интересного не узрел: Вакх сидел на корточках, как огромная костлявая лягушка, перед ним на земле лежала раскрытая книга, и Вакх, покачиваясь из стороны в сторону, нараспев декламировал в нос стихи. “Это наполняет меня ритмом”, – рассказал он как-то в присутствии Штофрегена Катишь Волобаевой.

Супруги Волобаевы выпросили у г-жи Шумихиной “суточный отпуск для устройства супружеских дел”. Катишь при этом имела фальшивый вид, лицемерно опускала глаза и вздыхала, намекая на то, что обычно подразумевается под “супружескими делами”. Шумихина, хоть и была замужем, дала себя провести. Спросила только: “Что, стенки у домика прозрачные?” – и разрешила отсутствовать до ужина.

Штофреген, однако, смотрел при этом разговоре не на Катишь, а на ее супруга и по нетерпеливой улыбке Сергея догадался: Волобаевым всего-навсего охота пострелять в цель из новосозданного арбалета, но делать это в присутствии всего лагеря они стесняются. Ну еще бы! Опять этот Штофреген будет их высмеивать, а Семыкин с Долгушиным наговорят благоглупостей.

Штофреген невольно улыбнулся, думая об этом, и тут увидел Катишь, грустно сидящую на пороге их с Сергеем домика.

Штофреген подошел к ней:

– Что случилось?

Она подняла к нему голову.

– Ничего. – И добавила тихо: – Если бы вы не только от несуществующих опасностей нас охраняли, но и от глупых ссор, от ненужных слов, от всего, что так мешает!..

Штофреген сел рядом, глянул на ее обиженный профиль.

– Все, наверное, думают, что мы – идеальная пара, – продолжала она с горечью.

– Так и есть, – сказал Штофреген. – Сергей ушел в лес?

– Да. – Она слабо улыбнулась. – Вы пасете нас, как собака. Такая лохматая.

– Точно. И если вы попробуете разбежаться, я начну покусывать вас за бока и сбивать обратно в отару.

– Не старайтесь меня насмешить. – Она тряхнула серыми косичками. – Пойду мыть колбы. Шумихина каждый день изводит ужасное количество чистых колб. Но формула близка. Это она так говорит. Вы верите в невозможное, Штофреген? Потому что без такой веры наука невозможна.

Из своего домика вышел Пафлагонов. В руках он держал тетрадь со своими записями и на ходу встряхивал ею, как будто желая таким образом потуже пригнать друг к другу буквы и цифры, разбросанные по всем страницам.

Он направлялся к лаборатории. Но не успел он сделать и десяти шагов, как вдруг надломился и упал. Держась обеими руками за тетрадь, он выбросил их далеко вперед, как неопытный пловец в учебном бассейне с пластиковой доской, помогающей держаться на воде.

Мгновением позднее, словно желая объяснить случившееся, до слуха Штофрегена и Катишь донесся негромкий присвист лучевого пистолета.

Она посмотрела на упавшего Пафлагонова, затем перевела взгляд на Штофрегена.

– Но ведь это… – сказала Катишь бессмысленно.

Штофреген схватил ее за руку и потащил за собой. Они обогнули домик Волобаевых и сразу же столкнулись с двумя совершенно незнакомыми людьми. Чужаки успели подобраться совсем близко и теперь разглядывали мужчину и женщину, которых считали своими жертвами, без любопытства и с оскорбительной неспешностью.

Катишь уставилась на них, широко раскрыв глаза. Она держалась с бесстрашием непуганого животного: дикий зверек, который еще не уяснил для себя, что человека с пистолетом следует бояться.

Не выпуская ее руки, Штофреген метнулся в сторону и дернул ее за собой. Катишь споткнулась, побежала. Выстрел из лучевика пробуравил дырку в тонкой стене домика.

Штофреген повернулся и выстрелил дважды. Затем, пнув по дороге кадушку, которую еще третьего дня “сронили” на этом месте Долгушин с Семыкиным, да так и не удосужились поднять, очутился возле своего домика.

– Аркадий!

Звук нового выстрела, совсем близко, – как будто некто давился свистом сквозь зубы.

– Аркадий!..

Аркадий с зубной щеткой за щекой возник на ступеньках. Штофреген толкнул его в сторону, и новый луч застрял в картинке, видневшейся сквозь раскрытую дверь на стене: мальчик с морской свинкой на руках.

Едва не подавившись зубной щеткой, Аркадий умело побежал зигзагами. Штофреген опять повернулся, закрывая собой Катерину, и пальнул. На сей раз он точно попал: он видел, как рослый мужчина отлетает в сторону и падает, с силой ударившись спиной о стену бывшего пафлагоновского жилища.

Катишь висела на его локте, тяжелая, с заплетающимися ногами.

Штофреген глядел на здание лаборатории, а Катишь с тревогой глядела на Штофрегена. Она вдруг стала угадывать его мысли: сейчас он прикажет ей одной бежать к лесу и там прятаться, а сам бросится к лаборатории – спасать Шумихину. Но Катишь боялась бежать одна. Она впилась в локоть Штофрегена и мелко затряслась от страха и напряжения.

– Не пойду!

Он вдруг неприятно дернул ртом и выстрелил снова. Человек, в которого он целил, отскочил за угол лаборатории и там присел.

– Бегите к лесу, за Аркадием, – сказал Штофреген, отцепляя от себя пальцы Катишь. Пальцы послушно отцеплялись, но другие, уже снятые с рукава, впивались вновь.

– Не пойду!

Штофреген заметил в ее глазах смертный ужас. Катишь, словно стесняясь этого, опустила веки, и это все решило. Штофреген пробежал с нею вместе между домиками и выскочил к высокому дереву, которое в туманные и особенно мечтательные дни напоминало ему петропавловский шпиль. Под этим деревом стоял еще один чужак.

– Сколько их!.. – тихо вскрикнула Катишь.

Штофреген пальнул на ходу, даже не удостоив замедлить бег.

– Ой, – сказала Катишь, изо всех сил тряся косичками. – Ой-ой.

Штофреген указал рукой в сторону деревьев.

– Бегите к Колтубановой. Живо, слышите? Пусть слезает с дерева и убирается подальше от своих лемуров. Прячьтесь с ней в том месте, которое она отметила на фальшивой карте. Вам ясно?

– А Аркадий?

– Аркадий будет жить очень долго, – непонятно сказал Штофреген. – Если увидите в лесу чужих – падайте и застывайте. Хоть в лужу лицом. И не дышите. Ждите, пока уйдут. Все, мне некогда.

Он подтолкнул Екатерину в спину и, больше не оглядываясь на нее, нырнул в проход между домиками.

Пафлагонов по-прежнему плыл по своим незримым морям, бездвижный и величавый. Возле лаборатории стояли трое чужаков, озираясь настороженно; один из них был ранен, нехорошо, в левую сторону груди. Второй показывал рукой в том направлении, куда скрылась Екатерина.

Штофреген, не раздумывая, выстрелил в него, но промахнулся. Тотчас все трое обратились против Штофрегена, так что он еле сумел уйти за угол домика. Лучи упорно, с ненавистью, какая бывает иногда присуща неодушевленному миру, лупили в одну точку пространства, и угол домика постепенно начал дымиться.

Штофреген упал на землю и снова высунулся. “Сколько же их? – подумал он. – Я убил одного или двоих. Одного – точно убил”. Он прицелился и провел лучом по горлу врага, стоящего прямо напротив. Одновременно с этим окно лаборатории лопнуло, и оттуда выпали несколько папок и большая стойка с колбами. Вырвался и с дикими криками умчался лемур, у которого Шумихина брала кровь для исследований.

А затем из раскрытой двери вышла сама Шумихина. Она сделала несколько коротких шагов, взялась обеими руками за плечи одного из бандитов и повисла на нем. Тот сердитым рывком освободился и сбросил ее на землю.

Шумихина упала элегантно, с достоинством, казалось бы, невозможным при подобных обстоятельствах. Она была причесана так туго, что ни один волосок из ее прически не растрепался.

Штофреген смотрел на нее – как ему самому казалось, непростительно долго, совершенно выпав из общего хода времени, – и с каждым мгновением старел, словно находился в зачарованном холме, и над его головой в считаные секунды пробегали целые века.

“Обезьяна в театре, – думал он. – Скандал, отставка, но без ущерба для чести. Теперь – все. Я убил самого себя. Я допустил гибель двух человек. Я потерял их”.

Шумихина не двигалась безнадежно, и вдруг из тугого узла ее волос выпала шпилька, и тотчас одна прядка вышла на волю. Ветер зашевелил их, и это был Штофрегену сигнал: пора подниматься и уходить.

Он осторожно отполз назад, под укрытие дымящегося угла. Пластик вонял неприятно и отекал вниз тяжелыми черноватыми каплями, как плачущая свеча. Смерть женщины отвлекла врагов совсем ненадолго, и при первом же движении Штофрегена они вновь принялись стрелять.

Больше не таясь, он вскочил на ноги, метнул последние несколько лучей и побежал. За ним погнался только один, но Штофреген так непредсказуемо скакал, мечась из стороны в сторону, так приседал и подпрыгивал, что ни один луч его не задел. И только на входе в лес враг наконец мазанул его по ноге. Рыча и всхлипывая, Штофреген ввалился в чащу и там упал, скатившись в канаву.

Он знал это место. Под вздыбившимся корнем там имелась крохотная сырая пещера, и человек, особенно небольшого роста и щуплый, вполне мог в ней укрыться.

Штофреген так и не понял, что произошло дальше: то ли преследователь счел его убитым и попросту поленился идти в лес, то ли он все-таки побывал там, но, не найдя своей жертвы, вскоре вернулся.

Спустя какое-то время Штофреген выбрался наружу. Он вовсе не отдавал себе отчета, как долго просидел во мху. Достаточно долго, чтобы вымокнуть и замерзнуть.

Он прислушался. В лагере было тихо – должно быть, чужаки ушли оттуда. Лес мерно дышал, наполняя воздух привычными звуками. Птицы кричали бесстрашно, вдалеке журчала вода.

Штофреген перевязал себе ногу. Попытался представить Татьяну Николаевну в белой косынке с крестом и со шприцем в руке. Шприц стеклянный, в нем устрашающая жидкость. Игла – очень длинная. На лице Татьяны Николаевны – мечтательная улыбка.

Но картина рассыпалась. Просто болела нога.

Он взял палку и захромал к стоянке лемуров – подбирать оставшихся.

Колтубанова встретила его на тропинке. Катишь, измазанная жидкой грязью с головы до ног, то затихала, то вновь принималась плакать, но даже жгучие слезы не могли очистить ее лица.

– Я насчитал человек семь, – сказал Штофреген вместо приветствия. – Не знаю еще, кто они, но выясню.

– Я знаю, – сказала Колтубанова. Она нахмурилась, отчего ее сросшиеся брови сломались и пошли зигзагом. – Это браконьеры.

“Самый логичный путь, – вспомнил Штофреген разговор с Аркадием. – Набить лемуров, набрать свежей сыворотки из их крови и печени – и улететь…”

– Если они браконьеры, то нам следует уходить отсюда как можно скорее, – проговорил Штофреген. – Потому что они первым делом явятся на стоянку.

– Не раньше, чем мы разгоним приматов, – твердо заявила Колтубанова.

– Как мы это сделаем?

– Подожжем лес.

– Здесь не будет гореть.

Колтубанова показала маленькую плоскую шашку, которую сжимала в ладони.

– Я все продумала. Эта штука горит при любой сырости и жутко воняет.

– И отменно привлекает к нам наших врагов.

– Я не оставлю приматов браконьерам.

И неожиданно для себя Штофреген покорился. Еще мгновенье назад он был готов спорить с Колтубановой до последнего издыхания – и вдруг переменился. Она знает, чего хочет. Знает почему. И знает, как добиться. Зачем он спорит? Он потерял двух человек. Он не может потерять еще и лемуров.

– Поджигайте, – сказал он.

Колтубанова вернула брови на прежнее место – в одну прямую линию.

– Так вы больше не возражаете?

– Вы правы, – проговорил он просто. – Мы успеем спастись. Только знаете что? Я думаю, что их больше семи. Их человек пятнадцать.

– Об этом позаботимся потом. Что в лагере? Катерина сказала, что господин Пафлагонов убит.

– И госпожа Шумихина. Ее застрелили у меня на глазах, – сказал Штофреген. – Ну давайте же поджигайте и пойдем отсюда. Нужно еще отыскать остальных. Как бы Вакх не попался. За прочих я не так беспокоюсь – они наверняка не спешат в лагерь, а вот Вакх намеревался скоро заняться обедом…

Колтубанова запалила шашку и бросила ее с неожиданной силой через болото. Всю низину заволокло отвратительным дымом. “Вероятно, так пахнет в аду, – подумал Штофреген. – В аду, где сыро и холодно и воняет серой”.

Сперва лемуры не понимали, что происходит. Приподнимались, принюхивались и вдруг, хватаясь длинными четырехпалыми руками за головы, с пронзительным визгом устремлялись прочь. Другие удивленно провожали их взглядами, но вот и до скептиков долетали влажные серные пары, и они в свою очередь спасались бегством. Стая распадалась: разбежавшись в разные стороны, лемуры редко сходились вместе. Каждый будет теперь искать для себя нового прибежища среди новых родственников.

– Это временная мера, – сказала Колтубанова. – Надеюсь, вы понимаете. Скоро браконьеры отыщут другое стойбище.

– Да, я понимаю, – отозвался Штофреген. – Я все сделаю.

– Пятнадцать человек, вы говорите?

– Приблизительно.

– Семыкин спит в лесу, вон там, за поваленным деревом, – сказала вдруг Екатерина. – Я его видела, когда сюда добиралась, но не стала будить.

– А Долгушин?

– Наверное, рубит где-то дрова. Не знаю.

– Вы случайно не знаете, где ваш муж? – спросил ее Штофреген.

Екатерина покачала головой горестно:

– Мы поссорились, и он ушел стрелять. Может быть, он уже мертв…

– Нет, он жив, – успокоил ее Штофреген. – Если бы с ним что-то случилось, вы бы почувствовали. У вас ведь внутренняя связь.

Екатерина просияла:

– Как вы угадали?

Колтубанова сказала Штофрегену:

– Можете называть меня Фарида. Без отчества. Как скоро вы предполагаете перебить браконьеров и вернуться к привычной жизни?

* * *

– Петр Андреевич, отворяйте, – я знаю, что вы дома!

Денщик уныло слонялся вокруг Татьяны Николаевны и произносил “нету их” и “не велено” с одинаковой неубедительностью. Татьяна Николаевна не обращала на него ровным счетом никакого внимания и продолжала звонить и стучать в дверь.

– Безнадежно, – обратилась она к Стефании, которая сопровождала сестру, и опять в мужском наряде.

– Вот я и говорю, нету их, без надежности, – подхватил денщик обрадованно (он был новый и еще не знал ни Татьяны Николаевны, ни Стефании). – Зря только ходили. И мальчонку с собой таскали.

Стефания удовлетворенно хмыкнула и обтерла нос кулаком – точь-в-точь как это сделал бы, по ее представлению, истинный представитель племени “мальчонок”.

– Спускаемся, – предложила Стефания. – Я через окно влезу по трубе. Там скобы крепкие.

Денщик позеленел.

– Да нету же их!

– Вот и поглядим, как это их “нету”, – передразнила Стефания. Не дожидаясь возражений, она бросилась вниз по лестнице и скоро действительно поднялась по нескольким скобам водосточной трубы на уровень второго этажа.

Теперь к денщику присоединился дворник. Кокошкин снимал на короткий срок частную квартиру – здесь он предполагал провести месяц своего отпуска, а затем, по выходе в отставку, поселиться основательно где-нибудь на Петроградской. Поэтому-то Кокошкин и не успел здесь обжиться, и дворник ничего не знал ни об обычаях Кокошкина, ни о том, какого рода его знакомые и друзья.

– А ну слазь! – завопил дворник, пытаясь достать Стефанию метлой.

Стефания прилипла к трубе, как кошка к древесному стволу. Спускаться она боялась, подниматься наверх – не понимала как, потому что выше две скобы отсутствовали и труба слегка отходила от стены.

– Слазь, кому говорят! – надрывался дворник. Метла пару раз, подлетев, мазанула Стефанию по ногам.

– Ой! – взвизгнула Стефания.

В дверях показалась Татьяна Николаевна и, увидев дворника, атакующего ее сестру, ни мгновения не колебалась. Она метнула в него своей сумочкой – очень тяжелой сумочкой, поскольку в ней лежал новый роман г-на Юганова, – и гневно воскликнула:

– Вы не имеете никакого права!

Сумочка ударила дворника по руке, и он удивленно выронил метлу.

– Негодяй! – наступала на него Татьяна Николаевна. – Немедленно отдайте мою сумку! И подберите эту вашу отвратительную метлу!

– Я на муниципальном жалованье, – сказал дворник, однако сумку подобрал и ошеломленно вернул ее Татьяне Николаевне. – Вы производите смущение.

– Коли такой застенчивый, так нечего вам делать на муниципальном жалованье! – сказала, вися на трубе, Стефания. – Смущают его!.. Больно вы нежный для дворника!

– А вы больно разговорчивы, – не остался в долгу дворник. – Ну, слезайте!

– Мне никак, – созналась наконец Стефания. – Я боюсь вниз, а наверху крепления нет.

– Безобразие! Могли бы следить за креплениями! – опять возмущенно заговорила Татьяна Николаевна.

– Снимите меня! – закричала Стефания. – Она шатается!

Дворник плюнул и ушел за приставной лестницей.

Тут окно на третьем этаже распахнулось, и оттуда высунулась лохматая голова Кокошкина.

– Хватит шуметь! – страдальчески произнесла голова. – Сколько можно! У человека виски разламываются…

– Петр Андреевич! – обрадовалась Татьяна Николаевна. – А мы к вам стучим-стучим, вы не отворяете, и денщик ваш ровным счетом ничего не знает…

– Каналья! – сказала, исчезая в окне, голова Кокошкина.

Стефания величаво спустилась по подставленной лестнице, которую держал дворник, и на прощанье одарила его гривенником.

– Вот вам за труды, – молвила она. – Присовокупите к муниципальному жалованью.

С этим сестры Терентьевы опять вошли в дом и проникли наконец на квартиру Кокошкина.

Кокошкин в растерзанном халате, тяжко похмельный, стоял посреди и угрюмо смотрел на них, а Татьяна Николаевна, приподняв брови, озирала открывшийся ей беспорядок. Стефания уселась на подоконнике и выглянула во двор.

– Высоко! – сказала она. – Хорошо, что меня сняли. Могла бы повредить себе что-нибудь при падении. А что вы заперлись и не отвечаете? Мы ведь должны были вчера встретиться на аэродроме и вылетать.

При последних словах, таких простых и произнесенных так бесхитростно, лицо Кокошкина передернулось, точно от сильной боли. Татьяна Николаевна со строгим лицом села в кресло возле окна и открыла фрамугу, потянув за шнур.

Денщик мимолетно мелькнул в дверном проеме, но тотчас скрылся.

– Петр Андреевич, – сказала Татьяна Николаевна, – вам нет нужды от меня таиться. Вы уже признавались как-то раз, что я обладаю выдержкой, умом и… чем-то там еще, необходимым для принятия самых тяжелых испытаний. – Она улыбнулась. – Помните?

Он не отвечал, тупо рассматривая какой-то одному ему понятный узор на стене.

Что тщился он прочесть в таинственных линиях, образованных пролитым кофе и потугами фабриканта обоев на изящество? Какая карта представала ему в эти миги, куда уносился он в мыслях?

– Прошу меня извинить, – вдруг произнес Кокошкин и надолго скрылся в ванной комнате.

Татьяна Николаевна переменила позу в кресле, протянула руку и взяла с пола открытую бутылку. Затем преспокойно глотнула оттуда два раза и отшвырнула ее в угол.

– Он вчера напился, – сказала сестре Стефания. – Я в первый раз вижу такое. Безобразно пьяного, отвратительного мужчину.

Татьяна Николаевна сжалась и стиснула пальцы.

– Я бы хотела, – сказала она, – привести его в чувство, а затем связать и вколоть ему сыворотку правды. Чтобы он рассказал все. Весь вывернулся наизнанку.

– Судя по звукам, он и так выворачивается наизнанку, – заметила Стефания.

– Фу, Стефания, как ты можешь!..

Девочка пожала плечами:

– А как он может? А ты сама как можешь, Татьяна? Ты сидишь на квартире у офицера, который шумно блюет с перепоя!

– Я жду от него объяснений.

– Жди.

И Стефания снова выглянула во двор. Теперь там было пустынно.

Явился Кокошкин, смертельно бледный. Опять замер на прежнем месте. По его виду было понятно, что он воротился на лобное место и готов еще некоторое время терпеливо сносить пытку.

– Вы можете говорить? – спросила Татьяна Николаевна.

– О чем? – глупо пробормотал Кокошкин.

– О том, что произошло. Мы собрали деньги по подписке, – начала Татьяна Николаевна, – для нашей экспедиции. Это вы помните?

Он кивнул и поморщился.

Стефания с любопытством наблюдала за этим допросом. Ей было и интересно, и неловко, как бывает, когда в пьесе герои говорят заведомые глупости и делают поступки, которым не суждено привести ни к чему хорошему, – о чем зритель отменно осведомлен, в отличие от самих героев.

Официальное следствие по делу об исчезновении экспедиции было закрыто. Все участники признаны погибшими. Летчик Товарков предоставил исчерпывающую информацию: он заснял все увиденное на стерео, так что картина открывшегося ему в лагере полностью находилась в распоряжении следствия. Домики для лагеря были сделаны из специального экологически безвредного органопластика. Если этот пластик регулярно не обрабатывать особым веществом, он сам собою плавится и превращается в кучу обычного компоста. Товарков застал пластик на средней стадии этой трансформации, что говорило об отсутствии людей по крайней мере на протяжении трех недель (эти объективные данные совпадали с показаниями самого Товаркова).

Поиск трупов на Этаде был признан делом безнадежным, поскольку бурно функционирующая флора именно этой части континента перерабатывает любую органическую материю менее чем за неделю.

Ни сигналов бедствия, ни каких-либо признаков уцелевших людей. Ничего.

Спустя месяц после того, как все члены экспедиции были признаны погибшими, в Константинополе был найден убитым Балясников-старший. Он был опознан и доставлен для похорон в Россию. Балясников-младший до сих пор скрывается. К его полупараличному брату, проходящему лечение на одном из курортов Швейцарии, приставлена охрана.

Намерение Кокошкина и сестер Терентьевых организовать частную экспедицию встретило понимание лишь у частных лиц. Родственники Петра Андреевичав военном ведомстве выхлопотали разрешение на этот полет. В полку и среди знакомых Терентьевых-Капитоновых поспешно собирали деньги.

В последний момент к Татьяне Николаевне явился с визитом представительный господин, чье округлое добродушное лицо было украшено невиданной по красоте двухвостой бородой – эдакое летучее серебро, снизошедшее опуститься на человеческую образину.

Визитеру предшествовала карточка с вензелем, переходящим в абрис дворца или, лучше сказать, резиденции: казалось, из здания вырастает некий подвижный хвост, который вдруг сам собою завивается в буквы: “Рындин, архитектор”.

Татьяна Николаевна приняла его любезно, хотя и не без настороженности: она всегда так держалась по отношению к незнакомым людям.

Рындин сказал, что не задержит надолго. Он выложил перед Татьяной Николаевной пачку купюр.

– До меня дошли слухи, что вы намерены лететь на Этаду и для того собираете средства.

– Это правда, – ответила Татьяна Николаевна с достоинством и даже не посмотрела на купюры.

– Что ж, я рад, что не ошибся. Позвольте внести мой вклад.

– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, однако могу ли я задать вполне закономерный вопрос…

Тут вошла Стефания и сразу увидела деньги. Ее глаза жадно загорелись.

– Ух ты, сколько тут деньжищ! – сказала девочка. – Эдак мы уже завтра вылетаем!

– Ты остаешься на Земле, – отрезала Татьяна Николаевна. – Это вопрос решенный, и мы его больше не обсуждаем. – Она повернулась опять к гостю: – Это моя сестра, Стефания Николаевна.

– Что ж, я рад, если угодил, – ответил Рындин. – Дело в том, что… Я предвосхищаю ваш вопрос, досточтимая Татьяна Николаевна, и сразу объясню, почему жертвую так много. На Этаде остался мой племянник, Аркадий. Вы, верно, помните его: он выступал с орангутангом по имени Жюльен. Случай скандалезный, но вместе с тем и курьезный. Не знаю, как вы к нему относитесь.

Татьяна Николаевна пожала плечами и аккуратно вписала имя Рындина в подписной лист.

– Сейчас не время поминать обиды, господин Рындин. Ссориться и выяснять отношения будем после, когда спасем наших близких.

– Воистину, мудрая дева! – сказал Рындин, обмахиваясь носовым платком. – Счастлив был нашим знакомством.

Он поцеловал ручки обеим барышням и удалился.

Татьяна Николаевна проводила его глазами.

– Не знаю, насколько этично брать его деньги, ведь этот Аркадий…

– Да Аркадий, может быть, уже мертв, – бессердечно заявила Стефания. – А деньги необходимы, чтобы спасти Штофрегена. Ну и других, если кто еще жив. Бери и не забивай себе голову. В голове женщины не должно быть места для этических проблем. Эти отсеки у нас уже заняты – магазинами дамских безделушек и благотворительными концертами.

– У меня не так, – слабо улыбнулась Татьяна Николаевна.

– Никому не рассказывай, иначе тебя не будут считать за настоящую женщину.

– Откуда ты знаешь столько глупостей, Стефания?

– Из газет, – сказала Стефания. – Папа никогда не читает колонку “Советы житейские и другие” и выбрасывает, а я…

– Ничего не хочу слышать, – оборвала Татьяна Николаевна. – Учти, Стеша, я ничего не слышала.

“Стеша” вспыхнула и выбежала из комнаты.

На другой день Татьяна Николаевна вручила Кокошкину деньги – толстую пачку наличных, – и с этой суммой Кокошкин отправился к некоему Степану Качурову, опытному пилоту, человеку во всех отношениях надежному: его рекомендовали сразу трое человек, которым Кокошкин доверял.

Качуров взял деньги и сказал, что корабль уже присмотрел: через четыре дня все будет готово для отлета на Этаду. Нужно уладить последние формальности, уплатить пошлины, страховку, выписать пропуск в таможне, загрузить топливо – ну и заплатить за аренду корабля, разумеется. Встречу он назначил прямо на аэродроме.

Его рукопожатие понравилось Кокошкину – твердое, спокойное. Надежный человек, симпатичный.

Сам Петр Андреевич лететь не мог: у него заканчивался отпуск, а просить о продлении отпуска он не решался. Да и Татьяна Николаевна воспротивилась, когда Кокошкин заикнулся было об этом. “Еще чего! Вы не должны жертвовать карьерой, когда дело и без вас будет улажено наилучшим образом, – сказала она. – Я все вам отпишу. Вы очень много сделали. Никто из нас не сделал бы больше”.

На Этаду собиралась лететь сама Татьяна Николаевна – в качестве врача (хотя она только начала учиться, но уже хорошо умела оказывать первую помощь); ее сопровождали двое молодых офицеров, бывших сослуживцев Штофрегена по Царскосельскому полку (для чего оба взяли долгосрочный отпуск), и Тимофей Анисимович Бородулин, учитель биологии из гимназии для девочек, взятый в качестве эксперта (рекомендация Стефании).

И…

Ничего.

Ни корабля, ни Качурова, ни следа корабля или Качурова. На аэродроме никто ничего не знал о готовящейся экспедиции. Такого корабля – “Ариадна” – попросту не существовало. Он не числился ни в каких списках. Проверили несколько раз, по двум базам, а затем еще по рукописному журналу.

Пилот по фамилии Качуров, в противоположность кораблю, имел место, однако не на Земле, а на Варуссе, и там он пребывал уже достаточно долгое время, совершая небольшие местные рейсы между Варуссой и некоторыми ее спутниками.

Гимназический учитель иронически поблагодарил Стефанию Николаевну за удачно произведенный розыгрыш и удалился, гневно стуча тростью. Стефания бежала за ним – очевидно, с обещанием, что все в ближайшее же время разъяснится и что случилось недоразумение, – но он только отмахнулся от нее. Девочка вернулась к сестре, глубоко огорченная.

– Теперь точно двойки будет ставить, – сказала она с озабоченным видом.

Господа царскосельские гусары предложили сестрам ехать домой, обещав взять на себя объяснение с Кокошкиным, который устроил дело с кораблем и пилотом. По дороге в Царское Татьяна Николаевна призналась в экипаже Стефании, что не находит себе места.

– С Петром Андреевичем наверняка что-то случилось.

– Отчего же с Петром Андреевичем? – не поняла Стефания. – По-моему, что-то случилось с пилотом…

– Нет-нет, Стефания, беда с Петром Андреевичем. Какой несчастный год! Сперва Штофреген, потом Кокошкин…

Стефания глянула на сестру сбоку. Профиль Татьяны Николаевны был трагическим, с опущенным уголком рта, с большими опечаленными глазами, в которых не было слез, но сгущалась темнота.

Неожиданно Стефания поняла – а поняв, рассмеялась:

– Ты, никак, полагаешь, Татьяна, что Кокошкин для чего-то забрал все деньги, а корабль и пилота выдумал?

Татьяна Николаевна не ответила, но мрак в ее глазу, обращенном к сестре, стал еще глубже.

Стефания взяла ее за руку и многозначительно сжала.

– Это неправда, Татьяна, – то, что ты думаешь. Кокошкин так поступить не мог.

– А если у него какие-то непредвиденные обстоятельства? Мы должны все выяснить. Мы должны найти оправдание.

– Нет никаких оправданий, потому что нет и никаких обстоятельств.

Татьяна Николаевна не ответила.

Сестры провели беспокойную ночь. Стефания читала книгу, пытаясь найти утешение, погружаясь в мир бредовых фантазий г-на Юганова.

– Это все равно как очутиться вдруг в картине Босха, а потом выйти наружу и порадоваться солнышку, – объяснила она сестре.

Та отобрала у нее роман и зачем-то сунула к себе в сумку со словами:

– Тебе рано читать такие вещи – они написаны для взрослых и про взрослую жизнь.

– Взрослая жизнь – это тот самый кошмар, который снится младенцам и от которого они плачут, – сказала Стефания. – Я давно уже вижу этот сон наяву. Учти, я помню все, что мне снилось со времен младенчества.

– Это невозможно, – машинально отозвалась Татьяна, прикалывая шляпку и пытаясь запудрить темные круги под глазами.

– Невозможно для обычного человека, – возразила Стефания, – но я отличаюсь от других. Ты сама это не раз признавала. Куда ты собираешься?

– К господину Кокошкину. Я намерена задать ему несколько вопросов.

– Ты не предполагала, Татьяна, что, во-первых, эти вопросы ему уже задали господа царскосельские гусары, а во-вторых, являться на квартиру к холостому офицеру…

– Мне все равно, – сказала Татьяна Николаевна.

– Я поеду с тобой, – заявила Стефания. – И не возражай. После книги господина Юганова меня не устрашит ровным счетом никакое зрелище. Погоди, я переоденусь в мужское. Должен же кто-то защищать твою репутацию!

– Ты погубишь мою репутацию.

– Ну да. Между прочим, я погубила себя самое в глазах нашего гимназического учителя, а ты трясешься за свою репутацию! – непоследовательно сказала Стефания.

…И вот они сидят и смотрят на несчастного Кокошкина, такие похожие между собой и с такими разными взглядами, а Кокошкин мечтает только о том, чтобы оказаться в одиночестве.

Он повернулся к Стефании, которую почему-то счел менее “страшной”, чем ее сестра, и встретил ее взгляд, ясный и почти веселый.

– Этот пилот был на самом деле фальшивый, – сказала Стефания. – Я догадалась еще вчера. А что еще было вчера?

Кокошкин медленно покачал головой.

– Не мог же я объявить себя “жертвой обстоятельств” или, того лучше, “жертвой жульнического обмана”! – вырвалось у него. – Я думал, вы благополучно взлетели после нашего прощения… Я уже собирал вещи, чтобы возвращаться на Варуссу, в полк, когда ко мне явились Зудин и Бобков. У меня и в мыслях не возникло… Только удивился немного – отчего они здесь, а не там, – он махнул рукой на потолок, имея в виду небо. – И тут Зудин мне объявляет… Я так и сел, разинув рот. Выглядел преглупо и сам это сознавал. – Он стиснул пальцы, избегая смотреть на Татьяну Николаевну. По ее спокойному лицу, которое Кокошкин все же улавливал краем взгляда, он догадывался, что она ему не верит.

А вот Стефания – та верила.

– Вы на Татьяну не коситесь, – преспокойно посоветовала она.

Он встрепенулся, как застигнутый врасплох поедатель варенья, и чуть покраснел.

– Я не…

– Да бросьте, я все вижу. Вы мне рассказывайте, – предложила Стефания. – Я умею дружить с мужчинами. Вообще – с людьми. Даже с родной сестрой, учтите. И главное, я в вас не сомневаюсь.

– Почему? – пробормотал он, чувствуя себя все глупее и глупее.

– Положим, у меня есть причина… – таинственно ответила Стефания. – Говорите!

И она стукнула кулаком в стену.

– Бобков сразу обвинил меня в жульничестве. Прямо в глаза. “Вы – мошенник!” Мол, потому все так ловко и подгадал, чтобы успеть сбежать на Варуссу. Бог знает что они наговорили! А я только слушал. Мне все казалось, что я сплю.

– Увы, Петр Андреевич, сны похожи на романы господина Юганова, как недавно было установлено наукой, а вы очутились посреди нарочно устроенного бреда – и этот бред наяву, – сказала Стефания.

Кокошкин явно не расслышал этой фразы – а если и расслышал, то вряд ли она дошла до его сознания.

– Зудина почему-то особенно рассердило, что я молчал, – продолжал Кокошкин отрешенно. – А я как представлю в воображении, что сейчас скажу: “Прошу прощения, господа, но я сам – жертва”, так к горлу что-то подкатывает. Мещанская драма с деньгами, зашитыми в наволочку! Так они и ушли.

– А вы что?

– По русскому обыкновению… – презрительно выдавила Татьяна Николаевна. И толкнула ногой пустую бутылку, которая с беспомощным звяканьем стукнулась о стену.

– Я в отставку подал, – сказал Кокошкин. – После такой истории, даже если ты невиновен и действительно “жертва”, служить уже невозможно. Вот и сестрица ваша такого же мнения.

Он криво и нервно дернул головой, указывая в сторону Татьяны Николаевны.

– Да, – с завидным хладнокровием произнесла Стефания, – русский офицер никак не может быть “жертвой”.

– Пойдем отсюда, – молвила Татьяна Николаевна. – Здесь спертый воздух. Дышать невозможно.

Она встала и направилась к выходу. Стефания спрыгнула с подоконника. Она подбежала к Кокошкину, сжала его вялую руку и шепнула: “Помните – я ваш друг!” – после чего побежала вслед за сестрой.

Кокошкин наконец остался в одиночестве.

* * *

Лагерь браконьеров лежал в удобной ложбине в девяти приблизительно верстах от бывшего лагеря экспедиции. С того места, откуда наблюдали Штофреген с Колтубановой, лучше всего виден был их корабль – обтрепанный и побитый, похожий на игрушку, которой после старшего брата играло еще несколько младших.

– Вы сколько человек насчитали? – спросил Штофреген.

Колтубанова хладнокровно ответила:

– Одиннадцать.

– Не ошиблись? Они одеты похоже, и двигаются все одинаково.

Колтубанова посмотрела на Штофрегена удивленно:

– Я полевой биолог, вы не забыли? На Этаде я по целым дням наблюдала за лемурами. По-вашему, я не сумею отличить одну особь от другой, даже если они похожи друг на друга?

– Одиннадцать, – задумчиво повторил Штофреген, не отвечая на упрек своей спутницы. – Мы могли бы захватить их корабль. Вы умеете пилотировать?

– Нет.

– Я мог бы попробовать. Мы немного летали – в училище.

С неожиданной силой Колтубанова сжала его руку.

– Но ведь никуда мы не полетим, пока здесь эти нелюди.

– Да, – сказал Штофреген. – Мы не бросим в опасности лемуров. Я имел в виду – потом, когда все будет закончено… Нам нужно просто выйти из атмосферы и подать сигнал бедствия. И дождаться помощи.

– Это все потом. – Колтубанова снова повернулась к лагерю браконьеров.

Штофреген усмехнулся и впервые подумал о Фариде как о привлекательной молодой даме, с которой – при других обстоятельствах – он с друзьями любезничал бы напропалую. “Мазурка? Полька? Не вальс – точно. И не галоп, – соображал он, поглядывая, как Колтубанова удобнее устраивается на ветке высокого дерева и прикладывает к глазам бинокль. – В театры ходит редко. По движению видно. Уверенно, но совершенно без изящества… Возможно, менуэт, – неожиданно для себя решил он. – Что-нибудь с плавными хождениями, приседаниями и раскланиваниями. Без сложных па. Фигурка у нее тяжеловата, для реверансов – в самый раз”.

– Вон двенадцатый, – неожиданно сказала Фарида. – Видите?

Она показала рукой на человека, вышедшего из-за деревьев.

– Итого двенадцать.

– Вы уверены, что застрелили двоих?

– Возможно, один ранен. Это сейчас не важно.

– Согласна. – Фарида тряхнула головой. – Меня беспокоит Аркадий.

– А меня – нет.

– Он до сих пор не нашелся!

– Аркадий найдется.

– Почему вы так уверены?

– А почему он вас так беспокоит?

Фарида задумалась. Ее круглое лицо оставалось безмятежным, только глаза приняли необычайно красивое, глубокое выражение.

– В самом деле почему? – произнесла она. – Просто привычка всех держать в поле зрения?

– Возможно, вы добры, – сказал Штофреген. – И вам небезразличен даже Аркадий.

– Вам он тоже, похоже, небезразличен, – проницательно заметила Колтубанова.

– Это так сильно бросается в глаза? – Штофреген хмыкнул и забрал у нее бинокль. – Как вы полагаете, эти браконьеры сюда прилетели в первый раз?

– Уверена, что нет, – ответила она. – В их поведении очевидны опыт, слаженность. Многое совершается привычно, без задействования лишних умственных процессов. Каждый точно знает свое место и выполняет свою задачу.

– Вакх, – сказал Штофреген, опуская бинокль и проглатывая ругательство.

– Что? – не поняла Фарида.

– Они его все-таки захватили.

– Чем это грозит?

– Возможно, ему – ничем. Он все-таки повар, такие люди ценят хорошую стряпню… Но он почти наверняка ответит на их вопросы. Расскажет, сколько нас, какое у нас оружие, и, вполне вероятно, поделится соображениями насчет того, кто из нас на что способен.

– В таком случае нам остается только одно: удивить наших врагов, – сказала Фарида, нехорошо улыбаясь. – Как по-вашему, насколько мы на такое способны?

Их новый лагерь был разбит в четырех верстах от прежнего места и в пяти – от лагеря браконьеров. С самого начала Штофреген настоял на полной определенности: браконьеры должны быть истреблены до последнего человека.

Супруги Волобаевы, воссоединившиеся после размолвки при столь экстремальных обстоятельствах, попытались возразить. Очень слабо. Катишь сказала:

– Но ведь это безнравственно: брать на себя роль судьи и палача.

Фарида, отвернувшись, гневно засмеялась.

– А что вы предлагаете, госпожа Волобаева? – поинтересовался Штофреген у Катишь и тронул себя пальцами за пояс. – Построить тюрьму и, переловив мерзавцев живыми, арестовать их?

Катишь опустила глаза.

– Но соображения гуманизма…

– Господин Волобаев, – Штофреген перевел взгляд на супруга Катишь, – позвольте поинтересоваться: какие книги вы дозволяли читать вашей жене?

Катишь вспыхнула:

– Я читаю книги, не спрашивая разрешения!

– Я обратил свой вопрос не к вам, а к вашему мужу! – перебил Штофреген.

Волобаев пожал плечами:

– Я не следил нарочно, но…

Катишь широко раскрыла глаза и уставилась на “Ласкаря” с испуганным изумлением.

– Ты ему отвечаешь? На подобный хамский… на такой вопрос!..

– В моем вопросе ничего не было хамского, – сказал Штофреген. – И я попрошу вас впредь выбирать выражения. А теперь помолчите, пока мы разговариваем.

– Ну, Екатерина много читает… – промямлил Волобаев.

– В таком случае потрудитесь сделать так, чтобы свои идеи ваша супруга впредь держала при себе, – сказал Штофреген. – Теперь о вашем арбалете. Сколько стрел вы сможете изготовить за ближайшие два-три дня?

– Сотню сделаю, – обещал Волобаев, расцветая. Метафизический “мамонт”, несомненно, возник перед его внутренним взором. Укрощенная Катишь, поразмыслив, прильнула к мужу и тихо вздохнула.

– Эх, – сказал Долгушин, – а ведь я когда-то довольно лихой был парень. Много всякого накуролесил, пока за ум не взялся; а теперь, похоже, судьба мне снова обернуться к тому, с чего начал. – Он помолчал и добавил, обращаясь больше к себе самому: – Может, эдак и молодость вернется.

И, сказав так, стремительно начал стареть.

А Семыкин какой был, такой и остался. На таких ни войны, ни космос, ни одиночество, ни тюрьма, ни женитьба, ни голод, ни пьянство – ничто не действует. По сорок лет пребывают в неизменности, а потом незаметно переселяются в гроб, и что с ними дальше происходит – неизвестно. Однако замечено также, что именно такие, как Семыкин, могут неожиданно вернуться с того света и подать дельный совет непутевому потомку или предостеречь от чего-либо.

А откуда конкретно они возвращаются – никогда не говорят. И выглядят точно так же, как всегда: неказистые, росточка невидного, с мятым личиком и понимающим взглядом.

Дело с питанием на первое время решилось просто: Колтубанова разыскала и разорила лемурьи запасы за зиму – эти зверьки умели заготавливать плоды и коренья, чтобы пережить дождливое и холодное время года, когда лазить по деревьям и вообще выходить из укрытий никому не хотелось. В кладовке нашлось целое море орехов, крупных вяленых фруктов, похожих на дыню, и белых, похожих на жирных червей, корешков, которые по вкусу напоминали сладкую булку с корицей.

– Вы уверены, что у них нет поблизости хлебопекарни? – спросил Штофреген у Колтубановой, разламывая “булку” и протягивая ей половину.

Фарида качнула головой:

– Вам тоже кажется, что они обладают разумом? Когда долго наблюдаешь за животным, начинаешь так хорошо его понимать, что оно в конце концов представляется совершенно разумным существом. Здесь важно не совершить ошибку, – она подняла палец, – и не слишком одушевлять зверя. С другой стороны, мы имеем дело с приматами, обитающими на другой планете. Мы многого о них не знаем. Возможно, они все же обладают разумом. К тому же вопрос о душах животных…

– Звери, конечно, прекрасны, но они по своей ценности несопоставимы с людьми, – вмешалась Катишь.

Фарида даже не посмотрела в ее сторону. Штофреген тоже не сразу ответил, но наконец сказал:

– Из-за человека вся тварь мучается; а если человек еще и истребляет животных так варварски…

– Лично я, если вопрос стоит таким образом, сперва предпочту спасти животное, а уж потом человека, – перебила, не выдержав, Фарида.

Катишь хотела было что-то добавить, но сникла и ушла в шалаш. Штофреген сразу выбросил из головы ее грустный образ.

– Вот что я выяснила, – сказала Фарида. – Сейчас они разведывают новую стоянку лемуров. Действуют уверенно. Идут по тем же следам, что и я. Методы похожие. – Она скрипнула зубами. – Наверняка среди них есть биолог. Думаю, живые лемуры им не нужны. Как только они отыщут стоянку и поставят ловушку.

– Если бы этим биологом были вы, – начал Штофреген.

Фарида дернула уголком рта:

– Я уже думала над этим. Я бы выкопала яму и на дне разлила бы специальную эссенцию. Видите ли, женские особи, готовые к любви, вырабатывают особый запах…

К удивлению Штофрегена, Колтубанова покраснела. “Определенно менуэт, – подумал он. – Впервые встречаю. Редкий экземпляр, редчайший! Биолог – и застенчива…”

– Этот запах должен приманить доверчивых молодых зверей, – завершил Штофреген. – Очень просто.

– Предлагаю воспользоваться их же методом, – сказала Колтубанова, постепенно избавляясь от румянца. – В их яму следует посадить пару зверей, которые своими криками приманят наших браконьеров. А когда те провалятся, – сделать с ними то, что они собирались сделать с животными.

Из шалаша донесся тихий голос Катишь: она разговаривала сама с собой. Должно быть, она и прежде имела эту привычку, но до разгрома базы об этом не знали. Штофреген, впрочем, не считал беседы с самим собой признаком помешательства.

Фарида покосилась в сторону шалаша и заключила:

– Роль попавшегося лемура готова сыграть я. Я умею подражать их крикам.

– Не сомневаюсь, – ответил Штофреген, внимательно глядя на нее. – Вы отдаете себе отчет в том, что это опасно?

– А вы отдаете себе отчет в том, что́ именно вам предстоит сделать?

– Я буду думать о том, что они сделали бы в противном случае с вами, так что моя задача существенно облегчается.

Фарида вытянула свои полные губы и вдруг испустила негромкий курлыкающий звук. Затем, не меняя тембра голоса, пояснила:

– Вот так они нежничают между собой.

Неожиданно из-за кустов донесся похожий призыв. Фарида вскочила.

На маленькую поляну выбрался лемур – молодой самец, по человеческим меркам подросток, с мягкой палевой шерстью и розоватыми ладошками. А следом за ним шел, пригибаясь и пружиня… Аркадий Рындин.

Завидев лемура, Фарида перестала обращать внимание на Штофрегена. Она присела на корточки и, не переставая курлыкать, протянула к зверю руки. Он быстрыми прыжками переместился к ней и ткнулся головой в ее плечо, а она положила подбородок ему на макушку.

Штофреген встал.

– Здравствуйте, Аркадий.

Рындин глянул исподлобья и вдруг расцвел немного слезливой улыбкой.

– Живы!.. – всхлипнул он. – Все живы!..

– Знаете, господин Рындин, я почему-то рад вас видеть, – признался Штофреген.

Аркадий вздохнул и, не таясь, утер лицо.

– А я прятался по лесам… Далеко зашел, между прочим. Меня лемуры нашли. Я в первую минуту испугался, когда они меня окружили, а потом подружился… У них стоянка – вон там. – Он показал рукой. – Я сперва чуть к браконьерам не вышел. Это ведь браконьеры, вы знаете? Я как увидел их орудия…

– Вы близко их видели? – спросил Штофреген.

– Мы с Клавдием, – он указал на лемура, – прошли по деревьям прямо над ними.

– У вас талант, – сказал Штофреген. – Вы дрессировщик изрядный.

– Это Клавдий отличный дрессировщик, – слабо улыбнулся Аркадий. – Он совершенно явно принимал меня за слабоумного лемура и обучал всему, что знает. С такой радостью, знаете, обучал!

– Рассказывайте про орудия лова, – перебила Фарида.

Аркадий послушно перешел к этой теме, куда менее для него интересной:

– Гарпуны с крюками и сети. Самое неприятное у них в лагере: стол и наборы ножей. Несколько холодильников – наверняка для контейнеров с внутренностями…

Фарида зажала уши ладонями. Штофреген вздохнул и сказал ей прямо в ладонь, почти касаясь губами костяшек ее обветренных пальцев:

– Так ведь им все это не пригодится. Никогда, слышите?

Она кивнула, но ладоней не отняла.

* * *

“Иногда мне ужасно жаль, что мой атлас потерялся, – думал Штофреген. – Жаль, что Татьяна Николаевна никогда не увидит эту планету и все эти места, где я только одним делом и занимался: ждал ее. Думал о ней. Каждое мгновение думал о ней, даже когда писал письма к ее сестре. Особенно – когда писал к Стефании!.. Интересно, в кого она влюблена? Впрочем – нет, не интересно, сейчас ничего нет интересного, даже этого… Хорошо, что атлас потерялся, потому что в противном случае мне пришлось бы вписывать в него новые достопримечательности: „другая стоянка лемуров“, „место, где нас отыскал Аркадий“, „ловушка, которую устроили браконьеры для лемуров“, „ловушка, которую Семыкин с Долгушиным выкопали для браконьеров“…”

Клавдий скакал где-то поверху, на деревьях. Время от времени он негромко повизгивал – звал к себе Аркадия и очевидно огорчался из-за того, что ученик его оказался таким неспособным и, главное, ленивым.

– Вы бы шли к Клавдию, – сказал, не выдержав наконец, Штофреген. – Зачем его нервировать?

Аркадий дернул плечом и сделал вид, что принимает слова Штофрегена за остроумную шутку.

Волобаев успел за минувшие несколько дней расцвести. Теперь очки его блестели воинственно, осанка сделалась горделивой, а плечи – и как только этого никто прежде не замечал? – словно для того и были предназначены самой природой, чтобы на них покоился грозный арбалет!

Долгушин, напротив, начал сутулиться и глядеть в землю. А Семыкину по-прежнему ничего не делалось.

Катишь осталась в лагере. Это было опасно – Штофреген вообще предпочитал не разделять свой маленький отряд, – но после того, как г-жа Волобаева заявила, что “лучше быть жертвой, чем палачом”, вынужден был согласиться.

– Сидите тихо и не высовывайтесь, – предупредил он, уходя. – Если сюда придут, не вздумайте бежать. Они ничего с вами не сделают, даже если схватят. А вот если побежите, выстрелят в спину.

– Меня могут изнасиловать, – предупредила Катишь.

– Значит, будете жертвой, – безжалостно ответил Штофреген.

Тропинка, едва заметная в лесу, ближе к лагерю браконьеров становилась шире и суше. Затем местность стала подниматься, и болота почти совершенно исчезли. В дождливый сезон здесь тоже все тонет в воде, но сейчас было сухо.

Спустя час быстрой ходьбы Фарида подняла руку.

– Мне кажется, это здесь… Держите Клавдия!

Но было поздно: молодой зверек уловил призывный запах еще раньше, чем г-жа Колтубанова, которая все-таки не была ни самцом, ни лемуром, – и бросился прямо в ловушку. Колтубанова, не колеблясь ни мгновения, прыгнула за ним следом.

– Проклятье!..

Штофреген подбежал к краю большой ямы, кое-как замаскированной листьями. В провале видны были Клавдий, ошеломленно скачущий по яме в поисках обещанной самки, и Фарида, стоящая прямо под отверстием с поднятым кверху лицом.

– Фарида, как вы?

– Со мной все в порядке.

– Простите, – сказал Штофреген, садясь рядом на корточки и стараясь приглушить голос. – Я вынужден спросить вас кое о чем.

– Спрашивайте. – Фарида опять начала краснеть, догадываясь, каким будет вопрос.

– Клавдий… Он…

– Я для него слишком большая, – гордо объявила совершенно пунцовая Колтубанова.

– А, ну хорошо. – Штофреген встал и отошел, чтобы дать ей успокоиться, да и самому перевести дух. Застенчивость Фариды действовала на него парализующе: он и сам начинал болезненно пугаться собственных слов.

Аркадий между тем удалился и скрылся между деревьями. Волобаев снял с плеча арбалет и выжидающе посмотрел на Штофрегена.

Штофреген обернулся к своим рабочим.

– Копайте здесь. Работайте быстро и не очень пачкайте. Всю землю сбрасывайте к Фариде. Только не закопайте ее.

– Мы аккуратно, – заверил Долгушин.

Пилы на бесшумной тяге без малейшего труда вспороли почву, оплетенную мириадами корней. У Долгушина кубики земли получались аккуратные, у Семыкина – кривобокие. Вынутую землю переправляли в первую ловушку, так что скоро она оказалась засыпана больше чем наполовину. Разочарованный Клавдий выскочил наверх и взлетел на дерево, откуда разразился целым потоком лемурьих ругательств.

– Я его понимаю, – сказал Штофреген сам себе.

Фарида из ямы сдавленно хихикнула.

Между деревьями показался Аркадий.

– Скоро? – спросил он. – Я тут уже целую кучу камней заготовил.

– Вы намерены побивать их камнями?

– Как древнееврейских блудниц, – подтвердил Аркадий. – Но это я так, на всякий случай. Я читал, что забить человека камнями довольно трудно.

– Уйдите, теоретик! – рассердился Штофреген.

Аркадий пожал плечами:

– Я хотел быть полезным.

– Балаган! – сквозь зубы процедил Штофреген, чувствуя себя идиотом.

Аркадий скрылся.

Вторая ловушка была готова через час. Она была идеальна: яма глубиной в два человеческих роста, с отвесными стенами, – настоящая могила, глухая и безнадежная. Сверху ее закрыли ветками и листьями и забросали землей.

Штофреген развернул Волобаева лицом к лесу, и оба они засели между корнями деревьев в укрытиях, предоставленных самой природой Этады. Единственным неудобством подобных убежищ была сырость, но эту неприятность Штофреген считал наименьшим из зол.

Семыкин с Долгушиным ушли чуть дальше – так, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств подойти и помочь.

Они восприняли свое удаление с полным равнодушием, и скоро до слуха Штофрегена донесся характерный стук, с каким яичная скорлупа разбивается о дерево: должно быть, кто-то из двоих разжился яйцами и втайне от остальных участников экспедиции сварил их на обед. Хорошо бы еще, чтобы они не потравились: кто ее знает, эту местную фауну!

– Долго еще ждать? – прошипел (полагая, что шепчет) Волобаев.

Штофреген покачал головой, одновременно приказывая не шуметь и показывая, что не знает.

Волобаев опять застыл в напряженной, неудобной позе.

Фарида для пробы начала покрикивать. Получалось жутковато. Звук доносился гулкий и отчаянный, как будто в погребе с пустыми винными бочками заперли страждующее привидение.

С дерева вдруг успокаивающим курлыканьем отозвался Клавдий. Фарида испустила длинную трель и опять принялась вопить на все лады.

Штофреген не знал, долго ли все это тянулось. Мысленно он писал письмо Стефании и совершенно погружался в мечты, а когда возвращался к реальности, то видел, что ничего не изменилось.

А потом все переменилось в единый миг и никогда больше не стало прежним.

На тропинке показались люди. Высокие, как на подбор, крепкие. Штофреген даже сопоставлять себя с ними не стал: они превосходили его по всем измерениям. Другое дело, что гусарский мундир на таковых сидит преотвратно.

Сперва шли трое, за ними – еще двое. Они переговаривались, посмеивались. Те двое, что шли сзади, несли мешки. У других были гарпуны с тонкими иглами на самом конце. Очевидно, там снотворное, соображал Штофреген. А потом, когда зверь заснет, его вытащат крюками. Чтобы не было мороки.

Да, Аркадий прав: браконьеры – люди опытные, и занимаются своим ремеслом не первый год. Сноровистые малые.

Пятеро из двенадцати. Для начала.

Фарида тоже услышала чужие голоса и завопила еще громче. Штофреген вытащил лучевик, чуть переместился к выходу из своей тесной пещерки, но Волобаеву, который внимательно следил за каждым движением своего командира, сделал знак не шевелиться.

Еще несколько шагов.

Плохо, что между первыми тремя и теми двумя такое большое расстояние. Придется все делать одновременно.

Еще одно осторожное движение, и Штофреген высвободился из пещерки. Теперь можно стрелять.

Он чуть выглянул из-за ствола дерева, за которым сидел. Прицелился в ближайшего из двоих.

Фарида взвизгнула и затихла. В наступившей паузе донесся приглушенный мужской смех, а затем адски затрещали ветки, и все трое ухнули с головой в яму. В тот же миг Штофреген скосил лучом одного из оставшихся, вскочил, метнулся к дороге и зацепил второго.

Этот второй, раненый, покатился по тропинке и, превозмогая боль, потянулся к оружию. Штофреген выбежал перед ним на дорожку и, замерев на миг, выпустил последний заряд ему в голову. Затем наклонился и вытащил из руки убитого лучевик.

– Волобаев, идите сюда, – позвал он.

Сергей появился. Он приседал при каждом шаге и оглядывался. Неожиданно он показался Штофрегену похожим на одного из комических балетных персонажей. На Санчо Пансу, например.

– Умеете пользоваться лучевиком? Берите.

Сергей покачал головой и показал на арбалет.

– Наверное, он вам сейчас не пригодится, – сказал Штофреген.

Он подбежал к краю ямы. Те трое уже похватали оружие и готовы были обороняться. С нависшей ветки в яму вдруг посыпался целый град камней. Один угодил Волобаеву в плечо, другой зацепил Штофрегену кисть правой руки. Штофреген поморщился и переложил лучевик в левую.

– Аркадий, довольно! – крикнул он и снова заглянул в яму.

Теперь трое пленников уже не выглядели готовыми к обороне. Один из них наклонился, подбирая оружие, и Штофреген пустил луч прямо ему в шею. Второй все-таки выстрелил, но промахнулся, и Штофреген оставил ему отметину между глаз. Третий почти выбрался наружу – Семыкин оставил-таки выступ, который мог быть использован как ступенька; но арбалетная стрела пригвоздила ладонь браконьера к земле, а выстрел из лучевика заставил его вместе со стрелой упасть обратно в яму.

Штофреген вдруг ощутил слабость и сел прямо на землю. Он потер ушибленную кисть, потом закрыл глаза и подставил лицо слабому солнцу, едва выбившемуся на миг из-за туч. Казалось, светило сделало это лишь для того, чтобы хотя бы малость утешить Штофрегена.

– А вы говорили, что камни не пригодятся! – произнес у него над ухом Аркадий.

Солнце скрылось, снова утонув в тучах, как будто голос Аркадия его спугнул.

– Я ничего такого не говорил… – устало ответил Штофреген.

– Эй, вытащите меня! – закричала Колтубанова. – Все кончено? Вытаскивайте!

– Вы слышали? – все так же с опущенными веками произнес Штофреген, сам не зная, к кому сейчас обращается, к Аркадию или к Волобаеву. – Помогите госпоже Колтубановой выйти наверх.

Он наконец открыл глаза. Все оставалось по-прежнему. Предстояло забраться в яму и взять оружие. Штофреген перевалился через край и рухнул вниз, стараясь упасть так, чтобы не оказаться на чьем-нибудь трупе. Разумеется, ему это не удалось. Тело оказалось мягким, противным. “Желе, а с виду казался таким мускулистым, – подумал Штофреген брезгливо. – Не мужчина, а тысяча столовских порций студня, упакованных в полевую одежду”.

От собственной фантазии его едва не вытошнило. Он взял все три лучевика и выбросил их из ямы на тропинку. Затем подошел к выступу на стене ловушки, взялся за него рукой, подтянулся и попробовал вскарабкаться наверх.

Над краем появился Аркадий.

– Вот вы где! – как ни в чем не бывало обрадовался он. – Сговорились вы тут, что ли, в ямы падать. Давайте руку.

* * *

Всех пятерых похоронили в одной яме. Сровняли с землей, засыпали хорошенько и утоптали, чтобы остальные подольше ломали себе голову – куда подевались их приятели.

Катишь, за время ожидания мысленно подвергшаяся тысячам опасностей и бед и все их благополучно пережившая, встретила отряд всхлипываниями и рассказами о своих воображаемых испытаниях. Волобаев покровительственно гладил ее по волосам.

– Что теперь? – спросила Фарида, поглядывая то на счастливых супругов, то на Штофрегена.

Он покачал головой, пригладил слипшиеся светлые волосы.

– Бог знает, Фарида, что нам теперь делать. Я так думаю, отдыхать, только часовых надо выставить. На нас скоро начнут охоту.

Фарида блеснула зубами:

– Они – на нас, а мы – на них.

– Очень увлекательно, не находите? – устало проговорил Штофреген.

– Съешьте, – приказала Колтубанова, протягивая ему горсть орехов. – Вам нужны силы.

– Я бы лучше поспал, – признался Штофреген.

– Сперва поешьте. – Колтубанова была непреклонна.

Штофреген пожевал немного и заснул с орехами за щекой.

* * *

Лагерь сняли и перенесли на десяток верст в глубь леса, где Колтубанова присмотрела чудесное непроходимое болото.

– Нам придется менять места обитания, – сказал Штофреген. – Так что не обживайтесь и не привыкайте.

Аркадию были выданы лучевик и приказание: сидеть на дереве и охранять лагерь. Сам Штофреген с Фаридой отправились на поиски браконьеров.

– Я все думаю о корабле, – призналась Фарида, пока они пробирались по трясине.

Колтубанова, проявляя недюжинную интуицию, выискивала безопасные проходы сквозь самые безнадежные топи. Штофреген просто шел за ней следом, доверяя каждому ее шагу.

– И что вы думаете о корабле?

– Пытаюсь понять, удастся ли нам захватить его.

– У меня сомнений нет, что мы его захватим, – сказал Штофреген.

Он понял вдруг, почему сейчас устает так сильно. Причина заключалась вовсе не в моральной усталости, не в чувстве вины, которую, по мнению Катишь, должен был испытывать убийца. Нет, корень в ином. Просто весь мир вокруг Штофрегена стремительно переделывался, перестраивался, и эпицентром этого мироустроительства сделался он сам, Иван Штофреген. В новом мире именно Штофреген отвечал за каждого человека, за каждого лемура, за корабль, за лагерь, за орехи и прочие припасы, за каждую единицу оружия. Ощущение было непривычным, странным, тревожащим. Штофреген заранее знал, что справится, но до того момента, когда все завершится, ему предстоит много работать. Работать и держать на плечах весь мир, чтобы тот не рухнул. Атлант тоже не сомневался в том, что справится, но ноша от этого не становилась легче.

Штофреген вспомнил каменных юношей, на чьих согбенных плечах лежал Новый Эрмитаж в Петербурге. Их юные печальные лица, их вечную, отполированную в граните неволю. Сам он просто находил их красивыми, но Татьяна Николаевна сказала ему как-то, что, глядя на них, осознает всю тягостность и несправедливость рабства. “Подумайте только, эти юные полубоги могли бы обнимать сейчас каменных нимф, или бросать в свое удовольствие диски, или брызгать вином из чаши, – а они держат небо… Просто потому, что кто-то должен был исполнять это служение и выпало – им”.

Штофреген посмотрел в спину Фариды, шагавшей враскачку по болоту.

“Я мог бы сейчас гулять по царскосельским паркам с Татьяной Николаевной, но это был мой собственный выбор – очутиться здесь. Я мог бы сейчас сидеть на дереве с лучевиком и охранять лагерь, ожидая, что кто-то другой за меня придумает, как перебить семь или восемь крепких мужчин и угнать их корабль… Но я ни за что не поменялся бы ни с Волобаевым, ни с Аркадием, ни даже с Фаридой. В этом весь фокус. Палец всегда указывает на того, кто не поменялся бы ни с Аркадием, ни с Волобаевым… ни даже с Фаридой. Ни с кем”.

В этот миг мир окончательно переустроился, и все в нем встало на свои места.

Штофреген сказал:

– Остановимся здесь.

И Фарида послушно замерла.

– Вы хотите устроить засаду в этом месте?

– Смотрите. – Он указал на большое дерево с густой кроной. Оно росло одиноко посреди единственной сухой поляны, окруженной со всех сторон топями. – Если мы засядем на этих ветках, то сможем просматривать вон ту тропу. – Он безошибочно махнул в сторону тропы, ведущей от лагеря браконьеров к стоянке лемуров. – Лучевик как раз бьет на это расстояние, если поставить на максимум.

– Не слишком большой расход энергии? – нахмурилась Фарида (ее брови чуть наползли друг на друга, сминаясь на переносье).

– Не слишком, если бить без промаха… К тому же в случае успеха мы заберем еще несколько лучевиков, а эти можно будет смело утопить в болоте.

– Продолжайте. – Она одобрительно усмехнулась, все меньше и меньше похожая на человека: круглое лицо, черная густая полоса над глазами, губы в форме бледно-розовой бабочки. – Мне нравится.

– Они, конечно, заметят, откуда ведется стрельба, – заключил Штофреген. – Но по болоту не смогут до нас добраться. Ни у одного из них – я надеюсь – нет вашей интуиции.

Им пришлось потратить немало усилий на то, чтобы занять позицию на дереве. Фарида забралась выше, Штофреген – по другую сторону ствола, пониже. Штофреген достал бинокль.

– Видите их? – спросила Фарида.

– Дорогая госпожа Колтубанова, мы ведь не в театре, – напомнил Штофреген. – А то вы, кажется, воображаете себя в Мариинском. Уселись в ложе – и тотчас взлетает занавес…

– А неплохо бы, – сказала она, и они оба засмеялись.

Это сблизило их еще больше. Они сближались не постепенно, а рывками, от случая к случаю.

“Сейчас Фарида мне ближе, чем Кокошкин, – подумал Штофреген с удивительно теплым чувством и по отношению к Фариде, и по отношению к далекому Кокошкину. – А скоро она, быть может, сравняется со Стефанией… Но, с другой стороны, никто на свете не может по-настоящему сравняться с несравненной Стефанией!..”

Эта мысль утешила его.

– Идут! – сказала вдруг Колтубанова, хотя она и была без бинокля.

Штофреген быстро глянул и убедился в ее правоте. Зоркий глаз наблюдателя высмотрел на тропинке трех человек, еще едва заметных. Они шли осторожно, все время озираясь по сторонам. То и дело они сближались, обмениваясь быстрыми знаками.

– Ссорятся и боятся, – удовлетворенно заметила Фарида. – Удивительно, как люди похожи на других приматов. Особенно издалека, когда слов не слышно. Жесты бывают абсолютно идентичны.

– Можете снять того, что слева? – спросил Штофреген, прикидывая, какого из оставшихся взять на себя. Наверное, все-таки того, что в центре, решил он.

– Могу. – Фарида прицелилась и повела “своего”.

“Приматы, – подумал Штофреген, сидя на дереве, и вдруг до самой глубины души ощутил себя царскосельским гусаром, подпоручиком. – Не слишком умные, не слишком быстрые”.

Один жестяной человечек опрокинулся, и почти сразу же вслед за ним упал и второй. Кто-то из детей неловко двинул рукой, и солдатики попадали, разрушая игру. Последний из оставшихся расставил ноги, поднял лучевик, умело прикрываясь локтем, и повернулся в сторону дерева. Он нырнул под выстрелом и побежал к месту засады – к болоту.

Штофреген просто ждал, когда случится неизбежное. И оно произошло: жестяной солдатик, совсем плоский и несуществующий, застрял. Он погрузился по пояс, но даже и теперь его лицо ничего не выражало. Оно оставалось дурно раскрашенным, кустарным, и сделалось очевидно, что он был куплен на ярмарке подвыпившим дядюшкой и преподнесен племяннику на день рождения – к неудовольствию отца, который потом, тоже выпив, шипел на младшего брата: “Когда ты поймешь, Густав, что мои дети не должны играть балаганными игрушками? Когда ты научишься понимать достоинства хорошего вкуса?” А дядюшка, подвыпив еще больше, просто смеялся и говорил о том, что любит племянников, особенно старшего, Иоганна.

Солдатик еще раз дернулся и ушел в болото глубже. Непонимающими глазами он смотрел вокруг себя, а затем вдруг оскалил зубы и начал бессмысленно палить в дерево. Фарида выстрелила в ответ, и он обмяк, уронив лицо на грудь, как будто его жестяную шею переломили.

– Знаете, что я думаю? – сказала Колтубанова хладнокровно. – Что он хотел расстрелять все заряды, чтобы нам не досталось оружие.

И вдруг она разрыдалась. Она плакала долго. Штофреген молчал, не стараясь ее утешать. И в конце концов Фарида вытерла мокрое лицо и слезла с дерева, а следом за нею спустился и Штофреген.

* * *

– Я не могу дать денег на сомнительное предприятие. Ты должна меня понять и больше не настаивать. – С этими словами г-н Терентьев-Капитонов прошелся по своему кабинету, приблизился к холодному камину и выколотил трубку. Затем повернулся к дочери и поразился тому, какой она стала.

Перед ним сидела, выпрямившись в кресле, незнакомая молодая женщина. Она больше не была его ребенком. Она больше не принадлежала ему. Он даже не в состоянии был предположить, что может быть у нее на уме. Выражение ее лица, ее поза – все казалось ему чужим.

Он положил трубку и переставил на полке с места на место несколько фарфоровых собачек – просто для того, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Разумеется, ничего общего нет между Татьяной Николаевной и тем милым существом, которое г-н Терентьев-Капитонов держал на руках двадцать лет тому назад. Но что же нужно этой странной просительнице?

– Папа, – сказала Татьяна Николаевна, – вы ведь соглашались, что господин Штофреген – подходящая для меня партия?

– Гм… Господин Штофреген – приятный молодой человек, – пробормотал отец. – Царскосельский гусар. Театрал и со вкусом, м-да… Немного эксцентричен, но это тоже признак вкуса – в своем роде. И любил тебя. По сравнению с этим, с поэтом… как его… – Он звонко щелкнул сильными, толстыми пальцами. – Забыл имя! Ну, ты меня поняла, Таня. По сравнению с поэтом гусар, несомненно, предпочтительнее. Хоть и остзейский барон. М-да.

– Вот видите, папа. Вы тоже так считаете.

– Но теперь он пропал без вести, и – ничего не поделаешь, Танечка, с этим надо смириться. У тебя ведь, кажется, остался в запасе господин Кокошкин. Партия, совершенно аналогичная господину Штофрегену.

– Папа! – Татьяна Николаевна стиснула пальцы. – Вы шутите?

– Почти. Почти шучу, Танечка. – Он озабоченно смотрел на нее, гадая, что еще она вытворит. – Но после всего, что произошло… Второй скандал, и опять замешано твое имя.

– Вас так заботит мое имя?

Господин Терентьев-Капитонов слегка удивился:

– А тебя разве нет? Ты ведь намерена рано или поздно выйти замуж, не так ли? И если при одном только упоминании о тебе люди будут пожимать плечами и говорить: “А, это та Терентьева, с которой вечно связаны скандалы… Кажется, какие-то похищенные деньги…” Ну сама посуди, на что это будет похоже?

– Тот, за кого я собираюсь замуж, безразличен к подобным разговорам.

Господин Терентьев-Капитонов с болью смотрел на дочь. Сейчас она на миг показалась ему прежней.

– Ну хорошо, положим, ты станешь врачом и вообще не выйдешь замуж… Но Стефания!..

– Стефания слишком хорошо знает, чего хочет. Не бойтесь вы так за нас, папа! Мы обе не пропадем.

– Это очевидно, – пробормотал он.

– Так вы дадите денег на экспедицию?

– Танечка… – осторожно сказал отец.

Она взвилась, как петарда:

– Вы отказываете?

– Танечка, но ведь от этого Штофрегена больше года нет никаких вестей… Он пропал, Таня, он погиб на этой планете – как там она называется… Его больше нет, и тебе предстоит смириться с этим.

– Я не намерена смиряться, – сказала Татьяна Николаевна презрительно, – и уж тем более с тем, чего не знаю наверняка. Откуда такие сведения, что он погиб?

– Он пропал без вести, а это…

– Ровным счетом ничего не значит! – перебила Татьяна Николаевна и повела плечами.

“Хороша, – думал отец, глядя на дочь. – Ошеломительно хороша. И эти белые кружева… Царевна-лебедь. И достанется какому-то остзейскому проходимцу, которого за глупость выгнали из гвардии… Будь я проклят. И Стефания – кот в мешке. Котенок. Очень царапучий и скрытный котенок, и вороватый к тому же”.

– Папа, – заговорила Татьяна Николаевна более спокойным голосом (как умело взяла себя в руки!). Она снова села. Изящная, уверенная в себе. – Папа, посудите сами: после того, как господин Кокошкин проявил себя полным ослом и потерял собранные по подписке средства, меня никто не ссудит.

– И я не стану этого делать, Таня, – сказал отец. – Это безрассудство.

– Я буду вести все дела сама. А в качестве консультанта возьму Стефанию. – Она говорила, как о чем-то решенном, и если бы господин Терентьев не держал постоянно в уме то обстоятельство, что перед ним – его дочь, он бы, вероятно, поверил в успех.

Но эта странная незнакомка была – была! – тем крохотным, нежным комочком неосмысленной плоти, который лежал на руках господина Терентьева двадцать три года назад. Как он мог дать столь значительную сумму этому комочку? Как он мог допустить даже самую мысль о том, что маленькая Таня, носившая, обхватив ручками поперек живота огромную куклу по имени Аванжалина, – что эта самая маленькая Таня полетит на Этаду и будет там рыскать по джунглям в поисках пропавшего подпоручика?

Невозможно.

– Вы отказываете? – спросила Татьяна Николаевна с легкой горечью. – Решительно и бесповоротно?

– Да, Танечка, и так будет лучше…

– Вы были моей последней надеждой, – сказала Татьяна Николаевна.

Она вышла из кабинета отца, оставив его в недоумении. В том, как она шла, не ощущалось отчаяния и надлома. Напротив, она шагала уверенно, как будто окончательно утвердилась в каком-то давно принятом решении.

* * *

– Теперь нужно действовать быстро. Быстрее, чем раньше. Потому что теперь они знают о нас почти все.

Штофреген говорил и одновременно думал о тех, кому он это говорит. Один за другим они проходили перед ним, когда он вызывал их из небытия, задерживаясь глазами то на Волобаевых, то на Аркадии, то на Долгушине с Семыкиным. Ему не нужно было смотреть только на Фариду – в ней он был уверен. Прочие то колебались и малодушничали, то вновь собирались с силами. И для того, чтобы они вернее собрались с силами, он на них и смотрел.

– Идем сейчас к их лагерю.

– Это опасно! – всполошился Аркадий.

– Опасно сидеть и ждать, когда они сами придут к нам, – возразила Фарида.

Пока все смотрели на Фариду, у Штофрегена появилось несколько минут для того, чтобы перевести дыхание. И когда эти минуты прошли, он заговорил совсем спокойно:

– Колтубанова права. – Он сам не заметил, как назвал ее запросто по фамилии, словно она была царскосельским корнетом. – Если мы затянем дело, будет хуже. Что с того, что опасно? Опасно сидеть на месте и ждать, пока нас перебьют. Браконьеров осталось человек пять, может быть, шесть. Численного перевеса у них нет, оружием мы обеспечены. Не вижу причины для нашего поражения.

– У них Вакх, – сказал Семыкин и вздохнул, жалея Вакха.

– Задачи решаем последовательно. – Штофреген поднял руку. – Волобаев, нужен ваш арбалет. Будем действовать по старинке, как индейцы. Подожжем их жилища. Пластик отменно хорошо горит. Аркадий… – Он посмотрел на Рындина и едва заметно поморщился, но тут же снова разгладил лицо. – Аркадий стреляет плохо, но пусть стреляет!

– Чем больше паники, тем лучше, – обрадовался Аркадий. – Я могу еще камнями кидаться и кричать.

– Все сразу, – разрешил Штофреген.

– Жаль, нет петард, – мечтательно произнес Аркадий.

– Вы прирожденный мастер цирковых эффектов, – сказал Штофреген без улыбки. – Оставляю на ваше усмотрение. Производите шум и сейте панику. А если еще и убьете кого-нибудь – так совсем хорошо.

Аркадий приосанился и победоносно покосился на Волобаева.

Штофреген перехватил этот взгляд и позавидовал. “Вот, стало быть, что чувствовала мама, когда отправляла нас с братом спать и изгоняла дядюшку из детской, – подумал он. – Ей наверняка тоже хотелось пускать в тазу бумажные кораблики, но с турнюром это делать, конечно, было бы затруднительно”.

Он коснулся пистолета, который находился в кобуре как раз на том самом месте, где маман носила турнюр, и отдернул руку. Надо будет об этом Стефании рассказать. Она посмеется и назовет Штофрегена“тонким психологом” и “истинным знатоком женщин”. То-то было бы славно.

– Долгушин, стрелять будете? – обратился Штофреген с вопросом к угрюмому рабочему.

Тот очнулся от своей задумчивости и удивленно воззрился на командира.

– А что, надо?

– Придется, Долгушин.

– Ну, я постреляю, – решил Долгушин со вздохом.

Семыкин покивал с озабоченным видом.

– Да, придется, придется. И я постреляю. Я как-то зайцев стрелял, эх.

– О сколько нам открытий чудных… – сказал Штофреген. – Договорились. Кстати, Волобаев, – вспомнил он и вернулся к бывшему лаборанту, – ваша супруга пойдет с нами?

– Да, – сказал Волобаев. – В лагере одной слишком опасно.

– Я тоже могу стрелять, – заговорила Катишь, блистая глазами. – В оборонительных целях.

– Дайте ей пистолет, – распорядился Штофреген, – и научите не размахивать попусту.

– Ага, – сказал счастливый Волобаев.

Они подошли к лагерю браконьеров в самом начале сумерек, когда и без того печальный день окончательно сделался плаксивым и скис. Дождь все время сыпал с неба, воздух был густым, так что трудно стало дышать.

В плитке под навесом скучно горело синеватое пламя. Корабль ожидал в стороне от лагеря – пелена дождя и тумана скрыла его от глаз почти совершенно.

Штофреген рассчитывал увидеть возле плитки Вакха, но там стоял один из браконьеров и длинной ложкой размешивал какое-то варево. От котла совершенно не распространялось никакого запаха. Наверное, синтетическое блюдо готовят – нарочно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Невкусно, зато зверье не распугивает. Да, Фарида права: эти люди очень хорошо подготовлены для своей работы.

– Интересно, где Вакх? – проговорил Семыкин рядом с Штофрегеном.

Вместо ответа Штофреген показал Семыкину на трех человек, стоявших возле стола с “пыточным инвентарем”.

– Не выпускайте их из виду.

Долгушин ответил вместо Семыкина:

– Да уж поняли.

До Штофрегена донесся странный звук, и, обернувшись, он увидел, что что-то нехорошее происходит с Аркадием: оскалив зубы, он цедил низкий горловой стон.

– Что еще? – прошептал Штофреген. – Тише вы!

– Клавдий!.. – сказал Аркадий, вдруг перестав стенать.

Штофреген пригляделся, и точно: на столе перед браконьерами лежал пойманный и усыпленный лемур. Кровь аккуратно стекала по желобку в специальную склянку. Над темным телом хлопотал человек в чистом светло-голубом халате, которого прежде Штофреген не заметил – настолько он, сероватый, синеватый, сливался с сумерками.

Фарида громко закричала и выстрелила прямо в него. Она промахнулась, и тотчас трое, стоявших рядом с вивисектором, развернулись в сторону нападающих и открыли ответный огонь.

– Клавдий! – заклинающе выкликал Аркадий. Он бежал прямо на стреляющих, не обращая никакого внимания на опасность.

Штофреген выругался, не стесняясь присутствием Фариды. Он прежде не употреблял грязных слов, а сейчас они вдруг хлынули потоком, и он больше не переставал браниться. Он и приказания отдавал только этими словами, как будто никакие другие не имели больше силы.

Повинуясь крику, исходившему с пеной с губ Штофрегена, Волобаев зажег стрелу и пустил в навес, а затем перебежал на новое место. Тот, что готовил обед возле плитки, метнулся к палаткам. “Оружие не взял! – подумал Штофреген, прицеливаясь ему в спину. – Пошел варить кашу и забыл про пистолет! С очень хорошо подготовленными всегда так бывает. На каше горят”.

И махнул Волобаеву, чтобы тот поджигал палатку.

Кашевар рухнул возле палатки. Одежда на его спине дымилась от выстрела. Он дернулся, пытаясь проползти хотя бы малость. “Для чего эти предсмертные потуги довершить начатое? – пришло на ум Штофрегену. Мысль как неуместный гость вызвала досаду, и он скорее выставил ее за дверь, довершив беседу банальным: – Лучше бы о душе позаботился. До свидания”.

Палатка занялась неохотно и вдруг разгорелась. Оттуда выкатился человек с забинтованными левой рукой и половиной груди. “Раненый, – злорадно подумал Штофреген (вот эта мысль была кстати!). – Недобиток. Довершить начатое. Мертвому следует умирать, но живому надлежит довершать начатое. Как это будет по-немецки? Черт! Забыл. Как это будет по-остзейски?.. Никогда не знал!”

Не обрывая мысли, Штофреген растянул бледные губы в нитку и пустил луч прямо в голову раненому. В сгустках тумана луч был виден: тонкий, белый. Как будто Штофреген взял на себя роль судьбы и указал на раненого пальцем: теперь ты.

Раненый дернул ногой и угас.

Штофреген не успел подумать ничего по поводу этой ноги, потому что увидел смысл этого брыкания: последним усилием раненый оттолкнул от себя некий предмет цилиндрической формы. Предмет, очевидно, должен был угодить прямо в нападающих, но из-за того, что наклон в другую сторону оказался более крутым, цилиндр вдруг изменил направление и покатился прямиком в сторону корабля.

Штофреген метнул взгляд на Аркадия, но не увидел его – Аркадий куда-то исчез. Катишь стояла совсем близко от стола, на котором убивали лемура, и визжала. Этот звук висел над лагерем непрерывным фоном. Катишь смотрела на кровь и раскрывала рот широко и старательно. Один из браконьеров ударил ее по скуле, но она не перестала визжать.

Все пошло не так. В этом театрике только занавес поднялся вовремя, но сам балет разыгрывался просто отвратительно. Танцоры выглядели неумелыми, их движения вызывали одно лишь омерзение. Они дергались и подскакивали, они трясли руками, размахивали оружием, вертелись во все стороны и стреляли как попало. “Все оттого, что они – мужланы, – думал Штофреген, пытаясь снять выстрелом одного из троих (какое неправильное чудо, что все они до сих пор невредимы! и куда подевался Аркадий?). – Никто не станет стреляться на дуэли с денщиком. Просто потому, что денщик не умеет красиво встать, выгнуть спину, поднять пистолет, с достоинством принять победу, не моргнуть, когда в него прицелились… Вот Семыкин это понимает. Поэтому я уважаю Семы…”

Он не додумал мысль, потому что один из троих браконьеров все-таки упал. Кто убил его, Штофреген не видел и допытываться не желал. Оставались еще двое, дьявольски верткие.

Фарида мелькнула между деревьями, приближаясь к врагам. Один посмел выстрелить в нее, и Штофреген опять пустил длинный луч-палец, но на сей раз тщетно. Он подбежал поближе, несколько раз споткнувшись. Вдруг он понял, что стал хуже видеть. Очевидно, стемнело.

И тут, как будто мысль Штофрегена вызвала к жизни новый источник света, тьма рассеялась, и все фигуры обрели объем и четкие очертания.

Штофреген встретился глазами с одним из браконьеров. Взгляд был неожиданным, и Штофреген испугался. Все мысли разом вылетели из его головы, теперь он просто боялся. На него смотрел человек, который точно знал, что сейчас убьет. Не желал этого, не предполагал, но обладал таинственным знанием убийцы.

Штофреген выругался и ответил на этот взгляд выстрелом. Он промахнулся, однако опасное наваждение спугнул. И побежал дальше.

Взрыв маленького блестящего цилиндрика, укатившегося к кораблю, поджег несколько деревьев и кустарник; пламя скакало по мху и разогревало его; вода, таившаяся подо мхом, среди сплетенья корешков, закипала, и струйки пара плясали над стремительными оранжевыми змейками.

Ощущая жар под подошвами, Штофреген изо всех сил мчался к кораблю. Он видел, что пожара ему не опередить, но все-таки бежал.

* * *

Дорогая Стефания!

Дорогая Стефания…

Дорогая Стефания…

* * *

Письмо улетало из мыслей подобно тому, как разлетаются клочья сожженной бумаги под первым же порывом ветра. Легкий прах исчезает в пространстве – от непорочной белизны сгоревшего листка не остается ничего, даже едва различимого пятнышка.

“Дорогая Стефания, корабль взорвался…”

В горящем мире, где каждый вдох отравляли тлеющие мхи и воняло химикатами, обычные, добрые, домашние слова утратили смысл и силу. Здесь пылало все. Штофреген услышал два взрыва внутри корабельного корпуса. Но взрывы были не фатальными, это он тоже уловил, подобно тому как врач улавливает близость смерти в хрипах больного и точно может предсказать, выздоровеет он или же “следует готовиться к худшему”.

Там, внутри корабля, есть огнетушители. Еще можно успеть, пока пламя не добралось до двигателей. Штофреген видел открытый вход. “Почему я решил, будто не успею? Я успею…” – подумал он.

И споткнулся о громкий крик.

Между двумя деревьями был привязан Вакх. Его руки были растянуты крестообразно. Из-за того, что их удерживал толстый металлический трос, они казались непомерно длинными. Вакх изгибался всем телом, задирал босые ноги, пытался поставить ступни не на землю, а на ствол дерева, но пламя кусало его отовсюду. Время от времени Вакх принимался кричать, но по большей части он просто хрипло, устало выдыхал.

Штофреген остановился. “Вот теперь я точно не успею”, – понял он. И тотчас пророческое предчувствие неминуемого опоздания вернулось к нему. Он еще раз посмотрел на горящий корабль и побежал к Вакху.

Трос уже раскалился. Штофреген пережег его лучом, подхватил падающего Вакха и потащил за собой. Вакх хрипел ему в ухо и бормотал по-гречески. Вакх был ужасно тяжелым и неудобным – костлявым.

За их спиной снова бухнуло внутри корабля. Из последних сил Штофреген выбрался на вершину небольшого холма, бросился вместе с Вакхом на землю и покатился вниз. То он наваливался на Вакха, то Вакх наваливался на него, а потом они оба разом ударились о вкопанный в землю стол вивисекторов – тут и дух из обоих вон: на короткое время оба потеряли сознание.

* * *

Меркурий Перелыгин опасался экзальтированных барышень. Одна из таких нередко показывалась на аэродроме: у нее был частный звездолет, и она возила компании приятелей веселиться. Эта барышня щеголяла в заляпанном комбинезоне и носила берет. Она курила и пыталась разговаривать с другими пилотами на “их языке” – по мнению Перелыгина, попросту коверкала речь. С точки зрения Меркурия, просто чудом было то, что она до сих пор не угробила свой корабль и не погибла сама.

– Я знаю, что ты женоненавистник… – так начал разговор с Меркурием приятель. Он сказал об этом, как о чем-то само собой разумеющемся.

– Я? Женоненавистник? – искренне поразился Меркурий. – С чего ты взял?

– Да брось, все об этом говорят…

– Ничего я не… – Меркурий оборвал сам себя. – Да какое это имеет значение! Давай к делу.

– Женщина хочет купить у тебя полет.

– Ну, – сказал Меркурий. – Видишь, я спокоен.

– На Этаду.

– Я все еще спокоен.

– Она хорошо платит.

– Я спокоен и в хорошем настроении.

– Она здесь.

– Я немного разволновался, но по-прежнему в хорошем настроении.

– Она хочет вылетать завтра.

– Следи за моим лицом. Я сохраняю хладнокровие.

– С ней летит сестра.

– Хорошо.

– Младшая.

– Хорошо… Погоди, а сколько лет младшей? – спохватился Перелыгин.

– Четырнадцать или пятнадцать.

Перелыгин помолчал немного, а затем сказал:

– И сколько платит старшая сестра за полет? Видишь, я сохраняю позитивный образ мышления.

– Она говорит, что готова отдать восемь тысяч в золотых рублях.

– Она или глупа, или очень богата, или не знает, куда девать деньги, или полет на самом деле не на Этаду, и вообще все гораздо опаснее, чем представляется.

– Сохраняй позитивный образ мышления, Перелыгин, – сказал приятель, подмигивая.

Он вышел, и почти сразу же вслед за этим в летную контору ступила молодая женщина.

Она остановилась, огляделась по сторонам. Контора находилась на краю аэродрома; комната, которую Перелыгин делил с еще несколькими частными пилотами, была просто обставлена дачной мебелью, на полке – бумажные кружева и чашки, в углу – самовар и корзина с шишками для растопки; компьютер и бумажный журнал полетов на отдельном столике.

Сам Перелыгин восседал на диванчике с пестрой обивкой; гостье он предложил плетеное кресло, в которое она и уселась.

Меркурий Перелыгин понравился Татьяне Николаевне сразу. Длинный, тощий, нескладный, с волосами неопределенного цвета, он обладал обаянием того рода, которое заставляет женщин в его присутствии чуть нервничать и самую малость заискивать. Понравиться ему было бы лестно, но кокетничать с ним – опасно, хотя и очень хочется.

Татьяна Николаевна, впрочем, была так поглощена собственной заботой, что даже не подумала о “стратегии поведения”. Она села в кресло, сложила руки на сумочке и сказала:

– Вам Леонтий Леонтьевич уже передал мою просьбу.

– Да, но я не вполне… – начал Перелыгин.

– Простите, я повторю все еще раз. Мне нужно, – она принялась загибать пальцы в тонких белых перчатках, – чтобы вы отвезли на Этаду меня и еще двух человек. Там мы пробудем неопределенное время. Затем вернемся. Я заплачу за все сразу вперед, если хотите. Мне так даже удобнее, не нужно будет больше беспокоиться о деньгах. В деньгах есть что-то неприличное, не так ли? У меня с собой.

– Восемь тысяч в золотых рублях?

– Да, в кофре. С ними остался для охраны Сидор Петрович – это наш дворецкий, как теперь принято говорить.

Она произнесла все это так просто, что Перелыгин растерялся.

– Вы приехали на аэродром с такими деньгами?

– Здесь ведь есть банк, кажется, или сейф? Вы можете забрать сразу, если согласны.

– Эта да… – задумчиво произнес Перелыгин. – Это не вы ли несколько месяцев назад пытались нанять корабль, когда один проходимец назвался пилотом и исчез со всеми вашими деньгами? – И вдруг – о чудо! – Перелыгин смутился. – Простите, кажется, я попал пальцем в небо…

– Да, это меня тогда обманули, – сказала Татьяна Николаевна. – Сейчас мне пришлось продать бриллианты – мое наследство. Папа не смог меня остановить… Вот еще вопрос: сколько человек вы сможете взять на корабль при обратном полете? Десять?

– Пятнадцать. При условии, что вы согласны на синтетические продукты.

Она встала, порозовела.

– Мы договорились?

Меркурий покачал головой, улыбаясь.

– Да, – сказал он, – мы договорились.

* * *

Экспедиция состояла из сестер Терентьевых и Тимофея Анисимовича Бородулина, учителя биологии из гимназии для девочек: в последний момент он все-таки сменил гнев на милость и согласился участвовать. Ему было любопытно.

Меркурий с Татьяной Николаевной сразу взяли тон двух взрослых людей, приставленных к двум детям: они заботились о том, чтобы Стефания и Бородулин вовремя кушали и не испытывали во время полета неудобств. Татьяна нравилась Перелыгину, чего он и не скрывал; впрочем, она едва замечала это и только улыбалась ему усталой и благодарной улыбкой. Она уважала его симпатию, он – ее выбор; между ними ничего не говорилось о чувствах.

С каждым днем Татьяна Николаевна выглядела все более усталой. Это было более всего заметно, когда она пыталась “встряхнуться” и “быть молодцом”. Перелыгину хотелось сказать ей, чтобы она не мучила себя, но он не решался. Ему казалось, что это ее отпугнет и разрушит их маленькую дружбу.

Стефания бо́льшую часть времени проводила с толстой тетрадью и карандашами. “Что можно писать в таких количествах? – спрашивала Татьяна Николаевна. – Здесь ведь ровным счетом ничего не происходит!”

“У меня сложный внутренний мир, в котором я пытаюсь разобраться, – снизошла как-то раз Стефания. – Я пишу полный отчет о моем состоянии. Что ощущает мое тело и как это воздействует на мою душу. И вообще – может быть, я люблю одного человека!..”

Высказавшись таким образом, Стефания окончательно замкнулась в себе.

Этада стала видна на шестой день пути, и Перелыгин позвал Татьяну Николаевну в рубку:

– Смотрите – вот она.

Татьяна Николаевна приникла к панорамному окну. Планета приближалась: точка, потом шар, все увеличивающийся в размерах. Казалось невероятным, что один человек может отыскать другого человека в таком огромном пространстве – в бездне космоса, на одной из мириад планет.

“Никакая личность во Вселенной не может быть заменена иной, якобы аналогичной, – подумала Татьяна Николаевна. – Как важен, как ценен человек, один-единственный, этот, конкретный, если все богатство мира не в состоянии восполнить его утрату! И как мы сильны, если в состоянии найти друг друга: в Царскосельском парке, в космосе, на планете… Как уютен и мил наш земной мир, – прибавилась спустя минуту еще одна мысль, – ведь в парке встретиться бываеттруднее всего. Теперь я понимаю, что это шутка. Это то, что неопасно, то, что возможно только дома… И скоро мы будем дома”.

Она ничего не сказала отцу о бриллиантовом колье. Он вообще полагает, будто дочери отправились в Москву на две недели – погостить у кузины ***. Не то чтобы Татьяна Николаевна прямо солгала – она сказала, что отбывает со Стефанией на две недели; г-н Терентьев предположил – в Москву, вероятно, к кузине ***, а Татьяна Николаевна ничего не ответила, предоставив отцу толковать молчание дочери, как ему вздумается.

Разумеется, это была ложь. Но папа как-нибудь простит.

Татьяне предлагали заложить колье, но она хотела, чтобы денег хватило наверняка, и потому продала. Безвозвратно.

Но она не жалела.

– Ты ведь не скажешь Штофрегену, что выкупила его на свои бриллианты? – спросила безжалостная Стефания, естественно посвященная во все подробности авантюры.

– Стеша! – вспыхнула Татьяна Николаевна. – Господин Штофреген не в рабстве у падишаха пребывает и не на галерах, о которых ты читаешь в книгах г-на Сабатини, а в джунглях, и его ни у кого не требуется выкупать, так что оставь свои романтические бредни.

“Стеша” поджала губы, а потом мстительно ответила:

– Ты сама знаешь, что все это неправда и что тебе именно пришлось выкупать его за бриллианты.

– Считай как хочешь, – сдалась Татьяна Николаевна.

Стефания кивнула:

– Я буду так считать, потому что так – правильно. И от таких мыслей как будто кто-то щекочет прямо по сердцу.

– Иван Дмитриевич – мой друг, – Татьяна Николаевна попыталась защититься в последний раз, – а ради друзей мы готовы расстаться не только с бриллиантами.

– Я это запомню, – сказала Стефания, – и когда настанет мой черед жертвовать ради дружбы – не смей меня останавливать!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Стефания, – удивилась Татьяна Николаевна.

– И не поймешь, пока не случится того, что я предвижу, – но когда это случится!.. – Стефания подняла палец. – Учти, одно только слово мне поперек – и я все расскажу Ивану Дмитриевичу про бриллианты!

– Обещаю поддержать тебя, что бы ты ни затеяла, – сказала Татьяна Николаевна, обнимая Стефанию.

Та вырвалась.

– Что это с тобой?

– Ничего. Просто хочу, чтобы ты не сомневалась в моей дружбе.

– Я и не сомневаюсь – незачем ради этого душить меня…

Покончив таким способом со сценой, грозившей перейти в сентиментальность, Стефания разом повеселела.

Татьяну Николаевну немного смутили намеки сестры, но скоро она выбросила все из головы. Она могла думать сейчас только об одном: ее цель с каждым часом все ближе.

И вот Этада появилась в окне и начала расти.

– Атмосфера действительно плотная, – озабоченно проговорил Перелыгин, проверяя показания сканеров. – Невозможно пробиться сквозь верхние слои. Я не вижу, что под нами. Не вижу, куда садиться.

– Войдем в атмосферу и там уже сориентируемся, – предложила Татьяна Николаевна.

Он покосился на нее и чуть улыбнулся, растянув левый уголок рта.

– Попробуем.

– У нас есть координаты того места, куда высадилась первая экспедиция, – продолжала Татьяна. – Так что, я думаю…

Она замолчала. Перелыгин даже не обратил внимания на это – ни на ее слова, ни на ее молчание: он весь был поглощен предстоящей посадкой. Татьяна Николаевна сидела рядом в кресле. Он ощущал ее близость, и ему от этого было спокойно. Неожиданно Меркурий понял, что ему, в общем и целом, не столь важно, встретит она своего одичавшего подпоручика или нет, выйдет за него замуж или решит с ним расстаться. Татьяна Николаевна была, существовала, дышала, и этого Меркурию Перелыгину довольно для радости.

Он установил координаты и начал снижаться.

* * *

Бывший лагерь экспедиции выглядел так, словно здесь никогда и не обитали люди. Строения “возвратились к изначальному праху”, то есть ушли в землю и разложились, сделавшись частью питательного гумуса. Травой заросло то место, где когда-то была лаборатория; не осталось и могил. Ничего, что указывало бы на человеческое жилье.

Корабль опустился чуть в стороне, и несколько часов Стефания и Татьяна Николаевна бродили по пустой поляне. Перелыгин сидел на земле, наслаждаясь чистым воздухом и открытым небом и решительно ничего не делая. Господин Бородулин быстро срывал различные травинки и листики и складывал их в особую коробку под пресс, чтобы высушить и вклеить потом в альбом. Он намеревался собрать небольшую коллекцию и демонстрировать ее ученицам.

Татьяна Николаевна опустилась на траву и вдруг разрыдалась. Стефания остановилась над ней и посмотрела на дрожащие плечи сестры. Потом произнесла:

– Ты не можешь успокоиться?

Татьяна Николаевна покачала головой.

Стефания, подумав, села рядом на корточки.

– Почему?

– Я устала, – выговорила Татьяна Николаевна с трудом. – Здесь никого нет… И не было. Я не знаю, что с ними случилось. Возможно, это вообще другая планета… – Она помолчала, губы ее прыгали, но все-таки она произнесла то, чего страшилась больше всего: – Может быть, нас опять обманули…

Стефания глянула из-под локтя на Перелыгина. Меркурий выглядел беспечным и совершенно спокойным. Ну, может быть, чуть встревоженным из-за того, что Татьяна плачет. Но он, кажется, понимал происходящее и не считал нужным лишний раз беспокоить свою пассажирку. Пусть выплачется.

– Нет, – сказала Стефания уверенно, – Меркурий нас не обманул. Это невозможно, он не такой.

– Может быть, приборы напутали…

– Приборы в полном порядке.

– Значит, тут никогда не было никакой экспедиции! – закричала Татьяна Николаевна. – И наврал кто-то еще! Кто-то на букву “Ш”! Чтобы скрыть свои похождения!

– Глупости, – объявила Стефания. – Как ты знаешь, Татьяна, некоторые предметы разлагаются позднее других.

– Что? – Татьяна Николаевна была так ошеломлена новой темой, что даже перестала плакать. – О чем ты говоришь?

– О том, что одни предметы разлагаются быстро, например экскременты или остатки пищи, другие – медленнее, например ткани. Синтетический пластик практически вечен. Есть и другие долговечные предметы. Их рекомендуется сжигать, чтобы…

– Это из курса экологии, – сказала Татьяна Николаевна, невольно посмотрев в сторону Бородулина, который сейчас подкручивал очередную пластинку своего походного пресса для сушки растений. – К чему ты это говоришь мне?

– К тому, что бумага разлагается медленно, а если писать на ней карандашами, то и надписи сохраняются приблизительно в течение года. Невзирая на сырость.

– Очень хорошо, – произнесла Татьяна Николаевна. В ее тоне вдруг прорвалось раздражение.

В руке Стефании вдруг появилась небольшая тетрадка. Татьяна Николаевна уставилась на этот предмет, не веря собственным глазам: только что никакой тетрадки не было.

– Что это?

– Я нашла.

– Дай!

– Осторожно: порвешь. Думаю, это дневник или что-то вроде альбома. Нужно отделить страницы друг от друга и положить под пресс, чтобы высушить. Тогда мы сможем прочитать. Это документ!

Стефания откровенно торжествовала. Татьяна Николаевна оживала прямо на глазах. Теперь самое страшное – подозрение в роковой ошибке или даже в злонамеренном обмане – отошло, и она ощутила огромное облегчение.

– Меркурий Андреевич, идите сюда! – позвала Татьяна.

Стефания удивилась:

– Его-то зачем?

– Показать!

Меркурий встал, чтобы подойти, но Татьяна Николаевна подбежала к нему первая.

– Смотрите! Стефания нашла тетрадь!

– Стало быть, координаты были верны, – заметил Меркурий. – Это очень хорошо. Если члены вашей экспедиции живы, то они не должны были уйти далеко. Они ведь знают, что искать их будут именно здесь.

– Да-да, – повторила Татьяна Николаевна рассеянно и нетерпеливо.

Стефания отобрала у нее тетрадь и пошла договариваться с Бородулиным насчет пресса.

Меркурий проводил ее взглядом.

– Приготовлю поесть, – решил он. – Вы мне поможете, Татьяна Николаевна?

Помощь заключалась в том, чтобы нажать на кнопку “разогреть” в приборе для разогревания готовых синтезированных блюд. Татьяна Николаевна отправилась “помогать”.

Листки высохли к вечеру. Ночевать путешественники решили прямо в корабле, чтобы не возиться с устройством лагеря: они не предполагали оставаться на Этаде долго. Поэтому они собрались в кают-компании, зажгли лампу и разложили на чисто вытертом столе десяток хрупких страничек с блеклыми карандашными рисунками и подписями.

На одном листке было изображено несколько деревьев, десяток лемуров, занятых разными делами и на ветке – существо с очень пышными черными волосами.

“Здесь Колтубанова обычно сидит на дереве”, – было приписано внизу.

– Это его почерк! – сказала Стефания тоном эксперта.

Татьяна Николаевна покосилась на сестру.

– Откуда Стефания Николаевна знает, чей это почерк? – спросил Перелыгин.

– Штофреген писал ей письма, – ответила Татьяна Николаевна.

Перелыгин ничего не сказал, просто отметил в уме еще одну странность “дикого подпоручика”.

– Думаю, перед нами атлас, – заметил учитель Бородулин, складывая листки. Он накрыл ладонью верхний с надписью “здесь мне приснились Вы”. – Своеобразный атлас, по которому мы многое можем понять.

– Кроме одного, – добавила Татьяна Николаевна упавшим голосом, – куда подевались люди.

– Предлагаю хорошенько выспаться и завтра с новыми силами… – бодрым голосом начал Перелыгин.

– Вы сами-то в это верите? – перебила Стефания, презрительно щурясь.

– Да, – чуть растерялся Перелыгин.

– Тогда хорошо, – заявила Стефания и встала. – Я иду спать. Завтра с новыми силами начнем. Да и свет будет получше.

Бородулин тоже клевал носом, истомленный новыми впечатлениями. Татьяна Николаевна так устала, что заснуть не могла, и Перелыгин остался с нею посидеть, сколько получится. Они смотрели сквозь окно на ночной лес, перечитывали атлас Штофрегена, обсуждали завтрашние планы. Он видел, что Татьяна полностью поглощена предстоящими поисками, и не настаивал на других темах для разговора.

Наконец сон сморил и Татьяну: она заснула прямо в креслах, и Перелыгин накрыл ее одеялом, принесенным из своей спальни.

* * *

Татьяна Николаевна проснулась первой. Лампа погасла, листки тускло белели на столе, в окне зарождалось робкое утро. Она встала, уронив одеяло, и прошла через кают-компанию. Пусто. На корабле все спали.

Татьяна Николаевна тронула рычаг у входного люка и спрыгнула в траву.

Ей вдруг показалось, что она в Царском. Было очень тихо – ни одна птица еще не проснулась. Густой туман окутывал все вокруг, купы кустов казались домами, более высокие деревья выглядели как церкви или шпили. Все замерло в ожидании солнца, и после исчезновения тумана, как после поднятия занавеса, декорация могла бы оказаться какой угодно.

Весь мир вокруг Татьяны был тайной, и она не торопила с разгадкой: каждый миг сейчас был наслаждением.

От вчерашнего настроения не осталось и следа. Она не помнила ни своих слез, ни подозрений, ни усталости, ни даже обиды на Стефанию, которая так и не дала ей прочесть ни одного письма от Штофрегена.

Впереди ее ожидало нечто чудесное. Оно скрывалось в тумане, и не следовало предпринимать ничего, чтобы ускорить приход чуда. Это как с временами года или с возрастами жизни: незачем выкликать весну или мечтать поскорее вырасти – все придет в свой срок.

Медленно, постепенно к Татьяне приходило будущее.

Туман наполнялся светом, розовато-жемчужным, потом он начал редеть и рассеиваться.

Призрачный город растворился. Сквозь пелену, все более прозрачную, проступали кусты, поляна, деревья. А на поляне стоял человек в сыром комбинезоне и смотрел на Татьяну Николаевну.

Его светлые волосы слиплись от влаги, глаза сузились, в углах рта привычно шевелилась улыбка.

– Ну вот и вы, – заметил он вполголоса, так буднично и мило, что она вдруг вспыхнула. – Я ждал вас, знаете?

Она шагнула вперед и побежала. Он стоял на месте, расставив руки, чтобы ей было куда бежать, и, когда она внезапно достигла цели, схватил ее и прижал к себе.

Комбинезон был грубый и царапал щеку, но все искупало теплое дыхание, которое Татьяна Николаевна ощущала на своей макушке.

– Вот и вы, родная, – донеслось до нее вместе с этим дыханием, – я вас очень ждал.

* * *

Стефанию едва разбудили – девочка так устала, что не хотела просыпаться ни за что! Наконец Татьяна, смеясь, вытащила ее из кровати.

– Что? – спросила Стефания недовольно.

– Нашлись! Нашлись! – повторяла сестра.

– Что нашлись?

– Экспедиция.

– Экспедиция – нашлась, люди – нашлись. Ты меня совсем запутала, Татьяна.

– Штофреген нашелся.

– Так бы и сказала… – Тут Стефания подскочила, размахивая необъятными белыми рукавами своей ночной рубахи. – Нашелся? Правда? Ох!

И она повисла на шее у сестры.

– Пусти, – отбивалась Татьяна. – Одевайся лучше и спускайся на планету. Познакомишься со всеми.

И она выбежала из каюты.

Штофреген рассказывал:

– У Балясникова был конкурент, родственник его покойной жены. Они крепко не поладили сразу после кончины госпожи Балясниковой, насколько я понял. Это было как-то связано с рождением младшего сына, калеки. Балясников при всей его деловой хватке никогда не догадывался о шпионаже, а между тем его родственник знал о каждом его шаге и выжидал удобного момента посчитаться. Контракт на исследования лемуров с Этады показался самым подходящим случаем; была предпринята экспедиция во главе с неким Кистеневским, биологом-недоучкой. Эти люди… – Штофреген помолчал немного, явно подбирая слова, а потом махнул рукой и сказал все как есть: – Они прилетели, чтобы “набить зверья”, как он выразился, забрать целебную вытяжку – и улететь. На этом можно было хорошо нажиться, а главное – создать Балясникову страшную репутацию. Кое-что пошло не так, знаете ли…

– Я не понял, – сказал Перелыгин, слушавший внимательно и спокойно, – куда подевались браконьеры? И где этот Кистеневский?

– А, браконьеры… – Штофреген посмотрел на мгновенье Перелыгину прямо в глаза и почти сразу же моргнул. – Они вынуждены были покинуть Этаду.

– Улетели? – уточнила Татьяна Николаевна.

– Да, улетели, – ответил Штофреген.

– Напрасно вы их отпустили! – произнесла Стефания, сжимая кулачок.

Перелыгин покосился на нее с легким удивлением. Но и Стефания, и Татьяна Николаевна, очевидно, поверили словам Штофрегена.

– Мы потеряли двух человек, – сказал Штофреген. – Я напишу об этом в рапорте. Они скончались от местных вирусов. К счастью, госпоже Колтубановой удалось вовремя создать вакцину, так что все остальные получили прививку.

– А что стало с лабораторией и исследованиями?

– Часть материалов мы восстановили после пожара – здесь был пожар, – добавил Штофреген, окончательно утверждая Перелыгина в его догадках, – а остаток работы госпожа Колтубанова намерена завершить уже на Земле. Кстати, с нами неожиданный гость – вы, Татьяна Николаевна, о нем слышали: Аркадий Рындин.

Татьяна гневно вздрогнула.

– Я очень вас прошу отнестись к нему добрее, чем он заслуживает, – поспешно заключил Штофреген. – Он не очень здоров. Неловко упал и повредил бок. Кажется, у него перелом. Нехорошо срослось, дышать больно.

– Когда мы улетаем? – спросила Стефания.

Татьяна повернулась к сестре:

– Тебе не терпится?

– Напротив, – хладнокровно отозвалась та. – Я бы на денек задержалась. Здесь интересно.

– Я бы тоже задержалась, – мягко произнесла Татьяна Николаевна и взяла Штофрегена под руку. – Мы нашли ваш атлас, Иван Дмитриевич, и я хотела бы посмотреть своими глазами все те места, что вы на нем отметили.

* * *

Они покинули Этаду через два дня. Колтубанова ревниво следила за погрузкой своих контейнеров с образцами – все, что удалось вытащить из-под развалин лаборатории. Аркадий в обществе лемура по имени Тиберий преимущественно болел, лежа на самой удобной кровати в самой большой каюте. Тиберий озабоченно бродил возле него, свесив длинные руки, и время от времени утешал – вытягивал губы и испускал нежные, воркующие звуки. Аркадий довольно умело имитировал ответ.

Вакх отправился на камбуз и устроил там погром. На все попытки Перелыгина восстановить былое аскетическое благолепие Вакх разражался громом греческих ругательств, и в конце концов Меркурий окончательно был изгнан Вакхом с камбуза. У Вакха остались полосы ожогов на руках и шее, и это окончательно убедило Татьяну Николаевну в том, что пожар действительно имел место: лаборатория, как и уверял Штофреген, сгорела.

Супруги Волобаевы, влюбленные друг в друга как никогда, строили планы написания сразу двух диссертаций и рождения сразу троих детей. “Вот бы тройняшки”, – мечтала Катишь, а Волобаев кивал и поглаживал свой арбалет. “Занимаемся спортом”, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Стефании.

Стефания фыркнула и промолчала. Она сильно запрезирала Катишь и ее мужа за мечты о тройняшках.

После отлета с Этады Перелыгин заглянул в каюту к Штофрегену.

– Не спите, Иван Дмитриевич?

– Не сплю.

– Хотите коньяку?

– Ужасно хочу.

– Тогда пожалуйте ко мне, – пригласил Меркурий.

Они устроились – однако не у Меркурия, а в кают-компании, возле широкого окна, и опять лампа горела на столе.

– Она вас очень любит, Иван Дмитриевич, – сказал Меркурий, разливая коньяк.

– Да, – сказал Штофреген просто. – А вы?

– Я рад, что вы оказались таким.

– Каким?

– Можно я не буду произносить всяких слов? – взмолился Меркурий.

Штофреген засмеялся и проглотил первый наперсток коньяка.

– Превосходно… Тысячу лет не пил коньяка.

Перелыгин не ответил. Гонял коньяк за щекой, думал о чем-то. Наконец он поднял на Штофрегена глаза, как будто хотел спросить о чем-то, но не решался.

– Что вы так смотрите? – засмеялся Штофреген.

– Знаете, что вас называют “диким подпоручиком” – из-за того случая с обезьяной в театре?

– Приматы преследуют меня, – сказал Штофреген. – Но это только закономерно, ведь я и сам природный примат… Задавайте ваш вопрос – я отвечу на любой.

– Без обиды?

– Разумеется, без обиды.

– Что случилось с Кистеневским и остальными?

– Я ведь рассказывал, что они признались во всех своих преступлениях и улетели, оставив нас в покое…

– Иван Дмитриевич, – Перелыгин снова разлил коньяк, – мы ведь здесь с вами вдвоем. Без дам и без записывающих устройств.

– Я не подозревал за вами никаких записывающих устройств! – возмутился Штофреген. – За кого вы меня принимаете? За человека, способного принимать вас за человека, способного записывать разговоры?

– Я не принимаю вас за человека… – сказал Перелыгин и засмеялся. – У вас поразительная способность выставлять людей дураками.

– Людей не требуется никуда выставлять, они и сами горазды, – сказал Штофреген. – К тому же я примат, а мы, приматы, весьма изобретательны.

– Так где те люди, которые убили двоих ваших?

– Кажется, я рассказывал о пожаре лаборатории…

– Я уверен, что вы не запутаетесь в своих выдумках, но, пожалуйста, ответьте.

– Сперва они застрелили начальника нашей экспедиции, а потом – ведущего научного сотрудника, пожилую даму по фамилии Шумихина. Я отвечал за их безопасность, и их убили у меня на глазах, – сказал Штофреген. – Мы уничтожили их всех. Они немного покалечили Вакха – он всегда отличался вздорным, если не сказать эксцентричным, характером, а теперь и вовсе слегка повредился в уме. Но повар по-прежнему хороший, да и человек неплохой. Рындину переломали ребра. Как бы он не остался кривобоким… впрочем, это уже дело врачей.

– Ваше дело – то, что он жив?

– Вот именно.

– А Кистеневский?

– Не дает он вам покоя, этот Кистеневский… – Штофреген чуть улыбнулся, внимательно глядя на Перелыгина. – Он остался последним, и я с ним побеседовал. Он рассказал мне то, что вы уже знаете: про Балясникова, производственный шпионаж, попытку сорвать контракт на исследования…

– А потом?

– Вы действительно хотите знать, что я сделал потом? – удивился Штофреген.

Перелыгин пожал плечами и понял, что ему этого не хочется. Кистеневского нет.

– Я не верю в перевоспитание подобных типов, – сказал Штофреген. – Не в моих обстоятельствах. Я отвечаю за то, чтобы все мои люди оставались живы. Рисковать своими ради гипотетического – но почти невероятного – исправления чужого, да еще законченного негодяя… Нет.

Он сам налил коньяку и выпил, а выпив, твердо поставил стопку на стол, словно точку в длинной повести.

* * *

“Дикий подпоручик” обвенчался с Татьяной Николаевной по прибытии на Землю. Балясников-младший был обнаружен и введен в права наследства, а коварный его родственник разоблачен и взят под стражу.

Фарида Колтубанова продолжила работу, Аркадий Рындин вернулся в цирк, супруги Волобаевы родили одного ребенка (Катишь) и написали одну диссертацию (Сергей), Вакх устроился на работу в ресторан, где и процветал.

Перелыгин продолжал летать, учитель Бородулин продолжал преподавать в гимназии для девочек, Сидор Петрович продолжал следить за порядком в доме Терентьевых-Капитоновых.

Худо обстояло дело только у Кокошкина, который окончательно запил и едва не погиб…

* * *

На этом я был вынужден оборвать мои литературные труды, потому что во время последнего обхода врач сообщил мне, что нога моя совершенно здорова и я могу с чистой совестью возвращаться к моей военной службе.

Я распрощался со всеми моими товарищами по больнице, расцеловал сестричек, пожал руки докторам и вышел на свободу.

Перед отлетом на Варуссу я еще раз заходил в храм Богородицы с грошиками на Петроградской и опять видел там Кокошкина – на сей раз он стоял в церкви с супругой. Хоть и мудрено было узнать в дородной госпоже Кокошкиной Стефанию, но все же я так сжился с моею героиней, что мгновенно догадался о том, кого вижу перед собой. Странно было смотреть мне на ту, которая столько времени оживала под моим пером – и вдруг предстала мне воочию!

После службы Петр Андреевич представил меня супруге, и я приложился к крепкой ручке Стефании Николаевны. Этой ручкой она вытащила погибающего Петра Андреевича из той бездны, в которую толкнули его обстоятельства, а затем повела к венцу – и с тех пор твердо вела по жизни, чему он, кажется, был неизменно рад.

Скрывая волнение, я поклонился Стефании Николаевне как даме почтенной и практически мне не знакомой (о лицемерие!) – и поспешил уйти.

Они также вышли из храма и двинулись в сторону своего жилища. Я отошел подальше, но все-таки не выдержал и обернулся.

И что же? Стефания уже заходила за угол, но Кокошкин замедлил и посмотрел мне вслед. По его взгляду я вдруг понял, что он догадался о написанной мною повести – и, быть может, таково и было его намерение, когда он мне ее рассказывал.

Из рассказов корнета Ливанова

Свадьба

Всякий раз, видя штаб-ротмистра Маханева с супругой, мы невольно дивились тому, как они вместе держатся. Во все дни Маханев был совершенно обыкновенный человек. К примеру, из анекдотов он предпочитал такие, где рассказывается, как находчивый офицер ставит на место нахального, но глуповатого денщика, а дзыгу пил охлажденной вопреки советам знатоков местной этнографии употреблять ее едва ли не кипящей. “Дзыга есть аналог водки, – говаривал при этом Маханев, – а теплая водка есть признак низкого происхождения, дурного вкуса и желания непременно насолить хорошим людям”. Любой танец с дамой, если только это не был большой бал с присутствием высоких лиц, Маханев, как правило, сводил к гибриду вальса и мазурки; дамам по большей части нравилось.

Рассказывая все эти черты характера г-на Маханева, я хочу подчеркнуть, что ничего в нем из ряда вон выходящего не замечалось.

Но одна характеристическая черта штаб-ротмистра выводила его из ранга обыденности и делала поистине замечательным: стоило возникнуть поблизости Ольге Ивановне Маханевой, как Маханев из непреклонного орла превращался в нежнейшую горлицу и только тем и занимался, что ворковал с супругой. У нас даже спорили: что будет, если Ольга Ивановна случайно окажется на плацу во время учений или, скажем, вдруг явится в зоне боевых действий. Неужто и тут Маханев бросит естественные для воина орудия и, изъяв из кармана надушенный платок, начнет обихаживать супругу?

– Напрасно смеетесь, – сказал нам как-то раз штабс-капитан Егошин, когда мы украдкой прохаживались на счет Маханева. – Очень даже напрасно.

Мы смутились и наперебой начали уверять, что ничего дурного в виду не имели.

– Только вот забавно бывает наблюдать, как штаб-ротмистр, боевой офицер с наградами, вдруг все забывает и бросается к жене, точно мальчишка, – сказал корнет Петрич, посмеиваясь. Он был моложе нас всех и дерзок чрезвычайно. – Увозом он на ней женился, что ли? Или иная роковая тайна окутывает их супружество?

– Никакой тайны нет, но и говорить об этом открыто не следует, – строго возразил Егошин. – И я расскажу вам случившееся только один раз, а уж вы решайте потом сами, стоит ли смеяться над излишней пристрастностью Маханева к жене его.

* * *

Это случилось более десяти лет назад, когда бо́льшая часть племен на Варуссе оставалась еще незамиренной и то и дело случались стычки с дикарями. Целые орды их, разукрашенных в синий цвет, в звериных шкурах, нападали на мирные поселения, а то и пытались даже устраивать побоища в расположении полка. Побоища, впрочем, скоро заканчивались тем, что погибало несколько дикарей, а прочие разбегались.

Но затем варучане вполне овладели нашим стрелковым оружием и начали успешно применять его против нас; тогда положение сделалось серьезнее. Мы уже провели несколько рейдов на их территорию, но до сих пор это не имело настоящих последствий. Всякий день и час следовало ожидать внезапной атаки варучан, и нервы у всех были напряжены.

И вот как-то раз, когда враждебное окружение немного попритихло, – очевидно, немирные варучане собирали новые силы, чтобы ударить на нас с особенной злостью, – в наш легкоглайдерный полк прибыли ротмистр Страхов с дочерью.

Бог знает отчего мадемуазель Страхова не осталась на орбитальной базе, где обитали прочие дамы, имеющие отношение к полку! Может быть, Страхов, человек в минуты опасности бесстрашный, но перед женским полом совершенно слабовольный, поддался на желание Оленьки непременно видеть место, где предстоит служить папеньке. А уж она умела настаивать на своем, эта мадемуазель Оленька!

Когда полковой командир, г-н Комаров-Лович, узрел вновь прибывшего со спутницей, он ужасно разозлился. Однако при даме и подчиненных виду не показал и только сделался темно-багрового цвета. Этот фокус полкового командира умел устрашить любого, от штаб-офицера до последнего денщика; но ротмистр Страхов преспокойно произнес (после того, как представился):

– А это дочь моя, Ольга Ивановна; она пожелала некоторое время пожить со мною, не расставаясь с родителем.

– Женщина!.. – просипел Комаров-Лович, отведя ротмистра в сторону и стараясь сделать так, чтобы Ольга Ивановна не слишком слышала весь их разговор. – Вы отдаете себе отчет?..

– Ольга Ивановна недавно лишилась матери, – невозмутимо ответствовал Страхов. – Ничего удивительного в том, что она желала бы оправиться от перенесенной потери и побыть немного под отцовским крылом.

– Какое, к ч-ч-ч-ч… кх! кх!.. Какое может быть крыло, если обстановка… В метрополии всего не знают, потому что не все докладывается господам газетчикам, по известной причине, но в штабе-то должны были вас оповестить об опасностях…

Наконец г-н полковник обрел дар внятной речи и, не стесняясь более присутствием Ольги Ивановны, взревел:

– Хороши мы все окажемся, если вместо выполнения боевой задачи только тем и будем заняты, что защитой наших прелестных дам! А? Это что, по-вашему, здесь – действующая армия или салон девицы Мордасовой для любительниц макраме?

Последнее г-н полковник произнес с очевидным отвращением – видимо, ничего менее привлекательного сейчас не пришло ему в голову.

– Ольга Ивановна и сама может за себя постоять, – молвил Страхов спокойно.

Полковник промокнул лицо платком с толсто вышитым вензелем.

– Делайте как хотите, на ваши риски, – сказал он наконец, отдуваясь, – но с первым же рейсом она отбывает на базу.

– Хорошо, – произнес ротмистр и поклонился, ничуть не взволнованный.

Ольга Ивановна между тем с интересом осматривалась по сторонам.

Пейзаж здесь был по преимуществу серый, серыми были и строения, и палатки – там, где не выросли еще дома; словом, не на чем глазу отдохнуть, разве что на господах офицерах, среди которых уже распространилась весть о чудесном явлении.

Желая поскорее увидеть дочь г-на Страхова, многие изыскивали себе неотложные дела в том районе, где находился ротмистр, и скоро уже Ольга Ивановна была изучена всесторонне. Господа офицеры нашли, что фигурка у нее прелестнейшая, чуть полноватая, но при такой гибкой талии и таких очаровательных локотках это, скорее, достоинство. Личико у нее было круглое, глаза как нарисованные – в салоне девицы Мордасовой любительницы макраме назвали бы их “кукольными”. Что до губ, то их кокетливый бантик взорвал сразу несколько сердец.

Когда ротмистр Страхов устроился в своем новом доме, господа офицеры быстро взяли привычку в свободное время прохаживаться мимо оконца, где имела обыкновение просиживать Ольга Ивановна с рукоделием в ожидании папеньки. Они останавливались поодаль, но так, чтобы Оленька могла их видеть, и принимали различные изысканные позы, какие диктовал им мундир.

Даже я (продолжал свой рассказ Егошин) грешным делом весьма много тренировался, чтобы предстать перед Оленькой в наиболее выгодной позиции, а именно – отставив левую ногу и чуть согнув правую, с левой рукой, свободно висящей вдоль тела, и правой, небрежно касающейся талии. Эта фигура лучше всего смотрится, если стоять вполоборота, вот я и высчитывал оптимальный угол обзора, вертясь перед зеркалом. И многие мои товарищи убивали досуг на то же самое.

Однако Оленька ни на кого из нас не смотрела, потому что с первого же дня ей глянулся поручик Маханев. Этот платонический роман развивался в строжайшей тайне и оставался для всех неизвестным до тех самых пор, пока Оленька вдруг не выглянула к нему из окна и не приманила его к себе, махнув перчатками.

Робея и зарумянившись, поручик Маханев приблизился к окну.

– Почему это никто со мной здесь не разговаривает? – спросила Ольга Ивановна.

Маханев опустил глаза и молчал.

– Отвечайте! – приказала Ольга Ивановна.

Маханев сказал:

– Из вежливости.

– Хороша вежливость! – засмеялась Ольга Ивановна. – Я тут со скуки умираю, а вы только ходите взад-вперед – и хоть бы один нанес визит.

– Господин ротмистр занят либо отдыхает – после перелета с Земли это обыкновенное дело, очень утомительно на Варуссе, – сказал Маханев, замирая и не веря собственному счастью.

– Ну так навестите меня!

– Это неудобно – вы девица, – сказал Маханев.

– А ведь верно, – отозвалась задумчиво Оленька и закусила нижнюю губу (от чего Маханев едва не лишился сознания и даже вынужден был ухватиться рукой за край окна, чтобы устоять). – При мне ни одной дамы не состоит, кроме папенькиного денщика, но эта дуэнья во всякий день пьяна и не может считаться блюстителем моей нравственности. Так что же нам делать?

– Не изволите ли прогуляться, Ольга Ивановна? – предложил Маханев, от восторга как бы деревенея.

– Охотно.

И Ольга Ивановна вышла из дома, закутанная в шаль и чрезвычайно чопорная с виду.

Мы провожали их завистливыми взорами; да ничего не поделаешь – в той ситуации, в которой очутилась Ольга Ивановна, выбор неизбежно должен был оставаться за дамой! Во всяком случае, никто из нас не мог бы объявить, что она избрала недостойного: Маханев всегда слыл добрым малым и отличным товарищем. Одно только это нас и утешало.

Они взяли за обыкновение гулять по часу в день, после чего Ольга Ивановна, бережно водворенная обратно в родительские хоромы, под присмотр денщика, вновь принималась за свое рукоделие либо за хозяйственные хлопоты.

Скоро уже весь полк с замиранием сердца следил за их отношениями. Мы переживали этот роман, как трепетная мать не переживает первое чувство своей дочери, и от всей души желали Маханеву счастья. Наверное, единственным, кто ничего не знал о любви Ольги Ивановны, был ее отец.

И вот однажды мы услыхали выстрелы, доносившиеся как раз с того места, где прогуливались Маханев с Ольгой Ивановной. Не раздумывая и не сговариваясь, мы бросились туда. Более всего мы боялись, что незамиренные варучане учинили очередной набег и первыми жертвами их жестокости стали наши дорогие влюбленные.

Картина, однако, совершенно неожиданная предстала нашим взорам. Ольга Ивановна стояла с лучевым пистолетом в руке и, залихватски прищурив глаз, стреляла в цель, а Маханев поблизости только поправлял ей руку, если она дурно целилась, или одобрительно кивал. Лучевик свистел и хлопал при попадании, свежие отверстия в мишени дымились, а Ольга Ивановна улыбалась все более весело.

Маханев произносил озабоченным тоном:

– Локоток тверже, Оленька… Тверже…

Когда мы подоспели, новый луч прорезал воздух, и мишень вспыхнула – Оленька слишком резко провела лучом. Заметив нас, она опустила пистолет и приняла суровый вид. Маханев же изобразил все так, словно мы попали на обыкновеннейшие учения, и даже как будто обрадовался.

– Вы чрезвычайно вовремя, господа! – воскликнул он. – Ольга Ивановна сейчас же покажет вам свои успехи.

Она посмотрела на него так, словно одновременно и удивлялась, и забавлялась, а затем хлопнула в ладоши.

– Пусть господин Егошин повесит новую мишень! – сказала она. – Я желаю удивлять.

Что ж, стреляла она и впрямь недурно: может быть, не вполне метко, но уверенно и не без решимости. Все мы показали наш полный восторг и дружной компанией проводили Ольгу Ивановну к дому, где она обитала с отцом ее.

Этот случай послужил поворотом в отношениях Ольги Ивановны с Маханевым; через два дня поручик Маханев официально просил руки Ольги Ивановны у ротмистра Страхова.

Тот несколько удивлен был столь скорым развитием событий.

– Вполне ли вы уверены в ваших чувствах касательно моей дочери? – спросил ротмистр, набивая трубку и сохраняя невозмутимый вид, в то время как Маханев стоял перед ним вытянувшись и едва ли не дрожал.

– Я совершенно уверен, – отвечал Маханев. – И если вы назначите испытательный срок, год или два, то и за это время ничего не переменится. Ольга Ивановна – предмет моей самой нежной любви, и я…

Страхов закурил из трубки и сквозь дым принялся задумчиво разглядывать Маханева. Наконец он проговорил:

– Отчего бы вам не сесть? Вы ведь, кажется, здесь не на докладе.

Маханев с готовностью сел.

Страхов посматривал на него с добродушной усмешкой. Наконец он произнес, немного невпопад:

– Я так и вижу Ольгу Ивановну маленькой девочкой, и все кажется мне, что это было лишь вчера. Вас же никоим образом не могу вообразить себе маленьким мальчиком, и оттого в голове моей засела странная фантазия: будто своего ребенка отдаю в руки взрослого мужчины, незнакомца, точно в приют или на воспитание…

Маханев встал, откланялся и вышел. Страхов проводил его глазами, однако промолчал. Ольга Ивановна из гордости не подслушивала разговора и не задала отцу ни единого вопроса; она предполагала выведать все потом у денщика, но тот куда-то как на грех отлучился.

Впрочем, у Ольги Ивановны не было серьезной причины опасаться, что отец откажет. Страхов слишком любил свою дочь, чтобы из пустой отцовской прихоти лишить ее счастливого замужества.

Целый день Маханев не показывался возле дома, так что Оленька не знала уж, что и думать; однако вечером он явился с визитом в дом, весь начищенный и подтянутый пуще вчерашнего. С собою он принес небольшой цилиндрик, содержащий, как оказалось, некоторую часть семейного архива.

– Как вы изволили пожелать, – сообщил Маханев деревянным голосом. – Сделал экстраординарный запрос на Землю и получил некоторые фрагменты документации.

С этим он водрузил цилиндрик на столик, накрытый вязаной скатертью, и активизировал запись.

Прямо на столике, между чашками, явилось стереографическое изображение мальчика в прехорошенькой бархатной курточке. Сам мальчик, впрочем, никак не мог бы считаться “прехорошеньким”: он был тощий, с острым носом и бегающими вороватыми глазками.

– Это, позвольте узнать, кто такой? – осведомился Страхов.

Ольга Ивановна подала ему чай и молвила:

– Это, по всей видимости, господин Маханев в юные свои годы, папа. Неужели вы не узнаете? Характерный взгляд и подбородок – совершенно не изменились.

Страхов еще некоторое время наблюдал изображение мальчика, а затем перевел взгляд на бледного Маханева:

– Не хотите ли вы тем самым указать мне на то, что и внуки мои будут обладать столь же неказистой наружностью?

– Вовсе нет, – живо возразил Маханев. – Если они унаследуют счастливые черты Ольги Ивановны…

Ольга Ивановна заметила холодным тоном:

– У меня складывается чувство, что сейчас обсуждается мое замужество. Хотелось бы указать, что делать подобное в присутствии самой девицы – неприлично.

– И впрямь неприлично, – согласился Страхов. – Ольга, выйди!

– Папа! – возмутилась Ольга Ивановна.

– Выйди, – повторил Страхов. И, видя, что дочь не трогается с места, прибавил: – А если не хочешь выходить, так молчи – и сама веди себя прилично.

– Хорошо, – сказала Ольга Ивановна и уставилась на Маханева.

Тот выключил проектор и положил себе на колени.

– Теперь вы представляете себе, что отдаете дочь не в приют или на воспитание, но к любящему человеку? – спросил он немеющими губами.

Страхов расхохотался:

– Вот мы с вами и выболтали все наши тайны Ольге Ивановне! Хорош же будет из вас супруг, как я погляжу! Ни скрывать, ни врать не умеете… Впрочем, и я никогда не мог противостоять женщине, особенно любимой.

– Это означает “да”? – спросил Маханев.

Страхов махнул рукой.

– Григорий! Икону!

Явился Григорий, по возможности трезвый.

– Икону Сибирской Божьей Матери неси! Да усы вытри – опять мое крымское втихую выпивал?

Григорий пробурчал невнятное и удалился, дабы вскоре возвратиться с большой семейной иконой Сибирской Божьей Матери.

Страхов взял ее обеими руками и поднял, а затем, неловко выглядывая поверх, благословил влюбленных.

Священник в те годы был в полку другой. Если известный вам отец Савва похож на фриара Тука, то неизвестный большинству из вас отец Дамаскин напоминал скорее Гая Гисборна и отличался большой суровостью.

Он без малейшего удовольствия услыхал о скоропалительной помолвке, и уговорить его совершить браковенчание удалось не без труда. Кажется, все офицеры, покровительствовавшие союзу Маханева с Ольгой Ивановной, побывали у непреклонного отца Дамаскина, и так он вынудил одного из них бросить курить, другого – оставить непорочное пьянство по выходным дням, третьего – очистить свою речь от сквернословия, по крайней мере от части оного… И так далее; словом, меры применил драконовские. Большинство дало обещание, после чего отец Дамаскин поразмыслил еще с недельку и наконец назначил день.

Полковая наша церковь вся была разукрашена цветами, которые не без риска для себя насобирали в окрестностях лагеря. Опять здесь было неспокойно; то тут, то там видели поблизости диких варучан, и даже вспыхивали перестрелки. Комаров-Лович взял со Страхова слово, что после свадьбы, как только прибудет корабль с базы, Ольга Ивановна тотчас улетит на орбитальную станцию. “Пусть-ка господин Маханев изведает нашей супружеской жизни, – прибавил Комаров-Лович. – Я свою супругу с отпрысками вижу хорошо если раз в полгода; ну так и ему уготована такая же участь. А вольно жениться! Жил бы холостым – не знал бы печали; теперь, впрочем, дело почти что сделано, и роптать толку нет”.

Ольга Ивановна сияла и исключительно была хороша; все мы успели перевидать ее наутро перед свадьбой и поздравить. Подружек у невесты не было, поэтому имелось двое шаферов, одним из которых стал ваш покорный слуга. “Шафер невесты”! Слыханное ли дело!

Ольга Ивановна выглядела совершенно счастливой.

– Напротив, – говорила она, – мне даже лестно, что у меня такая необыкновенная свадьба. Кругом враги, – она понизила голос и сделала движение рукой, очерчивая вокруг себя кривую линию, – притаились в лесах и ждут часа напасть; ни одной женщины, кроме меня, на всем обозримом пространстве… Походная церковь с потолком из парусины колышется на ветру, как корабль, плывущий по воле волн, и вместо драгоценных камней и золота – скромные полевые цветы.

Мы спешили согласиться с нею в том, что подобные обстоятельства достойны поэмы.

Наш церковный хор состоял из четверых солдат. Отец Дамаскин был мрачнее обыкновенного и глядел так, словно ему предстояло не венчать счастливых влюбленных, а отпевать неправедно погибшего грешника, и он решительно не знает, каким краем к этому делу подступиться.

Как и выразилась Ольга Ивановна, церковь действительно напоминала корабль на бурном море. Тогда это еще не было строение, как сейчас, но всего лишь просторный шатер – впрочем, хорошо обустроенный и с алтарной преградой.

Потолок-парус колебался под свежим ветром, то надувался, то втягивался внутрь, и благоухание свежих цветов разносилось далеко вокруг. Венцы тоже были сплетены из цветов; их-то мы и держали над головами жениха и невесты.

Служба шла своим чередом. Страхов стоял ближе всех и не отрываясь смотрел на дочь. Бог знает, о чем думал ротмистр; вид у него был странный. Он как будто силился не заплакать и в то же время казался растерянным. Время от времени он озирался по сторонам, словно вопрошая: “Где это я и как здесь очутился?”

И вот, когда венчание уже подходило к концу и молодым оставалось только допить вино из общей чаши, послышались дикие крики, топотанье ног и выстрелы, и в церковь ворвались дикие варучане.

Тотчас они набросились на нас, пытаясь воспользоваться переполохом и перестрелять как можно больше народу. Однако гости на этой свадьбе собрались не простые, и все они явились с оружием, которое мгновенно перестало быть частью парадного туалета и использовалось по прямому своему назначению.

Завязалась перестрелка. Часть варучан отошла, и их преследовали уже за пределами церкви. Внутри остались только священник, жених и невеста, оба в венках из полевых цветов, с чашей в руках.

Они полагали, что опасность миновала и что можно завершать браковенчание без помех, пока за стенами шатра оканчивается внезапный бой.

И тут из-за алтарной преграды выскочило двое варучан. Никто не ожидал увидеть их здесь, да еще так близко. А они, очевидно зная, что жених по уставу непременно должен быть без оружия, напали вдвоем на Маханева. Один подскочил совсем близко и замахнулся ножом; второй, остановившись поодаль, прицелился из лучевика.

Маханев оттолкнул Ольгу Ивановну, дабы она не пострадала при первом выстреле, и увернулся от ножа. Длинный луч рассек полумрак церкви и коснулся маханевского плеча. Жених упал и откатился в сторону, а луч снова вышел из дула пистолета и начал преследовать его. Между тем первый варучанин с ножом опять бросился к Маханеву.

И тут Ольга Ивановна вытащила из-под вороха белых свадебных одежд маленький пистолетик и нацелила его на того, что был с ножом. Одно движение – и нападавший мертв.

Маханев лежал на земле, переводя дыхание, а Ольга Ивановна уже подбежала к нему и встала на колени рядом.

Варучанин с пистолетом засмеялся, наводя дуло на жениха с невестой. Бог весть о чем он думал; может быть, о том, что теперь сразу двое будут сражены одним выстрелом! Ольга Ивановна положила ладонь на глаза своего мужа, как бы желая успокоить его, и опередила варучанина с выстрелом на долю секунды.

Она не слишком метко стреляла в цель, однако попасть в неподвижного человека сумела, и враг ее рухнул, изумленно разинув рот и выронив пистолет из бессильной руки…

* * *

Через день отец Дамаскин закончил приводить в порядок изрядно разгромленную набегом церковь и первым делом явился в дом к Страхову, где теперь поселился и Маханев.

Ольга Ивановна чинно встретила его в гостиной и предложила чаю.

Отец Дамаскин чаю выпил молча и все это время хмуро поглядывал на хозяйку дома. Наконец он спросил:

– Где ваш супруг, Ольга Ивановна?

– Отдыхает, – вполголоса ответила она. – Мне не хотелось бы беспокоить его.

Отец Дамаскин откашлялся и снова начал:

– Я понимаю, Ольга Ивановна, что все случившееся – к лучшему, и что не будь вы с оружием в церкви – вряд ли удалось бы спастись супругу вашему и вам; но все-таки вы нарушили священнейший из запретов и…

– Нет, батюшка, прошу меня простить, что возражаю, – ответила Ольга Ивановна преспокойно, – но я нарочно просмотрела все бумаги по этому делу, еще загодя. Да вы и сами, если захотите, можете увидеть. При священных церемониях оружие снимают лишь в четырех случаях: при выносе плащаницы, при поклонении местным иконам, во время причастия и при браковенчании, причем в последнем случае – только жених.

– Это оттого так сказано, – чуть покраснел отец Дамаскин, – что никому и в голову не приходило, будто невеста может быть в церкви при оружии.

– Однако же правилами невеста не исключена из числа тех, кому оружие дозволяется, – заметила Ольга Ивановна преспокойно, – что, надеюсь, и послужит оправданием моему поступку. Впрочем, – добавила она лукаво, – вы на меня можете подать рапорт.

– А вы, конечно же, подадите встречный рапорт, – угрюмо сказал отец Дамаскин.

Ольга Ивановна улыбалась все веселее.

– Вот именно, – сказала она. – Непременно подам. Потому что я действовала в рамках дозволенного.

– Скорее не запрещенного, – проворчал он. – Ничего-то с вами не поделаешь, госпожа Маханева!

* * *

Вот почему Маханев всегда сдувает пылинки со своей жены. Это редкая женщина, сумевшая не только спасти жизнь своему мужу, но и переспорить отца Дамаскина.

Солдатская шутка

Подпоручик Мухин был хрупкого сложения – из числа тех молодых людей, коих полковница г-жа Комарова-Лович без обиняков именовала “щуплыми”. “Потому что так и хочется тебя, голубчик мой, пощупать за руку – есть ли и впрямь телеса под мундиром или это одна только видимость”, – поясняла она краснеющему Мухину и при том решительно запрещала свидетелям этих сцен смеяться и даже хихикать.

Мухин никогда не мог хорошенько причесать свои волосы, и они всегда у него стояли торчком. Как бедняга ни старался, как ни примачивал и ни прижимал их щеткой, они все равно высвобождались и завивались рогом. И, как будто этих несчастий ему было недостаточно, у него, несмотря на темный цвет волос и глаз, по всему лицу были рассыпаны веснушки.

Оттого Мухин считал себя несчастнейшим человеком.

Разумеется, сразу же после прибытия его в полк начались для него всякие проверки, которые Мухин неизменно проваливал. Штаб-ротмистр Маханев, к примеру, проделал с ним такой трюк: подойдя знакомиться, поинтересовался с очевидным добродушием:

– А позвольте узнать, обладаете ли вы какими-нибудь особенными талантами?

Мухин сильно смутился и отвечал, что ничего такого за собою не замечал.

– Гм, – молвил Маханев, – а я, в свою очередь, могу похвалиться одним чрезвычайным талантом: я очень быстро умею пришивать пуговицы. Вот изволите ли ваш парадный мундир – а парадные мундиры у нас, разумеется, имеют традиционную и наиболее прочную форму застежки, – готов поспорить с вами на три бутылки коньяка, что за три минуты срежу с него все пуговицы и тотчас же пришью их обратно.

Мухин был так поражен этим предложением, что согласился не думая. Он подал Маханеву свой парадный мундир, а сам уселся рядом и сложил на коленях руки. Маханев быстро срезал все тридцать две форменные пуговицы с мундира, затем еще восемь пуговок с брюк и с рубахи – десяток. Затем кликнул денщика, чтобы принес шкатулку, взял иглу, нитку, поднес их к глазам, принялся вдевать нить в иголку…

– Позвольте, – не выдержал Мухин, до сих пор нервно ерзавший в своих креслах, – но ведь три минуты прошли!

– А? – удивленно произнес Маханев. Он повернул голову, посмотрел на часы. – И точно, прошли… Кажется, сударь мой, я проиграл пари!

– Да, – сказал Мухин. Он выглядел растерянным и вместе с тем обрадованным. – Кажется, проиграли, мой сударь, вчистую проиграли!

– Вынужден признать, – вздохнул Маханев. – Да, вот это незадача! Кажется, таланты мои меня оставили.

– Да, сударь, – окончательно приободрился Мухин, – кажется, оставили.

– Что ж, – сказал Маханев, – русский офицер должен уметь и проигрывать!

Он снова кликнул денщика, который (что подозрительно!) уже ожидал наготове с тремя бутылками коньяку.

– Вот, голубчик, ваш выигрыш, – сказал Маханев Мухину. – Добро пожаловать в легкоглайдерный на Варуссу!

И с этим он ушел, оставив Мухина с коньяком и горой отпоротых пуговиц. Бог знает сколько провозился Мухин, пришивая все это обратно; задолго после полуночи свет у него все еще горел, потому что наутро ему следовало по всей форме явиться к г-ну полковнику и доложиться…

Странно, что он никогда не слыхал об этом старинном розыгрыше – любимом у Маханева. Но тут уж ничего не поделаешь, скоро уже весь полк знал, что Мухин – то, что называется “недотепой”.

Бо́льшую часть времени Мухин проводил в своем глайдере. Все гадали, что он там еще чинит и отлаживает, пока однажды Мухин не признался двум молодым офицерам, которых считал своими друзьями, что устанавливает вторую систему навигации и управления, абсолютно дублирующую основную.

– Я человек невезучий, – объяснил он, – со мной непременно беда случится.

По прошествии месяца с ним уже никто не спорил. Дважды на Мухина падали тяжелые предметы, один раз в столовой, другой – прямо в жилище его, когда вдруг, без предупреждения, обрушился карниз со шторой. Если на плацу появлялась выбоина, Мухин непременно попадал туда ногой. Он выпил испорченные сливки и два дня маялся животом: единственный из пяти десятков порченый пакет, разумеется, достался ему.

Патрулирование приграничных территорий вместе с Мухиным превращалось в непрерывную операцию по спасению Мухина. Никто уже не соглашался идти с ним. Все заранее знали: пойти с Мухиным – значит непременно угодить в историю, о которой, наверное, забавно было бы послушать как-нибудь зимним вечером у камелька.

Поэтому, узнав о том, что завтра мне предстоит идти в паре с “недотепой”, я испытал противоречивые чувства: с одной стороны, я вполне уважал Мухина за предпринимаемые им героические попытки переломить судьбу, с другой – не без тоски предвидел неприятности. Разумеется, я был бы рад, если бы Мухин вышел из своей борьбы победителем, но вот участвовать в процессе мне малодушно не хотелось.

Признаюсь в этом без колебаний, потому что держался-то я молодцом и при получении приказа встретил известие, как говорится, не дрогнув и бровью.

– М-да, – сказал при сем г-н Комаров-Лович, – вот, стало быть, как. Кому-то надо, Ливанов. Надеюсь, вы осознаете. Могу лишь выразить сочувствие, но… Ваш черед.

Во время всего этого монолога я молчал, как изваяние индейское у табачной лавки в романе г-на Макса Брэнда.

Комаров-Лович заложил руки за спину и принялся расхаживать взад-вперед.

– Он, в сущности, храбрый офицер и человек неплохой, – продолжал г-н полковник. – Я имел с ним непродолжительные беседы. Гм. Возможно, ваше влияние… А? – Он неожиданно остановился и поглядел мне прямо в глаза. – Вам ведь везет, Ливанов.

Я только мог, что кивать, моргать и произносить ничего не значащие слова. Видеть г-на полковника едва ли не смущенным было свыше моих сил.

Мы с Мухиным вывели наши глайдеры и двинулись к границе мирных территорий. По личному приказу полковника, мы ни на минуту не отключали связи и все это время беседовали.

Была, надо сказать, зима, а зимы на Варуссе случаются весьма суровые. Скоро мы уже летели сквозь основательную метель. Странно было ощущать себя закупоренным в теплой капсуле, брошенной посреди враждебной стихии! Кругом бушевали снег и ветер, а внутри – тепло, под ногами тряпичный коврик, связанный кем-то из окружения г-жи Комаровой-Лович, мятый, но дорогой сердцу моего предшественника портрет актрисы с хищным скуластым лицом; пахнет скверным чаем – почему-то внутри глайдеров нередко встречается вот такой неожиданный запах, но, как говорит князь Мшинский, “го’аздо более п’иемлемо, нежли по’тянка!”.

Из переговорника то и дело булькает голос моего напарника Мухина.

– А знаете, Ливанов, – говорит он неожиданно, – у меня тут довольно странный стереоэффект. Вам бы стоило как-нибудь попробовать.

– Попробовать что? – уточнил я, грешным делом подумав, что Мухин разжился дзыгой и сейчас согревается.

– Установить у себя полностью дублированные системы, – пояснил Мухин. – Вы у меня сразу из всех динамиков вещаете. Как будто я у вас внутри нахожусь.

– Немедленно отключите! – не подумав, рявкнул я.

Мухин аж простонал.

– У меня звон в голове пошел, – взмолился он. – Говорите потише.

– Хорошо, – перешел я на зловещий шепот, – Мухин, я не желаю, чтобы вы ощущали себя у меня внутри. Это противоестественно, и…

Мысленно я благословил метель, которая наверняка препятствует сейчас остальным в расположении полка слушать наши собеседования. Иногда связисты включают громкую связь, чтобы можно было следить по переговорам за происходящим в патруле.

– Ливанов, вижу впереди странный объект! – сказал вдруг Мухин и мертво замолчал.

– Мухин! Мухин! – надрывался я, но стереозвучание, которое только что тревожило чувствительный слух Мухина и порождало странные фигуры в его фантазии, видимо, отключилось.

Пробиваясь сканерами сквозь завесу сырого плотного снега, я наконец отыскал слабый сигнал его глайдера и направился туда.

Двигаться пришлось медленно. Снег налипал на пластик окон, я почти ничего не видел, а Мухин то и дело исчезал со сканера, хотя я твердо был убежден в том, что он где-то поблизости.

В конце концов я остановился и, натянув поглубже на уши меховую шапку, выбрался в снег. Глайдер завис над сугробом как привидение. В белой светящейся пелене я вдруг разглядел совсем близко второй глайдер и рядом с ним две темные фигуры.

– Мухин! – закричал я что есть силы.

Мухин обернулся, пошевелился и поплыл сквозь снег, увязая при каждом шаге. Вторая фигура потянулась вслед за ним.

Скоро я разглядел уже варушанина, исхудавшего до состояния костей и кожи, черного от голода, с лихорадочными глазами. Он был одет в косматый балахон, толстый от снежного слоя, и, к моему ужасу, был бос.

– Что это? – прокричал я Мухину.

– Возьмите его к себе, – крикнул он мне в ответ. – Двое невезучих в одном глайдере – будет взрыв!

Я не мог с ним не согласиться и, подхватив варушанина за шиворот, потащил его к своему глайдеру.

У входа я сорвал с него балахон и выбросил в снег. Если эта шуба растает внутри глайдера, образуется огромная лужа, и коврик будет безнадежно испорчен – меня предупредили, что он линяет.

Варушанин безропотно остался в одной набедренной повязке, а у меня появился лишний повод ужаснуться тому, что сделал с ним голод.

Я бросил ему одеяло, в которое он завернулся, и вернулся к пульту управления.

В динамике вдруг захрипело, и искаженный до неузнаваемости голос Мухина произнес:

– Ливанов! Ливанов! Как слышите меня?

– С трудом, но слышу, – ответил я, тщательно выговаривая каждый звук.

– У меня обе системы отказали, – сообщил Мухин. – Сейчас одну отладил немножко. Как слышите?

– Отладили систему, – сказал я. – Кое-что слышу.

– А, – хрипнул Мухин и опять пропал.

Я повернулся к варушанину:

– Ты кто?

– Бураган, – неожиданно высоким, сиплым голосом отозвался тот.

– Это имя? Тебя так зовут?

– Бураган, – повторил варушанин и заснул.

По возвращении в полк варушанин упорно не желал покидать глайдер, так что в конце концов я выволок его наружу за руку и за волосы. Оказавшись на аэродроме, он упал на четвереньки и попробовал уползти под глайдеры, но тут из второго глайдера вышел Мухин, и варушанин устремился к нему. Он добрался до сапог Мухина и уселся прямо на них, как собака.

Мухин помог ему подняться и, ни слова не говоря, увел с собой.

Все попытки расспрашивать мухинского денщика ничем не заканчивались. Денщик охотно принимал в подарок табачок, свежие журналы и прочие сокровища, но затем пожимал плечами и говорил: “Лопает да спит – ни в чем более не замечен”.

Наконец откормленного и облаченного в рубаху и штаны варушанина представили господину полковнику. Варушанин озирался по сторонам, приседал и норовил сбежать, но Мухин решительно и ласково подтолкнул его к г-ну Комарову-Ловичу.

– Ну, – пророкотал г-н полковник благосклонно, – что тут у нас случилось?

– Бураган! – сказал варушанин и дико огляделся по сторонам.

Полковник перевел посерьезневший взгляд на Мухина.

– Это его имя, – объяснил Мухин. – Его выгнали из племени.

– За что?

Нам уже доводилось сталкиваться с тем, что самые хилые и безобидные на вид варушане зачастую оказывались отъявленными разбойниками.

– За наследство, – сказал Мухин.

– Бураган! – воскликнул варушанин и заломил руки.

– Прошу меня простить, я не силен в варушанских диалектах, – сказал г-н полковник, – но как вы вывели все это из одного-единственного слова?

– Не знаю, – честно признался Мухин.

– А не может так оказаться, что вы ошибаетесь?

Мухин совершенно не улавливал иронии. Шутить с ним было бесполезно, так же как и говорить иносказательно. Вот и на замечание полковника Мухин просто ответил:

– Нет, я не ошибаюсь. Я могу всю историю рассказать, если угодно.

– Да уж, – полковник поневоле понизил голос, – угодно.

– Хорошо.

И Мухин начал:

– В их племени был один колдун.

(Полковник плюнул и отошел подальше от варушанина, который проследил за ним испуганно.)

– Обычно колдуны у варушан считаются добрыми: заговаривают погоду, дожди, снегопады, вылечивают болезни животных; но этот был злой.

– Вы себя со стороны-то слышите? – перебил полковник, которому история нравилась все меньше и меньше.

– Слышу, – чуть растерялся Мухин (он только-только разговорился и теперь сразу был сбит с толку).

– Что еще за колдуны? Вы в это верите, господин Мухин?

– Мне в злого колдуна куда легче поверить, чем в доброго, – сказал Мухин. – Продолжать?

Полковник немилостиво поджал губы и махнул рукой.

– Продолжайте.

– Этот злой колдун имел большую силу и обладал немалым имуществом, которое заключалось в основном в стаде коз.

(Варушанские “козы”, понятное дело, были лишь аналогами настоящих земных коз, но кое в чем сходились с нашими, а именно: в склонности шкодить и пакостничать. Как и у обычных коз, у этих были длинная, пригодная для пряжи шерсть и очень жирное, целебное молоко.)

– Когда колдуну настало время умирать, он пожелал избрать себе наследника, но вся его родня перемерла в течение месяца. Сперва погиб, захлебнувшись в зыбучих песках, его старший сын; затем насмерть разбился младший; от сердечного приступа скончался племянник, отравился испорченной пищей муж племянницы – словом, человек шесть отправились на тот свет, а умирающий колдун все жил да жил, не зная, кому передать наследство. В конце концов, устав от страданий, он поднялся с постели и отправился бродить по деревне. Люди разбегались при виде его, потому что колдун мог передать наследство кому угодно, просто коснувшись его рукой.

Несколько раз жителям деревни казалось, что колдун дотронулся до одного или до другого; несчастные, на которых пал выбор, и сами не были в этом вполне уверены. Словом, все ожидали исхода и трепетали.

К вечеру этого дня колдун наконец отошел, и черные духи забрали его жизнь. (Так они это понимают.) Варушане сожгли его дом и начали ждать, не объявится ли наследник.

И что же?

– И что же? – переспросил полковник Комаров-Лович, видя, что рассказчик замолчал.

– А? – Мухин поднял брови. – Ну да. И тут по прошествии нескольких дней на Бурагана начинают сыпаться несчастья. Сперва умирает родами его жена и с нею младенец. Это сочли случайностью; такое у варушан происходит естественным порядком, без участия колдуна, просто от недостатков медицины. Затем дохнут его козы. Он уж догадался о причине и постарался скрыть печальные обстоятельства: закопал своих коз тайком и никому не пожаловался. Но проклятье никогда не позволит о себе умолчать, и через несколько дней у Бурагана сгорает дом. Дом горит на виду всей деревни, и уж это обстоятельство ни спрятать, ни замолчать оказалось невозможным.

– Я что-то не понял, – произнес полковник, избегая теперь смотреть не только на варушанина, но и на самого Мухина, как будто тот в чем-то замарался. – Что же это выходит, господин Мухин? Извольте объясниться до конца! Вы теперь свели дружбу со злым колдуном?

– Скорее, с его наследником, и это вряд ли можно назвать дружбой в прямом смысле слова, поскольку дружеские отношения предполагают если не полное равноправие, то… – сказал Мухин и сбился.

– Ваш Бураган – колдун? – спросил полковник в упор, видя, что Мухин вконец растерян.

– Нет…

– Докладывайте дальше.

– Слушаюсь. – Мухин перевел дыхание и нашел мгновение, чтобы послать ободряющий взгляд настороженному Бурагану. – Если бы он принял наследство целиком, то есть стал бы колдуном, то ни мора, ни пожара, ни смерти жены – ничего бы этого не случилось; но в том-то и дело, что Бураган этого не захотел – и наследство обратилось в проклятие.

– Сколько тонкостей вы уловили в этом деле, – заметил полковник.

– Бураган! – вскричал варушанин и придавил к груди свои тощие руки.

– В конце концов односельчане выгнали его из деревни, пригрозив побить камнями, если вернется, – заключил Мухин.

Полковник помолчал, играя пальцами по столу, затем сел и заложил ногу на ногу.

– И что вы предполагаете теперь делать?

– Пусть сперва откормится… А что с ним делать? Опять в пустыню выгнать?

– Нет, в пустыне он один умрет.

Мухин очевидно обрадовался.

– Я бы взял его к себе.

– На что вам такой товарищ, коль скоро вы и сами изрядный недотепа, – уж простите, Андрей Сергеевич, стариковскую откровенность…

– Клин клином вышибают, – сказал Мухин с неожиданным оптимизмом и вышел от полковника в сопровождении Бурагана.

Разговор этот скоро стал, с вариациями, известен всему полку, и на Мухина начали посматривать едва ли не с суеверным ужасом. Еще бы! Приручить настоящего варушанского колдуна, да еще по репутации “злого”, жить с ним под одной крышей и в ус не дуть – на это надобна особенная смелость, которой и лучшие наши храбрецы не обладали.

Что же наш полковой священник, отец Савва, спросите вы, куда он глядел? Но отец Савва как раз глядел в нужном направлении, поскольку не первый год имел дело с варушанами и кое-что о них понимал. Поэтому воскресным днем, завидев Мухина в церкви вместе с Бураганом, отец Савва ничего не сказал, только бровью двинул. Мухин покраснел и на “оглашенные, изыдите!” решительно вытащил Бурагана из храма, а заодно вынужден был уйти и сам. Бураган пошел за ним покорно, но, как я приметил, волочил ноги, криво сутулился и норовил обернуться, – а это у варушан признак тайного неповиновения.

Несколько дней после этого Бурагана можно было видеть повсюду: в состоянии крайнего возбуждения он таскался за Мухиным на плац, до офицерской столовой и обратно, потом гулял один мимо жилых домов и палаток, дважды был отгоняем предупредительным выстрелом от оружейного склада и единожды – от продовольственного, где Бураган, впрочем, ничего не пытался украсть, а лишь любопытствовал.

Вечерами, когда Мухин играл в собрании в карты, Бураган просиживал на пороге, подтянув тощие колени к подбородку и бессмысленно глядя перед собой. С Мухиным всегда играли по маленькой, боясь окончательно разорить невезучего подпоручика.

Однако принятые меры помогали, как водится, мало, и уже к середине вечера Мухин начал играть в долг; тогда переменили аккумуляторы в светильниках, распечатали новую колоду, а заодно и откупорили свежую бутылку из запасов штаб-ротмистра Алтынаева; бог весть откуда он черпал сии божественные сосуды, но запасы их иссякали лишь в самых крайних случаях, например, когда случалось наступление.

– А что, – сказал корнет Лимонов, видя, что Мухину чрезвычайно хочется продолжить, но он больше не решается, – не поставить ли вам, подпоручик, на кон вашего ватрушку?

Мухин, вставший было из-за стола, уселся обратно и потянулся к картам.

– На что вам мой ватрушка? – осведомился он. – Он ведь совсем дикий и по-русски почти не разговаривает.

– Да ведь вы с ним как-то объясняетесь? – возразил Лимонов.

Мухин пожал плечами:

– Как говорит отец Савва, у нас нет ничего общего только с дьяволом, а с человеком всегда найдется много общего, – ответил он. – Однако один человек всегда будет тебе ближе, а другой – дальше; так на что вам дальний человек?

– Вообразите только, – проговорил Лимонов, мечтательно двигая глазами, – пошью я для него ливрею красного цвета с золотыми позументами, парик с косой – наверняка где-нибудь в театре сыщется – и в таком виде, извольте видеть, выведу к маменькиным гостям с подносом. Это лучше ученого медведя выйдет…

Все посмеялись, представляя в уме, как удивятся гости лимоновской маменьки, а Лимонов наклонился к Мухину через стол и заключил:

– Соглашайтесь, Андрей Сергеевич. Вам ведь его все равно при себе не удержать – если не проиграете, так по-другому как-нибудь потеряете. И ему у меня спокойней будет.

Мухин криво дернул углом рта и согласился. Призвали Бурагана и поставили возле стола, чтобы он мог наблюдать. Разумеется, никто и не предполагал, чтобы Бураган что-нибудь понимал из происходящего, но так казалось интереснее.

Алтынаев был в тот день в какой-то особенно черной меланхолии, отчего широкое его лицо было почти черным, а глаза совершенно исчезли за густыми ресницами и тяжелыми веками. Он сидел во главе стола точно древний монгольский истукан, и даже руки так же держал на животе, сцепив пальцы на уровне пятой пуговицы.

– Вас бы, господин штаб-ротмистр, поставить в здешней степи, – посмеиваясь, сказал Лимонов (ему, по обыкновению, везло), – глядишь, через день ватрушки уже начали бы торить к вам дорожку и исправно смазывать вас бараньим салом, чтобы вы им дождь посылали вовремя и мээков с бээками охраняли.

– Очень смешно, – деревянно откликнулся Алтынаев.

Мухин, весь покрасневший, со вспотевшими волосами, то и дело косил на Бурагана, а потом перекладывал карты в руке.

– Ну все, – объявил вдруг Лимонов, раскрывая карты, – у меня стрит, господа.

Мухин бросил свои карты на стол и встал, громыхнув стулом. Алтынаев устремил на него медленный взгляд из-под мясистых век, но не пошевелился. Мухин повернулся к Бурагану и сказал:

– Ты теперь иди с ним. – И указал на торжествующего Лимонова.

Бураган уставился на Лимонова. При темной коже глаза у Бурагана были, как у многих варучан, светлые – почти прозрачные, зеленоватого оттенка. Радужку усеивали темные крапинки, так что казалось, будто в каждом глазу у него не по одному зрачку, а сразу по семь.

Все еще улыбаясь, Лимонов подтверждающе кивнул и протянул к Бурагану руку.

И тут варучанин присел на корточки, подпрыгнул, разбрасывая ноги, упал на бок и стремительно покатился прочь. Лимонов так и замер с разинутым ртом, а Мухин отчаянно взъерошил волосы.

– Погодите, я догоню его! – сказал он Лимонову и устремился в погоню, да какое там! Бураган катился по улице, словно его подгонял ветер. Он двигался так быстро, что Мухин едва успевал разглядеть мелькающие руки и ноги. Достигнув конца улицы, Бураган вскочил на корточки, замер, касаясь кончиками пальцев земли, а затем, оттолкнувшись, поднялся на ноги и побежал.

Мухин вернулся в собрание.

– Сбежал, господа, – сообщил он. – Если вам угодно, – обратился он к Лимонову, – я готов оплатить мой проигрыш как-нибудь иначе.

Лимонов был настолько ошеломлен случившимся, что только рукой махнул. Остаток вечера прошел вяло, разговор не клеился. Всем было неловко, хотя еще час назад шутка казалась забавной. Наконец Алтынаев, извинившись, ушел спать; его примеру с облегчением последовали и остальные.

Несколько дней о Бурагане не было слышно. Между тем наступила весна. Степь в считаные дни избавилась от снега и тотчас же покрылась вся желтыми и лиловыми пятнами цветов. Если выбраться за пределы городка и подняться на глайдере повыше, то повсюду можно увидеть одну и ту же картину: мириады крохотных цветков, низко прижатых к земле короткими мясистыми стеблями, точно косяки рыб, неустанно плывущие по бледно-зеленоватому морю.

Цветы эти, кстати, одной породы, что было установлено ученым ксенобиологом, который года полтора назад приезжал к г-ну полковнику и гостил у него на правах дальнего родственника. Я сопровождал его во время нескольких поездок, и он в виде ответной любезности щедро делился со мною своими познаниями в изучаемой им науке. Нет никакой объективной причины для означенных цветков одним быть желтого цвета, а другим лилового, и тем не менее они как бы самопроизвольно избирают для себя то один, то другой цвет. Это обстоятельство, столь естественное для цветов, варучан, да и для нас, грешных, повергло моего ксенобиолога в состояние глубочайшего изумления, и он объявил, что посвятит несколько лет исследованию данного “феномена”.

Но я несколько отвлекся от предмета моего теперешнего повествования.

Через пять или семь дней мне случилось опять быть в дозоре с Мухиным. До тех пор он как будто избегал свидетелей той карточной игры и старался не оставаться с ними наедине, но тут поневоле пришлось.

– Вы следуйте своим курсом, Ливанов, – сказал мне Мухин, – а я попробую оглядеться вон там, левее.

– Для чего? – удивился я. – Нам было приказано держаться вместе. Доходил слух о мятеже в оазисе Наой, и если известие подтвердится, то…

– Вон та ложбинка кажется мне подозрительной, – перебил, не дослушав, Мухин. – Я непременно должен осмотреть ее.

– Да на что вам сдалась эта ложбина? – Я почувствовал раздражение. Мухин был, в общем, предобрый малый, но иногда погружался в задумчивость и выражался невнятно, как бы следуя за вольным потоком своих мыслей и лишь изредка всплывая из него на поверхность.

– Да я скоро догоню вас, – сказал Мухин и направил глайдер к лощинке, видневшейся далеко впереди и чуть справа. Один ее край был обозначен сухим деревом: скрученный его ствол был как будто сделан из пластика.

Я замедлил движение, чтобы не выпускать Мухина из виду. Половина приборов в его глайдере, сколько бы он их ни отлаживал, к концу патруля непременно выйдет из строя, поэтому мне не хотелось терять визуального контакта.

Мухин покружил над лощинкой, точно насекомое в поисках медоноса, а затем вернулся ко мне.

– Что, не нашли? – спросил я, осененный внезапной догадкой.

Мухин глубоко вздохнул во всех динамиках, какие только имелись в моем глайдере. Я уже привык к тому, что он включает все передатчики, поэтому загодя убавил у себя громкость.

– До сих пор душа не на месте, – признался он вдруг. – Как нам только в голову пришло играть на Бурагана?

– Должно быть, это было всеобщее помутнение мозгов, – попытался я его утешить. – Там ведь был Алтынаев, помните?

Штаб-ротмистр Алтынаев всегда служил в полку эталоном благородства и безупречного офицерского поведения.

– И Алтынаев не сказал ни слова против, – продолжал я, – а это говорит либо о том, что ставка была законной, либо о том, что помутнение рассудка постигло решительно всех. И то, и другое должно вас оправдать, по крайней мере, в собственных глазах.

– Нет уж, – сердито возразил Мухин, – мне совершенно безразлично, как я выгляжу в моих собственных глазах, хотя большинство людей отчего-то именно этим и озабочено. А вот Бураган где-то в степи и голодает – это и беспокоит меня больше всего.

Я замолчал, не зная, как еще его утешить. Странно было мне думать, что в иных случаях всего нашего сочувствия не хватает, чтобы сделать другого человека спокойным! И вот я, русский офицер, не гожусь для этой роли, а какой-то полуголый дикий “ватрушка” – он единственный в состоянии спасти моего товарища от глубокой тоски. Мысль философская и требующая развития; но тут мы заметили впереди несколько лошадей и на спине одной – маленького всадника; мы погнались за ними, чтобы посмотреть, куда они нас приведут.

Кони мчались, играя и радуясь. В этой части Варуссы хорошо прижились орловские рысаки, и варучане охотно взялись разводить их. Они полюбили верховую езду, и несколько племен уже спустя десять лет после появления русских не мыслили своей жизни без лошадей.

К несчастью, как говорит Алтынаев, верховая езда развивает в человеке воинственные наклонности; а многие варучане даже и пешие не отличаются мирным нравом.

– Вы узнаете, Ливанов? – закричал прямо у меня в ухе голос Мухина.

Хоть я и привык к его “вездеприсутствию” в моем глайдере, все же я вздрогнул.

– Вы можете не пугать внезапными криками, Мухин? – спросил я резче, чем следовало бы, но Мухин не обратил на мой тон никакого внимания.

– Вы это узнаете? – повторил он.

– Что я должен узнать? – попытался я скрыть раздражение.

Мог бы и не стараться – Мухин явно не замечал моего состояния. Он весь был поглощен своим открытием.

– У него в руке сломанная палка – знак оазиса Наой! – возбужденно объяснил Мухин.

– Как вы могли разглядеть отсюда сломанную палку? – не понял я. – И из чего вы вывели, будто она – знак Наоя?

– Я читал труды профессора Камнепадова, – сообщил Мухин рассеянно; очевидно, его внимание было приковано к юному всаднику.

– Вы? Вы читали Камнепадова?

Я не верил услышанному, хоть и успел уже познакомиться с Мухиным достаточно близко, чтобы знать: подпоручик никогда не лжет и не хвастает, а говорит все как есть.

Профессор Камнепадов был ученый червь и первейший зануда во всей империи; он был один из первых, кто посетил Варуссу. Вернувшись из новой, еще неисследованной колонии к себе в Москву, он засел за необъятный письменный стол, отъел здоровенный кусок московского кренделя и, подкрепив таким образом растраченные силы, в рекордно короткий срок – за два года – разразился двенадцатитомным “Энциклопедическим описанием Варуссы, со ста сорока таблицами, живописующими фауну, флору, быт, нравственные и религиозные типы аборигенов, а также физиогномические типы, включая родовые знаки, татуировки и секретные символы”.

Фамилия “Камнепадов” вызывала у нас комические ассоциации, а книга его представлялась неудобочитаемой и к тому же устаревшей. Считалось, что профессор многое попросту домыслил. К примеру, откуда ему знать “секретные символы” варучан?

Удивительно, что Мухин потрудился изучить это сочинение да еще принял все изложенное там на веру!

Мы скользили над цветущей степью, стараясь постоянно держать перед глазами коней, ведомых всадником – мальчиком едва ли двенадцати лет. Теперь, когда мы приблизились, я тоже видел у него в руке сломанную палку, которой он энергично размахивал.

Скоро мы пролетели над невысоким холмом – и вдруг степь перед нами оборвалась: через все ее необъятное пространство лежала огромная сверкающая на солнце река. Всадник упал щекой на гриву коня и полетел вдоль реки, а остальные кони потянулись за ним. Их задранные хвосты растворялись в нестерпимом блеске, исходящем от воды.

Впереди темной массой роились и клубились люди, на лошадях, на старых глайдерах и пешие.

– Слухи не обманули, – сказал Мухин. – Наой выступил. Они уже переправились через реку и готовы напасть. Вы хорошо видите их, Ливанов? Неплохо было бы выяснить, сколько у них глайдеров и есть ли дальнобойные пушки…

– Они довольно далеко, а подходить ближе, кажется, опасно, – заметил я.

– У меня прибор сорокакратного увеличения, – сообщил Мухин. – Я попробую оценить обстановку прямо отсюда.

– Где вы берете свои приборы? – не выдержал я. – Их ведь по штату не полагается.

– Я на свои деньги из Петербурга выписываю, – вполне серьезно ответствовал Мухин.

Он повел глайдер повыше, развернулся и остановился на самой вершине холма.

– Записывайте, – после паузы зазвучал голос Мухина, – глайдеров не менее двух десятков, лошадей – по первой оценке сотен пять… Огневых установок пока не вижу… Проклятье!

Голос захрипел, визгнул скрежещуще и нестерпимо, а затем оборвался. Я уже привык иметь дело с Мухиным и его постоянно выходящими из строя приборами, поэтому не слишком обеспокоился. Мухинский глайдер закачался над вершиной холма и начал пятиться ко мне кормой. Я подлетел ближе и увидел, что левый двигатель у него дымится.

– Нас замети… – скрежетнул голос у меня в кабине и снова канул.

– Андрей Сергеевич! – закричал я. – Слышите меня? Бросайте свою машину! Уходим на моем глайдере. Слышите?

– Автопилот… – на мгновенье воскрес и тотчас умер вопль, сиплый, не похожий на человеческий.

Совет был дельный. Я установил координаты и нажал широкую красную клавишу автопилота. Теперь если меня собьют, то я буду, по крайней мере, как тот пьяный матрос, что ни на миг не забывает о своем долге лежать головой в сторону своего полка.

Варучане с вершины холма напоминали пчелиный рой. Внезапно рой этот пришел в волнение, задвигался, заклубился и расступился, выпуская из своих недр плевок почти бесцветного пламени. Невесомый огонь пронесся по воздуху и лизнул небо рядом с моим глайдером.

Я не мог уйти, пока Мухин не перейдет ко мне на глайдер, а подпоручик все медлил, как будто нарочно старался меня разозлить. Он болтался над вершиной холма, дымя левым двигателем, и не трогался с места. Между тем рой варучан испустил из себя длинное щупальце: десятка два всадников и три глайдера уже тянулись к нам.

– Андрей! – закричал я из последних сил, хотя уже понимал, что Мухин меня не слышит. – Уходите!

Словно бы в ответ мухинский глайдер несколько раз громко чихнул и плюхнулся брюхом на землю. Я подлетел к нему, и тут полоса жара хлеснула по корпусу моего глайдера и опалила мне лицо. Второй выстрел дальнобойной установки варучан добрался до меня.

Мой глайдер отбросило назад, а сам я почти ослеп. Несколько острых лучей пронзило мне бок и ногу, а затем нечто сильно ударило меня по лицу. От боли и оскорбления я даже задохнулся, но затем, приоткрыв глаз, увидел совсем близко красную клавишу и понял, что рухнул носом на пульт управления. В голове все кружилось, меня тошнило, и я падал в неизвестность.

* * *

Я человек очень уравновешенный и, смею надеяться, трезвый. Во всяком случае, смело поручусь по меньшей мере за пять поколений Ливановых, никогда не страдавших душевным или умственным расстройством, да и за собой никогда подобной склонности не замечал. Поэтому меня очень рассердило, когда полковой врач Щеткин наклонился надо мной и попросил:

– Скажите ваше имя!

– Будто вы не знаете моего имени, – пробормотал я.

– Когда вы родились?

– На что вам?

– Имя вашей матери?

– Какое вам дело до матушки? Надеюсь, она благополучна…

Щеткин выпрямился, исчезнув из поля моего зрения, и обратился к кому-то другому с такими словами:

– Кажется, он сильно ударился головой. Потеря крови незначительна – впрочем, не поручусь, что нет внутреннего кровотечения. В любом случае придется отправлять на Землю. В наших условиях нога может срастись неправильно.

Два солдата влезли в мой глайдер – теперь в глазах у меня прояснилось, и я хорошо видел, что они сняли часть обшивки, чтобы меня вытащить. Это взбесило меня еще больше, чем бессмысленные вопросы Щеткина.

– Осторожней! – хлопотал Щеткин где-то поблизости, невидимый.

Меня переложили на носилки. Я мельком увидел мою ногу и даже захлебнулся от отвращения: она была совершенно чужая. Как если бы к моему туловищу приставили какой-то абсолютно посторонний предмет. К счастью, она хотя бы не болела. Наверное, Щеткин успел вколоть обезболивающее. Этого добра у него при себе всегда полный чемоданчик, ибо, как любит повторять наш эскулап, “героические мужчины боятся только уколов, дантистов и собственную жену”. Г-н Щеткин полагает, что это смешно, особенно при сороковом повторении.

Меня прикрепили к носилкам широким ремнем через грудь, и тут я увидел г-на полковника. Комаров-Лович созерцал меня задумчиво, его широкое лицо потемнело, и мрачная дума бороздила его начальственный лоб.

– Господин полковник! – сказал я странным, как бы не своим голосом и сам подивился, насколько отвратительно он звучит.

Полковник нырнул ко мне.

– Говорите, Ливанов!

Щеткин засуетился, пытаясь влезть между полковником и мной:

– Ему нельзя!.. Нужен покой!..

– Уберите его! – засипел я.

Щеткина убрали.

– Почему он задает такие вопросы? – сказал я.

– Какие? Кто задает? – Комаров-Лович отчаянно силился уловить смысл моих речей. Я был благодарен ему за это, и в то же время меня раздражала его непонятливость.

– Щеткин, – сказал я. – Спрашивает глупости. Я знаю, как меня зовут.

– Конечно знаете, голубчик, конечно… – отозвался г-н полковник чуть дрогнувшим голосом.

– Он должен спросить, где Мухин. А он не спрашивает! – пожаловался я.

– Ну так я вас спрошу, голубчик, хотите?

– Да уж, хочу! – заявил я. Теперь я ощущал себя чрезвычайно довольным, поскольку никто из присутствующих не знал, как поступать, а я – знал.

– Ну так я спрашиваю вас, господин корнет, где сейчас пребывает подпоручик Мухин! Отвечайте! – возгласил Комаров-Лович.

– Мухина подбили, – сказал я. – Я ума не приложу, как сам выбрался, потому что меня… тоже подбили.

Комаров-Лович наклонился надо мной так низко, что его усы щекотнули мне нос.

– Мухин остался у варучан? – переспросил г-н полковник.

Я отчаянно сморщил нос, мучаясь от невозможности почесаться.

– Наой – весь оазис в мятеже, – сказал я и дунул на усы г-н полковника. – Мы видели их. Мухин и я. Они уже перешли реку, – бормотал я. – Пятьсот лошадей, десятка два или три глайдеров. Есть дальнобойное орудие. Больше тысячи человек.

– Весьма полные и точные сведения, – похвалил Комаров-Лович и выпрямился.

– Мухин нарочно завел у себя прибор дальновидения… – добавил я, тщетно глядя вслед его исчезающему лицу. – Мухин остался там. Вы меня поняли, господин полковник? Мне все время кажется, что я не вполне ясно выражаюсь. Что-то у меня сделалось с дикцией. Мухин – он там остался, его подбили, и он остался.

Я попробовал приподняться на локте, чтобы оглядеться по сторонам, но ремень меня не пустил. Мне вдруг показалось, что я слышу голос Мухина, но спустя миг я понял: это был мой собственный голос, очень сиплый, сорванный, как бы искаженный радиопомехами.

– Теперь лежите, голубчик, – сказал Комаров-Лович. – Отдаю вас во власть господина Щеткина. Пусть он над вами поглумится.

Я откинулся на жесткой подушке носилок и закрыл глаза. Меньше всего мне хотелось сейчас видеть Щеткина.

* * *

Случившееся с Мухиным я узнал позднее и из разных источников, однако теперь изложу все подряд, беспристрастно и по возможности связно. Времени у меня для этого достаточно: в госпитале на Земле прескучно. Симпатичный говорливый штабс-капитан, сосед мой по палате, чем более поправлялся, тем менее угощал меня историями своей боевой биографии и тем более развлекал беспардонным враньем хорошеньких сестричек милосердия, и в конце концов он выписался. Так что я остался один, и единственным моим ра\

звлечением стало глядеть в окно на девиц – учениц музыкального училища, да марать бумагу разными заметками.

Есть какой-то особенный уют в том тихом звуке, с которым перо царапает бумагу, и мне часто представляется такая фантазия: будто я – опять ребенок и притворяюсь, что сплю, а на самом деле не сплю и одним глазком подглядываю за маменькой. Она любила сидеть в детской под ночником и писать в толстой разлинованной тетради: туда она заносила свои мысли и впечатления за день. Этот журнал она вела для моего отца, который часто находился в разъездах. Возвращаясь, он всегда с благодарностью принимал новый журнал, но я никогда не видел, чтобы отец читал маменькины записи. Наверное, он делал это, находясь с нею в разлуке.

Так вот успокаивая себя собственным бумагомаранием, я и проводил свои дни в госпитале, и история подпоручика Мухина постепенно делалась достоянием любого, кому вздумается потом с нею познакомиться.

* * *

Когда левый двигатель взорвался, глайдер упал набок и завертелся на земле. Мухин заглушил и правый двигатель и попробовал выбраться наружу.

Едва он приоткрыл дверцу, как увидел, что вокруг уже столпились варучане. Большинство было конных; иные сидели по двое на одной лошади. Пешие, сильно отстав, бежали в том же направлении.

Мухин полез за лучевым пистолетом, слишком отчетливо сознавая, что предпринимать что-либо для своего спасения уже поздно. Черные пальцы варучан вцепились ему в волосы, в лицо, кто-то тянул его на себя, разрывая ему угол рта, другой рвался сбоку, чтобы ударить ногой. Наконец Мухина выволокли из глайдера и бросили на землю.

Мухин пошевелился, желая хотя бы сесть, но каждое его движение вызывало кругом дружный хохот и целый град пинков. Наконец Мухин сдался и замер, распластавшись на траве. И тотчас же в землю полетели ножи: каждый из варучан старался метнуть свой нож как можно ближе к пленнику. Высшим достижением считалось попасть ему между пальцами руки или пригвоздить одежду, не зацепив кожи.

Не все варучане отличались меткостью: скоро один нож пробил Мухину середину ладони, а другой сильно оцарапал ногу.

Мухин закричал и попробовал было вскочить, но крепкий пинок в голову уложил его на месте. Затем рядом с ним возникло и закачалось лицо кофейного цвета. Светлые глаза не мигая уставились на испачканного, заляпанного кровью Мухина. И так, не отводя взгляда, варучанин схватил нож, торчавший в мухинской ладони, и выдернул его.

Черная молния вошла в тело Мухина, и он погрузился в ее грозовой покой.

Варучанин встал, сунул окровавленный нож за пояс и оглядел остальных. Те стояли неподвижно, расступившись, как будто из опасения прикоснуться к нему.

Мухин постепенно возвращался в белый свет и наконец сумел приподнять гудевшую голову.

– Бураган, – пробормотал он.

Варучанин с ножом за поясом даже не обернулся к нему. А Мухин рассматривал его во все глаза. За минувшие недели Бураган изменился до неузнаваемости. Его волосы, прежде похожие на паклю, были теперь тщательно расчесаны и смазаны салом, так что на голове его образовался целый лес светлых жестких волосяных “палок”. И каждая из этих “палок” имела надлом ровно на середине. На лбу Бураган нарисовал синей краской две вертикальные линии, как будто он постоянно хмурился. Его рот был неестественно увеличен большой красно-лиловой полосой. Ни одна Коломбина не захотела бы поцеловать такого, подумал Мухин. Неуместность этого впечатления потрясла его сильнее, чем он мог бы предположить.

Но самая разительная перемена произошла даже не во внешности Бурагана, а в том, как он теперь держался. Он повелевал дикой ордой – повелевал так просто и естественно, как будто занимался этим всю жизнь и не видел в подобном занятии ничего трудного или опасного.

Повинуясь резкому взмаху Бурагановой руки, двое варучан подхватили Мухина и усадили его на лошадь. Один перетянул тряпкой ему раненую руку, другой, дождавшись, пока перевязка будет закончена, связал локти подпоручика за спиной и ловко уселся на коня, так чтобы придерживать пленника рукой.

Бураган стоял, расставив ноги и откинув голову назад. Мухин неподвижно смотрел в его бесстрастное лицо. И вдруг увидел, что за плечами Бурагана начинает расти тень. По очертаниям она в точности повторяла фигуру самого Бурагана, но была в полтора раза больше и очень черная. А главное – Бураган стоял посреди открытого пространства, и за его спиной не было никакой стены, на которую могла бы падать тень. И тем не менее тень не лежала на земле, а стояла вертикально.

Мухин подумал было, что все это ему чудится – в чем нет ничего удивительного, принимая во внимание все случившееся; но нет – варучане тоже видели эту тень. Те, кто стоял ближе, пали перед Бураганом ниц, вытянув руки вперед, по направлению к нему. Другие просто застыли, боясь пошевелиться.

Бураган приподнял верхнюю губу и издал короткий злой смешок. Тень шевельнулась сама по себе и отступила в сторону. Теперь она двигалась самостоятельно, и в ее черной глубине начал прорастать человекоподобный образ: светлые провалы глаз и рта, широкие розоватые зубы, бисеринки, рассыпанные по одежде.

“Это дьявол, – подумал Мухин. – Мой Бураган все-таки заключил с ним сделку! И все это по моей вине. Черт меня дернул играть тем вечером в карты!..”

Бураган как будто догадался, о чем думает Мухин, потому что уставился на него с откровенной усмешкой. Вертикальные полосы на лбу и неряшливо нарисованные вокруг настоящих губ искусственные губы делали эту усмешку злобной и издевательской.

Бураган махнул рукой в сторону реки, и варучане двинулись обратно в лагерь. Мухина повезли с ними.

Мухину прежде доводилось бывать в мирном оазисе Сой, чей владыка состоял в кумах у нашего полковника, и поэтому он привык к тому, что быт у варучан всегда налажен, люди одеты красиво и даже не без роскошества, женщины привлекательны и приветливы, а еда сытна и изысканна. Главная особенность варучанской кулинарии состоит в том, что ни один продукт в приготовленном состоянии не имеет своего естественного вкуса: обильные специи полностью изменяют качество мяса, овощей и фруктов. Поэтому любимая шутка над русскими гостями заключалась в том, что им завязывали глаза и предлагали угадать, чем именно их сейчас угощают.

В лагере мятежников все оказалось совершенно не так, как ожидал увидеть Мухин. Все здесь было сделано неряшливо и наспех. Судя по отсутствию палаток, варучане ночевали на голой земле, несмотря на то что по ночам было еще очень холодно. Никаких кострищ Мухин не заметил. Прямо на траве валялись обглоданные кости с остатками вяленого мяса, шкурки засушенных плодов и какая-то рванина. Несколько человек спали вповалку. Небольшое стадо мээков и бээков (не знаю их правильного названия) бестолково топталось на маленьком участке, не понимая, почему нельзя разойтись и насладиться сочной травой. Два чумазых подростка с грубым смехом сгоняли их в кучу.

Здесь же Мухин впервые встретил небрежно одетых варучанок: на них была традиционная варучанская одежда, но со спущенной на бедра рубахой. У них не хватало зубов во рту, а обнаженные груди выглядели такими мятыми, словно каждая мужская рука, что прикасалась к ним, оставила на них свой отпечаток. Мухин увидел, как одна женщина остановилась перед другой, наклонила голову и поцеловала грудь подруги, а та с громким смехом оттолкнула ее и пошла прочь, виляя бедрами.

Мухина сбросили с лошади и на некоторое время оставили лежать на боку в неловкой позе. Затем вновь явился Бураган. Мухин опасливо глянул ему за плечо, но черной тени там, к своему облегчению, не заметил.

Бураган сел на корточки и посмотрел Мухину в лицо.

– Прости меня, – сказал Мухин. Он сказал это очень просто, только для того, чтобы не уйти из жизни, оставив на земле обиженного им человека.

Бураган, казалось, это понял. Он торжественно кивнул и ответил:

– Темь. – Он несколько раз тряхнул кистью руки и указал подбородком на небо: – Темь.

– Скоро стемнеет, – сказал Мухин.

Бураган кивнул, закрыв глаза.

– Завтра здесь будут наши, – сказал Мухин.

Бураган покачал головой:

– Убьют.

– Меня убьют ночью? – переспросил Мухин.

– Убьют, – повторил Бураган. – Я.

Он приложил растопыренные пальцы к своей груди очень плавным и бережным жестом.

– Ты убьешь меня? – удивился Мухин. Он еще раз поглядел на Бурагана, как будто не в силах был поверить услышанному.

– Бураган! – закричал Бураган, подпрыгнув на корточках. – Бураган!

Затем он вскочил и умчался.

Кое-что о том, как варучане поступают с пленными врагами, было Мухину известно – как и многим из нас. Лет шесть назад даже вышла книжка о разных ужасных “истинных происшествиях”. Она имела большой успех в провинции, а у нас ценилась преимущественно из-за рыхлой гигроскопичной бумаги, на которой ее печатали.

Впрочем, не все в этой книге было плодом неуемной фантазии автора. Кое-что было правдой. Об этом мы тоже знали. Что не мешало нам выражать свое отрицательное отношение к тексту довольно решительным образом.

“Теперь я тоже попаду в книжку, – подумал Мухин. – Издание пятнадцатое, дополненное. Леденящий душу рассказ о нечеловеческих страданиях подпоручика Мухина”. Это прозвучало, даже в мыслях, так отвратительно, что Мухин содрогнулся. Стоит ли быть ребенком, расти, служить Отечеству – только ради того, чтобы в конце концов сделаться персонажем подобной книжицы?

То и дело к Мухину подбирались варучане, не давая ему заснуть. Подростки мочились на землю как можно ближе к пленнику, женщины трясли грудями и смеялись, а мужчины постарше плевали на него. Но потом неизменно из полутьмы выступала черная тень с розовыми зубами, и варучане разбегались.

В присутствии этой тени было очень холодно. И еще она смердела. Но Мухин испытывал к ней благодарность за то, что она изгоняла его мучителей. И вдруг эта тень приблизилась вплотную и накрылаего.

Мухин наконец заснул.

Он пробудился внутри глайдера. Горела единственная крохотная лампочка на пульте. Глайдер чуть подрагивал. Лохматое существо рядом с Мухиным пошевелилось и подтолкнуло его к пульту.

Мухин двинул руками и понял, что они освобождены.

– Что? – тихо прошептал он.

Крепкие чужие пальцы ухватили его за шею и пригнули его голову к пульту.

– Полк, – прошипел голос Бурагана.

Мухин попытался вырваться, но Бураган держал его крепко.

– Убью, – сказал Бураган. Он произнес это совершенно спокойно, без угрозы – просто объясняя положение дел.

– Убивай на здоровье, – огрызнулся Мухин, нарочито не замечая этой доброжелательности. Он не понимал, чего от него добивается Бураган. Не исключено, что ввести координаты сейчас означало позволить всем захваченным глайдерам – сколько их у варучан, Мухин в точности не знал, – совершить неожиданный ночной налет на полк. Допустить этого Мухин никак не мог. И, что самое трудное, Мухин не в состоянии был определить, возможно ли довериться сейчас Бурагану.

Бураган следил за ним очень внимательно, не упуская ни одной мелочи, ни одной гримасы или новой интонации. Он как будто боялся пропустить малейший признак понимания со стороны собеседника – а Мухин как назло отказывался его понимать.

– Скорей. – Бураган оглянулся и вдруг запел, не разжимая губ.

Мухину показалось, что вокруг стало еще темнее, чем было, а затем он уловил знакомый отвратительный запах: черная тень была здесь.

Бураган прервал свое пение так же внезапно, как и начал, и положил руки на плечи Мухина. Глаза варучанина, широко раскрытые, светло-болотного цвета, бледно светились в темноте.

– Я, – сказал Бураган. – Бураган! Бураган!

– Ты согласился принять наследство, – проговорил Мухин. – Ты теперь настоящий колдун?

– Да, – ответил Бураган.

– Ты их предводитель? – осторожно задал Мухин второй вопрос. – Всего Наоя?

Бураган отчаянно затряс лохматыми волосами.

– Нет, нет!

– Но они тебя боятся?

Бураган перестал трясти головой, поднял лицо и медленно растянул губы в ехидной улыбке.

“И это мне не снится, – подумал Мухин. – Это происходит на самом деле”.

Как будто угадав его сомнения, Бураган на миг оторвал руку от мухинского плеча и звонко щелкнул пальцами. Смрад сделался невыносимым, по траве, видной сквозь незакрытый вход, побежали сполохи багрового пламени. Затем ладонь Бурагана опять крепко и тяжко припечаталась к плечу пленника.

– Чего ты хочешь? – тихо спросил Мухин.

– Полк, – ответил Бураган отрывисто, как будто гавкнул.

– Этого нельзя, Бураган. Я не стану вводить координаты. Ты понимаешь, что этого нельзя делать?

– Убью.

– Я уже ответил тебе…

– Нет! – отчаянно вскрикнул Бураган.

Мухин понял вдруг, что и его глаза горят в темноте и что Бураган читает в них.

– Пусти, – дернулся Мухин. Бураган тотчас отскочил от него, нырнул в угол и съежился там.

Мухин включил свет. В глайдере было очень грязно, везде валялись какие-то тряпки и клочки звериной шкуры. Мухин знал, что многие варучане предпочитают сидеть не на покрывалах, не на подушках, а вот на таких клочках и комках волос. Он собрал их в охапку, выбросил в раскрытую дверцу и закрыл вход.

Затем набрал координаты и нажал пуск.

Бураган сразу успокоился. Откинулся назад, подобрав под себя ноги, и начал тянуть сквозь сжатые губы нудную, бессвязную песню. “Что я делаю? – думал Мухин смятенно. Он оглянулся, словно рассчитывал увидеть сквозь стену, как прочие захваченные мятежниками глайдеры трогаются с места и присоединяются к ведущему. – А если Бураган все-таки предатель? Если я сейчас помогаю ему?..”

Бураган вдруг метнулся к нему, не переставая петь, и больно схватил за запястье.

– Пусти, ты что делаешь? – дернулся Мухин.

Бураган улегся на полу, свернувшись прямо на ногах Мухина. Теперь пение-ворчание исходило снизу, а ноги начали затекать, придавленные тяжестью Бураганова тела.

Черная тень, развеваясь, неслась за глайдером, как будто с транспорта забыли снять широкую темную маскирующую сеть.

* * *

Через полчаса после полуночи г-на полковника подняли с постели.

– Происходит нечто странное, господин полковник! – доложил дежурный.

Путаясь в ночной рубахе, г-н Комаров-Лович выбрался из кровати и припечатал к прохладному полу свои широкие босые ступни.

– Зажги свечу, – буркнул г-н Комаров-Лович. – И подай халат. Что происходит?

Облачая полковника в халат, дежурный повторил:

– Нечто странное!

– Опиши словами. “Нечто странное”! Эссеист выискался. “Отрывок, взгляд и нечто…” – Г-н полковник принадлежал к числу тех людей, которые начинают язвить, едва лишь открывают со сна глаза. Это опаснейший тип. Намного опаснее тех, что спросонок только ругаются или бессвязно мычат.

– Вам лучше это увидеть, – сказал дежурный.

– Да уж, лучше, – пробурчал полковник. – У тебя умыться есть? Подай воды. Глаза надо разлепить.

Плеснув себе в лицо из кружки, Комаров-Лович в развевающемся халате прошествовал на вышку дежурного.

Экран наблюдения был темен и покоен. Комаров-Лович посмотрел на него выпученными глазами, затем повернулся к дежурному. Тот был бледен и спокоен.

– Позвольте узнать, вы это на спор сделали? – ледяным тоном осведомился г-н полковник. – Потому что проигрались в карты? Или из других причин?

Дежурный и бровью не повел.

– Следует подождать еще немного, – предупредил он. – Вы увидите все собственными глазами, господин полковник. Сейчас.

Комаров-Лович уселся в кресло и уставился на экран. Толстые пальцы г-на полковника барабанили по ручке кресла, он напевал сквозь зубы – чрезвычайно фальшиво – “Марш Второго кавалерийского полка” и вообще делал все, чтобы отравить дежурному существование.

Затем он замолчал.

Из ниоткуда на экране появилась точка. Она дергалась и мерцала, но каждое новое ее появление было ближе к расположению полка, чем предыдущее. Спустя несколько секунд точка опять пропала.

Комаров-Лович перестал петь и барабанить и резко повернулся к дежурному.

– Что это?

– Никогда прежде такого не наблюдал.

– Я тоже, – мрачно сказал полковник. – Вы пробовали их вызывать?

– Не отвечают.

– Естественно… – сквозь зубы произнес Комаров-Лович. – Естественно…

– Будем сбивать? – спросил дежурный.

– А вы попадете в них?

– Можно вычислить, где они появятся в следующий раз, и… – начал дежурный без особенной уверенности. Точка все время плавала, как будто глайдер – если только это действительно был глайдер – был неисправен или же им управлял пьяный.

– Визуальный контакт установить возможно? – перебил г-н полковник.

– Темно, господин полковник.

– Включим прожектор, – решил Комаров-Лович. – Подпустим ближе и включим. Отдавайте приказ. Яхочу быть на земле, когда эта штука приблизится.

* * *

Резкий свет ударил Мухина по глазам. Вспышка была такой ослепительной, что Мухин вскрикнул. Бураган, лежавший на его ногах, пошевелился.

– Нас заметили, – сказал ему Мухин. – Что теперь?

– Бураган, – пробормотал варучанин. Мухин наклонился к нему и увидел, что Бураган закатил глаза, вывернув их белками наружу. Лицо варучанина оставалось совершенно спокойным.

* * *

Глайдер плюхнулся, чихнул и затих. Прожектор вел его несколько минут и замер на остановившемся транспорте. Еще минуту ничего не происходило. Комаров-Лович, в ниспадающем шелковом халате и длинной белой рубахе, стоял в десяти шагах от глайдера, величавый, как император Византии, – не хватало только тиары.

Затем из глайдера выкатился Бураган. Поджав колени к подбородку, он перекувырнулся и вскочил. К нему уже бежал солдат. Бураган переступал с ноги на ногу, покачивал головой и быстро шевелил пальцами. Он не отводил глаз от глайдера.

Один из солдат схватил Бурагана, другой заглянул в глайдер и тотчас закричал:

– Здесь подпоручик Мухин!

– Вытаскивайте! – заревел Комаров-Лович.

Мухина вытащили, почти потерявшего сознание, и положили на землю. Бураган засмеялся, когда его увидел. Он смеялся все то время, пока его уводили на гауптвахту, и, по отзыву солдат, продолжал смеяться и там, а потом намертво замолчал.

* * *

Мухина поместили не в полковом лазарете, а у него на квартире, и доктор Щеткин исправно навещал его там. Щеткину запрещено было рассказывать про Мухина кому-либо, кроме г-на полковника, и такое положение дел сохранялось “до окончательного выяснения”; этим и объясняется то обстоятельство, что до отправки моей на Землю мне так и не довелось повстречаться с Андреем Сергеевичем лично и даже узнать о нем что-либо достоверное хотя бы из вторых рук.

– Состояние господина подпоручика стабильное, – отвечал на все мои расспросы Щеткин. – И полагаю, жить он будет долго и счастливо. Все остальное не должно интересовать ни меня, ни тем более вас.

Вот и все, что я сумел тогда из него вытянуть.

Спустя два месяца, находясь уже в Петербурге, я получил в синем конверте письмо.

Любезный Ливанов!

Зная, как Вы все это время беспокоились обо мне, и испытывая к Вам искреннюю благодарность, решился наконец написать к Вам, чтобы между нами не осталось никаких недоговоренностей.

Это касается обстоятельств моего побега из варучанского плена – возможно, Вы сохраняете дурные мысли обо мне, чего бы мне решительно не хотелось, и потому я желал бы развеять их совершенно.

Спасение свое я ничем иным не могу объяснить, как только чудом, а это такая материя, которая у большинства людей ничего, кроме недоумения, не вызывает.

В полку лишь немногие поверили в мой рассказ – но в числе поверивших был г-н Алтынаев; возможно, только по этой причине меня не признали сумасшедшим. К примеру, доктор Щеткин прямо объявил мне на сей счет, что “сомневается”.

Главным преткновением всей истории стал человек, которому я обязан моей свободой и самой жизнью, именно Бураган, на которого поначалу все чрезвычайно ополчились, и г-н полковник даже заключил его под арест.

Как Вы знаете, Бураган считался у своего народа чем-то вроде шамана или черного колдуна. Будучи обижен мною при обстоятельствах, Вам известных, Бураган бежал в пустыню и встретил там некоего сморщенного старичка-варучанина, низкорослого и на одной ноге. Они побеседовали, не слишком долго, после чего заключили союз, и Бураган получил возможность провидеть будущее, вещать громовым голосом и вообще различными голосами, а также являться своим соплеменникам в величавом обличье.

Все это сделало Бурагана весьма значительной фигурой среди варучан, и он быстро возвысился в оазисе Наой, том самом, где решились выступить против нас. Бураган возглавлял мятеж – или, вернее было бы сказать, мятеж подхватил Бурагана на самый свой гребень и вынес, почти против его воли, прямо на наш полк.

Немирные варучане отыскали в пустыне несколько наших разбитых глайдеров и сумели их починить; кроме того, они отбили у Соя табун хороших лошадей и сочли себя на верху блаженства: теперь они были вооружены и готовы к сражению.

Бураган каждодневно обходил войско. За несколько месяцев он десятки раз заглядывал в каждое лицо и каждому предрекал его ближайшую судьбу.

Все дурные предсказания Бурагана всегда сбывались в точности, зато хорошие иногда оказывались ошибочными. Но странно устроен человек, любезный Ливанов! Отчего-то суеверные люди испытывают благоговение перед теми, кто предрекает им несчастья, и когда дурное настигает их, они неизменно приходят благодарить вестника беды. Дикарь может разрубить топором истукана, если тот не выполнил его просьбы, властелин может повесить гонца с печальной вестью, но никогда суевер не поднимет руки на мага со страшным пророчеством на устах!

В те дни Бураган наслаждался мнимым всемогуществом. Дерзкие воины замирали в страхе, когда Бураган останавливался перед ними и засматривал им в лицо. Иных он для своего удовольствия мучил неизвестностью и порой уходил, так и не сказав ни слова.

Не берусь предполагать, какой была бы последующая участь Бурагана. Полагаю, на какое-то время он был чрезвычайно доволен своей жизнью и не желал что-либо в ней изменять.

Но тут я, по крайней своей неудачливости, попадаюсь к ним в плен! Не стоит и пересказывать Вам всего, что со мной приключилось – наверное, кое о чем Вы и без того наслышаны; ну так умножьте все услышанное на два и не ошибетесь. Прибавлю только, что проклинал я свою невезучесть каждое мгновение, проведенное в руках у “ватрушек”! Злые люди.

Завидев меня, Бураган впал в состояние, близкое к истерическому. Считается, будто дикари вследствие своей близости к природе не ведают истерик, но ведь это же чистая неправда, любезный Ливанов! И у самой природы случаются истерики в виде бурь или смерчей; если дикарь дышит так же вольно, как степь или океан, то и смерчи, и штормы возможны в груди дикаря!

Вожди Наоя сказали Бурагану, что ночью он обязан будет выпустить кровь русского на землю, чтобы напитать ее соками гнева. Бураган сознавал справедливость этого требования, но когда мы с ним встретились вновь, то Бурагану вдруг сделалось жаль меня. Полагаю, внешний мой вид давал к тому все основания!

Смутно помню произошедшее, но одну вещь я видел так же ясно, как вижу сейчас собственную руку: некая пространная черная тень стояла за спиной Бурагана, и иногда она перемещалась вправо или влево, совершенно самостоятельно от колдуна, а порой можно было рассмотреть ее “лицо”, похожее на трагическую маску в греческом театре, с широко и криво раздвинутым ртом!

Отчего-то именно эта улыбка и представлялась мне наиболее опасной, и я все время останавливал на ней взгляд. Но потом я моргал, и все пропадало, и я начинал думать, что сплю или нахожусь во власти бреда.

Бураган повелевал своей тенью, и она подчинялась – как подчиняется человеку пес-волкодав, полудикое создание, помогающее охранять стада. Наверное, Вам доводилось видеть, с какой снисходительностью мощное животное соглашается выполнять распоряжения куда более слабого человека. “Командуй, командуй, – говорят в таком случае желтые звериные глаза, – погоди, если ты не угодишь мне и не дашь как следует покушать, я вцеплюсь тебе в горло, и поглядим, куда денется вся твоя самоуверенность!”

Бураган хотел, чтобы я установил координаты полка. В первые минуты мне думалось, что он желает с моей помощью совершить ночное нападение; но нет! Скоро я понял, чего он добивается – моего спасения! – и сделал, как он хотел. Мы поднялись и двинулись вперед.

Всякое мгновение я опасался погони со стороны моих недругов. Еще одно салонное заблуждение касательно “дикарей” весьма опасно – будто бы они дурно разбираются в технических новшествах. Напротив, они чрезвычайно быстро и ловко управляются с новейшими приборами, и Вы, как и я, наверняка тому были свидетелем.

Однако погони все не было, и скоро я понял, что послужило к тому причиной. Нас попросту никто не видел.

Черная тень послушно окутала наш глайдер, так что ни варучане, ни русские в полку не могли его разглядеть, покуда он не приземлился. До сих пор не существует иного объяснения тому обстоятельству, что на сканере нас не было видно. Пару раз дежурный, как он утверждает, замечал приближение глайдера, но затем точка исчезала с экрана. При составлении рапорта г-н полковник написал, что сканер был неисправен. Ему даже пришлось наложить взыскание на инженера Прянишникова, хотя тот был совершенно невиновен. Я пытался было вступиться, но получил свое: Вы же знаете, как г-н Комаров-Лович умеет порой вспылить!

– Вы же сами видели, господин полковник, то черное существо, которое… – начинал я в десятый раз.

Господин Комаров-Лович, положим, видел черное существо, но очень быстро выбросил увиденное из головы. Поэтому, опасно багровея, он кричал на меня “убийственным” голосом:

– По-вашему выходит, господин подпоручик, что полковник Комаров-Лович напивается по вечерам до чертиков в глазах? Так, по-вашему, выходит? И что я должен написать в рапорте в Петербург? Что огромное черное существо окутало своими дьявольскими крыльями глайдер, на котором раненого господина подпоручика доставил из варучанского плена черный шаман?

Я совершенно скисал от подобных формулировок, ибо Петербург – город болотный, стоит на костях, посреди призраков, и оттого ни в призраков, ни в кикимор, ни даже в опасность от болот совершенно не верит. Они, так сказать, естественная для него среда обитания.

– Напишите, что шаман… – вяло бормотал я.

– Шаман? – ярился Комаров-Лович. – Скажите еще, что лично разговаривали с чертом!

Тягостные эти собеседования прерывал обыкновенно доктор Щеткин. Привлеченный ревом господина полковника, Щеткин являлся с набором позвякивающих инструментов в чемоданчике и с порога объявлял:

– Пора ставить клистир! А вас, господин полковник, прошу удалиться!

И вынимал какой-нибудь железный предмет, навроде щипцов. Это оказывало на г-на полковника магическое воздействие, и он спешно ретировался. Как все герои, Комаров-Лович боится врачей.

Когда мне разрешили вставать с постели, я первым делом навестил господина Прянишникова и поспешил извиниться перед ним.

– Я готов выплатить вам из собственного жалованья сумму взыскания, – сказал я, в глубине души полагая, что поступаю благородно или, по крайней мере, справедливо. – Вы пострадали из-за меня, и пострадали совершенно напрасно. Я знаю, что сканер был исправен.

– Да-да, – перебил меня г-н Прянишников с насмешливой и неприязненной улыбкой, – как же, наслышаны. Черные чертики окружили ваш глайдер черными призрачными крылами, что сделало вас невидимым не только для людей, но и для приборов.

Вся моя симпатия к невинно пострадавшему инженеру тотчас испарилась, и я переспросил:

– Так вы полагаете, будто вся моя история – пустая выдумка?

– Я полагаю, – еще более неприятным голосом ответствовал г-н Прянишников, – что все это вам пригрезилось со страху, а может быть, от боли. Ведь вы, кажется, были ранены, когда плюхнулись посреди расположения вражеского и позволили “ватрушкам” захватить себя в плен!

Я поскорее ушел, чтобы не наговорить ему лишнего.

В клубе меня ожидал еще более неприятный прием. Большинство господ офицеров поглядывало на меня с сочувствием, как на душевнобольного, проще сказать, дурачка, двое или трое (не назову сейчас их имен) хохотали у меня за спиной и делали недоуменные лица, едва лишь я к ним поворачивался, а один, именно корнет Лимонов, приблизился с вопросом:

– Скажите, Мухин, это правда, что вы видели варучанского черта и даже осязали его?

Я ответил осторожно, что это чистая правда и что черт далеко не так красив, как воображается иным истерическим девицам, главная мечта коих – заставить (своей пылкой страстью) дьявола раскаяться.

– А, – сказал Лимонов.

Я уже понял, что его выбрали для того, чтобы он поднял меня на смех и завершил дело дуэлью, и приготовился отвечать в соответственном духе; но тут вмешался Алтынаев.

– А я скажу вам, господа, – проговорил он, – весьма опасно не верить в дьявола. И кто в него не верит, тот сильно погрешает, а главное – подвергается большой опасности. Что до меня, то я однажды видел его лицом к лицу.

Все притихли и замолчали, поскольку г-н Алтынаев считается образцом чести и рыцарского поведения. Так что он беспрепятственно продолжил свой рассказ.

– Это была женщина… – Он вздохнул. – Красивая молодая девушка, незамужняя. Она жила по соседству; ей было лет восемнадцать, может быть, девятнадцать, а мне – четырнадцать. Часто мы переглядывались, встречаясь на улице, и однажды она завлекла меня к себе в дом. Сперва она показывала какие-то шкатулки, черепаховые и перламутровые, – она собирала коллекцию, – а затем вдруг схватила меня и стала целовать. В первые мгновения я потерял голову и начал отвечать на ее поцелуи, но затем взгляд мой упал на образ Божьей Матери, висевший в углу, – не комнаты, а прихожей, которую было видно в приоткрытую дверь. И тут меня словно током пронзило: ведь я хотел сейчас предаться незаконной любви прямо на глазах у Богродицы! Я оттолкнул от себя девицу и попросил ее прийти в себя. И тут…

Алтынаев замолчал – и молчал почти с минуту, пока у всех мороз не пробежал по коже.

– И тут, – заключил он тихо, – она вдруг совершенно не своим, чужим, почти мужским голосом сказала: “Ненавижу тебя. Ты мне все испортил”. И затем упала без чувств.

Несколько времени все безмолвствовали под впечатлением рассказа, и особенно – того тона, которым Алтынаев произнес последнюю фразу. Было очевидно, что та давняя история глубоко потрясла его.

Затем корнет Лимонов, стараясь говорить небрежно, заметил:

– Фью, да ведь в этом нет ничего особенного – ваша несостоявшаяся возлюбленная пребывала в состоянии сильного возбуждения, что доказывается потерей сознания. Должно быть, она говорила в бреду.

– Должно быть, – спокойно откликнулся Алтынаев. – Но в том-то и дело, что в подобных вещах мы никогда не можем быть уверены и никогда не знаем наверняка.

Благодаря этому заступничеству, как я уже говорил, насмешки надо мной сделались редки и скоро вовсе прекратились, и спустя пару недель все уже считали, что я всего-навсего испытал сильное потрясение, попав в плен, а затем чудесно вырвавшись на волю благодаря моему бывшему слуге.

Бурагана заключили на гауптвахте и держали там все время, пока не завершились стычки наши с Наоем.

Сидя на гауптвахте, Бураган мой ожидал, пока его квалифицируют как вражеского лазутчика; г-н Комаров-Лович, впрочем, медлил с определением, поскольку вражеского лазутчика пришлось бы отправлять на Землю для дальнейшего расследования либо расстреливать на месте, а ни того, ни другого делать с Бураганом ему, очевидно, не хотелось.

Вы уже читали, должно быть, в газетах о том, как мятеж Наоя был остановлен и что это стоило нам жертв. Не буду повторяться. Остатки разбитого воинства рассеялись. Не знаю, какова их дальнейшая судьба: приютили ли их в других оазисах или же они сгинули в пустыне. Корнет Лимонов умер от ран на второе утро после сражения; мы нехорошо с ним расстались – почти в ссоре, о чем я Вам только что отписал. Надеюсь, теперь мы с ним примирились и он в ином мире простил меня так же, как я простил его на земле.

Что до Бурагана, то мне наконец позволили навестить его. Солдат на всякий случай караулил под дверью все то время, что я находился у Бурагана, однако мне шепотом сообщили, что дикий приятель мой впал в своего рода ступор и от меня ожидают, что я сумею его несколько оживить.

Бураган сидел на койке, скрестив ноги и сложив руки на животе. Едва ли он замечал происходящее вокруг него.

Я остановился посреди комнаты и спросил его, как он себя чувствует. Очевидно, в последнее время я так часто слышал этот вопрос, что поневоле задал его, когда не нашел другого способа завязать разговор.

Бураган поднял веки и посмотрел на меня. Его лицо совершенно ничего не выражало.

– Не нужно ли тебе чего-нибудь? – продолжал я. – Если так, то непременно дай мне знать.

Он все молчал.

Мне вовсе сделалось неловко. Я уселся рядом с ним на койку и рассказал, возможно более простыми словами, какой-то последний анекдот из жизни нашего полка. В финальной части этого анекдота поручик Н. говорит девице Сафеевой (старшей – Неониле), когда та во время вальса каблуком наступила ему на пальцы, да так от души, что проникла даже сквозь сапог: “До чего же вы колки, мадемуазель Сафеева!” – на что та находчиво отвечала: “Видали бы вы меня на курсах медсестер со шприцем в руках!”

Бураган выслушал, не поведя и бровью; я даже усомнился в том, что он меня узнал.

Мы посидели рядом немного; потом я ушел.

С того дня я взял привычку навещать его каждый вечер. Чаще всего он просто сидел, не шевелясь, но эта неподвижность была разной, и скоро я научился различать ее: иногда он был как деревянный истукан, неприступный для любого разговора, а иногда – съеженный и какой-то жалкий; тогда он жадно ловил каждый звук моего голоса.

После первого же моего посещения Комаров-Лович призвал меня к себе и, помахивая в воздухе огромной кружкой с изображениями маков (подарком Настасьи Никифоровны, по мнению коей маки суть символ вернейшей супружеской привязанности – почему бы?), сказал так:

– Вы, Андрей Сергеевич, кажется, изволите навещать вашего… кх-кх… не подберу и определения для этой личности. Отчего и рапорт до сих пор в окончательном виде не клеится. А? Ваше мнение?

Я помялся, затрудняясь с ответом. Комаров-Лович истолковал мое смущение по-своему и предложил мне покойные кресла:

– Садитесь, господин Мухин. Вам ведь трудно стоять.

Я не стал отрицать этого и поскорее уселся. Из кружки Комарова-Ловича несся запах ядреного цикория.

– Не желаете ли кофию? – спросил г-н полковник.

Я поскорее отказался.

– Напрасно – очень способствует… Настасья Никифоровна прочла какую-то книгу и весьма настаивает; даже прислала мне запас.

Я отмолчался.

Комаров-Лович сделал решительный глоток из кружки, поставил ее на стол и в упор спросил:

– И что он говорит?

– Бураган? – зачем-то уточнил я, хотя и без того было понятно, о ком речь. – Ничего.

– Вам следует более внимательно расспрашивать его, – сказал г-н полковник. – Я понимаю, что вы ему симпатизируете. Я и сам, поверьте, симпатизирую, но требуются обстоятельность и, главное, – факты.

Я не вполне понимал, что он имеет в виду под “фактами”, однако заверил г-на полковника в том, что приложу все усилия, чтобы надлежащие факты появились.

Однако Бураган упорно продолжал молчать и даже не всегда открывал глаза при моем появлении, хотя – теперь в этом у меня не возникало ни малейших сомнений, – сознавал мое присутствие и даже как будто радовался ему.

Однажды он заговорил.

Это произошло неожиданно – на пятый или шестой мой визит. В этот раз Бураган держался с особенной надменной неподвижностью и даже не поднял ресниц, когда я приблизился к нему. А затем его губы чуть-чуть разжались, и раздался голос, какого я прежде никогда от него не слыхал.

Это был тонкий, тихий, почти детский голосок. Вдруг мне показалось, что я понимаю каждое произносимое им слово, но едва лишь это слово переставало звучать, как я тотчас забывал и смысл, и значение его. Я как будто ступал в комнату и видел в ней все вещи, а мгновение спустя оказывался вновь в темноте, – если подобное сравнение уместно.

Ощущение это было весьма тягостное, и я хотел поскорее уйти, но обнаружил, что не могу и рукой пошевелить. Странное оцепенение сковало меня; казалось, что всякое движение грозит мне потерей, а то и гибелью.

Наконец я нашел силы стряхнуть наваждение и сказал неестественно громким тоном:

– Вижу, Бураган, ты совсем во мне не нуждаешься, – так я, пожалуй, пойду.

И тут он заплакал.

И знаете, что я сделал, любезный мой Ливанов?

Я сбежал. Я больше не мог выносить его присутствия.

Художественный трактат подпоручика Мухина на сем, однако, обрывался и завершался поистине лаконическим сообщением, за краткость которого не покраснел бы и древний спартанец: дело в том, что Мухина переводили в другой полк разведчиком, отчего он спешно попрощался со мною и лишь сообщил в приписке, что у него “все хорошо, чего он и мне от души желает”; развязку же всей истории я узнал гораздо позднее – при возвращении моем с Земли на Варуссу, от некоего поручика Лисицына.

* * *

Я спешил в полк, поскольку известия доходили с Варуссы тревожные: журналы наперебой писали о появлении у незамиренных варучан какого-то нового вождя, и г-жа Анна Ларошфуко, знаменитая романистка, уже дала объявление о том, что работает над увлекательным сочинением на эту тему.

Короткая записка от князя Мшинского еще более усилила мое рвение. “Торопитесь, Ливанов, – писал он, – предстоит дело, и у Вас есть хорошая надежда на скорое повышение”.

Поэтому я воспользовался первой же оказией на Варуссу и таким образом очутился на транспортном корабле. Капитан по фамилии Саламашин сделал все, чтобы я уяснил себе раз и навсегда: груз, который ходит, разговаривает и ест, является нежелательным и при возникновении аварийной ситуации будет выброшен за борт в первую очередь. Мне отвели каюту, принадлежавшую ранее “одному умершему матросу”, и порекомендовали “поменьше покидать жилое помещение”.

Я не стал интересоваться, отчего умер мой предшественник, боясь услышать что-нибудь обескураживающее, вроде коровьего ящура или дезинтерии, и поскорее расположился там со всеми своими немногочисленными пожитками.

– Кстати, – прибавил Саламашин, – заранее прошу извинения за неудобство, но у вас будет сосед.

И с этой парфянской стрелой в зубах он удалился.

По-своему Саламашин был очень даже хорош: пожилых лет, высокий, с широкой крепкой талией и выкаченной грудью. Ноги у него были по сравнению с мощным торсом коротковаты, но это не портило его, напротив, придавало облику капитана своеобразной убедительности. Когда он произносил больше трех слов за разговор, от натуги он начинал краснеть, причем краска ползла от залысин, длинных и узких, как два параллельно расположенных Ботнических залива.

Я не без трепета ожидал появления своего соседа по каюте, до того тесной, что исключить нежелательное общение между нами было невозможно. Конечно, военный человек должен со всяким уметь ужиться, но всему положен некий предел, даже терпению. Впрочем, в любом случае я уповал на врожденное мое любопытство, которое сколько уже раз приходило ко мне на помощь в делах, даже самых безнадежных!

К счастью, мне повезло – и даже более, нежели я мог рассчитывать.

Поручик Лисицын возник на корабле за полчаса до отлета. Ему предшествовал огромный чемодан, который тащил мускулистый коротышка в красной русской или, лучше сказать, цыганской рубахе. Атласная эта рубаха была покрыта черными пятнами пота, которые разрастались прямо на глазах.

Следом за коротышкой шествовал Лисицын, длинный и тощий, с большими серыми глазами навыкате и крупными бледными губами, растянутыми в постоянную улыбку.

Чемодан вплыл в каюту и занял ровно половину отведенного нам пространства. Лисицын втиснулся следом – сбоку он был плоским, точно лист бумаги. Затем, застряв между чемоданом и краем койки, Лисицын повернулся к человечку в красной рубахе.

– Ты, Федор, пожалуй, иди, – распорядился он благосклонно. – Я дальше без тебя. Видишь – тесно тут.

Федор пошевелил чемоданом, едва не прибив барина, и гулким басом произнес:

– А как же вы без меня, Степан Людмилович?

Лисицын глубоко вздохнул.

– Да уж как-нибудь… долечу. Видишь, капитан здесь – человек основательный. Да ты ступай. Отлет скоро, а для тебя места нет.

– Напрасно это, – мялся Федор.

– Все, все, Федор. Прощай.

Федор уронил чемодан, попытался поцеловать Лисицына в плечо, но не дотянулся и скрылся прочь.

– Позвольте, я помогу, – сказал я, видя, что Лисицын намертво замурован между чемоданом и койкой.

– Будьте любезны, – ответил Лисицын. Освобожденный, он тотчас забрался с ногами на койку и посмотрел на меня искоса. – Вы сейчас, наверное, гадаете, отчего у меня отчество женское, – заметил он.

– Ничуть не бывало, – ответил я.

– Однако я сразу объясню, чтобы уж не возвращаться, – настаивал Лисицын. – Это болгарское имя – Людмил. Впрочем, в Болгарии я никогда не был. Но говорят, что страна красивая.

– Конечно красивая! – горячо согласился я, хотя тоже не бывал в Болгарии.

Лисицын помолчал немного и спросил:

– Мы с вами прежде не встречались? У меня дурная память на лица – простите великодушно.

– У меня тоже, – засмеялся я. – Так что давайте познакомимся попросту. Нам ведь вместе лететь дней пять, не меньше. Вам господин Саламашин уже высказывал пожелание, чтобы вы поменьше показывались на корабле вне этого каземата?

– А, дурак, – легкомысленно махнул рукой Лисицын. – Будет какой-то Саламашин приказывать поручику Лисицыну.

– Корнет Ливанов, – представился я. – N-ский легкоглайдерный.

– О! – Лисицын округлил рот и выкатил глаза еще больше. – Удивительнейшее совпадение! N-ский легкоглайдерный!.. В таком случае вы, должно быть, знавали подпоручика Андрея Мухина.

– Разумеется, – кивнул я, – и даже получил от него письмо, покуда находился в госпитале.

– Позвольте узнать, каково ваше самочувствие?

– Благодарю вас, – ответил я, – вы чрезвычайно любезны. Я вполне благополучен и спешу в полк, как видите, поскольку надеюсь участвовать в большом деле и получить повышение.

– Похвально. – Лисицын покивал и пожевал губами. – Я почему спрашиваю? Нам с вами предстоит за пять дней уничтожить вот этого злодея, – он указал на чемодан, – а при условии ранения, скажем, в полость живота это было бы весьма затруднительно.

Я молчал, ошеломленный таким сообщением.

Между тем корабль начал взлет, и на некоторое время мы прервали нашу беседу. Лисицын даже задремал, пока мы набирали высоту и выходили из атмосферы. Несмотря на нескладное сложение, он принадлежал к той счастливой породе людей, которая всегда и при любых обстоятельствах умеет устроиться с полным комфортом. Что до меня, то я всегда подолгу и мучительно “обживаю” новую койку, и на новом месте меня неизменно преследуют кошмары.

Разговор возобновился спустя час, когда Лисицын пробудился и встретил мой взгляд своей неизменной улыбкой.

– Не угодно ли перекусить, господин Ливанов?

Тут-то и открылась тайна гигантского чемодана. Весь он был набит съестными припасами. Чего здесь только не было! Домашние соленья, запечатанные в пластиковые банки, как раз такого размера, чтобы съесть за один присест; колбаски всех размеров и форм, от шарообразных до тонких и вытянутых, едва ли толще женского мизинчика; маринованные огурчики; сыры; пирожки с повидлом и вареньем; отдельно варенье шести видов по меньшей мере…

– Начнем с борща, если у вас нет возражений, – бодро предложил Лисицын. – Борщ хранится всего два дня, а потом, к сожалению, портится. Маменька моя весьма настаивала на том, чтобы я кушал непременно борщ.

Я уж предположил, что у Лисицына солитер или какая-то психическая болезнь, заставляющая его постоянно испытывать голод; но поручик разрешил мои сомнения совсем просто:

– Видите ли, любезный Ливанов, телосложение мое таково, что я не набираю в весе, и это чрезвычайно беспокоит маменьку. В Петербурге я половину отпуска моего потратил на визиты к докторам. Меня просвечивали и прощупывали, можно сказать, насквозь, но никаких болезней не обнаружили. Маменьку, впрочем, это не убедило, и она дала мне с собой в дорогу этот запас, наказав, если я только почитаю и люблю ее надлежаще, скушать все до последней крошки. Видите?

Он указал на банки, на которых черными чернилами были написаны даты, когда следует употребить тот или иной продукт.

– Я помогу вам, – сказал я, охваченный странным порывом. Мне и жаль было Лисицына и его матушку, и хотелось смеяться над ними, и в то же время я испытал легкое движение души, род зависти: обо мне никто так никогда не заботился!

– Сделайте одолжение, – расцвел Лисицын. – В атаку, господин корнет, в атаку!

Он подмигнул мне и вытащил из-за пазухи большой плоский сосуд, полный прозрачной жидкости.

– Водка! – объявил он. – Об этом маменька позаботиться забыла, но спасибо Федору! Верный человек. Жаль, что пришлось оставить его на Земле. А может, и не жаль – говорят, на Варуссе стало опасно. Да вот, кстати, случай с приятелем вашим, с подпоручиком Мухиным…

Слово за слово – под водочку и борщ пошел рассказ о Мухине; мне оставалось только дивиться слышанному, но, видя основательность и добросердечность моего Степана Людмиловича, я не поставил под сомнение ни единого слова из его не вполне обычной повести.

* * *

– Нам предстояла операция под Шринхаром, – начал Лисицын, – но поскольку из-за некоторых геологических особенностей связь с этим районом затруднена, было решено выслать разведчика. Вы и сами, конечно, знаете, что никакое сканирование – даже если бы связь имелась надежная, – не выявит всего того, что способен отметить человеческий глаз.

Дело это возложили на подпоручика Мухина. Он недавно был в полку, но рекомендации от его прежнего командира г-на Комарова-Ловича не позволяли усомниться в его надежности и способностях.

К тому же прибыл он не один, а с одним варучанином, который ходил за ним, точно пришитый; он числился при Мухине механиком. К нему скоро в полку привыкли и не обращали большого внимания.

Мухин один умел со своим варучанином объясниться. Вообще же между ними существовали отношения вроде дружбы – из таких, когда не требуется слов и достаточно только переглянуться или пожать плечами.

Свободное время они по большей части проводили в гараже, бесконечно совершенствуя свой глайдер. Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы одна машина вмещала в себя столько дублирующих систем!

Интересно было наблюдать этих приятелей вместе: у Мухина кожа светлая, а глаза и волосы темные; у варучанина, напротив, кожа темная, а глаза и волосы светлые; и при том манера двигать при разговоре одним плечом, склонять голову или медленно растягивать рот в кривой улыбке – одинаковая; стало быть, один являлся точным негативом с другого… У них даже походка была похожая.

Варучанин, по моим впечатлениям, разбирался в машине куда лучше, чем Мухин. Нередко можно было видеть, как “ватрушка” показывает Мухину устройство какого-нибудь прибора или объясняет, как лучше приладить новую деталь, а Мухин слушает, поглядывает то справа, то слева и молча кивает.

Из других особенностей Мухина могу указать также на крайнее его отвращение к карточной игре – да и вообще к любым играм, спорам и пари. Он не только сам не играл, но даже и присутствовать никогда не желал. “Я, – говорил он, – до крайности невезучий, мне до карт лучше вообще не дотрагиваться”.

А вообще, я вам скажу, – скучный человек. Книг читал мало и в разговоры редко вступал.

У нас в полку служит один штаб-ротмистр, Макаршин, – большой психолог. Он про человека может все рассказать. Поглядит со стороны, перекинется парой слов – и довольно для вполне радикальных выводов. А ошибался Макаршин весьма редко, на моей памяти всего раз или два, так что к его отзыву всегда у нас было полное доверие.

Вот касательно Мухина он определил:

“Чему тут удивляться, господа? У господина Мухина такой вид, будто он перенес сильную болезнь или какое-то потрясение. Так, знаете ли, бывает, когда умирает мать или супруга, только не в отдалении, а непременно у тебя на руках. Такое же выражение на лице застывает. Очень похоже”.

Мы все согласились с Макаршиным, зная его репутацию провидца и вообще человека весьма опытного в житейских делах. Однако спрашивать у Мухина вот так, напрямик: “Скажите, не умирала ли ваша жена прямо у вас на руках?” – согласитесь, было неловко, поэтому каждый остался втайне гадать относительно мухинского характера.

Думаю, сам Мухин о наших сомнениях и не подозревал.

А тут его вызвали в штаб и поручили произвести разведку в районе Шринхара.

“Поменьше рискуйте, – сказал ему начальник штаба нашего полка, полковник Верзилин. – Ваша задача – сделать круг, осмотреться, записать данные и скорее возвратиться”.

“Я понял”, – ответил Мухин так спокойно, как будто каждый день только тем и занимался, что совершал подобные рейды в одиночку.

Они с варучанином подготовили глайдер и с рассветом вылетели.

“А что, господа, не устроить ли нам пари?” – предложил, помнится, подпоручик Винокуров.

Смешливый, в кудряшках, как девушка, и в то же время человек большой храбрости, Винокуров ходил у нас в любимчиках. Его предложение приняли на “ура” и тотчас начали наперебой делать ставки, одна другой фантастичнее.

Кто-то поставил пять рублей на то, что Мухин вернется к ужину с полными разведданными, живой и невредимый. Эта ставка осталась в меньшинстве и даже была встречена общим хохотом.

Многие предполагали, что Мухин вернется, конечно, цел и невредим, но без всяких разведданных, потому что его нафаршированный техникой глайдер попросту взорвется, не выдержав переизбытка информации.

Еще были такие ставки: Мухин возьмет в плен предводителя мятежников (двое по десять рублей); Мухин женится и возвратится с гаремом хорошеньких темнокожих “ватрушек” (три ставки по пяти рублей); Мухин привезет казну мятежников и, подобно Александру Македонскому, захватит супругу главаря и ее отпрысков (рискнул поручик Самшитов тридцатью рублями)… Лично я поставил три рубля на то, что Мухин разобьется, сломает ногу и варучанин принесет его на своих плечах.

Сейчас даже вспоминать неловко, какие глупости мы тогда говорили, записывая наши ставки в большой лист бумаги! А тогда мы веселились, как гимназисты, и составилось настоящее “письмо запорожцев султану”, как аттестовал нас штаб-ротмистр Макаршин.

Миновал день-другой – от Мухина ни слуху ни духу. Мы, участники пари, только переглядывались да пересмеивались: ситуация, как нам казалось, развивается фантастично и комически. Ставки продолжали расти, охотников участвовать в пари стало больше, и общий выигрыш для победителя составил уже более ста рублей.

Бог весть отчего мы держались так легкомысленно! Может быть, потому, что Мухин никогда не производил трагического впечатления: уж очень он внешне незначителен…

Наш провидец, штаб-ротмистр Макаршин, положительно объявлял, что никогда не лицезрел на физиономии Мухина никаких признаков близкой гибели, и этому мы тоже верили свято и непреложно. И в самом деле, отчего бы Мухину погибнуть? “Смерть забирает лучших”, а Мухин для этого не выдался ни ростом, ни сложением, ни чертами лица. Нет, с ним какое-то приключение!

Однако после недельной отлучки даже самые легкомысленные из нас начали хмуриться. В штабе беспокоились, канцелярия начала готовить документы на Мухина как на пропавшего без вести. Дурное дело!

Подпоручик Винокуров явился в штаб и вызвался лететь на поиски. Разрешение было дано, но к вечеру Винокуров возвратился ни с чем. Он выпил в собрании лишку и поздно вечером был обнаружен в слезах: Винокуров безутешно рыдал, сидя на скамейке возле здания штаба, и на все уверения в том, что “все хорошо”, отвечал одно:

“Это моя мысль была – поспорить на Мухина; и вот теперь человек погиб!”

Кое-как удалось уговорить его лечь спать. Наутро Винокуров старался не вспоминать своих речей; однако общее настроение с того дня совершенно переломилось. Мы всерьез начали считать Мухина погибшим.

Наступление на Шринхар планировалось с учетом тех данных, которые у нас имелись. Первая колоннадолжна была двинуться через пустыню на север, оставляя оазис Клай слева. Мятежники не успели добраться до Клая, так что к услугам армии были четыре колодца по меньшей мере. Второй колонне предстояло идти на северо-запад, минуя другой оазис, Сантрой; здесь обстояло чуть менее благополучно, но все же мы надеялись на свободный проход.

За день до выступления наши ближние разведчики встретили в пустыне, в полудне пути от расположения полка, диких варучан. С “ватрушками” не стали ни разговаривать, ни церемониться, поскольку с первого взгляда увидели, что это враги. Их лица были раскрашены синим, красные вертикальные полосы рассекали щеки и лоб, а одежды нарочно были изорваны и свисали клочьями. Оба были босы – еще один признак враждебности намерений. Варучане считают, что босой человек не может долго стоять на раскаленном песке, поэтому, сняв обувь, варучанский воин показывает свою готовность бежать вперед.

Наши погнались за варучанами и скоро выстрелами поверх головы заставили их упасть лицом вниз на песок. Затем поручик Коротков, командовавший разведчиками, приказал связать их и доставить в штаб полка.

Пленные неприятели вызвали всеобщее любопытство. Недавно у нас было пополнение, и часть молодых солдат вообще никогда не видела диких “ватрушек”; они с интересом смотрели, как те, свесив головы, бредут рядом с конвоирами. Правду сказать, жутко они выглядели!

Из офицеров особенно злился подпоручик Винокуров; провожая пленников глазами, он только о том и говорил, что следовало бы застрелить их, как собак, а не вести с ними беседы, – особенно после того, что они сделали с Мухиным!

И вот, когда одного из пленников уже втолкнули в дверь штабного здания, второй вдруг повернулся к зрителям и громко крикнул по-русски:

“Да что вы, не узнаете разве меня?”

Это и был Мухин…

Не могу передать словами, что тут с нами сделалось. Кто-то просто застыл с раскрытым ртом, большинство попросту не поверило увиденному, а подпоручик Винокуров принялся хохотать. Кажется, один только Макаршин сохранил самообладание. Он сказал:

“Что ж, господа, такой поворот мы не предусмотрели. И потому будет справедливым признать, что наше пари выиграл господин Мухин. Отдавать деньгами, полагаю, не вполне удобно, так что давайте-ка закупим на всю сумму шампанского”.

Эти слова спустили на землю нескольких зрителей невероятной сцены, а ваш покорный слуга, в свою очередь, попытался вернуть недостающее трезвомыслие г-ну Макаршину:

“Помилуйте, да где же мы здесь отыщем шампанское?”

Макаршин глубоко задумался… на том разговор оборвался.

Между тем Мухина привели пред ясные очи г-на полковника Верзилина.

Несколько раз из штаба выбегали адъютанты (их при штабе двое, оба карьеристы, но в сущности предобрые малые, а один к тому же очень близорук и стесняется этого). Один стремительно доставил в штаб свежей воды в графине, другой – успокоительные капли для г-на полковника. На все вопросы – “как там?” – они не отвечали, только махали рукой на бегу.

Наконец Мухин показался на пороге. За ним стоял варучанин. Часть “боевой раскраски” Мухин успел смыть и размазать остатки по всему лицу, не пощадив и волос. Теперь уж точно было видно, что это Мухин.

Макаршин пробился к нему, схватил в объятия.

“Андрей Сергеевич, мы ведь вас уже хоронили!”

Другие, точно очнувшись, тоже бросились обнимать Мухина, а кому не досталось Мухина, те с готовностью хлопали по спине варучанина – в ответ тот лишь скалил зубы и громко фыркал, как пони, недугующий сапом.

“Я бы, господа… – слабо отбивался Мухин. – Я бы умылся, господа, и переоделся… Позвольте, господа…”

Кое-как мы отпустили Мухина, но все то время, что он приводил себя в порядок, мы в нетерпении расхаживали поблизости от его квартиры и строили различные предположения и догадки.

“Только никаких пари!” – излишне громко выкрикнул Винокуров.

Мы горячо его поддержали. Теперь уже каждому было очевидно, что Мухин – существо незаурядное, и что бы мы ни предположили, история подпоручика и его варучанина неизменно окажется куда интереснее – и, возможно, страшнее.

Когда Мухин явился, он выглядел, по обыкновению, невзрачно и незначительно, но отныне этим скромным обличьем нас было не обмануть! К тому же на волосах у него все еще оставалось немного краски – как бы в напоминание о пережитом.

“Я бы, господа, покушал”, – вымолвил Мухин застенчиво.

Мы с энтузиазмом повлекли нашего героя в офицерский буфет…

“А как же ваш варучанин? – спросил Винокуров, рассматривая Мухина с обожанием. – Он ведь тоже голоден. Я отнесу для него в дом, если он не хочет прийти”.

Но варучанин пришел. Он возник на пороге буфета и стоял там, не решаясь переступить. При этом он молча покачивался из стороны в сторону и водил кончиками растопыренных пальцев по стене.

“Входите! – закричал ему Винокуров и начал делать энергические жесты. – Эй, налейте варучанину чаю, да сахара побольше, и дайте сладких булок…”

В эти минуты Винокуров совершенно выдал свой крайне юный возраст (до сих пор я предполагал, что ему лет двадцать пять, так важно и геройски он подчас держался).

Варучанина втащили в буфет, усадили на стул и выложили перед ним угощение. Он встретился глазами с Мухиным, они обменялись едва заметным кивком и набросились на еду. И снова я имел случай поразиться их сходству: Мухин сейчас ел совершенно как дикарь, проглатывая целые куски.

“Вы, господа, наверное, желаете слышать, что с нами произошло, – заговорил наконец Мухин, – но я начну с главного: северная дорога на Клай для нас закрыта, если только мы не решимся везти с собой воду – колодцы отравлены. На северо-западе дело обстоит немного получше, однако как раз там легко наткнуться на вооруженный отряд неприятеля…”

Он широко зевнул и смутился.

“Прошу меня простить, господа…”

Мы наперебой стали уверять нашего героя в том, что понимаем его состояние, что ему надлежит отдохнуть, более того – мы настойчиво советовали ему лечь в постель и выспаться; но при этом никто не позволял Мухину не то что выйти из буфета, но даже и встать со стула. Мы просто не могли отпустить его, не узнав в подробностях всей истории, и в конце концов вытащили ее из Мухина, фигурально выражаясь, раскаленными клещами.

Они с варучанином полетели на северо-запад – посмотреть, много ли там разрозненных неприятельских отрядов, поскольку Мухину приказано было прежде всего озаботиться именно этим. Через час они встретили первый из таких отрядов, совсем небольшой, и отметили его как разведывательный. Почти сразу же они натолкнулись на второй, существенно больше первого. Обыкновенное мухинское невезение сказалось и здесь: они очутились как раз в той точке времени и пространства, когда сходились два крупных отряда, чтобы объединиться и выступить совместно.

Происходила сия встреча возле старого капища, каких много в этой части пустыни. От бывшего святилища осталась лишь груда камней, наваленных как попало, но это обстоятельство отнюдь не отменяло для варучан святости их древнего храма. Никто из них не мог бы, наверное, с точностью определить, кому здесь поклонялись их предки: благосклонному божеству или злобному, раздражительному демону; на всякий случай всяк приходящий оставлял здесь обглоданную кость, цветок или пару капель воды.

Дикие варучане заметили глайдер и пустились преследовать. К несчастью, ни Мухин, ни его спутник не знали хорошенько местность; карты оказались весьма неточны, и варучане быстро загнали наших разведчиков в ловушку, вынудив нырнуть в ущелье между двумя холмами. В здешней части пустыни встречаются выходы скальной породы, а то ущелье быстро сужалось, и в конце концов наши приятели оказались пойманы в западню.

Варучанин сказал своему другу, чтобы тот совершенно разделся. Не задавая ни одного вопроса, Мухин скинул с себя всю одежду, и варучанин поступил так же. Затем они выскочили наружу, спрятались и с расстояния взорвали свой глайдер.

Некоторое время они скрывались за скальным выступом и наблюдали за тем, как враги со всех сторон обходят то, что осталось от их глайдера, осматривают дымящиеся обломки и переговариваются с довольным хохотом. Наконец неприятель удалился, и друзья остались одни – в пустыне, без единой капли воды, совершенно нагие, подобно древним отшельникам Египта.

Лично меня (продолжал Лисицын) более всего поразил и тронул тот факт, что Мухин ни на мгновение не усомнился в своем друге и без единого вопроса принял все его советы.

Через несколько часов ожидания варучанин сделал Мухину знак трогаться с места, и в конце концов они вышли к древнему святилищу. Варучанин долго стоял в неподвижности и смотрел на камни. Солнце полыхнуло по небу и спряталось, луна возникла, такая огромная и красная, точно она только что выскочила из душной комнаты, где ссорилась с любовником. Ее свет залил все вокруг. По словам Мухина, было светлее, чем в бальной зале.

Варучанин со смехом встал на колени и отвалил один из камней. Там оказались тряпки, целая гора, и все они наполовину истлели. Друзья облачились в эти лохмотья, а затем отыскали синюю и красную глину и вымазали себе лица. Мухину пришлось также тщательно натереть себе руки и ноги, чтобы скрыть истинный цвет кожи.

В таком-то виде они и двинулись через пустыню. При встречах с варучанами Мухин всегда молчал, а его друг кричал на них, замахивался кулаками и топал ногами; варучане пугались его и падали ниц. Мухин тоже иной раз подпрыгивал и с силой топал о землю или вдруг принимался крутиться на месте с тонким воем. (Мы потом попросили его показать, как он это делал, но Андрей Сергеевич так сильно покраснел, что у него даже слезы поплыли по глазам, и тихо ответил: “Мне бы, господа, этого не хотелось” – тут всем стало стыдно, и мы отступились.)

Таким вот образом они прошли от одной стоянки до другой и сумели пересчитать все отряды незамиренных “ватрушек”; затем они вышли на северную дорогу и заночевали возле одного из колодцев.

Если бы с Мухиным не было варучанина, то непременно погиб бы наш Андрей Сергеевич. Но варучанин сразу распознал яд и запретил пить воду.

Они возвратились к варучанскому лагерю, где останавливались накануне, и сделали там запас воды, причем мухинский варучанин был в страшном гневе. Он грозил своим единоплеменником ужасающими карами со стороны грозных божеств, ссылался на каких-то демонов, с которыми якобы состоял если не в родстве, то в близкой дружбе. Так что воду им поднесли, подползая на коленях. Принимая бурдюк, варучанин еще и пнул подносящего ногой, потом затопал на остальных и выбежал вон в развевающихся лохмотьях; Мухин скакал за ним следом, размахивая руками и крича.

Им пришлось беречь воду, и все равно ее не хватило, поскольку остальные колодцы также оказались погублены. Страшное преступление, которое навлекло на предводителя мятежа праведный гнев со стороны его же единоплеменников!

Впоследствии при замирении восставших г-н Верзилин воспользовался этим злодеянием, чтобы покончить с негодяем раз и навсегда. Из штаба округа прислали специалистов по очистке воды, и это послужило началом прочного мира в районе Шринхара… Впрочем, я забегаю вперед.

Добавлю только, что церемония совместного распития воды из всех очищенных колодцев по очереди – сперва пили русские командиры, потом варучанские – выглядела весьма впечатляюще. Эту запись, кажется, даже в Петербурге показывали…

Однако возвращаюсь к истории Мухина. Он сам признавал: если бы не разведчики под командой поручика Короткова, наши друзья, наверное, не добрались бы живыми. Варучанин еще держался, но Мухин совсем был плох. Коротков говорил потом, что один из “ватрушек” тащил другого, так что им дали воды, поскольку нести пленников на себе никому было неохота.

* * *

– Мухин вообще никогда не отличался разговорчивостью, – заключил свое повествование Лисицын (к тому времени мы прикончили четверть его водочного запаса и разделались с двумя запеченными курицами). – Тот случай, о котором я рассказываю, наверное, был единственный, когда он говорил подолгу. Кое-что так и осталось для меня невыясненным, но расспрашивать Мухина я более не решился: было слишком очевидно, что ему не хочется возвращаться к этой теме.

– Я ведь знал Андрея Сергеевича прежде, – сказал я, желая хоть как-то отблагодарить моего собеседника за угощение и рассказ, – так что, возможно, сумею разрешить ваше недоумение.

– В таком случае объясните мне, как вышло, что “дикие” варучане так преклонялись перед спутником Мухина?

– Что же здесь необычного? – возразил я. – Он, как вы сами описали, оделся жрецом и вел себя, точно одержимый духами. Дикари испытывают необъяснимый трепет перед подобными субъектами.

Лисицын покачал головой:

– У меня сложилось впечатление, будто дикие “ватрушки” мгновенно узнавали его. Они падали на лицо, едва лишь видели его. Для такого эффекта одного театрального представления мало.

Я засмеялся и хлопнул себя по коленям.

– Ну конечно! Любезный мой Степан Людмилович, дело чрезвычайно простое. У этого Бурагана – так ведь, кажется, его имя? – дурная репутация. Он был у них черным шаманом, злым колдуном… Один только его вид вгонял варучан в трепет.

– Бураган? – удивился Лисицын. – Никогда не слыхал такого имени. По ведомости он числился как Герман, и подпоручик так к нему и обращался.

Настал мой черед удивляться.

– Герман? Еще одна странность! Уж не крестился ли наш черный шаман?

Некоторое время я размышлял над услышанным, и тут картинка сама собою начала окончательно складываться у меня в голове. Так вот о чем Мухин не успел написать мне в своем письме! Желая остаться с Мухиным, Бураган решился расторгнуть сделку, заключенную некогда со злым духом, и отказаться от шаманского наследства, а сделать это можно было только одним способом, и отец Савва небось с особенным удовольствием затащил его в купель. Жаль, что меня при этом не было; вероятно, любопытная разыгралась сцена!

– Что ж, – сказал я, – если вдуматься, во всей этой истории нет ничего из ряда вон выходящего. Напротив, все вышло чрезвычайно традиционно: ведь обмануть черта – любимая солдатская шутка!

Ночь на бивуаке

После некоторых боевых действий, весьма для нас успешных, N-ский полк перевели глубоко в тыл. Командование решило, что личному составу надобно отдохнуть и заодно уж приготовиться к смотру, каковой намечался в честь прибытия великого князя на Варуссу.

Подобный, с позволения сказать, отдых далеко не всем пришелся по душе. Настоящий вояка, бывавший в серьезном деле, начинает относиться к смотрам и парадам с некоторым пренебрежением. После кровавых схваток заниматься шагистикой, изнурять испытанных солдат муштрою и оскорблять свой боевой глайдер наведением нарочитого лоска – ну как перенесть такое? Только высочайший визит в качестве повода к смотру удерживал моих товарищей от ропота и проявления недовольства.

Меня и несколько других офицеров назначили квартирьерами, поручили нашему попечению четыре инженерных взвода и отправили обустраивать будущую дислокацию полка.

Место определили нам совсем глухое. На многие версты окрест лежала степь ровною скатертью. Далеко было видно, как ветер гонит по серебристой траве волны, сходные с морскими. От волн исходил терпкий, медвяный запах. Медом пахла и вода в колодце, выкопанном в незапамятные времена. Цырык-цырыки, род здешних кузнечиков, пели так самозабвенно, что иной раз приходилось нам почти кричать, дабы быть услышанными друг другом.

Покойная здешняя местность выглядела самой благодатной. Тем удивительнее было знать, что ближайший оазис находится отсюда в трех днях пути по воздуху. Варучане избегали селиться тут и пасти свой скот.

Ротмистр Алтынаев быстро указал и на причину этого курьеза. Собственно говоря, причина располагалась прямо вокруг нас, потому я сразу ее и не приметил. А если подняться на глайдере повыше, то ясно видными делались огромные круги из примятой неизвестно кем травы. В центре одного такого круга мы и разбили временный наш лагерь.

Поздним вечером, после ужина, когда чаша с пуншем пошла по рукам, уподобившись спутнику на орбите, когда задымили трубки, а поручик Сенютович отчаялся настроить свою бывалую гитару, разговор у костра сам собою вернулся к таинственным следам на траве.

– Подобные кунштюки встречаются и на Земле-матушке. Во времена дремучего Средневековья люди полагали, что эти круги оставляли на полях ведьмы, когда в непотребном виде плясали и тешили тем самого сатану, – изрек полковой врач Щеткин менторским тоном.

Сенютович сразу пришел в восхищение.

– Какой же темперамент нужно иметь, господа, – мечтательно молвил он, – чтобы в пляске этак траву утоптать! Полагаю, ведьмы были те еще штучки!

– Позднее, в более просвещенные времена, а именно – в веке двадцатом, принято было считать, что круги на траве суть следы визитеров из обитаемого космоса, – продолжал Щеткин. – Но мне кажется, что это вздор. Мы на этой планете сами в качестве пришельцев, и однако ж я ни разу не наблюдал, чтобы г-н полковник или, скажем, присутствующий тут поручик Сенютович бегал по степи и приминал растительность ровной окружностью. Нет, господа, поймите меня правильно – упомянутому поручику случалось на моей памяти выписывать на ходу замысловатые фигуры, но они походили скорее на синусоиды…

Дружный хохот заглушил слабые протесты Сенютовича, каковой, бесспорно, и протестовал-то больше для вида, а сам считал себя польщенным.

– Однако суеверия редко бывают беспочвенны, – заметил ротмистр Алтынаев, сохраняя при общем смехе полную серьезность. – Я бы сказал, что суеверия – это неверно истолкованные факты. Мне доподлинно известно, что местные пастухи избегают ведьминых кругов по причине вполне определенной. Домашний скот, случайно попавший в подобный круг, не может уже сам выйти из его пределов и, бывает, гибнет от полного истощения.

Я православный христианин, господа, и самой верой своей избавлен от пустых страхов перед неведомым. Тем не менее ведьмы с их плясками кажутся мне более натуральными, нежели вздорные и непрошеные гости из космоса, которым заняться более нечем, кроме как портить выпасы.

Во времена, названные нашим почтенным доктором “просвещенными”, отрицалось само существование потусторонних сил. Немало людей пострадали от того, что, столкнувшись с опасностью, не сознавали ее.

Что греха таить, ведь и в наш век случаются порой такие истории, что иной записной скептик только рукой махнет и слушать не станет. Думается мне, почти каждый из нас может припомнить нечто в подобном роде, что произошло либо с ним самим, либо с кем-то из его знакомых.

– Пожавуй, так, – согласился князь Мшинский, сидевший до сих пор в молчании.

– Неужели, князь, и вы бывали свидетелем сверхъестественного происшествия? – поразился я.

Мне и в голову не могло прийти, что неизведанное по своей воле коснулось человека, ничем, кроме чистоты воротничка, не озабоченного. Казалось, что предел таинственного, положенный князю, – невесть откуда взявшееся пятнышко на надушенном батистовом платке.

– Бе’ите выше, ко’нет. Не свидетелем, а непос’едственным участником. Самого нату’ального све’хъестественного п’оисшествия.

– Ну, пошла писать губерния! – усмехнулся доктор Щеткин, но Сенютович, не слушая его, взмолился:

– Князь, миленький, расскажите! А то, право, мне теперь от любопытства не заснуть.

– В самом деле, князь!

– Поведайте ваше происшествие, князь!

– Не томите, ей-богу! – поддержали поручика остальные.

– Что ж, пожавуй, я ’асскажу. Но коли сон у вас п’опадет не от любопытства, а от иных п’ичин, то уж меня п’ошу не винить.

С этими словами князь Мшинский бросил в костер окурок дорогой регалии, пригубил коньяку из серебрянной фляжки с гербом, щелчком смахнул воображаемую соринку с выпушки рукава и начал:

– Свучивось это, господа, по’ядочно лет назад. Я тогда быв молод и весьма неду’ен собой…

Дабы не обременять и без того терпеливого читателя изысканным, но уж очень своеобразным произношением князя, я перескажу его историю от третьего лица.

Князю шел девятнадцатый год. Юности свойственны колебания, и ради этих причин князь никак не мог определиться с будущей своей стезей. Заманчивая карьера военного сменялась в его воображении светскими радостями мирной жизни, какие только может предложить Санкт-Петербург молодому человеку из хорошей семьи. Думается мне, князь никак не мог решить, что больше к нему идет – фрак или же доломан с ментиком.

Уступив настояниям своей маменьки, князь Вольдемар вознамерился держать экзамен в университет и даже всерьез засел за книги. Впрочем, экзаменацией он манкировал – напряженные умственные занятия подорвали его здоровье.

Маменька всполошилась и раскаялась в своей настойчивости. Она тут же взяла с юного Вольдемара честное слово, что впредь он не станет обременять себя науками и не разогнет ни единой книги, за исключением беллетристики – и то в качестве снотворного.

Сразу после заключения сего торжественного пакта молодой князь был отправлен на планету М***, славную в те поры курортами и целебными испарениями.

В дороге ему грустилось. Планета М*** рисовалась в воображении князя непривлекательной юдолью, где коротают век подагрические старички и чудят напропалую бодрые старушки. Променять блаженную истому белых ночей, насыщенную волнующими флюидами и ароматом персидской сирени, на скучный пляж, усеянный телами, далекими от совершенства статуй Летнего сада… Сама мысль эта представлялась князю кощунством!

Впрочем, по прибытии молодой князь мгновенно утешился.

Приморский город утопал в цветах, а ночные огни его подмигивали превесело и соблазнительно. Местные женщины, весьма легкомысленные по части своего гардероба, являли окружающим античную безупречность форм столь щедро, что “…сове’шенно не возникаво никаких ду’ных мыслей, хотевось только созе’цать, как бы в ка’тинной гале’ее…”.

За считанные миги отыскались в городе земляне в изрядном количестве, а среди них – множество соотечественников.

Увы, земляки наши из купечества до сих пор, кажется, не выучились пристойно вести себя за границею, и удивляются на них теперь не только в Европе, но и на других планетах. Но по счастью, на курортах М*** тогда преобладала аристократия, и русских там по сию пору любят не только за то, что они богаты.

Словом, наш князь немедленно повстречал своих петербургских и московских знакомых и скоро почувствовал себя не на чужой планете, а словно бы на собственной даче, на Елагином острове.

Почти всякий вечер юный Вольдемар был зван то на бал, устроенный под открытым небом, то на прием, то на ночное катание по морю с участием наяд, сирен и ручных дельфинов.

Довольно скоро от переутомления князя не осталось и следа – он рассеялся совершенно. Но сердце его, молодое сердце, не переставало сладко ныть. Словно ожидало оно от поездки чего-то большего, нежели простые светские удовольствия.

И вот однажды, на маскараде у графа Еловича, юноша заметил девушку необычайной красоты.

Она притягивала к себе внимание еще и тем, что пребывала как бы в стороне от общего веселья. Взоры таинственной незнакомки были задумчивы и печальны, черная бархатная полумаска подчеркивала мертвенную бледность ее лица.

Отыскав в пляшущей толпе Еловича, одетого капуцином, князь, кстати сказать, замаскированный под шекспировского Меркуция, изловил приятеля за край одежды и спросил с горячностью:

– Та девушка, у портика… знаешь ли ее? Кто она?

– Княжна Полина, кажется, из московской моей родни, – отвечал Елович, обматывая князя серпантином, будто паутиной.

– Что еще можешь сказать о ней?

– Как будто ничего. Девушка весьма болезненная, лечится тут под присмотром своего опекуна, господина Гурицкого. Вот, к слову, и он сам. Да вон, у столика, одет Мефистофелем.

– Ну и урод! – вырвалось у князя.

В самом деле, названный г-н Гурицкий поражал своей незаурядной внешностью. Длинные, жилистые конечности его, как верхние, так и нижние, крепились к рыхлому, округлому тулову, а огромная, шишковатая голова росла между плеч сразу, без участия шеи. Более всего опекун прелестной девушки походил на паука, у которого некто жестокий оторвал две пары лапок и пустил в таком виде в свет.

– Видел бы ты его без маски! Сразу понял бы, что совершенство и в уродстве не знает предела. Однако же пусти меня, дружище, – сию минуту объявят записную мазурку!

С этим граф Елович вырвался от приятеля и кинулся в поиски своей пары.

Пользуясь законами маскарада, Вольдемар решился заговорить с княжной Полиной, не дожидаясь формального представления.

– Я знаю вас, милая маска, – произнес он ей с учтивым поклоном.

Девушка вздрогнула всем телом, словно под действием электрического тока, и устремила на князя взор, полный тревоги.

– Вы – несравненная Полина,

Краса и нежность всей Москвы!

Но отчего грустите вы?

Что за печальная картина!

Юный князь почувствовал прилив неожиданного вдохновения и мог бы импровизировать часами напролет. Ему хотелось – может быть, от тщеславия, а может, от искреннего сострадания к болезненной красоте Полины – вызвать во что бы то ни стало улыбку на ее устах.

Сам он был совершенно уверен в своем успехе. Тем неожиданнее для него оказались слова княжны, которые она проговорила слабым, срывающимся голосом:

– Неужели вы знаете несчастную Полину? Но кто же вы?

Князь смущенно назвал себя. Он уже начинал жалеть о своей затее.

“Пожалуй, бедняжка больна не только телом, но и рассудком, – подумалось ему. – Несчастная Полина! Ах, как я некстати со своими экспромтами!”

– Если бы вы знали, князь, как жутко, как страшно несчастной Полине! – продолжала девушка. – Злой колдун погубил ее. Это исчадие ада в образе человеческом… Мучается, страдает душа несчастной Полины… Умоляю, князь, вызволите Полину, спасите ее от власти проклятого душегуба!

Сказав так, девушка на мгновение отняла маску. Юноша застыл, пораженный прелестью черт, а еще больше – мертвенным выражением ее лица, на котором ничего, кроме страдания, не угадывалось. Будь в этом лице больше жизни, князь влюбился бы без памяти, но теперь он мог лишь боязливо восхититься и отпрянуть. Впрочем, облик девушки крепко врезался ему в память.

– Вы полагаете, князь, что Полина обманывает вас? Верьте, верьте Полине… Там, далеко, на Земле, в нашей усадьбе, есть беседка в глубине парка…

Голос княжны звучал все глуше и глуше и вполне уже походил на болезненный бред. Вольдемар чуть не плакал от жалости и был в великом смятении.

– В беседке – большая мраморная ваза. Если случится вам быть в тех местах, князь, возьмите себе то, что лежит на дне вазы. Это залог того, что Полина не насмехается над вами, верный знак, что она говорит правду. Но – тише! Больше ни слова. Как бы не услышал злодей слов несчастной Полины… А вот и он сам, палач и истязатель. Как идет к нему личина дьявола!

Столько тоски и муки было в голосе Полины, что князь поневоле обернулся и вздрогнул.

Прямо на них шествовал г-н Гурицкий. Сквозь прорези маски глаза его блистали нечеловеческой гордыней и злобою.

Подошел вплотную, Гурицкий грубо отпихнул князя плечом. Несмотря на кажущуюся рыхлость опекуна, толчок вышел прежесткий.

– Нынешние молодые люди дерзки и не знают приличий, – процедил он сквозь зубы. – Полина, нам теперь же пора домой.

По всему телу девушки опять пробежала дрожь. Полина встала как механическая кукла, послушная своему мастеру, и, не оборачиваясь, пошла следом за зловещим г-ном Гурицким.

Первые побуждения князя легко предугадать.

“Надо бы завтра прислать к нему секундантов. – подумал он. – Большая скотина этот опекун”.

Но, поразмыслив с минуту, князь решил не делать истории. В самом деле – угрюмый урод ухаживает за душевнобольной девушкой, верно, любя ее по-отцовски. Сколько горя пришлось пережить ему, глядя, как угасает разум очаровательного и хрупкого создания. Он пытается, как может, оградить питомицу от обиды и насмешек. Да и то, мало ли в свете бессердечных вертопрахов!

Князь решил освежиться шампанским, однако божественный напиток от чего-то пахнул тленом, а на вкус уподобился золе. С недоумением юноша поставил бокал на стол и заметил, что рука его дрожит.

“Да что со мной, право, – сказал он себе. – Стоит ли быть таким чувствительным?”

Тяготное чувство не отпускало князя. Веселье маскарада теперь напоминало ему макабрическую пляску. Музыка, еще недавно чарующая, вдруг наполнилась диссонансами, и от нее мороз драл по коже.

Тут на глаза его вновь попался граф Елович. Неугомонный весельчак, по-видимому, успел переменить наряд и теперь представлялся духом воздуха, Арлекином, таким же летучим и легким, как он сам.

– Когда же ты успел сменить обличье? – спросил его князь.

– Что за фантазии? Да мне и недосуг было переодеваться, – отвечал Елович. – Я кругом должен танцы и пляшу без антрактов.

– Разве ты не был капуцин пять минут назад?

– Сроду не одевался капуцином, – возмутился граф. – Мою фигуру, знаешь ли, следует не прятать под рясу, а обтягивать в трико, всем на зависть. Да и танцевать так ловчее.

Неясная тоска сдавила сердце князя.

– Скажи, друг, московская княжна Полина здорова ли умом? – осведомился он как мог спокойно.

– Да что с тобою, Вольдемар? – поразился его приятель. – Не слишком ли ты налег на старину Мумма? Княжна Полина в чахотке, это правда, но с рассудком у нее больше дружбы, чем у тебя – со своим. Пока позволяло ей здоровье, она даже воспитывалась в пансионе и имела отличия за учебу. Советую тебе как друг, подыши воздухом пару минут, возвращайся, веселись и закусывать не ленись. Меня же увлекает волна эфира и клятва одной особе танцевать с ней галоп.

Легкомысленный Елович упорхнул, оставив князя в раздумьях.

Сердце его не стало слушаться разума, и юноша решил действовать.

Никем не замеченный, выбрался он за ворота сада, где царило гулянье, подозвал извозчика, спросил у него адрес княжны Полины, уселся в карету и велел трогаться.

Очень скоро вид за окнами кареты сменился до неузнаваемости. Вместо веселого и приветливого города праздности вокруг восстали из тьмы унылые трущобы. Мрачные, покосившиеся дома торчали как гнилые зубы. Веяло могильным холодом и безысходной, неутолимой печалью.

Столь велик был контраст между этими двумя городами, существующими в одном городе единовременно, что другой на месте князя раскаялся бы в скоропалительном порыве и велел вознице повернуть назад. Но Вольдемар только укрепился в своей решимости.

Вот и дом, снимаемый Гурицким. Будто нарочно этот отвратительный человек выбрал самое жуткое, самое мрачное жилище из возможных. В подобных, с позволения сказать, особняках селились, если верить литераторам, всякие кровососы и практикующие черные маги.

У дверей сидели каменные изваяния неких чудовищ. Каких именно, князь затруднился определить, ибо время обошлось с ними не чинясь. Юноша подумал не без насмешки, что трехглавый Цербер, заболевший паршой, выглядел бы не лучше.

Наверху одно окно было освещено тусклым, неровным светом. Вольдемару даже привиделись очертания несчастной пленницы, запертой опекуном. Но верно, то была лишь игра света и тени на занавеси.

Князь стремительно поднялся на крыльцо и толкнул окованную железом дверь. Было незаперто. Дверь растворилась, будто нехотя, и прихожая, а за ней и весь зловещий дом наполнились адским скрежетом.

В минуты роковой опасности всякие сомнения в душе князя сменялись ледяным спокойствием. Добавлю от себя – позже, уже на войне, товарищи в полку замечали, что пред лицом угрозы князь Мшинский вел себя самоуверенно, как и подобает избалованному наследнику знатной фамилии. Из-за того многие полагали, что князь попросту глуп… Может, и так, но право же, если побуждения человека самые благородные, а совесть и душа чисты, то и ум не важен.

Равнодушно пожав плечами, князь вошел.

В прихожей горело несколько свечей, но они, казалось, только сгущали сумрак. В воздухе стояла затхлость, как в склепе.

Юноша простоял там в полном одиночестве несколько минут и уж хотел идти наверх, как вдруг из мрака выдвинулась на него уродливая фигура г-на Гурицкого.

– Чего вам надобно? – осведомился Гурицкий без тени учтивости в голосе. – Шли бы вы домой, молодой человек.

– Я знаю, что мне надобно, – в тон ему отвечал князь, – и пойду домой, когда захочу. Прежде мне нужно спросить вас…

– Дурная привычка – лезть в чужие дела, – перебил его опекун и рассмеялся, криво раскрывая рот.

– Дурной тон – делать замечания незнакомым людям, – возразил Вольдемар.

Гурицкий захохотал еще громче.

Разглядев его без маски, князь согласился с Еловичем – совершенство и в уродстве безгранично.

Бывают люди, отмеченные несчастливой судьбой. Их отталкивающая внешность – расплата за грехи предков или же повод к смирению. Но, приглядевшись к такому, замечаешь, что в сущности он красив, только на свой особый лад. Прямой и добрый взгляд, пусть безобразное, но открытое лицо, выражающее светлые чувства… Глядя на эти признаки внутренней красоты, перестаешь замечать искаженную оболочку. Да мало ли примеров, когда даже женщины, первые красавицы, без памяти любили некрасивых мужчин!

Однако г-н Гурицкий принадлежал к другому сорту уродов. Самые гнусные пороки, все возможные извращения человеческой природы проступили в его облике.

Внезапно оборвав смех, опекун сверкнул глазами и вскричал страшным басом:

– Убирайся отсюда, щенок! Вон из моего дома, великосветский молокосос!

– Я не уйду, пока не узнаю, что с княжной Полиной, – холодно ответил Вольдемар.

Гурицкий подскочил на месте от ярости, топнул ногой и крикнул, поворотив голову в сторону лестницы:

– Жалкая, глупая тварь! Я же велел тебе не раскрывать рта! Что ты наговорила этому фертику? Теперь вся наша затея под угрозой.

Ответом ему были сдавленные, испуганные рыдания, донесшиеся из комнаты наверху.

– Делать нечего, позже ты отведаешь моего хлыста. А пока мне придется расправиться с этим выскочкою.

Сказав так, Гурицкий схватил кочергу, стоявшую тут же в углу. Она была огромна и напоминала скорее багор, каким вытаскивают из воды утопленников.

Завладев этим оружием, опекун бросился на князя с очевидным желанием размозжить ему голову.

Вольдемар благословил свою любовь к великому английскому барду, каковое чувство заставило его выбрать на маскарад именно костюм Меркуция. К наряду этому присовокуплялся в качестве аксессуара театральный клинок с вычурною рукоятью, в золоченых ножнах.

Такое оружие рассчитано на крепкие, звучные удары с высеканием искр и прочими эффектами. Сам клинок, конечно, был туповат, но все же мог представлять опасность. Князь обнажил его без колебания и вступил в схватку.

Г-н Гурицкий обладал недюжинной силой, и ярость удесятеряла ее. Впрочем, дрался он неискусно и, сокрушив немало мебели, ни разу князя даже не задел.

Вольдемар же с нежных лет брал уроки фехтования у прославленного Мише Нефа и “быв из’ядным его учеником”.

Убедившись, что ярость Гурицкого не стихает и последний явно стремится обагрить свои руки убийством, князь провел безукоризненный рипост и поразил противника “…в самое се’дце”.

Негодяй рухнул у ног Вольдемара, глаза его последний раз вспыхнули злобой, померкли и остекленели.

Перешагнув через бездыханное тело, князь устремился вверх по лестнице. Там, наверху, обнаружилась комнатка, не более чуланчика, освещенная тусклою лампой. В комнатке находилась девушка, все в том же вечернем наряде. Не прекращая рыданий, она поднялась со скамьи, протянула к Вольдемару руки и… заголосила противным бабьим голосом:

– Барин, миленький, не убивайте! Помилуйте, барин! Не я, все проклятый Гурицкий затеял! Я все расскажу про него, упыря этакого!

От неожиданности князь пошатнулся.

Фигурой рыдающая особа немного походила на Полину, но всякое сходство на этом прекращалось. Пред взором Вольдемара маячило зареванное, красное лицо, плоское, как масленый блин, с маленькими тупыми глазками и крошечным, кругло открытым ртом.

Князь почувствовал, что ему не хватает воздуху. Он судорожно вздохнул, схватился рукою за ворот своего камзола и упал без чувств…

На другой день, не без участия полиции, дело прояснилось.

Гурицкий, на правах опекуна, вполне мог распоряжаться капиталом княжны. Но близилось ее совершеннолетие и вместе с ним – полная самостоятельность. К тому времени опекун привык считать чужие деньги своими, и законный ход событий его не устраивал.

Слабое здоровье Полины позволило негодяю воплотить свой гнусный замысел. От преступного, намеренного небрежения и неверного лечения болезнь девушки перешла в необратимую стадию, и скоро бедняжка умерла.

Тайно замуровав в подвале дома тело Полины, Гурицкий поставил на ее место свою любовницу, крепостную девку. Приходилось, конечно, соблюдать осторожность: с одной стороны, подопечную следовало предъявлять свету во избежание толков, с другой – надлежало делать это без риска разоблачения. Тогда Гурицкий и вывез самозванку на планету М***, где выводил ее на люди под вуалью или же в маскарадных костюмах.

Обо всем этом суду поведала соучастница Гурицкого. Тронутый ее раскаянием, князь убедил судей проявить снисхождение. Самозванка избежала наказания кнутом и добровольно удалилась в монастырь, где и по сию пору замаливает свой грех.

– Вы, ве’но, думаете, что эта девка со мной гово’ила на маска’аде. Мо’очила мне го’ову, а я п’инял ее за изысканную к’асавицу под воздействием шампанского. Что ж, я и сам так думав… – Этими словами князь перешел к окончанию своей повести. Мы все обратились в слух и не пожалели, потому что финал вышел удивительнее всей истории, уже рассказанной.

Тем же годом князь Мшинский гостил в Первопрестольной.

Сонная, хлебосольная, каравайно-самоварная Москва приняла князя радушно и нежно, как добрая старая тетка принимает повзрослевшего племянника. Она и учености его удивляется, и успехам радуется, и все приговаривает: “Как ты, сердечный, отощал! Некому и смотреть за тобой. Скушай еще кулебяки…”

Простота и незатейливая благость Москвы пришлись кстати – князь сердцем отдыхал от пережитых волнений. Одно только чувство не покидало души его и смущало покой. И вот однажды, собравшись с решимостью, князь взял экипаж и отправился в Покровское-Стрешнево, где и была усадьба, некогда принадлежавшая Полине…

Теперь там жили другие люди, и только в парке можно было застать тени прошлого, скользящие между деревьев.

В самом живописном месте, на пригорке, усаженном дубами и липами, стояла недавно возведенная гробница, осененная крыльями задумчивого ангела. Там и обрела последнее свое пристанище несчастная Полина. Постояв там немного, Вольдемар положил к ангельским стопам белую розу и вздохнул…

Неподалеку юный князь обнаружил беседку. Мраморная ваза, точно, стояла там. Спокойно и уверенно Вольдемар опустил в нее руку и нащупал на дне небольшой медальон.

– Он со мной, господа, можете удостове’иться сами. – Князь расстегнул верхние пуговицы доломана и снял с груди овальный кулон.

Мы по очереди оглядели его. Над бивуаком повисло молчание.

Вещица была прелестная, очень изящной работы. Но куда прелестнее было лицо на миниатюрном портрете, заключенном в золотую рамку внутри кулона. Каждому, кто смотрел на это лицо в ту ночь у костра, припомнились мгновения тихого счастья, бывшие когда-либо в его жизни.

– Ну и что ж такое? – нарушил общее молчание доктор Щеткин. – Все это мило, но…

– Думайте, что вам угодно, господа, – сказал князь Мшинский, возвращая медальон на грудь свою. – Да только сия миниату’а есть точный повтвет девушки, с кото’ой я гово’ил на маска’аде у Еловича…

Признаться, я хоть и ожидал чего-то подобного, но все же не сумел сдержать удивленного восклицания.

Товарищи мои были сдержаннее, но и они поразились до глубины души.

Круговая чаша дважды прошла по своей орбите в полнейшем молчании.

Первым не выдержал Сенютович.

– Но позвольте, господа, – заговорил он с недоумением, – господин ротмистр видел призрака, и в том у меня нет сомнения. Однако же известно всем, что призраки являются к тому, кто сам скоро умрет. Я от души желаю князю многая лета и прочая, но…

– Не вполне верно, – вставил Алтынаев, понимая, что поручик зарапортовался и может выйти неловкость.

– Как же, – продолжал упорствовать Сенютович. – Тому в подтверждение служит история про полковника Осинцова и его денщика… Неужели вы не слыхали?

Получив молчаливое поощрение слушателей, корнет Сенютович приосанился, распушил кончиками пальцев недавно произросшие усы свои, коими он чрезвычайно гордился, и начал:

– Служил некогда в лучевой артиллерии офицер Осинцов, и был у него денщик из хохлов, по имени Наум Сирота. В своем роде знаменитой личностью был этот хохол и славился на весь округ тремя свойствами. Во-первых, тем, что умел спать при любом, даже самом лютом обстреле, во-вторых, тем, что мог съесть без всяких последствий для желудка своего целый таз вареников со сметаною, да еще и сказать после сего: “А, хозяйка, насыпь мне зараз борща!”

Третья же особенность, украшавшая Наума Сироту, заключалась в его исполнительности. Без приказания своего барина Наум только спал или же ел. Но стоило Осинцову приказать, как Сирота тотчас же принимался за дело и не успокаивался, пока не достигал требуемого. Так, однажды прошел он больше тридцати верст, чтобы отыскать оброненную барином трубку – братов подарок. Другой раз, в походе, соорудил он из всякого сору и хламу излучатель, отпугивающий кровососных насекомых. От сего излучателя у половины офицеров болели зубы, а нижние чины совершенно безосновательно жаловались доктору на чесотку…

Вот однажды, в отпуску на Земле, пировал Осинцов в своем имении. Пригласил друзей, соседей, а для развлечения призвал цыганский хор. И уж конечно, как в подобных случаях водится, сыскалась средь цыган одна зловещая старуха. Она не пела, не плясала, сидела в углу молча и все смотрела на Осинцова. А тот возьми да спроси ее со смехом:

“Что смотришь? Может, на мне что нарисовано или написано?”

А цыганка ему в ответ:

“Что написано, того тебе знать не надобно!”

“Экая строгая бабушка! Да ты скажи, если что видишь. Руку позолочу, да и все, что хочешь”.

“Не боишься?”

“Полно брехать! Чего русский офицер бояться может? Только Бога да жинки своей, а я холостой! Говори, чего у тебя там? Что ты видишь во мне?”

“Вижу я, – говорит старуха, – что и ты, и слуга твой верный – оба вы не своей смертью помрете, да к тому же в один и тот же день. И случится это мая пятнадцатого числа”.

“Эк удивила! Для служивого человека – всякая смерть своя. Все под Богом ходим, а солдат – ближе других. Про точный же день врешь, поди… – рассмеялся Осинцов, от шампанского изрядно лихой к тому моменту. – Эй, Наум! – крикнул Осинцов денщику. – Веришь ли старой ведьме?”

“Як прикажете!” – отвечал Наум, чем немало барина позабавил.

Посмеялся Осинцов да и забыл.

Прошло время. Кончилась вакация, вернулся Осинцов в часть – а тут и война.

Случился бой жаркий, попал наш Осинцов в окружение, тут его и ранило в ноги. Наум Сирота на себе его понес к своим.

В первый раз денщик барина ослушался, ибо Осинцов приказывал строго Науму оставить его и идти одному. Но упрямый хохол сделал все по-своему. Барина вынес, а сам… Случайным выстрелом ранило и его, прямо под сердце, уже в двух шагах от наших укреплений.

Принесли в лазарет обоих, а Наум отходит. Тут Осинцов ему говорит:

“Вот тебе мой последний наказ. Не смей ослушаться только. Помнишь, цыганка нагадала нам в один день помереть? Нынче пятнадцатое мая. Смотри же! Всякий год в этот день стану тебя ждать. Когда придет мой срок, явись мне и предупреди, чтобы мог я приготовиться”.

“Рад стараться”, – отвечал Наум Сирота да и отбыл в тот мир, где всякий прилежный денщик служит Лонгину, или сотнику Корнилию, или же самому святому Георгию.

Вышел Осинцов по ранению на пенсию и зажил в своей подмосковной счастливо, в достатке. Женился, детей произвел и взрастил, внуков дождался – словом, довольно много прожил. И каждый год, пятнадцатого мая, все ждал – не явится ли к нему денщик его? И каждый год заказывал по нем заупокойную, да свечи ставил, да милостыню подавал за него щедро.

Сначала со страхом ждал, потом спокойно. А как пошел Осинцову седьмой десяток и настойчиво напомнили о себе старые раны – то и с нетерпением. Ждал да все думал про себя: “Что там мой хохол? Спит да ест, поди, в раю, забыл службу-то”.

И вот как-то раз, пятнадцатого, мая месяца, встает пред ним Наум Сирота и говорит:

“Ваше превосходительство! Извольте в дорогу собираться. Пора”.

“И что же, ты в раю, Наумка?” – спросил его Осинцов.

“Так точно!”

“И как там?”

“Чисто, ваше превосходительство!”

Осинцов поблагодарил его, сам пошел в храм, исповедался, приобщился Святых Тайн, с домашними простился и стал ждать. Ждет-пождет, день к закату клонится, а смерть нейдет.

“Вот так штука! – думает Осинцов. – Видно, ошибся Наум, сегодня не помру”.

Уже ночь настала, Осинцов жив-здоров, и никаких признаков скорой смерти или хотя бы недуга. И вдруг – тревога. Дворовые люди кричат, в колокол бьют, шум, зарево… Что такое?

Оказалось – в конюшне пожар. Пошел старик Осинцов посмотреть, что да как, а ему говорят – мальчишка конюх полез в огонь, лошадей из денников выпустил, а сам не вышел.

Осинцов, не рассуждая, кинулся в конюшню, объятую пламенем. Мальчишку нашел в дыму, привел в чувство и прочь вытолкал. Дыму при том наглотался изрядно. Выбрался, сел на траву, спросил молока холодного. А пока несли молоко – преставился.

И случилось это без трех минут полночь, то есть все еще пятнадцатого числа…

Тут Сенютович взял паузу, дабы насладиться благодарностью слушателей. К великому его сожалению, события пошли так, что всем стало не до того.

Едва корнет закончил свою повесть, как из темноты на свет костра вышел и встал пред нами прапорщик в егерской форме. Был он лет двадцати, может, чуть менее, белокурый, с мягкими, почти детскими чертами; только глаза выделялись – темные, тревожные, они быстро оглядывали нас и местность вокруг, а когда встречались с пламенем костра, то вспыхивали. Веки у него были почти без ресниц, красноватые – я запомнил это потому, что подумал: должно быть, утомлен и мало спал наш разведчик.

Ничего удивительного я не усмотрел в том, что он так незаметно и бесшумно сумел к нам подобраться. Егеря, как известно, первые разведчики и пластуны.

Браво отдав честь, прапорщик заговорил четко и быстро:

– Господа, немедленно трубите тревогу. Я послан предупредить вас – в двух шагах неприятель. Отряд их мал, но канальи эти крепко рассчитывают на внезапность. Не теряйте же времени!

Алтынаев глянул на разведчика с недоумением:

– Прапорщик Мокрушин? Вы ли это?

– Не ожидали меня встретить, господин ротмистр?

– Никак не ожидал.

– То ли еще бывает… Трубите же тревогу!

Появление егеря оказалось весьма своевременным. Едва поднятые по тревоге солдаты успели взяться за оружие, как с трех сторон на лагерь навалились кочевники. Плохо бы нам пришлось, если б застали нас сонными!

Куда ни глянь – повсюду ночь расцвела пятнами выстрелов, и в каждом пятне видны были мелькающие лица, не похожие на человеческие: ярость искажала их, а боевая краска превращала в подобие звериной морды. Иные были вооружены копьями, другие – бластерами; любое оружие в их руках было одинаково смертоносным для врага.

Кажется, они всерьез полагали, будто мы, запертые внутри “ведьминого круга”, не в силах будем вырваться и они истребят нас, точно пойманных в ловушку животных. Дорого же они заплатили за свое глупое заблуждение!

Предупрежденные отважным разведчиком, мы готовы были отбить врага. После выстрела в темном воздухе оставался на какое-то время бледный след, по которому можно выследить в темноте стрелявшего. Несколько раз я ощущал, как вдоль рукава моего проходит, совсем близко, смертоносный луч; неприятное чувство – жар и щекотка одновременно, как от легкого удара током. Не знаю, скольких я скосил ответным огнем.

Дикие вопли то приближались, то удалялись. Рассвет явил весь ужас ночной битвы. Вдруг, как будто по мановению театрального дирижера, сменилась декорация, и на сцену выступил свет. Побледнели вспышки бластеров, бывшие ослепительными в ночи; везде в “живописном” беспорядке лежали тела варварских воинов. Одни как будто продолжали бежать, впиваясь зубами в оружие свое или же в одежду, другие хватались пальцами за землю и пытались закопаться в нее. Иные лежали покойно, глядя в небо, другие застыли оскаленные… Но ни один из них не переступил зловещего круга – все так и остались за его пределами.

Наши потери исчислялись двумя солдатами. Князь Мшинский был легко ранен, а большинство из наших просто устали и ничего так не хотели, как заснуть.

Отрядив вверенных мне солдат закопать тела павших, я осмотрел бивуак. Мне чрезвычайно хотелось отыскать нашего спасителя и переброситься с ним парой слов, но, как назло, прапорщик Мокрушин исчез бесследно. Сколько я ни осматривался, сколько ни расспрашивал солдат – никаких признаков, как будто он и не появлялся перед нами. Я подумал было, что разведчик скрылся, по своему обыкновению, незаметно, и подивился его умелости.

– Хорошо бы передать командованию, что Мокрушину мы обязаны жизнью и молодца следует представить к награде, – сказал я между прочим ротмистру Алтынаеву, когда мы наконец расположились на отдых.

– Сие будет затруднительно, – отвечал Алтынаев негромко и задумчиво.

– Право, отчего?

– Видите ли, корнет… – Алтынаев взял меня за руку и, крепко сжав ее, продолжил странным тоном: – Видите ли, я знавал Мокрушина и даже знаком с его матушкой. Так вот, мне доподлинно известно, что месяц назад егерский прапорщик Мокрушин… был убит.

2007

Послесловие

Чрезвычайно досадно мне, что Хорхе Луис Борхес уже умер. Потому что, будь он жив и все еще охоч до приключений ума, можно было бы, наверное, как-то уговорить его написать вместо меня это послесловие, а еще лучше – не послесловие, а просто рассказ о молодом русском офицере, который жил в середине девятнадцатого века, видел тревожные и захватывающие сны о чужих планетах и космических экипажах, наяву записывал их, как умел, а близкие друзья, допущенные до заветных тетрадей, никак не могли взять в толк – что за чушь он городит?! Полковая жизнь, кто бы спорил, описана превосходно, и характеры отменные, и истории жизненные, но где происходит дело, на какой такой “планете К.”? Написал бы: “В уездном городе К.”, и все сразу встало бы на место. Совсем свихнулся вдали от столицы, а жаль, славный малый, хороший товарищ.

Такой рассказ никогда не будет написан, а жаль, он стал бы идеальным послесловием для “Записок корнета Ливанова”, несмотря на то что книга, как видите, вовсе не вымышленная и автор ее известен. Елена Владимировна Хаецкая живет в городе Питере, растит детей, пишет книжки, ходит по улицам, моет посуду и с прочими будничными человеческими делами справляется как-то, а что ж.

Я, конечно, не просто так поминаю Борхеса, кого же еще поминать сейчас, когда перед нами роскошная литературная игра, каких давно уже не было. Не мистификация, не пародия, не просто изящная стилизация, скорее остроумная и мастерски исполненная попытка еще раз написать “Героя нашего времени”, да так, будто вошедший в школьную программу и потому более-менее общеизвестный оригинал то ли вовсе никогда не существовал, то ли, напротив, сформировал лицо русской литературы на века, стал своего рода обязательным каноном, зная о существовании которого, невозможно, да и не нужно писать как-то иначе.

У Хаецкой, конечно, и герой, корнет Ливанов, не чета Печорину, и тем более эпоха – самое что ни на есть светлое будущее, “когда космические корабли бороздят просторы вселенной” (эта общеизвестная цитата, как понимают все уже прочитавшие “Записки корнета Ливанова”, появилась здесь вовсе не для красного словца – космические корабли Российской империи вовсю бороздят вышеуказанные просторы, хотя на станции возле планеты К. по-прежнему царит безобразное запустение). Так вот, все, вроде бы, иное: и герой, и время, – а книга, можно сказать, та же. И дух, и буква, и, будете смеяться, мораль.

Стало быть, получилось.

Есть в этой сумасбродной выходке Елены Хаецкой легкость необычайная, и лихость, и воистину гусарское бесстрашие. Чтобы заново создавать русскую прозу девятнадцатого века в двадцать первом, нужно или начинать каждое утро с бутылки шампанского, или просто быть великим мастером и мужественным человеком, не склонным озираться по сторонам в поисках поддержки и одобрения. А ежеутренняя бутылка шампанского – это, конечно, прекрасная гипотеза, просто блестящая – ровно до тех пор, пока мы не начнем воплощать ее на практике.

Все, наверное, помнят старинный анекдот о человеке, который, собираясь в эмиграцию, долго выбирал новое место жительства, а когда понял, что ему ничего не подходит, потребовал: “Дайте мне другой глобус”.

Так вот. Хаецкая предлагает читателю не только увлекательную игру для знатоков русской классики и любителей фантастики, но и вожделенный другой глобус в придачу. Дело, понятно, не в том, что действие романа происходит на далеких планетах, важно другое: все действующие лица прибыли туда на перекладных-почтовых звездолетах из иной, невозможной, несбывшейся, идеальной России, чьи контуры нанесены на тот самый другой глобус, способный, не сомневаюсь, примирить с жизнью любого мизантропа.

Теоретически, все это должно было бы выглядеть нелепо, смешно, даже жалко. Персонажи Хаецкой научились строить космические корабли, стрелять из лазерных пушек по вражеским глайдерам и конструировать киберов, пригодных, кто бы сомневался, для игры в клопштос, но при этом сохранили буколическую невинность нравов и ошеломляющую цельность натур. А на деле нелепым выглядит скорее современный читатель; уж лучше бы мы все были вымышленными, фантастическими персонажами, а они – настоящими, живыми, из плоти и крови.

Словом, “Записки корнета Ливанова” – первая известная мне утопия, которую хочется видеть овеществленной. Хотя создание такой утопии в задачи автора, ясен пень, не входило.

Но так даже лучше.

Макс Фрай

Content

Елена Хаецкая
Звездные гусары. Из записок корнета Ливанова

Два офицера

Перед балом

Буран

Дикий подпоручик

Из рассказов корнета Ливанова

Свадьба

Солдатская шутка

Ночь на бивуаке

Послесловие