Жан-Кристоф Гранже

Полет аистов

Посвящается Вирджини Люк

I

Милая Европа

1

Я обещал Максу Бёму в последний раз навестить его перед отъездом.

В тот день над французской Швейцарией собиралась гроза. В небе разверзались черные и синие пропасти, и туда проваливались ослепительные молнии. Теплый ветер дул неведомо откуда. Я ехал по берегу Женевского озера во взятом напрокат автомобиле с откидным верхом. За поворотом дороги в мутной пелене наэлектризованного воздуха показался Монтрё. По озеру ходили волны, а прибрежные отели, несмотря на разгар туристического сезона, казалось, разом обезлюдели, словно на них легло какое-то проклятье. Подъехав к центру, я притормозил и углубился в узенькие улочки, ведущие к самой высокой точке городка.

Когда я, наконец, очутился у шале Макса Бёма, уже почти стемнело. Я взглянул на часы: было ровно пять. Позвонил в дверь, подождал. Никакого ответа. Я снова принялся настойчиво звонить, потом прислушался. Внутри — ни звука. Я обошел вокруг дома: света нет, окна закрыты. Странно. С самого моего первого визита сюда и до сих пор Макс Бём всегда казался мне человеком пунктуальным. Вернувшись к машине, я стал ждать. Из толщи облаков доносились глухие раскаты. Я поднял откидной верх автомобиля. Прошло полчаса, но Макс так и не появился. Тогда я решил отправиться в заповедник: орнитолог вполне мог поехать навестить своих подопечных.

В немецкую Швейцарию я попал через город Буль. Дождь так и не собрался, а вот ветер усилился, и из-под колес моей машины вылетали клубы пыли. Примерно через час я добрался до обнесенных изгородью лугов в окрестностях Вейсембаха. Заглушив мотор, я прямо по траве направился к вольерам.

За сеткой я разглядел несколько аистов. Оранжевые клювы, белое с черным оперенье, зоркие глаза. Казалось, их что-то беспокоит. Они шумно хлопали крыльями и щелкали клювами. Наверное, причиной тому была гроза, а может, инстинкт странствий. Мне вспомнились слова Бёма: «Аисты — это птицы, обладающие врожденным инстинктом миграций. Они снимаются с места не потому, что этого требуют погодные условия или недостаток пищи, а потому, что так устроены их внутренние часы. Однажды приходит время улетать, вот и все». Наступил конец августа, и аисты, должно быть, услышали таинственный сигнал. Неподалеку по пастбищам разгуливали другие аисты, покачиваясь от ветра. Они тоже стремились улететь, но Бём подрезал им крылья: удалил перья с крайней фаланги одного крыла, нарушив балансировку и тем самым не давая птицам взлететь. Этот «друг природы» имел довольно своеобразное представление о вселенском порядке.

Вдруг на соседнем поле появился какой-то неимоверно худой человек Он шел, склоняясь под порывами ветра. Меня обволокли густые запахи скошенных трав, и я почувствовал, как в голове зарождается тупая боль. Тощий что-то прокричал мне издали по-немецки. Я в свою очередь проорал свой вопрос по-французски, и тот ответил мне тоже по-французски: «Бём сегодня так и не появился. Как, впрочем, и вчера». Человек был лысый, лишь над его лбом развевалось несколько спутанных прядок, которые он безуспешно пытался пригладить. Он добавил: «Обычно он каждый день приходит кормить свою живность».

Я сел в машину и поехал к «Экомузею». Это было нечто вроде поселения, расположенного неподалеку от Монтрё, где старинные швейцарские шале были реконструированы в натуральную величину с сохранением мельчайших деталей. На каждой трубе громоздилось гнездо аистов, находившееся под бдительной опекой Макса Бёма.

Вскоре я въехал в бутафорскую деревню. Дальше пришлось идти пешком по пустынным узеньким улочкам. Я довольно долго плутал в замысловатом лабиринте коричневых и белых домиков, единственным обитателем которых была пустота, пока, наконец, не вышел к сторожевой башне — мрачному четырехугольному сооружению, высотой более двадцати метров. Наверху виднелось гигантское гнездо аистов. «Самое большое гнездо в Европе», — сказал мне как-то раз Макс Бём. Аисты сидели на месте, внутри этого колоссального венка из земли и веток. Птицы оглушительно щелкали клювами, громкое эхо разносилось по безмолвным улицам — словно кто-то клацал зубами, держа у рта микрофон. Бёма нигде не было.

Я вернулся той же дорогой и отыскал сторожку. Ночной дежурный смотрел телевизор. Он ел сэндвич, а его собака с удовольствием угощалась мясными фрикадельками из казенной миски.

— Бём? — переспросил сторож с набитым ртом. — Он приходил позавчера, поднимался на башню. Мы выносили ему лестницу. — Я вспомнил это кошмарное приспособление, орнитолог часто им пользовался: это была древняя, облупленная пожарная лестница. — Но потом я его не видел. Он даже не собрал инвентарь.

Сторож пожал плечами и добавил:

— Бём здесь как у себя дома. То приходит, то уходит.

И откусил кусок сэндвича, давая понять, что разговор окончен. В моем мозгу зародилась смутная догадка.

— Не могли бы вы снова ее вытащить?

— Что?

— Лестницу.

Собака бежала рядом, путаясь у нас под ногами. Сторож шагал молча. Ему явно пришлись не по вкусу мои ночные планы. Он открыл дверь сарая, расположенного рядом с башней. Мы вытащили лестницу, закрепленную на двух колесах от телеги. Агрегат показался мне еще менее надежным, чем обычно. И все же с помощью сторожа я приладил на место все цепи, блоки и тросы, и мало-помалу лестница вознеслась ввысь. Ее верхний конец сильно раскачивался от ветра.

Сглотнув комок слюны, я приступил к восхождению, соблюдая осторожность. По мере подъема мои глаза видели все хуже: они слезились от ветра и от страха высоты. Мои пальцы ожесточенно цеплялись за перекладины. При каждом движении у меня внутри все холодело. Десять метров. Я сосредоточил внимание на стене и заставил себя карабкаться дальше. Пятнадцать метров. Деревянные планки были мокрыми, и подошвы моих ботинок то и дело скользили. Лестница ходила ходуном, ее вибрация отдавалась у меня в коленях. Я осмелился взглянуть перед собой. Гнездо теперь находилось на расстоянии вытянутой руки. Затаив дыхание, я преодолел последние ступеньки и схватился за ветви гнезда. Аисты улетели. Какое-то мгновение я не видел ничего, кроме хаоса хлопающих крыльев, а потом передо мной открылась ужасная картина.

Я увидел Бёма: он лежал на спине, с открытым ртом. Он нашел пристанище в гигантском гнезде. Из-под разорванной рубашки непристойно выпячивался белый, измазанный землей живот. На месте глаз зияли пустые кровавые дыры. Не знаю, приносят ли аисты младенцев, но с мертвецом они поработали на славу.

2

Стерильная белизна, лязг металлических инструментов, безмолвные люди-тени. Было три часа утра, я сидел в ожидании в маленьком госпитале в Монтрё. Двери отделения «Скорой помощи» открывались и закрывались. Медсестры ходили взад-вперед. Люди в масках появлялись и исчезали, даже не замечая моего присутствия.

Сторож, потрясенный случившимся, остался в деревне. Сам я тоже чувствовал себя немногим лучше. Меня колотило, и в голове было пусто. Я раньше никогда не видел трупов. Растерзанное тело Бёма — это было слишком для первого раза. Птицы уже выклевали ему язык и еще что-то внутри, в области гортани. Множество ран покрывали его живот и бока: они были сплошь истыканы и изорваны клювами. В конце концов, птицы сожрали бы его целиком. «Вы ведь знаете, аисты — плотоядные пернатые, не так ли?» — сказал мне Макс Бём при нашей первой встрече. Теперь-то я уж точно этого не забуду.

Пока пожарные снимали труп и спускали его вниз, аисты медленно и опасливо кружили над ними. В последний раз я видел тело Бёма, когда оно уже лежало на земле, все в комьях грязи и кровавых корках. Потом его засунули в шуршащий чехол. В прерывистом свете мигалок все казалось мне нереальным, и я наблюдал за происходящим, абсолютно ничего не чувствуя, — готов в этом поклясться. Словно меня там вовсе не было, словно я испуганно смотрел на все со стороны.

Я ждал. И вспоминал последние два месяца своей жизни, увлеченную работу с птицами, закончившуюся сегодня чем-то вроде поминальной молитвы.

Итак, я был молодым человеком, приличным во всех отношениях. К тридцати двум годам я получил докторскую степень по истории — результат восьмилетних трудов, посвященных «понятию культуры у Освальда Шпенглера». Когда я закончил ваять этот огромный том в тысячу страниц, никому не нужный с практической точки зрения и крайне трудный для восприятия, мною овладела единственная идея: забыть науку навсегда. Я устал от книг, музеев, от фильмов по искусству и экспериментального кино. Устал жить чужой жизнью, устал грезить об искусстве и блеске гуманитарных наук. Мне хотелось действовать, почувствовать вкус реальности.

У меня было несколько знакомых молодых врачей, добровольно выбравших работу в социальных учреждениях и «потерявших год», чтобы самоутвердиться. Знавал я и начинающих адвокатов, отправившихся в Индию и приобщившихся к мистицизму, прежде чем заняться собственной карьерой. А меня не привлекала никакая профессия, не интересовали ни экзотические страны, ни страдания ближнего. Тогда мои приемные родители в очередной раз пришли мне на помощь. Я говорю «в очередной раз», потому что после несчастного случая, унесшего жизнь моих родителей и брата, эта чета пожилых дипломатов всегда обеспечивала меня тем, в чем я нуждался: сначала няней, когда я был маленьким, потом солидным содержанием, позволившим мне никогда не думать о финансовых проблемах.

Так вот, Жорж и Нелли Бреслер посоветовали мне отправиться к Максу Бёму, одному из их швейцарских друзей, искавшему себе в помощники кого-то вроде меня. «Вроде меня?» — осведомился я, беря записку с адресом Бёма. Мне ответили, что он, вероятно, пробудет в указанном месте несколько месяцев, а позже они непременно позаботятся о подходящей для меня должности.

В дальнейшем события приняли неожиданный оборот. А первая встреча с Максом Бёмом, странная и таинственная, во всех подробностях запечатлелась в моей памяти.

В тот день, 17 мая 1991 года, часа в четыре дня, после долгих блужданий по узеньким улочкам верхней части Монтрё, я, наконец, нашел дом номер три по Озерной улице. За углом одной из площадей, сплошь утыканной средневековыми фонарями, я обнаружил шале с массивной деревянной дверью и табличкой «Макс Бём». Я позвонил. Спустя какое-то время дверь резко распахнулась, и я увидел на пороге широко улыбающегося человека лет шестидесяти. «Вы Луи Антиош?» — спросил он. Я кивнул и вошел в жилище господина Бёма.

Внутри дом весьма напоминал тот квартал, где он находился. Комнаты были узкие, со сложной планировкой: повсюду какие-то закоулки и этажерки, а еще шторы, за которыми явно не было никаких окон. Пол располагался на разных уровнях, соединенных множеством ступенек. Бём отдернул занавеску над дверью и пригласил меня следовать за ним. Мы спустились в подвальное помещение и вошли в комнату с выбеленными стенами; там стоял только дубовый письменный стол, а на нем красовались пишущая машинка и кипа бумаг. Над столом висели карты Европы и Африки, а также многочисленные гравюры, изображавшие птиц. Я сел. Бём предложил мне чаю. Я охотно согласился (надо сказать, что я, кроме чая, ничего не пью). Бём в мгновение ока достал откуда-то термос, чашки, сахар и лимоны. Пока он хлопотал, я внимательно его разглядывал.

Он был невысокий и плотный, на голове — ежик совершенно седых волос. Круглое лицо пересекала белая полоска аккуратно подстриженных усов. Кряжистая фигура и неповоротливость в движениях определенно придавали ему суровость, но лицо его светилось необычайным добродушием. Особенно глаза: окруженные мелкими морщинками, они словно все время смеялись.

Бём осторожно поставил чашки и разлил чай. У него были грубые руки и неловкие пальцы. «Старик-лесовик», — подумал я. В его доме чувствовался военный дух: то ли он прежде служил в армии, то ли занимался каким-то чисто мужским ремеслом. Наконец он уселся, сложил руки и заговорил приятным голосом:

— Значит, вы родственник Бреслеров, моих старых друзей?

Я откашлялся и уточнил:

— Я их приемный сын.

— А я всегда считал, что у них нет детей.

— Действительно, нет. То есть нет своих детей. — Бём молчал, и я продолжил: — Мои родители были близкими друзьями супругов Бреслер. Когда при пожаре погибли мои родители и брат, мне исполнилось семь лет. У меня больше никого не осталось. Жорж и Нелли меня усыновили.

— Нелли мне рассказывала о ваших превосходных умственных способностях.

— Боюсь, она преувеличивала. — Я открыл папку. — Вот тут я принес вам сведения о себе.

Бём отодвинул листок в сторону огромной мощной ладонью. Хватило бы и двух его пальцев, чтобы сломать руку кому угодно. Бём произнес:

— Я доверяю мнению Нелли. Она вам говорила о ваших будущих обязанностях? Она предупреждала, что речь идет о совершенно особом поручении?

— Нелли ничего мне не сказала.

Бём умолк и уставился на меня. По-видимому, он хотел проследить, как я буду реагировать на его слова.

— В моем возрасте праздность способна порождать некоторые прихоти. Моя привязанность к определенным живым существам весьма усилилась.

— Кого вы имеете в виду? — поинтересовался я.

— Не людей.

Бём снова замолчал. Совершенно очевидно, ему нравилось держать собеседника в напряжении. Наконец, он тихонько проговорил:

— Речь идет об аистах.

— Об аистах?

— Видите ли, я очень люблю природу. Вот уже сорок лет я увлекаюсь птицами. В молодости я читал массу книг по орнитологии, часами торчал в лесу, вооружившись биноклем и наблюдая за разными видами птиц. Белый аист стал особенно дорог моему сердцу. Прежде всего потому, что это самая удивительная из всех перелетных птиц, она способна каждый год преодолевать расстояние в двадцать тысяч километров. В конце лета, когда аисты отправлялись в путь в сторону Африки, я душой устремлялся вслед за ними. Впрочем, потом я выбрал такую работу, что она позволяла мне путешествовать вместе с птицами. Я инженер, мсье Антиош, специализировался на общественных работах, а теперь вышел на пенсию. Всю жизнь я добровольно отправлялся на большие стройки на Средний Восток и в Африку, следуя по маршруту птиц. Теперь я живу здесь постоянно, но продолжаю изучать процесс миграции аистов. Я даже написал о них несколько книг.

— Я ничего не знаю об аистах. Чего же вы ждете от меня?

— К этому я и веду. — Бём отхлебнул чай. — С тех пор как я, уйдя на пенсию, поселился здесь, в Монтрё, аисты чувствуют себя великолепно. Каждый год мои аисты возвращаются, и все пары находят свои гнезда в целости и сохранности. Все идет четко, как по нотам. Хотя в этом году восточные аисты не вернулись.

— Что вы имеете в виду?

— Из семисот пар птиц, зарегистрированных в Германии и Польше, в марте и апреле в небе не появилось и пятидесяти. Я ждал не одну неделю. Я даже выехал на место их пребывания. Но ничего не мог поделать. Аисты так и не вернулись.

Внезапно орнитолог показался мне старым и одиноким. Я спросил у него:

— Вы нашли этому какое-то объяснение?

— Возможно, там случилось экологическое бедствие. Или применили новый инсектицид. У меня — одни предположения. А я хотел бы знать наверняка.

— И чем же я могу вам помочь?

— В августе десятки аистов тронутся в путь, чтобы совершить свой ежегодный перелет. Я хотел бы, чтобы вы следовали за ними. День за днем. Я хотел бы, чтобы вы прошли точно по их маршруту. Я хочу, чтобы вы узнали, какие трудности подстерегают их на пути. Чтобы вы расспросили местных жителей, полицию, орнитологов. Я хочу, чтобы вы выяснили, почему исчезли мои аисты.

Замысел Бёма привел меня в замешательство.

— Вам не кажется, что вы в тысячу раз лучше меня справитесь с…

— Я поклялся, что ноги моей больше не будет в Африке. Кроме того, мне уже пятьдесят семь лет. Сердце у меня пошаливает. Мне уже трудно выезжать на место наблюдений.

— Разве у вас нет ассистента — молодого орнитолога, который мог бы заняться этим расследованием?

— Я не люблю профессионалов. Я хочу, чтобы моим помощником был человек непредвзятый, не обладающий специальными знаниями, готовый отправиться навстречу тайне и раскрыть ее. Итак, вы согласны или нет?

— Согласен, — не колеблясь ответил я. — Когда мне ехать?

— Вместе с аистами в конце августа. Путешествие продлится месяца два. В октябре птицы будут уже в Судане. Все должно проясниться до назначенного мною срока. Если ничего не получится, вы вернетесь, и загадка останется неразгаданной. Вы будете получать пятнадцать тысяч франков в месяц плюс оплата расходов. Вас зачислят штатным сотрудником нашей организации: АЗЕА, Ассоциации защиты европейского аиста. Мы не очень богаты, но для этого путешествия мной предусмотрены наилучшие условия: авиаперелет в первом классе, аренда автомобилей, удобные гостиницы. Первую сумму вам выдадут в середине августа, вместе с билетами на самолет и документами на забронированные для вас номера. Как вам кажется, мое предложение разумно?

— Я в вашем распоряжении. Только скажите мне сначала одну вещь: как вы познакомились с Бреслерами?

— На симпозиуме орнитологов в Метце, в 1987 году. Основная тема — «Западная Европа: аисты в опасности». Жорж тоже выступал, он сделал интересное сообщение о серых журавлях.

Впоследствии Макс Бём проехал со мной по всей Швейцарии и показал несколько питомников, где он выращивал ручных аистов. Их птенцы должны были к осени превратиться в перелетных птиц, которых мне и предстояло сопровождать. В дороге орнитолог рассказал мне об основных целях моих будущих странствий. Во-первых, маршрут птиц примерно известен. Во-вторых, аисты пролетают в день не более сотни километров. В-третьих, Бём применял безошибочное средство, позволяющее где угодно находить европейских аистов: он их кольцевал. Каждую весну он надевал на лапки аистят колечки с датой рождения птенца и его регистрационным номером. Таким образом, вооружившись биноклем, можно было каждый вечер без труда отыскивать «его» птиц. Ко всему вышесказанному следовало добавить, что Бём постоянно переписывался с орнитологами всех стран, где пролегал маршрут перелета, они должны были мне помочь и ответить на вопросы. Бём не сомневался, что при таких условиях я непременно выясню, что же произошло прошлой весной, когда птицы совершали свое обычное путешествие.

Три месяца спустя, 17 августа 1991 года, мне позвонил необычайно возбужденный Макс Бём. Он вернулся из Германии, где обнаружил, что птицы уже готовы тронуться в путь. Бём перечислил на мой счет пятьдесят тысяч франков (зарплата за два месяца вперед плюс приличная сумма на первые расходы) и курьерской почтой переслал мне авиабилеты, ваучеры на аренду машин и список зарезервированных для меня номеров в гостиницах. К этому прилагался билет на экспресс «Париж-Лозанна». Бём хотел со мной увидеться в последний раз, чтобы уточнить детали нашего плана.

Итак, 19 августа в семь часов утра я пустился в путь, вооружившись путеводителями, визами и запасом лекарств. В моей дорожной сумке лежали только самые необходимые вещи. Все мои вещи, включая компьютер, составляли багаж среднего размера, с собой я нес маленький рюкзачок. Полный порядок. А вот в душе, наоборот, царил немыслимый хаос: во мне бурлили, смешиваясь, неясные надежды, подозрения, крайнее волнение.

3

И вот сегодня все было кончено. Так и не успев начаться. Макс Бём так никогда и не узнает, почему исчезли его аисты. А я тем более. Поскольку его смерть ставила точку в его расследовании. Я собирался вернуть деньги ассоциации и вновь засесть за книги. Моя карьера путешественника завершилась молниеносно. Меня не удивило, что она имела такой неудачный конец. Ведь, что греха таить, я был всего лишь праздным студентом. Так с чего бы мне вдруг превращаться в отпетого авантюриста?

Однако я все еще ждал. Сидел в больнице и ждал. Ждал инспектора полиции и результатов вскрытия. Разумеется, произвели вскрытие. Дежурный врач приступил к нему немедленно, как только получил разрешение полиции — ведь, судя по всему, родственников у Макса Бёма не было. Что же случилось со стариной Максом? Сердечный приступ? Или на него напали аисты? На все эти вопросы требовалось ответить, и поэтому сейчас медики кромсали тело Бёма.

— Вы Луи Антиош?

Погруженный в раздумья, я не заметил, как подошел какой-то человек и сел рядом со мной. У него был спокойный голос и такой же спокойный вид. Удлиненное лицо с правильными чертами, только надо лбом — непокорный вихор. Парень смотрел на меня мечтательными глазами, еще немного сонными. Он не успел побриться, что, судя по всему, случалось с ним крайне редко. На нем были отлично сшитые легкие полотняные брюки и нежно-голубая рубашка фирмы «Лакост». Мы с ним были одеты почти одинаково, только моя рубашка была черной, и на ней вместо лакостовского крокодила красовался череп. Я ответил: «Да. А вы из полиции?» Он кивнул и сложил руки, словно собираясь молиться:

— Инспектор Дюма. Дежурил сегодня ночью. И тут такое. Это вы его нашли?

— Да.

— В каком он был состоянии?

— Он был мертв.

Дюма пожал плечами и достал блокнот.

— При каких обстоятельствах вы его обнаружили?

Я рассказал ему, как искал Бёма весь вечер. Дюма медленно помечал что-то в блокноте. Он снова задал вопрос:

— Вы француз?

— Да. Живу в Париже.

Инспектор тщательно записал мой адрес.

— Вы давно знакомы с Максом Бёмом?

— Нет.

— Какого рода отношения вас связывали?

Я решил соврать.

— Я орнитолог-любитель. Мы с ним планировали запустить образовательную программу о птицах.

— О каких?

— Главным образом о белых аистах.

— Какая у вас специальность?

— Я только что закончил обучение.

— Какое? По орнитологии?

— Нет. По истории и философии.

— А сколько вам лет?

— Тридцать два.

Инспектор тихонько присвистнул.

— Вам здорово повезло: вы имели возможность так долго заниматься тем, что вас увлекает. Мне столько, сколько вам, а я уже тринадцать лет работаю в полиции.

— История меня вовсе не увлекает, — сурово возразил я.

Дюма уставился в стену напротив. На его губах мелькнула мечтательная улыбка.

— Уверяю вас, работа в полиции тоже не кажется мне увлекательной.

Он опять посмотрел на меня:

— Как вам кажется, когда умер Макс Бём?

— Думаю, позавчера. Семнадцатого вечером сторож видел, как Макс поднялся в гнездо, однако не видел, чтобы он оттуда спускался.

— По-вашему, отчего он умер?

— Не знаю. Может, стало плохо с сердцем. И тогда аисты начали… его клевать.

— Я видел тело до начала вскрытия. Может, вам еще есть что добавить?

— Нет.

— Вам надо будет подписать ваши показания в комиссариате, он находится в центре. Все оформят ближе к полудню. Вот адрес. — Дюма вздохнул. — Эта история с гибелью Бёма наделает много шума. Он ведь был знаменитостью. Вы, наверное, знаете, что это он вернул аистов в Швейцарию. Мы здесь придаем подобным вещам большое значение.

Он помолчал, потом усмехнулся и продолжил:

— Забавная у вас рубашка… очень подходит к случаю.

Я ждал этого замечания с самого начала. Из затруднительного положения меня вывела маленькая плотная брюнетка, которая вышла в коридор. Она была в белом халате, испачканном кровью, на ее морщинистом лице пятнами рдел румянец. Эта женщина, должно быть, многое повидала, такую не проведешь. Она носила туфли на высоком каблуке, и при каждом ее шаге раздавался громкий стук, что казалось очень странным в этом ватном царстве тишины. Она подошла к нам. От нее сильно пахло табаком.

— Вы здесь по поводу Бёма? — спросила она хриплым голосом.

Мы встали. Дюма представил нас:

— Это Луи Антиош, студент, друг Макса Бёма. — В голосе инспектора я услышал иронические нотки. — Именно он обнаружил тело сегодня ночью. А я инспектор Дюма, федеральная полиция.

— Катрин Варель, кардиохирург. Вскрытие затянулось, — произнесла она, вытирая лоб, покрытый капельками пота. — Случай оказался более сложный, чем предполагалось. В первую очередь из-за ран. Отверстия от ударов клювами, довольно глубокие. Кажется, его нашли в гнезде аистов. Что же он там делал, боже ты мой?

— Макс Бём был орнитологом, — пояснил Дюма довольно холодно, — странно, что вы этого не знаете. Он был очень знаменит. Он охранял аистов на территории Швейцарии.

— Ах, вот оно что… — протянула женщина с сомнением.

Она достала пачку коричневых сигарет и закурила. Я заметил, что в помещении висит табличка, запрещающая курить, и понял, что эта женщина — не швейцарка. Она выпустила длинную струю дыма и вновь заговорила:

— Вернемся к вскрытию. Несмотря на многочисленные раны — их описание вы получите сегодня утром, — ясно, что этот человек умер от сердечного приступа, вечером семнадцатого августа, примерно в восемь часов. — Она повернулась ко мне. — Если бы вы его не нашли, запах вскоре встревожил бы посетителей. Но кое-что мне кажется особенно странным. Вы знали, что Бём перенес трансплантацию сердца?

Дюма вопросительно взглянул на меня. Доктор Варель продолжала:

— Когда мои коллеги наткнулись на длинный шрам на уровне грудной клетки, они позвали меня, чтобы я следила за ходом вскрытия. Факт трансплантации не вызывает никаких сомнений: прежде всего, имеется характерный рубец от вскрытия грудной клетки, затем, обнаружены чрезмерные сужения полости перикарда, что свидетельствует о хирургическом вмешательстве. Кроме того, я отчетливо разглядела следы швов на аорте, легочной артерии, левом и правом предсердиях, — их наложили при трансплантации нерассасывающимися нитями.

Доктор Варель снова выдохнула облако дыма.

— Операция явно была сделана довольно давно, — продолжала она, — но новый орган прекрасно прижился, обычно мы обнаруживаем на пересаженном сердце множество белесых шрамов, образующихся на месте отторжения тканей, — иными словами, на месте некроза мышечных клеток. Можно сказать, случай Бёма очень интересный. И судя по тому, что я увидела, парень, сделавший ему операцию, был мастер своего дела. Впрочем, я уже навела справки: ни у кого из наших врачей Макс Бём не наблюдался. Вот вам, господа, маленький секрет, который следовало бы раскрыть. Со своей стороны я тоже проведу расследование. А что касается причины смерти, то в ней нет ничего необычного. Банальный инфаркт миокарда, случившийся примерно пятьдесят часов назад. Еще бы, туда было не так просто забраться. Бём умер без мучений, если это может вас утешить.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

Варель выпустила мощную струю никотина в стерильное пространство.

— Трансплантированное сердце не связано с нервными окончаниями. Поэтому никакой особой боли при сердечном приступе не бывает. Макс Бём не почувствовал, что умирает. Вот так-то, господа. — Она повернулась ко мне. — Вы займетесь организацией похорон?

Я на секунду заколебался.

— К сожалению, мне предстоит отправиться в путешествие… — пробормотал я.

— Ладно, — ответила она. — Потом разберемся. Свидетельство о смерти будет готово утром. — Она обратилась к Дюма: — Я могу поговорить с вами еще минуту?

Инспектор и врач попрощались со мной. Дюма добавил:

— Не забудьте около полудня зайти подписать ваши показания.

Потом они ушли в глубь коридора, он со своим удивительно спокойным видом, она на своих грохочущих каблуках. Однако сквозь их стук я все же расслышал, как женщина негромко сказала: «Знаете, тут есть одна проблема…»

4

Снаружи уже занималась заря, сонные улицы освещались ее тусклым светом, и тени предметов отливали металлом. Я ехал по Монтрё, не обращая внимания на сигналы светофоров и направляясь прямиком к жилищу Бёма. Не знаю почему, но перспектива следствия по делу о смерти орнитолога пугала меня. Я собирался уничтожить все касающиеся меня документы и втихомолку вернуть деньги в ассоциацию, не посвящая в это полицию. Нет следов — нет и следствия.

Из осторожности я оставил машину в сотне метров от шале. Сначала проверил, нет ли фиксатора на дверном замке, потом вернулся к машине и нашел в сумке карточку-закладку из гибкого пластика. Просунул ее в щель между дверью и наличником и терзал замок до тех пор, пока мне не удалось поддеть язычок замка. Наконец, я смог бесшумно отворить дверь, слегка надавив на нее плечом. И вот я очутился в доме покойного господина Бёма. В полумраке его жилище казалось еще более тесным и душным, чем раньше. Теперь это был дом мертвеца.

Я спустился в кабинет, расположенный в подвальном этаже. Мне не составило труда найти папку с надписью «Луи Антиош» — она лежала на виду. В ней была выписка о переводе денег на мой банковский счет, квитанция на авиабилеты, договор о бронировании номеров в гостиницах. Я прочел также записи, сделанные со слов Нелли Бреслер:

«Луи Антиош. Тридцать два года. Усыновлен Бреслерами в возрасте десяти лет. Умный, яркий, восприимчивый. При этом склонен к безделью и отличается легкомыслием. Требует особого подхода. До сих пор наблюдаются последствия перенесенного несчастья. Частичная амнезия».

Выходит, после стольких лет Бреслеры продолжали считать меня человеком с травмированной психикой. Я перевернул страницу. Дальше ничего не было. Нелли не сообщила никаких подробностей трагедии, произошедшей со мной в детстве. Тем лучше. Я забрал папку и продолжил поиски. В глубине одного из ящиков я обнаружил папку с надписью «Аисты», очень похожую на ту, которую подготовил для меня Макс в день нашей первой встречи; там были сведения о тех, с кем мне предстояло связаться, и другая полезная информация. Эту папку я тоже прихватил с собой.

Пора было уходить. Однако мной овладело необъяснимое любопытство, и я продолжил наугад рыться в документах. В облупленном железном шкафу высотой в человеческий рост я обнаружил тысячи карточек с записями о птицах. Они стояли плотными рядами, а их края пестрели разноцветными полосками. Бём объяснил мне смысл этих обозначений. Всем сведениям о птице, всем событиям в ее жизни соответствовала пометка определенного цвета: красный — самка, синий — самец, зеленый — перелетная, розовый — поражение электротоком, желтый — болезнь, черный — смерть. Таким образом, Бёму довольно было одного взгляда, чтобы без труда найти интересовавшие его в данный момент карточки.

Внезапно меня осенило: я просмотрел список пропавших аистов, потом отыскал карточки нескольких из них в шкафу. Бём делал записи каким-то непонятным шифром. Единственное, что я смог разобрать, — это что все исчезнувшие птицы были взрослыми особями, в возрасте семи и более лет. Карточки тоже отправились в мою сумку. Я тащил все, что попадалось под руку. Мной руководила какая-то непреодолимая сила, и я перерыл весь кабинет вдоль и поперек. Теперь мне не терпелось отыскать медицинскую карту Бёма. «Бём — классический случай из учебника», — заявила доктор Варель. Где ему сделали эту операцию? Кто ее сделал? Я ничего не нашел.

С досады я сунулся в крохотную комнатенку, смежную с кабинетом. Макс Бём держал здесь свои принадлежности, в том числе и для кольцевания птиц. Над планом работы разместились несколько биноклей, светофильтры и сотни разных колечек из всевозможных материалов. Мне попались на глаза хирургические инструменты, шприцы для подкожных впрыскиваний, бинты, шины, антисептические препараты. Макс Бём иногда охотно разыгрывал из себя ветеринара-любителя. Чем дольше я искал, тем больше жизнь этого пожилого человека представлялась мне одинокой, полностью посвященной каким-то странным увлечениям. В конце концов, я расставил все, как было, и поднялся на первый этаж.

Я ненадолго зашел сначала в большую комнату, затем в гостиную и кухню. Здесь повсюду стояли только швейцарские безделушки да валялись какие-то никому не нужные бумаги и газеты. Я поднялся на второй этаж. Здесь располагались три спальни. Та, в которой я ночевал, когда приезжал сюда в первый раз, выглядела все так же безлико: небольшая кровать, какая-то нелепая мебель. В спальне Бёма пахло плесенью и грустью. Поблекшие краски и неуютная обстановка. Я устроил обыск в шкафу, секретере, ящиках комодов. Везде было практически пусто. Я заглянул под кровать, под ковер. Отклеил уголки обоев. Ничего. Разве только несколько выцветших фотографий на пожелтевшей бумаге на дне платяного шкафа. С минуту я разглядывал снимки. Маленькая женщина с неясными чертами лица, хрупкая фигурка на фоне тропических пейзажей. Несомненно, госпожа Бём. На самых последних фотографиях — в блекловатых цветах семидесятых — она выглядела лет на сорок Я прошел в третью спальню. Там тоже царила атмосфера запустения — только и всего.

Я снова спустился вниз, собирая пыль, так и липшую к моей одежде.

За окнами вовсю светало. Паутина золотистых лучей мягко ложилась на спинки стульев и кресел и на края возвышений пола, неизвестно зачем устроенных в разных концах комнаты. Я присел на одно из них. В этом доме явно многого не хватало: медицинской карты Бёма (у больного с пересаженным сердцем должна храниться целая куча рецептов, томограмм, электрокардиограмм и т. п.), обычных сувениров путешественника — африканских безделушек, восточных ковров, охотничьих трофеев; не заметил я и следов его прежней профессии — ни пенсионных документов, ни выписок с банковского счета, ни налоговых квитанций. Именно так и поступил бы человек, если бы он хотел поставить жирный крест на своем прошлом. И все же где-то здесь непременно должен быть тайник.

Я взглянул на часы: семь пятнадцать. Если начнется следствие, сюда вот-вот заявится полиция, хотя бы для того, чтобы опечатать дом. Я с сожалением поднялся и направился к выходу. Открыл дверь и внезапно вспомнил о многочисленных возвышениях пола. Ведь эти широкие ступени представляли собой идеальный тайник. Я вернулся туда, где сидел, и принялся простукивать боковые стороны возвышений. Они издавали пустой звук. Я спустился в подвал, в маленькую рабочую комнатушку, схватил первые попавшиеся инструменты и тут же снова поднялся на первый этаж. За двадцать минут я вскрыл все семь возвышений в гостиной Бёма, стараясь ничего не сломать. У меня в руках оказались три больших конверта из плотной вощеной бумаги, запечатанные, покрытые пылью и неподписанные.

Я сел в машину и покатил в сторону холмов, нависавших над Монтрё: мне хотелось найти уединенное место. Проехав около десяти километров, я повернул на пустынную дорогу и остановился в лесу, еще мокром от росы. Дрожащими руками я вскрыл первый конверт.

В нем была медицинская карта Ирен Бём, в девичестве Ирен Фогель, родившейся в 1942 году в Женеве. Скончалась она в августе 1977 года в госпитале Бельвю в Лозанне от обширной раковой опухоли. В папке лежали только результаты рентгенографических и других исследований, несколько рецептов и в самом конце — свидетельство о смерти, телеграмма на имя Макса Бёма да письмо с соболезнованиями от доктора Лирбаума, лечащего врача Ирен. Я взглянул на конверт. На нем значился адрес, по которому проживал Макс Бём в 1977 году: дом 66, улица Бокассы, Банги, Центральная Африка. Мое сердце бешено заколотилось. Последним местом пребывания Бёма в Африке была Центральноафриканская империя. Место, печально известное безумными выходками ее тирана — императора Бокассы. Кусок непроходимых джунглей, знойных и влажных, затерявшийся где-то в самом сердце Африки — затерявшийся в моем далеком прошлом.

Опустив стекло, я глотнул свежего воздуха, потом продолжил изучать содержимое конверта. Наткнулся на фотографии хрупкой супруги Макса, а также на другие снимки, где Макс был изображен с подростком лет тринадцати. Их сходство просто поражало: мальчик был таким же плотным, с такими же коротко стриженными светлыми волосами, с темными глазами и мускулистой шеей сильного зверя. Однако в его мечтательном взгляде таилось легкомыслие, совершенно не вязавшееся с непреклонностью Бёма. Снимки явно относились к тому же периоду — к семидесятым годам. Семья в сборе: отец, мать, сын. Вот только зачем Бёму понадобилось прятать такие обычные фотографии в тайнике под полом? И где сейчас его сын?

Во втором конверте был только рентгеновский снимок грудной клетки, без даты, без имени, без описания. Не вызывало сомнений только то, что на размытой картинке явно просматривались очертания сердца. И в самом его центре выделялось маленькое белесое пятно с четкими контурами: трудно сказать, был ли это дефект пленки или какой-то плотный светлый шарик внутри сердечной мышцы. Я вспомнил о трансплантации. Передо мной, несомненно, было изображение одного из двух сердец швейцарца. Первого или второго? Я аккуратно спрятал листок в конверт.

Наконец настал черед третьего конверта: я открыл его и остолбенел. Невозможно представить себе зрелище ужаснее того, что предстало перед моими глазами. Множество черно-белых снимков, запечатлевших картину страшной резни: детские трупы, подвешенные на крюках, будто марионетки из человеческой плоти, только вместо рук и половых органов у них кровавые сгустки; мертвые лица с разодранными губами и пустыми глазницами; руки, ноги, другие части тела, отрубленные и сваленные в кучу, точно в лавке мясника; головы в корках запекшейся крови, раскатившиеся по столу и взирающие на зрителя сухими невидящими глазами. Это были трупы людей негроидной расы, все без исключения.

Фотографии изображали не просто место, куда наспех свозили мертвецов. В этом мерзком помещении стены сверкали белой плиткой, словно в больнице или морге, там и сям лежали блестящие металлические инструменты. Скорее всего, здесь была оборудована какая-то жуткая лаборатория или устроена камера пыток Тайное логово чудовища, предающегося мерзким занятиям. Я вышел из машины. Отвращение и тошнота сдавили мне грудь. Освеженный утренней прохладой, я долго стоял так, время от времени бросая взгляд на фотографии. Я хотел ощутить их материальность, подчинить их своему сознанию, чтобы не выпустить их за рамки реальности. У меня ничего не вышло. Кричащая откровенность снимков, отпечатанных на крупнозернистой бумаге, создавала ощущение незримого присутствия где-то рядом со мной целой армии мертвецов. Кто и зачем учинил все эти зверства?

Я снова сел в машину, сложил все три конверта и поклялся в ближайшее время в них не заглядывать. Включил зажигание и поехал вниз, в Монтрё. В глазах у меня стояли слезы.

5

Я направился к центру города, чтобы попасть на улицу, идущую параллельно берегу озера. Запарковал машину на стоянке гостиницы «Ля Террас», светлой и величественной. Вяло плещущиеся волны Женевского озера сверкали под лучами солнца. Словно внезапно все вокруг озарилось золотым сиянием. Я расположился за столиком в саду гостиницы, лицом к озеру и горам в легкой дымке, обрамляющим пейзаж.

Несколько минут спустя появился официант. Я заказал охлажденный китайский чай. Решил немного поразмыслить. Смерть Бёма. Какие-то тайны, связанные с его сердцем. Утренние раскопки и пугающие находки. Пожалуй, многовато для обычного студента, собравшегося искать пропавших аистов.

— Последняя прогулка перед отъездом?

Я обернулся. Передо мной стоял тщательно выбритый инспектор Дюма. Он был в легкой полотняной куртке коричневого цвета и светлых льняных брюках.

— Как вы меня нашли?

— Это сущий пустяк. Вы все сюда приходите. Как будто все улицы Монтрё ведут к озеру.

— Кто это «вы все»?

— Гости. Туристы. — Он указал подбородком на людей, совершавших утреннюю прогулку вдоль берега. — Знаете, это очень романтичный уголок. Говорят даже, что здесь витает дух вечности. Здесь словно попадаешь в атмосферу «Новой Элоизы» Жан-Жака Руссо. Поведаю вам одну тайну: меня просто тошнит от всех этих избитых фраз. Думаю, большинство швейцарцев относятся к этому так же, как и я.

Я изобразил на лице улыбку.

— Вы, оказывается, можете быть циником. Выпьете что-нибудь?

— Да, кофе. Покрепче.

Я подозвал официанта и попросил принести один эспрессо. Дюма сел рядом со мной. Надел солнечные очки и молча стал ждать свой кофе. Он с серьезным видом внимательно рассматривал пейзаж. Когда принесли кофе, он выпил его одним глотком и вздохнул:

— Я ни на секунду не присел с того момента, как мы с вами расстались. Сначала разговаривал с доктором Варель. Помните, такая маленькая, насквозь прокуренная, в окровавленном халате. Она здесь недавно. Сомневаюсь, что она ожидала увидеть нечто подобное. — Дюма расхохотался. — Две недели, как приехала в Монтрё, и на тебе: ей приносят орнитолога, найденного в гнезде аистов и наполовину съеденного собственными птицами! Ну да ладно.

После больницы я заехал к себе переодеться. Потом отправился в комиссариат, чтобы обобщить то, что вы мне рассказали. — Дюма похлопал по карману куртки. — Ваши показания у меня с собой. Вы сможете сейчас их подписать. Незачем вас дергать. После комиссариата я решил совершить набег на дом Макса Бёма. То, что я там нашел, заставило меня сделать несколько телефонных звонков. За каких-нибудь полчаса я получил ответы на все мои вопросы. И вот я здесь!

— Каковы же ваши выводы?

— Вот в том-то все и дело. У меня нет никаких выводов.

— Не понимаю.

Дюма снова сложил руки и оперся ими о стол, потом повернулся ко мне и произнес:

— Я ведь вам уже говорил: Макс Бём был у нас знаменитостью. Значит, нужно сделать так, чтобы он отошел в мир иной спокойно и достойно. Как-то так, чтобы всем все было ясно и понятно.

— А на самом деле разве все не так?

— И да, и нет. Сама его кончина, кроме необычности места, где она произошла, вопросов не вызывает. Сердечный приступ. Тут не о чем говорить. Но со всем остальным сплошные неувязки. Я вовсе не собираюсь порочить память великого человека, вы же понимаете?

— Вы не хотите сказать мне, что у вас не сходится?

Дюма уставился на меня сквозь темные стекла очков:

— Это уж скорее вы могли бы мне что-нибудь сообщить.

— Что вы имеете в виду?

— Какова истинная цель вашего появления у Макса Бёма?

— Я вам все уже рассказал сегодня ночью.

— Вы солгали. Я проверил некоторые детали. У меня появились доказательства, что вы говорили неправду.

Я ничего ему не ответил. Дюма продолжал:

— Когда я немного порылся в шале Бёма, я понял, что до меня там уже побывали. Я бы сказал, прямо у меня под носом, потому что туда наведались за несколько минут до моего прихода. Я тут же позвонил в «Экомузей», где у Бёма тоже есть кабинет. У такого человека, как он, должны храниться дубликаты многих документов. Его секретарша, ранняя пташка, согласилась заглянуть в его бумаги и выудила из какого-то ящика одну невообразимую папку, в которой было все о пропавших аистах. Она тут же переслала мне по факсу основные страницы из дела. Мне продолжать?

Теперь настала моя очередь созерцать волны Женевского озера. На фоне пылающего горизонта вдали виднелись крохотные парусники.

— Потом выяснилось, что есть еще банк. Я позвонил в агентство Бёма. Орнитолог только что перечислил крупную сумму денег. У меня имеются имя, адрес и номер счета получателя.

Между нами повисло напряженное молчание. Это ледяное молчание обжигало, как холодный утренний воздух, и готово было разбиться на осколки и разлететься в разные стороны. Я заговорил первым:

— Похоже, вы уже сделали вывод.

Дюма улыбнулся, снял очки.

— Да, кое-какие мысли имеются. Думаю, вы запаниковали. Ведь со смертью Бёма все не так уж просто. Начнется расследование. А тут как раз вы только что получили от него солидную сумму за выполнение особого поручения и, неизвестно почему, здорово напугались. Вы забрались к нему в дом, чтобы стащить ваше досье и уничтожить следы ваших отношений. Вовсе не подозреваю вас в том, что вы хотели оставить себе эти деньги. Наверное, вы собирались их вернуть. Но кража со взломом — это довольно серьезно…

Я подумал о трех конвертах. И поспешно ответил:

— Инспектор, Макс Бём предложил мне работу, но речь шла только об аистах. Я не вижу в этом ничего подозрительного. В самое ближайшее время я верну ассоциации деньги, перечисленные…

— Никакой ассоциации не существует.

— Что-что?

— Нет никакой ассоциации, во всяком случае, в том смысле, в каком вы это понимаете. Бём работал один, он был единственным членом Ассоциации защиты европейского аиста. Он держал несколько наемных работников, закупал оборудование, арендовал помещения. Бём не нуждался ни в чьих деньгах. Он сам владел огромным состоянием.

От изумления я потерял дар речи. Дюма тем временем продолжал говорить:

— Его лицевой счет составлял более ста тысяч швейцарских франков. И к тому же Бём наверняка имел анонимные номерные счета в наших банках, и не в одном. На определенном этапе своей жизни орнитолог занимался весьма доходным делом.

— Что вы намерены делать?

— В данный момент ничего. Ведь этот человек мертв. Судя по всему, родственников у него нет. Я уверен, что он завещал свои деньги какой-нибудь международной организации вроде Всемирного фонда дикой природы или Гринписа. Следовательно, инцидент исчерпан. Тем не менее я хотел бы поглубже покопаться в этом деле. И мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь?

— Вы что-нибудь нашли у Бёма сегодня утром?

В моей голове молнией сверкнуло воспоминание о трех конвертах.

— Кроме моего собственного досье, ничего.

Дюма недоверчиво улыбнулся. Он поднялся и предложил:

— Может, прогуляемся?

Я поплелся по берегу следом за ним.

— Допустим, вы ничего не нашли, — снова заговорил Дюма. — Ведь, в конце концов, Бём был человек осторожный. Я уже навел о нем справки сегодня утром. И почти ничего не узнал. Ни о его прошлом. Ни о таинственной операции. Вы ведь помните: у него трансплантировано сердце. Очередная загадка. Знаете, что мне поведала доктор Варель? Что в новом сердце Бёма находился странный предмет, инородное тело, совершенно там ненужное. Крохотная капсула из титана — из него делают некоторые протезы, — зашитая в верхней части сердца. Обычно на пересаженное сердце ставят специальную скобу, чтобы легче было производить биопсию. Но здесь совсем другое дело. По словам Варель, у этой штуки нет никакого практического предназначения.

Я молчал и думал о светлом пятнышке на рентгеновском снимке. Значит, у меня находится изображение его второго сердца. Чтобы как-то закончить разговор, я спросил:

— И чем же я мог бы вам помочь, инспектор?

— Бём ведь вам заплатил, чтобы вы проследили маршрут миграции аистов. Вы собираетесь это сделать?

— Нет. Я решил вернуть деньги. Может, аисты просто решили покинуть Швейцарию и Германию, или их поглотил гигантский смерч — я-то что могу поделать? Плевал я на них.

— Очень жаль. Это путешествие могло бы принести большую пользу. Я начал в общих чертах восстанавливать биографию инженера Макса Бёма. Ваша поездка, вероятнее всего, позволила бы заглянуть в его прошлое, связанное с Африкой и Ближним Востоком.

— Что вы задумали?

— Поработать с вами в паре. Я — здесь. Вы — там. Я раскопаю все, что касается его денег и его операции. Я получу сведения о том, где и когда он бывал в командировках. А вы со своей стороны пройдете непосредственно по его следу — по маршруту полета аистов. Мы будем постоянно держать связь. Не пройдет и пары месяцев, как мы вытащим на свет божий всю жизнь Макса Бёма. Все его тайны, все его добрые дела и темные делишки.

— Темные делишки?

— Это я просто так сказал.

— Мне-то какая выгода от всей этой истории?

— Чудесное путешествие. Отсутствие претензий со стороны швейцарской полиции. — Дюма похлопал по карману куртки. — Мы вместе подпишем ваши показания. И забудем об их существовании.

— Ну а вы-то что выигрываете?

— Многое. Во всяком случае, это гораздо интереснее, чем разбираться с украденными дорожными чеками или пропавшими пуделями. Августовские будни в Монтрё — вовсе не подарок, уверяю вас, мсье Антиош. Сегодня ночью я не поверил вам, когда вы говорили о своих занятиях. Предмету, не вызывающему восхищения, не отдают десять лет своей жизни. Я ведь тоже вам врал: я влюблен в свою работу. Только она не отвечает мне взаимностью. Даже самый долгий день когда-нибудь кончается, и огорчения забываются. Я хочу заняться чем-то более серьезным. Судьба Бёма — любопытнейший объект для расследования, а в команде мы многого добьемся. Вы же интеллектуал, неужели эта головоломка вас не прельщает? Подумайте.

— Я возвращаюсь во Францию и позвоню вам завтра. Ведь мои показания могут подождать день-другой, не так ли?

Инспектор улыбнулся и кивнул. Он проводил меня до машины и на прощание протянул руку. Я уклонился от рукопожатия, усаживаясь за руль. Дюма снова улыбнулся и придержал дверцу автомобиля, не давая мне ее захлопнуть. Немного помедлив, он спросил:

— Можно я задам вам бестактный вопрос?

Я коротко кивнул в знак согласия.

— Что случилось с вашими руками?

Этот вопрос меня обезоружил. Я посмотрел на свои пальцы, искалеченные, покрытые бесчисленными шрамами, — они выглядели так уже много лет. Я пожал плечами:

— Произошел несчастный случай, когда я был еще маленьким. Я жил у няни, она занималась крашением тканей. Как-то раз один из бачков с кислотой упал, и его содержимое попало мне на руки. Больше мне нечего добавить. Все воспоминания стерлись от шока и боли.

Дюма продолжал рассматривать мои руки. Должно быть, он заметил мои увечья еще ночью, а теперь мог удовлетворить свое любопытство и разглядеть их во всех деталях. Я резко захлопнул дверцу машины. Дюма уставился на меня, затем добавил елейным голосом:

— Эти рубцы никак не связаны с тем несчастным случаем, что произошел с вашими родителями?

— Откуда вы знаете, что с моими родителями произошел несчастный случай?

— У Бёма весьма подробное досье.

Я рванул с места и покатил по набережной, даже не взглянув в зеркало заднего вида. Проехав несколько километров, я уже позабыл о несносных расспросах инспектора. В полной тишине я ехал по направлению к Лозанне.

Вскоре на залитом солнцем поле я заметил скопление черно-белых пятнышек. Постановил машину и подошел поближе, стараясь не шуметь. Посмотрел в бинокль и увидел аистов: это были именно они. Я приблизился к ним еще немного. В золотистом свете их нежное оперение напоминало бархат. Блестящий, плотный, шелковистый. По натуре я не большой любитель животных, но эти птицы, поглядывавшие в мою сторону с видом оскорбленных аристократов, действительно вызывали особенные чувства.

Здесь, в полях Вейсембаха, мне вспомнился Бём. Он выглядел таким счастливым, когда показывал мне свой маленький мир. Невысокий и широкоплечий, он стремительно несся сквозь густые посевы прямо к своему питомнику. Несмотря на полноту, двигался он с необычайной легкостью и гибкостью. В рубашке с короткими рукавами, полотняных брюках и с биноклем на шее он напоминал полковника в отставке, планирующего очередной маневр против воображаемого противника. Войдя внутрь вольера, Бём заговорил с птицами тихим голосом, полным нежности. Однако сначала птицы все же разбежались, бросая на нас пугливые взгляды.

Потом Бём подошел к гнезду, построенному в метре от земли. Это был венок из веток и земли, больше метра в диаметре, ровный, плоский и аккуратный внутри. Аистиха неохотно снялась с места, и Бём показал мне птенцов, сидящих в центре гнезда: «Шесть малышей, можете себе представить?» Маленькие аистята были покрыты сероватыми, отливающими зеленым перышками. Они таращили и без того круглые глаза и прижимались друг к другу. Внезапно я ощутил странную атмосферу теплоты, как у домашнего очага. Мягкий вечерний свет придавал этой сцене необъяснимую значительность. Внезапно Бём шепнул мне: «Трогательно, правда?» Я посмотрел ему прямо в глаза и согласно кивнул в ответ.

На следующий день утром Бём передал мне толстую папку со сведениями о тех, с кем мне предстояло связаться, а также карты и фотографии, и когда мы поднимались по лестнице из его кабинета, швейцарец остановил меня и сурово произнес: «Думаю, вы хорошо меня поняли, Луи. Это дело для меня необычайно важно. Непременно нужно отыскать моих аистов и разобраться в том, почему они исчезают. Это вопрос жизни и смерти!» На плохо освещенной лестнице я с трудом мог разглядеть лицо Бёма, но его выражение привело меня в ужас. Передо мной была белая маска, совершенно застывшая, словно готовая потрескаться. Мне стало ясно, что Бём чего-то смертельно боится.

Вдалеке птицы неспешно поднимались в воздух. Я проследил, как они медленно летели, рассекая светлое утреннее небо. С улыбкой на губах я пожелал им счастливого пути и отправился дальше.

На вокзале в Лозанне я очутился в половине первого. Скоростной экспресс до Парижа отправлялся через двадцать минут. Я нашел телефонную кабину в вестибюле вокзала и набрал свой номер, чтобы прослушать автоответчик. Мне звонил Ульрих Вагнер, немецкий биолог, с которым я встретился около месяца назад, готовясь на время стать орнитологом. Ульрих и его команда собирались следить за миграциями аистов через спутники. Они снабдили двадцать птиц миниатюрными японскими радиопередатчиками и таким образом теперь могли каждый день с высокой точностью определить их местонахождение с помощью поисковой системы «Аргус». Они предложили мне ознакомиться с полученными данными. Таким образом, они могли бы оказать мне неоценимую помощь, избавив от необходимости выискивать едва различимые колечки на лапках птиц. Его сообщение звучало так: «Началось, Луи! Они улетают! Система работает безукоризненно. Перезвоните мне. Я продиктую вам номера аистов и сообщу их координаты. Удачи!»

Получалось, что эти птицы буквально преследовали меня. Я вышел из телефонной кабинки. Пассажиры целыми семьями сновали по перрону; их щеки пылали от возбуждения, а огромные дорожные сумки били их по ногам. Туристы с любопытным и благодушным видом неторопливо куда-то направлялись. Я внимательно посмотрел на часы и зашагал к стоянке такси. На сей раз мой путь лежал в аэропорт.

II

София. Схватка

6

Сев в Лозанне на самолет, доставивший меня в Вену, я взял напрокат машину и к вечеру прибыл в Братиславу.

Макс Бём говорил мне, что первым пунктом моего путешествия должен быть именно этот город. Аисты из Германии и Польши каждый год пролетают через этот район. Дальше я мог перемещаться так, как сочту нужным, отыскивать птиц и следовать за ними, руководствуясь указаниями Вагнера. Кроме всего прочего, у меня были имя и адрес словацкого орнитолога Жоро Грыбински, говорившего по-французски. Я вступал в область познания.

Братислава представляла собой большой серый и безликий город, расчерченный длинными улицами и глыбами домов на равные прямоугольники, между которыми сновали маленькие красные и пастельно-голубые машинки, выпускающие облака черного дыма и, судя по всему, задавшиеся целью отравить весь город. Ощущение удушья усиливалось от невыносимой жары. И все же я впитывал каждый новый образ, каждую деталь новой для меня обстановки. Смерть Бёма, утренние тревоги и страхи словно удалились от меня на расстояние нескольких световых лет.

В записях Макса Бёма значилось, что Жоро Грыбински работал таксистом на Центральном вокзале Братиславы. Я без труда нашел стоянку. Водители автомобилей «Шкода» и «Трабант» мне сообщили, что рабочий день Жоро заканчивается в семь вечера. Они посоветовали подождать его в маленьком кафе напротив вокзала. Я подошел к террасе, где за столиками теснились немецкие туристы и хорошенькие секретарши. Заказав чашку чаю, я попросил официанта предупредить меня, когда появится Жоро, потом продолжил рассматривать все, что попадало в поле моего зрения. Я наслаждался тем, как далеко сейчас от меня моя прежняя жизнь. В Париже я жил в просторной дорогой квартире на пятом этаже дома, расположенного в центре, на бульваре Распай. Из шести комнат, имевшихся в моем распоряжении, я пользовался только тремя: гостиной, спальней и кабинетом. Но я очень любил разгуливать по этим обширным помещениям, где царили пустота и безмолвие. Квартира была подарком моих приемных родителей — очередным проявлением их щедрости, значительно облегчавшим мне жизнь, но совершенно не вызывавшим благодарности. Я терпеть не мог обоих стариков.

В моих глазах они были просто безликими обывателям, которые заботились обо мне издалека. За двадцать пять лет они написали мне всего несколько писем и встречались со мной, если посчитать, раз пять, не больше. Они вели себя так, словно дали моим погибшим родителям некое обещание и теперь, соблюдая предосторожность, выполняют его, преподнося мне подарки и выписывая чеки. Уже давным-давно я не ждал от них ни малейшего проявления нежности. Я продолжал тратить их деньги, хотя и вычеркнул этих двоих из своей жизни, — впрочем, все же втайне испытывая горечь.

В последний раз я видел Бреслеров в 1982 году — в тот день, когда они вручили мне ключи от квартиры. Пожилая пара выглядела не самым лучшим образом. Нелли уже исполнилось пятьдесят. Маленькая и сухая, как черствая корка, она носила голубоватый парик и без конца сдавленно хихикала: ее смешки напоминали чириканье воробьев, запертых в тесной клетке. Она была пьяна с утра до вечера. Что касается Жоржа, он тоже имел отнюдь не блестящий вид. Бывший посол Французской Республики, друг Андре Жида и Валери Ларбо, отныне он, судя по всему, предпочитал находиться в компании серых журавлей, нежели в обществе своих современников. Впрочем, теперь он изъяснялся только односложными словами или покачивал головой.

Сам я вел довольно уединенный образ жизни. Я не обзавелся подругой, у меня почти не было друзей, я редко выходил. Всего этого, вместе и в отдельности, я достаточно вкусил в двадцать лет. Я решил, что узнал все, что хотел. И вот в том возрасте, когда все торопятся жить, бегают по вечеринкам и пускаются во все тяжкие, я предпочел одиночество, аскетизм и науки. Добрый десяток лет я таскался по библиотекам, делал пометки и писал, вынашивая почти тысячу страниц своих раздумий. Я посвятил себя великому абстрактному миру мысли и реальности своих одиноких будней, когда компанию мне составлял один лишь мерцающий экран компьютера.

Единственной моей прихотью был дендизм. Я всегда испытывал затруднение, пытаясь описать свой внешний облик. В моем лице всего понемногу. С одной стороны, в нем есть определенная утонченность: четкие линии, оттененные ранними морщинками, резко очерченные скулы, высокий лоб. С другой стороны, у меня тяжелые веки, массивный подбородок, пористая кожа на носу. Тело мое тоже нельзя назвать совершенным. Несмотря на высокий рост и некоторую элегантность, я довольно коренастый и мясистый. Поэтому я неизменно с особой тщательностью подбирал себе одежду. Я всегда носил пиджаки изысканного покроя и брюки с безупречными стрелками. В то же время я с удовольствием использовал смелые цвета, рисунки, мелкие детали. Я принадлежал к числу тех, кто, надевая красную сорочку или пиджак на пяти пуговицах, считает это подлинно экзистенциальным актом. Каким теперь все это казалось далеким!

Солнце над Братиславой клонилось к закату, и я наслаждался каждой минутой, ловя обрывки фраз на незнакомом мне языке, вдыхая едкие выхлопы страдальчески хрипящих машин.

Ровно в девятнадцать тридцать передо мной возник какой-то человек и вопросил:

— Вы Луи Антиош?

Я встал, чтобы его поприветствовать, незаметно спрятав руки в карманы. Жоро тоже не подал мне руки.

— А вы, должно быть, Жоро Грыбински?

Он согласно кивнул с не самым приветливым видом. Он походил на ураган. На лоб падали крутые седые завитки. Глубоко сидящие глаза метали искры. Рот надменно кривился. Ему было лет пятьдесят. Одежда его представляла собой совершенно омерзительное тряпье, но ничто не могло испортить благородства его лица и жестов.

Я объяснил ему, для чего приехал в Братиславу, заявил, что хочу отыскать перелетных птиц. Его лицо просияло от радости. Он тут же сообщил, что уже двадцать лет ведет наблюдение за белыми аистами и знает здесь все места их остановок. Его рубленые французские фразы звучали весомо, как философские изречения. В свою очередь я рассказал ему о принципах эксперимента со спутниковой системой обнаружения и о том, что я буду получать точные данные о местонахождении птиц. Он внимательно меня выслушал, и на его губах заиграла улыбка. «Чтобы найти аистов, спутник не нужен. Пойдемте».

Мы сели в машину — сияющую чистотой «Шкоду». На выезде из Братиславы нас встретили огромные промышленные комбинаты, над которыми возвышались кирпичные трубы, полностью в духе социалистической символики. Нас преследовали усиленные жарой жуткие неотвязные запахи — тошнотворные, раздражающие. Дальше тянулись гигантские карьеры, населенные металлическими чудовищами. Наконец показались поля, пустынные и голые. Индустриальное зловоние сменилось запахом удобрений. Казалось, все вокруг было посвящено сверхпроизводству, истощавшему силы земли.

Мы ехали среди полей пшеницы, риса, кукурузы. Вдалеке виднелись тяжелые тракторы, вздымавшие тучи колосьев и пыли. Солнце палило уже не так нещадно, воздух стал прозрачнее. Ведя машину, Жоро одновременно внимательно вглядывался в горизонт, видел то, чего не видел я, и останавливался в тех местах, которые, как мне казалось, не отличались от других.

Наконец, он повернул на узкую каменистую дорогу, где царили тишина и покой… Теперь мы ехали вдоль застывшей зеленой лагуны. Вокруг сновало множество птиц. Цапли, журавли, коршуны, волоклюи то и дело проносились мимо, как артиллерийские снаряды. И никаких бело-черных птиц. Жоро досадливо поморщился. Отсутствие аистов казалось ему событием из ряда вон выходящим. Мы стали ждать. Жоро, бесстрастный, как статуя, не выпускал из рук бинокля. Я сел рядом с ним на раскаленную землю. Воспользовавшись паузой, я решил расспросить его:

— Вы занимаетесь кольцеванием аистов?

Жоро опустил бинокль.

— А зачем? Они улетают, потом возвращаются. Зачем их нумеровать? Я просто знаю, где они гнездятся, вот и все. Из года в год каждая птица возвращается в свое собственное гнездо. Все происходит с математической точностью.

— Вам удается разглядеть окольцованных птиц во время перелета?

— Да, конечно, некоторых я вижу. Даже веду им счет.

— Ведете счет?

— Я стараюсь разглядеть номера и записываю их. Фиксирую место, дату, время. За это я получаю вознаграждение. От одного швейцарца.

— Макса Бёма?

— От него самого.

Макс не предупредил меня, что Жоро один из его «часовых».

— И как давно вы получаете от него деньги?

— Лет десять.

— Почему он это делает, как вы думаете?

— Потому что он сумасшедший.

Жоро повторил: «Сумасшедший», — и покрутил пальцем у виска.

— Весной, когда аисты возвращаются, Бём звонит мне каждый день: «Ты видел номер такой-то? А такой-то? А вот еще такой-то видел?» В эту пору он бывает просто не в себе. Когда наступает май и все птицы уже на месте, он вздыхает с облегчением и перестает мне названивать. В нынешнем году произошло что-то ужасное. Из множества птиц вернулись единицы. Я думал, он не переживет. Однако все обошлось, он продолжает мне платить, а я выполняю свои обязанности.

Жоро внушал мне доверие. Я решил не сообщать ему, что швейцарец умер, и объяснил, что тоже работаю на Макса Бёма. Благодаря этому между нами установились вполне дружеские отношения. Поначалу в глазах Жоро я был пришельцем с Запада, богатым ничтожеством. Однако узнав, что мы оба работаем на одного и того же человека, он тут же стал более открытым. Теперь он обращался ко мне на «ты». Я достал фотографии аистов и пошел в наступление:

— У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу исчезновения наших птиц?

— Исчезли только определенные птицы.

— Что ты имеешь в виду?

— Не вернулись только окольцованные аисты. Главным образом те, у которых было по два колечка.

Эта информация имела огромное значение. Жоро взял у меня из рук фотографии.

— Посмотри-ка, — произнес он, протягивая мне несколько снимков. — Большая часть птиц окольцована дважды. Видишь, у них два колечка, — настойчиво повторил он. — И оба на правой лапке под суставом. Это означает, что все они какое-то время не могли летать.

— То есть?

— В Европе принято в первый раз кольцевать аистят, когда они еще не умеют летать. А чтобы надеть второе колечко, надо, чтобы спустя какое-то время птица снова, по той или иной причине, оказалась не в состоянии летать: например, она заболела, или ее ранили. Тогда-то ей и надевают второе кольцо. И фиксируют на нем время ее лечения. Вот здесь это хорошо видно, смотри.

Жоро протянул мне снимок. На двух колечках можно было отчетливо различить две даты: апрель 1984-го и июль 1987 года. Следовательно, в трехлетнем возрасте этот аист попал на лечение к Максу Бёму.

— Я вел записи, — добавил Жоро. — В семидесяти процентах случаев исчезали именно дважды окольцованные аисты. Калеки.

— И что ты об этом думаешь? — спросил я.

Жоро пожал плечами:

— Может, в Африке, Израиле или Турции появилась какая-нибудь болезнь. Может, именно такие аисты менее выносливы, чем другие. Может, колечки мешают им нормально добывать пищу среди растительности. Не знаю.

— Ты говорил об этом Бёму?

Жоро меня уже не слышал. Он поднес к глазам бинокль и тихонько пробормотал:

— Ага. Вот они. Там…

Прошло несколько секунд, и в небе появилась струящаяся и колышущаяся стая птиц светлой окраски. Они приближались. Жоро выругался по-словацки. Он ошибся: это были не аисты. Прямо над нашими головами на довольно большой высоте пролетели цапли. Тем не менее Жоро продолжал наблюдать за ними просто из удовольствия. В волнующей тишине летнего вечера я наблюдал за поведением хищных птиц. Меня поразили их удивительное изящество и легкость, так не свойственные человеческим существам. Глядя на этих пернатых, я понял, что нет ничего более таинственного, чем мир птиц, чем их природная грация, когда они мчатся, рассекая крыльями небо.

Наконец, Жоро тоже уселся на землю, пристроившись рядом со мной, и отложил в сторону бинокль. Он принялся свертывать сигарету. Я посмотрел на него и понял, почему он не захотел пожать мне руку. Его руки были изуродованы ревматизмом. Первые фаланги пальцев скрючились под прямым углом. Как у актера Жюля Берри, умело использовавшего свое увечье в довоенных картинах. Как у Джона Кэррадайна, снимавшегося в фильмах ужасов: тот не мог даже пошевелить своими окаменевшими костяшками. Между тем Жоро свернул папиросу за несколько секунд. Прежде чем закурить, он вновь заговорил:

— Сколько тебе лет?

— Тридцать два.

— Там, у себя во Франции, где ты живешь?

— В Париже.

— Ах, Париж, Париж…

В устах этого пожилого человека затасканное восклицание приобрело неожиданно глубокий смысл. Жоро закурил папиросу и устремил взгляд к горизонту.

— Бём заплатил тебе, чтобы ты отправился вслед за аистами?

— Именно так.

— Классная работенка! Думаешь, тебе удастся разведать, что с ними произошло?

— Надеюсь.

— Я тоже надеюсь. Ради Бёма. Если не получится, он помрет.

Я помолчал, потом решился:

— Жоро, Макс Бём умер.

— Умер? Да, малыш, это меня не удивляет.

Я рассказал ему об обстоятельствах смерти Бёма. Судя по всему, Жоро не слишком опечалился. Разве только из-за того, что ему больше не придется получать деньги. Я почувствовал, что ему не слишком нравились ни швейцарец, ни орнитологи вообще. Он презирал этих людей, считавших аистов своей собственностью, чуть ли не своей домашней птицей. Что явно не имело ничего общего с жизнью тысяч пернатых, свободно летавших в небе Востока там, где им хочется.

Вместо некролога Жоро поведал о том, как Макс Бём в 1982 году приехал в Братиславу, чтобы поручить ему эту работу. Швейцарец предложил жалованье в несколько тысяч чешских крон только за то, чтобы Жоро каждый год следил за перелетом аистов. Жоро принял его за сумасшедшего, но без колебаний согласился.

— Странно, что ты расспрашиваешь меня об этих птицах, — задумчиво произнес он, затягиваясь сигаретой.

— Почему?

— Потому что ты не первый. В апреле ко мне приезжали два странных типа и задавали те же вопросы.

— Кто они?

— Не знаю. Они были совсем не похожи на тебя, малыш. Думаю, они болгары. Две мерзкие скотины, один длинный, другой коротышка: я бы свой чемодан им стеречь не оставил. Болгары, они все негодяи, это всем известно.

— Почему они интересовались аистами? Они что, орнитологи?

— Они сказали, что являются членами международной организации «Единый мир» и проводят опрос по экологическим проблемам. Яне поверил ни единому их слову. Оба мерзавца сильно смахивали на шпионов.

«Единый мир». Я припомнил, что где-то уже слышал это название. Международная ассоциация, организующая гуманитарные акции по всей планете, в частности, в районах военных действий.

— Что ты им сказал?

— Ничего, — ответил Жоро и улыбнулся. — Они уехали. Вот и все.

— Они упоминали Макса Бёма?

— Нет. Не похоже, чтобы они знали кого-то из среды орнитологов. Говорю тебе, они шпионы.

В половине десятого совсем стемнело. Мы не видели ни одного аиста, зато я узнал много интересного. Вечер завершился в Сароваре, деревне, где жил Жоро, несколькими кружками чешского пива «Будвайзер» под аккомпанемент местных жителей, что-то оглушительно вещавших на родном языке. На головах мужчин красовались фетровые шапочки-пилотки, а женщины были замотаны в длинные фартуки. Все невыносимо громко орали, и Жоро громче всех: его обычная элегантность куда-то улетучилась. Ночь была теплая, и, несмотря на густой запах подгоревшего жира, я наслаждался временем, проведенным среди этих веселых людей, принимавших меня просто и радушно. Потом Жоро отвез меня в Братиславу, в «Хилтон», где Макс Бём зарезервировал мне номер. Я предложил Жоро платить ему какое-то время, чтобы мы могли вместе заняться поисками аистов. Словак улыбнулся в знак согласия. Оставалось лишь надеяться, что птицы встретятся нам в ближайшие дни.

7

Каждое утро в пять часов Жоро заезжал за мной, потом мы выпивали по чашке чаю на маленькой площади в Сароваре, светившейся в ночной синеве. После этого мы немедленно отправлялись в путь. Сначала по холмам, возвышающимся над Братиславой и над скрывающей ее едкой дымовой завесой. Аисты попадались нам редко. Иногда около одиннадцати утра внезапно появлялась стая птиц, но летела она так высоко, что ее едва можно было разглядеть. Пять сотен пернатых с белым и черным оперением, гонимых вперед безошибочным инстинктом. Их полет по спирали приводил меня в изумление: я-то считал, что они летят строго по прямой, держа крылья под углом и вытянув клюв. Мне вспомнились слова Макса Бёма: «Белый аист редко машет крыльями во время миграции, он планирует, используя теплые воздушные потоки, несущие его вперед. Это нечто вроде невидимых каналов, порожденных атмосферными процессами…» Таким образом, птицы летят точно на юг, скользя по струе горячего воздуха.

По вечерам я сверялся со спутниковыми данными. Я получал географические координаты каждого аиста: широту и долготу, с точностью до минут. С помощью карты я без труда определял направление и дальность их передвижений. В моем портативном компьютере имелась цифровая карта Европы и Африки, где отмечалось местоположение птиц. Таким образом, я с удовольствием мог следить на экране за перемещением птиц.

Аисты делились на два типа. Аисты из Западной Европы, направляющиеся в Северную Африку, летели над Испанией и Гибралтарским проливом. По пути к ним присоединялись еще многие тысячи особей, и все вместе они добирались до Мали, Сенегала, Центральной Африки или Конго. Аисты с Востока, раз в десять превосходившие по численности западных, отправлялись в путь из Польши, России и Германии. Они пролетали над проливом Босфор, достигали Ближнего Востока и, миновав Суэцкий канал, оказывались в Египте. Дальше их путь лежал через Судан и Кению и завершался в Южной Африке. Такое путешествие составляло двадцать тысяч километров.

Из двадцати аистов, снабженных радиомаяками, двенадцать отправились по восточному, а остальные — по западному маршруту. Восточные аисты следовали обычной дорогой: сначала Берлин, потом через Восточную Германию до Дрездена, дальше вдоль польской границы в Чехословакию, к Братиславе, где я их и поджидал. Система спутникового слежения работала превосходно. Ульрих Вагнер был в полном восторге: «Это же просто фантастика! — заявил он мне по телефону в третий вечер моего пребывания в Братиславе. — Понадобились десятилетия, чтобы с помощью наблюдения за окольцованными птицами хотя бы приблизительно установить маршрут их миграции. Благодаря электронике мы за какой-нибудь месяц будем точно знать, где и в какие сроки аисты совершают свой перелет».

В те дни мне уже начало казаться, что Швейцария и ее тайны никогда не существовали. Впрочем, уже 23 августа я получил факс от Эрве Дюма: я уведомил его о своем отъезде, добавив при этом, что в настоящее время меня интересуют только аисты, но никак не прошлое Макса Бёма. А вот инспектор федеральной полиции, напротив, основательно увлекся изучением жизненного пути старого швейцарца. Его первое послание представляло собой настоящий роман, написанный нервно и жестко, что никак не вязалось с мечтательностью и мягкостью автора. Кроме того, он обращался ко мне по-дружески: видимо, решил забыть о нашей последней встрече.

От кого: Эрве Дюма

Кому: Луи Антиошу

Отель «Хилтон», Братислава.

Монтрё, 23 августа 1991 года, 20 часов.

Дорогой Луи!

Как проходит ваше путешествие? Что касается меня, я продвигаюсь вперед семимильными шагами. За четыре дня расследования мною установлено следующее.

Макс Бём родился в 1934 году в Монтрё. Единственный сын торговца антиквариатом, он учился в Лозанне и в двадцать шесть лет получил диплом инженера. Тремя годами позже, в 1963-м, по направлению Инженерного общества поехал в Мали. Он принимал участие в разработке проекта строительства дамб в дельте Нигера. В 1964 году политические беспорядки вынудили его покинуть страну и вернуться в Швейцарию. Теперь уже Бём отправился в Египет: все то же Инженерное общество командировало его на строительство Асуанской плотины. В 1967 году «шестидневная война» между Египтом и Израилем на Синайском полуострове заставила его опять вернуться на родину. Проведя год в Швейцарии, в 1969 году Бём вновь отправился в путь, теперь уже в Южную Африку, где находился в течение двух лет. На сей раз он работал на компанию «Де Бирс», мировую алмазную империю. Он контролировал строительство наземных сооружений системы шахт. Затем, в августе 1972 года, он обосновался в Центрально-Африканской Республике. К тому времени страна уже была в руках Жана-Беделя Бокассы.

Бём стал техническим советником президента. Он непосредственно отвечал за несколько направлений: строительство, кофейные плантации, алмазодобывающие шахты. Что происходило с ним в течение всего 1977 года, во время переворота, остается тайной для следствия: никакой информации. Следы Макса Бёма вновь обнаруживаются только в начале 1979 года в Швейцарии, в Монтрё. Он был совершенно разбит, буквально раздавлен временем, проведенным в Африке. С сорока пяти лет Бём стал заниматься одними только аистами. Все, с кем я разговаривал, — его бывшие коллеги, работавшие с ним вместе в прежние времена, — говорят о нем примерно одно и то же: Бём был человеком несговорчивым, суровым и даже жестоким. Многие упоминали о его любви к птицам, порой превращавшейся в навязчивую идею.

Что касается его семьи, то и здесь я обнаружил кое-что интересное. Макс Бём познакомился со своей будущей женой, Ирен, в 1962 году, когда ему было двадцать восемь лет. Вскоре он женился на ней. По прошествии нескольких месяцев от этого союза родился мальчик, Филипп. Инженер всегда проявлял глубочайшую привязанность к своей семье, повсюду следовавшей за ним и вынужденной приноравливаться к новым климатическим условиям и различным культурам. Впрочем, в начале 70-х Ирен неоднократно появлялась в Швейцарии. Она бывала там довольно часто, а в Африку ездила все реже и реже, однако регулярно писала мужу и сыну. В 1976 году она окончательно вернулась в Монтрё. Год спустя она скончалась от обширной раковой опухоли; примерно в то же время исчез из поля зрения Макс Бём. Тогда же теряется и след их сына, Филиппа, которому тогда исполнилось пятнадцать лет. С тех пор о нем не поступало никаких сведений. Филипп Бём не появился, даже когда умер его отец. Может, его тоже нет в живых? Или он живет за границей? Полная неопределенность.

О деньгах Макса Бёма мне не удалось узнать ничего нового. Анализ его личных счетов и счетов его ассоциации показал, что инженер обладал состоянием в восемьсот тысяч швейцарских франков. Следов номерного счета не обнаружено (хотя я лично убежден, что он есть). Когда и каким образом Бёму удалось раздобыть такое количество денег? Во время своих странствий он, должно быть, не раз и не два принимал участие во всяких «темных» делах. Такая возможность у него наверняка имелась. Я склоняюсь к тому, что это могло быть как-то связано с Бокассой — золото, алмазы, слоновая кость… Сейчас я жду обзора документов по двум судебным процессам над диктатором. Может, где-нибудь всплывет имя Макса Бёма.

Самой большой загадкой на сегодня остается сделанная ему пересадка сердца. Доктор Катрин Варель пообещала мне навести справки в больницах и клиниках Швейцарии. Но ей ничего не удалось найти. Во Франции и в других европейских странах тоже ничего. Тогда где и когда это произошло? В Африке? Не такое уж абсурдное предположение, как может показаться на первый взгляд, ведь первую пересадку человеческого сердца осуществил Кристиан Барнард в 1967 году в Кейптауне — а это как раз в Южной Африке. В 1968 году Барнард сделал уже вторую пересадку сердца. А Бём приехал в Южную Африку в 1969 году. Там ли его оперировали? Я проверил: в архивах клиники Барнарда нет никаких упоминаний о швейцарце.

Еще одна странность: похоже, Бём был крепок как дуб. Я еще раз перерыл все его шале, пытаясь найти хоть один рецепт, результаты каких-нибудь анализов, какую-нибудь медицинскую карточку. Ничего. Я изучил его банковские и телефонные счета: ни одного чека, ни одного звонка, так или иначе связанного с кардиологией или с больницей. А между тем трансплантация сердца — это дело нешуточное. Пациент должен постоянно наблюдаться у врача, делать кардиограммы, биопсию, кучу анализов. Может, он проходил исследования за границей? Бём много путешествовал по Европе, и аисты служили прекрасным поводом, чтобы ездить в Бельгию, Францию, Германию и другие страны. И тут снова тупик.

На этом я и застрял. Как видите. Макса Бёма со всех сторон окружают тайны. Поверьте, Луи, дело Бёма существует. Хотя здесь, в комиссариате Монтрё, его уже закрыли. Газеты в трауре, все убиваются по «человеку, спасавшему аистов». Какая ирония судьбы! Погребение состоялось на кладбище Монтрё. Присутствовали все официальные лица, все «видные» горожане, произносившие речи и соперничавшие в пустословии.

И последнее. Бём завещал все свое состояние известной в Швейцарии гуманитарной организации «Единый мир». Возможно, этот факт даст нам новую версию. Я продолжаю расследование.

Сообщите мне, что у вас новенького.

Эрве Дюма

Инспектор не переставал меня удивлять. За какие-нибудь несколько дней он столько всего раскопал. Я тотчас отправил ему по факсу ответное послание. Я так ничего и не сказал ему о документах Бёма. По этому поводу я испытывал угрызения совести, но необъяснимое чувство стыдливости было сильнее меня. Интуиция подсказывала мне, что не нужно раскрывать все карты, что с документами такой сокрушительной силы следует обращаться осторожно.

Было два часа ночи. Я выключил свет и продолжал сидеть в темноте, разглядывая игру теней, четких, словно на экране. Какова все-таки истинная сущность Макса Бёма? И какую роль во всей этой истории играли аисты, интересовавшие, судя по всему, не его одного? Не в них ли крылась тайна — возможно, настолько ужасная, что она была недоступна моему пониманию? Более чем когда-либо я преисполнился решимости следовать за птицами. До самой разгадки их тайны.

8

На следующее утро я встал позже обычного, с сильной головной болью. Жоро ждал меня в холле. Мы немедленно выехали. Днем Жоро стал расспрашивать меня о жизни в Париже, о моей судьбе, об учебе. Мы сидели на склоне холма. Земля рассыпалась от жары, только несколько баранов обгладывали сухие ветки кустарника.

— А женщины, Луи? У тебя в Париже есть женщина?

— Были. Несколько женщин. Но я, наверное, по натуре одиночка. И девушек, судя по всему, это не очень-то расстраивает.

— Как же так? Я-то думал, что в таких шикарных пиджаках ты очень нравишься парижским девушкам.

— Все дело в прикосновении, — пошутил я и протянул ему свои руки, чудовищные, с грубыми рубцами и шероховатыми ногтями — следами моего забытого прошлого.

Жоро подошел поближе и внимательно осмотрел шрамы. Он тихонько присвистнул сквозь зубы, то ли восхищенно, то ли сочувственно.

— Как это тебя угораздило, а, малыш? — едва слышно произнес он.

— Я был тогда совсем маленький, жил в деревне, — соврал я. — Керосиновая лампа взорвалась прямо у меня в руках.

Жоро опустился на землю рядом со мной, повторяя: «О господи!» У меня уже вошло в привычку врать про несчастный случай всякий раз по-разному. Это стало своего рода причудой, удобным способом давать отпор чужому любопытству и скрывать свое смущение. Но Жоро вдруг добавил сдавленным голосом:

— У меня тоже есть рубцы.

И он повернул свои руки ладонями вверх. Они были изуродованы ужасными вздутыми шрамами. С большим трудом он расстегнул верхние пуговицы рубашки. Его туловище оказалось сплошь исполосовано такими же рубцами, напоминающими следы от ударов плетьми, с крупными розовыми точками через равные промежутки. Я вопросительно взглянул на словака и понял, что он решил поделиться со мной своей историей — тайной его плоти. Он рассказывал глухим голосом на безупречном французском, словно специально подучил язык, чтобы поведать мне о своей судьбе.

— Когда в 1968 году в нашу страну были введены войска Варшавского договора, мне исполнилось тридцать два года. Столько же, сколько сейчас тебе. Это нашествие стало для меня крахом мечты о социализме с человеческим лицом. В то время я жил в Праге со своей семьей. До сих пор помню, как дрожала земля, когда шли танки. Раздавался такой отвратительный лязг, словно железные корни вгрызались в землю. Я помню первые взрывы, удары прикладов, аресты. Мне не хотелось во все это верить. Наш город, наша жизнь — все разом потеряло смысл. Люди укрывались в своих домах. В наших мозгах поселились смерть и страх. Мы начали сопротивляться — особенно молодежь. Но танки раздавили и наши тела, и наш протест. И тогда однажды ночью мы — я и мои родные — решили бежать на запад через Братиславу. Это показалось нам вполне возможным. Знаешь, ведь оттуда рукой подать до Австрии!

Двух моих сестер подстрелили, когда они уже миновали полосу колючей проволоки на границе. Моему отцу очередь разнесла череп. Половина головы вместе с фуражкой отлетела в сторону. А мама застряла в колючей проволоке, зацепившись за ее шипы. Я пытался ее освободить. Ничего не получалось. Она стонала, дергалась, как безумная. Но с каждым ее движением шипы все прочнее цеплялись за пальто, все глубже вонзались в ее тело — а над нашими головами свистели пули. Я был весь в крови, я изо всех сил старался разорвать эту проклятую проволоку. Мамины крики будут звучать у меня в ушах до самой смерти.

Жоро закурил сигарету. Давно он не ворошил эти ужасные воспоминания.

— Русские нас арестовали. Матери я больше не видел. Я провел четыре года в исправительном лагере в Пьедве. Четыре года я подыхал в холоде и грязи, а мотыга словно приросла к моим рукам. Я постоянно думал о матери, о колючей проволоке. Ходил вдоль ограды лагеря и трогал железные шипы, причинившие ей столько страданий. Это моя вина, думал я. Моя вина. И я сжимал в кулаке эти острые иглы, сжимал до тех пор, пока кровь не начинала сочиться между пальцами. Однажды я украл несколько обрывков проволоки. Обмотал ею предплечья, получилось нечто вроде наручей, как в рыцарских доспехах. Я стал носить их под курткой. Каждый удар киркой, каждое движение раздирали мои мышцы. Таким образом я пытался искупить свою вину. Несколько месяцев спустя я обмотал проволокой все тело. Больше я уже не смог работать. Каждое движение причиняло невыносимую боль, мои раны стали воспаляться. В конце концов я просто рухнул на землю. Я был сплошной раной, гангренозной, кровоточащей, гноящейся.

Очнулся я через несколько дней в лагерной больнице. Яне чувствовал ни рук, ни ног — только нестерпимую боль; все тело представляло собой рваную рану. И тогда я увидел их. В полузабытьи за грязными стеклами окон я заметил белых птиц. Я решил, что это ангелы. Я подумал: должно быть, я в раю и это ангелы прилетели, чтобы меня встретить. Но нет, меня окружал все тот же ад. Просто наступила весна и вернулись аисты. Я наблюдал за ними, пока выздоравливал. Их было несколько пар, устроившихся на верхушках сторожевых вышек. Как бы тебе это объяснить… Великолепные птицы, парящие над всеми земными бедами, над человеческой жестокостью. Я смотрел на них, и это придавало мне мужества. Я наблюдал за тем, как они ведут себя, как по очереди высиживают яйца, как потом из гнезда высовываются черные клювы аистят, как малыши пытаются летать и, наконец, как в августе они отправляются в великое путешествие… Целых четыре года, прилетая каждую весну, аисты давали мне силы жить. Кошмары прошлого по-прежнему жили внутри меня, но белые птицы, парящие в лазури небес, стали моей последней соломинкой. Знаешь, это ужасно, что я за нее ухватился. Я отбыл свой срок. Вкалывал как собака под надзором русских, хлебая грязь и дрожа от холода, слыша крики парней, которых истязали конвоиры. Тогда-то я и выучил французский, занимаясь с одним убежденным коммунистом, неведомо как оказавшимся в лагере. Выйдя на свободу, я забрал свой партбилет, а потом купил бинокль.

Стемнело. Не появился ни один аист, кроме тех, что изменили судьбу Жоро. Мы молча сели в машину. По краю поля на корявых ветвях поблескивала колючая проволока, образуя фантастические орнаменты.

* * *

Первые аисты с радиомаяками появились в окрестностях Братиславы 25 августа. В конце дня я ознакомился с данными системы «Аргус», и оказалось, что две птицы находятся в пятнадцати километрах западнее Саровара. Жоро выразил сомнение, но согласился изучить карту. Место было ему знакомо: в этой долине, по его словам, аисты отродясь не останавливались. К семи вечера мы добрались до лагуны. Мы ехали, внимательно всматриваясь в небо и оглядывая местность. Нигде никаких признаков птиц. Жоро не скрывал усмешки. За те пять дней, что мы вели наблюдение за пернатыми, мы видели только несколько небольших стай, да и то так далеко и так неясно, что это вполне могли оказаться коршуны или другие хищные птицы. Если сегодня, благодаря компьютеру, мы обнаружим аистов, Жоро Грыбински ждет позорное поражение.

Тем не менее он вдруг прошептал: «Вот они». Я поднял глаза. На багряном небосводе кружила стая птиц. Сотня аистов медленно опускалась на островки водной глади, разбросанные среди болота. Жоро одолжил мне бинокль. Я неотрывно следил за тем, как птицы планируют, вытянув клюв и выискивая голубые пятна воды. Это было чудесное зрелище. Теперь у меня, наконец, начало складываться представление о том, как крылатые путешественники попадают в Африку. Среди их подвижной и шумной ватаги находились и две птицы с электронными устройствами. Радостная дрожь пробежала по моему телу. Спутниковая система работала. С точностью до перышка.

27 августа я снова получил факс от Эрве Дюма. Его расследование пока больше не продвинулось. Ему пришлось заниматься повседневными служебными делами, однако он продолжал звонить во Францию в поисках свидетелей — знакомых Макса Бёма по Центральной Африке. Дюма упорно копал в этом направлении, поскольку был убежден, что именно там Бём проворачивал какие-то темные дела. В конце послания он называл имя одного инженера, специализировавшегося на сельском хозяйстве и вроде бы работавшего в Центральной Африке с 1973-го по 1977 год. Инспектор рассчитывал приехать во Францию и перехватить его, едва тот вернется из отпуска.

28 августа мне пришло время отправляться в путь. Десять аистов покинули окрестности Братиславы, а самые проворные, пролетавшие по сто пятьдесят километров в день, уже достигли Болгарии. Повторить их маршрут на машине оказалось для меня неразрешимой проблемой: они летели над территорией бывшей Югославии, где уже начались крупные неприятности. Изучив карту, я решил объехать стороной этот пороховой погреб, перемещаясь вдоль границы по румынской стороне — благо румынская виза у меня имелась. Затем через небольшой городок Калафат я попадал в Болгарию, а оттуда прямиком отправлялся в Софию. Предстояло проехать около тысячи километров. Я предполагал преодолеть это расстояние за полтора дня, принимая во внимание задержки на границе и состояние дорог.

Утром я заказал на вечер следующего дня номер в «Шератоне» в Софии, потом принялся звонить некоему Марселю Минаусу — очередному человеку из списка Бёма. Минаус был не орнитологом, а лингвистом: он должен был помочь мне связаться с болгарским специалистом по аистам, Райко Николичем. После нескольких неудачных попыток меня, наконец, соединили, и я смог поговорить с французом, живущим в Софии. Он очень обрадовался моему звонку. Я назначил ему свидание на следующий вечер, после десяти часов, в холле «Шератона». Повесил трубку, по факсу сообщил Дюма свои новые координаты и закрыл сумку. Быстро оплатил гостиничный счет и покатил к Саровару, чтобы попрощаться с Жоро Грыбински. Никаких сердечных излияний не было. Мы обменялись адресами. Я обещал прислать ему приглашение: без этого его никогда не пустили бы во Францию.

Через несколько часов я уже подъезжал к Будапешту, столице Венгрии. В полдень я остановился на придорожной стоянке и позавтракал протухшим салатом под сенью бензоколонки. Несколько девушек, светловолосых, легких, как пшеничные колоски, гордо поглядывали на меня, краснея до ушей. Строгая линия бровей, широкие скулы, светлые волосы: эти юные девы в точности соответствовали восточноевропейскому типу красоты, каким я его себе представлял. Столь очевидное совпадение очень меня расстроило. Я всегда был непримиримым противником общепринятых мнений и избитых фраз. Я не знал, что мир устроен значительно проще и понятнее, чем можно подумать, и пусть даже его истины банальны, они от этого не становятся менее прекрасными. Удивительное дело: после испытанного потрясения меня охватила неистовая радость. В час дня я продолжил свой путь.

9

Я подъезжал к Софии вечером следующего дня, под проливным дождем. Вдоль неровных мостовых выстроились кирпичные здания, грязные и обветшалые. По улицам скользили и подскакивали «Лады», напоминающие старые игрушечные машинки. Они кое-как разъезжались с дребезжащими трамваями. Эти самые трамваи были главной достопримечательностью Софии. Они возникали из ниоткуда, производили невообразимый грохот и плевались голубыми искрами, заливаемые небесными потоками. За окнами в дрожащем и внезапно тускнеющем свете виднелись замкнутые лица пассажиров. Казалось, в этих странных вагонах проводился небывалый эксперимент: как будто кто-то нарочно бил бледными монотонными разрядами электричества по скоплению бескровных морских свинок.

Я ехал наугад, не зная куда. Вывески были написаны кириллицей. Правой рукой я выудил из сумки купленный в Париже путеводитель. Листая его, я по счастливой случайности вырулил на площадь Ленина. Осмотрелся. Архитектура напоминала гимн небесам, исполняемый во время бури. Мрачные мощные здания с маленькими окошками окружали меня со всех сторон. Четырехгранные башни с остроконечными верхушками были прорезаны бесконечным множеством бойниц. Их неприветливые цвета смутно выделялись на фоне ночной темноты, опустившейся на город. Справа виднелся грустный черный силуэт старой церкви. Слева, словно аванпост победоносного капитализма, раскинулся во всей красе «Шератон-София-Отель-Балкан». В нем останавливались все деловые люди из Америки, Европы и Японии. Здесь они старались укрыться от уныния социализма, словно от проказы.

В самом центре холла, под гигантскими люстрами меня уже ждал Марсель Минаус. Я тотчас же узнал его. Он сказал мне по телефону: «Я ношу бороду, и у меня заостренный череп». Однако Марсель являл собой нечто гораздо большее. Это была ходячая икона. Высокий, массивный, он напоминал медведя, чуть сутулился и косолапил, а руки его свисали вдоль туловища. Настоящая гора, на вершине которой — голова православного патриарха с длинной бородой и великолепной формы носом. Его глаза были отдельной поэмой: зеленые, живые, окруженные темным ореолом, они словно горели огнем какой-то древней балканской веры. Череп его действительно напоминал митру: совершенно лысый и устремленный к небесам, словно молитва.

— Хорошо добрались?

— Более или менее, — ответил я, уклоняясь от рукопожатия. — С самой границы льет дождь.

Я пытался ехать с нормальной скоростью, но ущелья и разбитые дороги заставляли меня все время тормозить, и я…

— Вы знаете, сам я езжу только на автобусе.

Я оставил багаж у портье и вместе со своим спутником отправился в главный ресторан отеля. Марсель уже обедал, но охотно снова уселся за стол.

Сорокалетний Марсель Минаус, француз по паспорту, был кем-то вроде странствующего интеллектуала; этот лингвист-полиглот свободно владел польским, болгарским, венгерским, чешским, сербским, хорватским, македонским, албанским, греческим… да, и, разумеется, цыганским языком, который считал своей основной специальностью. Он написал об этом языке несколько книг и составил учебник для детей, чем особенно гордился. Уважаемый член многочисленных ассоциаций, от Финляндии до Турции, он мотался по симпозиумам и жил нахлебником то в Варшаве, то в Бухаресте.

Мы покончили с едой в половине двенадцатого. Об аистах почти не говорили. Минаус только попросил поподробнее рассказать об эксперименте со спутником. Он ничего не понимал в птицах, но обещал на следующий день представить меня Райко Николичу, «лучшему орнитологу на всех Балканах», как он торжественно провозгласил.

Пробило полночь. Я назначил Марселю встречу на семь часов утра в холле гостиницы. Нам оставалось только взять машину напрокат и отправиться в Сливен, где жил Райко Николич. Минаус, кажется, был в восторге от предстоящей поездки. Я поднялся к себе в номер. Меня ожидало послание, просунутое под дверь. Пришел факс от Дюма.

От кого: Эрве Дюма

Кому: Луи Антиошу

Шератон-София-Отель-Балкан

Монтрё, 29 августа 1991 года, 22 часа.

Дорогой Луи!

Непростой денек выдался у меня во Франции, но поездка того стоила. Наконец-то я встретился с человеком, которого искал, — Мишелем Гийяром, инженером-агрономом, пятидесяти шести лет. Целых четыре года он провел в Центральной Африке. Четыре года в сырых джунглях, на плантациях кофе… с Максом Бёмом! Я отловил Гийяра в Пуатье, в его собственном доме: он только что вернулся с семьей из отпуска. Благодаря ему я могу в деталях воспроизвести весь африканский период жизни Макса Бёма. Факты таковы:

Август 1972 года. Макс Бём прибывает в Банги, столицу Центрально-Африканской Республики. С ним его жена и сын, и ему, по всей видимости, безразлична политическая ситуация в стране, находящейся в безраздельной власти пресловутого Бокассы, провозгласившего себя «пожизненным президентом». Бём и не такое видал. Он только что вернулся с алмазных приисков Южной Африки, где люди работали голыми, а на выходе их просвечивали рентгеном, дабы удостовериться, что они не проглотили камешек-другой. Бём поселился в великолепном колониальном доме и приступил к работе. Сначала швейцарец руководил строительством большого здания по проекту самого Бокассы, названному «Пасифик-2». Бём произвел впечатление на Бокассу, и тот предложил ему заняться другими делами. Бём дал согласие.

1973 год. За несколько месяцев швейцарец организовал службу безопасности, призванную охранять кофейные поля в Лобае, провинции на юге страны, в непроходимых джунглях, где массовое разграбление плантаций стало настоящим бедствием: деревенские жители воровали кофе до основного сбора урожая. Тогда-то Гийяр и познакомился с Бёмом, поскольку разрабатывал программу развития сельского хозяйства в этом регионе. Агроном помнит его как человека жесткого, по-военному сурового, но честного и искреннего. Впоследствии, когда Бокасса захотел получить заем на строительство двухсот вилл, Бём выступил в роли поручителя Центрально-Африканской Республики перед правительством Южной Африки, где его все знали. Заем был получен. Тогда Бокасса предложил швейцарцу другую работу, связанную с добычей алмазов. Диктатор буквально помешался на алмазах. Именно благодаря драгоценным камням он сколотил большую часть своего состояния (вы, наверное, слышали забавные истории на эту тему: о знаменитой «банке из-под варенья», куда Бокасса складывал камешки, которые любил демонстрировать гостям; о фантастически красивом алмазе «Катрин Бокасса», формой напоминающем плод манго и украшавшем императорскую корону; о скандальных «подарках» французскому президенту Валери Жискар д'Эстену и т. п.). Короче говоря, Бокасса предложил Бёму ездить на месторождения — на севере, в полупустынной саванне, и на юге, в непроходимых лесах, — и осуществлять надзор за разведкой алмазов. Диктатор рассчитывал, что инженер сумеет рационально организовать разработки и пресечь нелегальную добычу.

Бём изъездил все прииски, как на пыльном севере, так и на лесистом юге. Он наводил ужас на шахтеров своей жестокостью и прославился тем, что изобрел одно наказание. В Южной Африке, когда хотели наказать вора, ему ломали лодыжки, после чего заставляли работать дальше. Бём придумал другой способ: с помощью острых кусачек преступнику перерезали ахиллесово сухожилие. Быстро и эффективно, однако в сыром лесу раны воспалялись. Гийяр лично видел несколько человек, погибших от нагноения.

В те времена Бём курировал деятельность многих организаций, среди которых были Центрошахта, Центральноафриканская алмазная компания (ЦААК), «Корона» и Центральноафриканское горнопромышленное общество (ЦАГПО) — официальные учреждения, прикрывавшие не менее официальные махинации Бокассы. Макс Бём, эмиссар диктатора, не принимал участия в его темных делишках. По словам Гийяра, Макс Бём весьма отличался от прихвостней и льстецов, окружавших Бокассу. Он никогда не был сотрудником ни одной из организаций Бокассы. Поэтому его имя не упоминалось ни на одном из двух судебных процессов против диктатора, я это проверил.

1974 год. Бём оказывал сопротивление Бокассе, вовсю занимавшемуся незаконной торговлей и рэкетом и все чаще запускавшему лапу в государственную казну. Одна из его мошеннических операций напрямую затронула самого Бёма. Получив заем от южноафриканского правительства, Бокасса не построил и половины из запланированного числа вилл, забрал себе заказ на их меблировку, а потом потребовал, чтобы ему заплатили за все двести домов. Бём, будучи причастным к получению займа, во всеуслышание резко выразил свое негодование. И его тут же отправили за решетку, правда, потом освободили. Он был необходим Бокассе: с тех пор, как он стал контролировать алмазные прииски, добыча резко возросла.

Позднее Бём выступал против Бокассы и в связи с колоссальной контрабандой слоновой кости и неизбежным массовым истреблением животных. Совершенно неожиданно для всех его требования были удовлетворены. Диктатор продолжал торговать слоновой костью, но согласился организовать заповедник в Байанге близ Нолы, на крайнем юго-западе ЦАР. Заповедник существует и до сих пор. Там можно увидеть последних в Центральной Африке лесных слонов.

Если верить Гийяру, Бём был личностью противоречивой. Он вел себя удивительно жестоко по отношению к африканцам — например, собственными руками убил несколько человек, занимавшихся нелегальной добычей алмазов, — но в то же время постоянно жил среди чернокожих. Он терпеть не мог европейское общество Банги, дипломатические приемы, вечера в клубах. Бём был мизантропом, он смягчался только тогда, когда находился в лесу, среди зверей и птиц, особенно рядом с аистами.

В октябре 1974 года в восточной саванне Гийяр наткнулся на Бёма, разбившего лагерь в зарослях травы, в компании своего проводника. Вооружившись биноклем, швейцарец ждал прилета аистов. Тогда-то он и рассказал молодому инженеру, как он спас аистов в своей родной стране и как он каждый год ездит туда, чтобы полюбоваться на птиц, возвращающихся с юга. «Что вы в них нашли?» — спросил Гийяр. Бём ответил просто: «Они меня успокаивают».

О семье Бёма Гийяр мало что знает. В 1974 году Ирен Бём уже не жила в Африке. Гийяр припомнил, что это была маленькая неприметная женщина с желтоватым цветом лица, она часто оставалась одна в своем большом колониальном доме. Зато инженер хорошо знал Филиппа, их сына, который иногда сопровождал отца в его экспедициях. Сходство отца и сына, видимо, было просто поразительным: одинаковое телосложение, одинаково широкие лица, одинаковая стрижка ежиком. Между тем характером Филипп пошел в мать: застенчивый, беспечный, мечтательный, он подчинялся авторитету отца и молча переносил его суровые методы воспитания. Бём хотел «сделать из него мужчину». Он брал его с собой в неспокойные районы, учил обращению с оружием, давал ему разные поручения, — и все для того, чтобы закалить его.

1977 год. Из Мбаики Бём отправился на разработки в глубь лесов, туда, где находилась большая лесопилка, принадлежащая ЦААК. Здесь начиналась территория племени пигмеев. Инженер разбил лагерь прямо в лесу. Его сопровождали один бельгийский геолог, некто Нильс ван Доттен, два проводника («большой черный» и пигмей) и носильщики. Однажды утром Бём получил телеграмму: ее принес пигмей-посыльный. В ней сообщалось о смерти жены Бёма. А ведь он даже не подозревал, что у нее рак. Он упал как подкошенный прямо в грязь.

С Максом Бёмом случился сердечный приступ. Ван Доттен оказал ему помощь, пытаясь вернуть его к жизни: массировал сердце, делал искусственное дыхание, давал лекарства и т. д. Он велел отнести бесчувственное тело Бёма в больницу Мбаики, находившуюся в нескольких днях пути. Но Бём пришел в себя. Он с трудом прошептал, что тут неподалеку есть миссия и она гораздо ближе, на юге, за границей с Конго (в тех местах граница — лишь условная линия в непроходимой чаще). Он хотел, чтобы его доставили именно туда, где его станут лечить совсем по-другому. Ван Доттен засомневался. Бём настоял на своем решении и потребовал, чтобы геолог отправился в Банги за помощью. «Все будет хорошо», — заверил его Бём. В полной растерянности ван Доттен пустился в путь и шесть дней спустя добрался до Банги. Французские военные тут же арендовали вертолет и отправились в джунгли в сопровождении геолога. Однако, добравшись до места, они не обнаружили ни миссии, ни Бёма. Все исчезло. Или никогда не существовало. Орнитолог как в воду канул, бельгийцу тоже не пришлось надолго задержаться в Банги.

Через год Макс Бём, живой и невредимый, объявился в Банги. Он объяснил, что вертолет конголезского лесного ведомства подобрал его и доставил в Браззавиль, а затем, чудом выжив, он вернулся на самолете в Швейцарию. А там благодаря кропотливому лечению в одной из женевских клиник он выздоровел. Теперь это была лишь тень прежнего Бёма. Он постоянно говорил о своей жене. На дворе был октябрь 1978 года. Вскоре Макс Бём уехал. И больше уже никогда не возвращался в Центральную Африку. С тех пор вместо швейцарца алмазными шахтами занимался один чех по имени Отто Кифер, бывший наемник.

Вот и вся история, Луи. Мой разговор с Гийяром пролил свет на некоторые события. Однако там, где и без того было много тумана, он еще больше сгустился. Например, после смерти Ирен Бём следы сына совсем потерялись. Пересадка сердца тоже остается загадкой, разве что теперь известно примерное время операции. По всей вероятности, ее сделали осенью 1977 года. Но лечение в Женеве — явная ложь: Бём не был зарегистрирован ни в одной швейцарской клинике за последние двадцать лет.

Остается пойти по алмазному следу. Я убежден, что Бём сколотил состояние именно на драгоценных камнях. И я горько сожалею, что маршрут вашей поездки не пролегает через ЦАР, потому что тогда вы могли бы многое прояснить. Возможно, вы что-нибудь найдете в Египте или Судане. Что касается меня, то с 7 сентября я беру неделю отпуска. Я намереваюсь съездить в Антверпен и наведаться на Алмазную биржу. Уверен, что там отыщутся следы Макса Бёма. Я делюсь с вами самой свежей информацией. Поразмыслим над тем, что есть, и постараемся связаться как можно скорее.

До ближайших новостей.

Эрве

Пока я читал, мои мысли разбрелись в разные стороны. Я старался составить единую картину из имевшихся у меня фрагментов головоломки: из фотографий, запечатлевших Ирен и Филиппа, рентгенограммы сердца Макса Бёма и особенно невыносимо жутких снимков изуродованных негритянских тел.

Дюма еще кое-чего не знал: мне была хорошо знакома история Центральной Африки: у меня имелись на то личные причины. Известно мне было и имя Отто Кифера, ближайшего помощника Бокассы. Этот человек, бежавший из Чехословакии, отличался неумолимой жестокостью и стал знаменит благодаря своим методам устрашения. Он засовывал гранату в рот пленнику и, если тот отказывался давать показания, взрывал ее. За это ему дали милое прозвище: «Тонтон Граната». Бём и Кифер олицетворяли собой два символа зверства: кусачки и гранату.

Я погасил свет. Несмотря на усталость, уснуть не удалось. Кончилось тем, что, не зажигая лампы, я связался с системой «Аргус». Телефонные линии Софии, менее загруженные в столь поздний час, обеспечили мне отличное соединение. В полумраке комнаты на цифровой карте Восточной Европы снова появилась траектория полета аистов. Единственная интересная новость: один из аистов уже оказался в Болгарии. Он опустился на землю на большой равнине неподалеку от Сливена — города, где жил Райко Николич.

10

— В Софии все изменилось. Настало время «американской мечты». Не зная точно, какое будущее сулит им Европа, болгары повернулись лицом к Соединенным Штатам. Отныне знание английского языка открывает в Софии все двери. Говорят даже, что американцам въездная виза выдается бесплатно. Это уже слишком! А ведь не прошло и двух лет с той поры, когда Болгарию называли шестнадцатой республикой Советского Союза.

Марсель Минаус говорил громко, переходя от ярости к иронии и обратно. Было десять часов утра. Мы ехали под ярким солнцем вдоль гор Стара-Планина. Нашим взорам открывались трепещущие от нежного прикосновения лучей поля самых неожиданных цветов: искрящегося желтого, приглушенного голубого, бледно-зеленого. Мелькали беленые деревенские домики, светлые и легкие.

Я вел машину, следуя указаниям Марселя. Он взял с собой Йету, свою «невесту», забавную цыганку, одетую в поддельный костюм «Шанель» из грубой хлопковой ткани. Маленькая и полная, она была уже не молода; из огромной копны седеющих волос торчала ее остренькая черноглазая мордочка. Она поразительно напоминала ежа. Говорила она только по-цыгански, вела себя очень скромно и держалась чуть сзади.

Марсель принялся расхваливать достоинства Райко Николича.

— Как тебе повезло! — повторил он в который раз, начав по ходу дела обращаться ко мне на «ты». — Райко довольно молод, но уже занимает видное положение. Между прочим, он уже стал участвовать в международных симпозиумах. Болгары бесятся от злости: Райко отказался выступать под флагом этой страны.

— Так значит, Райко Николич не болгарин? — удивился я.

У Марселя вырвался глухой смешок.

— Нет, Луи. Он ром — цыган. И с весьма строптивым характером. Он из семьи собирателей. Когда наступает весна, цыгане покидают свое гетто в Сливене и уходят в леса, окружающие равнину. Они собирают липовый цвет, ромашку, плодоножки черешен. — Я изумленно вытаращил глаза, что, в свою очередь, удивило Марселя. — Как, разве ты не знаешь? Ведь черешневые плодоножки хорошо известны как мочегонное средство. Только цыгане («мужчины», как они себя называют) знают, где встречаются эти растения в дикой природе. Они снабжают ими всю фармацевтическую промышленность Болгарии, самую мощную в Восточной Европе. Ты увидишь: это потрясающий народ. Они едят ежей, выдр, лягушек, крапиву, дикий щавель… в общем, все, что оказывается под рукой благодаря щедрости природы. — Марсель пребывал в приподнятом настроении. — Я не видел Райко уже как минимум полгода!

Еще минут пятнадцать мой спутник потчевал меня забавными историями об албанцах. На Балканах албанцы — это примерно то же, что бельгийцы в Западной Европе: в анекдотах вечно высмеивают их наивность, неловкость и бестолковость. Минаус обожал такие истории.

— А вот это ты слыхал? Однажды утром в «Правде» появляется сообщение: «Во время военно-морских учений в результате несчастного случая нанесен непоправимый ущерб значительной части албанского флота — левое весло полностью уничтожено». — И Марсель рассмеялся в бороду. — А еще: албанцы начали разрабатывать совместно с русскими космическую программу — орбитальный полет с животным на борту. Отправляют телеграмму в СССР: «Собака уже есть. Присылайте ракету».

Я расхохотался. Марсель добавил:

— Очевидно, время идет, и это уже не так смешно. Но я по-прежнему больше всего люблю анекдоты про албанцев.

Лингвист начал долгую хвалебную речь о цыганской кухне (он лелеял мечту открыть цыганский ресторан в Париже). «Гвоздем» кулинарного искусства этого народа был еж. На него охотились вечером, вооружившись палкой, потом надували, чтобы легче было удалить иголки. Приготовленный в «зуми», особой муке, и разрезанный на шесть равных частей, этот зверек, по словам Марселя, представлял собой настоящий деликатес.

— Значит, надо всего лишь повнимательнее смотреть на дорогу?

— Никаких шансов, — назидательным тоном возразил Марсель. — Ежи не разгуливают среди бела дня.

Внезапно, словно желая опровергнуть его слова, на обочине появилось колючее существо. Марсель озадаченно поджал губы:

— Наверное, это какой-то больной еж. Или беременная самка.

Я снова расхохотался. Куда-то испарились холода восточных стран, диктаторские режимы, серость и уныние. Должно быть, Марсель владел волшебным даром превращать Балканы в идеальное место, в край фантазий и наслаждения, где царит добрая шутка и сердечное тепло.

И тут мы добрались до окрестностей Сливена. Дороги стали более узкими и извилистыми. Вокруг нас плотно сомкнулись темные леса. Навстречу частенько попадались кибитки кочевых цыган. В тряских повозках ехали целые семьи, и множество черных глаз внимательно наблюдали за нами. Смуглые лица, всклокоченные волосы, растрепанные лохмотья. Эти цыгане не очень-то походили на Йету. Теперь передо мной были настоящие цыгане. То есть те, кто странствует по земле и непринужденно ворует ваш кошелек, поглядывая на вас высокомерно и презрительно.

Спустя какое-то время Марсель велел мне повернуть направо. Узкая тропинка спускалась с дороги к руслу ручья. Сквозь заросли кустарника мы увидели поляну. Между стволами деревьев раскинулся лагерь: четыре немыслимо яркие палатки, несколько лошадей и женщины, расположившиеся на траве и вязавшие пучки белых цветов.

Марсель вышел из машины и что-то крикнул цыганкам самым нежным голосом. Женщины холодно взглянули на него. Марсель повернулся к нам: «Есть небольшая проблема. Подождите меня здесь». Я видел, как в листве блеснула его лысая голова, потом его высоченная фигура возникла уже рядом с женщинами. Одна из них поднялась и возбужденно заговорила с ним. На ней был свитер цвета подсолнуха, плотно обтягивающий ее дряблую грудь. Ее темное лицо с шероховатой кожей напоминало древесную кору. Низко повязанный пестрый платок совершенно скрывал ее возраст, ясно было видно только то, что она существо крайне грубое и свирепое. Рядом с ней сидела другая цыганка, ростом поменьше, и кивала головой, соглашаясь со словами первой. Она тоже поднялась с места. Ее нос с горбинкой словно кто-то свернул в сторону ударом кулака. В ушах у нее висели тяжелые серебряные кольца. Ее бирюзовый пуловер был продран на локтях. Третья цыганка по-прежнему сидела, держа на руках младенца. Ей было, вероятно, лет пятнадцать — шестнадцать, она смотрела в мою сторону, и глаза ее испуганно поблескивали из-под черной лоснящейся гривы.

Я подошел поближе. Женщина-подсолнух что-то кричала, тыча пальцем то внутрь леса, то на юную мать, сидящую на траве. Я оказался в нескольких шагах от них. Цыганка замолчала и уставилась на меня. Марсель побледнел. «Ничего не понимаю, Луи… Не понимаю. Они говорят, Райко нет в живых. Весной… его убили. Надо пойти к главному, его зовут Марин, он там, в лесу». Я кивнул, чувствуя, как мое сердце забилось тяжкими толчками. Женщины пошли первыми. Мы последовали за ними, пробираясь между деревьями.

В лесу чувствовалась прохлада. Верхушки елей покачивались на ветру, кустарники шумели, когда мы проходили мимо. Сквозь просветы мягко лились солнечные лучи. Они казались бархатистыми, как кожица персика, из-за пляшущей в воздухе тончайшей пыли. Мы шли по тропинке, только что проложенной женщинами. Цыганки уверенно продвигались в глубь леса. Внезапно под сводами изумрудного купола послышались голоса. Голоса мужчин, перекликавшихся друг с другом на большом расстоянии. Женщина-подсолнух обернулась и бросила несколько слов Марселю, который кивнул, продолжая идти вперед.

Первым нам встретился молодой цыган в голубом полотняном костюме — вернее, в лохмотьях, кое-как перехваченных веревкой. Юноша изо всех сил старался распутать буйный кустарник, чтобы сорвать крохотную веточку с бледными цветками на конце. Он поговорил с Марселем и взглянул на меня. «Коста», — произнес он. У него было смуглое молодое лицо, а легкая улыбка придавала ему особенную, пугающую прелесть. Коста двинулся следом за нами. Скоро мы вышли на поляну, где находились все мужчины. Кто-то из них спал или делал вид, что спит, надвинув шляпу на лицо. Некоторые играли в карты. Один из них восседал на пне. У всех лица отливали бронзой, на поясах и шляпах сверкали серебряные пряжки, а их сильные тела готовы были в любой момент отразить нападение. Под деревьями лежали полотняные мешки, наполненные свежесобранными травами.

Марсель обратился к человеку на пне. Видимо, они были давно знакомы. После долгих объяснений Минаус представил меня, затем сказал мне по-французски: «Это Марин, отец Марианы, той, с ребенком. Она была женой Райко». Девушка стояла в отдалении, спрятавшись за кустами. Марин посмотрел на меня. Его почти черную кожу сплошь покрывали крохотные рытвинки, словно на него когда-то надевали маску, изнутри утыканную гвоздями. У него были узкие глаза и вьющиеся волосы. Лицо украшала тоненькая полоска усов. Он ходил в рваной куртке, из-под которой виднелась грязная майка.

Я поприветствовал его, затем легким поклоном поздоровался с остальными. Мне милостиво позволили разок-другой взглянуть на них. Марин обратился ко мне на своем языке. Марсель перевел: «Он спрашивает, чего ты хочешь».

— Объясни ему, что я собираю сведения об аистах. Что я пытаюсь выяснить, почему они исчезли в прошлом году. Скажи ему, что я рассчитывал на помощь Райко. Как он умер — не мое дело. Но за исчезновением птиц кроются и многие другие загадки. Возможно, Райко знал людей с Запада, связанных с аистами. Думаю, он поддерживал отношения с неким Максом Бёмом.

Пока я говорил. Марсель недоверчиво таращился на меня. Он не понимал ничего из моих слов. Тем не менее он переводил, а Марин слегка кивал, не сводя с меня своих глаз-щелочек. Воцарилась тишина. Марин еще какое-то время смотрел на меня — с минуту или чуть больше. Потом стал говорить. Долго. Степенно. Особенным голосом человека, чья душа устала и состарилась раньше времени, измученная жестокостью других людей.

— Райко любил копаться в дерьме, — произнес Марин. — Но он был мне как сын. Он не работал, но это не самое страшное. Он не занимался семьей, а это уже хуже. Но я на него не сержусь. Такова его натура. Его слишком интересовал окружающий мир. — Марин взял цветок из мешка. — Видишь этот цветок? Для нас это способ заработать несколько левов. Для него это вопрос, загадка. Он учился, читал, наблюдал. Райко был настоящим ученым. Ему были известны все названия, все свойства всех растений, всех деревьев. И птиц тоже. Особенно тех, что путешествуют каждую весну и осень. Как твои аисты. Он все записывал. Он писал многим чужакам в Европу. Думаю, и тому человеку, чье имя ты упомянул, тоже.

Значит, Райко был одним из «дозорных» Бёма. Швейцарец ничего мне не объяснил, и я продвигался на ощупь, как слепой. Марин продолжал:

— Поэтому-то я и рассказываю тебе эту историю. Ты той же породы, что и Райко: любишь размышлять. — Я взглянул на Мариану, видневшуюся среди веток. Она держалась на почтительном расстоянии от отца. — Что же до гибели сына, то она никак не связана с твоими птицами. Это убийство на почве расизма, и оно совсем из другого мира. Из мира, где ненавидят цыган.

Случилось это весной, в конце апреля, когда мы отправляемся в путь. У Райко были свои привычки. В марте месяце он верхом приезжал сюда, на край долины, чтобы наблюдать за аистами. В такие дни он жил в лесу один. Питался кореньями, спал под открытым небом. Потом ждал нашего прихода. Однако в этом году нас никто не встретил. Мы пересекли равнину, бродили по лесу, а потом один из наших нашел Райко в самой чаще. Тело его давно остыло. Звери уже начали его объедать. Я раньше никогда такого не видел. Райко лежал совершенно голый. Грудь его была рассечена посередине, тело все исполосовано, рука и член почти начисто отрезаны, несчетное количество ран.

Мариана, заметавшись в тени деревьев, быстро перекрестилась. Марин продолжал говорить:

— Чтобы понять подобное зверство, парень, нужно вспомнить давнее прошлое. Я мог бы многое тебе рассказать. Говорят, будто мы пришли из Индии, будто мы произошли от касты танцовщиков, да и еще бог знает что. Это все красивое вранье. Я скажу тебе, откуда мы ведем свой род: от охоты на людей в Баварии, от рынков рабов в Румынии, от концентрационных лагерей в Польше, где нацисты препарировали нас, словно подопытных животных. Я все расскажу тебе, парень. Я знал одну старую цыганку, которая много выстрадала в годы войны. Нацисты подвергли ее стерилизации. Женщина это пережила. Несколько лет назад она узнала, что немецкое правительство платит деньги жертвам лагерей смерти. Чтобы оформить пенсию, нужно было пройти медицинский осмотр — доказать, что ты пострадал, или вроде того. Женщина пошла в ближайший диспансер, чтобы ее осмотрели и выписали справку. Когда же открылась дверь, кого, как ты думаешь, она увидела? Того самого врача, который оперировал ее в лагере. Вся эта история — чистая правда, парень. Это произошло в Лейпциге, четыре года назад. Та женщина — моя мать. Она вскорости умерла, так и не получив ни гроша.

— Но какое отношение все это имеет к гибели Райко? — спросил я.

Марсель перевел. Марин ответил:

— Какое отношение? — И цыган уставился на меня своими глазами-бойницами. — Такое отношение, что Зло возвращается, вот так-то, парень. — Он указал пальцем вниз. — Зло возвращается на эту землю.

Потом Марин заговорил с Марселем, ударяя себя кулаком в грудь. Марсель растерялся и не стал переводить. Он попросил Марина повторить. Тот рассердился и повысил тон. Марсель никак не мог понять его последние слова. Наконец он повернулся ко мне и со слезами на глазах прошептал:

— Убийцы, Луи… Они украли сердце Райко.

11

На обратном пути в Сливен все молчали. Марин сообщил нам еще кое-какие подробности: после того, как цыгане нашли тело, они уведомили об этом Милана Джурича, врача-цыгана, который навещал своих пациентов в пригороде Сливена. Доктор Джурич попросил предоставить ему помещение в больнице, чтобы он мог произвести вскрытие. Ему отказали. Для цыгана места не нашлось. Даже для мертвого. Повозка покатила к диспансеру. Снова отказ. В конце концов процессия отправилась в полуразрушенную гимназию, где учились цыганские дети. Там-то, в пропахшем потом спортзале, под баскетбольной корзиной Джурич и произвел вскрытие. И обнаружил, что сердце исчезло. Доктор составил подробный отчет и проинформировал полицию, но она вскоре закрыла дело. Никто из цыган не удивился такому равнодушию. Они к этому привыкли. Больше всего старого цыгана волновал вопрос, кто убил его зятя. В тот день, когда он узнает имена убийц, солнце блеснет на лезвиях цыганских ножей.

Когда мы уезжали, случилось нечто удивительное. Ко мне подошла Мариана и сунула мне в руки тетрадь в потрескавшейся обложке. Цыганка ничего не объяснила, но стоило мне только заглянуть под обложку, как я понял: это был дневник Райко. Сюда он записывал свои наблюдения, свои теории — все, что имело отношение к аистам. Я тут же убрал тетрадь в перчаточный ящик автомобиля.

К полудню мы добрались до Сливена, промышленного города, похожего на множество других. Обычные дома, обычные стройки, обычное уныние. Даже воздух был пропитан этой заурядностью, она летала по улицам, словно цементная пыль, покрывая фасады и лица. Марсель собирался встретиться с Маркусом Лазаревичем, важной персоной в цыганском сообществе. Мы договорились позавтракать с ним, и, несмотря на трагическое известие, отменить мероприятие не представлялось возможным.

Нам не хотелось ни есть, ни сидеть за столом. Маркус Лазаревич оказался фатоватым господином ростом под два метра, с очень смуглым лицом. Он носил часы на золотой цепочке и еще одну толстую цепь, тоже золотую. Блистательный образец преуспевающего цыгана, занимающегося темными делами и ворочающего миллионами левов. Лукавый человек на бархатной подкладке лицемерия.

— Вы, конечно, понимаете, — сказал он по-английски, покуривая длинную сигарету с золотым фильтром, — я был опечален смертью Райко. Но мы с этим никогда не покончим. Вечная жестокость, вечные грязные истории.

— Вы полагаете, — вступил я в разговор, — что тут дело в сведении счетов между цыганами?

— Я этого не говорил. Возможно, преступление совершили болгары. Однако у цыган до сих пор существует закон кровной мести, они не забывают старых обид. То чей-нибудь дом подожгут, то вытащат на свет божий чье-то мерзкое прошлое. Я знаю, что говорю: я и сам — цыган.

— Господи, как ты можешь такое говорить, — произнес Марсель. — Разве ты не знаешь, как погиб Райко?

— Вот именно. Марсель, — ответил Лазаревич и стряхнул маленький кусочек серого пепла. — Болгарского хулигана обнаружили бы где-нибудь на улице с ножом в боку. И все. С цыганом все по-другому. Непременно нужно, чтобы его нашли в чаще леса, чтобы у него было вырвано сердце. В наших странах, где так сильны предрассудки и многие продолжают верить в колдовство, подобная смерть может внести опасное беспокойство в умы людей.

— Но Райко не был хулиганом, — возразил Марсель.

Принесли «свежие салаты» — сырые овощи, посыпанные тертой брынзой. Никто к ним даже не притронулся. Мы сидели в большом пустом зале с темной обивкой на стенах; столы сверкали белыми скатертями, но на них не было ничего, даже приборов. Люстры из поддельного хрусталя грустно свисали с потолка, едва отражая солнечный свет и отбрасывая тусклые блики. Казалось, все готово к пиру, которого никогда не будет. Маркус продолжал:

— Возле тела не найдено никаких следов, никаких улик Точно установлено только то, что сердце похищено. Местные газеты вволю посудачили об этом деле. Наплели бог весть что. Тут тебе и колдовство, и ведьмы. И кое-что похуже. — Маркус раздавил сигарету в пепельнице и взглянул Марселю прямо в глаза. — Ты ведь догадываешься, что я имею в виду?

Я не понял, на что он намекает. Сделав отступление по-французски, Марсель объяснил мне, что многие издавна считают цыган людоедами.

— Это всего лишь выдумки наших предков, — сказал Марсель. — Поверья, связанные с людоедом — пожирателем детей, впоследствии перенесенные на цыган. Однако исчезновение сердца Райко наверняка до смерти напугало обывателей.

Я взглянул на Маркуса. Его мощная фигура оставалась неподвижной. Он курил очередную сигарету.

— Долгие годы, — заговорил он, — я борюсь за то, чтобы улучшить образ нашего народа в глазах других людей. И вот мы снова скатываемся в Средневековье! Впрочем, тут все виноваты. Поймите меня правильно, мсье Антиош. Это вовсе не цинизм. Просто я думаю о будущем. — Он положил на белую скатерть руки, цепкие, как щупальца осьминога. — Я борюсь за улучшение условий нашей жизни, за наше право иметь работу.

В сливенском округе Маркус Лазаревич был заметной политической фигурой. Цыгане выдвинули его «своим кандидатом», и это давало ему изрядную власть. Марсель поведал мне, как Лазаревич в прекрасном двубортном костюме ходил по цыганским кварталам, брезгливо поводя плечами, а за ним бежала толпа чумазых огольцов, радостно хватаясь засаленными ручонками за дорогую ткань. Я представил себе, как его передергивает при виде своих потенциальных избирателей, грязных и вонючих. Между тем, несмотря на отвращение, Маркус вынужден был угождать цыганам, расплачиваясь за свои политические амбиции. Смерть Райко стала увесистым булыжником, влетевшим в его огород. Лазаревич обрисовал ситуацию по-своему:

— Эта смерть свела на нет результаты наших усилий, особенно в социальной сфере. Например, при поддержке одной гуманитарной организации я создал в гетто центры медицинской помощи.

— Какой организации? — спросил я с волнением.

— «Единый мир». — Маркус произнес название по-французски, потом повторил его по-английски. — Only World.

«Единый мир». За несколько дней я слышал это название уже от нескольких человек, находящихся в сотнях километрах друг от друга. Маркус продолжал:

— Потом эти молодые врачи уехали. Срочная командировка — так они объяснили свой отъезд. Однако не удивлюсь, если им просто осточертели наши бесконечные стычки, наше нежелание приспосабливаться, наше презрительное отношение ко всем, кто не принадлежит к нашему народу. Считаю, что смерть Райко переполнила чашу их терпения.

— Врачи уехали из Болгарии сразу после гибели Райко?

— Не совсем. Они уехали в июле.

— В чем заключалась их работа?

— Они лечили больных, проводили вакцинацию детей, раздавали лекарства. У них имелась небольшая лаборатория, чтобы делать анализы, и кое-какое оборудование для несложных хирургических операций. «Единый мир» — очень богатая организация. — Маркус поднял указательный палец, как бы подчеркивая, что уж он-то знает в этом толк.

Маркус заплатил по счету и напомнил нам о неудавшемся государственном перевороте, случившемся в Москве десять дней назад. Он искренне полагал, что все происходящее укладывается в рамки единой политической программы и каждое событие играет в ней свою роль. Нищета цыган, убийство Райко, упадок социалистической системы составляли, на его взгляд, единую логическую цепь, завершающуюся, разумеется, его избранием на высокий политический пост.

В заключение на крыльце ресторана он пощупал подкладку моего пиджака, потом спросил, сколько стоит «фольксваген» в долларах. Я ему назвал какую-то невообразимую сумму — только ради того, чтобы вывести его из равновесия. За все время нашей встречи он впервые недовольно поморщился. Я захлопнул дверцу. Он помахал нам рукой на прощание, потом наклонился всем своим мощным телом к моему стеклу и спросил: «Только я что-то не понял. Сейчас-то вы зачем в Болгарию приехали?» Включив зажигание, я в двух словах рассказал ему о проблемах с аистами. «Ах, вот оно что!» — снисходительно протянул он с американским акцентом. Я резко тронулся с места.

12

К шести вечера мы вернулись в Софию. Я тут же позвонил доктору Милану Джуричу. Он уехал на консультацию в Пловдив и собирался вернуться на следующий день. Его жена немного говорила по-английски. Я представился и предупредил, что зайду к ним завтра вечером. И добавил, что для меня необычайно важно встретиться с Миланом Джуричем. После недолгих колебаний его жена дала мне адрес и объяснила, как до них лучше добраться. Я положил трубку и решил посмотреть, куда мне предстоит отправиться дальше. Следующим пунктом был Стамбул.

В конверте, подготовленном Максом Бёмом, лежал билет на поезд «София — Стамбул» и прилагалось расписание. Поезд в Турцию отправлялся каждый вечер, около одиннадцати часов. Швейцарец все предусмотрел. Несколько минут я размышлял об этом необычном человеке. А ведь я знал одну особу, которая могла мне о нем рассказать: Нелли Бреслер. В конце концов, ведь именно она направила меня к нему. Я снял трубку и набрал номер моей приемной матери во Франции.

Меня соединили только с десятой попытки. Я услышал далекий сигнал, а потом резкий голос Нелли, еще более далекий:

— Алло!

— Это Луи, — произнес я холодно.

— Луи? Луи, мой мальчик, где вы сейчас?

Я тут же узнал ее слащавый, притворно дружелюбный тон и почувствовал, что мои нервы натягиваются, как струны.

— В Болгарии.

— В Болгарии? Что вы там делаете?

— Работаю на Макса Бёма.

— Бедный Макс. Я недавно узнала. Не думала, что вы уже уехали…

— Бём заплатил мне за одну работу. Я верен своим обязательствам перед ним. Даже если его уже нет.

— Вы могли бы нас предупредить.

— Нет, Нелли, это ты должна была меня предупредить. — Я обращался к ней на «ты», а она изо всех сил старалась мне «выкать». — Кем был Макс Бём? Что тебе известно о работе, которую он собирался мне предложить?

— Луи, дорогой, ваш тон меня пугает. Макс Бём был обычным орнитологом. Ты же знаешь, Жорж тоже этим интересуется. Макс был очень милым человеком. Кроме того, он много путешествовал. Мы бывали в одних и тех же странах, и…

— Например, в Центральной Африке?

Нелли помолчала, потом ответила немного тише:

— Ну да, например, в Центральной Африке…

— Что тебе известно о поручении, которое он хотел мне дать?

— Ничего или почти ничего. В мае этого года Макс написал нам, что ищет какого-нибудь студента для короткой командировки за границу. Мы, естественно, сразу подумали о вас.

— Ты знала, что речь идет об аистах?

— Насколько я могу припомнить, именно так.

— Ты знала, что эта поездка связана с риском?

— С риском? Господи, конечно, нет…

Я зашел с другого конца:

— Что тебе известно о Максе Бёме, о его сыне, о его прошлом?

— Ничего. Макс был очень нелюдимым.

— Он говорил тебе о своей жене?

В трубке сильно затрещало.

— Очень мало, — глухо ответила Нелли.

— И он никогда не вспоминал о сыне?

— О сыне? Я даже не знала, что у него был сын. Я не понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете, Луи…

В трубке снова ужасно захрипело. Я проорал:

— Последний вопрос, Нелли. Ты знала, что Максу Бёму когда-то сделали пересадку сердца?

— Нет! — Голос Нелли дрожал. — Я только знала, что у него больное сердце. Он ведь скончался от инфаркта? Луи, вам нет смысла продолжать путешествие. Все кончено…

— Нет, Нелли. Наоборот, все только начинается. Я позвоню тебе позже.

— Луи, мой мальчик, когда вы вернетесь? На линии опять начались сильные помехи.

— Не знаю, Нелли. Поцелуй Жоржа. Береги себя.

И повесил трубку. Я был совершенно расстроен, как всякий раз после разговора с приемной матерью. Нелли ничего не известно. В самом деле, Бреслеры достаточно богатые люди, чтобы позволить себе роскошь не лгать.

Было восемь часов. Я быстро сочинил факс Эрве Дюма, упомянув в нем о сегодняшних ужасных открытиях. В заключение я пообещал инспектору, что теперь сам тоже займусь расследованием прошлого Макса Бёма.

Сегодня вечером Марсель решил сводить нас с Йетой в ресторан. Идея довольно странная, учитывая то, что произошло с нами в этот день. Однако Минаус предпочитал контрасты — и заявил, что нам необходимо расслабиться.

Ресторан находился на Русском бульваре. Марсель с видом церемониймейстера спросил у затянутого в грязный белый смокинг метрдотеля, можно ли нам расположиться на террасе. Тот ответил утвердительно и указал нам на лестницу. Терраса находилась на втором этаже.

Она представляла собой узкий длинный зал с открытыми окнами, выходящими на широкий бульвар. До нас долетали запахи, которые не на шутку меня встревожили: пахло подгорелым мясом, сосисками, копченым салом. Мы уселись за столик. Я оглядел зал: панели под дерево, коричневая обивка, медные люстры. Тихонько переговаривающиеся между собой семейные пары. Только из одного уголка доносились громкие звуки: это были болгары, перебравшие ракии, местной водки. Я принялся изучать меню на английском языке, а Марсель тем временем назидательным тоном объяснял Йете, что ей следовало выбрать. Он сидел спокойно, такой длиннобородый, с лысым яйцевидным черепом. Она сидела слишком прямо, испуганно поглядывая по сторонам. Ее звериная мордочка настороженно выглядывала из седеющей шевелюры. Для меня было совершенно непостижимо, что могло связывать два этих странных существа. Со вчерашнего вечера цыганка не произнесла ни единого слова.

Подошел официант. И тут же возникли проблемы. «Салаты из свежих овощей» закончились. Икра из баклажанов — тоже. Не осталось даже «туркии» — блюда, приготовленного в основном из овощей. То же самое и с рыбой. Моему терпению пришел конец, и я спросил у официанта, что вообще осталось у них на кухне. «Только мясо», — ответил он по-болгарски с противной улыбкой. Я покорно согласился на гарнир из зеленой фасоли и картофеля, подчеркнув при этом, что мясо мне приносить не нужно. Марсель пожурил меня за отсутствие аппетита, пустившись в подробные рассуждения на физиологические темы.

Овощи подали через полчаса. Рядом с ними на тарелке красовался сочащийся кровью кусок едва прожаренного мяса. Волна отвращения поднялась к самому моему горлу. Я вцепился официанту в куртку и приказал немедленно унести тарелку. Тот начал отбиваться. Приборы полетели на пол, стаканы разбились. Официант принялся меня оскорблять и даже хватать за пиджак. Мы вскочили, и дело уже почти дошло до рукопашной, когда Марселю все-таки удалось нас разнять. Официант, бормоча ругательства, забрал тарелку, в то время как пьянчужки за дальним столом подзадоривали меня, приветственно поднимая стаканы. Я словно обезумел, меня всего трясло. Поправив рубашку, я вышел на балкон, чтобы успокоиться.

На Софию опустилась прохлада. Балкон находился как раз над площадью Народного Собрания, где заседает болгарский парламент. Отсюда я мог любоваться большей частью города, залитого мягким светом.

София расположена в низине. Когда спускается вечер, окрестные горы становятся нежно-голубыми. А красновато-коричневые краски города еще больше сгущаются. Устремленная вверх, сложная по планировке, вычурная, София с ее кроваво-красными зданиями и белыми каменными оградами представлялась мне средоточием тщеславия в центре Балкан. Меня удивили ее живость и многообразие, не соответствовавшие расхожим представлениям о неприглядной жизни в Восточной Европе. Конечно, в Софии хватало и безликих зданий, и очередей на бензоколонках, и пустых магазинов. Однако это был светлый город, овеваемый свежим ветром, радостный и безрассудный. Его непредсказуемые подъемы и спуски, оранжевые трамваи и пестрые лавочки делали его похожим на странный парк аттракционов, где посетителям то весело, то страшно.

Марсель вышел ко мне на балкон.

— Как ты? — осведомился он, похлопав меня по плечу.

— Все хорошо.

Он нервно хохотнул:

— Свой цыганский ресторан мне явно придется открывать без тебя.

— Марсель, извини. Надо было предупредить, — ответил я. — При виде даже небольшого кусочка мяса мне хочется бежать, куда глаза глядят.

— Ты вегетарианец?

— В общем, да.

— Ничего страшного. — Он окинул взглядом город в огнях, потом повторил: — Ничего страшного. Мне тоже не хотелось есть. Это была не самая удачная идея — пойти в ресторан.

Он помолчал.

— Райко был моим другом, Луи. Настоящим близким другом, чудесным парнем, знавшим лес, как никто другой, находившим любое растение в самом отдаленном уголке. В семье Николичей он был мозговым центром. Без него не обходился ни один сбор растений.

— Почему ты не виделся с ним целых полгода? Почему никто не сообщил тебе о его смерти?

— Весной я уехал в Албанию. Там вот-вот может начаться свирепый голод. Я пытаюсь призвать французские власти к состраданию. Что касается Марина и остальных, с чего бы им меня оповещать? Они сами были напуганы. Кроме того, я ведь не цыган.

— А у тебя самого есть какие-нибудь соображения по поводу гибели Райко?

Марсель пожал плечами. Он сделал паузу, видимо, собираясь с мыслями.

— Я не нахожу объяснений. Мир цыган жесток. В первую очередь они жестоки друг к другу. С легкостью размахивают ножом, еще легче — кулаками. У них менталитет уличной шпаны. Однако настоящая жестокость — за пределами их мира. Это жестокость чужаков, гадже, к цыганскому племени. Она неотступно преследует цыган повсюду, ходит за ними по пятам уже много веков. Я повидал немало трущоб, расположенных в предместьях крупных городов Болгарии, Югославии, Турции. Там в бараках, утопающих в грязи, живут целые семьи, не имеющие ни профессии, ни будущего, постоянно испытывающие гнет расизма. Иногда на них яростно нападают в открытую. А иногда атака организуется изощренно. То есть с применением правовых норм и законных мер воздействия. Впрочем, смысл один и тот же: «Цыгане, убирайтесь отсюда!» Мне не раз доводилось видеть, как цыган выселяли при помощи полиции, бульдозеров, поджогов… Я видел, Луи, как под развалинами бараков, в пламени горящих фургонов гибли дети. Цыгане — это чума, их надо предать позорной смерти. Ты спрашиваешь, что могло случиться с Райко?

Откровенно говоря, не знаю. Возможно, это убийство, совершенное расистами. Или предупреждение цыганам, чтобы они убирались из этого края. Или даже стратегия, направленная на дискредитацию цыган. Как бы то ни было, Райко стал невинной жертвой в какой-то грязной истории.

Я хорошенько запомнил его слова. В конце концов, все это действительно могло не иметь никакого отношения ни к Максу Бёму, ни к его тайнам. Я сменил тему:

— Что ты думаешь о «Едином мире»?

— О врачах из гетто? Отличные ребята. Доброжелательные и самоотверженные. Впервые болгарские цыгане получили реальную помощь. — Марсель повернулся ко мне. — А ты сам, Луи, ты-то зачем полез в эту историю? Разве ты и вправду орнитолог? Что это за важное дело, о котором ты говорил Марину? И какую роль во всем этом играют аисты?

— Да я и сам не знаю. Марсель, я кое-что скрыл от тебя: Макс Бём действительно нанял меня следить за аистами. Тем временем он скончался, и с момента его смерти загадок становится все больше и больше. Мне нечего к этому добавить, кроме того, что с нашим орнитологом все не так просто.

— Почему же ты взялся за эту работу?

— Я десять лет учился и пахал до изнеможения, а сейчас, когда все это позади, меня тошнит от любой умственной деятельности. Все эти десять лет я ничего не видел, ничего не чувствовал. Мне захотелось покончить с этим интеллектуальным онанизмом: от него только и остается, что чудовищная пустота внутри да такая жажда бытия — хоть головой о стенку бейся. Марсель, это превратилось в навязчивую идею. Разорвать круг одиночества, познать неизведанное. Поэтому когда старина Макс предложил мне проехать через всю Европу и Ближний Восток в Африку, ведя наблюдение за аистами, я не раздумывал ни секунды.

К нам присоединилась Йета. Она была рассержена. Официант отказался ее обслуживать. В итоге все мы остались без ужина. Спустились сумерки, глубокое небо теперь напоминало темное сукно.

— Надо возвращаться, — сказал Марсель. — Будет гроза.

* * *

Мою безликую комнату заливал бледный свет. Раздавались мощные раскаты грома, но дождь так и не соизволил пролиться. Было душно, а кондиционер отсутствовал. Такая жара стала для меня полной неожиданностью. Я всегда считал, что страны Восточной Европы погружены во мрак и холод, а их жители обречены круглый год отапливать жилища и ходить в ушанках.

В десять тридцать вечера я просмотрел данные «Аргуса». Первые два аиста из Сливена уже подлетали к Босфору. Судя по показаниям пеленгатора, несколько часов назад они опустились на отдых в Свиленграде, у самой турецкой границы. Еще один аист добрался сегодня вечером до Сливена. Остальные невозмутимо следовали за ним. Я поинтересовался и тем, что творилось на западном направлении — там, где восемь аистов отправились в путь через Испанию в сторону Марокко… Большинство из них уже пересекли пролив Гибралтар и приближались к Сахаре.

Гроза продолжалась. Я растянулся на кровати, выключив верхний свет и включив лампу на тумбочке. Только теперь я смог открыть дневник Райко.

Это был настоящий гимн аистам. Райко отмечал все: время пролета птиц, число гнезд, аистят, несчастных случаев… Он выводил среднее арифметическое, старался все систематизировать. Его дневник был испещрен колонками цифр, причудливыми шифрованными записями, которые наверняка оценил бы Макс Бём. Он также делал заметки на полях на корявом английском. Его рассуждения были то серьезными, то добродушными и шутливыми. Он давал прозвища парам аистов, гнездившимся в Сливене, и составил особый указатель с примечаниями. Таким образом, я познакомился с «Серым серебром», которые выстилали гнездо мхом, с «Кокетливыми носами», один из которых, самец, имел асимметричный клюв, с «Пурпурной весной», которые останавливались на отдых в розовых закатных сумерках.

Райко дополнял свои наблюдения чертежами, анатомическими схемами. На нескольких рисунках во всех деталях были изображены колечки, надеваемые на птиц: французские, немецкие, голландские и, разумеется, Макса Бёма. Рядом с каждым рисунком Райко поставил дату и место, где он производил наблюдения. Меня поразила одна деталь: дважды окольцованные птицы носили разные модели колечек. То, на котором значилась дата рождения, было тонким и цельным. А то, которое надевал Макс Бём, было толще и, судя по всему, размыкалось, как клещи. Я встал, вынул фотографии и принялся внимательно разглядывать лапки пернатых. Райко все понял абсолютно верно. Колечки различались. Это заставило меня задуматься. Надписи на колечках, напротив, были одинаковые: когда и где их надели, и больше ничего.

Снаружи наконец-то хлынул ливень. Я открыл окна и впустил волны свежего воздуха. Вдалеке светилась огнями София, словно галактика, затерянная среди серебристых струй дождя. Я вновь продолжил чтение.

Страницы в конце дневника были посвящены аистам, прилетевшим в 1991 году. Эта весна оказалась для Райко последней. Прошли февраль и март, и Райко, как и Жоро, обратил внимание на то, что аисты Бёма все не возвращаются. Он, как и Жоро, предположил, что они не прилетели потому, что чем-то заболели или были ранены. И это все, что Райко смог мне рассказать. Из дневника я узнал о его последних днях. 22 апреля записи обрывались.

13

— Кочевой образ жизни цыган исторически сложился как результат гонений и проявлений расизма со стороны людей иных племен.

Я вел машину, а Марсель тем временем без устали разглагольствовал, хотя было только шесть утра, и над болгарскими полями все никак не желал разгораться рассвет.

— Те цыгане, что так и остались кочевниками, — самые бедные и обездоленные. Каждую весну они трогаются в путь, мечтая о просторном и теплом доме. Вместе с тем кочевой образ жизни — в этом-то и парадокс — остается неотъемлемой частью цыганской культуры. Даже оседлые цыгане обязательно путешествуют. Так мужчины находят себе жен, а семьи объединяются. Эта традиция выходит за рамки простого перемещения в пространстве. Это состояние души, способ существования. Цыганский дом всегда чем-то похож на палатку: в нем имеется большая комната как существенный элемент общинной жизни, она обустроена, оформлена и обставлена так, чтобы напоминать кибитку.

На заднем сиденье спала Йета. Было 31 августа. Мне предстояло провести в Болгарии больше шестнадцати часов. Я намеревался вернуться в Сливен, чтобы еще раз расспросить Марина и просмотреть местные газеты от 23 и 24 апреля 1991 года. Хотя полиция и закрыла дело, журналисты могли в тот момент что-нибудь раскопать. Яне слишком надеялся на это, но следовало чем-то занять время до встречи с доктором Джуричем, назначенной на вечер. Кроме всего прочего, я надеялся застать аистов во время их пробуждения после ночевки на равнине.

Наш поход в редакции газет ничего не дал. Статьи, посвященные делу Райко, представляли собой не что иное, как поток речей расистского толка. Маркус Лазаревич оказался прав: смерть Райко сильно взбудоражила умы людей.

Одна газета поддерживала версию о сведении счетов между цыганами. В статье говорилось, что два клана цыган — собирателей трав не поделили территорию. Текст заканчивался чем-то вроде обвинительной речи против цыган, упоминался ряд потрясших Сливен скандалов, в которых были замешаны цыгане. Убийство Райко стало апофеозом всех предыдущих дел. Нельзя допустить, чтобы лес превратился в зону военных действий, представляющих опасность для болгарских крестьян и в особенности для их детей, гуляющих там. Марсель, переводя статью, кипел от ярости. Другая газета, орган оппозиционной партии, делала упор на суеверия. В статье говорилось об отсутствии каких-либо улик. И дальше одно за другим сыпались предположения, связанные с магией и колдовством, например: возможно, Райко в чем-то «провинился». Чтобы его покарать, его сердце вырезали и бросили на растерзание хищной птице. В завершение автор статьи в апокалиптической манере настраивал жителей Сливена против цыган, этого сатанинского сброда.

Что касается газеты «Союз охотников», то она ограничилась довольно короткой заметкой, представляющей собой историческую справку о жестокости цыган. Автор равнодушным тоном рассказывал о поджогах, убийствах, грабежах, драках и прочих разбойных вылазках и утверждал, что цыгане — людоеды. Чтобы не показаться голословным, редактор дополнил статью ссылкой на некий случай в Венгрии в XIX веке, когда цыган обвинили в каннибализме.

— Только они забыли написать, — бурно возмущался Марсель, — что цыган тогда оправдали. Впрочем, слишком поздно, потому что более сотни цыган без суда и следствия были утоплены в болотах.

Минаус вышел из себя. Он расшумелся на всю типографию. Принялся звать главного редактора и раскидывать пачки бумаги, разлил краску, а потом стал трясти старика, позволившего нам заглянуть в архивы. Мне с трудом удалось урезонить Марселя. Мы вышли. Ничего не понимающая Йета семенила за нами.

Рядом со сливенским вокзалом я заметил сборный домик, где размещался буфет, и предложил выпить кофе по-турецки. Марсель еще добрых полчаса ворчал по-цыгански, потом наконец успокоился. За спиной у нас цыгане жевали миндаль, затаившись, словно дикие звери. Минаус не удержался и обратился к ним на великолепном цыганском. Цыгане улыбнулись, потом стали ему отвечать. Вскоре Марсель уже смеялся. К нему вновь вернулось обычное хорошее настроение. Было десять часов утра. Я предложил своему спутнику сменить обстановку и отправиться за город на поиски аистов. Марсель охотно согласился. Я начинал понимать его сущность: Минаус был кочевником, причем не только в пространстве, но и во времени. Он жил только настоящим. Каждую секунду в его голове происходили ярко выраженные, радикальные перемены.

Сначала мы ехали через виноградники. Множество цыганок срывали грозди, склонившись между неровными рядами лоз. В воздухе стоял густой фруктовый аромат. Когда мы проезжали мимо, женщины выпрямлялись и махали нам руками. Все те же лица — темные, матовые. Все те же лохмотья — яркие, пестрые. У некоторых цыганок ногти были покрыты красным лаком. Дальше простиралась пустынная необъятная равнина, лишь кое-где попадались одинокие цветущие деревья. Но чаще среди сочных трав виднелись темные и блестящие полосы заболоченной земли.

Внезапно вдалеке среди зелени появился вытянутый белесый гребешок. «Вот они», — прошептал я. Марсель взял у меня бинокль и навел его на стаю.

Вскоре он скомандовал: «Поверни сюда», — и указал на тропинку, уходящую вправо. Колеса попали в топкую колею. Мы медленно подъезжали к птицам. Их там было несколько сотен. Все они тихо и неподвижно стояли на одной ноге. «Заглуши мотор», — чуть слышно прошептал Марсель. Мы вышли из машины, приблизились. Несколько птиц встрепенулись, захлопали крыльями и улетели. Мы замерли на месте. Тридцать секунд. Минута. Птицы стали размеренно опускать клювы к земле, изредка переступая маленькими шажками. Мы сделали еще несколько шагов вперед. Пернатые были теперь метрах в тридцати от нас. Марсель сказал: «Давай остановимся. Ближе подойти не получится». Я взял бинокль и стал внимательно осматривать аистов: среди них не было ни одного окольцованного.

Последние утренние часы мы провели на поляне Марина. На сей раз цыгане проявили большее радушие. Я узнал имена цыганок: жену Марина, великаншу в ярко-желтом свитере, звали Султана, женщину с разбитым носом, жену Мермета, — Зайнепо, а рыжеволосую, что стояла подбоченясь, жену Косты, — Като. Вдова Райко, Мариана, баюкала Денке, своего трехмесячного сына. Солнце уже стояло высоко. В травах бурлили соки земли, и им вторило жужжание насекомых.

— Я хотел бы поговорить с тем, кто обнаружил тело, — наконец произнес я.

Марсель недовольно поморщился. Тем не менее он перевел мою просьбу. Марин в свою очередь окинул меня пренебрежительным взглядом и позвал Мермета. Это был высоченный парень, его острое темно-коричневое лицо почти полностью скрывали длинные блестящие пряди. Говорить цыгану явно не хотелось. Он сорвал какую-то травинку и принялся жевать ее с отсутствующим видом, изредка чуть слышно роняя несколько слов.

— Ему нечего сказать, — перевел Марсель. — Мермет обнаружил Райко в чаще. Вся семья прочесывала лес, стараясь найти Райко. Мермет отважился заглянуть туда, куда обычно никто не ходит. Говорят, там живут медведи. И там он нашел тело.

— Где точно? В кустах? Или на поляне?

Марсель перевел вопрос. Мермет ответил. Минаус продолжил:

— На поляне. Трава там была совсем низкая, словно примятая.

— На этой самой траве были следы?

— Ни одного.

— А поблизости ты ничего не приметил? Может, след человека? Или отпечатки шин?

— Нет. Поляна эта очень далеко в лесу. Машина не проедет.

— Ну а тело? — продолжал я свои расспросы. — Как лежало тело? Как тебе показалось, Райко сопротивлялся?

— Трудно сказать, — ответил Марсель, выслушав слова Мермета. — Он лежал прямо, руки вдоль туловища. Кожа вся исполосована. Из глубокого разреза, начинавшегося вот здесь, — Мермет ударил себя в грудь, туда, где сердце, — торчали внутренности. Особенно странным было его лицо. Оно словно состояло из двух частей. Вверху широко открытые глаза. Совершенно белые. Полные ужаса. А внизу — закрытый рот и спокойно, мирно сложенные губы.

— И все? Больше тебя ничего не поразило?

— Ничего.

Мермет несколько секунд помолчал, продолжая жевать травинку, а потом добавил:

— Похоже, накануне там была жуткая буря. Потому что в том конце леса все деревья на земле валялись, а ветки словно кто нарочно в щепки порубил.

— Последний вопрос: Райко тебе ни о чем не рассказывал, например, о том, что он обнаружил что-нибудь интересное? Тебе не показалось, что он чего-то боится?

Мермет напоследок ответил голосом Марселя:

— Его два месяца никто не видел.

Я записал рассказ Мермета в свой дневник, потом поблагодарил его. Он ответил легким кивком. Он был похож на волка, которого потчуют молоком из блюдечка. Мы вернулись в лагерь. Детишки ухитрились засунуть какую-то из своих кассет в мою автомагнитолу. В мгновение ока «Фольксваген» превратился в цыганский оркестр: из открытых настежь дверец машины раздались дрожащие звуки кларнета, аккордеона и барабанов, сливающиеся в быструю мелодию. Я немного удивился. Мне раньше казалось, что цыганская музыка соткана из томных вздохов скрипок. А эти пронзительные звуки скорее походили на танцы дервишей.

Султана угостила нас кофе по-турецки — горькой жидкостью с толстым слоем гущи. Я едва пригубил напиток. Марсель пил его маленькими глотками, как настоящий знаток, и что-то бурно обсуждал с женщиной-подсолнухом. Мне показалось, что они говорят о кофе, о рецептах и способах его приготовления. Потом он опрокинул чашку и подождал несколько минут. Наконец, опытным глазом осмотрел дно и с помощью Султаны прокомментировал увиденное. Я понял, что они спорили о том, как лучше гадать на кофейной гуще.

А я, ни на кого не глядя, просто сидел и улыбался, осаждаемый беспокойными мыслями. Для Марина и всех остальных смерть Райко канула в прошлое: Марсель объяснил мне, что по прошествии года имя умершего освободится, и им можно будет назвать новорожденного, устроить большое застолье и спать спокойно, поскольку тогда дух усопшего перестанет приходить во сне к его братьям и тревожить их. У меня, наоборот, из-за его гибели рушилось настоящее. И, возможно, еще больше — будущее.

К двум часам дня небо вновь заволокло тучами. Пора было ехать, чтобы к вечеру вернуться в Софию и застать дома доктора Милана Джурича. Мы распрощались со всей «честной компанией» и тронулись в путь. Провожали нас улыбками и дружескими объятиями.

Дорога шла через пригород Сливена. Через грязные трущобы с немощеными дорогами, где там и сям виднелись остовы автомобилей. Я притормозил. «У меня здесь много друзей, — произнес Марсель, — но мне не хотелось бы, чтобы ты все это видел. Поехали отсюда». На обочине асфальтированной дороги ребятишки приветствовали нас, крича: «Гадже! Чужаки!» Все они бегали босиком. У них были чумазые мордашки, а в волосах засохли комочки грязи. Я прибавил скорость. И после небольшой паузы прервал молчание:

— Марсель, скажи-ка мне одну вещь: почему цыганские дети такие грязные?

— Дело здесь не в неряшливости, Луи. Это древняя традиция. Цыгане считают, что дети так прекрасны, что могут вызвать зависть взрослых и те вполне способны их сглазить. Поэтому ребятишек никогда не моют. Получается что-то вроде маскировки… Чтобы скрыть от других людей их красоту и чистоту.

14

Пока мы ехали, Марсель рассказывал мне о докторе Милане Джуриче:

— Это очень странный тип. Одинокий цыган. Никто не знает точно, откуда он взялся. Блестяще говорит по-французски. Говорят, он изучал медицину в Париже. В семидесятых приехал на Балканы. С этого времени Джурич колесил по Болгарии, Югославии, Румынии, Болгарии и давал бесплатные консультации. Он лечил цыган подручными средствами. Он соединял современную медицину с вековым цыганским знанием трав. Он спас несколько женщин от тяжелых кровотечений. Их стерилизовали в Венгрии и Чехословакии. Тем не менее Джурича обвинили в том, что он нелегально делал аборты. Насколько я помню, его даже судили раза два. Ложь чистой воды. Едва выйдя из тюрьмы, он возобновлял свои поездки. В цыганском мире Джурич — личность знаменитая, почти легендарная. Считается, что он обладает магическими способностями. Советую тебе: иди к нему один. С одним гадже он еще, может, и станет говорить. Двух, пожалуй, будет многовато.

Примерно через час, около шести вечера, мы добрались до Софии. Однако сначала нам пришлось проехать через кварталы ветхих домов, вокруг которых были прорыты глубокие канавы, потом — вдоль пустыря, где цыгане, разбив табор, упорно боролись за жизнь. Их насквозь вымокшие палатки, казалось, вот-вот потонут в волнах мутной воды. Мы видели забавную сценку: цыганские девочки в широких, на восточный манер, шароварах из простой ткани развешивали белье среди бурлящих потоков дождя и грязи. Болезненно испуганные взгляды. Чуть заметные улыбки. Меня вновь до глубины души взволновали гордая красота и достоинство этого народа.

Я повернул на бульвар Ленина и высадил Марселя с Йетой на площади Народного Собрания. Их двухкомнатная квартира была неподалеку. Марсель настоял на том, чтобы объяснить мне, где живет Милан Джурич. Он достал потрепанную записную книжку и принялся разрисовывать страницу всевозможными схемами, дополняя их надписями кириллицей. «Теперь ты точно не заблудишься», — сказал он, засыпав меня названиями улиц, указаниями, куда поворачивать, и массой ненужных подробностей. Наконец, он нацарапал латинскими буквами точный адрес Джурича. Марсель и Йета непременно хотели проводить меня на поезд. Мы условились встретиться на этом же месте в восемь часов.

Я вернулся в «Шератон», сложил сумку и уплатил по счету, выложив несколько толстых пачек левов. Спросил, не приходили ли мне сообщения. В шесть тридцать я снова катил по улицам милой Софии.

Я опять поехал по Русскому бульвару, потом повернул налево, на улицу генерала Владимира Заимова. В лужах змеились отражения светящихся вывесок. Я оказался на вершине холма. Ниже по склону рос густой лес. «Надо проехать через парк», — говорил мне Марсель. Я долго колесил среди зарослей, пока моему взору не открылись островки домов, расположенные по обеим сторонам унылого бульвара. Наконец я нашел нужную улицу. Повернул, притормозил, ударился подвеской о выбоину дороги, потом несколько раз проехал по кварталу вдоль и поперек среди безликих строений. Доктор жил в доме номер 3-С. Нигде не было видно ни одной цифры. Я сунул свой блокнот с адресом цыганским ребятишкам, игравшим под дождем. Расхохотавшись, они указали на строение прямо передо мной.

В доме было гораздо жарче, чем снаружи. В воздухе плавали густые запахи горелого жира, капусты и помоев. В глубине подъезда два здоровых парня терзали дверцу лифта. Они обливались потом, и их мускулистые тела блестели в резком свете электрической лампочки. Обратившись к ним, я назвал имя доктора Джурича. Они ткнули в цифру 2. Я взлетел по лестнице на указанный этаж и увидел табличку с именем врача. Изнутри доносился чудовищный шум. Я позвонил. Потом еще и еще. Послышались шаги, и дверь открылась. Мои барабанные перепонки чуть не лопнули от оглушительной музыки. Передо мной стояла кругленькая темноволосая женщина. Я несколько раз повторил свое имя и имя доктора. Наконец она впустила меня и оставила в тесной прихожей, в окружении невыносимого чесночного духа и целой армии всевозможной обуви. Я снял свои тяжелые ботинки и стал ждать, обливаясь потом.

Стукнула дверь, шум усилился, потом отдалился. Несмотря на гвалт голосов, я с первых же нот узнал ту самую музыку, которую слушали Марин и его малыши, устроившись в моей машине: тот же трепет, тот же сумасшедший водоворот звуков кларнета и аккордеона. И вдруг их стали настойчиво перекрывать человеческие голоса. Особенно один, женский, хриплый и надрывный.

— Красивый голос, правда?

Я прищурился и взглянул в сторону тени, возникшей в коридоре. В уголке неподвижно стоял мужчина — доктор Милан Джурич. Марсель, вечно витающий в облаках, не сообщил мне самого главного: Милан Джурич был карликом. Но карликом не в полном смысле слова, — рост его составлял около полутора метров, — а человеком с отчетливо выраженными признаками этого заболевания. Голова его казалась непомерно большой, туловище — чересчур массивным, а кривые ноги напоминали клещи. В темном коридоре я не мог разглядеть его лицо. Джурич вновь степенно заговорил на безупречном французском:

— Это Эсма. Цыганская дива. Во время ее концертов в Албании разразились первые беспорядки Кто вы, мсье?

— Меня зовут Луи Антиош, — ответил я. — Я пришел к вам по совету Марселя Минауса. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Пойдемте со мной.

Доктор повернулся и исчез где-то справа. Я последовал за ним. Мы прошли через столовую, где во всю мочь голосил телевизор. На экране рыжая толстуха в костюме крестьянки пела и кружилась, словно красно-белая юла, а старик баянист, переодетый мужиком, ей аккомпанировал. Зрелище было удручающее, а вот музыка — просто чудесная. В комнате, перекрикивая телевизор, орали цыгане. Они пили и ели, сопровождая все свои действия усиленной жестикуляцией и взрывами хохота. Женщины носили ослепительно блестящие серьги и длинные, угольно-черные косы. Мужчины были в маленьких фетровых шляпах.

Мы вошли в кабинет Джурича. Он закрыл дверь и задернул тяжелую портьеру, чтобы не мешала громкая музыка. Я окинул взглядом комнату. Потертое ковровое покрытие, мебель будто из картона. В углу — кушетка с какими-то металлическими приспособлениями и ремнями по бокам. Рядом в стеклянных шкафчиках были разложены ржавые хирургические инструменты. На мгновение мне почудилось, что я попал в дом, где делают подпольные аборты, или к какому-нибудь невежественному костоправу. Я тут же устыдился своих мыслей.

Вот из-за таких предубеждений доктор и попадал несколько раз в тюрьму. Милан Джурич был просто врачом-цыганом, лечившим цыган.

— Садитесь, — сказал он.

Я выбрал красное кресло с потрескавшимися деревянными подлокотниками. Джурич некоторое время неподвижно стоял напротив меня. Мне вполне хватило времени, чтобы его рассмотреть. Он излучал необыкновенное очарование. У него было красивое темное, как кора дерева, лицо с мягкими правильными чертами. Из-за толстых стекол очков в черепаховой оправе его зеленые глаза казались выпуклыми. Джурич явно выглядел старше своих сорока лет. По его смуглой коже разбегалось множество морщинок, а густые волосы, поседев, отливали серебром. Впрочем, кое-какие признаки выдавали скрытую в нем силу и энергию. Мощным бицепсам было тесно в рукавах рубашки, а верхняя часть тела, если приглядеться, имела абсолютно нормальные пропорции. Милан Джурич уселся за письменный стол. За окнами все сильнее лил дождь. Я начал с того, что выразил восхищение превосходным французским доктора.

— Я учился в Париже. Окончил медицинский факультет Сорбонны, на улице Сен-Пэр.

Он умолк, потом снова заговорил:

— Мсье Антиош, оставим любезности. Что вам нужно?

— Я приехал поговорить с вами о Райко Николиче, цыгане, которого убили в апреле этого года в лесу под Сливеном. Мне известно, что вы производили вскрытие. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Вы из французской полиции?

— Нет. Однако эта смерть, быть может, имеет непосредственное отношение к тому расследованию, которое я сейчас веду. Вы не обязаны мне отвечать. Но позвольте мне рассказать вам мою историю. Тогда вы сможете сами рассудить, достойна ли внимания моя просьба.

— Слушаю вас.

Я поведал ему о том, что со мной приключилось: о необычном поручении Макса Бёма, о смерти орнитолога, о тайнах, окружающих его прошлое, о том, с какими странными вещами мне пришлось столкнуться в путешествии — о двух болгарах, которые тоже интересовались аистами, о периодически возникавшем «Едином мире»…

За все время моего рассказа карлик даже глазом не моргнул. А в конце спросил:

— И при чем тут смерть Райко?

— Райко был орнитологом. Он следил за перелетами аистов. Я убежден, что за птицами скрывается какая-то тайна. Тайна, которую наблюдавший за ними Райко, возможно, раскрыл. И эта тайна могла стоить ему жизни. Подозреваю, доктор Джурич, что мои предположения кажутся вам безосновательными. Но вы делали вскрытие. Вы можете сообщить мне новые, более точные данные. За десять дней я проехал уже три тысячи километров. Остается еще примерно десять тысяч. Сегодня вечером, в одиннадцать часов, я сяду в поезд до Стамбула. В Софии только вы один еще можете мне что-то рассказать.

Джурич уставился на меня, потом достал пачку сигарет. Предложил мне, я отказался, и тогда он зажег свою сигарету огромной хромированной зажигалкой, распространявшей сильный запах бензина. На мгновение нас скрыла друг от друга завеса синеватого дыма. Потом он равнодушно спросил:

— И это все?

Я почувствовал, как во мне вскипает гнев.

— Нет, доктор Джурич. В этом деле есть еще одно совпадение, правда, оно не относится к птицам, зато вызывает изрядное беспокойство: Максу Бёму когда-то сделали пересадку сердца. И этот человек с донорским сердцем не имел медицинской карты и не был зарегистрирован ни в одном медицинском учреждении.

— Так, вот мы и приехали, — произнес Джурич, стряхивая пепел в широкую вазу. — Должно быть, вам сказали о похищении сердца Райко, и вы решили, что речь идет о нелегальной торговле человеческими органами или вообще бог знает о чем.

— Ну и…

— Бредни. Послушайте, мсье Антиош. Я не намерен вам помогать. Я никогда не стану помогать человеку не моего племени. Однако я вам кое-что объясню, чтобы облегчить свою совесть. — Джурич открыл ящик стола и достал несколько сколотых листков. — Вот отчет о вскрытии, составленный мной двадцать третьего апреля девяносто первого года в Сливенской гимназии, после четырехчасового обследования тела Райко Николича. В моем возрасте подобные воспоминания обходятся слишком дорого. Я приложил немало усилий, чтобы написать этот отчет по-болгарски. С тем же успехом я мог написать его по-цыгански. Или на эсперанто. Его никто никогда не читал. Вы ведь не понимаете по-болгарски? Тогда я вам его перескажу.

Он схватил листки, снял очки. Как по волшебству, его глаза стали вдвое меньше.

— Прежде всего, обозначим контекст событий. С утра двадцать третьего апреля я совершал обычный обход больных в гетто города Сливена. Ко мне пришли Николичи, Коста и Мермет, собиратели трав, которых я очень хорошо знаю. Они только что обнаружили тело Райко и были уверены, что его задрал медведь. Когда я увидел на поляне труп, я сразу понял, что это не так. Ужасные раны, сплошь покрывавшие тело Райко, делились на два типа. Некоторые из них образовались от укусов животных, но они появились позже других ран, нанесенных с помощью хирургических инструментов. Кроме того, вокруг тела я почти не увидел крови. Учитывая характер повреждений, Райко должен был плавать в море гемоглобина. Ничего подобного не было. Наконец, Райко лежал совершенно голый, а я сомневаюсь, чтобы дикий зверь взял на себя труд раздеть свою жертву. Я попросил Николичей отвезти тело в Сливен, чтобы произвести вскрытие. Мы приехали в больницу. Бесполезно. Так мы случайно оказались в гимназии, где я смог наконец приступить к работе и в общих чертах восстановить последние часы Райко. Ну, слушайте.

"Из отчета о вскрытии, произведенном 23.04.1991 г.

Объект исследования: Райко Николич. Пол мужской. Одежда полностью отсутствует. Дата рождения: приблизительно 1963 год. Место рождения: Искендерон, Турция. Вероятнее всего, смерть наступила 22.04.1991 г., в Светловодском лесу, близ г. Сливена, Болгария, вследствие нанесения глубокой раны в область сердца".

Джурич поднял глаза и прокомментировал:

— Опустим общее описание объекта исследования. Послушайте, что представляли собой раны.

«Верхняя часть трупа. Лицо без повреждений, кроме следов липкой ленты вокруг губ. Язык отрезан или, возможно, полностью откушен самой жертвой. Видимых кровоподтеков на затылке не имеется. При осмотре внешней стороны грудной клетки обнаружена продольная рана с прямыми ровными краями, начинающаяся от ключицы и заканчивающаяся у пупка. Разрез выполнен безупречно, возможно, острым режущим инструментом типа хирургической электропилы, поскольку края раны практически не кровоточили. Также заметны многочисленные рваные раны, нанесенные иным режущим предметом: на шее, на внешней стороне грудной клетки, на руках. Правая рука почти полностью ампутирована на уровне плеча. Многочисленные следы когтей по краям ран, расположенных в области груди и брюшины. Возможно, это когти медведя или рыси. Множественные укусы на груди, плечах, боках, руках. Обнаружено также примерно два десятка ран овальной формы, имеющих по краям следы зубов, однако ткани трупа настолько сильно изорваны, что снять отпечатки не представляется возможным. Спина без повреждений. На плечах и запястьях следы ремней».

Джурич остановился, сделал затяжку и продолжал:

— "В ходе осмотра верхней части грудной полости установлено отсутствие сердца. Прилегающие к нему артерии и вены отсечены на максимальном расстоянии от извлеченного органа: классический способ избежать травмирования сердца. Другие внутренние органы: легкие, печень, желудок, желчный пузырь — сильно повреждены. Вероятно, они по большей части съедены дикими животными. Засохшие обрывки органических волокон не позволяют снять отпечатки. В грудной полости нет никаких признаков кровотечения.

Нижняя часть трупа. Глубокие раны в правой части паха, обнажена бедренная артерия. Множественные порезы на половых органах и верхней части бедер. По-видимому, режущим предметом работали с особым упорством и жестокостью. Половой член держится только на нескольких связках. Многочисленные следы когтей на бедрах. Отметины зубов на обеих ногах. Внутренние мышцы бедер разорваны зубами зверей. На бедрах, коленях, щиколотках следы ремней".

Джурич поднял глаза и сказал:

— Вот все, что касается осмотра покойника, мсье Антиош. Я взял несколько проб для токсикологического анализа, а потом привел тело в порядок и отдал родственникам. Я достаточно узнал о смерти цыгана, причину которой все равно никто не стал бы расследовать.

Я весь похолодел и чуть дышал. Джурич надел очки и закурил вторую сигарету. Черты его лица, казалось, колебались в клубах дыма.

— А вот что произошло на самом деле, как я это себе представляю. На Райко напали в лесу вечером двадцать второго апреля. Его связали, а потом заклеили рот, чтобы не кричал. Затем сделали длинный разрез грудной клетки. Сердце извлекли безукоризненно, работал высокопрофессиональный хирург. Я бы назвал это первой стадией убийства. Райко умер именно в это время, тут нет никаких сомнений. Пока все делалось тихо и спокойно. Профессионально. Убийца терпеливо и умело вытаскивал сердце. А дальше понеслось. Убийца — или другой человек, вооруженный скальпелем, — набросился на труп и принялся беспорядочно кромсать его, особенно старательно поработав в области лобка, распахав все своим лезвием и чуть не напрочь отпилив член. Это была вторая стадия резни. И, наконец, в лесу есть звери. Они и довершили начатое дело. С учетом того, что тело целую ночь пролежало в лесу среди хищников, его состояние можно считать вполне сносным. Я объясняю этот факт тем, что перед операцией убийца или убийцы нанесли на грудь Райко антисептическую жидкость. Видимо, ее запах и удерживал зверей на почтительном расстоянии в течение нескольких часов.

Вот вкратце таковы факты, мсье Антиош. Что касается того, где именно совершено убийство, думаю, там же, где нашли тело, на куске брезента или на чем-нибудь в этом роде. Отсутствие следов вокруг поляны подтверждает мою гипотезу. Стоит ли говорить вам о том, что в данном случае речь идет о самом ужасном преступлении, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Николичам я сказал всю правду. Они должны знать. Жестокость эта, словно лужа крови, растеклась по всей стране и породила все эти россказни, вероятно, знакомые вам по местным газетам. Со своей стороны я не хочу ничего комментировать. Я просто стараюсь забыть этот кошмар.

Стукнула дверь. До меня донеслись голоса цыган, бешеная музыка и запах чеснока. Вошла женщина в бирюзовом платье, держащая в руках поднос с бутылкой водки и газированной водой. Когда она поставила его на круглый столик рядом с моим креслом, ее серьги тяжело звякнули. Я отказался от спиртного. Она налила мне какой-то желтоватой жидкости, напоминавшей цветом мочу. Джурич налил себе стопку водки. Мое горло пересохло, словно его обожгло огнем. Я залпом осушил стакан газированного напитка. Потом подождал, пока женщина закроет за собой дверь, и сказал:

— Несмотря на столь варварский характер преступления, вы полагаете, что речь может идти о хирургической операции с целью извлечения сердца Райко?

— И да, и нет. Да — потому что были соблюдены и определенные хирургические правила, и относительная стерильность. Нет — потому что имеются кое-какие несоответствия. Все происходило в лесу. Между тем извлечение сердца требует исключительно стерильных условий. Их невозможно обеспечить под открытым небом. Но главное — «пациент» должен находиться под наркозом. А Райко находился в сознании.

— Что вы хотите сказать?

— Я взял пробу крови. Никаких следов седативных препаратов. Грудную клетку вскрывали по живому. Райко умер от боли.

Я почувствовал, как у меня по спине потекли струйки пота. Выпуклые глаза Джурича пристально смотрели на меня из-за толстых стекол очков. Казалось, он наслаждался эффектом, произведенным его последней фразой.

— Умоляю, доктор. Объясните все, наконец.

— Кроме отсутствия в крови обезболивающих препаратов, есть и другие признаки. Я уже говорил вам о следах на плечах, запястьях, бедрах и лодыжках. Скорее всего, это были ремни, кожаные или резиновые. Затянутые достаточно сильно, они глубоко врезались в ткани, когда тело корчилось от боли. Рот его был заклеен тоже не обычной лентой. Это был в высшей степени клейкий материал. Когда я делал вскрытие, примерно через восемнадцать часов после смерти Райко, на подбородке и на щеках уже выросла щетина: волосы у покойников продолжают расти примерно в течение трех суток. А вокруг губ кожа осталась гладкой. Почему? Да потому, что, снимая липкую ленту, убийцы выдрали волоски на этой части лица. Следовательно, они полностью обездвижили свою жертву и позаботились о том, чтобы она не издавала ни звука. Словно мучители хотели насладиться ее страданиями, ощутить их и без помех поковыряться в трепещущей плоти. Наконец, расскажу вам о том, что я обнаружил во рту Райко. Цыган от боли откусил себе язык. Он задохнулся оттого, что обрывок языка и вытекающая кровь закупорили его горло. Такова правда, мсье Антиош. Эта операция — извращение, чудовищное зверство, план которого мог зародиться только в больном мозгу, затуманенном безумием и расизмом.

Я продолжал настаивать на своем:

— Тот факт, что донор находился в сознании, делает сердце непригодным для пересадки, или нет? Я имею в виду: могут ли болевые судороги нарушить функции органа?

— Как вы упорны, Антиош. Как это ни парадоксально — нет. Страдания, даже невыносимые, не калечат сердце. В подобных случаях сердце бьется очень быстро и беспорядочно и тело плохо снабжается кровью. Но сам орган по-прежнему остается в хорошем состоянии. Тут, кроме садизма в действиях убийц, невозможно понять и то, почему была использована такая абсурдная техника. Зачем понадобилось резать трепещущее, мечущееся от боли тело, если необходимую неподвижность мог обеспечить наркоз?

Я сменил направление беседы:

— Как вы думаете, подобное преступление могло быть совершено болгарином?

— Исключено.

— А версия о сведении счетов между цыганами, о чем пишут газеты?

Джурич пожал плечами. Между нами колебалась завеса дыма.

— Курам на смех. Слишком изощренно для цыган. Я единственный цыганский доктор на всю Болгарию. Кроме всего прочего, мотив преступления отсутствует. Я знал Райко. Его жизнь была совершенно чиста.

— Чиста?

— Он жил «по-цыгански». Так, как подобает жить цыгану. В нашей культуре повседневная жизнь регламентирована определенным сводом правил, строжайшим кодексом поведения. В этой системе разрешений и запретов чистота играет первостепенную роль. Райко был верен нашим законам.

— Значит, не было никакой причины убивать Райко?

— Никакой.

— Не мог ли он раскрыть нечто, представляющее опасность?

— А что он такое мог раскрыть? Райко занимался только растениями и птицами.

— Вот именно.

— Вы намекаете на ваших аистов? Чушь. Ни в одной стране никто не станет никого убивать из-за каких-то птиц. Тем более таким способом.

Джурич был прав. Эта неожиданная жестокость никак не вязалась с аистами. Скорее это дело было из того же разряда, что и фотографии Макса Бёма и тайна его сердца. Карлик запустил руку в свою шевелюру. Серебристые пряди напоминали кукольные волосы. На висках у него блестел пот. Он опустошил стопку, потом резко поставил ее на стол в знак того, что разговор окончен. Я словно невзначай задал последний вопрос:

— В апреле здесь, в этом районе, работали бригады медиков из «Единого мира»?

— Думаю, да.

— Они ведь могли иметь в своем распоряжении те инструменты, о которых вы упоминали.

— Вы на ложном пути, Антиош. В «Едином мире» работают замечательные ребята. Они совершенно не разбираются в проблемах цыган, но они преданы своему делу. Не подозревайте вы всех подряд. Так у вас ничего не выйдет.

— Какова же ваша точка зрения?

— Убийство Райко — полная тайна. Ни свидетелей, ни улик, ни мотивов. Если не считать высокого профессионализма хирурга. После вскрытия я стал готовиться к самому худшему. Я счел это кознями расистов, направленными против цыган. Я подумал: «Вернулись времена нацизма. Будут и другие преступления». Но нет, с тех пор больше ничего не случилось. Ни здесь, ни еще где-либо на Балканах. Это меня утешает. И я решил отнести это убийство к издержкам нашей жизни.

Должно быть, я кажусь вам циничным. Но вы ведь не имеете ни малейшего представления о повседневной жизни цыган. Наше прошлое, настоящее и будущее — это сплошные преследования, враждебность, неприятие. Я много путешествовал, Антиош. Повсюду мне приходилось сталкиваться с той же ненавистью, с тем же настороженным отношением к кочевому племени. Я борюсь с этим. По мере возможности я стараюсь облегчить страдания моего народа. Как это ни парадоксально, но тот факт, что я калека, придал мне огромную силу. В вашем мире карлик — всего лишь урод, несущий свой тяжкий крест: он не похож на других. Но я-то прежде всего цыган. Мое происхождение стало для меня милостью Божьей, еще одним шансом в жизни, вы понимаете? Я был не похож на других, и мне приходилось постоять за себя, и упорство мое только крепло оттого, что у меня была другая, более важная и благородная цель. Мой народ. Итак, позвольте мне идти своим путем. Мне наплевать, что какие-то садисты взялись потрошить людей, — только пусть винят в этом кого угодно, но не цыган.

Я встал. Джурич поерзал в кресле, чтобы достать ногами до пола. Переваливаясь, он пошел впереди меня. Я молча обулся в коридоре, где по-прежнему гремела музыка. Уже собравшись попрощаться, Джурич несколько секунд внимательно разглядывал меня в полутьме.

— Как странно: ваше лицо почему-то мне знакомо. Может быть, я знал кого-то из ваших родственников, когда жил во Франции?

— Сомневаюсь. Моя семья никогда не жила в метрополии. Кроме того, родители погибли, когда мне было шесть лет. А о том, что у меня есть другие родственники, мне ничего не известно.

Джурич не слушал, что я ему отвечал. Взгляд его выпуклых глаз надолго задержался на моем лице, как луч прожектора с караульной вышки. Потом он пробормотал, опустив голову и потирая затылок:

— Какое странное впечатление…

Я открыл дверь, чтобы не пожимать ему руку. Джурич сказал на прощание:

— Удачи, Антиош. Только старайтесь не заниматься ничем, кроме ваших аистов. Люди не стоят вашего внимания, не важно, цыгане они или нет.

15

В двадцать один тридцать в сопровождении Марселя и Йеты я вошел в здание софийского вокзала. В воздухе стояла какая-то дымка, золотистая, колеблющаяся, призрачная. В просторном вестибюле наверху висели металлические часы в форме спирали. Их стрелки судорожно дергались, отсчитывая время прибытия и отправления поездов. Внизу царила суматоха. Туристы волокли свои чемоданы, испуганно мчась куда-то небольшими кучками. Рабочие, грязные и засаленные, смотрели перед собой пустыми глазами. Матери семейств в закрученных тюрбаном пестрых платках тащили за собой неряшливо одетых малышей в шортах и сандалиях. Военные в форме цвета хаки, совершенно пьяные, хохотали и покачивались, как корабли на волнах. Однако больше всего здесь было цыган. Они спали прямо на скамейках. Они толпами стояли на перронах. Они сидели на рельсах, ели сосиски и пили водку. Повсюду — женщины в расшитых золотыми нитками платках, мужчины с темными, как дубовая кора, лицами, полуголые ребятишки; всем им не было никакого дела ни до расписания поездов, ни до тех, кто спешил отправиться в путь, поймать свою мечту или просто вовремя попасть на работу.

Внимательному взгляду открывалось и еще кое-что не столь очевидное. Броские цвета, маленькие фетровые шапочки, пронзительные мелодии, льющиеся из динамиков, торговцы арахисом на перронах… Софийский вокзал — это уже Восток. Отсюда рукой подать до пышной Византии. До турецких бань, золотых куполов, чеканки и причудливых орнаментов. Отсюда рукой подать до ароматов ладана и нежных животов танцовщиц. Отсюда рукой подать до исламского мира, до стройных минаретов и нескончаемых перекличек муэдзинов. Именно через Софию пролегал путь из Венеции и Белграда в Турцию. Здесь был великий поворот — главный на всем маршруте «Восточного экспресса».

— Антиош… Антиош… Странная фамилия для француза. Это похоже на название древнего города на территории современной Турции — Антиохия, — восклицал Марсель, неотступно следуя за мной.

Я ответил, почти не слушая его:

— Мое происхождение покрыто мраком.

— Антиохия… Поскольку ты направляешься в Турцию, не поленись, съезди туда, это у границы с Сирией. Теперь это место называется Антакья. В древние времена это был огромный город, третий в Римской империи после Рима и Александрии. Сейчас он, конечно, не такой роскошный, но там есть на что посмотреть, и некоторые вещи даже весьма интересны…

Я не ответил. Марсель меня утомил. Я искал платформу стамбульского направления — путь номер 18. Он находился в самом конце, далеко от центрального здания.

— Я должен отдать тебе ключи от машины, — обратился я к Марселю. — Ты сам ее вернешь.

— Нет проблем. Пользуясь случаем, я свожу Йету на экскурсию «Ночная София»!

Платформа восемнадцатого пути была безлюдна. Поезд еще не подали. У нас в запасе оставался еще целый час. На соседних путях стояли старые поезда, заслонявшие нам весь обзор. Между тем справа, за покрытыми пылью вагонами я заметил две фигуры. Судя по всему, они направлялись туда же, куда и мы, только без багажа. Марсель сказал: «Возможно, мы увидимся в Париже, в октябре, когда я приеду во Францию». Потом он обратился к цыганке, которая ждала поезда, одна с маленьким ребенком. Я поставил сумку. Мою голову переполняли слова Джурича, и мне не терпелось сесть в поезд, чтобы уединиться и хорошенько обдумать то, что узнал.

За спящими вагонами я снова заметил двух мужчин. Один, высокий, был в темно-синем спортивном костюме из акрила. Его стриженные ежиком волосы напоминали осколки стекла. Другой был небольшого роста, но широкоплечий, с подвижной бледной физиономией, заросшей трехдневной щетиной. Обычные бандитские рожи, какие встретишь на любом вокзале. Марсель все еще что-то обсуждал с цыганкой. Наконец он повернулся ко мне и объяснил:

— Она хотела бы ехать в твоем купе. Она впервые едет на поезде. Ей нужно в Стамбул, к родным…

Я смотрел на тех двоих, остановившихся в промежутке между вагонами точно напротив нас, метрах в пятидесяти, а то и меньше. Тот, что пониже, отвернулся. Он как будто что-то искал в карманах своего плаща. На спине у него темнела длинная полоса от пота. Высокий по-прежнему не спускал с нас лихорадочного взгляда. Марсель насмешливо продолжал:

— Только будь осторожен, не трогай ее, пока не выедешь за пределы Болгарии! Ты же знаешь цыган!

Коротышка резко развернулся. Я сказал: «Пойдем отсюда», — и наклонился, чтобы поднять сумку. Когда моя рука нащупала ремень, послышался легкий хлопок. В следующий миг я растянулся на земле и, вывернув шею, прокричал: «Марсель!» Слишком поздно: его череп разлетелся на куски.

Хлынул кровавый дождь, и раздался второй хлопок. Пронзительный крик Йеты разорвал пространство — так я впервые услышал ее голос. Один, два, три, четыре глухих выстрела. Я увидел, как Йета летит лицом в пустоту. Тоненький темно-красный лучик заметался во все стороны. «Лазерный прицел», — сообразил я и пополз по залитому кровью асфальту. Я бросил взгляд вправо: цыганка съежилась, судорожно прижимая к себе малыша черными от крови руками. Посмотрел налево: убийцы бежали, согнувшись и пытаясь разглядеть меня между стальных колес, тот, что в плаще, нес автоматическую штурмовую винтовку с глушителем. Я соскользнул в канаву, протянувшуюся вдоль путей с противоположной стороны от нападавших. И плюхнулся прямо на тело Йеты: розовые и красноватые внутренности еще пульсировали между складками ее одежды. Потом побежал, спотыкаясь о рельсы.

По-прежнему прячась в канаве, я добежал до конца путей. Украдкой осмотрелся: помещение вокзала все так же заполняла равнодушная толпа. Часы под потолком показывали 21 час 55 минут. Оглядев лица стоявших рядом людей, я поднялся и пошел, раздвигая толпу локтями и прижимая к себе испачканную кровью сумку. Наконец я добрался до выхода. Убийц и след простыл.

Я примчался на стоянку и забился в машину. К счастью, ключи были при мне. С дикой скоростью я рванул с места, скользя и виляя на мокром асфальте. Яне знал, куда мне ехать, но жал на газ, утопив педаль в пол. В моем мозгу то и дело вспыхивали картины: лицо Марселя, разлетающееся на кровавые осколки, тело Йеты, лежащее навзничь на рельсах, цыганка, сжимающая в объятиях своего ребенка. И все красное, красное, красное.

Я мчался уже минут пять, как вдруг мне в затылок словно ударил электрический разряд. Вплотную за мной, не отставая, ехала машина, темный седан. Я прибавил газу, повернул налево, потом направо. Седан — за мной. Он несся на бешеной скорости с потушенными фарами. На мгновение уличный фонарь осветил салон автомобиля. Мелькнули лица убийц. Высокий сидел за рулем, низкорослый держал в руках оружие, даже не пытаясь спрятать мощную винтовку с коротким стволом. У обоих на голове были закреплены приборы ночного видения.

Я повернул налево, на длинное пустынное шоссе, нажал на газ. Седан неотступно следовал за мной. Вцепившись в руль мертвой хваткой, я пытался собраться с мыслями. Я не мог ехать быстрее, чем они. Впереди магистраль шла по прямой, они воспользовались этим и плотно прижались ко мне, крыло к крылу. Корпуса мокрых от дождя машин соприкоснулись, но проскользнули, издав чуть слышный скрежет. Я так резко вывернул руль вправо, что седан проскочил дальше мимо меня. Теперь я мчался на скорости двести километров в час. Неоновые фонари на шоссе раскачивались под натиском грозы. Вдруг я со всего маху наскочил на железнодорожный переезд, и подвеска с грохотом стукнулась об асфальт. Здесь дорога сужалась до одной-единственной полосы.

В дальнем свете фар я увидел следующий перекресток, наугад свернул направо, и дорогу мне преградила черная молния: передо мной возник борт седана. По капоту моего автомобиля скользнули первые пули. Дождь был мне на руку. На ближайшем пересечении улиц я задним ходом свернул налево — седан как раз проскочил перед моим носом, — потом ринулся прямо вперед, на дорогу, идущую под уклон. Я несся, сбрасывая скорость по мере того, как все дальше углублялся в лабиринт кривых улочек, черных корпусов и мертвых поездов. На сей раз я попал в неосвещенную складскую зону. Выключил фары, съехал с дороги и некоторое время трясся по железнодорожной насыпи. Осторожно проехал между вагонами, подскакивая и скользя, пока наконец не остановился у рельсов. Бросил машину и ушел. В трех сотнях метров от меня возвышался заброшенный склад, почти невидимый во тьме. Бесшумно, как рысь, я прокрался в здание.

Стекла были разбиты, стены разворочены, там и сям торчали выдранные провода: здесь уже давно не ступала нога человека. Весь пол шевелился и ворковал, он представлял собой живой ковер из перьев с пятнами помета. Тысячи голубей облюбовали этот склад и поселились здесь. Я осторожно двинулся вперед. Ночь словно взорвалась: это мириады пернатых существ оглушительно захлопали крыльями. Птицы улетели и унесли с собой едкий запах. Я проскользнул в коридор. Сырой воздух был насыщен парами бензина и машинного масла. Мои глаза уже привыкли к темноте. Справа виднелась череда контор с разбитыми вдребезги стеклами. Пол был сплошь усеян осколками. Я прошел насквозь анфиладу комнат, перешагивая через сломанные стулья, опрокинутые шкафы, останки телефонных аппаратов. Наконец я увидел лестницу.

Я поднялся по ступеням под белесым от птичьего помета сводом. Мне показалось, будто я проник в задний проход гигантского голубя. На втором этаже моим глазам предстало помещение необъятных размеров. Четыреста квадратных метров, совершенно пустые и открытые всем ветрам. Только длинный ряд прямоугольных опорных столбов, расположенных через равные промежутки, разрезал пространство надвое. Здесь на полу тоже валялось множество осколков стекла, блестевших в ночной тьме. Я прислушался. Ни звука, ни дуновения. Я медленно пересек зал и добрался до железной двери, запертой на тяжелую железную цепь. Выбраться отсюда не представлялось возможным, но вряд ли кто-нибудь стал бы меня здесь искать. Я решил дождаться рассвета. Разгреб осколки за последним столбом и лег. Я чувствовал, что мое тело совершенно разбито, но страха больше не испытывал. Так я и остался там, свернулся калачиком и вскоре уснул.

Меня разбудил скрежет стекла. Я открыл глаза и взглянул на часы: без пятнадцати три. Этим негодяям понадобилось больше четырех часов, чтобы найти меня. Я слышал, как за моей спиной у них под ногами жалобно скрипят осколки. Должно быть, они заметили мою машину и теперь шли по моим следам, словно два зверя на охоте. Гулко захлопали крылья. Где-то высоко, очень высоко барабанил по крыше вновь припустивший дождь. Я набрался смелости и оглянулся. Но ничего не увидел. Убийцы не светили себе ни факелом, ни чем-либо еще, они использовали приборы ночного видения. Внезапно я содрогнулся от страха: при таком оснащении у них вполне мог оказаться термодетектор. Если это так, то мое тело уже виднеется у них на экране: симпатичная красная тень за столбом. Дверь рядом со мной заперта. Другой выход перекрыли убийцы.

Равномерное поскрипывание слышалось все ближе: несколько шагов — пауза в десять — пятнадцать секунд — снова несколько шагов. Мои преследователи продвигались вперед вместе, от столба к столбу. Стараясь не шуметь, они все же не слишком осторожничали, значит, не подозревали, что я здесь. Они неизбежно нашли бы меня за последним столбом. Интересно, сколько столбов еще оставалось между нами? Десять? Двенадцать? Убийцы обходили столбы слева. Я вытер пот, застилавший мне глаза. Медленно снял ботинки и повесил их на шею, связав шнурки. Еще медленнее стянул рубашку и сантиметр за сантиметром разорвал ее зубами пополам, потом обмотал лоскутами ступни. Шаги все приближались.

Я стоял полуголый, растерянный, потный от страха. На мгновение выглянул из-за столба, потом перескочил на правую сторону и прижался к соседней опоре. Мне удалось только раз коснуться ногами пола, бесшумно придавив осколки стекла мягкими матерчатыми подошвами. Ни звука, ни дуновения. Я вновь услышал скрежет осколков с другой стороны. И тут же прокрался за следующий столб. Между нами оставалось пять или шесть колонн. Я вновь услышал, как они двинулись вперед. И кинулся за следующий столб. Мой план был прост. Через несколько секунд я и мои преследователи окажемся по разные стороны одной и той же опоры. Мне нужно будет проскользнуть справа, в то время как они пройдут слева. В моем плане было что-то подсознательное, почти ребяческое. Однако в нем заключался мой последний шанс. Я медленно наклонился и двумя пальцами поднял кусок штукатурки с торчащим из него осколком стекла. Миновал один за другим три столба. Внезапно меня словно парализовало: я услышал человеческое дыхание. Они были там, с другой стороны. Я отсчитал десять секунд, с первым скрипом шагов метнулся к правой грани следующего столба и прижался к нему пылающей спиной.

И тут меня насквозь пронзил ужас. Передо мной возник великан в спортивном костюме, в руке у него блеснул какой-то металлический предмет. Ему понадобилась доля секунды, чтобы понять, что происходит. В следующую долю секунды в его горло вонзился осколок стекла. Кровь брызнула и, булькая, потекла по моим сжатым пальцам. Я выпустил свое оружие, развел руки и поймал тяжелое обмякшее тело. Присел и подставил падающему великану спину. Этот ужасный маневр удался мне неожиданно легко: обильно текущая кровь послужила чем-то вроде смазки. Я встал на колени, опершись руками о пол. Мои бесчувственные обожженные ладони наткнулись на острые осколки, но боли я не ощутил: увечье впервые сослужило мне добрую службу. Из тела все хлестала горячая кровь. Вытаращив глаза и открыв рот в немом крике, я услышал, как второй убийца, ничего не подозревая, прошел дальше. Я дал неподвижной туше беззвучно сползти по моим плечам, а потом удрал, невесомый, как страх. И только летя вниз по ступенькам, белым от птичьего помета, я понял, что за оружие держал в руках убийца: это была высокооборотная хирургическая электропила, питавшаяся от батареи, закрепленной на поясе великана.

Домчавшись до машины, я тут же рванул с места и плутал среди мокрых кустов, пока не выехал на асфальтированную дорогу. Полчаса езды по улицам с односторонним движением и темным проулкам — и я с наслаждением покатил по автостраде на Стамбул. Я долго летел со скоростью двести километров в час, включив дальний свет и разгоняя мрак.

Вскоре я уже был недалеко от границы. Мое лицо, наверное, было все в кровавых пятнах, да и руки тоже. Я взглянул в зеркало: у меня на веках висели запекшиеся корки, а волосы слиплись от крови — не моей, а того типа. У меня затряслись руки. Приступы дрожи перешли с конечностей на челюсти. Я вылез из машины. Дождь полил с удвоенной силой. Я разделся догола, вытянулся и подставил тело ливню, чувствуя, как мои лодыжки погружаются в прохладную грязь. Я простоял так пять, десять, пятнадцать минут, омываемый струями дождя, которые уничтожили следы моего преступления. Потом нырнул в машину, достал сухое белье и переоделся. Раны на руках оказались неглубокими. Я нашел все необходимое в аптечке, обработал ладони антисептиком и перевязал их.

Пограничный контроль я прошел без проблем, хотя и опоздал больше, чем на разрешенные двое суток. И снова помчался вперед. Занимался рассвет. На придорожном указателе значилось: Стамбул, 80 километров. Я снизил скорость. Через сорок минут я уже подъезжал к пригородам Стамбула, на ходу роясь в бумагах в поисках адреса следующего места назначения. На карте все было ясно обозначено. Еще в Париже, звоня разным людям и наводя справки, я наметил себе «стратегический» пункт. Наконец, несколько раз повернув, я подъехал к вершине холмов Бююк Кючук Кенлика, возвышавшихся над Босфором.

С высоты пролив напоминал распростертого на земле неподвижного великана, скованного путами. Вдалеке виднелся Стамбул с его вытянутыми минаретами и сонными куполами. Я остановился. Было шесть тридцать утра. Стояла бездонная, чистая тишина, полная звуков, которые я так люблю: криков птиц, еле слышного блеяния овец, шелеста ветра в колышущейся траве. Волны все больше и больше разгорались под лучами солнца. Я поднял голову к небу и надолго застыл, глядя в бинокль. Ни птицы. Ни тени. Миновал уже целый час, как вдруг на головокружительной высоте показалось живое, колышущееся облако. То черное, то белое. Это были они. Огромная стая — тысяча аистов, не меньше — собиралась перелетать через пролив. Никогда прежде мне не приходилось любоваться подобным зрелищем. Раскинув крылья и вытянув шеи, птицы словно исполняли великолепный танец, движимые единой силой, единым стремлением. Они казались широкой легкой волной, покрытой пеной белых перьев, порывом вольного ветра…

Сопровождаемые моим взглядом, аисты поднялись еще выше в безупречно синее небо и вскоре стали почти неразличимы. Потом они одним махом перелетели через пролив. Я подумал о молоденьких аистятах, летевших сюда от самой Германии и направляемых одним лишь инстинктом. Впервые в жизни они одержали победу над морем. Я резко опустил бинокль и стал смотреть на воды Босфора.

Впервые в жизни я убил человека.

III

Киббуц для аистов

16

От Стамбула я направился на юго-запад Турции, к Измиру. Там я сдал «Фольксваген» местному дилеру компании. Служащие поморщились, увидев, в каком состоянии автомобиль, но, как и обещали рекламные проспекты, оказались сговорчивыми. Потом я взял такси до Кушасадаси, крохотного порта, откуда ходил паром до острова Родос. Было первое сентября. Приняв душ и переодевшись в гостиничном номере, в семь тридцать вечера я поднялся на борт. Теперь я старался выбирать неприметную одежду: майку, полотняные брюки, песочного цвета ветровку с коротким рукавом — и больше не расставался ни со шляпой из гортекса, ни с солнечными очками, которые служили дополнительной гарантией того, что меня не узнают. Моя сумка практически не пострадала, как и мой ноутбук. Что касается рук, то раны на них почти зарубцевались. Ровно в восемь вечера я покинул турецкий берег. На следующее утро, на рассвете, у подножия родосской крепости я сел на другое судно, отплывавшее в Израиль, в Хайфу. Мы должны были за сутки пересечь Средиземное море. Во время всего этого вынужденного круиза я только пил крепкий чай.

Лицо Марселя, разнесенное первым же выстрелом, изрешеченное тело Йеты, цыганский малыш, вероятно, погибший от одной из пуль, предназначавшихся мне, — все эти образы неотступно преследовали меня. По моей вине погибли трое ни в чем не повинных людей. А я жив. Я все время думал о том, как это несправедливо. Мной овладела жажда мести. Странно, но тот факт, что я уже убил одного человека, не занимал значительного места в цепочке моих размышлений. Я стал «человеком, которого следует уничтожить», идущим навстречу неизвестности, готовым убить или быть убитым.

Я рассчитывал проследить за аистами до самого конца их пути. По сравнению с произошедшими событиями миграция аистов могла показаться пустяком. Но ведь именно эти птицы и вывели меня на дорогу, вымощенную жестокостью. И более чем когда-либо я был уверен, что они играли в этой истории главную роль. А эти двое, что пытались меня убить, не были ли они теми болгарами, о которых упоминал Жоро? И разве оружие моей жертвы — хирургическая электропила — не было напрямую связано с убийством Райко?

Прежде чем сесть на корабль, я связался из гостиницы с центром «Аргус». Аисты продолжали свой путь: первая стая птиц добралась до Дортиоля в заливе Искендерон, на турецко-сирийской границе. Их средняя скорость была значительно выше рассчитанной орнитологами: аисты легко преодолевали за день расстояние в двести километров. Утомившись, они должны остановиться на отдых в окрестностях Дамаска, прежде чем вновь отправиться по привычному маршруту — к прудам Бейт-Шеана в Галилее[1], где они в изобилии находили пищу в рыбоводческом хозяйстве. Туда и лежал мой путь.

Во время плавания по Средиземному морю на меня обрушилась лавина вопросов. Что я такое узнал, из-за чего меня приговорили к смерти? Кто выдал меня убийцам? Милан Джурич? Маркус Лазаревич? Сливенские цыгане? Или за мной следили с самого начала? И какое отношение ко всему этому имеет «Единый мир»? Когда водоворот вопросов давал мне недолгую передышку, я старался заснуть. Мгновенно отключаясь под шум волн, я почти тут же просыпался, и вопросы начинали мучить меня с новой силой.

Третьего сентября в девять часов утра я увидел Хайфу, окруженную пыльным маревом. Порт, заполненный покачивающимися на волнах судами, простирался от промышленной зоны до самых жилых районов; верхний город, светлый и безмятежно спокойный, четко вырисовывался на склонах горы Кармель. На пристани стояло адское пекло, там суетилось множество людей, вопя и толкаясь локтями, и эта возбужденная толпа, бурлящая и пропитанная благовониями, напомнила мне описание восточных базаров из приключенческих романов. Реальность оказалась куда менее романтичной.

Израиль находился в состоянии войны. Это была война нервов, война на износ, упорная, скрытая. Война без передышки, отмеченная взрывами жестокости и насилия. Едва я ступил на землю, эта напряженность сразу бросилась мне в глаза. Сначала меня обыскали. Тщательно осмотрели мой багаж. Затем подвергли форменному допросу, усадив в маленьком закутке, отгороженном белой занавеской. Женщина в форме забросала меня вопросами по-английски. Совершенно обычными. Сначала в одном порядке, потом в другом. «Зачем вы приехали в Израиль? С кем вы собираетесь встретиться? Что вы намерены здесь делать? Были ли вы здесь раньше? Что вы привезли с собой? Знакомы ли вы с кем-нибудь из израильтян?» В моем случае возникли проблемы. Женщина не поверила в историю про аистов. Она не знала, что Израиль находится на пути миграции птиц. Кроме всего прочего, у меня не было обратного билета. «Почему вы ехали через Турцию?» — спросила она, начиная заметно нервничать. «Как вы собираетесь выехать из страны?» — нажимала на меня другая женщина, прибывшая на подмогу первой и стоявшая рядом с ней.

После трех часов скрупулезного обыска и многократно повторенных вопросов я смог, наконец, пройти таможню и попасть на территорию Израиля. Я поменял пятьсот долларов на шекели и взял напрокат автомобиль. Небольшой «Ровер». Снова мне пригодились ваучеры Бёма. Служащая подробно рассказала, какой дорогой мне лучше добраться до Бейт-Шеана, и настойчиво советовала не сворачивать с нее в сторону. «Вы знаете, путешествовать по оккупированным территориям с израильскими номерами опасно. Палестинские дети сразу начнут вас оскорблять и забрасывать камнями». Я поблагодарил женщину за заботу и пообещал не отклоняться от указанного маршрута.

Снаружи, где не дул ветер с моря, стоял удушливый зной. Стоянка машин ослепительно сверкала под южным солнцем. Все словно застыло в ярком свете утра. Вооруженные солдаты в касках и камуфляже, обвешанные всевозможным снаряжением и рациями, патрулировали улицы. Я показал договор об аренде, пересек стоянку и нашел свою машину. Руль и сиденье совершенно раскалились. Я поднял стекла и включил кондиционер. Сверил маршрут по карте, изданной на французском языке. Хайфа находилась на западе, Бейт-Шеан — на востоке, рядом с иорданской границей: значит, мне предстояло пересечь всю Галилею, около ста километров. Галилея… При других обстоятельствах это название погрузило бы меня в долгие размышления. Я бы во всей полноте насладился очарованием этих сказочных мест, этой легендарной земли, где появилась на свет Библия. Я тронулся с места и поехал на восток.

Я мог связаться с двумя людьми: Иддо Габбором, молодым орнитологом, лечившим покалеченных аистов в киббуце Неве-Эйтан, неподалеку от Бейт-Шеана, и Йоссе Ленфельдом, директором «Общества защиты природы» — огромной лаборатории, размещенной поблизости от аэропорта Бен-Гурион.

Один вид сменялся другим: то бесплодная пустыня, то показное радушие новехоньких поселений. Иногда мне попадался пастух с верблюдами. Под ослепительным солнцем его коричневая накидка совершенно сливалась с шерстью его питомцев. Время от времени мне на пути встречались светлые современные городки, которые ослепляли своей безупречной белизной. Тогда пейзаж не показался мне привлекательным. Больше всего меня поразил свет, безмерный, чистый, колеблющийся. Словно мощное огненное дыхание, он, казалось, был способен поджечь все вокруг, но застыл на ослепительной, трепещущей точке плавления.

Около полудня я остановился в какой-то харчевне. Устроившись в тени, я выпил чаю, отведал маленьких галет, слишком сладких на мой вкус, и несколько раз набрал номер Габбора. Он не отвечал. В час тридцать я решил продолжить путь и попытать счастья на месте.

Через час я доехал до киббуцев Бейт-Шеана. Три деревни, содержавшиеся в идеальном порядке, обрамляли огромные поля, засеянные сельскохозяйственными культурами. Путеводитель подробно информировал меня о киббуцах, объясняя, что речь идет о «коллективных хозяйствах, основанных на коллективной собственности на средства производства и на коллективном потреблении, при том что доходы не имеют прямой связи с количеством и качеством труда». «Агротехника в киббуцах, — сообщалось в конце главы, — вызывает восхищение, ее изучают во всем мире, поскольку она весьма эффективна». Я катил наугад вдоль нескончаемых зеленых пространств.

Наконец я отыскал киббуц Неве-Эйтан. Я его узнал по fishponds — искусственным прудам, в которых разводили рыбу; гладь их горьковато-соленых вод отбрасывала солнечные блики. Было три часа. Зной не спадал. Я зашел в один из поселков, состоящий из белых домов, выстроенных в одну линию. Единственным украшением улиц служили квадратные цветочные клумбы. Кое-где сквозь изгороди виднелись голубые зеркала бассейнов. Но везде было безлюдно. Ни одной живой души. Даже ни одной собаки на крохотных улочках.

Я решил пройти вдоль fishponds. Пошел по дороге, проложенной по краю неширокой долины. Внизу расстилались темные воды прудов. Мужчины и женщины работали прямо на солнцепеке. Я спустился туда пешком. Меня встретил горький пряный запах рыбы, приправленный ароматом сухих деревьев, слегка отдающим золой. На всю округу раздавался оглушительный шум мотора. Двое мужчин грузили на трактор ящики, полные рыбы.

«Шалом!» — крикнул я им, приветливо улыбнувшись. Мужчины молча уставились на меня светлыми глазами. У одного из них на поясе висела кожаная кобура, а из нее торчала коричневая рукоятка револьвера. Я представился по-английски и спросил, не знают ли они Иддо Габбора. Их лица еще больше посуровели, и тот, что был вооружен, потянулся к кобуре. И ни единого слова мне в ответ. Стараясь перекричать трактор, я объяснил им причину своего визита. Я изучаю аистов и проехал три тысячи километров, чтобы здесь понаблюдать за ними; мне хотелось бы, чтобы Иддо проводил меня туда, где они обитают. Мужчины переглянулись, все так же храня молчание. Потом тот, что был без оружия, указал мне на женщину, работающую у пруда, метрах в двухстах от меня. Я поблагодарил его и отправился туда, где виднелся женский силуэт. Я почувствовал, как их взгляды неотступно преследуют меня, словно прицел автоматического оружия.

Я подошел и снова сказал: «Шалом». Женщина разогнулась. Она была молодая, лет тридцати. Высокая, больше метра семидесяти пяти. Тело худое и жилистое, как кожаный ремешок, выдубленный солнцем. Длинные пряди светлых волос разлетались вокруг темного заостренного лица. Ее глаза, полные презрения и недоверия, внимательно смотрели на меня. Не могу сказать, какого они были цвета, но рисунок бровей придавал им волнующее очарование: солнечные брызги на хребте волны, светлые искры в струе воды из кувшина, напоившей землю в теплых сумерках. На женщине были резиновые сапоги и майка, измазанная грязью.

«Что вам надо?» — спросила она по-английски. Я повторил историю об аистах, о путешествии, об Иддо. Внезапно, не отвечая мне, она снова принялась за работу, погрузив тяжелую сеть в темную воду пруда. Ее движения были неловки, и сама она напоминала мне птицу, отчего по всему моему телу пробежала дрожь. Я выждал несколько секунд, потом опять заговорил: «Что-то не так?» Женщина выпрямилась и ответила мне, на сей раз по-французски:

— Иддо погиб.

Путь аистов был залит кровью. Ощутив пустоту в сердце, я пробормотал:

— Погиб? Когда?

— Четыре месяца назад. Аисты как раз возвращались.

— И при каких обстоятельствах?

— Он был убит. Я не хочу говорить об этом.

— Мне очень жаль. Вы были его женой?

— Сестрой.

Женщина вновь наклонилась и принялась вытаскивать сетку, следя за рыбой. Иддо Габбора убили вскоре после Райко. Еще один труп. Еще одна загадка. И укрепившаяся уверенность в том, что маршрут аистов — это путешествие в ад без обратного билета. Я смотрел, как ветер играет светлыми волосами израильтянки. На сей раз она сама прервала работу и спросила:

— Вы хотели посмотреть на аистов?

— Ну, понимаете… — Теперь, когда погибло столько людей, моя просьба казалась мне самому по меньшей мере странной. — Я бы, конечно, хотел, но…

— Иддо лечил аистов.

— Я знаю, поэтому и…

— Они прилетают по вечерам туда, за холмы.

Она перевела взгляд на горизонт, потом прошептала:

— Ждите меня в киббуце, в шесть часов. Я вас провожу.

— Я не ориентируюсь в киббуце.

— Там есть маленькая площадь с фонтаном. В том квартале живут «стражи птиц», birdwatchers.

— Благодарю вас…

— Сара.

— Спасибо, Сара. Меня зовут Луи. Луи Антиош.

— Шалом, Луи.

Я пошел по тропинке, сопровождаемый враждебными взглядами двух мужчин, стоящих возле трактора. Я переставлял ноги, как лунатик, — ослепленный солнцем, оглушенный известием об очередном убийстве. Между тем, в тот момент я думал только об одном: пронизанные светом белокурые волосы Сары воспламенили мою кровь.

* * *

Меня разбудил щелчок затвора. Я вздрогнул и открыл глаза. Я уснул прямо за рулем на маленькой площади в киббуце. Люди в гражданской одежде окружили машину и навели на меня целый арсенал оружия. Среди них были и темнобородые великаны, и розовощекие блондины. Они переговаривались на восточном наречии, изобилующем гортанными звуками, — на иврите; у большинства на головах красовались ермолки — киппы. Они осматривали салон машины инквизиторским взором. Потом заорали по-английски: «Ты кто? Ты зачем сюда приехал?» Один из великанов стукнул кулаком по стеклу и прокричал: «Открой окно! Покажи паспорт!» Для большей убедительности он передернул затвор винтовки. Я медленно опустил стекло и просунул им паспорт. Здоровяк схватил его и передал одному из своих товарищей, продолжая держать меня на мушке. Мои документы пошли по кругу. Внезапно среди гомона послышался женский голос, тихий и суровый. Люди расступились. Я увидел Сару, расталкивающую локтями великанов. Она отпихивала их, хлопая руками по оружию, что-то выкрикивая и бранясь. Она выхватила у них из рук мой паспорт и тут же вернула его мне, продолжая поносить осаждавших. В конце концов мужчины развернулись и, ворча, шаркающей походкой убрались восвояси. Сара обратилась ко мне по-французски:

— Здесь все немного нервные. Неделю назад четыре араба убили троих наших людей из военного лагеря, недалеко от киббуца. Они закололи их вилами, когда те спали. Я могу сесть в машину?

Мы ехали минут десять. Нам вновь и вновь попадались пруды с черной водой, скрытые среди высоких трав, зеленых, как рисовое поле. Неожиданно мы очутились на краю другой долины, и я стал тереть глаза, чтобы убедиться в реальности возникшей передо мной картины.

Кругом, насколько хватало глаз, тянулись болота, всем пространством которых завладели аисты. Повсюду сплошные белые перья, острые клювы, и все это волнуется, плещется, летает. Здесь были десятки тысяч аистов. Деревья гнулись под их тяжестью. Там, где еще недавно простиралась водная гладь, теперь виднелось множество намокших птичьих туловищ и шей, согнутых в поисках еды: пернатые шумели и суетились, жадно утоляя голод. Аисты шлепали по грязи, растопырив крылья; проворные и меткие, они хватали рыбу острыми клювами. Они ничем не напоминали птиц из Эльзаса. Они стали тощими и грязными. Теперь им было не до чистки перьев и не до отделки гнезда. Их занимало только одно: добраться до Африки в нужный день и час. Я стал свидетелем необычного, с точки зрения науки, поведения птиц, поскольку европейские орнитологи в один голос уверяли меня, будто аисты не ловят рыбу, а питаются исключительно мясом.

Машина начала буксовать, попадая колесами в рытвины. Мы остановились и вышли. Сара сказала просто:

— Киббуц для аистов. Каждый день они появляются здесь тысячами. Набираются сил, прежде чем преодолеть пустыню Негев.

Я долго смотрел на птиц в бинокль. Невозможно было разглядеть, есть ли среди них окольцованные. Я услышал над нашими головами легкий, но назойливый шум. На небольшой высоте одна за другой мчались стаи птиц. Каждый аист, окруженный ореолом лазури, летел по собственной траектории, скользя в раскаленном воздухе. Мы находились в самом центре территории, где хозяйничали аисты. Мы уселись в ложбинке среди сухой травы. Сара обхватила руками колени и положила на них подбородок. Она показалась мне не такой красивой, как раньше. Ее слишком жесткое лицо словно иссохло на солнце. Острые скулы торчали как осколки камней. Но разрезом глаз она напоминала птицу, способную всколыхнуть вашу душу.

— Иддо приходил сюда каждый вечер, — вновь заговорила Сара. — Он отправлялся в путь пешком, потом долго бродил по болотам. Подбирал раненых и истощенных птиц и иногда лечил их прямо на месте, а иногда приносил домой. Он переоборудовал для этого старый гараж. Открыл нечто вроде клиники для аистов.

— Все аисты пролетают через этот район?

— Все без исключения. Они изменили маршрут, чтобы кормиться в fishponds.

— Минувшей весной Иддо не говорил вам, что часть аистов куда-то пропала?

Сара неожиданно перешла на «ты»:

— Что ты имеешь в виду?

— В этом году, когда аисты возвращались из Африки, их было меньше, чем обычно. Наверное, Иддо обратил внимание на это явление.

— Он мне ничего не говорил.

Я подумал о том, не вел ли Иддо дневник, как Райко. И не работал ли он тоже на Макса Бёма.

— Ты прекрасно говоришь по-французски.

— Мои дедушка и бабушка родились в твоей стране. После войны они не захотели возвращаться во Францию. Именно они создали киббуцы в Бейт-Шеане.

— Такой прекрасный край!

— Кому как. Я всю жизнь жила здесь, кроме того времени, когда училась в Тель-Авиве. Я говорю на иврите, по-французски и по-английски. В восемьдесят седьмом году я получила диплом магистра физики. И все для того, чтобы вновь оказаться в этом дерьме, вставать в три часа ночи и шлепать по вонючей воде шесть дней в неделю.

— Ты хотела уехать?

— На какие деньги? У нас тут коллективная система. Все получают одинаково. То есть ничего.

Сложив руку козырьком и загородившись от последних лучей солнца, Сара подняла глаза на птиц, пролетавших в розовеющем небе. В тени ладони ее глаза блестели, как блики на воде в глубине колодца.

— У нас аисты связаны с очень древней традицией. В Библии пророк Иеремия, убеждая народ Израиля уйти, говорит: «Каждый обращается на путь свой, как конь, бросающийся в сражение. И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь…»

— Что это означает?

Сара пожала плечами, не отрывая глаз от птиц:

— Это означает, что я тоже жду своего времени.

17

Вечер прошел очень мило. Сара пригласила меня поужинать с ней. Я больше ни о чем не думал, разомлев от неожиданно выпавших мне приятных минут.

Мы ели в саду ее дома, глядя на розовые и алые полосы заката. Она угощала меня питой — тоненькими круглыми лепешками, которые можно приоткрыть и обнаружить внутри нечто восхитительное. Я сидел с набитым ртом и утвердительно кивал всякий раз, когда она еще что-нибудь предлагала. Я поглощал все подряд, как сказочное чудовище. Израильская кухня нравилась мне во всех отношениях. Мясо здесь стоило очень дорого, поэтому чаще готовили блюда из молочных продуктов и овощей. Кроме всего прочего, Сара подала мне китайский чай с ароматными добавками, заваренный по всем правилам.

Саре было двадцать восемь лет, в голове ее бродили мрачные мысли, а манерами она напоминала фею. Она рассказывала мне об Израиле. Ее нежный голос как-то не вязался с отвращением, звучавшим в ее словах. Она не изображала Землю обетованную как прекрасную мечту, она разоблачала бесчинства, творимые евреями, их неудержимое стремление завладеть землей, их уверенность в неоспоримости своих прав, приводящую к несправедливости и жестокости в раздираемой на части стране. Она рассказала мне о страшных деяниях, совершаемых обеими сторонами: о перебитых ногах арабов, о заколотых еврейских детях, о вылазках «Интифады». А еще она нарисовала странный образ Израиля. По ее словам, еврейское государство представляло собой настоящую лабораторию войны: оно всегда было впереди и по части радиоперехвата, и по части высокотехнологичного оружия, и по части области угнетения людей.

Она говорила о своем существовании в киббуце, о тяжелом труде, о том, что едят они все вместе, что по субботам устраивают вечерние собрания, чтобы принять «решения, касающиеся каждого». Это коллективное существование, когда один день похож на другой, сегодня на вчера и, что еще хуже, — на завтра. Она поведала о зависти, о тоске, о тайном лицемерии, которыми пропитана общинная жизнь. Сара страдала от одиночества.

Тем не менее она подчеркнула, что агротехника в киббуцах весьма эффективна, вспомнила о дедушке и бабушке, сефардах по происхождению, — первопроходцах этого края, основавших первые коммуны после Второй мировой войны. Она рассказала о мужестве своих родителей, умерших прямо на работе, об их усердии и воле. В такие моменты казалось, что еврейка борется в ней с обычной женщиной, а идеалы — с личностью. Ее длинные руки порывисто поднимались кверху, к вечернему небу, чтобы выразить чувства, кипевшие у нее в душе.

Потом она стала расспрашивать меня о том, чем я занимаюсь, о моем прошлом, о моей парижской жизни. Я вкратце рассказал ей о годах учебы, а потом объяснил, что отныне увлекаюсь только орнитологией. Я описал свое путешествие и вновь подтвердил, что очень хотел понаблюдать за аистами во время их перелета через Израиль. Моя навязчивая идея не удивила ее: киббуцы Бейт-Шеана служили пунктом сбора многих birdwatchers[2]. Это любители птиц со всех концов Европы и из Соединенных Штатов, они поселяются здесь во время миграции птиц и целыми днями наблюдают за таинственным полетом пернатых, вооружившись биноклями, подзорными трубами и телеобъективами.

Пробило одиннадцать часов. Я, наконец, набрался смелости и заговорил о смерти Иддо. Сара холодно взглянула на меня, потом произнесла бесцветным голосом:

— Иддо был убит четыре месяца назад. Это случилось на болотах, когда он лечил аистов. Арабы застали его врасплох. Они привязали его к дереву и пытали. Они кидали камни ему в лицо, пока не раздробили челюсти. У него в горле было полно осколков костей и зубов. Ему также сломали пальцы и лодыжки. Они сняли с него одежду и разделали его, как тушу, ножницами для стрижки овец. Когда нашли труп, целым остался только кожный покров лица, который походил на небрежно натянутую маску. Внутренности свисали до земли. Птицы начали клевать его тело.

Ночь была необычайно тиха.

— Ты сказала, это арабы. Виновных нашли?

— Полагают, что это те самые четверо арабов, о которых я тебе уже говорила. Те, что убили солдат.

— Их арестовали?

— Они мертвы. На своей земле мы сами сводим счеты.

— Арабы часто нападают на гражданское население?

— В наших краях — нет. Только иногда на активных бойцов, вроде тех, которых ты видел сегодня днем.

— Иддо был бойцом?

— Вовсе нет. Хотя в последнее время он очень изменился. Он где-то раздобыл оружие: несколько автоматических винтовок, пистолетов и, что самое странное, глушителей. Он пропадал целыми днями, прихватив его с собой. Он больше не ходил к прудам. Стал грубым, раздражительным. То вспыхивал по пустякам, то часами не произносил ни слова.

— Иддо нравилось жить в киббуце?

Сара горько и мрачно рассмеялась.

— Иддо был не такой, как я, Луи. Он любил рыб, любил пруды. Любил аистов и болота. Любил возвращаться домой поздно ночью, в грязи, а потом закрыться в своей лечебнице с несколькими общипанными птицами. — Сара снова невесело рассмеялась. — Но меня он любил еще больше. И он искал возможность увезти меня из этого гнусного ада.

Сара немного помолчала, пожала плечами, потом принялась собирать тарелки и приборы.

— На самом деле, — продолжала она, — я думаю, Иддо никогда бы отсюда не уехал. Он был здесь безмерно счастлив. Небо, аисты и к тому же я. На его взгляд, в этом и заключалось главное преимущество киббуца: я была у него под рукой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказала: я была у него под рукой.

Сара пошла в дом. Она была нагружена посудой. Я помог ее поставить. Пока она заканчивала уборку на кухне, я немного побродил по парадной комнате. Дом Сары был маленький и белый. Судя по тому, что я успел разглядеть, кроме этой, самой большой комнаты, в глубине коридора находились еще две спальни: Сары и Иддо. На полке я заметил фотографию молодого человека. От его живого, обожженного солнцем лица веяло здоровьем и радостью. Иддо был похож на Сару: тот же рисунок бровей, те же скулы, но если ее лицо выглядело худым и напряженным, то у брата оно светилось жизненной энергией. На снимке Иддо выглядел моложе Сары, на вид ему было года двадцать два — двадцать три.

Сара вышла из кухни. Мы вернулись на террасу. Она открыла маленькую железную коробочку, которую только что принесла.

— Ты куришь?

— Сигареты?

— Нет, травку.

— Ни в коем случае.

— Меня это не удивляет. Странный ты парень, Луи.

— Не надо из-за меня себе отказывать, если тебе хочется…

— Одной совсем не интересно, — отрезала Сара, закрывая коробочку.

Она умолкла, потом внимательно взглянула на меня.

— А теперь, Луи, объясни мне, что ты на самом деле здесь делаешь. Ты не похож на birdwatcher. Я хорошо их знаю. Они сумасшедшие, помешанные на птицах, они говорят только об этом и живут, задрав голову кверху. А вот ты в птицах ничего не понимаешь — разве что в аистах. И глаза у тебя такие, будто ты за кем-то гонишься, но при этом кто-то гонится и за тобой. Кто ты, Луи? Полицейский? Журналист? Здесь не доверяют гоям. — Сара понизила голос. — Но я готова тебе помочь. Скажи мне, что ты ищешь?

Несколько секунд я размышлял, а потом не колеблясь выложил ей все. А что мне было терять? Мне стало легче, когда я рассказал все как есть. Я поведал ей о поручении Макса Бёма и о его смерти. Рассказал об аистах, о совершенно невинных поисках, в компании только ветра и неба, и о том, как все это внезапно превратилось в кошмар. Я выложил ей все, что произошло со мной за последние сорок восемь часов в Болгарии. Я сообщил ей, как умер Райко. Как убили Марселя, Йету и, наверное, еще цыганского малыша. Как потом на заброшенном складе я зарезал незнакомца осколком стекла. Сказал о намерении выманить из логова второго мерзавца и его соратников. Наконец, я упомянул «Единый мир» и назвал имена Дюма, Джурича и Жоро. Хирургическая пила, вырезанное сердце Райко, таинственная операция, сделанная Максу Бёму, — все смешалось в моей голове.

— Это может показаться странным, — заключил я, — но я убежден: именно аисты являются ключом ко всей этой загадке. С самого начала я чувствую, что у Бёма была еще какая-то причина ждать возвращения аистов. Весь путь птиц, километр за километром, отмечен убийствами.

— И смерть моего брата тоже имеет отношение к этой истории?

— Возможно. Хорошо бы мне узнать о ней побольше.

— Досье в полиции. У тебя нет никаких шансов его увидеть.

— А те, кто нашел тело?

— Они ничего тебе не скажут.

— Прости, Сара, ты сама видела тело?

— Нет.

— Не знаешь ли ты… — Я колебался. — Не знаешь ли ты, все ли органы у него были на месте?

— Как это?

— Полностью ли сохранилась внутренняя часть грудной клетки?

Лицо Сары застыло.

— Большую часть органов склевали птицы. Это все, что мне известно. Его труп нашли на рассвете. Шестнадцатого мая, точно помню.

Я поднялся и прошелся по саду. Смерть Иддо, несомненно, стала следующим звеном запутанной цепи, новой ступенью террора — но я, как никогда, блуждал во мраке. В полном мраке.

— Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь, Луи, но мне есть что тебе рассказать.

Я достал свою маленькую записную книжку из заднего кармана брюк и снова сел.

— Во-первых, Иддо что-то раскопал. Не знаю, что именно, но он не раз уверял меня, что мы скоро разбогатеем и уедем отсюда в Европу. Сначала я не придала значения его бредовым словам. Я решила, что Иддо выдумал это, просто чтобы меня порадовать.

— Когда он начал делать такие заявления?

— Кажется, в начале марта. Однажды вечером он вернулся в сильнейшем возбуждении. Обнял меня и сказал, что я могу собирать вещи. Я плюнула ему в лицо. Не люблю, когда надо мной издеваются.

— Откуда он пришел в тот вечер?

Сара пожала плечами:

— Как всегда, с болот.

— И что, Иддо не оставил никаких бумаг, никаких записей?

— Все в его птичьей лечебнице, в глубине сада. Да, вот еще что: организация «Единый мир» постоянно здесь находится. Ее сотрудники перемещаются вместе с силами Организации Объединенных Наций и работают в палестинских лагерях.

— Что они там делают?

— Лечат арабских детей, раздают продукты и лекарства. В Израиле об этой организации говорят много хорошего. И все единодушны, а это редкий случай.

Я записывал каждую мелочь. Сара посмотрела на меня, наклонив голову:

— Луи, зачем ты все это делаешь? Почему не сообщишь в полицию?

— В какую полицию? Какой страны? И о каком преступлении? У меня нет ни одного доказательства. Впрочем, один полицейский все же участвует в расследовании — Эрве Дюма. Очень странный полицейский, истинные мотивы его действий мне до сих пор непонятны. Однако на месте событий я один. Один, но готовый ко всему.

Сара вдруг взяла меня за руки, так что я даже не успел отстраниться. Я ничего не почувствовал. Ни отвращения, ни страха. Как не ощутил и нежности ее ладоней, коснувшихся моих безжизненных конечностей. Она размотала бинты и провела пальцем по длинным шрамам. На ее губах мелькнула странная улыбка, в которой сквозила явная извращенность, потом бросила на меня долгий взгляд, проникавший за покров мыслей. Этот взгляд означал, что время слов закончилось.

18

Стояла непроглядная тьма, но внезапно все будто озарилось солнцем. Произошло нечто грубое, жестокое, безжалостное. Найти движения стали порывистыми, поцелуи — долгими, изощренными, страстными. Тело Сары походило на мужское. Ни груди, ни бедер. Продолговатые мускулы, натянутые, как канаты. Мы не издали ни звука, сосредоточившись только на дыхании. Я ни разу не коснулся ее руками, ведь они ничего не могли мне рассказать, — зато мой язык сантиметр за сантиметром исследовал всю ее кожу. Я медленно продвигался вперед, возвращался назад, стремительно скользил по спирали, пока не достиг средоточия ее тела, пылающего, как кратер вулкана. В этот момент я выпрямился и решительно вошел в нее. Сара изогнулась, как язык пламени. Она глухо вскрикнула и вцепилась в мои плечи. Мое тело стало твердым, как сталь, я весь вытянулся, не меняя позы. Руки Сары несколько раз с силой опустились на меня, ускоряя движение наших бедер. Между нами не возникло ни нежности, ни взаимного притяжения. Нас, двух одиноких зверей, накрепко соединило дыхание смерти. Потрясение. Испуг. Уход. Острые скалы, на которых остается твоя кожа. Поцелуи, убивающие обоих. Между двумя взмахами ресниц я видел светлые волосы Сары, слипшиеся от пота, складки простыней, разорванных ее сильными пальцами, вены, пульсировавшие под ее кожей. Вдруг Сара что-то прошептала на иврите. Из ее горла вырвался хрип, в то же мгновение из меня изверглась ледяная лава. Мы замерли в неподвижности, словно ослепленные ночной тьмой и потрясенные собственной необузданностью. Ни удовольствия, ни разделенной радости. Просто два существа, боровшиеся со своей плотью, получили эгоистическое, животное удовлетворение. Эта пустота не огорчала меня. Противоборство наших чувств со временем могло стать менее агрессивным, сойти на нет и превратиться в единение. Нужно было только подождать. Эту ночь. Может быть, еще одну ночь. Чтобы любовь превратилась в удовольствие.

Прошел час. Забрезжил рассвет. Послышался голос Сары:

— Твои руки, Луи. Расскажи, что с ними случилось.

Разве я мог лгать Саре после того, что произошло? Наши лица скрывала темнота, впервые в жизни я мог без страха и стыда подробно рассказать о той трагедии.

— Я родился в Африке. В Нигере или Мали, точно не знаю. Мои родители уехали на черный континент в пятидесятые годы. Мой отец был врачом. Он лечил чернокожее население. В шестьдесят третьем году Поль и Марта Антиош перебрались в Центрально-Африканскую Республику — одну из самых отсталых стран на африканском континенте. Там они неутомимо продолжали свое дело. Мы с моим старшим братом так и росли, проводя половину времени в классах с кондиционером, а другую половину — в духоте непроходимых джунглей.

В те времена республикой управлял Давид Дако, который при всеобщем ликовании народа получил власть из рук самого Андре Мальро. Положение там было не бог весть какое, но и не катастрофическое. Во всяком случае, народ не желал смены правительства. Между тем в шестьдесят пятом году один человек решил все изменить: это был полковник Жан-Бедель Бокасса.

Он был обычным солдафоном, но единственным, кто получил унтер-офицерское звание. Кроме того, он был из одного с президентом племени мбака и приходился ему родичем. Естественно, ему и поручили возглавить армию, состоящую из одного пехотного батальона. Став начальником генерального штаба центральноафриканской армии, Бокасса начал постепенно прибирать власть к рукам. Во время торжественных парадов он расталкивал всех локтями и шел следом за Дако, оттерев министров и стуча себя кулаком в грудь, увешанную медалями. Он повсюду трезвонил о том, что власть по праву принадлежит именно ему, поскольку он старше президента. Никто не принимал его слова всерьез, поскольку его недооценивали. Все думали, что он всего лишь упрямый и мстительный пьяница. А между тем, заручившись поддержкой лейтенанта Банзы, — они смешали свою кровь, чтобы скрепить дружбу, — в конце шестьдесят пятого года Бокасса решил действовать. Если быть точным, накануне новогодних праздников.

Тридцать первого декабря в три часа дня он собрал свой батальон — несколько сот человек — и объяснил, что на вечер назначены учения. Его подчиненные удивились: им показалось странным, что маневры устраиваются накануне дня святого Сильвестра. От подобных замечаний Бокасса пришел в ярость. В семь вечера подразделения собрались в лагере Касаи. Некоторые солдаты обнаружили, что оружие заряжено боевыми, а не холостыми патронами, и попросили объяснений. Банза направил на них пистолет и приказал заткнуться. Все к чему-то готовились. В Банги уже начинался праздник.

Представь себе такую картину, Сара. В этом городе, где дома вылеплены из красной глины, где почти нет освещения, где полно заброшенных строений, заиграла музыка, и спиртное полилось рекой. Сторонники президента в жандармерии ни о чем не догадывались. Они танцевали, пили, веселились. В восемь тридцать Бокасса и Банза заманили в ловушку начальника бригады Анри Изамо. Тот без сопровождающих пришел в другой стратегический пункт заговорщиков, лагерь Ру. Бокасса приветливо его встретил и раскрыл ему план путча, дрожа от возбуждения. Изамо сначала не понял, а потом расхохотался. И тут же Банза ударил его саблей плашмя по затылку. Сообщники надели на Изамо наручники и бросили в подвал. Ситуация накалялась. Теперь следовало добраться до Давида Дако.

Воинская колонна отправилась в путь: сорок армейских машин камуфляжных цветов, набитых растерянными солдатами, едва начинавшими что-то понимать. Во главе зловещего кортежа ехали Бокасса и Банза, торжественно восседавшие в белом «Пежо-404». В тот вечер кроваво-красную землю поливал дождь. Легкий зимний дождь, который называли «манговым дождем», потому что, по поверью, он помогал расти этим фруктам с сахарной мякотью. По дороге навстречу колонне ехал майор Сана, сторонник Дако; он провожал домой своих родителей. Сана окаменел и прошептал: «А вот это уже государственный переворот». Прибыв во дворец Возрождения, солдаты тщетно искали президента. Дако нигде не было. Бокасса забеспокоился. Раздраженный, он бегал, орал, приказывал проверить, нет ли во дворце подземелий или тайников. Затем колонна вновь тронулась в путь. На сей раз войска распределились по разным стратегическим пунктам: радиостанция Банги, тюрьма, резиденции министров…

В городе воцарился всеобщий хаос. Мужчины и женщины, веселые и пьяные, услышали первые выстрелы. И началась паника. Все разбежались, стараясь спрятаться. Главные улицы были уже перекрыты, появились первые убитые. Бокасса совершенно обезумел, он избивал пленных, осыпал бранью своих людей, наконец, в полном изнеможении убрался в лагерь Ру. Он умирал от страха. Все еще могло повернуться вспять. Он не арестовал ни Дако, ни самых опасных его советников.

Между тем сам президент ни о чем не подозревал. Когда он около часа ночи возвращался в Банги, на семнадцатом километре ему встретились первые группы обезумевших людей, сообщивших ему о перевороте и его собственной смерти. Полчаса спустя Дако арестовали. Когда его привезли, Бокасса кинулся его обнимать, говоря: «Я же тебя предупреждал, с этим следовало покончить».

Небольшая группа людей тут же выехала из ворот, держа путь к тюрьме Нгарагба. Бокасса разбудил ее начальника, тот встретил его, вооруженный гранатами, поскольку решил, что это нападение конголезцев. Бокасса приказал ему отпереть все двери и выпустить заключенных. Начальник отказался. Тогда Банза наставил на него пистолет, а начальник заметил Дако, сидящего в глубине машины под прицелом винтовки. «Произошел государственный переворот, — тихо сказал Бокасса начальнику тюрьмы. — Мне нужно освободить заключенных, чтобы завоевать популярность. Ты понял?» Тот подчинился. Воры, мошенники, убийцы хлынули на улицы города с криками: «Слава Бокассе!» Среди них было несколько особо опасных преступников. Это были люди из племени кара, которых через несколько дней собирались казнить. Убийцы жаждали крови. Они-то в два часа ночи и постучались в дверь нашего дома на авеню де Франс.

Наш управляющий, совершенно заспанный, пошел открывать, вооружившись винтовкой. Эти звери уже взломали дверь. Они скрутили Мохамеда и забрали его оружие. Дикари раздели его и бросили наземь. Ударами палки и прикладом винтовки они разбили ему нос, челюсти, ребра. Прибежала Азора, его жена, и все это увидела. За ней следом из дома выскочили дети. Она прогнала их. Когда Мохамед упал в лужу, убийцы стали над ним измываться. Наносили удары мотыгой и топором. Мохамед ни разу не вскрикнул. Ни разу не попросил пощады. Воспользовавшись тем, что убийцы совершенно обезумели, Азора попыталась скрыться вместе с малышами. Она спряталась в полузатопленной бетонной трубе. Один из дикарей, стороживший оружие, пошел за ними. Узкое пространство, затопленное водой, заглушило выстрелы. Когда этот садист вернулся, по его лицу стекали струйки дождя и крови. Несколько секунд спустя поток черной воды вынес наружу два маленьких тела и одежду Азоры, которая тогда ждала третьего ребенка.

Неизвестно, сколько времени мой отец наблюдал за происходящим. Он ринулся в дом и схватил свое ружье — крупнокалиберный «Маузер». Он устроился у окна и стал ждать, когда появятся убийцы. Моя мать проснулась и поднялась по лестнице к нашим спальням. В голове ее еще стоял туман от выпитого праздничного шампанского. А дом уже горел. Негодяи проникли в него через заднюю дверь и в исступлении громили комнаты, переворачивали мебель, сбивали лампы, от чего и начался пожар.

Нет точной версии того, как погибла моя семья. Предполагают, что мой отец был расстрелян в упор из собственного ружья. На мать, видимо, напали на верхней площадке лестницы. Скорее всего, ее зарубили топором в нескольких шагах от наших комнат. Ее обугленные останки нашли после пожара в разных местах. Что касается брата, который был старше меня на два года, то он погиб в огне, запутавшись в тлеющей москитной сетке. Большинство нападавших также сгорели, пав жертвами пожара, возникшего по их же вине. Не знаю, какое чудо спасло мне жизнь. У меня загорелись руки, крича и спотыкаясь, я бежал под дождем до тех пор, пока не упал без чувств у ворот французского посольства, где жили друзья моих родителей, супруги Нелли и Жорж Бреслер. Когда они нашли меня, когда сообразили, что вся моя семья перебита, и поняли, что власть захватил полковник Бокасса, они тут же помчались в маленький аэропорт Банги и улетели на французском армейском биплане. Мы поднялись в воздух в грозу, оставив Центральную Африку в руках безумца.

Впоследствии об этом «досадном происшествии» старались не говорить. Французское правительство попало в затруднительное положение. Захваченные врасплох французы в конце концов признали нового правителя. Были составлены списки жертв ночи святого Сильвестра. Маленькому Луи Антиошу выплатили крупную компенсацию. Со своей стороны, Бреслеры сделали все возможное, чтобы правосудие свершилось. Но о каком правосудии можно было говорить? Убийцы погибли, а главный виновник происшедшего тогда уже стал президентом Центрально-Африканской Республики.

Мои слова повисли в предрассветной тишине. Сара прошептала:

— Мне очень жаль.

— Не жалей меня, Сара. Мне же было всего шесть лет. Я ничего не помню. Это время — большое белое пятно в моей памяти. Впрочем, разве вообще кто-нибудь что-нибудь помнит о первых пяти годах своей жизни? Все, что я знаю, мне рассказали Бреслеры.

Наши тела снова сплелись. Розовые, красные, сиреневые краски рассвета немного смягчили наше неистовство и нашу ярость. Однако наслаждения мы так и не испытали. Мы не разговаривали. Слова ничем не могут помочь телу.

А потом Сара, совершенно нагая, села лицом ко мне и завладела моими руками. Она разглядывала самые отвратительные шрамы, гладила пальцем свежие, еще розовые рубцы от порезов стеклом на складе.

— Твои руки болят?

— Наоборот. Они совершенно ничего не чувствуют.

Она снова начала нежно водить по ним пальцем.

— Ты мой первый гой, Луи.

— Я могу обратиться в твою веру.

Сара пожала плечами. Она ощупывала мои ладони.

— Нет, не можешь.

— Надо только аккуратно отрезать…

— Ты не можешь стать гражданином Израиля.

— Почему?

Сара выпустила мои руки, словно потеряв к ним интерес, и отвернулась к окну:

— Ты никто, Луи. У тебя нет отпечатков пальцев.

19

На следующий день я проснулся поздно. Я с трудом заставил себя открыть глаза и рассмотреть комнату Сары, стены из белого камня в солнечных брызгах, маленький деревянный комод, приколотый кнопками портрет Эйнштейна, показывающего язык. Книжки карманного формата кучами валялись прямо на полу. Комната одинокой молодой женщины.

Я посмотрел на свои часы: одиннадцать двадцать, четвертое сентября. Сара ушла на fishponds. Я встал и принял душ. Долго разглядывал свою физиономию в зеркале, висящем над раковиной. Щеки ввалились. Лоб сиял матовой белизной, под тяжелыми веками поблескивали светлые глаза. Возможно, мне это только показалось, но мое лицо выглядело сильно постаревшим — и жестоким. В считанные минуты я побрился и оделся.

На кухне я обнаружил записку Сары, подсунутую под коробку с чаем:

"Луи!

Рыбы ждать не любят. Вернусь ближе к вечеру. Чай, телефон, стиральная машина — все в твоем распоряжении.

Береги себя и жди меня. Удачного тебе дня, мой милый гой.

Сара"

Я заварил чай и начал не спеша его пить, стоя у окна и оглядывая Землю обетованную. В здешней природе странным образом сочетались бесплодность и изобилие, за участками иссохшей почвы следовали обширные густо-зеленые пространства. Местами на земле, словно ссадины, виднелись рыбные пруды, сверкающие под солнечным ливнем.

Прихватив с собой чайник и подтянув длинный провод телефона, я устроился в беседке, увитой зеленью, набрал свой номер и прослушал автоответчик. Связь была плохая, но сообщения я все-таки расслышал. Дюма, серьезный и суровый, желал узнать новости. Сгорающий от нетерпения Вагнер просил меня перезвонить. А вот третий звонок меня удивил: это была Нелли Бреслер. Она волновалась обо мне: «Луи, мой мальчик, это Нелли. Ваш звонок меня очень обеспокоил. Что вы сейчас делаете? Позвоните мне».

Я набрал номер комиссариата Монтрё. По местному времени там было девять утра. После нескольких попыток я дозвонился, и меня соединили с инспектором.

— Дюма? Это Антиош.

— Наконец-то! Вы где, в Стамбуле?

— Я не мог остановиться в Турции. Я в Израиле. Могу я с вами поговорить?

— Слушаю.

— Я имею в виду: никто не подслушивает наш разговор?

Я услышал в трубке тихий смешок Дюма. Он удивленно спросил:

— Что происходит?

— Меня пытались убить.

Я почувствовал, что мысли инспектора разлетелись и он не в состоянии их собрать.

— Кто?

— Двое мужчин. Четыре дня назад. На вокзале в Софии. У них было автоматическое оружие и инфракрасные очки.

— Как вам удалось уйти?

— Чудом. Но они убили трех ни в чем не повинных людей.

Дюма молчал. Я добавил:

— Эрве, мне удалось прикончить одного из убийц. Потом доехал на машине до Стамбула, потом на пароме — в Израиль.

— Что же вы такое раскопали?

— Сам не пойму. Но аисты — центральное звено в этом деле. Сначала был Райко Николич, орнитолог; его зверски убили. Потом пытались уничтожить меня, в то время как я не интересовался ничем, кроме птиц. А теперь обнаружилась еще и третья жертва. Я только что узнал, что четыре месяца назад прикончили одного израильского орнитолога. Это убийство — из той же серии, я уверен. Иддо на что-то наткнулся, как и Райко.

— Кто были те люди, что на вас напали?

— Возможно, те самые два болгарина, которые расспрашивали Жоро Грыбински в апреле этого года.

— Что вы собираетесь делать?

— Продолжать то, что начал.

Дюма всполошился:

— Как это — продолжать? Вы должны немедленно поставить в известность израильскую полицию, связаться с Интерполом!

— Ну уж нет. В Израиле убийство Иддо — дело закрытое. В Софии на смерть Райко вообще не обратили внимания. Гибель Марселя вызовет побольше шума, ведь он француз. Однако пока что все это — сплошная неразбериха. Нет доказательств, только разрозненные факты — слишком рано подключать международные инстанции. Единственный шанс — расследовать это дело самому.

Инспектор вздохнул:

— У вас хоть есть оружие?

— Нет. Но здесь, в Израиле, раздобыть что-нибудь такое совсем нетрудно.

Дюма молчал, я слышал только его частое дыхание.

— А у вас, Эрве, что новенького?

— Ничего существенного. Я копаюсь в прошлом Бёма. На данный момент, я думаю, есть только одна зацепка: алмазные прииски. Сначала в Южной Африке, потом в Центрально-Африканской Республике. Я продолжаю поиски. По другим направлениям у меня нет никаких результатов.

— Что вы узнали о «Едином мире»?

— Ничего. У них безупречная репутация. Финансовая отчетность абсолютно прозрачная, работают они у всех на виду, причем весьма успешно.

— Откуда взялась эта организация?

— Она была основана в семидесятых годах Пьером Дуано, французским врачом, живущим в Калькутте, на севере Индии. Он помогал обездоленным людям, лечил детей и прокаженных… Дуано решил расширить поле деятельности. Он открыл общедоступные диспансеры, и эта акция приобрела большой размах. О Дуано заговорили. Он стал известен во многих странах. Западные медики приезжали, чтобы помочь ему в работе, ему стали перечислять деньги, и благодаря этому тысячи людей получили помощь.

— А дальше?

— Позднее Пьер Дуано создал «Единый мир» и основал «Клуб 1001», членами которого стали около тысячи предприятий и частных лиц, и каждый из них внес десять тысяч долларов. Вся сумма целиком, то есть более десяти миллионов, была надежно вложена, чтобы ежегодно приносить приличный доход.

— И какова реальная выгода?

— Этих средств хватает, чтобы финансировать представительства «Единого мира». Таким образом, дарители могут удостовериться, что их деньги используются непосредственно на нужды обездоленных, а не на обустройство, к примеру, шикарных вилл. Прозрачность финансов весьма способствовала успеху «Единого мира». Сегодня его медицинские центры существуют повсюду. В распоряжении организации целая гуманитарная армия. В их сфере это кое-что значит.

На линии начался треск.

— Вы можете достать список его центров по всему миру?

— Конечно, только зачем вам…

— И список членов «Клуба 1001».

— Вы на ложном пути, Луи. Пьер Дуано — знаменитость. Он чуть было не получил в прошлом году Нобелевскую премию мира и…

— Так вы достанете список?

— Попробую.

И снова оглушительный треск.

— Я на вас рассчитываю, Эрве. Я свяжусь с вами завтра или послезавтра.

— Где я могу вас найти?

— Я вам перезвоню.

Кажется, на Дюма все же не стоило особенно рассчитывать. Я снова снял трубку и набрал номер Вагнера. Немец страшно обрадовался, услышав мой голос.

— Вы где? — завопил он.

— В Израиле.

— Прекрасно. Вы видели наших аистов?

— Я жду их здесь. Я как раз на перекрестке их дорог, в Бейт-Шеане.

— Там, где fishponds?

— Совершенно верно.

— А в Болгарии и на Босфоре вы их видели?

— В этом я не совсем уверен. Я видел несколько больших стай над проливом. Это было фантастическое зрелище. Ульрих, я не могу долго говорить. У вас есть новые данные?

— Да, они у меня под рукой!

— Я вас слушаю.

— Главное — это передовая группа. Она уже миновала Дамаск и движется к Бейт-Шеану. Думаю, завтра вы их увидите.

Ульрих сообщил мне их местоположение. Я отметил его на карте.

— А западные?

— Западные? Погодите секунду. Самые проворные уже летят над Сахарой. Скоро будут в Мали, в дельте Нигера.

Эти данные я тоже записал.

— Отлично, — сказал я в заключение. — Я перезвоню вам через пару дней.

— А где именно вы находитесь, Луи? Мы могли бы послать вам факс: у нас собрались некоторые статистические данные, и вам…

— К сожалению, здесь нет факса.

— У вас какой-то странный голос. С вами все нормально?

— Да, все в порядке, Ульрих. Очень рад был с вами поговорить.

Наконец, я позвонил Йоссе Ленфельду, руководителю «Общества защиты природы». Йоссе говорил по-английски с резким акцентом и кричал так громко, что телефонная трубка дрожала. Я понял, что этот орнитолог — еще один образчик местного колорита. Мы условились встретиться на следующий день в восемь тридцать утра в аэропорте Бен-Гурион.

Я встал, съел на кухне немного питы и отправился рыться в птичьей лечебнице Иддо, в глубине сада. Он не оставил никаких записей, никаких статистических данных, вообще никакой информации — только одни инструменты и перевязочные материалы, вроде тех, что я видел у Макса Бёма.

Зато я обнаружил стиральную машину. Пока в барабане крутились все мои вещи, я спокойно продолжал заниматься поисками. Однако, кроме старых бинтов с прилипшими к ним перьями, я больше ничего не нашел. Этот день никак нельзя было назвать удачным. Однако в тот момент я ничего так не хотел, как снова увидеть Сару.

Час спустя, когда я развешивал на солнце свое белье, в пространстве между двумя рубашками появилась она.

— Ну что, работа закончена?

Вместо ответа Сара подмигнула мне и взяла меня за руку.

20

За окном медленно угасал день. Сара отодвинулась от меня. По ее груди струился пот. Она, не мигая, смотрела на вентилятор, лениво вращавшийся под потолком. У нее было длинное крепкое тело и темная, обожженная солнцем, дубленая кожа. При каждом движении ее мускулы напрягались, как затравленные звери, готовые броситься на охотников.

— Хочешь чаю?

— С удовольствием, — ответил я.

Сара поднялась и отправилась заваривать чай. Ее ноги были чуть-чуть искривлены. От этого я вновь пришел в возбуждение. Мое влечение к Саре не ослабевало ни на минуту. Два часа, проведенные в ее объятиях, нисколько меня не успокоили. Дело было вовсе не в удовлетворении и не в наслаждении, а в каком-то фантастическом взаимном притяжении пылающих тел, словно созданных для того, чтобы гореть друг для друга. Вечно.

Сара вернулась, неся узкий медный поднос с металлическим чайником, маленькими чашками и сухим печеньем. Она присела на край кровати и разлила чай по-восточному — очень высоко поднимая чайник над чашками.

— Луи, — обратилась она ко мне, — я много думала сегодня. Мне кажется, ты идешь неверной дорогой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Птицы, перелеты, орнитологи. А ведь речь идет об убийствах. Никто не станет убивать людей из-за каких-то птиц.

Я уже слышал это от других. Я возразил:

— В этом деле есть только одна связующая нить: аисты. Не знаю, куда заведут меня эти птицы. Мне непонятно, почему вся их дорога усеяна трупами. Но эта жестокость, не знающая границ, должна подчиняться какой-то логике.

— Тут дело в деньгах. Какие-то темные дела между этими странами.

— Несомненно, — ответил я. — Макс Бём занимался незаконной торговлей.

— Какой?

— Пока не знаю. Может, алмазы, или слоновая кость, или золото? Во всяком случае, что-то из того, чем богата Африка. Дюма, инспектор, занимающийся этим делом, уверен, что это драгоценные камни. Думаю, он прав. Бём не стал бы заниматься контрабандой слоновой кости, он резко выступал против истребления слонов в Центральной Африке. Что касается золота, то оно практически не встречается на маршруте миграции аистов. Остаются алмазы — из Центральной или Южной Африки. Макс Бём был инженером и работал в этой отрасли. Но тайна по-прежнему не раскрыта. Швейцарец ушел на пенсию в семьдесят седьмом году. И с тех пор в Африке ни разу не был. Он занимался только аистами. Да, Сара, я действительно ничего не знаю.

Сара зажгла сигарету и пожала плечами:

— Я уверена, что у тебя есть какая-то версия.

Я улыбнулся:

— Это правда. Я предполагаю, что незаконная торговля продолжается и что аисты служат курьерами. Посланцами, если угодно. Вроде почтовых голубей. Они перевозят послания в колечках.

— Каких колечках?

— В Европе орнитологи закрепляют на лапках птиц специальные колечки, где указаны дата и место рождения особи или дата и место ее отлова, если речь идет о диких птицах. Думаю, колечки Бёма содержат совсем другую информацию…

— Какую?

— Такую, за которую вполне могут убить. Райко до нее докопался. Твой брат, я думаю, — тоже. Иддо, наверное, даже расшифровал содержание посланий. Отсюда и его возбужденное состояние, и надежда получить большие деньги.

В глазах Сары на секунду вспыхнул огонь. Она выдохнула очередную струю дыма, но промолчала. На мгновение мне почудилось, что она вообще обо мне забыла. Потом она встала.

— Луи, сейчас твои главные проблемы не в небе. Лучше спустись на землю. Если ты по-прежнему будешь витать в облаках, тебя прикончат, как шакала.

Она натянула джинсы и майку.

— Пойдем-ка со мной.

Снаружи солнце уже сдавало свои позиции. На горизонте в теплом воздухе колебались очертания холмов. Сара прошла через сад и остановилась на полпути между домом и сарайчиком Иддо. Она отодвинула ветви маслины и смела пыль. Я увидел брезент. Сара ухватилась за него и скомандовала: «Помоги мне!» Мы сняли ткань, под ней оказалась крышка люка. Я сегодня раз десять проходил мимо этого места. Сара сдвинула доску, и открылся целый арсенал. Автоматы, пистолеты, боеприпасы. «Запасы семейства Габборов, — объявила Сара. — У нас всегда было оружие, но Иддо достал себе другое. Автоматические винтовки с глушителем». Она встала на колени и вытащила пыльный мешок из-под клюшек для гольфа. Схватила его, встряхнула и сложила туда оружие и боеприпасы. «Вот так!» — воскликнула она.

Мы сели в мою машину и поехали мимо fishponds. Полчаса спустя мы оказались в пустыне, утыканной черными скалами и чахлыми кустарниками. Под ногами у нас валялись тонны мусора и отбросов, повсюду стоял тошнотворный запах. Мы находились на свалке, куда вывозили отходы из киббуцев. У меня за спиной что-то лязгнуло, и я обернулся. Сара стояла на коленях. Она проверяла оружие, разложив его перед собой.

Она улыбнулась и заговорила:

— Эти два автомата — израильского производства. Автомат «Узи» и автомат «Галиль». Самые лучшие в мире. Они гораздо современнее «Калашниковых» и всяких там М-16. — Сара достала коробку боеприпасов и показала мне пули, длинные и заостренные. — Они стреляют патронами двадцать второго калибра, как обычные охотничьи ружья. Только оболочка патронов стальная, и заряд в них мощнее. — Сара вставила магазин в «Галиль» и показала мне оружие сбоку. — Вот здесь есть два положения — одиночная и автоматическая стрельба. В положении «автомат» ты можешь за несколько секунд сделать до пятидесяти выстрелов.

Сара повела стволом, словно выпуская длинную очередь. Потом положила автомат.

— Пойдем дальше: пистолеты. Вот эти два монстра, что перед тобой, — автоматические, самого большого калибра, какой только бывает: «Магнум-357» и «Магнум-44». — Сара взяла пистолет и вставила обойму в рукоять, отделанную слоновой костью. Оружие было размером почти с ее предплечье. — Сорок четвертый — шестнадцатизарядный. Самый мощный в мире среди оружия подобного класса. Таким можно остановить машину, мчащуюся со скоростью сто километров в час. — Сара вытянула руку и без всякого напряжения стала целиться в воображаемую мишень. Физическая сила израильтянки меня совершенно ошеломила. — Проблема в том, что его часто заклинивает.

Вон те пистолеты гораздо проще в обращении. Девятимиллиметровая «Беретта» — излюбленное оружие американских полицейских. — Сара мгновенно вытащила обойму из рукоятки черного, очень элегантного пистолета, который так и льнул к ладони. — Итальянка «Беретта» заняла место знаменитого «Смит-Вессона» тридцать восьмого калибра. А это что-нибудь да значит. Она легкая, точная, скорострельная. У «Смит-Вессона» в обойме было шесть патронов, а у «Беретты» — шестнадцать. — Сара любовно чмокнула рукоятку. — Отличный товарищ в бою. А вот эти — самые лучшие: «Глок-17»и «Глок-21» австрийского производства. Оружие будущего, способное превзойти даже «Беретту». — Она выхватила очередной пистолет, напоминавший «Беретту», но немного нескладный, какой-то незаконченный. — На семьдесят процентов он состоит из полимеров. Такой легкий — просто сказка! — Она передала его мне, чтобы я мог взвесить его на руке. Он был почти невесомый, словно горсточка перьев. — Светящийся прицел, что очень удобно ночью, абсолютно безопасный спусковой крючок, шестнадцатизарядная обойма. Эстеты критикуют его за неказистость, но, по-моему, это лучшее, что было создано. Семнадцатый «Глок» стреляет девятимиллиметровыми патронами от парабеллума, двадцать первый — сорокапятимиллиметровыми. Двадцать первый менее точный, но такой пулей ты остановишь любого противника, куда бы она ему ни попала.

Сара протянула мне пригоршню пуль. Тяжелых, толстых, страшных.

— Эти два «Глока» — мои, — снова заговорила она. — Я дам тебе двадцать первый. Будь осторожен. Курок специально отрегулирован под меня. Для тебя он слишком мягкий.

Я с сомнением посмотрел на пистолет, потом поднял глаза на израильтянку:

— Откуда ты все это знаешь, Сара?

Она снова улыбнулась:

— Мы живем в состоянии войны, Луи. Никогда не забывай об этом. В случае тревоги каждый из нас — тех, кто работает на fishponds, — должен в течение двадцати минут прибыть на сборный пункт, местонахождение которого держится в секрете. Все работники киббуца — потенциальные солдаты. Мы обучены, хорошо подготовлены и всегда готовы сражаться. Еще в начале этого года прямо над нашими головами летали ракеты, выпущенные из «СКАДа»[3]. — Сара взяла девятимиллиметровый «Глок», приставила его к уху и дослала патрон в ствол. — И ты напрасно смотришь на меня так удивленно: сейчас ты в гораздо большей опасности, чем весь Израиль, вместе взятый.

Я сжал зубы, схватил «Глок», потом спросил:

— У парней, напавших на меня в Болгарии, было все самое современное: новейшее автоматическое оружие с лазерным прицелом, приборы ночного видения. Что ты об этом скажешь?

— Ничего. В тех штуках, о которых ты говоришь, нет ничего особенного. Так оснащены все армии развитых стран.

— Ты хочешь сказать, что те двое могли быть солдатами, переодетыми в гражданское?

— Солдатами. Или наемниками.

Поднимая облачка пыли, Сара удалилась, чтобы установить мишени — из того, что под руку попадется. Кусочки пленки, прицепленные к кустам, жестяные бидоны на земле у корней. Она вернулась, сгибаясь под ветром, и стала объяснять мне азы стрельбы.

— Ноги должны твердо стоять на земле, — говорила она. — Руку надо вытянуть, указательный палец положить сбоку вдоль ствола. Смотришь в прорезь прицела. После каждого выстрела ты принимаешь отдачу кистью, которая должна двигаться назад. Только не вверх, как тебе, разумеется, захочется сделать. В противном случае задняя часть оружия ударится в ладонь. Со временем его от этого начнет заклинивать. Ты понял, маленький гой?

Я кивнул, встал на место и постарался точно повторить все движения Сары. «О'кей, Сара, я готов». Она вытянула обе руки, крепко держа оружие, сняла его с предохранителя, немного помедлила, потом крикнула: «Давай!»

Поднялся страшный грохот. Сара была непревзойденным стрелком. Я тоже поразил несколько мишеней. Повис тяжелый пороховой дым, и наступила тишина. Вечерний воздух прожгли тридцать два выстрела.

«Перезаряжай!» — крикнула Сара. Две пустые обоймы одновременно выпали на землю, и мы начали все сначала. Опять серия выстрелов. Опять в воздух полетели жестянки. «Перезаряжай!» — снова повторила Сара. Темпы ускорились: обойму на место, передернуть затвор, прицелиться. Одна, две, три, четыре обоймы опустели. Из моего «Глока» шел дым, и я понял, что он раскалился, — но мои ничего не ощущавшие руки позволяли мне стрелять сколько угодно, не опасаясь ожога.

«Перезаряжай!» — орала Сара. С каждым следующим движением во мне росло смутное удовольствие. Пистолет бьет, вздрагивает, отскакивает, ударяясь в ладонь. Грохочет выстрел, и этот непродолжительный звук — ясный и оглушительный. Из ствола тугим пучком вырывается голубоватый огонь, наполняя воздух едким дымом. После серии выстрелов в десятках метров от нас появляются страшные разрушения. «Перезаряжай!» Сара дрожала всем телом. Пули выскальзывали из ее пальцев. Вдали уже не видно было мишеней — только голое поле. Внезапно я почувствовал неодолимый прилив нежности к этой девушке. Я опустил пистолет и шагнул к ней. Она показалась мне еще более одинокой, чем всегда, отрезанной от мира завесой из порохового дыма и длинных волос.

В то же мгновение над нашими головами вдруг пролетели три аиста. Я хорошо рассмотрел их, ослепительно белых на фоне закатного неба. Я увидел, как Сара резко повернулась, как сверкнули ее глаза и взметнулись светлые прядки. И все понял. Она вогнала в рукоять обойму, взвела курок и нацелила в небо свой «Глок». Раздались три выстрела, затем наступила абсолютная тишина. Я наблюдал, как растерзанные птицы, словно в замедленной съемке, плыли в воздухе, потом упали вдалеке. Их тела плюхнулись на землю с тихим печальным звуком.

Я уставился на Сару, не в состоянии вымолвить ни слова. Она в ответ точно так же пристально посмотрела мне в глаза и расхохоталась, запрокинув голову. Ее смех звучал громко, невесело, пугающе.

«Колечки!» Я помчался туда, где лежали мертвые птицы. Через сотню метров я увидел их тела. Кровь уже впиталась в песок. Я осмотрел лапки аистов. Колечек на них не оказалось. Это были очередные безымянные птицы. Когда я вернулся, Сара сидела скорчившись и плакала навзрыд, напоминая скалу скорби среди песков пустыни.

Этой ночью мы опять занимались любовью. Наши руки пахли порохом, и мы особенно яростно старались получить удовольствие. И глубокой ночью наслаждение наконец пришло. Оно подняло нас, как невидимая волна, и в ее грохоте потерялись, а потом и вовсе исчезли все наши чувства.

21

Назавтра мы поднялись в три часа ночи. Молча выпили чай. На улице раздавались тяжелые шаги работников киббуца. Сара не захотела, чтобы я подвез ее до fishponds. Молодая еврейка не могла в открытую показаться в компании гоя. Я поцеловал ее и поехал в другую сторону, по дороге, ведущей к аэропорту Бен-Гурион.

Мне предстояло преодолеть около трехсот километров. Постепенно светало, и я ехал очень быстро. В районе Наплуза[4] мне пришлось столкнуться с иной реальностью Израиля. Дорогу преграждал военный блокпост. Паспорт. Допрос. Стволы автоматов почти упирались в меня, когда я вот уже в который раз излагал причину моего появления здесь. «Аисты? Что вы хотите этим сказать?» В темной клетушке, куда меня отвели, мне пришлось отвечать и на другие вопросы. Вокруг подремывали солдаты в касках и бронежилетах. Время от времени они недоверчиво переглядывались. В итоге я вынужден был достать фотографии, сделанные Бёмом, и показать бело-черных птиц. Солдаты дружно расхохотались. Я тоже засмеялся. Они предложили мне чаю, я наспех его выпил и тут же уехал, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

В восемь часов я подъехал к складской зоне аэропорта Бен-Гурион, где располагались лаборатории Йоссе Ленфельда. Тот уже поджидал меня, нетерпеливо прохаживаясь у двери из рифленого железа.

Этот орнитолог, директор «Общества охраны природы», был феноменальной личностью. Еще одной феноменальной личностью. Он не говорил, а отрывисто, с фантастической скоростью выкрикивал английские слова (наверное, чтобы перекричать самолеты, летавшие прямо над нашими головами), носил роскошные очки и киппу набекрень, тем не менее он не произвел на меня особого впечатления. Ничто уже не могло произвести на меня особого впечатления. На мой взгляд, лучшее, что мог сделать этот низенький человечек с седыми волосами, сосредоточенный на своих идеях, как жонглер на своих булавах, — это ответить на мои вопросы, тем более что я прикинулся журналистом. И точка.

Сначала Йоссе поведал мне об «орнитологической» проблеме Израиля. Каждый год территорию страны пересекает около пятнадцати миллионов перелетных птиц двухсот восьмидесяти видов, превращая небо над ней в магистраль с интенсивным движением. В последние годы это повлекло за собой многочисленные аварии гражданских и военных самолетов. Погибло несколько летчиков, а их самолеты потерпели крушение. Сумма ущерба в каждом отдельном случае оценивается примерно в пятьсот тысяч долларов. В 1986 году израильские военно-воздушные силы решили принять меры и обратились к нему. Сегодня, по словам Йоссе, он располагает колоссальными возможностями для защиты воздушных судов от птиц и для того, чтобы полеты беспрепятственно осуществлялись по намеченному графику.

Посещение центра началось с пункта наблюдения, устроенного в башне гражданского аэропорта. Рядом с обычными радарами стоял еще один, предназначенный для слежения за птицами: его работу контролировали две женщины-военнослужащие. На экране этого радара периодически высвечивались длинные вереницы пернатых. «Наша работа здесь позволяет избежать самого худшего, — торжественно провозгласил Йоссе. — В тех случаях, когда птицы появляются неожиданно, мы способны предотвратить катастрофу. Эти самые перелеты иногда приобретают просто невероятные масштабы». Ленфельд склонился к компьютеру, застучал по клавиатуре, и на мониторе возникла карта Израиля, на которой было отчетливо видно, что всю территорию страны покрывают колоссальные скопления пернатых.

— Что это за птицы? — спросил я.

— Аисты, — ответил Ленфельд. — Они могут пересечь территорию Израиля, от Бейт-Шеана до пустыни Негев, за какие-нибудь шесть часов. Кроме всего прочего, взлетные полосы аэродромов оборудованы особыми устройствами, воспроизводящими крики некоторых хищных птиц, чтобы пернатые не скапливались над этой территорией. Для наиболее сложных случаев у нас имеется «ударная бригада» — специально обученные ловчие птицы.

Продолжая рассказывать, Ленфельд отправился дальше. Под гул турбин, скрытых под гигантскими крыльями, мы пересекли посадочные полосы. Йоссе засыпал меня всевозможной информацией, начиная от статистики авиакатастроф и кончая тем, что Израиль — «вторая после Панамы страна по количеству принимаемых перелетных птиц», чем Йоссе очень гордился.

Мы вернулись в лабораторию. С помощью магнитной карточки Ленфельд открыл железную дверь. Мы вошли в помещение, напоминавшее аквариум, в котором был установлен монитор, нависавший над громадной аэронавигационной лабораторией.

— Здесь мы воспроизводим аварийные ситуации, — пояснил Ленфельд. — Мы берем тела птиц и выстреливаем ими в наши опытные образцы, создавая скорость в тысячу километров в час. Затем исследуем силу удара, сопротивление материалов, повреждения.

— Вы берете тела птиц?

Ленфельд рассмеялся и важно произнес:

— Тушки кур, мсье Антиош. Мы берем тушки кур из супермаркета.

В следующем зале было полно компьютеров, на экранах которых виднелись колонки цифр, расчерченные на квадраты карты, графики и диаграммы.

— Перед вами наш исследовательский центр, — прокомментировал орнитолог. — Здесь мы рассчитываем траекторию движения каждого вида птиц. Мы обобщаем тысячи наблюдений и записей, сделанных birdwatchers. В обмен на информацию мы предоставляем им кое-какие льготы: обеспечиваем жильем на все время их пребывания, а также официальным разрешением на наблюдение за птицами в закрытых районах…

Это меня заинтересовало.

— Следовательно, вам точно известно, где именно над территорией Израиля пролетают аисты? Так?

Йоссе расплылся в улыбке и уселся за свободный компьютер. Снова засветилась карта Израиля, и на ней появились пунктирные линии. Маршруты птиц пролегали недалеко друг от друга, но все они пересекались в Бейт-Шеане.

— У нас имеются сведения о маршрутах и сроках ежегодных миграций каждого вида птиц. Насколько это возможно, наши самолеты стараются следовать другими воздушными коридорами. Вот здесь красным отмечены основные пути аистов. Получается, что все они, без исключения, проходят через Бейт-Шеан. Это там, где…

— Бейт-Шеан мне знаком. Ивы уверены, что маршруты перелета неизменны?

— Абсолютно, — ответил Ленфельд, как обычно крича во все горло. — То, что вы здесь видите, — это результат сотен наблюдений за последние пять лет.

— У вас есть данные о том, сколько птиц совершают перелет?

— Конечно. Ежегодно весной и осенью через Израиль пролетают четыреста пятьдесят тысяч аистов. Мы знаем, в каком темпе они летят. Мы хорошо знаем их привычки. Мы знаем точные сроки прилета, периоды, когда их скапливается особенно много, среднюю скорость полета — все. Аисты исключительно пунктуальны.

— Занимаетесь ли вы аистами, окольцованными в Европе?

— Специально — нет. Зачем?

— Судя по всему, часть окольцованных аистов минувшей весной изменила инстинкту и не вернулась в родные места.

Йоссе Ленфельд воззрился на меня сквозь стекла своих потрясающих очков. Несмотря на то, что они были дымчатые, я поймал его недоверчивый взгляд.

— Я не знал. Однако если судить по численности… — только и ответил он. — Послушайте, что-то вы неважно выглядите, мой дорогой. Давайте выпьем чего-нибудь освежающего.

Я последовал за ним по лабиринту коридоров. Кондиционер охладил воздух до предела. Мы подошли к автомату с напитками. Я выбрал газированную минеральную воду, и холодные пузырьки взбодрили меня. Осмотр лаборатории продолжался.

Мы вошли в биологический блок: крутом были раковины с полками, пробирки и микроскопы. Сотрудники работали в белых халатах. Казалось, здесь ведется разработка бактериологического оружия. Йоссе пояснил:

— Мы находимся в мозговом центре всей нашей программы. Тут мы во всех подробностях изучаем авиапроисшествия и их воздействие на нашу военную технику. Сюда доставляются обломки, их изучают под микроскопом, вплоть до малейшего перышка, до малейшего следа крови, определяют скорость и силу удара. Именно здесь мы оцениваем степень опасности и разрабатываем меры защиты. Вы, наверное, не поверите, но эта лаборатория — полноправное подразделение нашей армии. В определенном смысле птицы — враги израильского государства.

— Сначала — война булыжников, потом — война птиц?

Йоссе Ленфельд расхохотался:

— Верно подмечено. Я могу ознакомить вас лишь с небольшой частью наших исследований. Остальное составляет «государственную тайну». Однако кое-что интересное я вам сейчас покажу.

Мы прошли в небольшой зал, где стояли видеомагнитофоны и самые современные мониторы. Ленфельд поставил кассету. На экране появился летчик израильских ВВС, в шлеме с опущенным щитком. По правде говоря, виден был только рот пилота. Он говорил по-английски: «Я почувствовал, что произошел взрыв, что-то очень сильно ударило меня в плечо. На несколько секунд я отключился, потом пришел в себя. Я ничего не видел: шлем был весь залит кровью, на нем висели куски мяса…»

Ленфельд прокомментировал:

— Это один из наших летчиков. Два года назад он на полной скорости столкнулся с летящим аистом. Произошло это в марте, когда птицы возвращались в Европу. Парню невероятно повезло: он смог приземлиться, хотя птица врезалась в самолет со всего размаху, и передняя стенка кабины разлетелась на куски. Потом из лица пилота несколько часов вытаскивали осколки стекла и обрывки перьев.

— Почему на экране он в шлеме?

— Потому что личность летчиков израильских ВВС держится в тайне.

— Значит, я не смогу встретиться и поговорить с ним?

— Нет, — ответил Йоссе, — но я могу предложить вам кое-что получше.

Мы вышли из видеозала. Ленфельд снял со стены трубку телефона и заговорил на иврите. Почти сразу появился маленький человечек, лицом похожий на лягушку. Его тяжелые веки молниеносно захлопывались, прикрывая выпуклые глаза.

— Познакомьтесь: Шалом Вилм, — обратился ко мне Йоссе. — Руководит всеми аналитическими разработками в этой лаборатории. Он лично занимался исследованием той аварии, о которой мы только что говорили.

Ленфельд по-английски объяснил Вилму причину моего визита. Человечек улыбнулся и пригласил меня пройти в его кабинет. Странное дело: он попросил Йоссе оставить нас одних.

Я последовал за Вилмом. Снова бесчисленные коридоры. Снова двери. Наконец мы зашли в малюсенький закуток — настоящий сейф, дверь которого открывалась с помощью цифрового кода.

— Это и есть ваш кабинет? — удивился я.

— Я соврал Йоссе. Я хотел кое-что вам показать.

Вилм закрыл дверь и включил свет. Он долго и серьезно всматривался в мое лицо:

— Я представлял вас совсем другим.

— Что вы хотите сказать?

— С того самого происшествия в восемьдесят девятом я ждал вас.

— Вы меня ждали?

— Да, ждал, вас или кого-нибудь другого. Я ждал того, кто станет интересоваться именно аистами, возвращающимися в Европу.

Повисло молчание. Кровь стучала у меня в висках. Я произнес глухим голосом:

— Объясните, что вы имеете в виду.

Вилм принялся рыться в своем закутке, представлявшем собой хаотическое нагромождение предметов, обрывков синтетических волокон и разных других материалов. Он разгреб завалы, и на уровне человеческого роста показалась маленькая дверца. Вилм набрал код замка.

— Изучая различные части самолета, попавшего в аварию, я обнаружил нечто странное. Я понял, что это не было случайностью, что это связано с другими событиями, а вы — одно из звеньев этой цепи.

Шалом открыл дверцу в стене и сунул голову в сейф, продолжая говорить: его голос звучал гулко, как из глубины пещеры:

— Интуиция подсказывает мне, что я могу вам доверять.

Вилм вылез из сейфа. Он держал в руке два маленьких прозрачных пакетика.

— Кроме всего прочего, мне не терпится снять с себя этот груз, — добавил он.

Я потерял хладнокровие.

— Я ничего не понимаю. Объясните все, наконец.

Вилм спокойно ответил:

— Когда мы копались в кабине разбитого самолета, а также в снаряжении пилота, особенно в его шлеме, среди обломков, образовавшихся от столкновения, мы собрали разные частицы. И среди прочего — осколки стекла кабины.

Шалом положил на стол один из пакетиков, с этикеткой на иврите. В нем виднелись крохотные кусочки тонированного стекла.

— Также мы сложили вместе все фрагменты прозрачного щитка от шлема. — Он положил другой пакетик, с более светлыми стеклянными осколками. — Пилоту невероятно повезло, что он остался в живых.

Вилм сжимал еще что-то в кулаке.

— Однако, изучив эти последние осколки под микроскопом, я обнаружил еще кое-что. — Вилм по-прежнему не разжимал пальцы и продолжал: — Одну вещь, присутствие которой в кабине было совершенно необъяснимо.

Волна адреналина сотрясла все мое тело, и я вдруг понял, что именно мне скажет сейчас Вилм. И все же я прорычал:

— Что же это, черт побери?

Шалом медленно разжал пальцы и произнес:

— Алмаз.

22

Из лаборатории Ленфельда я вышел чуть живой. Получилось, что открытие Шалома Вилма прямиком вывело меня туда, куда я до сих пор запрещал заходить даже своему воображению.

Макс Бём занимался контрабандой алмазов, и аисты служили ему курьерами.

Его схема была исключительно остроумной, великолепной, безупречной. Я уже знал достаточно, чтобы представить себе, как она выглядела. Судя по тому, что сообщил мне Дюма, старина Макс дважды работал в алмазной отрасли: с 1969-го по 1972 год в Южной Африке, а с 1972-го по 1977 год — в Центральной Африке. Параллельно инженер изучал аистов и наблюдал за их миграциями, представлявшими собой постоянную авиалинию, связывающую Африку с Европой. Интересно, когда ему пришло в голову, что можно использовать птиц как курьеров? Неизвестно. Ясно одно: покидая Центральную Африку в 1977 году, Бём уже имел организованную сеть поставок — по крайней мере, на западном направлении. Достаточно было иметь несколько сообщников в ЦАР: втайне от руководства алмазных приисков они изымали самые красивые алмазы и в конце зимы прятали их в колечках на лапках аистов. У камней «вырастали крылья», и они беспрепятственно перелетали через границы.

Бёму не составляло особого труда находить алмазы. У него были номера колечек, он знал, где гнездится каждый аист на территории Швейцарии, Бельгии, Голландии, Польши или Германии. Он отправлялся на охоту за камнями и, делая вид, что собирается окольцевать аистят, усыплял взрослых птиц и забирал алмазы.

В схеме были и слабые места: несчастные случаи приводили порой к гибели аистов и к неизбежным потерям, но поскольку птиц было много — несколько сотен каждый год, — то и доходы по-прежнему оставались значительными, при почти полном отсутствии риска. Занятия орнитологией представляли собой идеальное прикрытие. Ко всему прочему, со временем Бём, наверное, увеличил численность птичьего «войска», отобрав наиболее крепких и опытных птиц. Он принял дополнительные меры предосторожности: на всем пути перелета он расставил наблюдательные посты, которые следили, так ли идет миграция, как предполагалось. Таким образом, без особых проблем как на востоке, так и на западе в течение более десятка лет осуществлялись контрабандные операции.

Постепенно до меня стало доходить и другое. Если учесть, насколько велика была ценность груза — миллионы швейцарских франков, — вполне понятным становилось то, почему Бём занервничал когда восточные аисты не вернулись в Европу прошлой весной. Сначала он послал по маршруту аистов двух болгар. Те расспросили Жоро Грыбински и сочли, что он непричастен, затем отправились к Иддо, который вызвал у них подозрения, за что и был убит и брошен у болот.

Судя по тому, что говорила Сара, ее брат узнал о контрабанде. Однажды вечером, оказывая помощь одному из аистов Бёма, он, наверное, наткнулся на содержимое колечка: на алмаз. Он понял, в чем состояла схема, и стал мечтать о богатстве. Он достал новое оружие и потом каждый вечер сбивал в болотах окольцованных аистов и искал алмазы. Так весной 1991 года Иддо стал владельцем драгоценных камней, переправляемых с помощью аистов. Далее возможны два варианта: либо Иддо заговорил под пыткой и болгары забрали алмазы, либо он ничего не сказал, и тогда «сокровище» до сих пор где-то спрятано. Я склонялся ко второй версии. В противном случае, зачем было Максу Бёму посылать меня по следам аистов?

Однако, несмотря на открытие, сделанное с помощью птиц, многое еще оставалось неясным. Сколько времени существует этот способ контрабанды? Кто сообщники Макса Бёма в Африке? Какова роль «Единого мира» в схеме контрабанды алмазов? И, самое главное, какая связь между алмазным делом и украденным сердцем Райко? И кто убил Райко — болгары или кто-то другой? Владели ли они хирургической техникой, о чем говорил Милан Джурич? За всеми этими вопросами вставал еще один, самый трудный, касающийся непосредственно меня: почему Макс Бём выбрал именно меня для ведения этого расследования? Почему именно меня, ничего не смыслившего в аистах, не работавшего в его системе и, что самое худшее, вполне способного раскрыть схему контрабанды?

Я мчался к Бейт-Шеану. Около семи вечера я миновал пустынные пространства оккупированных территорий. Вдалеке я разглядел военные лагеря, огни которых мигали на вершине холмов. В окрестностях Наплуза меня вновь остановили у блокпоста. Алмаз, полученный от Вилма, был спрятан в сложенной бумажке на дне одного из моих карманов. «Глок-21» притаился под ковриком машины. Я опять произнес речь о птицах. В конце концов меня пропустили.

В десять вечера вдали показался Бейт-Шеан. Ночные ароматы уже окутывали землю, усиливая чувство смутного сожаления, охватывающее человека в сумерках, когда гаснут последние отблески дня. Я припарковал машину и направился к дому Сары. Света нигде не было. Когда я постучал, дверь отворилась сама собой. Я выхватил «Глок», дослал патрон в ствол — к оружию привыкаешь очень быстро — и вошел в большую комнату, однако там никого не было. Я помчался в сад, поднял брезент и заглянул в хранилище: «Галиль» и «Глок-17» исчезли. Сара ушла. По-своему. Вооруженная до зубов, как солдат на марше. Быстрая, как ночная птица.

23

Я поднялся в три часа, как накануне. Наступило шестое сентября. Вечером я рухнул в Сарину постель и уснул не раздеваясь. Киббуц пробуждался. В пурпурном свете раннего утра я смешался с толпой мужчин и женщин, идущих к fishponds, и попытался расспросить их о Саре. Ответом мне были враждебные взгляды да обрывки слов.

Тогда я решил обратиться к birdwatchers. Они вставали рано, чтобы застать пробуждение птиц. В четыре часа они уже проверяли свое снаряжение, собирали запасы пленки и продуктов на весь день. Я попытался расспросить людей, стоявших на крыльце дома. После нескольких безуспешных попыток один молодой голландец наконец узнал по моему описанию Сару. Он уверил, что накануне около восьми часов утра точно видел эту молодую женщину на одной из улиц Неве-Эйтана. Она садилась в автобус номер 133, следовавший на запад, в Нетанию. Его еще удивила одна деталь: у девушки была сумка для гольфа.

В следующее мгновение я уже мчался на запад, вдавив в пол педаль газа. В пять утра равнины Галилеи были залиты светом. Я остановился на станции техобслуживания около Цезарей[5], чтобы заправиться. Между глотками чая я полистал путеводитель, ища информацию о Нетании — городе, куда направлялась Сара. От того, что я вычитал, я чуть не выронил горячую чашку: «Нетания. Численность: 107200 человек. Это курортное место, известное своими песчаными пляжами и тишиной, также является крупным промышленным центром, специализирующимся на обработке алмазов. В квартале близ улицы Герцль можно понаблюдать за процессом огранки и полировки этих драгоценных камней».

Я рванул с места так, что взвизгнули покрышки. Сара все узнала. Возможно даже, что алмазы у нее.

В девять часов на горизонте показалась Нетания, большой светлый город, прильнувший к морскому берегу. Я поехал вдоль побережья, по дороге, идущей вдоль гостиниц и санаториев, и понял, в чем состоит истинная сущность Нетании. Только с виду этот город был обычным морским курортом, на самом деле им полностью завладели удалившиеся на покой богатые старики, желающие погреться на солнышке. Здесь повсюду навстречу попадались люди с негнущимися коленями, иссохшими лицами, трясущимися руками. Интересно, о чем думали все эти древние старцы? О своей юности или о том, сколько раз за свою изгнанническую жизнь они отметили ежегодный праздник очищения? А может, о бесконечных войнах, об ужасах концлагерей или о непримиримой борьбе за собственную землю? Израильский город Нетания, предоставив последнюю отсрочку живым, стал кладбищем воспоминаний.

Вскоре справа показался поворот на площадь Ацмаут, откуда начиналась улица Герцль, вотчина огранщиков алмазов. Я поставил машину и дальше отправился пешком. Не пройдя и сотни метров, я попал в оживленный квартал, где царила атмосфера восточного базара: толкотня, шум, аромат благовоний. Густую тень узеньких улочек там и сям пронизывали солнечные лучи, пробивавшиеся между полками лавок и сквозь щели глухих ставен. Запахи фруктов смешивались с запахами пота и специй, люди стремительно сновали взад и вперед, непрестанно толкая друг друга. Киппы, словно черные солнца, постоянно мелькали в толпе.

Я обливался потом, но не мог снять куртку: под ней был спрятан одолженный мне Сарой «Глок-21» в кобуре, пристегивающейся с помощью липучки. Я подумал о молодой еврейке, которая, наверное, тоже прошла здесь несколько часов назад, со своими алмазами и сверхсовременным оружием. На углу улицы Смиласки я нашел тех, кого искал: огранщиков алмазов.

Пропитанные пылью мастерские тесно жались друг к другу. Пронзительно скрежетали шлифовальные круги. Здесь все подчинялось законам кустарного производства. Перед каждой дверью сидел человек, спокойный и сосредоточенный. Я остановился у первой же лавочки и принялся задавать вопросы: «Вы не видели высокую молодую женщину со светлыми волосами? Не предлагала ли она вам крупные необработанные алмазы высокого качества? Она хотела оценить алмазы или продать их?» Всякий раз я получал только отрицательные ответы, и на меня с опаской смотрели из-за стекол очков или линзы монокулярной лупы. Меня встречали с неприкрытой враждебностью. Алмазных дел мастерам не нравились расспросы. И рассказы тоже. Их интересовали только камни и их качество. Им было все равно, что с алмазами было раньше и что происходит с ними сейчас. К половине первого я обошел весь квартал, но так ничего и не узнал. Оставалось еще несколько лавчонок, и мой визит в Нетанию можно было считать законченным. Без пятнадцати час я в последний раз задал свои вопросы: моим собеседником оказался старик, превосходно говоривший по-французски. Он остановил крут и спросил: «Молодая женщина с сумкой для гольфа?»

Сара приходила сюда накануне вечером. Она положила алмаз на стойку и спросила: «Сколько?» Исаак Книклевич рассмотрел алмаз на свет, проверил его блеск, положив камень на лист бумаги, и убедился в том, что по прозрачности и чистоте этот камень не имеет себе равных. Старик предложил свою цену. Сара согласилась, не торгуясь. Исаак опустошил свой сейф и таким образом, как он признался, совершил очень выгодную сделку. Между тем Исаак знал, на что идет. Он понимал, что эта встреча — только начало целой вереницы событий.

Он сознавал, что подобный камень, купленный без соответствующих документов, мог принести кучу неприятностей. Он отдавал себе отчет, что рано или поздно в его дверь постучит какой-нибудь человек вроде меня или кто-то другой, из официальных инстанций. Он также понимал, что ему, возможно, придется расстаться с камнем — если только он не успеет его огранить.

Исаак был уже старым человеком, с орлиным профилем и очень короткой стрижкой. Квадратный череп и широкие плечи придавали ему сходство с персонажем картины художника-кубиста. В конце концов он предложил мне пообедать и встал, но потолок в лавчонке был такой низкий, что ему пришлось стоять согнувшись, как и мне с самого начала нашего разговора. Исаак, наверное, многое мог бы мне рассказать. А Сара была далеко от меня. Я вытер пот с лица и последовал за огранщиком по лабиринту узеньких улочек.

Вскоре мы очутились на маленькой площади, над которой был устроен навес из вьющихся растений. В зеленой прохладе стояли столики небольшого ресторанчика. Вокруг шумел многолюдный базар. За прилавками что-то горланили торговцы, толкались локтями прохожие. Вдоль глинобитных светло-зеленых стен теснились лавочки, тоже кишащие людьми: шумное обрамление для столь же шумного центра базара. Исаак протиснулся через толпу и уселся за столик. Справа несло тошнотворным запахом крови. Среди зловония клеток и летавших по воздуху перьев какой-то человек методично рубил головы курам — сотням кур. Кровь текла ручьем. Возле мясника стоял здоровенный раввин, весь в черном, и невнятно что-то бормотал, держа в руках Тору. Исаак улыбнулся:

— Видно, вы, молодой человек, еще не привыкли к тому, как живут евреи. Вы знаете, что такое «кошерная пища»? Все, что мы едим, должно пройти обряд благословения. Расскажите-ка лучше вашу историю.

— Исаак, я не могу ничего вам сказать. Женщине, которую вы вчера видели, угрожает опасность. Я и сам в опасности. Вся эта история представляет собой реальную угрозу для тех, кто имеет к ней хоть какое-то отношение. Поверьте мне, ответьте на мои вопросы и держитесь подальше от всего этого.

— А та девушка, вы ее любите?

— В данном случае это не главное, Исаак. Ну да ладно, скажу: я ее люблю. До безумия. Скажу еще, что вся эта история любви весьма запутанна, в ней много чувств и много жестокости. Вы довольны?

Исаак снова улыбнулся и заказал дежурное блюдо. Что касается меня, то запах птиц напрочь отбил у меня аппетит. Я попросил принести чай.

Огранщик алмазов продолжал:

— Что я могу для вас сделать?

— Расскажите мне об алмазе, который принесла девушка.

— Это превосходный камень. Не слишком крупный — несколько каратов, — но необычайной чистоты и прозрачности. Цена алмаза зависит от четырех характеристик: веса, чистоты, цвета, формы. Алмаз вашей подруги был совершенно бесцветным и абсолютно прозрачным. Ни малейших включений, ничего. Просто чудо.

— Если вы полагаете, что его происхождение вызывает подозрения, зачем тогда вы его купили?

Исаак просиял:

— Это же моя профессия — гранить алмазы. Вот уже сорок лет, как я режу, раскалываю, полирую камни. Тот алмаз, о котором мы говорим, — это серьезный вызов такому мастеру, как я. Огранщик играет решающую роль в том, насколько хорош будет бриллиант. Неловкое движение — и все кончено, сокровища больше нет. И, напротив, если работа пойдет хорошо, камень станет еще прекраснее, богаче, великолепнее. Когда я увидел тот алмаз, я понял, что небо посылает мне уникальную возможность сотворить шедевр.

— Сколько стоит подобный камень до огранки?

Исаак поморщился:

— Дело здесь не в деньгах.

— Ответьте: мне очень нужно знать цену этого камня.

— Трудно сказать. От пяти до десяти тысяч американских долларов, я думаю.

Я представил себе, как аисты Бёма стремительно мчатся высоко в небе, доставляя драгоценный груз. Каждый год они возвращались в Европу, устраивались в своих обычных гнездах, на крышах домов в Германии, Бельгии, Швейцарии. И приносили миллионы долларов каждую весну.

— Что вы думаете о происхождении этого алмаза?

— В течение всего года лучшие необработанные алмазы попадают на алмазную биржу, завернутые в сложенные листки бумаги. Никто не знает, откуда они. Неизвестно даже, из земли их достали или из воды. Алмаз не имеет ни имени, ни родины.

— Камень столь высокого качества — штука редкая. Наверное, все знают, на каких приисках добывают такие алмазы.

— Да. Однако сегодня алмазных разработок становится все больше и больше. Разумеется, по-прежнему они ведутся в Южной и Центральной Африке. Но появились и другие — в Анголе, в России, — и они очень перспективны.

— Предположим, камень вытащили на поверхность. Где можно продать ценный необработанный алмаз?

— В единственном месте на свете — в Антверпене. Все, что не проходит через компанию «Де Бирс», то есть от двадцати до тридцати процентов мирового рынка алмазов, продается на бирже в Антверпене.

— Вы объяснили это той девушке?

— Конечно.

Итак, моя Алиса отправилась в путешествие. В Антверпен. Исааку принесли дежурное блюдо: жареные биточки из бобов с пюре из турецкого горошка, заправленным оливковым маслом. Невозмутимо спокойный Исаак набросился на питу.

С минуту я изучал его. Судя по всему, он готов был просветить меня по всем вопросам, не ставя никаких условий. Когда он искоса поглядывал на меня, я не прочел в его глазах ничего, кроме терпения и внимания. Я понял, что его уже ничем нельзя удивить. Опыт огранщика алмазов, которым он обладал, подобен бездонному сосуду Данаид. Исаак повидал на своем веку достаточно сорвиголов, пропащих людей и одержимых, вроде меня.

— А как все организовано в Антверпене?

— Это впечатляющее зрелище. Помещения биржи охраняются не хуже Пентагона. Там ты чувствуешь, что на тебя со всех сторон направлены камеры наблюдения. Там не существует политических пристрастий, нет духа соперничества. Значение имеет только качество камней.

— Какие препятствия могут возникнуть при продаже таких ценных камней? Человека могут обвинить в организации нелегальных поставок, в контрабанде?

Исаак улыбнулся, и в голосе его прозвучала ирония.

— Нелегальных поставок? Да, разумеется. Но мир необработанных алмазов — это особый мир, мсье Антиош. Это, наверное, самая укрепленная цитадель в мире. Спрос и предложение там строго контролируются компанией «Де Бирс». Создана специальная система закупки, сортировки, хранения камней, схема продажи вообще уникальна, она распространяется на все алмазы в мире. По этой схеме через равные промежутки времени производится реализация определенного количества алмазов. Дабы избежать неконтролируемых колебаний на рынке, кран, регулирующий поток алмазов в мировом масштабе, периодически открывается и закрывается.

— Вы хотите сказать, что нелегальная торговля необработанными алмазами совершенно невозможна, что «Де Бирс» полностью управляет процессом продажи всех камней?

— В Антверпене всегда продавали камни. Но ваш термин «нелегальные поставки» меня насмешил. Регулярное поступление ценных экземпляров могло бы дестабилизировать рынок и неминуемо было бы замечено.

Я вытащил из кармана сложенный листок бумаги и вытряхнул алмаз на ладонь:

— Таких экземпляров, как этот?

Исаак вытер губы, опустил пониже очки и осмотрел камень опытным взглядом. Вокруг нас по-прежнему гудел многолюдный базар.

— Да, таких, как этот. — Исаак согласно кивнул и недоверчиво взглянул на меня. — Даже незначительное количество таких алмазов могло бы спровоцировать волнение на рынке и колебание цен. — Он снова с сомнением посмотрел на алмаз. — Это невероятно. За всю жизнь я видел от силы пять экземпляров подобного качества. А тут два таких камня мне показывают за какие-нибудь два дня, словно это обычные шарики, какими играют дети. Вы продаете камень?

— Нет. Еще вопрос: если я правильно понял, контрабандист должен прежде всего опасаться компании «Де Бирс»?

— Совершенно верно. Но не стоит недооценивать и таможню, там работают прекрасные специалисты. Полицейские во всем мире тщательно следят за перемещением маленьких камешков, хотя их так легко спрятать.

— Какова же в таком случае выгода от контрабанды алмазов?

— Такая же, как от любой другой контрабанды: не платить пошлины, обходить законы стран-производителей и стран-распространителей.

Макс Бём сумел обойти все препятствия, поскольку созданная им схема превосходила даже самые смелые фантазии. Мне необходимо было получить подтверждение еще двум своим догадкам. Я спрятал драгоценный камень и вытащил из сумки несколько карточек с записями Бёма: раньше я не понимал, что скрывается за бесконечными столбцами цифр и букв, а теперь кое-что стало проясняться.

— Не могли бы вы взглянуть на эти цифры и сказать, что, по-вашему, они означают?

Исаак снова опустил очки на нос и молча принялся читать.

— Все абсолютно ясно, — ответил он минуту спустя. — Речь идет о характеристиках алмазов. Я вам говорил о четырех критериях: вес, цветность, прозрачность, форма. По-английски это четыре «С»: Carat, Color, Clarity, Cut. Каждая строка соответствует одной из характеристик. Вот, посмотрите, к примеру, сюда. Число: тринадцатое апреля восемьдесят седьмого года. Запись: «VVSI», что означает «very very small inclusions». Исключительно чистый камень, посторонние включения неразличимы даже под лупой с десятикратным увеличением. Дальше: «1 °C». Это вес: десять каратов, а в карате две десятых грамма. Потом стоит буква «D», что означает «высочайшая степень прозрачности», то есть алмаз самой лучшей цветности. Это описание уникального камня. Если учесть остальные записи, можно с уверенностью сказать, что владелец подобных камней — немыслимо богатый человек.

У меня в горле было сухо, как в пустыне. Богатство, упомянутое Исааком, принес Бёму один-единственный аист всего за несколько перелетов. Когда я вспомнил, сколько таких карточек лежит в моей сумке, у меня закружилась голова. И это была лишь малая часть поставок, организованных Бёмом. Аист за аистом. Год за годом. И я решил проверить последнюю догадку: «А вот это что, Исаак? Вы можете мне сказать, что это?» Я протянул ему карту, разрисованную пунктирными стрелками. Он наклонился к ней и, немного подумав, сказал:

— Это вполне могут быть пути доставки алмазов из африканских стран в основные европейские государства, которые закупают и обрабатывают камни. А что это? Это и есть ваша «сеть нелегальной поставки»? — спросил он, усмехаясь.

— Да, в некотором роде, — вздохнул я.

Я показал Исааку обычную карту сезонной миграции аистов — ксерокопию рисунка из детской книжки. Ее дал мне Бём Я поднялся из-за стола. Куриный палач все так же бродил по колено в крови.

Исаак поднялся следом за мной и вернулся к прежней теме:

— Что вы собираетесь делать с вашим камнем?

— Я не могу его продать. Он мне нужен.

— Жаль. Кроме всего прочего, эти камни очень опасны.

Я заплатил по счету и сказал:

— Исаак, только два человека знают, что тот алмаз у вас: я и та девушка. Следовательно, тема закрыта.

— Поглядим, мсье Антиош. В любом случае эти камни вернули мне молодость, вернули радость, которая так редко посещает людей в моем возрасте.

Исаак вяло махнул рукой на прощанье:

— Шалом, Луи.

Я смешался с толпой. Я шел по узеньким улочкам, мимо маленьких лавчонок, и пытался понять, где я нахожусь. Мысли бурлили у меня в голове, и мне было трудно сосредоточиться. Кроме того, меня неотступно преследовало странное чувство. Скорее даже ощущение, мучившее меня с того момента, как я оказался в густой толпе: ощущение, что за мной следят.

24

Я нашел улицу Герцль и площадь Ацмаут. До моей машины было рукой подать, но я решил еще немного подождать, укрывшись среди толпы. Я направился к набережной. Порывами налетал соленый морской ветер.

Я обернулся, оглядел прохожих, внимательно всмотрелся в их лица. Однако ничего подозрительного не заметил. В ослепительном свете дня проехало несколько машин. Фасады домов устремлялись ввысь, сверкая как зеркало. На другой стороне улицы на стульях сидели старики, мерзнущие даже под палящим солнцем. Я окинул взглядом длинный ряд сгорбленных, неподвижных спин и подивился тому, как нелепо одеты эти старцы. Несмотря на тридцатипятиградусную жару, все они были облачены в одежду из тяжелых, плотных тканей. Вязаные кофты, пальто, плащ, кардиганы. Плащ! Я всмотрелся в силуэт, двигавшийся вдоль балюстрады, над полосой пляжа. Мужчина шел, подняв воротник, на спине его темнела широкая полоса от пота. Во мне все перевернулось: я узнал софийского убийцу.

Человек обернулся. От неожиданности он открыл рот и бросился наутек, лавируя между сидящими стариками. Я со всех ног помчался за ним, сбивая стулья и лежаки вместе с теми, кто был на них. В несколько прыжков я нагнал убийцу. Он сунул руку за полу плаща. Я схватил его за воротник и нанес сильный удар в живот. Крик застрял у негодяя в горле. Автомат «Узи» выскользнул и упал к его ногам. Я отпихнул оружие и обеими руками вцепился убийце в затылок. Потом изо всей силы ударил его коленкой в лицо. Его нос сломался с легким хрустом. За моей спиной жалобно заохали перепуганные старики, которые вставали на ноги, держась за опрокинутые стулья.

«Кто ты? — прорычал я по-английски. — Кто ты?» И головой стукнул его промеж глаз. Мужчина запрокинулся назад и стал падать. Его череп уже коснулся асфальта, но я поймал его на лету. У него из носа торчали хрящи и подтекала слизь. "Кто ты, черт тебя возьми! " Я осыпал ударами его лицо. Мои бесчувственные пальцы разбились в кровь о его кости и зубы. Я бил и бил по его окровавленному рту. «Кто тебе платит, сволочь?» — орал я, держа его правой рукой, а левой роясь в его карманах. Я нащупал его портмоне. Среди других документов там оказался и его паспорт. Синий с металлическим блеском, он искрился на солнце. Я остолбенел, узнав выдавленный на нем логотип: «United Nations». Этот тип имел паспорт ООН!

Секундное изумление дорого мне обошлось. Болгарин двинул меня коленкой между ног и выпрямился, как пружина. Я согнулся пополам, не в силах дышать. Он оттолкнул меня и ударил в челюсть кованым ботинком. Я успел немного уклониться, но почувствовал, что он задел мой рот. Из губы фонтаном брызнула кровь. Я поднес руки к лицу, потом левой схватился за ушибленный пах, а правой стал неловко расстегивать кобуру «Глока». Убийца уже несся прочь со всех ног.

Если бы я находился в каком-нибудь другом городе, у меня в запасе было бы несколько минут, чтобы скрыться. Но в Израиле до появления полиции или военных у меня оставалось максимум несколько секунд. Я несколько раз взмахнул пистолетом, чтобы старики убрались с дороги, потом, спотыкаясь и охая, помчался к машине, на площадь Ацмаут.

Когда я пытался вставить ключ в замок, рука моя тряслась. Струйками текла кровь. В глазах стояли слезы, а пах горел огнем. Наконец я открыл дверцу и рухнул на сиденье. И тут же почувствовал непреодолимую тошноту, голова словно раскололась надвое. «Тронуться с места, — подумал я. — Тронуться с места и поехать, пока еще не потерял сознание». Когда я поворачивал ключ в замке зажигания, передо мной возникло лицо Сары. Никогда еще я так ее не хотел, никогда не чувствовал себя таким одиноким. Машина резко тронулась с места, вырвав колесами кусок асфальта.

Так я проехал тридцать километров. Я потерял много крови, и у меня постепенно темнело в глазах. В ушах стоял оглушительный звон, а по челюсти словно кто-то бил молотом. Дома попадались все реже, и вскоре меня уже окружал пустынный пейзаж. С минуты на минуту я ожидал, что меня остановят полицейские или солдаты. Я заметил вдалеке высокую скалу и остановил машину в ее тени. Повернул зеркало заднего вида, чтобы рассмотреть, что у меня с лицом. Половина его представляла собой непонятное кровавое месиво. Только на подбородок свисал хорошо различимый лоскут — разорванная нижняя губа. Меня снова начало тошнить, но я сдержался и достал аптечку. Обработал рану, принял болеутоляющее, а затем наклеил пластырь вокруг губ. Нацепил темные очки и взглянул в зеркало: передо мной был двойник Человека-невидимки.

На несколько секунд я закрыл глаза, ожидая, когда утихнет боль в голове. Выходит, за мной следили от самой Болгарии. Или, по крайней мере, знали мой маршрут настолько хорошо, что смогли перехватить меня здесь, в Израиле. Последний факт меня не удивлял: в конце концов, чтобы найти меня, нужно было всего лишь следить за аистами. А вот паспорт, выданный Организацией Объединенных Наций, удивил меня гораздо больше. Я вытащил его и перелистал: убийцу звали Миклош Сикков. Национальность: болгарин. Возраст: 38 лет. Профессия: сопровождающий. Убийца, если, конечно, он работал на «Единый мир», контролировал транспортировку гуманитарных грузов — медикаментов, продуктов питания, оборудования. Слово «сопровождающий» имело и другое значение: Сикков был человеком Бёма, одним из тех, кто на протяжении всего перелета аистов отыскивал их и наблюдал за ними, оберегал их от охотников на территории Африки. Я просмотрел странички с визами. Болгария, Турция, Израиль, Египет, Мали, Центрально-Африканская Республика, Южная Африка. Штампы полностью подтверждали мою гипотезу. Вот уже пять лет, как этот служащий ООН без конца разъезжал туда и обратно по маршрутам миграции аистов, восточному и западному. Я сунул паспорт в разорванную папку для бумаг и тронулся в путь на Иерусалим.

Полчаса я ехал среди каменистых пейзажей. Боль совсем утихла. Кондиционер сильно охлаждал воздух в салоне, что, видимо, пошло мне на пользу. Я хотел только одного: прыгнуть в самолет и убраться подальше от этой горящей земли.

В панике я выбрал не самую удобную дорогу, и теперь мне предстояло сделать большой крюк по оккупированным территориям. Только к четырем часам я оказался в окрестностях Наплуза. Перспектива оказаться на блокпосту в таком странном виде представлялась мне безрадостной. До Иерусалима оставалось еще более ста километров. И тут я заметил, что меня преследует какая-то черная машина. Я стал наблюдать за ней, поглядывая в зеркало заднего вида: ее силуэт дрожал в раскаленном воздухе. Я снизил скорость. Машина приблизилась. Это был «Рено-25» с израильскими номерами. Я еще снизил скорость. В зеркале, как в раме, появился Сикков: вся физиономия в крови — багровое чудище, вцепившееся в руль. Я включил третью передачу, потом внезапно ушел в отрыв. За несколько секунд я набрал скорость двести километров в час. «Рено» по-прежнему следовал за мной.

Так мы ехали минут десять. Сикков пытался обогнать меня, я ждал, что он вот-вот разнесет мне очередью ветровое стекло. Я положил «Глок» на пассажирское сиденье. Вдруг на горизонте показались очертания Наплуза, серые и туманные в сухом горячем воздухе. Гораздо ближе, справа, я увидел палестинский лагерь, на указателе значилось: «Балатакамп»[6]. Я вспомнил о своих израильских номерах. И решительно повернул к лагерю, съехав с главной дороги. Из-под колес столбом поднялась пыль. Я набрал скорость. Я находился в нескольких метрах от лагеря. Сикков следовал за мной по пятам. На крыше какого-то сооружения я заметил израильского часового с биноклем в руках. На террасах других домов засуетились палестинские женщины и стали показывать на меня пальцем. Толпы ребятишек разбежались в разные стороны и принялись запасаться камнями. Вскоре должно было начаться то, на что я и рассчитывал.

Я въехал во врата ада.

Первые камни достигли цели, когда я оказался в самом начале главной улицы. Ветровое стекло разлетелось. Слева Сикков пытался проскользнуть между моей машиной и стеной на другой стороне, испещренной граффити. Удар. Наши машины отлетели к противоположным стенам, шедшим по краям дороги. Прямо передо мной дети швырялись в нас камнями. «Рено» снова пошел на штурм. Сикков, весь в крови, злобно поглядывал на меня. Высыпавшие на крыши палестинки вопили и вертелись, путаясь в длинных одеждах. Со всех сторон к нам бежали поднятые по тревоге палестинские солдаты, на ходу заряжая винтовки патронами со слезоточивым газом и занимая позиции на краю террас.

Вдруг передо мной показалась маленькая площадь. Я резко крутанул руль и развернулся, зарываясь колесами в землю. Град камней сыпался на машину. Стекла разбились вдребезги. Сикков обогнал меня и преградил дорогу. Я различил силуэт убийцы, направленный на меня ствол автомата, упал на соседнее сиденье и услышал, как дверцу машины прошила очередь. В ту же секунду раздалось шипение: из снарядов потек слезоточивый газ. Я поднял глаза. Прямо перед собой я увидел ствол автомата болгарина. Я попытался нащупать «Глок» — слишком поздно, он соскользнул куда-то, когда я падал. Но и Сикков не успел нажать на гашетку. Пока он в меня целился, большой камень ударил его по затылку. Он изогнулся, вскрикнул и исчез. Газ начал расползаться повсюду, застилая глаза, мешая дышать. Вокруг стоял адский шум.

Я подался назад и пополз по пыли. Нащупал «Глок». Шипел газ, кричали женщины, бегали мужчины. Бойцы «Интифады» бросали камни со всех сторон. Они больше не целились в наши машины, теперь они взялись за солдат, которые все прибывали и прибывали. Джипы останавливались вплотную друг к другу, увязая в пыли, оттуда выпрыгивали солдаты в защитной форме и в противогазах. У одних из стволов вылетал ядовитый белесый газ, у других — резиновые пули, а третьи и вовсе стреляли боевыми патронами по видимым целям — по детям. Площадь напоминала жерло вулкана во время извержения. Мне сильно щипало глаза, горло горело. Землю сотрясал грохот солдатских ботинок и лязг оружия. Вдруг мне почудилось, что из глубины земли поднимается вал, подобный раскату грома, широкий, грозный, величественный. Это была волна голосов. Я увидел, как палестинские подростки, взгромоздившись на каменные ограды, поют гимн своей борьбе, вытянув пальцы в форме "V".

Почти тут же рядом со мной промелькнули кованые ботинки Сиккова, убегающего под покровом густого дыма. Я вскочил и помчался в том же направлении. Я бежал вдоль узеньких улочек, ориентируясь по его следу: у него текла кровь, и песок тут же ее впитывал. Через несколько мгновений я заметил Сиккова. Я содрал свои повязки и снял «Глок» с предохранителя. Мы все бежали и бежали. Мелькали беленные известью стены. Ни он, ни я не могли передвигаться слишком быстро, потому что наши легкие уже были отравлены слезоточивым газом. Теперь плащ Сиккова маячил всего в нескольких шагах от меня. Рефлекс даст безошибочный сигнал, когда настанет момент его схватить. Он развернулся и направил на меня «Магнум-44». Из ствола вырвалось ослепительное пламя. Я наугад ударил Сиккова ногой. Болгарин отшатнулся к стене и снова прицелился в меня. Я услышал оглушительный звук выстрела. Закрыл глаза и выпустил всю обойму прямо перед собой. Несколько мгновений тишины показались мне вечностью. Когда я решился открыть глаза, на месте головы Сиккова зияла огромная дыра и виднелись сгустки крови и обрывки волокон. Из почерневших тканей местами били крохотные алые роднички. В стене, испачканной брызгами мозгов и осколками костей, образовался провал диаметром около метра. Я бессознательно вложил пистолет в кобуру. Вдали еще слышалось пение палестинских детей, бросивших вызов израильским солдатам.

25

Два израильских солдата нашли меня на маленькой площади. Лицо мое было залито кровью, и я ничего не соображал. Я не смог объяснить ни кто я такой, ни что я здесь делаю. Меня тут же забрали санитары. Я все время прижимал к груди пистолет, спрятанный под курткой. Несколько минут спустя меня уложили на железную кровать в раскаленной солнцем палатке и поставили капельницу.

Подошли несколько врачей и осмотрели мою физиономию. Они говорили по-французски о каких-то скобках, об анестезии и об операции. Они приняли меня за наивного туриста, ставшего жертвой нападения «Интифады». Я понял, что нахожусь в госпитале организации «Единый мир», расположенном в полукилометре от Балатакампа. Если бы мои губы в тот момент не были сплошным липким месивом, я бы, наверное, улыбнулся. Я украдкой сунул под матрац свой «Глок» и закрыл глаза. Меня тут же окутал непроглядный мрак.

Когда я проснулся, было тихо и темно. Я даже не мог разобрать, насколько велика палатка. Я дрожал от холода и обливался потом. Закрыл глаза и снова погрузился в кошмары. Мне приснился человек с длинными тощими руками, который хладнокровно и аккуратно резал тело ребенка. Время от времени он погружал свои черные губы в трепещущие внутренности. Я так и не разглядел его лица, так как вокруг него был целый лес рук, ног и тел, развешанных на крюках и отливавших охристым глянцем, как блестящие куски мяса в китайском ресторане.

Мне приснилось, что полотняные стены палатки раздулись от взорвавшейся человеческой плоти. Приснился Райко, умерший от страданий, с распоротым животом и пульсирующими кишками. Приснился весь изрубленный Иддо; у него, еще живого, — почти как в мифе о Прометее, — аисты выклевывали внутренние органы.

Светало. Просторная палатка была наполнена запахом камфары и заставлена кроватями, на которых лежали раненые молодые палестинцы. Издали доносился гул электрогенераторов. Три раза с меня снимали повязки и кормили чем-то вроде каши из баклажанов, а потом, к моему удовольствию, давали невероятно крепкий чай. Мой рот был неподвижен, как бетонная плита, тело все разбито. Я ожидал, что в любую секунду сюда ворвутся солдаты ООН или израильской армии, стащат меня с кровати и увезут. Однако никто не приходил, да к тому же, сколько я ни прислушивался, никто не упоминал о смерти Сиккова.

Я постепенно начал воспринимать окружающую действительность. Воинами «Интифады» были дети, и я попал в детский госпиталь. На соседних кроватях молча страдали и умирали исполненные гордости мальчишки. Над их кроватями висели рентгеновские снимки, показывавшие, в каких передрягах побывали эти дети: переломы рук и ног, разрывы тканей, отравленные легкие. Много было и просто больных малышей: антисанитарные условия в лагерях способствовали распространению всевозможных инфекций.

В конце дня произошло очередное вооруженное столкновение. Стали слышны выстрелы, свист снарядов со слезоточивым газом и вопли обезумевших от ярости детей, убегавших и прятавшихся от пуль на узеньких улочках Балатакампа. Вскоре прибыла новая партия пострадавших. Истерично рыдающие матери, прячущие лица под покрывалами и несущие на руках посиневших младенцев, кашляющих и задыхающихся. Раненые дети в окровавленной одежде, страдальчески озирающиеся вокруг, скорчившиеся от боли на носилках. Отцы, глотающие слезы и держащие за руку сыновей, которых готовят к операции. И другие отцы, голосящие за стенами палатки, в пыли, и жаждущие мести.

На третий день за мной приехала машина израильской «Скорой помощи». Меня хотели перевезти в Иерусалим и поместить в более комфортные условия, до тех пор пока я не смогу вернуться на родину. Я отказался. Еще через час прибыла делегация службы туризма: они предложили обеспечить мне улучшенное питание, более удобное спальное место и еще кучу всяких благ. Я снова отказался. И вовсе не из солидарности с арабами, а потому, что эта палатка стала для меня единственным надежным убежищем — и мой «Глок» с полной обоймой спокойно лежал тут же, спрятанный под матрацем. Тогда израильтяне дали мне подписать бумагу, гласившую, что за все, что произошло и еще может произойти со мной на западном берегу реки Иордан, они ответственности не несут. Я подписал. Взамен я попросил, чтобы они помогли мне взять в аренду другую машину.

Когда они уехали, я умылся и осмотрел свою физиономию, глядя в заляпанное зеркало. Лицо еще больше потемнело, к тому же я здорово похудел. Кожа на скулах была натянута так, что я напоминал скелет.

Я очень осторожно снял повязку, закрывавшую рот. От края нижней губы наискосок спускался длинный шрам. Эта вторая, кривая улыбка словно была выдавлена колючей проволокой. Я погрузился в раздумья. Сначала о своем новом лице. Потом — о том, что моя личность все время претерпевает изменения. И преисполнился мрачного оптимизма с примесью лихорадочной тяги к самоубийству. Я решил, что отъезд из Парижа 19 августа стал моим собственным концом света. За последние несколько недель я превратился в неприкаянного Безымянного Странника, который подвергается чудовищному риску, но знает, что будет вознагражден: каждый день он будет открывать для себя реальную жизнь. Впрочем, Сара уже сказала мне однажды, что я «никто». Мои руки без отпечатков пальцев стали символом новой свободы.

Тем вечером я думал о «Едином мире». Мои подозрения рассеялись. За несколько дней пребывания в полевом госпитале я смог оценить работу организации: ни единого намека на какие-нибудь махинации, злоупотребления или торговлю человеческими органами. Сотрудниками «Единого мира» были врачи-добровольцы, самоотверженные и заботливые люди, опытные профессионалы. И хотя «Единый мир» все время оказывался на моем пути, хотя Сикков якобы работал на эту организацию, хотя Макс Бём по каким-то неизвестным соображениям завещал свое состояние именно этой ассоциации — версия о незаконной торговле человеческими органами отпадала. И все же какая-то связь существовала, в этом я не сомневался.

26

Десятого сентября один из швейцарских врачей «Единого мира», Кристиан Лоденберг, с которым я познакомился в палестинском лагере, снял скобки с моих ран. Я тут же произнес несколько слогов. Вопреки ожиданию, из моего вялого рта донеслись вполне внятные и различимые слова. Я вновь учился говорить. В тот же вечер я объяснил Кристиану, что я орнитолог и приехал наблюдать за птицами. Судя по всему, Кристиан мне не поверил.

— В этих местах появляются аисты? — спросил я у него.

— Аисты?

— Такие птицы, белые с черным.

— А-а… — Кристиан внимательно смотрел на меня своими светлыми глазами, стараясь угадать скрытый смысл моих слов. — Нет, в Наплузе такая живность не водится. За ней надо ехать в Бейт-Шеан, в долину Иордана.

Я рассказал ему о своем путешествии и о спутниковой системе, следившей за передвижением аистов над территорией Европы и Африки.

— Ты не знаешь Миклоша Сиккова? — задал я очередной вопрос. — Он работает в ООН.

— Это имя мне ничего не говорит.

Я протянул Кристиану паспорт убийцы.

— Да, я знаю этого типа, — сказал он, взглянув на фотографию. — Где ты взял этот паспорт?

— Что тебе известно об этом человеке?

— Не так уж много. Он забредал сюда время от времени. Подозрительная была личность. — Кристиан замолчал и посмотрел на меня. — Его кто-то убил в тот день, когда на тебя напали.

Кристиан отдал мне паспорт, отливающий металлом.

— Лица у него не осталось вообще. В него попало шестнадцать пуль сорок пятого калибра, да еще стреляли в упор. Здесь нечасто встретишь такое оружие. По правде говоря, я только однажды видел сорок пятый калибр — тот, что лежит у тебя под матрацем.

— Откуда ты знаешь?

— Небольшой личный обыск.

— А когда вы нашли Сиккова? — не унимался я.

— Сразу после тебя, в нескольких кварталах от площади. В суматохе никто не связал его смерть с твоим присутствием в лагере. Сначала решили, что была разборка между палестинцами. Потом опознали одежду, оружие и все остальное. Проверили отпечатки пальцев — в «Едином мире» все проходят регистрацию — и окончательно установили личность этого болгарина. Врачи, производившие вскрытие, нашли у него в черепе несколько пуль.

Я читал отчет: это закрытый документ, ни номера, ни имени. Я сразу понял, что здесь что-то не так. Во-первых, этот тип погиб при загадочных обстоятельствах. Во-вторых, этот болгарин вообще занимался непонятно чем. Мы объяснили людям из спецслужб, что речь идет о самом обычном несчастном случае, что телом мы можем распорядиться по нашему усмотрению и что израильской полиции это совершенно не касается. Мы находимся под покровительством ООН. И израильтяне тут же заткнулись. И больше не было разговоров ни об убийстве, ни об оружии сорок пятого калибра. Дело закрыли.

— Кем был Сикков?

— Не знаю. Кем-то вроде наемника. Его прислали из Женевы, чтобы обеспечивать охрану наших грузов от возможного расхищения. Сикков был странным парнем. За последний год он появлялся всего только пару раз, в одни и те же дни.

— Когда?

— Не знаю. Думаю, что в сентябре и, наверное, в феврале.

Именно в это время аисты обычно пересекают территорию Израиля. Подтверждение еще одной догадки: Сикков действительно был одной из пешек в игре Макса Бёма.

— Что вы сделали с трупом?

Кристиан пожал плечами:

— Мы его похоронили, вот и все. Сикков был не из тех, чье тело могли бы потребовать родственники.

— Вы не задавались вопросом, кто мог отправить его на тот свет?

— Сикков был темной личностью. Никто о нем не жалеет. Это ты его убил?

— Да, — вздохнул я. — Но я не могу тебе больше ничего рассказать. Я уже говорил о своем путешествии в компании аистов. Я убежден, что Сикков тоже следил за ними. В Софии он и еще один человек попытались меня убить. Погибли несколько ни в чем не повинных людей. Во время столкновения с ними я прикончил его соратника и скрылся. Потом Сикков нашел меня здесь. На самом деле ему было отлично известно, куда я двинусь дальше.

— Как он мог об этом узнать?

— С помощью аистов. Ты правда не знаешь, чем занимался Сикков в лагере?

— Во всяком случае, к медицине он не имел никакого отношения. В этом году он приехал сюда две недели назад. Потом внезапно уехал. Когда мы увидели его в следующий раз, он был уже мертв.

Значит, Сикков поджидал аистов в Израиле, но «кто-то» вызвал его в Болгарию с единственной целью — убить меня.

— У Сиккова было сложное современное оружие. Как это можно объяснить?

— Ответ — у тебя в руках. — Действительно, я все еще держал отливающий металлом паспорт болгарина. Кристиан продолжал: — Сикков, будучи сотрудником службы безопасности ООН, имел на вооружении то же, что и «голубые каски».

— Откуда у Сиккова ооновский паспорт?

— Такой паспорт — очень удобная вещь. С ним не нужно бесконечно получать визы, чтобы пересекать границы, не нужно проходить никакие проверки. ООН иногда предоставляет подобные льготы отдельным нашим сотрудникам — тем, кто много разъезжает. Так сказать, делает одолжение.

— «Единый мир» тесно связан с международными организациями?

— Пожалуй, да. Но все же мы сохраняем независимость.

— Тебе о чем-нибудь говорит такое имя: Макс Бём?

— Он немец?

— Нет, швейцарец, довольно известный в вашей стране орнитолог. А имя Иддо Габбор?

— Тоже нет.

Ни эти имена, ни имена Милана Джурича или Маркуса Лазаревича Кристиану ничего не напоминали.

Я задал ему еще несколько вопросов:

— Ваши бригады врачей делают какие-нибудь сложные хирургические операции, например, пересадку органов?

Кристиан пожал плечами:

— У нас нет для этого необходимого оборудования.

— И вы даже не делаете анализы тканей на совместимость?

— Ты хочешь сказать, HLA — типирование по лейкоцитарным антигенам? — Пока я записывал термин в блокнот, Кристиан продолжал: — Нет, не делаем. Ну, может, где-нибудь наши врачи это и делают. Не знаю. Мы делаем нашим пациентам многие анализы. А зачем нам определять тип тканей? У нас нет оборудования для таких операций.

Я задал последний вопрос:

— Кроме смерти Сиккова, ты не замечал каких-нибудь подозрительных актов насилия или проявлений жестокости, непохожих на обычные действия «Интифады»?

Кристиан отрицательно покачал головой:

— Нас это не интересует.

Он вдруг уставился на меня, словно впервые видел, а потом произнес с нервным смешком:

— От твоего взгляда у меня мороз по коже. Честное слово, ты мне больше нравился, когда молчал.

27

Через два дня я отправился в Иерусалим. По дороге у меня созрел новый план. Я, как никогда, был настроен следовать за аистами. Однако я решил поменять маршрут: присутствие Сиккова в Израиле говорило о том, что мои враги знали, где протянулась моя путеводная нить, — там, где летят аисты. Тогда я и решил спутать карты моих противников и отправиться дальше по западному маршруту. Изменив курс, я получал двойную выгоду. Во-первых, я хоть ненадолго оторвусь от своих преследователей. Во-вторых, западные аисты, завершающие свой перелет в непосредственной близости от Центральной Африки, приведут меня прямо к контрабандистам.

К четырем часам дня я добрался до совершенно безлюдного аэропорта Бен-Гурион. Самолет на Париж улетал ранним вечером. Я запасся мелкими монетками и отыскал телефонную кабину.

Сначала позвонил к себе домой и прослушал автоответчик. Несколько раз звонил Дюма. Он волновался и уже поговаривал о том, что меня пора начинать разыскивать с помощью Интерпола. У него действительно была причина для беспокойства: неделю назад я обещал позвонить ему на следующий день. Слушая эти сообщения, я мог проследить, как продвигалось его расследование. После поездки в Антверпен Дюма поведал моему автоответчику, что обнаружил «нечто весьма существенное». Должно быть, инспектор отыскал следы Макса Бёма на алмазной бирже.

Вагнер тоже звонил мне несколько раз и пребывал в растерянности, так как я не давал о себе знать. Он сказал, что внимательно следит за перелетом аистов, и послал мне по факсу, как он выразился, общую сводку. Разыскивала меня и Нелли Бреслер. Я набрал прямой номер Дюма. После восьмого гудка инспектор взял трубку и завопил от радости, услышав мой голос:

— Луи, вы где? А я уже решил, что вас убили.

— До этого едва не дошло. Я укрылся в палестинском лагере.

— В палестинском лагере?

— Я расскажу вам позже, в Париже. Я возвращаюсь сегодня вечером.

— Вы решили покончить с расследованием?

— Наоборот, собираюсь продолжить его, и еще активнее, чем прежде.

— Что вы раскопали?

— Много чего.

— Например?

— Не хочу ничего говорить по телефону. Сегодня вечером ждите моего звонка, а потом сразу пришлите мне факс. Договорились?

— Да, я…

— До вечера.

Я повесил трубку, потом позвонил Вагнеру. Ученый подтвердил, что восточные аисты уже подлетают к Судану: большинство из них успешно пересекли Суэцкий канал. Я расспросил его о западных аистах, объяснив, что теперь я собираюсь изучить этот маршрут миграции. Я тут же сочинил, почему принял такое решение: якобы мне не терпелось увидеть, как они ведут себя и чем питаются в условиях африканской саванны. Ульрих сверился со своей программой и сообщил мне необходимые данные. В настоящий момент птицы пересекали Сахару. Некоторые из них уже повернули в сторону Мали и дельты Нигера, другие летели в направлении Нигерии, Сенегала и Центральной Африки. Я попросил Вагнера прислать мне по факсу карту, полученную со спутника, и список точных координат птиц.

Пора было регистрировать багаж. Я аккуратно разобрал «Глок» и спрятал его металлические части — затвор и ствол — в маленькую промасленную коробочку для инструментов, которую дал мне Кристиан. Правда, пришлось выбросить все оставшиеся обоймы. У стойки регистрации меня ждал представитель израильской службы туризма. Он задушевным голосом сообщил, что следил за мной с самого выезда из Балатакампа. Он попросил меня пройти с ним, и я был приятно удивлен, когда он провел меня с сумкой в руке через зону таможенного и паспортного контроля без какого-либо обыска и допроса. «Мы хотим избавить вас от обычных процедур, принятых в Израиле», — объяснил мой провожатый. Он еще раз выразил сожаление по поводу «неприятного происшествия» в Балатакампе и пожелал мне счастливого пути. Очутившись в зале посадки, я стал ругать себя последними словами за то, что выбросил обоймы от своего «Глока».

Взлетели мы в половине восьмого. В самолете я открыл книжку, которую дал мне Кристиан, — «Дорогами надежды», где Пьер Дуано рассказывает историю своей жизни. Я пролистал по диагонали этот кирпич в шестьсот страниц. Произведение было проникнуто возвышенными чувствами и написано довольно мастерски. Я нашел в нем, например, такие строки: «…У больных были бледные лица. Их окружало нежное и печальное сияние, тускло-желтое, как страдание и тоска. Тем утром я понял, что эти дети подобны цветам, больным цветам, что я должен их выходить и вернуть им здоровье».

Или вот еще: «Надвигался муссон. А с ним — неумолимые полчища миазмов и болезней. Скоро город покроет красная пелена и улицы будут призывать смерть. Не важно, в каком квартале и как ты живешь. Размытые тротуары станут сценой, где разыграется долгая трагедия человеческих страданий. Пока горящее в лихорадке человечество не подойдет к своему пределу, за которым темная плоть становится добычей слепой ночи…»

И дальше: "Лицо Халиля пылало. Он кусал одеяло и старался сдержать слезы. Он не хотел, чтобы я видел, как он плачет. Мальчик был очень гордым, он даже попытался мне улыбнуться. Вдруг он закашлялся, и на губах его показалась кровь.

Я понял, что эта алая роса была предвестницей бездонной тьмы, она встречала ребенка у входа в мир иной…"

Стиль автора воспринимался неоднозначно. Он был порождением этих образов, этой странной, завораживающей манеры письма. Неведомо как Дуано удалось преобразить страдания Калькутты и придать им безумную красоту. И все же я полагал, что своим успехом книга была обязана прежде всего самой личности французского врача, вступившего в единоборство с жесточайшим бедствием индийского народа. Дуано рассказывал обо всем: об ужасных трущобах, где миллионы человеческих существ живут, подобно крысам, в грязи и болезнях, об опустившихся на самое дно людях, продающих свою кровь, свои глаза, о рикшах, тянущих из последних сил свои повозки.

Книга «Дорогами надежды» явно отдавала манихейством. С одной стороны — невыносимые каждодневные страдания миллионов людей. С другой — одиночка, решительно сказавший «нет» и избавивший народ от мучений. Дуано считал, что бенгальцы умеют сохранить чувство собственного достоинства перед лицом самых страшных бедствий. Публика любит истории о том, как кто-то «переносит несчастья с гордо поднятой головой». Я закрыл книгу, не вынеся из нее ничего нового, кроме уверенности в том, что ни «Единый мир», ни его основателя совершенно не в чем упрекнуть.

Самолет приземлился около полуночи. Я прошел таможню в Руасси-Шарль-де-Голль и в свете фонарей поймал такси. Я вернулся в свою страну.

28

В час ночи я вошел к себе в квартиру. Споткнулся о кучу корреспонденции, скопившейся под дверью, подобрал ее, потом прошелся по всем комнатам, желая убедиться, что во время моего отсутствия сюда не заходили непрошеные гости. Затем отправился в кабинет и позвонил Дюма. Инспектор тут же отправил мне факс на пяти с лишним страницах.

Я залпом прочел документ, даже не удосужившись сесть. Прежде всего, Дюма напал на след Макса в Антверпене. Он показал портрет орнитолога на алмазной бирже. Несколько человек узнали старину Макса, они прекрасно помнили, что он регулярно там появлялся. Начиная с 1979 года швейцарец регулярно приезжал продавать алмазы в одно и то же время: в конце марта — начале апреля. Некоторые торговцы даже шутили над ним по этому поводу и спрашивали, не растет ли у него где-нибудь «алмазное дерево», распускающееся каждую весну.

Вторая часть послания оказалась еще интереснее. Перед тем как вернуться, Дюма обратился в службу централизованной закупки необработанных алмазов, базирующуюся в Лондоне и контролирующую от 80 до 85 процентов мирового рынка этого товара. Он запросил полный список руководителей, инженеров, геологов, работавших на всех алмазных приисках Африки с 1969 года по настоящее время. Когда Дюма приехал в Швейцарию, он скрупулезно изучил длинный список и наряду с Максом Бёмом обнаружил еще два знакомых имени.

Первое — Отто Кифер. По сведениям лондонской конторы, Тонтон Граната управлял несколькими алмазными приисками в Центральной Африке, в частности, шахтами Центральноафриканского горнопромышленного общества (ЦАГПО). Итак, Дюма был уверен в том, что чех играет главную роль в контрабанде алмазов. Другое имя открывало необозримые возможности для следствия. В списке тех, кто работал в южной части Африки, Дюма обнаружил фамилию, кое о чем ему напомнившую: Нильс ван Доттен. Человек, с 1969-го по 1972 год трудившийся бок о бок с Максом Бёмом в Южной Африке и ставший теперь одним из руководителей шахт Кимберли. Нильс ван Доттен был тем самым бельгийским геологом, который отправился вместе с Бёмом в джунгли в августе 1977 года. Бельгийцем ван Доттена счел Гийяр, французский инженер, беседовавший с Дюма. Гийяра сбили с толку имя и акцент ван Доттена. А этот человек не был ни бельгийцем, ни голландцем. Он был африканером — белым жителем Южной Африки.

Это важное открытие показало, что Бём еще с семидесятых годов поддерживал прочные связи со специалистом по алмазам, живущим в Южной Африке. Более того, ван Доттен виделся с Максом Бёмом в Центральной Африке в 1977 году, и цель этой встречи неизвестна. В 1978 году, после «воскрешения» Бёма, эти двое, должно быть, возобновили свои отношения. Ван Доттен занимался контрабандой на востоке, — он «снаряжал в дорогу» южных аистов, обворовывая шахты, которыми сам же и руководил, — в то время как Кифер заправлял делами на западе.

Днем, еще до факса Дюма, пришло послание от Вагнера. Оно содержало спутниковую карту Европы, Ближнего Востока и Африки; на ней были отмечены уже пройденные птицами отрезки пути, а также те, что им еще предстояло преодолеть. В Европе, в верхней точке сети нелегальной торговли, я написал «Макс Бём»: он был мозгом всей операции. Середину маршрута, в центре Африки, я обозначил «Отто Кифер», а юго-восток, в самом низу, — «Нильс ван Доттен». Между этими именами по спутниковой карте проходила пунктирная линия, соединяющая все три точки. Схема была просто блестящая. Безукоризненная.

Я набрал номер Дюма.

— Ну и как? — спросил он, даже не дожидаясь, пока я подам голос.

— Великолепно, — ответил я. — Ваша информация подтверждает те данные, которые мне удалось добыть.

— Теперь ваша очередь рассказать мне все, что вам известно.

Я вкратце рассказал о своих находках: о сети нелегальной торговли алмазами, об аистах, используемых в качестве курьеров, о Сиккове и его соратнике, о необъяснимой связи организации «Единый мир» со всем этим делом. В завершение я уведомил Дюма о своем решении отправиться в Центральную Африку. Инспектор потерял дар речи. Помолчав с минуту, он собрался с силами и задал вопрос:

— А где алмазы?

— Какие алмазы?

— Восточные — те, что исчезли вместе с аистами?

Его вопрос привел меня в замешательство. Я не говорил ему ни об Иддо, ни о Саре. Почему Дюма заинтересовало это неведомо куда подевавшееся богатство? Я решил ему соврать.

— Не знаю, — отрезал я.

Дюма вздохнул:

— Дело приобретает такие масштабы, что это выходит за рамки наших полномочий.

— Как это?

— Я и раньше предполагал, что Макс Бём нелегально торгует какими-то африканскими товарами. Но думал, что он торгует всем понемногу. А тут такой размах, просто дух захватывает.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я говорил с людьми из Лондона. Уже несколько лет они подозревают, что кто-то организовал нелегальную поставку алмазов и что Макс Бём, возможно, играет в этом главную роль. Однако им не удалось обнаружить то, что сумели раскрыть вы: что транспортировка осуществляется с помощью аистов. Вы отлично поработали, Луи. Может, теперь пора уступить место другим? Давайте свяжемся с лондонской конторой.

— Можно мне с вами поторговаться? Дайте мне еще десять дней, чтобы съездить в Центральную Африку и вернуться оттуда, — и мы вместе с вами передадим все собранные материалы людям из Лондона и в Интерпол. А до тех пор — никому ни слова.

Дюма заколебался, потом сказал:

— Хорошо. Десять дней, не больше.

— Послушайте, — продолжал я. — У меня есть поручение для вас. В этом деле появился один фигурант. Женщина. Ее зовут Сара Габбор. Она оказалась замешана помимо своей воли, а теперь у нее в руках алмазы, которые она попытается продать в Антверпене. Вам, наверное, не составит труда отыскать ее след.

— Она одна из сообщников Бёма?

— Нет. Она просто хочет сбыть камни.

— И много их?

— Несколько штук.

Необъяснимая подозрительность заставила меня снова солгать Дюма.

— Как она выглядит? — спросил он.

— Очень высокая, худая. Ей двадцать восемь лет, но выглядит она старше. Блондинка, волосы средней длины, матовая кожа, необычайно красивые глаза. Лицо немного угловатое, своеобразное. Поверьте, Эрве, если кто-то ее видел — сразу вспомнит.

— Полагаю, ее камни необработанные?

— Они попали к ней из контрабандной поставки Бёма.

— Сколько времени она уже пытается их продать?

— Наверное, дня четыре или пять. Сара — израильтянка. Она обратится к торговцам-евреям. Опросите тех, с кем вы уже знакомы.

— А если я выйду на нее?

— Тихонько подойдите к ней и скажите, что работаете со мной. Не упоминайте об алмазах, просто уговорите ее укрыться в безопасном месте до моего возвращения. Ладно?

— Ладно. — Дюма, видимо, раздумывал несколько секунд, потом произнес: — Положим, я найду эту Сару. Как мне убедить ее в том, что мы работаем вместе?

— Скажите ей, что я ношу у сердца ее «Глок».

— Ее что?

— Ее «Глок». Г-Л-О-К Она поймет. И последнее, — добавил я. — Не доверяйте внешнему впечатлению. Сара — красивая и утонченная женщина, но она очень опасна. Она настоящая израильтянка, понимаете? Прекрасно обученный воин, виртуозно владеющий огнестрельным оружием. Внимательно следите за каждым ее движением.

— Понимаю, — безразличным голосом ответил Дюма. — Это все?

— Я просил вас дать мне информацию о «Едином мире». В вашем факсе ее нет.

— Я столкнулся с серьезными препятствиями.

— То есть?

— «Единый мир» снабдил меня подробной картой, где отмечены центры этой организации, разбросанные по всему свету. Но предоставить мне список членов "Клуба 1001 " они отказались.

— Однако с вашим удостоверением полицейского вы могли бы…

— У меня нет ни соответствующих полномочий, ни официального распоряжения. Кроме всего прочего, «Единый мир» считается в Швейцарии крупной международной организацией. Им может не понравиться, что какой-то полицейский пристает к ним с расспросами по делу, которое, по большому счету, ни на чем не основано. Откровенно говоря, я не пользуюсь особым влиянием.

Дюма начинал меня раздражать. От него не было никакого толку.

— Вы можете хотя бы прислать мне по факсу эту карту?

— Сразу после нашего разговора.

— Эрве, я уеду в Африку, как только смогу, завтра или послезавтра. Яне буду вам звонить. Это слишком сложно. Через десять дней я вернусь, и у меня в руках будут последние ключи к нашей истории.

Я попрощался с Дюма и положил трубку. Несколько секунд спустя заурчал факс. Пришла карта центров медицинской помощи «Единого мира». В настоящий момент по всему миру их насчитывалось более шестидесяти. Около трети из них представляли собой стационары. Остальные были передвижными и развертывались там, где в этом возникала необходимость. Центры медицинской помощи располагались в Азии, Африке, Южной Америке, Восточной Европе. Особенно много их было в странах, страдающих от войн, голода и нищеты. Так, на Африканском роге я насчитал их около двух десятков. В Бангладеш, Афганистане, Бразилии и Перу, вместе взятых, — тоже. Казалось, центры были размещены произвольно, но я сразу заметил на чертеже две знакомые линии. Восточный маршрут аистов: Балканы, Турция, Израиль, Судан, Южная Африка. Западный маршрут, более короткий: от Южного Марокко в Нигер, Нигерию и Центральную Африку. Я наложил эту карту на карту Вагнера: медицинские центры располагались точно вдоль линий, обозначающих маршруты перелета аистов, там вполне могли находить пристанище люди, следившие за птицами, такие, как Сикков.

Той ночью я почти не спал. Я узнал, какими рейсами можно добраться до Банги: самолет компании «Эйр Африка» вылетал из Парижа в половине двенадцатого ночи. Я забронировал место в первом классе — по-прежнему за счет Бёма.

Судьба до предела сжала тиски. Я снова остался один. И снова шел вперед, к пылающему ядру мрачной тайны — и к еще не остывшему пеплу, покрывавшему мое собственное прошлое.

IV

В дебрях

29

Когда вечером 13 сентября в аэропорту Руасси-Шарль-де-Голль под панно с надписью «Эйр Африка» открылись стеклянные двери, мне показалось, что я уже попал на черный континент. Горделиво расхаживали высокие женщины в бубу — просторных пестрых одеждах, серьезные чернокожие мужчины-дипломаты в безукоризненных костюмах присматривали за багажом, упакованным в картонные ящики, гиганты в тюрбанах, светлых джеллабах и с деревянными тростями спокойно сидели под табло в ожидании вылета. Ночью отправлялось множество рейсов в Африку, и в тот вечер у стоек было настоящее столпотворение.

Я зарегистрировал багаж и поднялся на эскалаторе в зал вылета. За прошедший день я существенно пополнил свое снаряжение. Купил маленький непромокаемый рюкзак, прорезиненную накидку (в Центральной Африке сезон дождей был в полном разгаре), хлопковый спальный мешок, туристские ботинки из быстро сохнущей синтетической ткани и роскошный нож с зубчатым лезвием.

Я раздобыл также легкую одноместную палатку на случай непредвиденной ночевки, а еще добавил в походную аптечку противомалярийные препараты, лекарства от колики, аэрозоли от москитов… Я собрал и небольшой запас продуктов: марципановые палочки, батончики из злаков и особые саморазогревающиеся супы — все, что позволило бы мне обойтись без всяких жареных обезьян или антилоп на вертеле. Наконец, я взял диктофон и несколько кассет по сто двадцать минут, чтобы иметь возможность записать ответы на свои вопросы.

Около одиннадцати вечера объявили посадку. Самолет был полупустой, и летели в нем одни мужчины. Единственным белым оказался я. Видимо, Центральная Африка не пользовалась большой популярностью у туристов. Чернокожие пассажиры устраивались в креслах, переговариваясь на непонятном языке. Их речь была тяжеловесна и пронзительна. Я догадался, что они общались на санго, государственном языке Центральной Африки. Иногда они глубокомысленно произносили несколько слов на диковинном, ломаном французском, с долгим раскатистым «р-р-р». Меня поразило то, как они говорили. Мне впервые довелось услышать, как люди, произнося что-то, уделяют больше внимания звучанию, нежели смыслу слов.

В полночь самолет взлетел. Мои соседи открыли атташе-кейсы и достали бутылки джина и виски. Они предложили мне выпить с ними. Я отказался. За иллюминаторами светилась ночь, окружая нас странным ореолом. Разговоры соседей убаюкивали меня. Вскоре я заснул.

В два часа ночи мы совершили промежуточную посадку в Нджамене, в Республике Чад. Сквозь стекло невозможно было разглядеть ничего, кроме плохо освещенного строения в конце взлетной полосы. Через открытую дверь в салон с силой врывались потоки раскаленного воздуха. В темноте плавали какие-то белесые силуэты. Вдруг все пропало. Мы снова поднялись в воздух. Должно быть, Нджамена мне просто приснилась.

В пять часов утра я внезапно проснулся. Над облаками сиял яркий дневной свет. Он был холодный, он мерцал и переливался, словно гладкая стальная поверхность, и его блики искрились, словно ртуть. Самолет нырнул в облака под углом девяносто градусов. Погрузившись в кромешную тьму, мы прошли сквозь черный, голубой, серый слои.

И тут вдруг показалась Африка.

Моему взору открылся бесконечный лес. Под нами катило волны огромное изумрудное море. По мере того, как мы снижались, было видно все лучше. Темно-зеленый цвет постепенно светлел, приобретая разные оттенки. Кроны одних деревьев напоминали взлохмаченные шевелюры, других — кудрявые гребешки волн, третьих — бурлящие кратеры вулканов. Реки здесь были желтые, земля — кроваво-красная, деревья — гибкие, как шпаги. Все казалось ярким, свежим, сверкающим. Среди этой пестроты порой попадались бледные пятна, на которых отдыхал глаз: заросли сонных кувшинок или тихие пастбища. Потом показались крохотные хижины, едва различимые среди джунглей. Я попытался представить себе, какие люди в них обитают, ведь они тоже — часть этой буйной природы. Я попытался представить себе их жизнь в этом сыром лесу, серые утренние часы, когда вокруг слышатся оглушительные крики животных, когда под ногами медленно проваливается земля и остаются глубокие отпечатки. Пока самолет заходил на посадку, я так и сидел, ошеломленный собственными мыслями.

Не знаю точно, где находится тропик Рака, но когда я вышел из самолета, я понял, что давно его пересек и теперь подбираюсь к экватору. Воздух обжигал, как огонь. Небо казалось каким-то безжизненным и чересчур синим — словно ливни нарочно его тщательно промыли перед наступлением дня. А главное, меня сразу окружили запахи. Тяжелые тягучие ароматы, неотвязные и раздражающие, как угрызения совести, составляли странную смесь из жизни и смерти, цветения и разложения.

Зал прилета представлял собой простое прямоугольное сооружение из грубого бетона без отделки, ничем не украшенное. Посередине возвышались две деревянные стойки, за которыми вооруженные люди в военной форме проверяли паспорта и справки о прививках. Дальше была таможня: багаж ставили на длинный сломанный транспортер и открывали все подряд (разобранный на части «Глок» я разложил по двум сумкам). Солдат мокрым мелом поставил кресты на моих вещах и разрешил пройти. Я вышел и очутился среди толпы оглушительно орущих людей, встречающих своих близких — или дальних — родственников. Влажность здесь была еще выше, и мне почудилось, что я нахожусь внутри огромной мокрой губки.

— Куда едешь, хозяин?

Высоченный негр, недобро улыбаясь, преградил мне путь. Он предлагал свои услуги. Не раздумывая, я с вызовом произнес: «Горнопромышленное общество. Отвезешь меня в ту же гостиницу, что обычно». Конечно, это был откровенный блеф, но мои слова оказали магическое действие. Великан свистнул, и стайка мальчишек тут же подхватила мой багаж. Мужчина без конца повторял: «Горнопромышленное общество, Горнопромышленное общество!» — очевидно, чтобы ребятишки быстрее поворачивались. Не прошло и минуты, как я уже катил в Банги, устроившись в пыльном желтом такси, которое то и дело скребло подвеской о дорогу.

Банги был самым обычным городом. Даже, скорее, большой деревней, выстроенной как попало. Саманные дома, крыши из гофрированного железа. Дорогой служила полоса красной укатанной земли, вдоль нее сновали бесчисленные пешеходы. Я понял, что под маслянистым африканским солнцем существуют только два цвета — черный и красный. Цвет плоти и цвет земли. Благодаря утреннему ливню грунт насытился влагой, и теперь дорогу сплошь покрывали сверкающие лужи. Мужчины носили тенниски и сандалии и выглядели очень элегантно. Они шлилегкой походкой и прекрасно себя чувствовали в эту жару. Однако женщины заслуживали особого внимания. Прямые, гибкие, божественно прекрасные, они несли на голове большие свертки и походили на стебельки растений, увенчанные пышными лепестками. У них были изящные шеи, лица светились добротой и душевной силой, а стройные босые ноги, темные сверху и светлые на подошвах, пробуждали чувственные порывы. Их строгие тонкие силуэты под убийственно жгучими лучами — самое прекрасно зрелище, каким мне когда-либо доводилось любоваться.

«Горнопромышленное общество! Много денег!» — шутил мой гид, сидя рядом с водителем. И потирал большой палец об указательный. Я улыбался и утвердительно кивал. Мы остановились перед «Новотелем» — сооружением, отделанным сероватой штукатуркой, украшенным деревянными балконами и утопающим в тени гигантских деревьев. Я рассчитался с молодым африканцем французскими франками и вошел в гостиницу. Заплатил за сутки вперед, потом поменял пять тысяч французских франков на центральноафриканские — чтобы было с чем отправляться в лесную экспедицию. Меня проводили в мой номер на первом этаже, выходящий окнами в обширный внутренний двор с бассейном и экзотическим садом.

Я только пожал плечами. В сезон дождей бирюзовый водный квадрат напомнил мне историю о чудаке, который, спасаясь от дождя, залез в реку.

Меня поселили во вполне сносной комнате, просторной и светлой. Выглядела она довольно безлико, однако цвета — коричневый, желтый, белый — почему-то казались мне типичными для Африки. Тихонько жужжал кондиционер. Я принял душ и переоделся. Мне не терпелось приступить к расследованию. Я порылся в ящиках письменного стола и наткнулся на телефонный справочник Центрально-Африканской Республики — брошюрку страниц в тридцать. Я набрал номер главного офиса Горнопромышленного общества.

Мне ответил некий Жан-Клод Бонафе, исполнительный директор. Я сказал ему, что я журналист и собираюсь написать серию статей о пигмеях. Мне стало известно, что некоторые разработки Горнопромышленного общества ведутся как раз на территории пигмеев племени ака. Не мог бы господин Бонафе помочь мне туда добраться? В Африке солидарность белых — непреложный закон. Бонафе тут же предложил воспользоваться его машиной, чтобы доехать до границы джунглей, и взять его знакомого проводника. Однако он также предупредил меня о том, что мне следует обходить стороной предприятия Горнопромышленного общества. Их генеральный директор, Отто Кифер, живет прямо на территории, где ведутся разработки, а он «тип не слишком приятный в общении…». В заключение Бонафе добавил доверительным тоном: «Впрочем, если бы Кифер узнал, что я вам помогаю, у меня были бы крупные неприятности».

Бонафе предложил мне зайти к нему в первой половине дня, чтобы сделать необходимые приготовления. Я согласился и повесил трубку. Я дозвонился еще кое-кому из французской общины Банги. Была суббота, но все находились на работе. Я поговорил с директорами шахт и лесопильных заводов, с людьми из французского посольства. Все эти французы, утратившие связь с родиной, измотанные, уставшие от жизни в тропиках, казалось, были счастливы побеседовать со мной. Задавая им определенные вопросы, я составил четкое представление о происходящем и о личности Отто Кифера.

Чех управлял четырьмя шахтами, разбросанными на юге ЦАР — в районе, откуда начинался Великий Лес, бескрайние экваториальные джунгли, протянувшиеся до Конго, Заира, Габона. Кифер работал теперь на центральноафриканское государство. Все считали, что, к сожалению, алмазные месторождения уже значительно истощились. В ЦАР уже не добывали алмазы высокого качества, но разработки продолжались — так, для виду. Лично у меня, разумеется, было иное мнение насчет ценных камней, которых якобы больше не осталось.

Все мои собеседники без исключения подтвердили, что Отто Кифер — грубый и жестокий человек. Он был уже немолод, примерно лет шестидесяти, но опасен как никогда. Он обосновался в лесу, чтобы лучше следить за своими работниками. Никто не догадывался о том, что Кифер — фигура номер один среди контрабандистов. Он и жил-то в зеленых дебрях только для того, чтобы свободно похищать необработанные алмазы и переправлять их с помощью аистов своему товарищу — Бёму.

Я решил застать Кифера врасплох прямо в лесу, встретиться с ним лицом к лицу или проследить, как он отправится разыскивать аистов, — в зависимости от обстоятельств. Хотя Бём и умер, чех не бросит на произвол судьбы их общую курьерскую сеть, в этом я был совершенно уверен. Аисты еще не долетели до Центральной Африки. Значит, в моем распоряжении оставалось около недели, чтобы найти Кифера. Было одиннадцать утра. Я надел шляпу и отправился на встречу с Бонафе.

30

Офис Горнопромышленного общества находился в южной части города. Такси минут пятнадцать везло меня по красноватым улицам, прятавшимся в тени гигантских деревьев. В Банги прямо в центре города можно было увидеть островки дикого леса, изрытые широкими кроваво-красными канавами, или дома, разрушенные корнями растений настолько, что казалось, по ним прошло стадо слонов.

Административный корпус располагался в деревянном здании, напоминающем помещичью усадьбу. Перед ним стояло несколько джипов, забрызганных латеритом — африканской землей. Я вошел и назвал себя. Крупная женщина, занимающаяся приемом посетителей, сочла необходимым меня проводить, и мы направились в глубь здания по грубому дощатому настилу. Она вразвалку шла впереди, а я следовал за ней.

Жан-Клод Бонафе оказался низеньким упитанным человечком лет пятидесяти, совершенно опустошенным. На нем были небесно-голубая рубашка и брюки из сурового полотна. На первый взгляд ничто не отличало его от руководителя обычного французского предприятия. Ничто, кроме безумного блеска во взоре. Казалось, этот человек медленно сгорал изнутри, его пожирала некая неодолимая сила, заставлявшая его то хохотать, то погружаться в тягостные раздумья. Его глаза сверкали, как стеклянные, а длинные кривоватые зубы словно приклеились к нижней губе, отчего на лице застыла неизменная улыбка. Этот человек не желал признавать, что Африка одолела его. Он боролся против расслабляющего влияния тропиков с помощью разных мелочей, изысканных деталей, парижского одеколона.

— Я и в самом деле просто счастлив с вами познакомиться, — набросился он на меня. — Я нашел вам надежного проводника: он двоюродный брат одного из моих служащих и сам родом из Лобае.

Он уселся за свой огромный стол из грубо обработанного дерева, в разных концах которого были расставлены африканские статуэтки, потом протянул холеную руку к висящей на стене позади него карте Центральной Африки.

— На самом деле, — энергично заговорил он, — юг — это наиболее освоенная часть ЦАР. Здесь находится столица, Банги. Отсюда начинается огромный лесной массив — источник всяческих богатств. А также территория мбака, подлинных хозяев этой страны, — Бокасса тоже был из этого племени. Интересующий вас район расположен еще дальше, на крайнем юге, за городом Мбаики.

Бонафе указал на большое зеленое пятно на карте. Там не было даже намека на шоссе, дороги или населенные пункты. Ничего, кроме растительности. Только бесконечный лес.

— Именно здесь и расположена одна из наших шахт, — продолжал он. — Вот тут, чуть севернее Конго. Это территория пигмеев ака. «Большие черные» туда никогда не заходят. Боятся до смерти.

Картина прояснялась. Даже если бы Кифера, Хозяина Темных Лесов, защищала целая армия, он и то не чувствовал бы себя в большей безопасности. Его охраняли деревья, дикие звери, древние поверья. Я снял куртку. В помещении стояла дикая жара. Кондиционер не работал. Я украдкой взглянул на Бонафе. Его рубашка насквозь промокла от пота. Он продолжал:

— Что касается меня, то я обожаю пигмеев. Это особый народ, веселый, загадочный. Но лес, где они обитают, — еще более необычное место. — В глазах Бонафе светился восторг, а заостренные зубы поднялись над губой в знак благоговения. — Знаете, как устроено их мироздание, господин Антиош? Великий Лес черпает жизненные силы в солнечном свете. Свет этот по каплям просачивается сквозь верхний ярус деревьев. — Бонафе сложил пухлые пальцы в форме крыши и заговорил, понизив голос, словно собирался открыть какую-то тайну. — Стоит упасть одному дереву, как солнце свободно проникает в образовавшуюся дыру. Растительность ловит его лучи, начинает расти быстрее и вскоре закрывает просвет. Это просто фантастика. А упавшее дерево удобряет землю и дает жизнь новым поколениям растений. И так далее. Лес — это нечто невероятное, господин Антиош. Это мощный, бурлящий, всепоглощающий мир. Это замкнутая вселенная, со своим ритмом жизни, своими правилами, своими обитателями. Там живут тысячи видов растений и, конечно, животных, беспозвоночных и позвоночных!

Я смотрел на Бонафе, на его смешную лоснящуюся физиономию и покатые плечи. Напрасно он сопротивлялся: он уже оседал и таял в пекле тропиков.

— Скажите, лес… опасен?

Бонафе тихонько хихикнул.

— Черт возьми… да, — ответил он. — Довольно опасен. Особенно насекомые. Многие из них — переносчики всяких болезней. Некоторые москиты могут заразить местной формой малярии, весьма устойчивой к хинину, или лихорадкой денге, сопровождающейся таким страшным жаром, что даже кости ломит. Есть твари, чьи укусы вызывают нестерпимый зуд, муравьи, уничтожающие все на своем пути, нитчатки, заползающие в кровеносные сосуды и размножающиеся там, пока полностью их не закупорят. Имеются и другие мерзкие создания, которых очень трудно обнаружить, например, клещи, прогрызающие пальцы ног, или мухи, сосущие кровь. Или совершенно особенные черви, живущие в теле человека. Несколько таких червей было у меня в голове. Я чувствовал, как они роются, прогрызают ходы, ползают под кожей волосистой части головы. Порой их можно заметить невооруженным глазом, например, под кожей век какого-нибудь человека, когда с ним говоришь. — Бонафе рассмеялся. Похоже, его самого удивило то, что он сказал в заключение. — Да, правда, джунгли опасны. Но все это только отдельные несчастные случаи, исключения из правил. А вообще-то лесная чаща полна чудес, господин Антиош. Полна чудес…

Бонафе поднял трубку и заговорил на санго. Потом спросил у меня:

— Когда вы собираетесь ехать?

— Как только будет возможность.

— У вас имеется разрешение?

— Какое разрешение?

Бонафе вытаращил глаза. И снова расхохотался. Он повторял, хлопая в ладоши: «Какое разрешение?» По лицу его струйками стекал пот. Он вытащил шелковый носовой платок, продолжая смеяться. Потом объяснил:

— Вы никуда не сможете выехать отсюда без разрешения, выданного министерством. Все, даже самые маленькие тропы, все деревни охраняются полицией. Что поделаешь? Мы ведь в Африке, и здесь по-прежнему военный режим. Более того, недавно случились волнения, прошли забастовки. Вы должны попросить министерство информации и связи выдать вам соответствующее разрешение.

— Сколько дней на это уйдет?

— Боюсь, минимум дня три. Да к тому же вам придется ждать понедельника, чтобы подать прошение. Со своей стороны, я могу оказать вам поддержку, поговорив с министром. Он наполовину белый и мой друг. — Бонафе сказал это так, словно одно было неразрывно связано с другим. — Попробуем ускорить процедуру. Но мне понадобятся ваш паспорт и две фотографии. — Я без всякого удовольствия отдал ему и то и другое, взяв два снимка, предназначенных для ненужной теперь суданской визы. Бонафе продолжал: — Как только вы получите документ…

В дверь постучали. Вошел рослый негр. У него было круглое лицо, курносый нос и выпученные глаза. Его кожа словно побывала в руках скорняка. Было ему, наверное, лет тридцать, и носил он джеллабу в синеватых тонах.

— Габриэль, — обратился к нему Бонафе, — позволь представить тебе Луи Антиоша, журналиста, прибывшего из Франции. Он хочет поехать в джунгли и сделать репортаж о пигмеях. Думаю, ты можешь ему помочь.

Габриэль пристально посмотрел на меня. Бонафе обратился ко мне:

— Габриэль — уроженец района Лобае. Вся его семья живет на краю джунглей.

Африканец смотрел на меня своими выпуклыми глазами, чуть заметно улыбаясь. Белый продолжал:

— Габриэль отнесет ваши документы в министерство, там работает его родственник Как только вам выдадут разрешение, я тут же предоставлю в ваше распоряжение джип.

— Не за что. Машина вам не очень-то поможет. В тридцати километрах от Мбаики начинается лес. И дальше дороги нет.

— И что же делать?

— Оттуда вы пойдете пешком до наших разработок. Считайте, это примерно четыре дня пути.

— Вы что, даже не прорубили дорогу к шахтам?

Бонафе закудахтал:

— Дорогу! — Он повернулся к негру. — Ты только послушай, Габриэль, дорогу! — И он снова обратился ко мне: — Вы такой забавный, господин Антиош. Вы, должно быть, не имеете ни малейшего представления о местах, куда вы отправляетесь. Достаточно нескольких недель, чтобы растительность полностью поглотила любую дорогу. Мы уже давно отказались от попыток проложить дорогу в этом сплетении лиан. Кроме того, алмазы весят совсем немного, если вам это еще неизвестно. Нет необходимости ни в грузовиках, ни в каком-то специальном оборудовании. В нашем распоряжении, разумеется, есть вертолет, осуществляющий регулярные рейсы на прииски и обратно. Но мы не можем поднимать его в воздух ради вас одного.

По его губам, словно уторь по мутной воде, скользнула едва уловимая улыбка.

— Впрочем, когда вы доберетесь до самой чащи леса, вам вообще не придется рассчитывать на помощь кого-то из наших людей. Шахтеры выматываются на работе. Клеман, бригадир, страдает слабоумием. Что же до Кифера, то я вас предупредил: к нему вовсе не стоит приближаться. Следовательно вам лучше обойти стороной наш прииск и отправиться в миссию.

— В какую миссию?

— Еще дальше, в глубине джунглей, одна монахиня из Эльзаса открыла маленькую больницу. Там она лечит пигмеев и учит их грамоте.

— Она живет там одна?

— Раз в месяц она приезжает в Банги, чтобы запастись всем необходимым, — мы разрешаем ей пользоваться нашим вертолетом. Потом она вместе со своими носильщиками снова исчезает ровно на месяц. Если вам понадобится спокойное пристанище, там оно вам будет обеспечено. Невозможно представить себе более уединенного места. Сестра Паскаль укажет вам наиболее интересные поселения пигмеев ака. Итак, вас это устраивает?

Непролазные джунгли, охраняемая пигмеями монахиня, Кифер, скрывающийся во мраке, — безумие Африки уже затягивало меня.

— У меня к вам последняя просьба.

— Я вас слушаю.

— Не могли бы вы достать мне патроны для автоматического пистолета сорок пятого калибра?

Мой собеседник внимательно посмотрел на меня исподлобья, словно пытаясь понять мои истинные намерения. Потом бросил быстрый взгляд на Габриэля и ответил:

— Без проблем.

Похлопав по столу ладонью, Бонафе повернулся к африканцу:

— Ты все понял, Габриэль? Довезешь господина Антиоша до границы джунглей, а потом попросишь своего двоюродного брата проводить его в миссию.

Габриэль кивнул. Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Бонафе говорил с ним повелительно, как учитель с учеником. Однако этот Габриэль, судя по всему, запросто мог, ни секунды не раздумывая, обвести нас обоих вокруг пальца — мы бы и глазом моргнуть не успели. Его ум был настолько очевиден, что казалось, он носится в жарком воздухе комнаты, словно хитрое насекомое. Я поблагодарил Бонафе и снова заговорил о Кифере:

— Скажите, почему у вашего директора возникло странное желание поселиться в этой трясине?

Бонафе хмыкнул:

— Все зависит от того, как на это посмотреть. Добыча алмазов требует строжайшего контроля. А уж Кифер-то все знает и за всем следит.

Я рискнул задать еще один вопрос:

— Вы знали Макса Бёма?

— Швейцарца? Нет, лично не знал. Я приехал в восьмидесятом году, уже после того, как он покинул Центральную Африку. Именно он руководил Горнопромышленным обществом до чеха. Это ваш знакомый? Вы меня, конечно, извините, но все считают, что он был еще хуже Кифера. А это кое о чем говорит. — Бонафе пожал плечами. — Что вы хотите, друг мой: Африка делает человека жестоким.

— А по какой причине Макс Бём уехал из Африки?

— Мне ничего не известно. Полагаю, у него были проблемы со здоровьем. Или с Бокассой. Или и с тем, и с другим. Я и вправду не знаю.

— Как вы думаете, продолжал ли господин Кифер поддерживать связь со швейцарцем?

Этот вопрос был явно лишним. Бонафе уставился на меня во все глаза. Его зрачки словно пытались проникнуть в мои мысли. Он не ответил на мой вопрос. Я криво улыбнулся и поднялся, собираясь уходить. Я уже шагнул к двери, когда Бонафе, хлопнув меня рукой по спине, повторил:

— Помните, старина: Киферу — ни слова.

Я решил пройтись в тени высоких деревьев. Солнце стояло высоко. Грязь местами уже высохла, превратилась в мелкую красную пыль и летала в воздухе. Мягкое дыхание ветра покачивало тяжелые верхушки крон.

Вдруг я почувствовал, как мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся. Передо мной, расплывшись в улыбке, стоял Габриэль. Он быстро проговорил низким голосом:

— Хозяин, ты интересуешься пигмеями, как я — кактусами. Я знаю одного человека, который может рассказать тебе о Максе Бёме и об Отто Кифере.

Сердце у меня остановилось.

— Кто это?

— Мой отец. — Габриэль понизил голос. — Мой отец служил проводником у Макса Бёма.

— Когда я смогу с ним увидеться?

— Он приедет в Банги завтра утром.

— Пусть сразу приходит ко мне в «Новотель». Я буду его ждать.

31

Я позавтракал в тени, на террасе гостиницы. Столы стояли вокруг бассейна, и можно было под сенью тропических деревьев попробовать речную рыбу. В «Новотеле» царила пустота. Немногочисленные постояльцы, деловые люди из Европы, старались спешно подписать все нужные контракты и мечтали только об одном: как можно скорее сесть в самолет и вернуться обратно. А мне очень нравилась эта гостиница. Сидя на широкой террасе, выложенной светлым камнем и усыпанной листьями, я погрузился в грустные мысли о заброшенных поместьях, где текут реки лиан и плещутся озера диких трав.

Наслаждаясь нежным вкусом рыбы под названием «капитан», я наблюдал, как директор гостиницы распекает садовника. Директор, молодой француз с бледным зеленоватым лицом, судя по всему, был взвинчен до предела. Он пытался расправить саженец розы, на который по неосторожности наступил его чернокожий служащий. Слов не было слышно, и от этого сценка выглядела еще комичнее. Отчаянно жестикулирующий рассерженный начальник и чернокожий садовник, с покаянным видом растерянно качающий головой: эти двое напоминали персонажей немого кино.

Спустя немного времени директор подошел ко мне, чтобы поприветствовать, а заодно попытаться разузнать, зачем я приехал в Центральную Африку. Я сразу заметил, как он поморщился при виде рубца на моей губе. Я объяснил, что собираюсь сделать репортаж. В свою очередь он рассказал о себе. Он добровольно вызвался управлять «Новотелем» в Банги: это важный этап в его карьере. Он, видимо, намекал на то, что уж если он сумел управлять чем-то в этой стране, то теперь его ничто не испугает. Далее он произнес длинную тираду о некомпетентности африканцев, об их безответственности и бесконечных промахах. «Мне приходится все запирать на ключ, — заявил он, позвякивая тяжелой связкой ключей на поясе. — И не доверяйте их внешней корректности. Это результат долгой борьбы. — „Борьба“ управляющего закончилась тем, что все служащие гостиницы стали носить розовые рубашки с коротким рукавом и галстуки-бабочки, что выглядело весьма забавно. А он тем временем продолжал: — Едва они выходят за территорию отеля, как тут же снимают ботинки и идут босиком, а в своих хижинах они спят прямо на полу!»

На лице управляющего я заметил то же выражение, что и у Бонафе. На нем тоже лежал загадочный отпечаток истощения и разрушения, словно внутри него жило растение, питающееся человеческой кровью. «Кстати, — закончил он почти шепотом, — у вас в номере не слишком много ящериц?» Я ответил отрицательно и замолчал, давая понять, что разговор окончен.

После завтрака я решил изучить привезенные из Парижа материалы об алмазах и о кардиохирургии. Я наспех просмотрел то, что касалось алмазов, — способы добычи, классификация, вес и так далее. На сегодняшний день я уже достаточно знал о подпольной сети Бёма и основных ее составляющих. Технические детали и тонкости мало что могли мне дать.

Потом я достал папку, где были материалы по кардиохирургии, взятые из медицинских энциклопедий. История этой отрасли медицины представляла собой настоящую эпопею, написанную отважными первооткрывателями. Так я очутился в другой эпохе.

"Кардиохирургия зародилась в Филадельфии, у ее истоков стоял Чарльз Бейли. Он провел свою первую операцию на митральном клапане в конце 1947 года. Его постигла неудача. Больной умер от кровотечения. Однако Бейли понял, что он на верном пути. Коллеги не щадили его. Они объявили его сумасшедшим, травили его. Бейли ждал. Он размышлял. В марте 1948 года в Мемориальном Госпитале Вилмингтона он осуществил вальвулотомию — судя по всему, довольно успешно. Но на третий день пациент умер из-за оплошности, допущенной реаниматологами.

Чтобы осуществить свои планы, Бейли вынужден был странствовать и оперировать в тех больницах, где к нему относились терпимо. 10 июня 1948 года Чарльзу Бейли пришлось в один день дважды оперировать сужение митрального клапана. Первый пациент умер от остановки сердца, не дожив до конца операции Чарльз Бейли, боясь, что его лишат права работать хирургом, поспешил уехать в другую больницу, прежде чем все узнают о его провале. Однако произошло чудо: вторая операция увенчалась успехом. Так появилась на свет сердечная хирургия…"

Я продолжил чтение и задержался на страницах, посвященных первым пересадкам сердца.

«3 декабря 1967 года южноамериканский хирург Кристиан Нетлинг Барнард осуществил пересадку сердца человеку, но, вопреки устоявшемуся мнению, он был не первым: задолго до него, в январе 1960 года, французский врач Пьер Сенисье вшил сердце шимпанзе в грудную клетку шестидесятивосьмилетнего пациента, страдавшего неизлечимой сердечной недостаточностью и находящегося на последней стадии болезни. Операция прошла успешно. Но пересаженное сердце проработало лишь несколько часов…»

Я пролистал еще несколько страниц.

"Одной из самых важных вех в кардиохирургии остается пересадка сердца, сделанная в Кейптауне в 1967 году профессором Кристианом Барнардом. Техника этой операции, впоследствии неоднократно осуществленной в Соединенных Штатах, Англии и Франции, была детально разработана американским профессором Шамвеем и названа «методикой Шамвея»…

Пациенту Луи Вашкански было пятьдесят пять лет. За семь лет он перенес три инфаркта миокарда, последний из которых привел к неизлечимой сердечной недостаточности. В течение всего ноября 1967 года бригада из тридцати хирургов, анестезиологов, других медицинских и технических работников неотлучно находилась в клинике «Гроте Шур» в ожидании, когда профессор Барнард объявит день и час операции. В ночь с 3-го на 4 декабря решение было принято: в автокатастрофе погибла молодая женщина двадцати пяти лет. Именно ее сердцем заменили слабеющее сердце Луи Вашкански. Больной прожил еще три недели и скончался от пневмонии. Огромное количество препаратов, подавляющих иммунитет и предотвращающих отторжение пересаженного органа, настолько ослабили его защитные силы, что он не смог побороть инфекцию".

Вся эта разверстая плоть, все эти органы, пересаживаемые с места на место, вызвали у меня приступ тошноты. Между тем мне было известно, что Макс Бём тоже внес свою лепту в эту историческую эпопею. Швейцарец работал в Южной Африке с 1969-го по 1972 год. Я выдумывал всякие невероятные обстоятельства, при которых ему была сделана пересадка сердца. Возможно, он познакомился в Кейптауне с Кристианом Барнардом или с кем-то из его сотрудников. Возможно, в 1977 году, после приступа, он вернулся туда, чтобы ему произвели трансплантацию в частном порядке. Или, может быть, он откуда-то узнал, что в 1977 году в Конго работал один из врачей, способных осуществить подобную операцию. Однако эти версии были совершенно неправдоподобны. И не давали ответа на вопрос, с помощью какого «чуда» новое сердце Бёма так прекрасно прижилось.

Я отыскал то место, где речь шла о проблемах тканевой совместимости.

"В области кардиохирургии собственно хирургические проблемы успешно разрешены, но по-прежнему возникает множество трудностей иммунологического характера. За исключением случаев с однояйцевыми близнецами, донорский орган, даже полученный от родственника, воспринимается реципиентом как чужеродный, и на него начинают действовать механизмы отторжения. Поэтому необходимо всегда давать реципиенту препараты, подавляющие иммунитет, дабы снизить вероятность отторжения. Обычное лечение азатиорпином или кортизоном неэффективно и может повлечь за собой осложнения, в частности, различные инфекции. Не так давно, в восьмидесятых годах, появился новый препарат — циклоспорин. Это вещество получают из гриба, произрастающего в Японии, оно останавливает процесс отторжения. Благодаря этому препарату у пациентов появилось гораздо больше шансов выжить, а пересадки получили широкое распространение.

Другой способ уменьшить вероятность отторжения — подобрать наиболее совместимого донора. Самый благоприятный вариант: донором является брат (или сестра) или просто близкий кровный родственник, так как он, даже не будучи близнецом реципиента, обладает четырьмя общими с ним антигенами клеточной совместимости HLA (human leucocyte antigen). Мы говорим здесь, разумеется, не о незаменимых органах, а о парных — таких, например, как почки. В иных случаях органы извлекаются из трупов, и медики стараются, насколько это возможно, путем обмена подобрать наиболее совместимые, поскольку существует более двадцати тысяч различных групп HLA".

Я закрыл папку. Было шесть часов вечера. Снаружи уже стемнело. Я встал и открыл застекленную дверь комнаты. И задохнулся, глотнув обжигающего воздуха. Я впервые столкнулся с настоящей тропической жарой. Такой климат нельзя было считать чем-то второстепенным, просто одним из множества неудобств. Это была злая сила, терзающая кожу, неописуемо отягощающая душу и тело и вызывающая распад всего человеческого существа: вся плоть, все органы словно таяли и медленно изливались наружу.

Я решил отправиться на ночную прогулку.

Длинные улицы Банги были безлюдны, а здания, ничем не отделанные и заляпанные грязью, выглядели еще более неказистыми, чем при свете дня. Я пошел к реке. На берегах Убанги стояла тишина. Министерские и посольские здания спали непробудным сном. Их охраняли босоногие солдаты. В темноте у кромки воды я разглядел голые макушки деревьев. Временами где-то внизу слышались тяжелые всплески. Я представил себе, как в мокрой траве ползает огромное существо, — полузверь, полурыба, — привлеченное запахами и звуками города.

Я отправился дальше. С самого приезда в Банги мой мозг сверлила одна мысль. Эта дикая страна в ранние детские годы была «моей» страной. Островок в джунглях, где я рос, играл, учился чтению и письму. Почему мои родители решили похоронить себя в самом глухом уголке Африки? Почему все на свете — положение, жизненные удобства, душевное равновесие — они отдали в жертву этому клочку леса?

Я никогда не вспоминал ни о прошлом, ни о погибших родителях — это были «белые пятна» моей жизни. Моя семья меня не интересовала. Ни верность отца своему призванию, ни самоотверженность матери, последовавшей за супругом, ни даже брат, который был старше меня на два года и заживо сгорел во время пожара. Наверное, я просто прятался за этим равнодушием. И часто сравнивал его с бесчувственностью моих рук. Выше кистей они все прекрасно ощущали. А внизу — ничего определенного. Словно по запястьям проходила невидимая граница, отрезавшая мои ладони от чувственного мира. С моей памятью произошло то же самое. Я помнил свое прошлое примерно до шестилетнего возраста. Дальше — полоса пустоты, небытия, смерти. Мои руки обгорели. Душа тоже. Плоть и дух зарубцевались, и излечили их одни и те же лекарства — забвение и бесчувственность.

Вдруг я остановился. Передо мной был уже не берег реки. Я шагал вдоль широкой, слабо освещенной улицы. Подняв глаза, я вгляделся в табличку, висевшую на решетчатом заборе. И вздрогнул всем телом. Авеню де Франс. Не отдавая себе отчета, я бессознательно куда-то брел, и мои ноги сами привели меня на место трагедии — туда, где в 1965 году в ночь святого Сильвестра моих родителей прикончили обезумевшие убийцы.

32

На следующее утро, когда я завтракал в тени широкого тента, меня окликнул незнакомый голос:

— Мсье Луи Антиош?

Я поднял глаза. Передо мной стоял человек лет пятидесяти. Он был невысокий, широкоплечий, одетый в рубашку и брюки цвета хаки. Весь его вид внушал бесспорное уважение. Я вспомнил Макса Бёма, его телосложение, его манеру одеваться. Эти два человека очень походили друг на друга. С той лишь разницей, что мой собеседник был черен, как английский зонтик.

— Он самый. А вы кто?

— Жозеф Мконта. Отец Габриэля из Горнопромышленного общества.

Я вскочил и подвинул ему стул:

— Да, конечно. Садитесь, пожалуйста.

Жозеф Мконта уселся и сложил руки на животе. Он с любопытством озирался, вертя головой на короткой шее. У него была приплюснутая физиономия, нос с широкими ноздрями, ласковые влажные глаза. Однако его поджатые губы кривились, придавая лицу выражение отвращения.

— Выпьете чего-нибудь? Кофе? Чаю?

— Спасибо, кофе.

Мконта тоже украдкой разглядывал меня. Принесли кофе. После банальных слов о стране, погоде и путешествии Жозеф вдруг поспешно проговорил:

— Вы собираете сведения о Максе Бёме?

— Совершенно верно.

— Почему вы им интересуетесь?

— Макс был моим другом. Я познакомился с ним в Швейцарии, незадолго до его смерти.

— Макс Бём умер?

— Да, месяц назад, от сердечного приступа.

Судя по всему, эта новость его не удивила.

— Значит, часики остановились.

Он помолчал, потом спросил:

— Что вас интересует?

— Все. Чем он занимался в Центральной Африке, как жил, почему уехал.

— Вы ведете расследование?

— И да, и нет. Я просто хочу получше его узнать, пусть даже его уже нет в живых.

Мконта подозрительно спросил:

— Вы полицейский?

— Вовсе нет. Все, что вы мне расскажете, останется между нами. Даю вам слово.

— Надеюсь, вы умеете быть благодарным?

Я вопросительно посмотрел на него. Мконта терпеливо объяснил:

— Я имею в виду: несколько хрустящих бумажек…

— Все зависит от того, что вы мне расскажете, — возразил я.

— Я хорошо знал старину Макса…

Поторговавшись несколько минут, мы договорились «по-дружески». С этого момента Жозеф стал обращаться ко мне на «ты». Он обладал бурным красноречием. Слова сыпались из него и перекатывались, словно шарики в воде.

— Хозяин, Макс Бём, был странный человек… Здесь никто не звал его Бёмом… Только «Нгакола» — белый колдун…

— Почему его так называли?

— Бём владел силой… Она пряталась у него под волосами… волосы были совсем белые… и росли прямо вверх… как пучок кокоса, понимаешь? Они-то и давали ему силу… Он видел каждого насквозь… Он разоблачал тех, кто воровал алмазы… всегда… Никто не мог ему противостоять… никто… он был очень сильный человек… очень сильный… но он был на стороне ночи…

— Что это значит?

— Он жил во мраке… Его дух… его дух жил во мраке…

Мконта отпил маленький глоток кофе.

— Как ты познакомился с Максом Бёмом?

— В семьдесят третьем… перед сезоном засухи… Макс Бём приехал в мою деревню, в Баганду, на краю леса… его послал Бокасса… Он должен был следить за плантациями кофе… в те годы воры уносили весь урожай… за несколько недель Бём с ними покончил.

— Каким образом?

— Он выследил вора, избил его, потом притащил в деревню, на площадь… потом схватил кол — такой, какими делают лунки для посадки зерна, — и проткнул ему барабанные перепонки…

— Ну а дальше? — запинаясь, спросил я.

— Дальше… больше никто в Баганду не воровал кофейные зерна.

— С ним кто-нибудь был?

— Нет… он был один… Макс Бём никого не боялся.

Заявиться в одиночку на площадь лесной деревни и в присутствии мбака пытать их соплеменника! Смелости Бёму было не занимать. Жозеф продолжал:

— Через год Бём вернулся… в этот раз он приехал инспектировать алмазные шахты… снова по поручению Бокассы… Алмазные жилы залегали за территорией большого лесопильного завода, на краю джунглей… Ты знаешь, что такое густой лес, хозяин? Нет? Поверь мне, он и вправду очень густой… — Жозеф округлил руки, изображая контуры деревьев. Его «р-р-р» грохотало, как кавалерийская атака. — Но Бём не боялся… Бём никогда не боялся… Он хотел пойти на юг… он искал проводника… Я хорошо знал лес и пигмеев… Я даже говорил на языке пигмеев ака… Бём выбрал меня…

— На территории алмазных приисков есть белые?

— Только один… Клеман… Совсем сумасшедший тип… он женился на одной из ака… Он не имел никакой власти… Все было в полном беспорядке…

— Значит, в этих жилах находили красивые камни?

— Самые красивые алмазы в мире, хозяин… Стоило только сунуть руки в болото… Для этого Бокасса и послал Бёма… — Мконта пронзительно хихикнул. — Бокасса обожал драгоценные камни!

Жозеф отхлебнул еще кофе, потом уставился на мои круассаны. Я придвинул ему тарелку. Он продолжал с набитым ртом:

— В том году Бём задержался на целых четыре месяца… сначала поиграл в «хлопни негра»… Потом организовал по-новому работу на прииске, поменял технику… Он делал все, как надо, можешь мне поверить… Когда начался сезон дождей, он опять уехал в Банги… А потом каждый год приезжал в одно и то же время… «Приехал вас проверить», как он говорил…

— Это тогда он использовал кусачки?

— Ты знаешь эту историю, хозяин? На самом деле, про клещи люди многое приврали. Я видел это только один раз, в лагере у лесопилки… И наказал он так не вора, а насильника… Одного подлеца, который изнасиловал девочку и бросил ее в лесу умирать.

— Расскажи, как все это было.

Отвращение на лице Мконты стало еще заметнее. Он взял второй круассан.

— Это было страшно. Очень страшно. Два человека держали убийцу, прижав его животом к земле и подняв его ноги вверх… он смотрел на нас, как зверь, попавший в капкан… он тихонько вскрикивал, словно ему не верилось в то, что с ним происходит… Тогда пришел Нгакола с огромными кусачками в руках… он раздвинул их и разом зажал в них пятку преступника… хрясь! тот тип как закричит… кусачки сжались еще раз, и все… сухожилий как не бывало… я видел его ноги, хозяин… в это невозможно поверить… они болтались на лодыжках… и кости торчали… кровь повсюду… рой мух… вся деревня замерла… Макс Бём стоял рядом… вся рубашка в крови… лицо бледное, все в поту… Правда, хозяин, я никогда этого не забуду… потом, не говоря ни слова, Нгакола пинком перевернул того человека на спину, взял кусачки и отхватил ими то, что у насильника было между ног…

В горле у меня стоял ком.

— Значит, Бём был таким жестоким?

— Он был грубым, это так… Но по-своему справедливым… Он никогда не вел себя как садист или как расист.

— Макс Бём не был расистом? Он не презирал черных?

— Нет, конечно. Бём был негодяй, но не расист. Нгакола жил с нами и нас уважал. Он говорил на санго и любил лес. Не говоря уж об этом самом.

— О чем?

— О бабах. О постели. Бём обожал черных женщин. — Жозеф замахал рукой, словно обжегся, едва подумав об этом.

Я продолжал свои расспросы:

— Бём воровал алмазы?

— Бём? Воровал? Никогда в жизни. Я же тебе сказал: Макс был справедливый…

— Но он ведь руководил незаконной торговлей Бокассы, разве нет?

— Он иначе смотрел на это… Он был помешан на порядке, на дисциплине… Он хотел, чтобы работа шла без сучка без задоринки… А кто потом забирал алмазы, кто получал за них деньги, ему было наплевать… Это его не интересовало. Он считал, что все это не для него, что это негритянские хитрости…

Интересно, Макс Бём так тщательно скрывал свои делишки или просто тогда еще не начал заниматься незаконной торговлей?

— Жозеф, а ты знал, что Макс Бём увлекался орнитологией?

— Ты хочешь сказать, птицами? Да, конечно, хозяин. — Жозеф рассмеялся, сверкнув зубами. — Я ходил с ним смотреть на аистов.

— Куда?

— В Байангу, на запад, за лесопильный завод. Туда прилетали тысячи аистов. Они ели кузнечиков и разных мелких животных. — Жозеф снова расхохотался. — А жители Байанги ели аистов! Бём не мог этого вынести. Он убедил Бокассу основать там заповедник. И многие гектары лесов и саванны тут же были объявлены неприкосновенными. Я этого никогда не понимал. Лес — он ведь для всех! Тогда в Байанге стали охранять слонов, горилл, баранов бонго, газелей. И аистов тоже.

Итак, швейцарец сумел защитить своих птиц. Собирался ли он использовать их для контрабанды алмазов? Во всяком случае, обмен состоялся: Бокассе — алмазы, Бёму — птицы.

—Ты знал семью Макса Бёма?

— Не очень… Его жена нигде не показывалась… вечно была больна… — Жозеф осклабился. — Одним словом, белая женщина! Вот сын Бёма был совсем другой… он иногда ездил с нами… все молчал… такой мечтатель… любил бродить по лесу… Нгакола пытался его воспитывать… давал ему водить джип… заставлял ходить на охоту, наблюдать за работой геологов в шахте… Он хотел сделать из него мужчину… но молодой белый оставался таким, как был, — рассеянным, пугливым… В общем, недотепа, и все тут… Самое удивительное, что внешне они были очень похожи, отец и сын… совершенно одинаковые, можешь мне поверить… оба широкоплечие, у обоих короткие волосы ежиком и лица круглые, как арбуз… Но Бём терпеть не мог своего сына…

— Почему?

— Потому что мальчуган был трусоват. А Бём не переносил трусости.

— Что ты имеешь в виду?

Жозеф заколебался, потом наклонился ко мне и тихо сказал:

— Его сын был словно зеркало, ты понимаешь? Зеркало его собственной трусости.

— Ты же только что мне сказал, что Бём никого не боялся!

— Никого, кроме самого себя.

Я внимательно посмотрел во влажные глаза Мконты.

— Его сердце, хозяин. Он боялся своего сердца. — Жозеф приложил руку к груди. — Бём боялся, что у него внутри все перестанет работать… все время щупал свой пульс… В Банги он постоянно лежал в клинике…

— В Банги? В какой клинике?

— В больнице для белых. В «Клиник де Франс».

— Она все еще существует?

— Более или менее. Сейчас она открыта для черных, и принимают там центральноафриканские врачи.

Я задал решающий вопрос:

— Ты участвовал в последней экспедиции Бёма?

— Нет. Я тогда только что переехал в Баганду. В лес больше не ходил.

— А что тебе известно о ней?

— Только то, что рассказывали. В Мбаики то путешествие стало легендой. Все даже помнят его кодовое название: PR-154 — по обозначению земельного участка, который собирались изучать геологи.

— И куда они отправились?

— Далеко за Зоко… За границу Конго…

— И что же?

— В пути Нгакола получил телеграмму, ее принес пигмей… жена Бёма умерла… так неожиданно… и его сердце не выдержало… он упал…

— Продолжай…

Лицо Жозефа так скривилось от отвращения, что его губы совсем вывернулись наружу. Я повторил:

— Продолжай, Жозеф.

Он некоторое время колебался, потом вздохнул и заговорил:

— Благодаря тайному сговору с лесом Нгакола воскрес… Благодаря магии, Пантере, похищающей наших детей…

Мне вспомнился рассказ Гийяра, о котором я узнал от Дюма. Слова Мконты совпадали с версией инженера. Тут было отчего испугаться любому смельчаку. Путешествие в самое сердце мрака, ужасная тайна, скрытая стеной дождя, и беловолосый приспешник дьявола, вернувшийся с того света.

— Я отправляюсь в лес, по следам Бёма.

— Это плохая идея. Сезон дождей в самом разгаре. Алмазными шахтами сейчас управляет только один человек — Отто Кифер, убийца. Тебе придется долго идти, подвергать себя ненужному риску. И ради чего? Что ты собираешься там делать?

— Я хочу узнать, что на самом деле произошло в августе семьдесят седьмого. И как Макс Бём сумел выжить после приступа. Вмешательство духов не кажется мне удовлетворительным объяснением.

— Ты не прав. С чего ты собираешься начать?

— Я обойду стороной шахты и поживу у сестры Паскаль.

— У сестры Паскаль? Да она не намного добрее Кифера.

— Мне говорили о лагере пигмеев, Зоко, где я рассчитываю остановиться. Оттуда я буду ходить на прииски. И незаметно опрошу тех, кто работал там в семьдесят седьмом году.

Жозеф с сомнением покачал головой и налил себе последнюю чашку кофе. Я посмотрел на часы: чуть больше одиннадцати. Было воскресенье, и я даже не представлял, что мне делать целый день.

— Жозеф, — спросил я, — нет ли у тебя знакомых в «Клиник де Франс»?

— Там работает один из моих родственников.

— Мы можем туда сейчас поехать?

— Сейчас? — Мконта неторопливо пил кофе. — Вообще-то я собирался навестить своих родных на Пятом километре, а потом…

— Сколько?

— Неплохо бы тысяч десять.

Я улыбнулся, выругался и сунул ему деньги в карман рубашки. Мконта подмигнул мне, поставил чашку на стол и сказал:

— Мы же партнеры, хозяин.

33

«Клиник да Франс» находилась на берегу Убанги. Река медленно текла, освещаемая ярким солнцем. Она виднелась сквозь чащу кустарника — темная, широкая, неподвижная, словно густой сироп, в котором вполне могли увязнуть рыбаки вместе со своими лодками.

Мы шли вдоль берега, там, где я гулял накануне. По краям тропинки росли деревья с бледной листвой. Справа возвышались большие здания министерств: темно-желтые, розовые, красные. Слева, к самому берегу реки жались деревянные лачуги, покинутые своими хозяевами — торговцами фруктами, маниокой и безделушками. Вокруг царил покой. Даже пыль не клубилась, как обычно, в лучах света. Было воскресенье. И, как повсюду в мире, в Банги все проклинали этот день.

Наконец показалась больница, прямоугольное трехэтажное здание тоскливого цвета. Оно было построено в колониальном стиле: по фасаду тянулись каменные балконы, кое-где украшенные белой лепниной. Латерит и буйная растительность нанесли строению непоправимый ущерб. Лес и красная земля брали стены приступом, вгрызаясь в них корнями и оставляя багровые следы. Камень словно набух, пропитанный влагой.

Мы вошли в сад. На ветках деревьев сушились халаты хирургов. Вся ткань была в ярко-алых пятнах. Жозеф заметил выражение ужаса на моем лице и рассмеялся: «Это не кровь, хозяин, это земля — латерит. Его невозможно отстирать».

Он отступил и пропустил меня вперед. В вестибюле с шероховатыми бетонными стенами и протертым до дыр линолеумом было пустынно. Жозеф постучал по стойке. Прошла минута, другая, третья… Наконец появился высокий парень в белом халате, сплошь покрытом красными пятнами. Он сложил руки и поклонился.

— Я могу чем-нибудь вам помочь? — спросил он елейным голосом.

— Альфонс Мконта у себя?

— Никого нет, сегодня же воскресенье.

— А ты никто, что ли?

— Я Жезю Бомонго. — Парень снова поклонился, потом медовым тоном добавил: — К вашим услугам.

— Мой друг хотел бы взглянуть на архивы тех лет, когда здесь лечили только белых. Это возможно?

— Понимаете, это угрожает моему служебному положению, и…

Жозеф выразительно взглянул на меня. Я для виду поторговался и выложил банкноту в десять тысяч центральноафриканских франков. Жозеф удалился. Я последовал за моим новым проводником по темному цементному коридору. Затем мы поднялись по лестнице.

— Вы врач?

— Нет, санитар. Но здесь это почти одно и то же.

Преодолев несколько лестничных пролетов, мы очутились в светлом коридоре, куда сквозь ажурные решетки окон проникало солнце. В воздухе стоял густой запах эфира. Мы проходили мимо комнат, в которых не было ни одного больного. Только валялся в беспорядке кое-какой инвентарь: кресла на колесиках, длинные металлические штанги, розоватые простыни, прислоненные к стенам части кроватей. Мы находились на чердаке больницы. Жезю вытащил связку ключей и отпер скрипучую, покосившуюся железную дверь.

Он остановился на пороге.

— Все медицинские карты лежат вперемешку, — пояснил он. — После падения Бокассы предприниматели сбежали из страны. Клиника два года не работала, потом мы снова ее открыли и стали принимать наших граждан: у нас ведь теперь есть свои врачи. Здесь не так много медицинских карт. Белые редко лечились в Банги. Только в экстренных случаях, когда их нельзя было перевозить. Или, наоборот, когда их заболевание не представляло опасности. — Жезю пожал плечами. — Медицина в Африке — сплошное несчастье. И все об этом знают. Люди лечатся только у знахарей.

С этими словами Жезю развернулся и величественно удалился. Я остался один.

В хранилище не было ничего, кроме нескольких столов да разрозненных стульев. Стены потемнели от грязных потеков. В расплавленном воздухе слышались отдаленные крики. Архивы я нашел в железном шкафу. На четырех полках кучами валялись пожелтевшие, отсыревшие папки. Я просмотрел некоторые из них и понял, что лежат они в полном беспорядке. Из нескольких столов я соорудил нечто вроде подставки и разложил их на кучи. Получилось пятнадцать кип по нескольку сотен в каждой. Я вытер пот, струившийся по лицу, и приступил к разборке.

Я стоял согнувшись и вытаскивал первый листок из каждой карты. На нем значились имя, возраст и гражданство пациента. Дальше следовали записи о заболевании и назначенных препаратах. Так я пролистал тысячи папок. Имена французов, немцев, испанцев, чехов, югославов, русских и даже китайцев прошли у меня перед глазами вместе с названиями их разнообразных болезней, вызывавших у хилых иностранцев только небольшую температуру. Малярия, колики, аллергии, солнечные удары, венерические заболевания… Далее следовали названия одних и тех же лекарств, а затем, крайне редко, — листок с просьбой об отправке на родину и адресом посольства. Шли часы, сменялись кипы папок. К пяти вечера я закончил поиски. Нигде я не нашел ни одного упоминания ни о Бёме, ни о Кифере. Даже здесь старина Макс уничтожил все следы.

За моей спиной послышались шаги. Пришел Жезю, чтобы узнать, как у меня дела.

— Ну что? — спросил он, просунув голову в дверь.

— Ничего. Я не нашел ни одного упоминания о человеке, которого ищу. Между тем мне хорошо известно, что он регулярно посещал эту больницу.

— Как его зовут?

— Бём. Макс Бём.

— Впервые слышу.

— Он жил в Банги в семидесятые годы.

— Бём — это немецкая фамилия?

— Он швейцарец.

— Швейцарец? Человек, которого ты ищешь, — швейцарец? — Жезю расхохотался, хлопая в ладоши. — Швейцарец! Так бы сразу и сказал. Здесь бесполезно искать, хозяин. Медицинские карты швейцарцев совсем в другом месте.

— Где? — нетерпеливо спросил я.

На лице Жезю выразилось возмущение. Он помолчал несколько секунд, потом погрозил мне длинным, выгнутым на конце пальцем.

— Швейцарцы — люди серьезные, хозяин. Не нужно об этом забывать. Когда в семьдесят девятом клиника закрылась, они единственные позаботились о медицинских карточках своих больных. Больше всего они боялись, что их граждане вернутся домой вместе с африканскими микробами. — Жезю с горестным видом поднял глаза к небу. — Короче, они пожелали забрать все свои папки. Правительство Центральной Африки им отказало.

Ты понимаешь, хоть больные и швейцарцы, но болезни-то у них африканские. В общем, была целая история…

— И что дальше? — перебил его я, потеряв терпение.

— Понимаете, хозяин, это конфиденциальная информация. Ведь речь идет о врачебной тайне, и…

Я без лишних слов вложил ему в руку еще десять тысяч франков. Он поблагодарил меня широкой улыбкой и тут же заговорил:

— Все карты были перевезены в посольство Италии.

Маловероятно, что старина Макс не знал об этих перипетиях. Жезю продолжал:

— Сторож в посольстве — мой друг. Его зовут Хасан. Итальянское посольство находится в другом конце города и…

Я сел в заляпанное грязью такси и помчался туда. Десять минут спустя меня высадили у посольства Италии. На сей раз я не стал обременять себя пустыми разговорами. Быстро отыскав Хасана, курчавого коротышку с фиолетовыми кругами под глазами, я сунул ему в карман пятитысячную купюру и силком поволок его в подвальный этаж здания. Вскоре я уже сидел в конференц-зале и изучал четыре металлических ящика, стоявшие передо мной на столе: медицинские карты граждан Швейцарии, приезжавших в Центральную Африку с 1962-го по 1979 год.

Они были разложены в идеальном порядке, строго по алфавиту. В соответствующем месте я нашел документы всех членов семейства Бём. Первой стояла карта Макса. Она была очень толстая, заполненная множеством рецептов, предписаний, результатов анализов и электрокардиограмм. Он приехал в 1972 году и начиная с 16 сентября регулярно посещал клинику для полного обследования. Вскоре главный врач Ив Карл прописал ему лечение, явно изобретенное в Швейцарии: покой и ограниченные физические нагрузки. Рядом наискосок стояла пометка. Доктор писал: «Миокардиодистрофия. Нуждается в постоянном наблюдении». Последние слова он подчеркнул. Раз в три месяца старина Макс приходил в клинику и получал новые рецепты. С годами дозы лекарств все увеличивались. Приговор Максу был вынесен, только исполнение отсрочено. Последняя запись в карте была сделана в июле 1977 года, когда доктор выписал своему пациенту новые препараты в больших дозах. Когда месяц спустя Бём отправился в джунгли, от его сердца уже осталось одно воспоминание.

Карта Ирен Бём была заведена в мае 1973 года. Начиналась она с копий обследования, проведенного в Швейцарии. Пациентка наблюдалась у доктора Карла по поводу воспаления фаллопиевых труб. Лечение длилось восемь месяцев. Госпожа Бём выздоровела, но приговор был вынесен: «Бесплодие». Ирен Бём исполнилось тридцать четыре года. Два года спустя доктор Карл обнаружил у супруги Макса Бёма новую болезнь. В карте лежала копия письма, адресованного ее лечащему врачу в Лозанне, где говорилось о том, что необходимо срочно сделать ряд анализов. Доктор был откровенен: «Подозрение на рак матки». Далее Карл резко критиковал скудные возможности африканских больниц. В заключение он призывал своего коллегу убедить Ирен Бём как можно реже ездить в Центральную Африку. На этом в 1976 году и закончились записи в медицинской карте, больше не было ни одного листка, ни одного документа. Я знал, что случилось потом. В Лозанне подтвердились предположения о злокачественной природе заболевания. Женщина предпочла остаться в Швейцарии и попытаться вылечиться, скрыв свое состояние от мужа и сына. Год спустя она умерла. Однако настоящий ужас охватил меня, когда я открыл карту Филиппа Бёма, сына орнитолога, — наконец-то мне удалось его найти. В первые же месяцы пребывания в Африке ребенок подхватил лихорадку. Ему тогда было десять лет. Год спустя его долго лечили от колик. Потом был амебиаз. Развитие дизентерии остановили в самом начале, но юный Филипп заработал абсцесс печени. Я просмотрел назначения. В 1976–1977 годах его состояние улучшилось. Он посещал клинику все реже, результаты анализов стали обнадеживающими. Подростку исполнилось пятнадцать лет. Между тем его карта заканчивалась свидетельством о смерти, датированным 28 августа 1977 года. К нему прилагался отчет о вскрытии. Я выдрал из папки мятый листок, исписанный аккуратным почерком. Внизу стояла подпись: «Доктор Ипполит Мдиае, выпускник медицинского факультета Парижского университета».

То, что я прочел, показало, что до сих пор я пока только стоял на пороге настоящего кошмара.

Отчет о вскрытии.

Больница г. Мбаики, супрефектура Лобае.

28 августа 1977 года

Покойный: Бём, Филипп.

Пол: мужской.

Белый, европейского типа.

Рост: 1 м 68 см. Вес: 78 кг.

Одежда отсутствует.

Дата рождения: 8 сентября 1962 года. Место рождения: Монтрё, Швейцария.

Дата смерти: приблизительно 24 августа 1977 года. Место смерти: джунгли, примерно в 50 км от г. Мбаики, супрефектура Лобае, Центрально-Африканская Республика.

Лицо практически без повреждений, кроме следов когтей на щеках и висках. Во рту многие зубы сломаны, некоторые совершенно раздавлены, вероятно, в результате сильнейшего спазма челюстей (снаружи кровоподтеков нет). Затылок разбит.

На внешней стороне грудной клетки имеется идеально ровная глубокая рана, протянувшаяся от левой ключицы до лобка. Грудина разрезана продольно, по всей длине, грудная полость открыта. Также видны многочисленные следы когтей по бокам туловища, в особенности вокруг основной раны. Обе верхние конечности отделены от тела. Пальцы на левой руке разбиты, указательный и безымянный пальцы на правой руке оторваны.

Осмотр грудной полости выявил отсутствие сердца. В брюшной полости полностью отсутствуют или сильно повреждены некоторые органы: кишечник, желудок, поджелудочная железа. Около тела обнаружены обрывки органических тканей со следами зубов животного. Никаких признаков кровотечения в грудной полости не обнаружено.

Обширная, около семи сантиметров, рана в правой нижней части паха, достигающая шейки бедра. Половые органы и мышцы верхней части бедер вырваны. На бедрах многочисленные следы когтей. Наружные стороны правого и левого бедер сильно повреждены. Множественные переломы обеих лодыжек.

Заключение. Юноша Филипп Бём, уроженец Швейцарии, подвергся нападению гориллы во время экспедиции PR-154 близ конголезской границы, где он находился вместе со своим отцом, Максом Бёмом. Следы когтей не оставляют никаких сомнений. Некоторые повреждения тела юноши также весьма характерны. Гориллы обычно разрывают наружные мышцы бедер и ломают лодыжки своих жертв, чтобы они не могли убежать. Вероятно, нападение совершил старый самец гориллы, который был неоднократно замечен в том районе, а затем уничтожен пигмеями ака.

Примечание. Тело было привезено в «Клиник де Франс» сегодня днем. Я прилагаю также копию моего отчета и свидетельства о смерти для направления доктору Иву Карлу. 28 августа 1977 года, 10 часов 15 минут.

В тот миг время остановилось. Я поднял глаза и осмотрел огромный пустой зал. Хотя по лицу у меня струился пот, я весь заледенел. Отчеты о вскрытии Филиппа Бёма и Райко Николича настолько походили один на другой, что их можно было бы спутать. Оба раза, с промежутком в тринадцать лет, убили человека, похитили его сердце, а преступление выдали за нападение хищника. Однако, помимо этого страшного открытия, я разгадал самую главную тайну в жизни Макса Бёма — то, что случилось в темных джунглях во время экспедиции PR-154: отцу пересадили сердце его сына.

34

Говорят, утро вечера мудренее. Когда я проснулся в понедельник 16 сентября, я был явно не в себе. Всю ночь меня мучили кошмары: мне привиделись страдания юного Филиппа Бёма. И потрясла ужасная судьба Макса Бёма, пожертвовавшего собственным сыном, чтобы выжить самому. Более чем когда-либо я был убежден, что, разыскивая алмазы, я вышел на след исключительно жестоких убийц, действовавших в глубокой тайне, и старина Макс был повязан с ними кровью.

Я выпил чаю на балконе своего номера. В восемь тридцать раздался телефонный звонок. Я услышал голос Бонафе:

— Антиош? Вы можете сказать мне «спасибо», старик. В выходные я связался с министром. Ваше разрешение будет ждать вас сегодня утром в кабинете начальника секретариата министерства. Поезжайте туда прямо сейчас. С двух часов дня в вашем распоряжении будет одна из наших машин. Габриэль вас проводит. Он объяснит вам, что надо взять с собой: еду, подарки, снаряжение и тому подобное. И последнее: он отдаст вам пакет, в нем сотня патронов, но об этом вам следует помалкивать. Удачи!

Он повесил трубку. Итак, время пришло. Меня ждал лес.

Несколько часов спустя я уже ехал в открытом «Пежо-404», предоставленном мне вместо обещанного джипа; за рулем сидел Габриэль в футболке с надписью на груди: «СПИД. Я защищаю себя. Я пользуюсь презервативами». На спине была нарисована карта Центральной Африки, засунутая в презерватив.

Едва мы выехали из Банги, нам преградил путь военный патруль. Кое-как одетые солдаты с пыльными автоматами приказали нам остановиться. Они объяснили, что собираются «проверить наши удостоверения личности, а потом произвести положенный обыск машины». Габриэль тут же отправился в помещение контрольно-пропускного пункта, держа в руке мой паспорт и разрешение. Через две минуты он вышел. Шлагбаум подняли. Неисповедимы пути африканской административной системы.

С этого момента пейзаж заиграл сияющими красками. Насколько хватало глаз, вдоль асфальтированного шоссе мелькали деревья, оплетенные лианами. «Это единственная дорога с покрытием во всей Центральной Африке, — пояснил Габриэль. — Она ведет в Беренго, бывший дворец Бокассы». Солнце сияло не так ослепительно, ветер, обдувавший нас, был напоен нежными сладковатыми ароматами. По дороге нам попадались горделивые создания, вышагивавшие по обочине с такой грацией, какую встретишь только у африканцев. И снова у меня перехватило дыхание, когда я увидел черных женщин. Они, словно длинные гибкие цветы, абсолютно естественно прохаживались среди высоких трав…

Еще через пятьдесят километров показался следующий пропускной пункт. Мы въезжали на территорию провинции Лобае. И снова Габриэль отправился на переговоры, чтобы нас пропустили. Я вышел из машины. Небо потемнело. Над головой нависли огромные тучи, отливавшие фиолетовым. В ветвях деревьев истошно кричали птицы, напуганные приближением грозы. Здесь было настоящее столпотворение. Подъезжали грузовики, мужчины пили, сгрудившись у импровизированных прилавков, женщины торговали всякой всячиной, расположившись прямо на земле.

Большинство из них предлагали мохнатых, пестрых живых гусениц, извивавшихся и сплетавшихся между собой на дне широких мисок. Сидящие на корточках женщины настойчиво предлагали всем свою добычу, пронзительно крича: «Хозяин, сейчас самый сезон гусениц. Сезон жизни, сезон витаминов…»

Внезапно началась гроза. Габриэль предложил мне зайти к его братьям мусульманам и выпить чаю. Мы уселись на какой-то веранде, и там, в компании мужчин, одетых в белые джеллабы и маленькие пилотки особого фасона, я впервые отведал настоящего чая. Текли долгие минуты, а я все смотрел, слушал, любовался, как идет дождь. Это свидание наедине рождало в душе расположение, симпатию и доброжелательность.

— Габриэль, ты, случайно, не знаком с неким доктором Мдиае из Мбаики?

— Конечно, знаком, он председатель нашей префектуры, — ответил Габриэль, а потом добавил: — Нужно будет нанести ему визит вежливости. Мдиае должен подписать твое разрешение.

Через полчаса дождь кончился. Мы снова тронулись в путь. Было уже четыре часа. Габриэль достал из перчаточного ящика машины пластиковый пакет с темными тяжелыми пулями. Шестнадцатью из них я сразу зарядил обойму и вставил ее в рукоятку «Глока». Габриэль никак не прокомментировал мои занятия. Только украдкой поглядывал на меня краем глаза. Взять с собой в джунгли автоматический пистолет — дело обычное. Однако такое оружие — легкое, срабатывающее мягко и почти беззвучно, — Габриэль видел впервые.

Показался городок Мбаики — скопление глинобитных домиков, крытых гофрированным железом. Они были беспорядочно разбиты на кварталы и карабкались вверх по склону холма. На вершине красовался просторный особняк тускло-голубого цвета. «Дом доктора Мдиае», — вздохнул Габриэль. Наша машина подъехала к самым воротам.

Мы вошли в запущенный сад, опутанный лианами с огромными листьями. Тут же навстречу нам высыпала стайка ребятишек. Они насмешливо поглядывали на нас, прячась за стволами деревьев. Дом напоминал о колониальной эпохе. Очень большой, прятавшийся под обширной ржавеющей крышей, он казался бы просто великолепным, если бы не было заметно, что он уже приходит в упадок, будучи не в силах противостоять бесконечным дождям и палящему солнцу. В дверных и оконных проемах висели рваные шторы.

Мдиае стоял у дверей и смотрел на нас красными глазами.

После обычных приветствий Габриэль пустился в долгие путаные объяснения по поводу моей будущей экспедиции, через слово повторяя: «Господин председатель». Мдиае слушал, глядя на него мутным взором. Председатель был мал ростом, с покатыми плечами, в промокшей шляпе-канотье. Лицо и особенно глаза имели какое-то туманное выражение. Передо мной был необычный экземпляр: африканец-алкоголик, уже в довольно приличном подпитии. Наконец он пригласил нас войти.

В большом зале царили сумерки. Вдоль стен по маленьким канавкам, журча, струилась вода. Медленно, очень медленно Мдиае достал из ящика стола ручку и собрался подписать мое разрешение. Сквозь дыры в занавеске на противоположной двери я увидел, как на заднем дворе толстая негритянка с обвисшей грудью готовит какое-то блюдо из копошащихся в миске гусениц. Она нанизывала их на заостренные палочки и аккуратно раскладывала на углях. Вокруг нее вертелись дети. Мдиае все еще не подписал бумагу. Он обратился к Габриэлю:

— В это время года лес полон опасностей.

— Да, председатель.

— Много диких зверей. Полное бездорожье.

— Да, председатель.

— Не знаю, могу ли я разрешить вам туда отправиться…

— Да, председатель.

— А если что-то случится, как я смогу вам помочь?

— Не знаю, председатель.

Повисла напряженная тишина. Габриэль сидел с видом прилежного ученика, а Мдиае тем временем приступил к главному:

— Мне понадобится некоторая сумма денег. Это мера предосторожности, чтобы в случае необходимости я имел возможность оказать вам помощь.

Мне наскучил этот цирк.

— Мдиае, мне нужно с вами поговорить, — произнес я. — Есть одно важное дело.

Председатель посмотрел в мою сторону. Казалось, он только тогда меня заметил.

— Важное дело? — Его взгляд несколько секунд блуждал по комнате. — Значит, надо пойти выпить.

— Куда?

— В кафе. Прямо за домом.

Снаружи накрапывал легкий ленивый дождик. Мдиае привел нас в какую-то забегаловку. Полом там служила утрамбованная земля, а столами — перевернутые ящики из-под фруктов. Мдиае заказал пиво, а мы с Габриэлем — содовую воду. Председатель остановил на мне усталый взгляд.

— Я вас слушаю, — проговорил он.

Я без предисловий приступил к делу:

— Вы помните Макса Бёма?

— Кого?

— Того белого, который пятнадцать лет назад регулярно приезжал проверять работу алмазных шахт?

— Что-то я вас не пойму.

— Коренастого мужчину, грубого и жестокого, державшего в страхе рабочих и жившего в лесу?

— Нет. Не помню.

Я стукнул рукой по столу. Стаканы подпрыгнули. Габриэль ошеломленно уставился на меня.

— Мдиае, вы тогда были молоды. Недавно получили диплом врача. Вы подписали отчет о вскрытии Филиппа, сына Макса Бёма. Вряд ли вы забыли об этом. У мальчика были отрезаны руки, на теле — множество ран, а сердце вообще исчезло. Мдиае, я помню составленный вами документ до мельчайших подробностей. Он при мне и подписан вашей рукой.

Доктор ничего не ответил. Его красные глаза пристально смотрели на меня. Не отрывая от меня взгляда, он нащупал стакан, поднес его ко рту и стал пить маленькими глотками. Чуть оттянув полу куртки, я показал ему рукоятку «Глока». Остальные посетители бара тут же испарились.

— Вы написали в своем заключении, что на мальчика напала горилла. Я знаю, что это неправда. Двадцать восьмого августа семьдесят седьмого года, вероятнее всего из корыстных соображений, вы составили ложное заключение и помогли скрыть убийство. Отвечай мне, доктор ты хренов!

Мдиае отвернулся, принялся рассматривать небо в проеме двери и снова потянулся за пивом. Я рванул из кобуры «Глок» и съездил пьянице по физиономии. Он покатился со стула и уткнулся в волнистую металлическую перегородку. Его шляпа отлетела в сторону. В него вонзились осколки стекла. Сквозь разрезанную щеку виднелась ярко-розовая десна. Габриэль попытался удержать меня, но я его оттолкнул. Я сгреб Мдиае в охапку и прижал к его носу ствол пистолета.

— Негодяй! — завопил я. — Из-за твоей лжи преступники остались безнаказанными. Ты покрывал детоубийц, ты…

— Я… я все скажу. — Он взглянул на Габриэля и медленно проговорил: — Оставь нас…

Негр тут же исчез. Мдиае сел, прислонившись к перегородке. Я прошипел:

— Кто нашел тело?

— Они… их было несколько.

— Кто — они?

Пьянчуга медлил с ответом. Я сжал его покрепче.

— Белые… за несколько дней до этого….

Я немного ослабил хватку, по-прежнему держа пистолет у его носа.

— Члены экспедиции… Они ходили в глубь леса искать алмазные жилы.

— Знаю, экспедиция PR-154. Назови мне имена.

— Там был Макс Бём. Потом его сын, Филипп Бём. А еще один белый, африканер. Не знаю его имени.

— И все?

— Нет. Еще был Отто Кифер, человек Бокассы.

— Отто Кифер был в той экспедиции?

— Д-да…

Теперь я понял, что между Максом Бёмом и Отто Кифером существовали иные отношения: их связывали не только алмазы, но и события той жуткой ночи. Председатель вытер рот. Ему на рубашку текла кровь.

— Белые прошли здесь, через Мбаики, потом отправились на шахты алмазной компании.

— А дальше?

— Не знаю. Через неделю вернулся один только высокий белый, африканер.

— Он как-то это объяснил?

— Нет, никак. Он уехал в Банги. Больше его здесь не видели. Никогда.

— А остальные?

— Еще через два дня объявился Отто Кифер. Он пришел ко мне в больницу и сказал: «У меня в грузовике есть для тебя один пациент». Господи, там лежало тело белого человека, грудь у него была разрезана сверху донизу. Отовсюду торчали внутренности. Я не сразу узнал сына Макса Бёма. Кифер мне сказал: «Тут на него горилла напала. Надо, чтобы ты сделал вскрытие». Я весь затрясся. Кифер на меня заорал. Он сказал: «Давай делай вскрытие, черт бы тебя побрал! И помни: во всем виновата горилла». Я принялся за работу в операционном блоке.

— И что?

— Через час Кифер вернулся. Я умирал со страху. Он вошел и спросил: «Ты закончил?» Я ему сказал, что Филиппа Бёма убила вовсе не горилла. Он велел мне заткнуться и достал кучу французских денег: новенькие хрустящие купюры по пятьсот франков. Потом начал пихать их в разверстое туловище трупа. Господи, я никогда не забуду, как деньги плавали среди кишок. Чех сказал: «Я не прошу, чтобы ты плел какие-то небылицы. — Он все продолжал совать купюры в живот покойника. — Тебе нужно только все подтвердить про эту чертову гориллу». Он напихал в раскрытую рану целых два миллиона. Я вытащил их и прополоскал в воде. А потом составил отчет, который от меня требовали.

Кровь клокотала у меня в жилах. Мдиае все смотрел на меня, не отводя своих мерзких глаз. Я опять ткнул «Глок» ему в лицо и просипел:

— Расскажи о трупе.

— Раны… Они были очень ровные. И вовсе не походили на следы когтей, как я тогда написал. Это были разрезы, сделанные хирургическим инструментом. Совершенно точно. Но главное, исчезло сердце. Когда я заглянул в грудную полость, я тут же обнаружил, что артерии и вены отсечены. И сделано это профессионально. Я понял, что сердце белого юноши украдено.

— Продолжай, — дрожащим голосом приказал я.

— Я соединил края разреза и закончил работу. «Нападение гориллы». Дело закрыто.

— Почему ты не выдумал другую причину смерти, попроще? Например, приступ малярии.

— Невозможно. В Банги был еще доктор Карл, он обязательно осмотрел бы тело.

— А где теперь доктор Карл?

— Умер. Два года назад, от тифа.

— Чем закончилась история с Филиппом Бёмом?

— Не знаю.

— Как ты считаешь, кто мог сделать эту убийственную операцию?

— Даже не представляю. По крайней мере, это точно был хирург-профессионал.

— Ты потом виделся с Максом Бёмом?

— Нет, никогда.

— Тебе не доводилось слышать о лечебнице в лесу, сразу за границей с Конго?

— Нет. — Мдиае выплюнул кровь и вытер губы изнанкой рукава. — Мы никогда туда не ходим. Там пантеры, гориллы, духи. Это владения ночи.

Я разжал руки. Мдиае завалился на бок. Сбежалось множество мужчин и женщин. Они сгрудились у окон забегаловки. Войти никто не осмеливался. Габриэль, стоя в толпе, тихонько причитал:

— Надо отвезти его в больницу, Луи. К доктору.

Мдиае поднялся на локте.

— К какому еще доктору? — усмехнулся он. — Я и есть доктор.

Я посмотрел на него: меня переполняло презрение. Изо рта у Мдиае вытекла длинная струйка крови. Я повернулся к его соплеменникам, созерцавшим эту мрачную картину:

— Помогите же ему, ради всего святого!

И тут Мдиае снова заговорил:

— А как же быть с соляркой?

— С какой еще соляркой?

— Нужно же покупать солярку — для больницы, чтобы было электричество.

Я швырнул ему в лицо пачку центральноафриканских франков, повернулся и ушел.

35

Уже несколько часов мы ехали по разбитой дороге, покрытой густой грязью. День клонился к закату. Тончайшая пыль сеялась, словно мелкий дождь, и оседала на ветровом стекле. Габриэль отважился задать вопрос:

— Откуда тебе известно о том деле, с белым юношей?

— Это старая история, Габриэль. Давай не будем говорить об этом. Что бы ты там ни думал, я приехал сюда, чтобы сделать репортаж о пигмеях. Это моя единственная цель.

Перед нами возникла широкая дорога с рядами хижин по бокам: поселок алмазной компании. Вдалеке справа виднелись длинные строения лесопильного завода. Габриэль притормозил. Нам наперерез сплошным потоком шли мужчины и женщины, с головы до ног покрытые красной пылью: когда они касались кузова автомобиля, слышался тихий шелест. Меня совершенно утомили и яркие цвета, и яркие ощущения.

В конце деревни я увидел бетонные постройки. Габриэль пояснил: «Раньше тут была лечебница сестры Паскаль. Ты можешь сегодня здесь переночевать, а завтра утром пойти в лес».

В небольших домиках, напоминавших блокгаузы, стояли походные кровати, отделанные пластиком и покрытые свисающими до пола москитными сетками, — вполне приличное место для ночевки. Дальше красная тропинка уходила в глубь джунглей и в конце концов упиралась в сплошную стену деревьев. Видно было только начало дороги, терявшейся в бесконечном лесу.

Габриэль с несколькими помощниками выгрузил снаряжение. А я тем временем изучал карту, подаренную Бонафе. Напрасный труд. Туда, куда я хотел попасть, не вела ни одна дорога, ни одна тропинка. Поселок алмазной компании был последним обозначенным населенным пунктом, а за ним на пятьсот, а то и более километров на юг простиралась лесная чащоба. Поселок у лесопилки словно балансировал на самом краешке зеленой пропасти.

Внезапно я поднял глаза. Вокруг нас стояли странные люди, ростом не более полутора метров. Они были одеты в жалкие лохмотья, в грязные футболки, рваные рубашки. Их светлая кожа отливала карамелью, а лица сияли ласковыми улыбками. Габриэль угостил их сигаретами. Они радостно засмеялись. «Большой черный» объяснил мне: «Хозяин, это люди из племени ака, пигмеи. Они живут недалеко отсюда, в деревне Зумья, в шалашах».

К нам подошли несколько женщин. У них были голые груди, круглые животы, а талию опоясывали повязки из листьев или ткани. Они несли за спиной своих детишек и хохотали еще громче, чем мужчины. В свою очередь, они охотно взяли сигареты и с удовольствием закурили. У всех женщин были очень короткие волосы, подстриженные удивительно изысканно. У одной на затылке красовался рисунок в форме зубьев пилы. У другой вдоль висков шли две бороздки, а брови были выщипаны в виде пунктирных линий. На их коже я рассмотрел отметины — шрамы причудливых очертаний: дуги, сложные рисунки или простые фигуры. Одна деталь привела меня в ужас: у всех пигмеев зубы были обточены и заострены на конце.

Габриэль представил мне своего двоюродного брата по имени Бекес: ему предстояло проводить меня до Зоко. Это был высокий, тонкий как тростинка парень в спортивном костюме фирмы «Адидас» и темных очках, которые он, судя по всему, никогда не снимал. Он казался невозмутимо спокойным. Одарив меня широкой улыбкой, он назначил мне встречу на следующее утро, в семь часов, — и больше не изрек ни слова.

Габриэль пошел за мной. Он сообщил мне, что хочет поужинать «в кругу семьи», в поселке алмазной компании. Я попросил его вернуться за мной сюда же, в лечебницу, ровно через неделю. Он кивнул, подмигнул мне и пожелал удачи. Когда я услышал шум отъезжающего «Пежо», внутри у меня все похолодело.

Вскоре совсем стемнело. Какая-то женщина приготовила ужин. Я поглотил свою порцию маниоки — сероватой клейкой массы, отдававшей экскрементами, и решил отправиться спать в лечебницу. Было еще рано, когда я залез в свой спальный мешок. Вытаращив глаза, я ждал, когда придет сон. Пройдет всего несколько часов, и я узнаю, что такое джунгли. «Великий лес». Признаться, в тот вечер впервые за все время моих приключений я почувствовал страх. Такой же навязчивый, как глухие скрипучие голоса незнакомых мне лесных тварей, приветствовавших меня из чащи.

36

На следующее утро Бекес появился ровно в семь. Мы вместе выпили чаю. Его запас французских слов был невелик, он постоянно делал паузы и задумчиво произносил: «Ну, хорошо…» А вот джунгли юга страны он знал превосходно. Он сказал, что дорога, расчищенная бульдозерами лесопильного завода, уходит в лес всего примерно на километр. Дальше нам предстояло идти по узеньким тропкам. Следуя определенным маршрутом, мы сможем добраться до Зоко за три дня. Я согласно кивал, не имея ни малейшего представления о том, каким непростым будет этот марафон.

Собралась вся команда. Бекес нанял пятерых пигмеев нести провизию и снаряжение. Эти оборванные маленькие человечки курили и улыбались и, казалось, были готовы идти с нами хоть на край света. Кроме того, Бекес взял с нами повариху Тину, умопомрачительно красивую девушку из племени мбака. Она шла в обвивавшем ее стан бубу, покачивая бедрами и неся на голове огромный котелок: она сложила в него кухонные принадлежности и свои пожитки. Тина смеялась не переставая. Видимо, экспедиция приводила ее в восторг.

Я угостил своих спутников сигаретами и в общих чертах рассказал о предстоящем путешествии. Бекес переводил мою речь на санго. Я говорил только о Зоко и ни единым словом не упомянул о своих дальнейших планах. Я решил в одиночку добраться от деревни пигмеев до прииска Отто Кифера, расположенного в нескольких километрах к юго-востоку. Я не один раз повторил, что наша экспедиция продлится не более недели, и посмотрел на латеритовую дорогу. Красная ленточка уходила в бесконечность, терялась в чудовищном переплетении деревьев и лиан. Итак, наша команда тронулась в путь.

Джунгли показались мне настоящим царством мертвых, где бок о бок существовали неистребимая жажда жизни и ее полная противоположность. Источенные червями пни, рухнувшие деревья, запахи разложения представлялись мне последними всплесками бьющей через край жизни. Мы находились в джунглях, и это значило, что вокруг нас постоянно что-то умирало, витали запахи тоски, а мхи и болота окутывала печаль. Порой невесть откуда пробивалось солнце. От его брызг буйная масса листьев и лиан мигом пробуждалась и старалась подставить под солнечные лучи свое тело, жаждущее света. И тогда лес превращался в диковинный питомник, где все росло так неудержимо, так торопливо, что мне казалось, будто я это слышу.

Тем не менее атмосфера джунглей не тяготила меня. Лес представлялся мне огромным, волнующимся, безбрежным морем. Какая-то непостижимая свобода правила всеми этими высокими стволами, оплетенными лианами, всеми этими висящими в воздухе растениями и мириадами листьев, всем этим гигантским кружевным миром, порой чем-то похожим на наши европейские леса. Несмотря на оглушительный гомон и множество деревьев, лес казался широким открытым пространством. Обманчивое впечатление. Здесь каждый миллиметр почвы был кем-нибудь заселен. Здесь повсюду копошились и сталкивались друг с другом всевозможные живые существа.

По словам Бекеса, каждое животное занимало здесь свою нишу. Прогалина, образовавшаяся при падении дерева, служила пристанищем для диких свиней. В непролазном подлеске, заплетенном лианами, жили антилопы. А на полянах, над которыми смыкался лесной свод, вили гнезда и целыми днями пели птицы: им был не страшен дождь.

Иногда, слыша скрежет или свист, выделявшийся из общего хора, я спрашивал: «Бекес, кто это кричит?» Он какое-то время раздумывал, потом отвечал:

— Это муравей.

— Муравей?

— У него крылья и клюв, и он может ходить по воде. — И пожимал плечами. — Да, это муравей.

У Бекеса были особые представления об экваториальном лесе. Как и все мбака, он считал, что джунгли населены духами, мощными и невидимыми силами, таинственным образом связанными с животными. Впрочем, африканцы и о самих животных говорили не так, как европейцы. По их мнению, звери — существа, по меньшей мере равные людям, их надо бояться и уважать, потому что они якобы способны испытывать неведомые нам ощущения и обладают властью над иными мирами. Так, например, о Горилле Бекес говорил почти шепотом, «чтобы ее не обидеть», а о Пантере рассказывал, что она может прийти вечером и одним взглядом разбить стекло лампы.

В первый же день пошли проливные дожди. Небеса без передышки извергали потоки воды, ставшей неотъемлемой частью нашего похода, такой же, как деревья, крики птиц и наши собственные тревоги. Ливни не приносили прохлады, они только мешали нам: земля проваливалась под ногами, образуя глубокие рытвины. Но мы шли и шли вперед, словно были неподвластны ярости небес.

Среди этого потопа нам встретились охотники мбака. Они несли на спине узкие корзины, туго набитые добычей: газелями цвета охры, обезьянами в позе спящих младенцев, серебристыми муравьедами в шуршащей чешуе. Мы и мбака, улыбаясь, угостили друг друга сигаретами, но на лицах охотников я заметил тревогу. Они направлялись на север и хотели добраться до края леса прежде, чем наступит ночь. Одни только пигмеи ака не боялись темноты и посмеивались над духами. Но ведь наша команда шла на юг — а это само по себе уже считалось кощунством.

Каждый вечер мы искали для ночевки место, укрытое от дождя. В шесть часов мгновенно темнело и загорались светлячки, без устали кружившие среди деревьев. Немного позже мы ели, усевшись прямо на земле поближе к костру, чавкая и шумно глотая, как голодные звери.

Я почти все время молчал, размышляя о тайной цели своего путешествия. Потом уходил в палатку и лежал там, спрятавшись от дождя и слушая, как капли стучат по брезенту. В такие моменты я мысленно разговаривал с тишиной и думал о том, что мои приключения принимают драматический оборот. Я вспоминал об аистах, о странах, через которые я промчался, как метеор, о волне насилия, бушевавшей прямо у моих ног. У меня было такое ощущение, что я плыву вверх по течению кровавой реки и скоро найду ее исток. Эта река брала свое начало там, где Макс Бём украл сердце сына, где они втроем — Бём, Кифер и ван Доттен — заключили дьявольский контракт на поставку алмазов с помощью аистов. Я вспоминал и о Саре. Без сожаления, без грусти. В других обстоятельствах мы, наверное, попытались бы вместе построить нашу дальнейшую жизнь.

Честно признаться, я подумывал и о Тине, нашей поварихе. Когда мы шли, я не мог не заглядываться на нее время от времени. У нее был царственный профиль, высокая шея, короткий подбородок, широкая нижняя челюсть и полные, чувственные, нежные губы. Верхнюю часть лица освещали искрящиеся глаза, чуть притененные выпуклым лбом. Среди коротко остриженных волос торчали косички, напоминающие рожки антилопы бонго. Несколько раз она ловила на себе мой взгляд. Она смеялась, ее губы раскрывались, как дивный экзотический цветок, и она тихонько говорила:

— Не бойся, Луи.

— А я и не боюсь, — отвечал я сурово и тут же сосредоточивался на том, чтобы не упасть на неровной тропинке.

На третий день пути еще не было заметно никаких признаков приближения к поселению пигмеев. О том, что где-то над головой есть небо, мы уже почти забыли, мышцы от усталости туго натянулись, словно провода мины-ловушки. Более чем когда-либо я чувствовал, что проваливаюсь в глубокий колодец, на дне которого, в недрах земли, бурлит растительная жизнь — и нет никакой надежды вернуться обратно.

Между тем 18 сентября нам на пути попалось горящее дерево. Пылающий уголек в зеленом океане. С самого начала похода это стало первым признаком человеческого жилья. Здешние обитатели предпочли сами поджечь гигантское дерево, не дожидаясь, когда оно рухнет под тяжестью дождевых струй. Остервенело хлестал ливень, а Бекес повернулся ко мне и произнес с улыбкой: «Вот мы и пришли».

37

Селение Зоко раскинулось в центре широкой, совершенно круглой поляны. Большую площадь, где не росло ни травинки, окружали шалаши из листьев и глиняные домики. Удивительное дело: земля, стены домов, даже кроны деревьев были окрашены не в цвета леса — зеленый и красный, а в темно-охристый, словно кто-то соскреб джунгли и докопался до земной коры. Поселок Зоко представлял собой гладкую выемку посреди замысловатого растительного орнамента.

Здесь царило оживление. Из леса возвращались женщины с тяжелыми заплечными корзинами, полными плодов, семян и клубней. Мужчины входили в селение по другим тропинкам, неся за спиной обезьян, газелей и длинные сети. Тяжелый синеватый дым стелился вокруг хижин, и его завитки долетали до самого центра деревни. Было пасмурно, но дождь перестал, и мы увидели, как целые семьи собираются у входа в хижины и поддерживают огонь в чадящих жаровнях. «Пигмейское изобретение, — объяснил мне Бекес. — Это чтобы отпугивать насекомых». Потом пигмеи запели. Они издавали пронзительные трели, напоминающие тирольские йодли, и так искусно выводили голосом замысловатые мелодии, словно играли на тончайших струнах. Звуки этих песен встретили нас у горящего дерева — задолго до того, как мы вошли в селение. Таким способом ака общались между собой на расстоянии или просто выражали радость.

Нам навстречу вышел «большой черный». Это был Альфонс, учитель, «владелец» поселения Зоко. Он настоял на том, чтобы еще до наступления темноты мы разместились на соседней поляне, размером поменьше, где был устроен навес длиной около десяти метров. Там уже расположилась его семья. Я разбил палатку рядом с навесом, в то время как мои спутники мастерили себе тюфяки из пальмовых листьев. Впервые за эти дни мы оказались на сухой земле.

Альфонс все разглагольствовал, говорил о «своем владении», указывая по очереди на каждое строение деревни пигмеев.

— А где живет сестра Паскаль?

Альфонс поднял брови.

— Вы хотите сказать, где лечебница? Она на другом конце селения, за деревьями. Я не советую вам идти туда сегодня вечером. Сестра Паскаль не в духе.

— Не в духе?

Альфонс повернулся, собираясь уходить, и повторил:

— Совсем не в духе.

Носильщики разожгли огонь. Я подошел к ним и присел на крохотный табурет в форме чаши. Костер трещал, от него шел запах мокрой травы. Растения, пленники огня, горели неохотно. В считанные минуты на землю спустилась ночь, и нас окружили влажные тропики, порывы прохладного ветра, крики птиц. Я услышал внутри себя то ли зов, то ли вздох, словно сердце на секунду упало в пустоту. Я поднял глаза и понял, откуда пришло это незнакомое ощущение. Над нами раскинулось чистое небо, усыпанное звездами. А ведь я уже четыре дня не видел небесного свода.

И тут забили барабань!.

Я невольно улыбнулся. Это было так нереально — и в то же время так естественно. Нам посчастливилось услышать, как в глубине джунглей бьется сердце мира. Бекес неохотно поднялся и проворчал: «Ну вот, тут неподалеку сегодня праздник. Луи, придется туда пойти». За его спиной Тина тихонько посмеивалась и пожимала плечами. Не прошло и минуты, как мы очутились у края просторной площадки.

В полумраке бегали и суетились детишки ака. Девочки, пристроившись у хижин, прилаживали к талии юбочки из перистых листьев пальмы рафии. Несколько мальчишек где-то раздобыли дротики и начали было пританцовывать, но остановились и дружно расхохотались. Женщины выходили из лесу в пышных набедренных повязках из веток и листьев. Мужчины весело поглядывали на эту суету, покуривая сигареты, которыми угостил их Бекес. А барабан все гудел, поддерживая всеобщее возбуждение.

Прибежал Альфонс с переносной лампой в руке. «Хотите посмотреть танцы пигмеев, хозяин? — прошептал он мне на ухо. — Пойдемте». Он устроился на небольшой скамейке около хижин, потом поставил лампу на середину площадки. Мне стали отчетливо видны силуэты маленьких призраков. Их необычный хоровод, яркий, окрашенный бликами огня, разрывал ночную тьму.

Ака исполняли танец, разбившись на два полукруга: с одной стороны мужчины, с другой — женщины. Пигмеи пели протяжно и монотонно: «Ариа мама, ариа мама…» Хриплые, суровые голоса сливались воедино, иногда сквозь их гул прорывался тоненький детский вскрик. «Ариа мама, ариа мама…» В свете лампы я увидел, как сначала мимо меня прошел полукруг женщин. Круглые животы. Гибкие ноги. Пучки листьев. Следом за ними из темноты возникли мужчины. Свет керосиновой лампы придал их карамельным телам сначала красноватый, затем рыжевато-золотистый и, наконец, пепельный оттенок. Набедренные повязки колыхались не в такт, листья рафии, дрожа, обвивались вокруг ног танцоров. «Ариа мама, ариа мама…»

Грохот все усиливался. Человек, игравший на барабане, сидел, согнувшись и застыв в одной позе, с сигаретой в зубах. Он бил и бил, напрягая все свои мускулы и вытянув шею, как коршун. Я невольно вздрогнул. Его абсолютно белые глаза сверкнули в ночи. Альфонс рассмеялся: «Он слепой. Он всего-навсего слепой — и лучший из музыкантов». Вскоре пришли другие и присоединились к слепому. Ритм усложнился, в нем появились повторы, синкопы, и барабанный бой превратился в песнь земли, головокружительную и захватывающую. Раздались новые голоса, они звучали громко, соединяясь и переплетаясь с монотонным «Ариа мама, ариа мама…». Это было волшебство, свечение звуков под звездным небом.

Перед лампой вновь прошли женщины. Они выстроились цепочкой — каждая держалась за талию предыдущей — и шли по кругу, точно следуя ритму музыки. Их тела отзывались на звук барабана так же, как эхо вторит голосу. Они дрожали, словно сами теперь стали только отзвуком барабанного боя. Им на смену вновь пришли мужчины. Они передвигались на корточках, опираясь руками о землю и покачиваясь взад-вперед, как коромысло, — словно мигом превратились в зверей, духов, эльфов.

— А что у них за праздник? — спросил я громко, стараясь перекричать грохот барабанов.

Альфонс искоса взглянул на меня. Его лицо почти сливалось с темнотой.

— Праздник? Вы хотите сказать, траур? Семья с юга потеряла младшую дочь. Сегодня они вместе со своими братьями из Зоко исполняют танец. Таков обычай.

— Отчего она умерла?

Альфонс скорбно покачал головой и завопил мне в ухо:

— Это просто ужас, хозяин! Ужас, да и только!

На Гомун напала Горилла.

Мои глаза застлала красная пелена.

— Что тебе известно об этом несчастном случае?

— Ничего. Ее нашел Бома, старейшина деревни. В тот вечер Гомун не вернулась. Пигмеи отправились на поиски. Они боялись, что лес будет мстить.

— Мстить?

— Гомун не соблюдала обычаи. Она отказывалась выходить замуж. Она хотела продолжать учиться в Зоко, у сестры Паскаль. Духи не любят, когда над ними насмехаются. Потому-то Горилла на нее и напала. Все знают: лес отомстил за себя.

— Сколько лет было Гомун?

— Думаю, пятнадцать.

— Где именно она жила?

— В селении к юго-востоку отсюда, возле прииска Кифера.

Грохот натянутых на барабан шкур отдавался в каждой извилине моего мозга. Слепой пришел в полное неистовство, пронзая тьму невидящим взором молочно-белых глаз. Я прокричал:

— Это все, что ты можешь мне сказать? Больше ты ничего не знаешь?

На лице Альфонса появилась досадливая гримаса. Сверкнули белые зубы, на секунду приоткрылся розовый рот. Он отмахнулся, недовольный моей настойчивостью:

— Оставь это, хозяин. Это нехорошая история. Совсем нехорошая.

Учитель сделал вид, что собирается уходить. Я остановил его, удержав за руку. У меня по лицу тек обильный пот.

— Подумай хорошенько. Альфонс.

Негр пришел в негодование.

— Чего ты хочешь, хозяин? Чтобы Горилла вернулась? Она оторвала у Гомун руки и ноги. Она смела все на своем пути. Деревья, лианы, даже землю. Ты хочешь, чтобы Горилла тебя услышала? И пришла и стерла нас в порошок?

Вконец рассерженный мбака вскочил, схватил лампу и унес ее.

Пигмеи все исполняли свой танец, теперь они изображали гигантскую гусеницу. Барабан слепого бил все быстрее. Мое сердце словно мчалось галопом. В голове пронеслись даты и имена жертв серийных убийств. Август 1977 года: Филипп Бём. Апрель 1991 года: Райко Николич. Сентябрь 1991 года: Гомун. Я был абсолютно уверен: сердце девушки тоже украдено. Внезапно в моем сознании возникла одна деталь. Альфонс сказал: «Она смела все на своем пути. Деревья, лианы, даже землю». Три недели назад тот цыган, что нашел тело Райко, говорил так: «Похоже, накануне там была жуткая буря. Потому что в том конце леса деревья все на земле валялись, а ветки словно кто нарочно в щепки изрубил».

И как я раньше не догадался? Похитители сердец пользовались вертолетом.

38

В пять утра рассвело. Лес наполнился приглушенными голосами. Я не спал всю ночь. Ака закончили обряд около двух часов. Я остался в темноте и тишине под пальмовым навесом и стал смотреть, как остывающие угли разгоняют сумрак последними розовыми отсветами. Я больше не чувствовал страха. Только давящую усталость и странное спокойствие, словно был в полной безопасности. Как если бы я подобрался к туловищу спрута настолько близко, что стал недосягаем для его щупальцев.

Припустил ранний утренний дождик. Сначала послышался легкий перестук, потом ленивая барабанная дробь, вскоре ставшая частой и ровной. Я поднялся и направился в сторону Зоко.

Перед хижинами уже горел огонь. Я заметил нескольких женщин, приводивших в порядок длинные сети, вероятно, для дневной охоты. Я пересек площадь и вскоре увидел за домиками большое бетонное сооружение с белым крестом наверху. Возле него были разбиты сад и огород. Я подошел к открытой двери. «Большой черный», враждебно взглянув на меня, преградил мне путь. «Сестра Паскаль уже проснулась?» — спросил я. Прежде чем негр успел ответить, изнутри дома донесся голос: «Входите, не бойтесь». Это был голос властной женщины, не терпящей возражений. Я послушно вошел.

Сестра Паскаль не носила монашеского покрывала. Она просто была одета в одинаковые черные пуловер и юбку. Ее короткие седые волосы непокорно топорщились. Ее лицо, несмотря на множество морщинок, не имело возраста, как камни или реки. Холодные светлые глаза сверкали, напоминая кусочки стали среди размокшей глины лет. У сестры Паскаль были широкие плечи и крупные руки. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что этой женщине не страшны ни опасности леса, ни прилипчивые тропические хвори, ни охотники-варвары.

— Что вам угодно? — спросила она, даже не взглянув на меня.

Она сидела и неторопливо намазывала маслом тартинки, наклонившись над большой чашкой кофе.

В помещении почти не было мебели. Только в глубине у стены виднелись мойка и холодильник. С деревянного распятия страдальческим взглядом смотрел Иисус.

— Меня зовут Луи Антиош, — сообщил я. — Я француз. Я проехал тысячи километров, чтобы получить ответы на некоторые вопросы. Думаю, вы сможете мне помочь.

Сестра Паскаль продолжала мазать маслом тартинки. Это были ломтики мягкого влажного хлеба далеко не первой свежести. Я заметил, какие они ослепительно белые: здесь, в джунглях, это казалось невероятной роскошью. Монахиня поймала мой взгляд.

— Извините. Я совсем забыла о своих обязанностях. Прошу вас, садитесь. Разделите со мной завтрак.

Я взял стул и сел. Она бросила на меня взгляд, не выражавший ничего, кроме полного равнодушия.

— Так о чем идет речь?

— Я хочу знать, как погибла маленькая Гомун.

Мои слова ее не удивили. Она спросила, подняв горячий кофейник:

— Вам кофе? Или вы предпочитаете чай?

— Чай, пожалуйста.

Она жестом подозвала слугу, стоявшего в дальнем углу, и что-то сказала ему на санго. Через минуту я уже вдыхал терпкий аромат «дарджилинга» сомнительного происхождения. Сестра Паскаль снова заговорила:

— Итак, вы интересуетесь пигмеями ака.

— Нет, — ответил я, дуя на чай. — Я интересуюсь насильственными смертями.

— Почему?

— Потому что таким же образом были убиты еще несколько человек, в этом лесу и в других местах.

— Вы исследуете поведение диких зверей?

— Пожалуй. Диких зверей, в некотором роде.

Дождь вовсю барабанил по крыше. Сестра Паскаль обмакнула тартинку в кофе. Нежный мякиш, пропитавшись жидкостью, совсем размок Молниеносно сомкнув челюсти, монахиня откусила краешек хлеба, готовый отвалиться и шлепнуться на стол. Внешне она как будто совершенно не удивилась тому, что я говорил. Но в ее словах сквозила странная ирония. Я попытался прекратить эту игру в двусмысленности.

— Будем откровенны, сестра. Я нисколько не верю в историю про какую-то там гориллу. Я человек не слишком опытный, но знаю, что в этом районе джунглей гориллы встречаются нечасто. Думаю, смерть Гомун стоит в одном ряду с другими необычными преступлениями, которые я сейчас расследую.

— Молодой человек, я не поняла ничего из того, что вы сказали. Сначала объясните, пожалуйста, кто вы и что привело вас сюда. Мы находимся более чем в ста километрах от Банги. Вам пришлось идти четыре дня, чтобы добраться до этой дыры в джунглях. Догадываюсь, что вы не французский военный, не горный инженер и даже не независимый геолог-изыскатель. Если вы рассчитываете на мою поддержку, советую вам объясниться.

В нескольких словах я рассказал ей о себе. Потом об аистах и некоторых «странных происшествиях» в пути. Я поведал о смерти Райко, растерзанного бешеным медведем. Упомянул и о роковом нападении гориллы на Филиппа Бёма. Описал ей обстоятельства, при которых они погибли, и сравнил их с обстоятельствами смерти Гомун. Я ничего не сказал о похищении сердец. Я ничего не сказал ни об алмазах, ни о контрабанде. Я лишь хотел обратить внимание монахини на ряд совпадений.

Голубые глаза миссионерки теперь смотрели на меня с недоверием. Дождь все стучал и стучал по железной крыше.

— В вашей истории много неправдоподобного, но все равно я вас слушаю. Какие у вас ко мне вопросы?

— Что вам известно об обстоятельствах смерти Гомун и видели ли вы ее тело?

— Нет. Оно похоронено за много километров отсюда. Гомун принадлежала к семье кочевников, которые путешествовали гораздо южнее этих мест.

— Вам рассказывали, в каком состоянии было найдено тело?

— Так уж обязательно об этом говорить?

— Это очень важно.

— У Гомун были оторваны одна рука и одна нога. Все туловище в ранах и разрывах. Грудная клетка вскрыта, ребра раздроблены. Звери уже начали пожирать ее внутренности.

— Какие звери?

— Дикие свиньи или какие-нибудь хищники. Кто знает? Ака мне говорили о следах когтей на шее, груди и руках. Пигмеи закопали бедную малышку на территории своего поселения, а затем покинули его навсегда, как велит обычай.

— Не было ли на теле других повреждений?

Сестра Паскаль все еще держала чашку в руке. Некоторое время она молчала, потом опустила на стол тяжелый фаянсовый сосуд. Ее руки дрожали. Она понизила голос.

— Были. — Она заколебалась. — Ее половые органы были неестественно вывернуты наружу.

— Вы имеете в виду, что ее изнасиловали?

— Нет. Я говорю о ране. Края влагалища, видимо, были разодраны когтями. И губы тоже были все в разрывах.

— А внутри тела все осталось целым? Я хочу сказать: никакие внутренние органы не исчезли?

— Я вам уже говорила: большую часть внутренних органов сожрали звери. Это все, что мне известно. Бедной девочке не было и пятнадцати. Прими, Господи, ее душу.

Монахиня замолчала. Я продолжал:

— Какой она была, маленькая Гомун?

— Очень прилежной. Внимательно слушала на всех уроках. Эта девочка не хотела подчиняться обычаям племени ака. Она хотела продолжать учиться, потом уехать в город и работать вместе с «большими черными». Не так давно она даже отказалась выйти замуж. Пигмеи считают, что духи леса отомстили Гомун. Поэтому они вчера вечером так долго танцевали. Они хотели помириться с лесом. Я сама тоже не могу здесь больше оставаться. Мне придется вернуться в поселок ЦААК. Поговаривают, что именно я виновна в смерти Гомун.

— Похоже, вы не очень сильно расстроены.

— Вы не знаете леса. Мы здесь живем бок о бок со смертью. Она постоянно наносит удары вслепую. Пять лет назад я учительствовала в другом поселении, неподалеку отсюда, в Багу. В течение двух месяцев шестьдесят пять из ста жителей деревни умерли. Эпидемия туберкулеза. Болезнь принесли «большие черные». Прежде зеленый купол непроходимых джунглей защищал пигмеев от всех микробов. Сейчас их косят болезни, завезенные извне. Они стали нуждаться в таких людях, как я, в лечении, в медикаментах. Я делаю свою работу и стараюсь больше ни о чем не думать.

— Гомун часто гуляла в лесу одна? Она уходила далеко от селения?

— Эта девушка вообще любила одиночество. Ей нравилось бродить с книжкой в руках по отдаленным тропинкам. Гомун обожала лес, его запахи, звуки, животных. В этом смысле она была настоящая ака.

— Доводилось ли ей ходить в сторону алмазных приисков?

— Не знаю. К чему такие вопросы? Опять вы со своей идеей убийства! Это смешно. Кому могла помешать малышка ака, никогда не выходившая за пределы джунглей?

— Сестра, пора рассказать вам еще кое-что. Помните, я говорил об убийстве Райко, в Болгарии. И об убийстве Филиппа Бёма, случившемся здесь в семьдесят седьмом году. Оба преступления имели один характерный признак.

— Какой?

— В обоих случаях убийцы изъяли сердце жертвы, в точности придерживаясь методики, разработанной для подобных операций.

— Полная чепуха. Такая операция неосуществима в природной среде.

Сестра Паскаль сохраняла хладнокровие. Ее глаза по-прежнему излучали холодное сияние, но моргали гораздо чаще.

— Между тем это правда. В Болгарии я встречался с врачом, делавшим вскрытие тела цыгана. Имело место хирургическое вмешательство, в этом нет никаких сомнений. Убийцы располагают колоссальными возможностями, позволяющими им оперировать там, где они сочтут нужным, и создавать при этом оптимальные условия.

— Вы представляете себе, что это означает?

— Да. Вертолет, электрогенераторы, герметичная палатка, наверное, еще какое-то оборудование. Во всяком случае, ничего невозможного.

— И что? — резко оборвала меня миссионерка. — Вы считаете, что маленькую Гомун…

— Я в этом почти уверен.

Монахиня отрицательно замотала головой, не в такт с ритмично барабанившим по крыше дождем. Я отвел глаза и принялся рассматривать растительность, видневшуюся в оконном проеме. Казалось, лес захмелел от дождя.

— Я еще не закончил, сестра. Я вам уже говорил о «несчастном случае», произошедшем в центральноафриканских джунглях в семьдесят седьмом году. Вы в то время уже были в ЦАР?

— Нет, я находилась в Камеруне.

— В тот год, в августе, Филиппа Бёма нашли мертвым в лесу, в Конго, недалеко от границы. Тогда имело место такое же насилие, такая же жестокость, и сердце тоже исчезло.

— Кто он был? Француз?

— Филипп был сыном Макса Бёма, швейцарца, работавшего неподалеку отсюда, на алмазных приисках: вы наверняка о нем слышали. Тело мальчика даже ухитрились отвезти в Мбаики. В больнице произвели вскрытие. Заключение гласило: «Нападение гориллы». Однако я получил доказательство, что свидетельство о смерти было составлено под диктовку. Таким образом, удалось скрыть признаки того, что юношу умертвили люди.

— Почему вы так уверены в этом?

— Я отыскал врача, делавшего вскрытие. Чернокожего доктора по фамилии Мдиае.

— Но Мдиае же пьяница! — воскликнула монахиня, рассмеявшись.

— Тогда он еще не пил.

— К чему вы клоните? Что вам сказал Мдиае по поводу хирургического вмешательства? Каковы признаки того, что убийство совершил человек?

Я склонил голову и разом выпалил:

— Вскрытие грудной клетки. Разрез хирургическим инструментом. Идеально проделанное иссечение артерий.

Я сделал паузу и посмотрел на сестру Паскаль. Ее сероватая кожа пульсировала на виске. Она поднесла к нему руку.

— Господи! Для чего понадобились все эти ужасы?

— Для того, сестра, чтобы спасти жизнь одному человеку. Сердце Филиппа Бёма пересадили его собственному отцу. Макс незадолго до этого перенес жуткий инфаркт.

— Это чудовищно… просто невозможно…

— Сестра, поверьте мне. Я недавно получил свидетельские показания Мдиае. Они во многом совпадают с тем, что я слышал в Софии по поводу Райко Николича. Эти два установленных факта говорят о том, что мы имеем дело с безумными убийцами, с отъявленными садистами. Их садизм довольно странен, потому что он — я совершенно в этом уверен — позволяет спасать человеческие жизни. Гомун стала жертвой именно таких убийц.

Сестра Паскаль покачала головой, приложив ладонь ко лбу:

— Вы безумец… вы безумец… По поводу малышки Гомун у вас нет никаких доказательств.

— Вот именно, сестра. Поэтому-то вы мне так нужны.

Миссионерка уставилась на меня. Я торопливо спросил:

— У вас есть какие-нибудь познания в хирургии?

Сестра все смотрела на меня, не понимая. Наконец она произнесла:

— Я работала в военных госпиталях, во Вьетнаме и в Камбодже. Что у вас на уме?

— Нужно извлечь тело и произвести вскрытие.

— Вы что, с ума сошли?

— Сестра, совершенно необходимо проверить мои подозрения. Только вы можете мне помочь, только вы можете мне сказать, подвергалось ли тело Гомун хирургическому вмешательству или на девушку действительно напал зверь.

Миссионерка сжала кулаки. Ее глаза отливали металлом: стальные шарики под живыми веками.

— Селение Гомун очень далеко. До него не добраться.

— Нас могут проводить.

— Никто с вами туда не пойдет. И никто не позволит осквернять могилу.

— Мы сделаем все вдвоем, сестра. Только вы и я.

— Это бесполезно. В джунглях процесс разложения идет очень быстро. Гомун похоронили около трех суток назад. К нынешнему моменту ее тело уже не что иное, как отвратительное скопление червей.

— Даже такое состояние тела не может скрыть точные разрезы, сделанные скальпелем хирурга. Достаточно будет нескольких секунд, чтобы убедиться в этом. Мы победим — вы и я. Это будет поединок страшной правды с пустыми суевериями.

— Сын мой, надеюсь, вы не забыли, с кем говорите?

— Именно поэтому я так и говорю, сестра. Мерзость мертвой плоти — ничто по сравнению с величием истины. Ведь дети Божьи страстно стремятся к свету, не так ли?

— Замолчите, богохульник.

Сестра Паскаль встала. Стул пронзительно скрипнул. Ее лицо совсем посерело, а глаза стали напоминать крохотные отметины на грифельной доске. Она произнесла: «Идемте. Прямо сейчас». Казалось, ее голос шел из самого сердца.

Она резко повернулась и что-то прокричала на санго «большому черному». Тот засуетился, носясь взад-вперед. Монахиня вытащила из-под пуловера серебряный крест на стальной цепочке. Она поцеловала его, что-то тихонько шепча. Когда она выпустила крест из рук, я заметил, что его боковая перекладина немного загнулась вниз, словно само орудие пытки не могло вынести тяжести мук Иисуса. Я тоже поднялся на ноги, но пошатнулся: я не ел целые сутки и не спал всю ночь. Моя чашка чаю так и стояла на столе. Я выпил ее залпом. «Дарджилинг» был чуть теплый и противный. Он отдавал кровью.

39

Мы шли несколько часов. Впереди Виктор, слуга сестры Паскаль, расчищал нам дорогу своим мачете. За ним шагала монахиня в пончо цвета хаки. Шествие замыкал я — сосредоточенный и готовый ко всему. Мы направлялись точно на юг. Двигались быстро и молча. Торопились, протискивались между ветвями, перелезали через поваленные стволы. У нас на пути были старые пни, извилистые корни, рассыпающиеся под ногами большие камни, смолистые ветки, подтопленные заросли, острые как нож листья. Дождь лил не переставая. Мы прошли сквозь эту смертоносную чащу, как солдаты, которые преодолевают барьер страха, когда приближаются к линии фронта. Чем дальше, тем чаще попадались болота. Когда мы по пояс проваливались в темную воду, нам казалось, что мы тонем и надежды на спасение нет.

Ни крика, ни шороха за полдня путешествия. Лесные твари замерли среди листвы или в невидимых норах. Нам только встретились три пигмея. Один из них где-то раздобыл камуфляжную рубашку и разрисовал ее черными и оранжевыми полосами. По бритому черепу ото лба к затылку у него шла полоска коротких волос, очень напоминающая гребешок индейцев-могикан. Шагавший впереди пигмей прятал под рубашкой тлеющий уголек и нес закрытую цилиндрическую корзину, сплетенную из листьев.

Сестра Паскаль обратилась к нему. Я впервые услышал, как она говорила на наречии пигмеев ака. На фоне низких нот ее голоса слышались характерные «хм-м» и долгие протяжные гласные. Ака открыл корзину и протянул ее миссионерке. Они опять заговорили. Мы неподвижно стояли под дождем, ожесточенно молотившим по нам, словно стрелок по мишеням. Листья обвисли под тяжестью капель, а вдоль стволов сверху низвергались целые водопады.

Миссионерка тихонько сказала, не поворачивая головы: «Это мед, Луи». Я наклонился над корзиной и увидел соты и пчел, вцепившихся лапками в свое добро. Я взглянул на пигмея. Он одарил меня широкой улыбкой, сверкнув заостренными зубами. Его плечи были сплошь в укусах. Мне на секунду представилось, как он карабкается на дерево, а вокруг гудят пчелы, как он пролезает между ветвями, не боясь гнева пчелиной семьи. Я вообразил, как он сует руки в дупло, в самую середину роя, и достает несколько сладких восковых лепешек.

Словно прочитав мои мысли, ака протянул мне соты: из них капал мед. Я отломил кусочек и отправил его в рот. И почувствовал изысканный, насыщенный богатый аромат. Хрупкие шестигранники раздавились, и из них вытек драгоценный нектар. Вкус был такой нежный и сладкий, что я внезапно почувствовал, как стремительно пьянею — будто хмель моментально растекся по всем внутренностям.

Еще через полчаса мы добрались до деревни маленькой Гомун. Здесь растительность выглядела по-другому. Нас больше не окружала бескрайняя непроходимая чащоба. Наоборот, лес тут рос реже и ровнее. Почти идеально ровные ряды стройных черных стволов уходили вдаль, насколько хватало глаз. Мы сделали еще несколько шагов и вошли в призрачное селение. Вокруг нас под деревьями было разбросано несколько хижин. Царила полная тишина. Это пространство среди листвы, пустое и безжизненное, странным образом напомнило мне дом Макса Бёма, когда я рылся в нем рано утром, в день отъезда — еще одно место, где поселилась смерть.

Сестра Паскаль остановилась у низенькой хижины. Она сказала что-то Виктору, и тот достал две лопаты, обернутые ветошью. Монахиня указала на кучу свежевскопанной земли за хижиной. «Это здесь», — сказала она. Я еле расслышал ее голос, заглушенный неугомонным шумом дождя. Бросив рюкзак, я схватился за лопату. Виктор смотрел на меня, не говоря ни слова и дрожа всем телом. Я пожал плечами и поддел кусок красной земли. У меня возникло чувство, что я всадил лопату в человеческую плоть.

Я копал. Сестра Паскаль опять заговорила с Виктором. Видимо, миссионерка ничего не сказала ему о цели нашей экспедиции. Я продолжал копать. Земля была очень мягкая и поддавалась без усилий. В считанные минуты образовалась яма глубиной в полметра. Мои ноги проваливались в рыхлый плодородный слой, населенный насекомыми и корнями растений. «Виктор!» — закричала сестра Паскаль. Я поднял голову. Здоровенный мбака оцепенел, вытаращив глаза. Он быстро перевел взгляд сначала с монахини на меня, потом обратно. Стремительно развернулся и бросился наутек.

Над нами нависла тишина. Я продолжал свою работу. Вскоре я услышал, что монахиня тоже взялась за лопату. Я пробурчал, не поднимая головы: «Оставьте это, сестра. Очень вас прошу». Теперь я уже стоял по пояс в яме. Вокруг меня кишмя кишели черви, сколопендры, скарабеи, пауки. Некоторые из них разбегались, вспугнутые ударами лопаты. Другие пытались залезть на мои брюки, словно хотели помешать мне сотрясать землю. Запах земли убил во мне все ощущения. Моя лопата погружалась в жидкую грязь. Я все рыл и рыл, забыв, зачем я это делаю. Впрочем, внезапно наткнувшись на что-то твердое, я вернулся к реальности. «Это кора, Луи. Вы ее нашли».

На какую-то долю секунды я заколебался, потом стал краем лопаты соскребать землю с гроба. Его красная потрескавшаяся поверхность немного вздулась. Я отбросил лопату и попытался голыми руками отодрать крышку. Пальцы скользнули по коре, и я упал в грязь. Сестра Паскаль, стоявшая у края могилы, протянула мне руку. Я заорал: «Оставьте меня в покое!» И начал снова. На сей раз, кора стала потихоньку поддаваться. Разрытую яму стремительно заливал дождь. Вдруг дерево не выдержало и разом оторвалось. Я отлетел, крышка перевернулась в воздухе и стукнула меня по голове. Я свалился и почувствовал какое-то нежное прикосновение. На секунду замер от неожиданности, а потом истошно вскрикнул: я коснулся кожи Гомун, ее мягкого детского тела.

Я вскочил на ноги и постарался взять себя в руки. Передо мной был труп девушки. Она была одета как нищенка: старенькое платьице в цветочек и поношенная спортивная куртка. При виде такой бедности у меня сжалось сердце. Однако меня потрясла непорочная красота девочки. Ее родные постарались закрасить раны, прежде чем ее похоронить. Я заметил только небольшие рубцы на кистях и обнаженных лодыжках. Лицо не было повреждено. Вокруг ее закрытых глаз лежали широкие коричневые тени. Меня поразило, насколько верны банальные слова о том, что смерть похожа на сон: да, они действительно похожи, как две капли коричневых чернил. Мои промокшие ноги совсем застыли, и я вспомнил, что мне следовало поторопиться. Я крикнул: «Ваша очередь, сестра. Спускайтесь. Дождь скоро затопит могилу». Сестра Паскаль сняла накидку и неподвижно стояла у края ямы, выпрямившись и теребя крест. Ее мокрые седые волосы и сероватое лицо блестели, и она напоминала железную статую. Ее взгляд был прикован к трупу. Я снова прокричал:

— Быстрее, сестра! У нас мало времени.

Монахиня не шевелилась. По ее телу волной пробегала дрожь, как будто ее било электрическим током.

— Сестра!

Миссионерка указала пальцем на могилу, потом произнесла странным, нежным голосом:

— Господи, малышка… малышка уходит…

Я опустил глаза и отпрянул к вязкой стене ямы. Струи дождя затекли под платье девочки. Одна из ее ног плавала теперь в метре от тела. Правая рука начала отделяться от плеча, оттянув воротник и обнажив белесоватую кость. «Боже мой», — прошептал я и, скользя по красной глине, вылез наверх. Тут же растянулся на земле и просунул руки девочке под мышки. Рука Гомун совсем оторвалась и плавала рядом с корой. Ткань платья выскальзывала из моих пальцев. Я яростно прокричал: «Сестра, помогите мне! Господи, да помогите же!» Женщина не шевельнулась. Я поднял глаза. Ее сотрясали электрические разряды. Вдруг я услышал ее голос:

Господи Иисусе! Ты, оплакивавший друга Своего Лазаря у гроба его, осуши наши слезы, молим Тебя…

Я погрузил руки в жидкую грязь и стал подтаскивать к себе тело ребенка. Когда я потянул посильнее, рот девочки открылся, и из него потоком хлынули черви. От малышки ака осталась только оболочка из кожи, а внутри — миллионы плотоядных червей. Меня вырвало желчью, но я не упустил свою добычу.

Ты, воскресивший мертвых, даруй вечную жизнь сестре нашей, молим Тебя…

Я сделал последнее усилие и вытащил девочку из ямы. У Гомун не хватало ноги и правой руки. Платье, пропитанное жидкой глиной, прилипло к единственной ноге. Я отыскал взглядом ближайшую хижину. Потом схватил тело и перенес его под дерево.

Ты, освятивший сестру нашу водой крещения, дай ей во всей полноте жизнь детей Божьих, молим Тебя…

Я положил маленькое тельце на сухую землю в темноте хижины. Крыша была такая низкая, что мне приходилось ползать на четвереньках. Я выскочил наружу, чтобы взять сумку сестры Паскаль, потом вернулся. Вытащил хирургические инструменты, резиновые перчатки, фонарь, фартук и неизвестно для чего взятый монахиней автомобильный домкрат. Также я нашел зеленые бумажные маски и несколько бутылок воды. Все было в целости и сохранности. Я сложил это на кусок пленки, стараясь не смотреть на Гомун, изо рта, носа и глаз которой выползали черви. Ее платье легонько приподнималось. Несметные полчища осквернителей могил копошились у нее в животе. Еще несколько минут, и все закончится.

Ты давал ей вкусить тела Твоего, прими ее на пиру в царствии Твоем, молим Тебя…

Я снова вышел из хижины. Сестра Паскаль все так же стояла, читая свою молитву. Я схватил ее и с силой встряхнул, чтобы вывести из состояния мистической каталепсии. «Сестра, — завопил я, — черт возьми, да очнитесь же, наконец!»

Она так сильно вздрогнула, что вырвалась из моих рук, потом, постояв с минуту, медленно опустила веки, как бы говоря «да», и я повел ее к хижине, поддерживая под руку.

Я зажег фонарь и подвесил его, зацепив за переплетенные ветки. Молочно-белый свет слепил глаза. Я надел на сестру маску и фартук, натянул ей на руки резиновые перчатки. Ее пальцы уже не дрожали. Она перевела свои бесцветные глаза на малышку. Маска вздымалась и опадала. Скупым жестом она велела мне подтащить поближе инструменты. Я это сделал. На себя я тоже натянул маску, передник и перчатки. Сестра Паскаль взяла скальпель и разрезала платье Гомун, чтобы осмотреть ее тело.

Меня снова захлестнула волна отвращения. Туловище маленькой ака представляло собой сплошную рану: девочку кромсали методично, с безумной жестокостью. Одну из ее маленьких грудей полностью отрезали. Весь правый бок, от подмышки до уровня паха, покрывали глубокие разрезы с почерневшими рваными краями, напоминавшими омерзительные губы. Из обрубка правой руки торчала кость. Особенно привлекала внимание самая большая рана: длинная и ровная, она шла через всю грудную клетку. Зрелище было жуткое, потому что края разреза слабо шевелились, словно в груди поселилась новая жизнь, незримая и мерзкая.

Однако страшнее всего выглядели половые органы девочки: гладкое, почти безволосое отверстие влагалища было разодрано до самого лобка, в глубине огромной зияющей дыры виднелись коричневатые складки, а в них копошились черви и какие-то блестящие жуки. Я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок, однако внезапно кое-что понял и ужаснулся. Передо мной находилась точная копия одной из жутких картин, запечатленных на снимках Макса Бёма. Вот она, связь. Она сокрыта в изувеченной плоти покойников и в непроглядной тьме. «Луи, что это вы застыли? Подайте-ка мне домкрат!» Маска приглушала властный голос монахини. Я пробормотал: «До… домкрат?» Сестра Паскаль кивнула. Я протянул ей инструмент. Она положила его подле себя и скомандовала: «А теперь помогите!» Она вцепилась обеими руками в левый край основной раны, крепко надавив на грудину. С трудом взяв себя в руки, я проделал то же самое с правой стороны, и мы вместе раздвинули края раны. Сестра ловко просунула в щель домкрат, уперев его концы в края грудной кости. Потом стала крутить ручку, и я увидел, как грудная клетка разъезжается и перед нами открывается темная органическая пропасть.

«Давайте воду!» — прокричала сестра. Я протянул ей бутылку. Она вылила в отверстие сразу целый литр. Из дыры хлынул поток мерзких тварей. Сестра Паскаль уверенно погрузила руки в грудную клетку трупа и стала рассматривать обрывки тканей и органов. Я отвел взгляд. Монахиня снова промыла внутренности чистой водой, потом попросила меня посветить ей. Она по самое запястье засунула руку в тело мертвой девочки. Потом наклонилась так низко, что коснулась края раны. Несколько секунд сестра изучала внутренние органы, потом вдруг утвердительно тряхнула головой и одним движением локтя выбила домкрат. Створки грудной клетки захлопнулись, как крылья жука-скарабея.

Монахиня резко откинулась назад, поборов последний спазм. Она содрала с себя маску. Ее кожа была сухой, как у змеи. Она уставилась своими серыми зрачками мне прямо в глаза и прошептала:

— Вы правы, Луи. Малышку прооперировали и забрали ее сердце.

40

К семи вечера мы вышли на поляну в Зоко. Уже стемнело. Когда мы сняли мокрые плащи и обувь, сестра Паскаль молча приготовила чай и кофе. Миссионерка согласилась на мою просьбу составить свидетельство о смерти, и я его тут же припрятал. Оно не представляло большой ценности, ведь монахиня не имела медицинского диплома. Однако эта бумага могла стать беспристрастным свидетельством совершенного преступления.

— Сестра, вы не могли бы ответить еще на несколько вопросов?

— Я вас слушаю.

К сестре Паскаль вернулось ее обычное спокойствие. Я приступил к делу:

— Какие из местных вертолетов могут приземляться прямо здесь, в джунглях?

— Только один. Вертолет Отто Кифера, того типа, что руководит ЦАГПО — Горнопромышленным обществом.

— Как вы думаете, способны ли его люди совершить подобное преступление?

— Нет. Над Гомун поработали профессионалы а люди с шахты — дикари, варвары.

— Как вы думаете, могли они оказывать финансовую поддержку тем, кто делает такие операции?

— Возможно, да. У них нет ни капли совести. По Киферу уже давно тюрьма плачет. Но почему? Почему они напали на малышку ака в самой чаще джунглей? И зачем они это с ней сотворили? Зачем изувечили ее тело?

— Это уже следующий вопрос, сестра. Нет ли возможности узнать, к каким группам HLA принадлежат жители Зоко?

— Вы имеете в виду тип тканей?

— Да, именно так.

Монахиня немного подумала, хлопнула себя ладонью по лбу и пробормотала:

— О господи…

— Ответьте мне, сестра. Такая возможность есть?

— Ну, в общем, да…

Она поднялась со стула:

— Пойдемте со мной.

Миссионерка взяла фонарь и направилась к двери. Я последовал за ней. Снаружи было совсем темно, а дождь лил не переставая. Вдалеке слышалось гудение генератора. Сестра Паскаль достала ключи и открыла дверь во внутренние помещения лечебницы. Мы вошли.

В комнате размером примерно четыре на шесть метров стоял густой запах антисептика. Слева, в темноте, стояли две кровати. В центре находилось оборудование для обследования: рентгеновский аппарат, электрокардиограф, микроскоп. Справа, на столике, среди клубков проводов и всевозможных светло-серых агрегатов стоял компьютер. Лампа, раскачиваясь, освещала его то с одной, то с другой стороны, и я заметил рядом несколько компакт-дисков. Я не поверил своим глазам: здесь было все необходимое, чтобы собрать колоссальную базу данных. Я разглядел сканер, позволяющий считывать изображение и отправлять его в память. Но больше всего меня удивил сотовый телефон, соединенный с компьютером. Из своего уединенного жилища сестра Паскаль могла связываться с любым уголком мира. Контраст между шершавыми бетонными стенами комнаты и собранным в ней сложнейшим современным оборудованием совершенно меня ошеломил.

— Вы еще многого не знаете, Луи. Во-первых, мы не просто какая-то всеми забытая, бедная миссия, затерянная в центре Африки. Наоборот. Лечебница в Зоко — только первый этап большого проекта, мы сейчас проверяем его возможности, и в этом нам оказывает помощь одна гуманитарная организация.

— Какая организация? — заикаясь, произнес я.

— «Единый мир».

Мне стало трудно дышать. Сердце сжалось и замерло.

— Три года назад наша конгрегация заключила соглашение с «Единым миром». Эта ассоциация выразила желание расширить свою деятельность в Африке и воспользоваться нашим опытом работы на этом континенте. Они предложили обеспечить нас современным оборудованием, обучить сестер работать с техникой и предоставлять нам все необходимые лекарства. Мы должны были просто поддерживать постоянную связь с их центром в Женеве, передавать им результаты наших исследований и иногда принимать в миссиях их врачей. Наша начальница согласилась на такую выгодную нам сделку. Это было в восемьдесят восьмом году. С этого момента все разворачивалось очень быстро. У нас тут же появились деньги. Миссия в Зоко получила оборудование. Приехали люди из «Единого мира» и научили меня пользоваться техникой.

— А что это были за люди?

— Они не верят в Бога, а вот в человечество они верят, совсем как мы.

— И что у вас за оборудование?

— В основном приборы для анализов и исследований, рентгеновские установки.

— Для каких исследований?

Сестра Паскаль горько усмехнулась. По ее серому лицу будто скользнуло острое лезвие. Она тихо проговорила:

— Я и сама этого не знаю, Луи. Я всего лишь беру кровь и делаю биопсию.

— Но кто обрабатывает полученный материал?

Миссионерка помолчала, потом вздохнула и опустила глаза:

— Он.

И показала на компьютер.

— Я помещаю пробы в сканер, а он делает различные тесты. Результаты автоматически заносятся в компьютер, который заполняет карточку пациента.

— Кому вы здесь делали анализы?

— Всем. Вы понимаете, это для их же блага.

Я устало кивнул и задал очередной вопрос:

— Куда поступали данные о результатах исследований?

— В центр организации, в Женеву. С помощью модема и сотового телефона они просматривают компьютерную картотеку и составляют статистический отчет о состоянии здоровья пигмеев в Зоко. Таким образом, они следят за тем, нет ли угрозы эпидемии, не растет ли число паразитов, и тому подобное. Прежде всего, это профилактические меры. В экстренных случаях они могут немедленно доставить нам все нужные лекарства.

Я пришел в ужас от того, с каким коварством была разработана система. Сестра Паскаль брала пробы крови и тканей и пребывала в полном неведении. Потом компьютер производил заданные программой исследования. В числе прочих параметров выяснялась группа HLA каждого пигмея. Потом результаты изучались в женевском центре. Жители селения Зоко представляли собой замечательный склад человеческого материала, аккуратно рассортированного по показателям тканевой совместимости. Должно быть, под таким же контролем находились и «пациенты» из Сливена и Балатакампа. По той же схеме, видимо, работали и все остальные подразделения «Единого мира», надзиравшего за этим жутким садком для разведения человеческих органов.

— Вы поддерживаете личные контакты с кем-нибудь из «Единого мира»?

— Никогда. Заказы на медикаменты я делаю при помощи компьютера. Таким же образом отсылаю в центр и отчеты о вакцинации и лечении больных. И связываюсь с техником, который через модем осуществляет обслуживание оборудования.

— Вы никогда не общаетесь с ответственными лицами «Единого мира»?

— Нет, никогда.

Миссионерка несколько секунд помолчала, потом снова заговорила:

— Вы думаете, между этими анализами и гибелью Гомун есть какая-то связь?

Я сомневался, следует ли ей еще что-нибудь объяснять.

— Сестра, я ни в чем не уверен. Возможно, система, какой я себе ее представляю, и существует, хотя это кажется невероятным… У вас есть карточка Гомун?

Сестра Паскаль порылась в железном ящике, стоящем на столе. Несколько секунд спустя она протянула мне маленький кусочек картона. При свете фонаря я прочел то, что в нем значилось. Имя, возраст, место рождения, рост и вес маленькой Гомун. Дальше — колонки букв и цифр. Слева — даты. Справа — как и от каких болезней лечили ребенка. У меня сжалось сердце от того, какие незначительные события заполняли жизнь обычной девочки из леса. То, что я искал, было напечатано мелким шрифтом, в самом низу. Группа HLA малышки Гомун: Aw 19,3 — В 37,5. У меня по коже побежали мурашки. Именно эти цифры стоили жизни юной ака.

— Луи, ответьте мне, эти анализы сыграли какую-то роль в убийстве девочки?

— Слишком рано делать выводы, сестра. Слишком рано…

Сестра Паскаль не мигая смотрела на меня блестящими, как булавочные головки, глазами. По выражению ее лица я понял, что до нее дошло, по какому принципу работала эта жестокая система. Ее губы нервно задрожали.

— Это невозможно… невозможно…

— Успокойтесь, сестра. Пока ничего нельзя утверждать, и я…

— Нет, замолчите… это невозможно…

Я попятился к выходу, выскочил под дождь и помчался в селение. Мои спутники как раз ужинали, расположившись у костра. Под навесом пахло маниокой. Меня пригласили поесть вместе со всеми. Я приказал собираться и сказал, что мы уходим. Немедленно. Мое распоряжение звучало кощунственно. «Большие черные» до смерти боятся темноты. Между тем мой голос и выражение лица свидетельствовали о том, что я не потерплю никаких возражений. Бекес и остальные нехотя согласились. Проводник проворчал:

— Ну и куда… куда мы идем, хозяин?

— К Киферу. На прииск ЦАГПО. Мне нужно застать чеха еще до рассвета.

41

Мы шли всю ночь. В четыре часа утра мы уже были вблизи шахты Отто Кифера. Я решил подождать рассвета. Все мы страшно устали и промокли до костей. Мы уселись по краям тропинки, даже не пытаясь спрятаться от дождя. Так и уснули, втянув головы в плечи и скорчившись. Сон навалился на меня так быстро, как никогда в жизни. Темная вспышка ослепила меня, я почувствовал сильный толчок, куда-то провалился, и меня накрыло серой пеленой.

В пять часов я проснулся. Остальные по-прежнему спали. Я тут же в полном одиночестве отправился к прииску. Найти его не составило труда: я шел по старой тропинке, протоптанной шахтерами. Деревья, лианы, кустарники штурмовали узкую дорожку, переплетая над ней тонкие яркие нити, лиственные кружева, узоры из воздушных корней. Наконец тропинка вывела меня на открытое пространство. Я вытащил из кобуры «Глок», проверил, заряжен ли он, и сунул пистолет за пояс.

Горстка людей, сидя в болоте, голыми руками разгребала грунт, потом просеивала его через большое решето. Эта работа в вонючей жиже требовала изрядного терпения. Старатели, устало глядя перед собой и еле шевеля руками, работали с самого рассвета. В их темных глазах читалось только отвращение к жизни и полное отупение. Некоторые кашляли и плевали в черную воду. Другие дрожали и то и дело хлюпали носом. Вокруг вздымались к небу стены величественного зеленого храма, наполненного криками птиц и хлопками крыльев. Над лесом, насколько хватало глаз, поднималось и ширилось золотое сияние, воспламеняя кончики листьев, плотную массу ветвей и лиан.

У истока ручья стояло несколько бараков. Из железных труб поднимался густой дым. Я повернул к логову Отто Кифера.

Это была другая поляна, покрытая красной грязью, окруженная лачугами и брезентовыми палатками. В центре над деревянным настилом была укреплена длинная широкая доска, вокруг которой сидело человек тридцать рабочих, пили кофе и ели маниоку. Кое-кто из них, не обращая внимания на гул генераторов и склонившись над приемниками, пытался слушать «Международное французское радио» или «Радио Банги». Над их головами роилась мошкара.

У входов в палатки горели костры. На них жарились обезьяны, их шерсть трещала и издавала невыносимый запах падали. Гревшиеся у огня люди тряслись от лихорадки. Некоторые натянули на себя кучу рваной и мятой одежды: куртки, свитеры, дождевики. На ногах у них были непарные сандалии, сапоги, мокасины, разорванные спереди и напоминавшие открытую пасть крокодила. Многие рабочие, наоборот, сидели почти голые. Я заметил тощего человека в просторном бирюзовом одеянии, на голове которого красовалась коническая прическа с косичкой, на китайский манер. Он только что рассек шею муравьеда и аккуратно сливал в миску кровь животного.

Жизнь здесь состояла из противоречий: рядом существовали надежда и отчаяние, нетерпение и беззаботность, усталость и возбуждение. Всеми этими людьми владела одна и та же несбыточная мечта. Не в силах расстаться со своими желаниями, они положили всю жизнь на то, чтобы изо дня в день ковыряться в красной грязи. Я в последний раз окинул взглядом лагерь. Никаких следов хоть какого-нибудь транспортного средства. Все эти люди были заложниками леса.

Я подошел к столу. Несколько человек медленно подняли головы и посмотрели на меня. Один из них спросил:

— Тебе чего, хозяин?

— Мне нужен Отто Кифер.

Человек взглядом указал на лачугу из листового железа. Над ней висела табличка: «Правление». Дверь была приоткрыта. Я постучал и зашел внутрь. Я был совершенно спокоен: рука сжимала рукоятку «Глока».

Мне открылась мирная картина. Высокий, мертвенно бледный человек пытался починить видеомагнитофон, стоявший на древнем телевизоре в корпусе из дерева и металла. На вид мужчине было лет шестьдесят. Он носил такую же, как у меня, шляпу из плотной ткани цвета хаки — с дырочками, отделанными металлом, — и грязноватую майку. На поясе у него висела пустая кобура. У него было длинное, костистое, рябое лицо, прямой острый нос, тонкие губы. Он поднял на меня тускло-голубые, выцветшие, невыразительные глаза:

— Привет. Чего надо?

— Вы Отто Кифер?

— Клеман я. Вы в видеомагнитофонах понимаете?

— В общем, нет. А где Отто Кифер?

Мужчина не ответил. Он снова склонился к своему аппарату и пробормотал: «Отвертку, что ли, взять?» Я повторил:

— Вы не знаете, где Отто Кифер?

Клеман нажимал на кнопки, смотрел, зажигаются ли лампочки. Потом скорчил недовольную гримасу. У меня похолодело внутри: зубы у старика были остро заточены.

— А чего вам от него надо, от Кифера-то? — произнес он, не поднимая головы.

— Да так, только задать ему несколько вопросов.

Старик промямлил: «Надо взять отвертку. По-моему, она у меня где-то там». Он обошел меня и пробрался за железный письменный стол, заваленный отсыревшими листами бумаги и пустыми бутылками. Он выдвинул верхний ящик. Я молниеносно бросился на него и с силой прищемил ящиком его руку. Запястье хрустнуло. Клеман не дрогнул. Тогда я толкнул его, и он грохнулся, ударившись о влажную деревянную стену. Пальцы разбитой руки крепко держали «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра. Я вырвал у него пистолет. Старик воспользовался этим и вцепился в меня своими острыми зубами. Однако я совсем не почувствовал боли. С размаху стукнув его в лицо рукояткой, я ухватил его за майку и поднял: он повис на той же высоте, что и настенный календарь, изображавший женщину с обнаженной грудью. Клеман снова поморщился. Изо рта у него торчали обрывки моей кожи. Я приставил ему к носу «Смит-Вессон»: похоже, это уже вошло в привычку.

— Где Кифер, негодяй?

Старик процедил, сжав окровавленные губы:

— Ничего тебе, педик, не скажу.

Я двинул его рукояткой пистолета. Посыпались обломки зубов. Когда я стиснул его горло, изо рта мне на руку хлынула струйка крови.

— Давай выкладывай, Клеман, и я тут же уйду и оставлю тебя в покое с твоей шахтой и с твоими фокусами: тоже мне, белый пигмей! Говори, где Кифер!

Клеман вытер рот здоровой рукой и пробубнил:

— Нет его здесь.

Я немного ослабил хватку.

— Где он?

— Не знаю.

Я стукнул его головой о деревянную стенку. Груди на календаре задрожали.

— Говори, Клеман.

— Он… это… в Байанге. К западу отсюда. Двадцать километров.

Байанга. Что-то щелкнуло у меня в голове. Так называлась равнина, о которой говорил Мконта. Там каждой осенью останавливались перелетные птицы. Значит, аисты вернулись. Я заорал:

— Он поехал, чтобы встретить птиц?

— Птиц… Каких птиц?

Вампир не притворялся. Он ничего не знал о контрабанде. Я снова заговорил:

— Давно он уехал?

— Уже два месяца.

— Два месяца назад? Ты уверен?

— Ну.

— На вертолете?

— Конечно.

Я по-прежнему держал за горло старую змею. Его морщинистая кожа вздувалась от недостатка воздуха. Я был в растерянности. То, что я услышал, никак не вязалось с моими предположениями.

— Ты с тех пор не получал от него известий?

— Нет… ничего…

— Он все еще в Байанге?

— Не знаю…

— А вертолет? Вертолет ведь вернулся примерно неделю назад, разве нет?

— Ну.

— Кто в нем находился?

— Не знаю. Я не видел.

Я снова стукнул его головой о стенку. Картинка с красоткой свалилась. Клеман закашлялся, сплюнул кровь. Он повторил:

— Клянусь тебе. Я не видел. Тут все… услышали — вертолет летит. Вот и все. Они сели не на шахте. Клянусь!

Клеман ничего не знал. Он не участвовал ни в алмазных делах, ни в убийствах. Кифер ценил Клемана не выше грязи, прилипшей к подметкам.

— А Кифер много путешествует?

Старый изыскатель ухмыльнулся, выставив напоказ заточенные зубы. Он взвизгнул:

— Кифер? Да с ним теперь никто не поедет!

— Почему?

— Он заболел.

— Заболел? Что ты несешь, черт тебя возьми!

Старик повторял, трясясь всем своим хилым телом:

— Болен он. Кифер болен… болен…

Клеман начал задыхаться от смеха, давясь кровью. Я разжал руки и отпустил его. Он сполз на пол.

— Чем он болен, старое ты чучело? Говори!

Он искоса взглянул на меня совершенно безумными глазами:

— СПИДом. У Кифера СПИД.

42

Я со всех ног помчался прочь, в сторону леса, к Бекесу, Тине и остальным. Обработал руку, потом отдал приказ о новом походе — в сторону Байанги. Мы снова двинулись в путь, выбрав на сей раз другую, более широкую тропинку, ведущую на запад. Шли десять часов подряд. Десять часов — молча, задыхаясь от усталости, в полной растерянности. Остановились только один раз, чтобы подкрепиться остатками холодной маниоки. Снова пошел дождь. Нас без устали секли его тонкие струйки, но мы уже не обращали на это внимания. Наша отяжелевшая от влаги одежда прилипала к телу и мешала идти. И все-таки мы не сбавляли шаг и к восьми часам вечера увидели Байангу.

Вдалеке мерцали редкие огоньки. В воздухе носились густые запахи маниоки и бензина. Я еще держался на ногах, хотя и с трудом. На меня навалилась гнетущая тоска, она пришла из глубины сердца, как тень кошмарного сна.

«Мы переночуем на виллах одной лесной компании, которая закрылась», — сказал Бекес. Мы прошли через город, где уже погасли огни, и пересекли заросшую тростником долину, по которой причудливо вилась узенькая тропинка. Вдруг она стала шире и перед нами открылась саванна. Впрочем, кроме простора, в темноте ничего нельзя было разглядеть. Мы вышли к западной границе леса.

Показались виллы. Они стояли далеко друг от друга, и поэтому казалось, что они не имеют между собой ничего общего. Вдруг нам преградил дорогу какой-то африканец с электрическим фонарем в руке. Перекинувшись с Бекесом несколькими словами на санго, он отвел нас к обширному жилищу с небольшой верандой при входе. На расстоянии примерно трехсот метров светились окна другого дома. Человек с фонарем объяснил мне, понизив голос:

— Будьте осторожны, на той вилле недавно поселилось чудовище.

— Какое чудовище?

— Отто Кифер, чех. Страшный человек.

— Он болен, не так ли?

Негр посветил мне в лицо фонарем, а потом сказал:

— Да. Очень болен. СПИДом. Вы с ним знакомы?

— Мне о нем рассказывали.

— Этот белый нам всю жизнь испоганил, хозяин. Он все никак не сдохнет.

— Он неизлечим?

— Конечно, — сердито ответил африканец. — Однако это не мешает ему устанавливать здесь свои порядки. Он опасный зверь. Жутко опасный. Здесь это всем известно. Он убил бог знает сколько негров. А сейчас у него в доме полно гранат и автоматического оружия. Он всех нас тут взорвет. Но мы ему не позволим! У меня у самого ружье есть, и я…

Наш гид не стал продолжать. Видно было, что он зол до предела.

— Этот чех живет один?

— За ним ухаживает одна женщина. Из племени мбати. Она тоже больна. — Он замолчал, потом снова заговорил, посветив мне в лицо фонарем: — Ты пришел, чтобы встретиться с ним, хозяин?

Ночной воздух был тяжелым и липким, как густой сироп.

— И да и нет. Мне хотелось бы нанести ему визит. Вот и все. По поручению одного нашего общего друга.

Негр опустил фонарь.

— Странные у тебя друзья, хозяин. — Он вздохнул. — Нам теперь никто не продает мясо. И поговаривают, что, когда Кифер умрет, здесь все сожгут.

Бекес занес вещи в дом. Тина растворилась в ночи. Я дал африканцу денег и задал последний вопрос:

— А аисты? Такие птицы, белые с черным? Они сюда прилетают?

Парень раскинул руки, словно обнимая всю равнину.

— Аисты? Как раз здесь они и живут. Мы в самом центре их территории. Через несколько дней их тут будет тьма-тьмущая. В долине, на берегу реки, около домов — везде. Столько, что ступить будет некуда!

Мое путешествие завершилось. Я прибью в его конечный пункт: здесь были аисты, Луи Антиош, Отто Кифер — и последнее звено алмазной цепи. Я попрощался с африканцем, взял рюкзак и вошел в дом. Он был довольно большой, обставленный низкими столиками и деревянными креслами. Бекес показал мне мою комнату, в дальнем конце коридора, справа. Я открыл дверь и очутился в своей пещере. В центре с потолка свисал длинный и просторный полог, защищавший кровать от москитов. Из складок тюля до меня донесся голос: «Иди сюда, Луи».

Вокруг царила темнота, но я узнал голос Тины.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, задохнувшись.

— Жду тебя.

Она рассмеялась, ее белые зубы сверкнули во тьме. Я улыбнулся в ответ и скользнул под полог, осознавая, что судьба, возможно, в последний раз дает мне отсрочку, прежде чем покарать.

43

Торопливо, двумя-тремя рывками я размотал ее бубу. Ее груди внезапно вынырнули из складок ткани, упругие и выпуклые, как торпеды. Я стал жадно целовать ее курчавый, терпко пахнущий лобок. Не знаю, чего я искал в ней: может, хотел забыться или ощутить ласковое прикосновение, а может, пережить острый приступ раскаяния. По коже Тины пробежала дрожь. Ее длинные стройные ноги раздвинулись, открывая путь в царство, которое я осквернял. Над моей головой раздался ее голос, она что-то сказала на санго, ее тонкие руки обняли меня и заставили подняться, затем обхватили мои бедра и направили их в самую гущу мрака. И тогда я нежно, очень нежно скользнул между ног Тины.

Ее напряженное точеное тело было мускулистым и грациозным. Независимо от сознания, по воле чувств, оно становилось то нежным, то сильным. Тина знала, чем меня взять. Следуя за ней, я погрузился в омут необычных, глубоких, бесконечно повторяющихся движений. Ее пальцы находили самые чувствительные места моей плоти, раскрывали одну за другой все мои тайны. Поглощенный ею, залитый потом и охваченный пламенем, я нежно касался губами ее темных подмышек, ее рта, сверкающего белыми зубами, ее твердых дрожащих сосков. Внезапно — слишком быстро — во мне поднялась крутая волна, и взрыв удовольствия натолкнулся на преграду боли. В тот миг у меня в голове промелькнула целая вереница образов, спаливших дотла мою душу. Я увидел полное насекомых тело Гомун, обожженную шею Сиккова, окровавленное лицо Марселя, трещащий в пламени москитный полог из моего детства. Через несколько секунд все исчезло. Меня целиком охватило наслаждение, которое было сродни смерти.

Тина еще не успела кончить. Она набросилась на мои подмышки, на лобок, лизала, сосала, жадно кусала их, ласкала мою кожу нежным, влажным язычком, и, наконец, ее выгнутое тело наполнилось звериной страстью. Я уже не мог ответить ей. Застонав, Тина сорвала повязку с моей раненой руки и положила мою ладонь себе между ног. Ее розовая плоть так пылала, что казалось, будто она светится в темноте. Она то сильно прижимала, то отпускала мои пальцы, до тех пор, пока не получила удовлетворение, а тем временем моя кровь из открывшейся раны медленно струилась по складкам ее паха. Нас окутали тонкие пряные ароматы. Наверное, это был запах испытанного Тиной удовольствия. Девушка опрокинулась на спину и, чуть живая, вытянулась на постели, словно цветок наслаждения, отравленный собственным нектаром.

Той ночью я совсем не спал. Во время передышек, которые ненадолго давала мне Тина, я размышлял. Я думал о скрытой логике моей судьбы: по мере того, как моя жизнь становилась все более бурной и опасной, она все щедрее одаривала меня ощущениями и сильными чувствами. Мое существование представлялось мне странно симметричным: с одной стороны — грозовое небо, дружба Марселя, ласки Сары и Тины, с другой — бойня на вокзале, ужасный день на оккупированных территориях, изувеченное тело малышки Гомун. Эти события словно выстроились по обе стороны одной и той же дороги, ведущей к концу моего пути. Туда, где наступает предел терпению, где человек согласен умереть, потому что подсознательно отдает себе отчет, что знает слишком много. Той ночью, лежа под москитным пологом, я подумал, что, возможно, скоро умру.

Вдруг раздался какой-то шум. Через несколько секунд он повторился, потом тихое, но назойливое эхо повторилось снова и снова. Этот объемный звук был мне хорошо знаком: так хлопали птичьи крылья. Я посмотрел на часы. Шесть утра. Сквозь стекло сочился чуть заметный утренний свет. Тина спала. Я подошел к окну, распахнул створки и выглянул.

Они прилетели. Нежные, серые от пыли, они осторожно переставляли свои тоненькие лапки. Они опустились на землю все вместе, а теперь разбредались по долине, останавливались возле бунгало, толпой собирались у берега реки, вышагивали среди гибких стеблей тростника. Я понял: мне пора.

— Ты уходишь? — шепотом спросила Тина.

Вместо ответа я вернулся под полог и стал целовать ее лицо. Ее торчащие косички чернели на подушке, а глаза блестели, словно светлячки в вечерних сумерках. В темноте я почти не различал ее тела, невидимого, таинственного, способного опьянить любого, кто сумеет им овладеть. Никогда еще я так не страдал оттого, что мне не дано, проведя руками по этому сладострастному гибкому стеблю, ощутить под пальцами ее плоть, ее нежные ловушки, ее волшебные изгибы и формы.

Я встал, оделся и сунул в карман диктофон, предварительно проверив, работает ли он. Когда я пристегивал кобуру, подошла Тина и обняла меня своими длинными руками. Я понял, что сейчас мы играем вечную сцену проводов воина, всегда одинаковую, независимо от времени и места действия и языка персонажей.

— Возвращайся под полог, — прошептал я. — Там еще остались наши запахи. Почувствуй их и сохрани, маленькая газель. Пусть они всегда живут в твоем сердце.

Тина не сразу поняла смысл моих слов. Потом ее лицо осветилось, и она попрощалась со мной на санго.

Снаружи разгорался мокрый рассвет. Искрились высокие травы, а воздух давно не казался мне таким чистым. Все пространство, насколько хватало глаз, занимали аисты. Все было белым и черным, черным и белым. Птицы исхудали, растеряли перья, устали, но выглядели счастливыми. Пролетев десять тысяч километров, они наконец оказались дома. Я был единственным, кто пришел вместе с ними к финишу, я да еще Кифер — живой мертвец, знавший, чем заканчивается эта кошмарная история. Еще раз проверив, заряжен ли «Глок», я зашагал дальше. Дом чеха четко вырисовывался на фоне реки.

44

Я бесшумно поднялся по ступеням веранды. Войдя в гостиную, я обнаружил женщину мбати, свернувшуюся калачиком на софе и громко храпевшую. Ее толстое лицо некрасиво опухло во сне. Щеки были сплошь покрыты длинными насечками, поблескивающими в тусклом свете раннего утра. Вокруг нее прямо на полу, сбившись в кучу под рваными одеялами, спали дети.

Коридор заворачивал налево. Я удивился, до чего этот дом был похож на тот, откуда я только что вышел. Кифер и я жили на одинаковых виллах. Я осторожно проскользнул по коридору. По стенам бегали сотни ящериц, поглядывая на меня своими недобрыми глазками. В доме стояла неописуемая вонь. Затхлые запахи реки отравляли воздух. Я прошел дальше. Интуиция подсказывала мне, что чех жил в такой же комнате, что и я: последней справа по коридору. Дверь оказалась открыта. Комната утопала в полумраке. В центре под высоким пологом стояла кровать, судя по всему, пустая. На низком столике стояли полупрозрачные флаконы и лежали два шприца. Я еще немного углубился в этот склеп.

— Чего тебе, парень?

Я похолодел. Голос доносился из-за москитной сетки. Только его едва ли можно было назвать голосом. Скорее он напоминал шепот или сипение, прорывающееся сквозь бульканье мокроты и гулкие хрипы. Я с большим трудом разобрал слова и понял, что звук этого голоса будет преследовать меня до конца жизни. Голос произнес:

— Если человек уже мертв, ему ничего нельзя сделать.

Я подошел поближе. Рука, лежавшая на рукоятке «Глока», дрожала: я был напуган, как ребенок. Наконец я разглядел того, кто скрывался за складками тюля. И почувствовал глубочайшее отвращение. Болезнь сожрала Отто Кифера, и сделала это весьма умело. Он представлял собой скелет с небрежно висящей на нем дряблой кожей. У него не осталось ни единого волоска, ни на голове, ни на теле. На лбу, на шее, на предплечьях там и сям виднелись темные пятна и сухие корки. На нем была белая сорочка в грязных разводах, он сидел в постели, как бы подчеркивая, что он пока еще по эту сторону смерти.

Черт его лица мне было не разглядеть, только смутно угадывалось, где у него глаза: в глубине темных впадин поблескивали мутно-желтые искры. На фоне безволосой кожи четко выделялись только высохшие черные губы. Они были полуоткрыты и обнажали опухшие, еще более черные десны. В провале рта виднелись неровные желтые зубы. Этому-то чудовищу и принадлежал услышанный мной голос.

— Закурить есть?

— Нет.

— Сволочь. Зачем ты сюда приперся?

— Я… мне нужно задать вам несколько вопросов.

Кифер хихикнул, и в горле у него забулькало. Струйка коричневатой слюны вытекла прямо ему на рубашку, но он не обратил на это внимания. Он снова заговорил, собравшись с силами:

— Тогда я знаю, кто ты. Ты тот засранец, который копается в наших делах вот уже два месяца. А мы думали, ты на востоке, в Судане.

— Мне пришлось поменять свои планы. Я стал гораздо осмотрительнее.

— И ты сюда тащился, чтобы прижать старого Кифера? Так, что ли?

Я не ответил и незаметно включил диктофон. Изо рта Кифера вырывались низкие хрипы и текла пенистая слюна. Словно какое-то насекомое глухо жужжало, утопая в болоте. Текли томительные секунды. Кифер продолжал:

— Что ты хочешь узнать, малый?

— Все.

— А с какой стати я должен тебе все выкладывать?

Я равнодушным голосом объяснил:

— Потому что ты настоящий бандит. И, как всякий бандит, ты должен уважать кое-какие законы. Например, закон схватки один на один, закон победителя. В Софии я убил человека, болгарина. Он работал на Бёма. Другого наемника, Миклоша Сиккова, я застрелил в Израиле. В Мбаики я вытряс из Мдиае сведения о том документе, что ты заставил его сочинить пятнадцать лет назад. Потом выбил зубы Клеману, и вот я здесь, я нашел тебя, Кифер. Как ни крути, я победил. Я знаю о комбинации с алмазами и аистами. Мне также известно и то, что с апреля этого года вы разыскиваете пропавшие камни. Я знаю, как вы организовали свою сеть. Знаю, что в Израиле вы убили Иддо Габбора, потому что он все раскрыл. Я много чего знаю, Кифер. А сегодня ты у меня на мушке. История с алмазами закрыта. Макс Бём умер, и сам ты долго не протянешь. Я победил, Кифер, и поэтому ты мне все расскажешь.

По-прежнему слышалось только сиплое дыхание Кифера. В темноте казалось, что он просто сопит во сне или, наоборот, что он, угрожающе шипя, как змея, ждет удобного момента, чтобы напасть. Наконец он прошептал:

— Ладно, малый. Давай торговаться.

Под дулом пистолета, разбитый болезнью, Кифер все еще продолжал разыгрывать из себя крутого парня. Чех выложил свои козыри. В его язвительной речи я различил едва заметный славянский акцент.

— Ну, раз ты столько всего знаешь, тебе должно быть известно и то, почему меня прозвали «Тонтон Граната». Под простыней, вот здесь, я держу наготове гранату и в любой момент могу ее взорвать. Одно из двух: или я тебе сегодня утром кое-что расскажу, и ты в знак благодарности пристрелишь меня, — или, если у тебя кишка тонка, я взорву нас обоих, себя и тебя. Прямо сейчас. Отличный случай разом со всем покончить, малыш. Самому, без твоей помощи, это слишком уж трудно.

Я сглотнул слюну. Адская логика Кифера пригвоздила меня к месту. Зачем ему было совершать самоубийство при помощи моего «Глока», если и так жить ему оставалось всего несколько дней? Я произнес:

— Я слушаю тебя, Кифер. В нужный момент моя рука не дрогнет.

Умирающий усмехнулся. На губах у него выступили черные пузыри мокроты.

— Очень хорошо. А теперь раскрой уши пошире. Потому что такую историю, как я тебе расскажу, услышишь не каждый день. Все началось в семидесятых годах. Я был правой рукой Бокассы. Работы у меня было по горло. Тогда досталось всем — от воров до министров. Я выполнил все поручения Бокассы — будь они прокляты! — и получил свою долю. Хорошая настала жизнь. Только вот Бокасса совсем сбрендил. Тут такое началось: и припадки, и отрезанные уши, и жажда власти — в общем, дело принимало скверный оборот.

Весной семьдесят седьмого Бокасса предложил мне поехать в командировку. Он поручил сопровождать Макса Бёма. Я немного знал швейцарца. Мужик он был деловой, только строил из себя борца за справедливость. Хотел чистеньким остаться, хотя по уши увяз в махинациях с кофе и алмазами. В тот год Бём как раз нашел алмазную жилу, где-то за Мбаики.

Я перебил Кифера, сгорая от любопытства:

— Жилу?

— Ну да. Однажды в лесу Бём увидел, как местные таскают прямо из болота роскошные алмазы. Он привез своего знакомого геолога, африканера, чтобы тот все проверил и организовал разработки. Бём-то был честный, а вот Бокасса сомневался в этом. Он вбил себе в голову, что швейцарец хочет его надуть. Тогда мне и поручили руководить той экспедицией, с Бёмом и тем геологом по имени ван Доттен.

— Экспедицией PR-154.

— Точно.

— А потом?

— Все шло по плану. Мы отправились прямиком на юг, за лесопилку ЦААК. Пешком, под дождем, по грязи, с дюжиной носильщиков. Добрались до жилы. Бём и тот педик сделали анализы.

— Педик?

— Ван Доттен был гомосексуалистом. Здоровенный такой голубой африканер, обожал черные задницы и молоденьких рабочих… Может, деточка, тебе подробнее объяснить?

— Продолжай, Кифер.

— Бём и ван Доттен работали несколько дней. Геодезическая съемка, пробы породы, анализы. Все подтверждало предварительные выводы швейцарца. В жиле было полным-полно алмазов.

Алмазов исключительного качества. Некрупных, но идеально чистых. Ван Доттен сразу же прикинул, что прибыль ожидается просто невероятная. В тот вечер мы даже выпили за нашу шахту и наши денежки. Вдруг неизвестно откуда появился этот пигмей. Он принес послание для Макса Бёма. В лесу это обычное дело. Пигмеи ака работают почтальонами. Швейцарец прочел письмо и грохнулся прямо в грязь. Он раздулся, как камера от колеса. И стал помирать от сердечного приступа прямо у нас на глазах. Ван Доттен засуетился. Сорвал с него рубашку и принялся массировать ему грудь. А я поднял листок бумаги. Там сообщалось о смерти мадам Бём. Я даже не знал, что у него есть жена. Сын, тот сразу все понял. Стал нести какую-то чушь, реветь, как младенец, — да он, собственно, им и был. Ему вообще нечего было делать в лесу, где повсюду тучи москитов да болота, полные пиявок.

Мы запаниковали. Ты, парень, только представь, где мы тогда находились. Три дня ходу до поселка ЦААК, четыре — до Мбаики. И если бы только это. Ничто и никто не мог спасти швейцарца. Бём был обречен. Я знал и думал только о том, как бы нам поскорее оттуда выбраться и увидеть хоть клочок неба над головой. Негры смастерили носилки. Надо было сматываться. Но Бём очнулся. Теперь он смотрел на все по-другому. Он просил, чтобы мы пошли на юг. Говорил, что знает одну лечебницу, за границей с Конго. Там есть один врач. Единственный в мире, кто может его спасти. Он плакал и кричал, что не хочет умирать. Сын его поддерживал, ван Доттен тоже ныл. Господи! Мне хотелось прикончить их всех на месте, но носильщики оказались проворнее меня. Они разбежались, не дожидаясь развязки.

Короче, у меня не осталось выбора. Нужно было тащить носилки, да еще поддерживать сынка, который ревел по своей матери. Отцу дали лекарства и тронулись в путь — я, ван Доттен и два Бёма. Веселенькая процессия! Но самое странное то, малыш, что, протопав часов шесть-семь, мы действительно нашли лечебницу. Сума сойти! Огромное здание в чаще леса. При нем лаборатория, и вокруг суетятся негры в белых халатах! Я сразу почувствовал, что тут что-то не так. Что за этим что-то скрывается. В этот момент появился он. Высокий такой мужик лет сорока, довольно красивый. Представляешь, парень, посреди джунглей вдруг возникает этот тип, с замашками аристократа, и говорит невозмутимо: «Что здесь происходит?»

От рассказа Кифера у меня зашумело в висках. Нервы натянулись как струна, а в голове начало сверлить. Я в первый раз услышал об этом враче и спросил:

— Кто он был?

— Не знаю до сих пор. Но тогда я понял, что они с Бёмом знакомы уже давно, что швейцарец и раньше встречался с ним в лесу, наверное, во время предыдущих экспедиций. Бём вопил, лежа на носилках из листьев. Он умолял врача его спасти, сделать хоть что-нибудь, потому что ему неохота умирать. Потом запахло дерьмом. Бём наделал в штаны. Это для меня был удар — увидеть его в таком состоянии. Сволочная штука — жизнь! Мы же с ним считались крутыми парнями, сынок. Чертовыми белыми африканцами! Но лес с нами уже почти разделался. Тогда этот врач наклонился и спросил: "Ты готов на все, Макс? Ты действительно готов на все?" Он говорил так ласково. А выглядел так, словно сошел со страниц светской хроники. Бём вцепился ему в воротник и тихо сказал: «Спаси меня, док. Ты знаешь, что там у меня внутри не работает. Так спаси меня. Сейчас тебе самое время показать, на что ты способен. У нас есть алмазы. Они стоят целое состояние. Они немного севернее отсюда, в земле». Сума сойти! Эти двое разговаривали так, словно вчера расстались. Особенно странным казалось то, что Бём говорил с тем врачом как со специалистом по сердцу. Как тебе это, парень? Среди джунглей!

Кифер замолчал. В комнате постепенно светлело. И все четче вырисовывалось жуткое лицо чеха. Его черные десны поблескивали в полумраке полога. Скулы торчали так, словно готовы были прорвать обтягивавшую их кожу. Внезапно я почувствовал острую жалость к этому убийце с гранатой. Ни один человек на земле не заслуживал того, чтобы превратиться в такую ужасную развалину. Кифер опять заговорил:

— Тогда тот врач обратился ко мне. Он сказал: «Я буду вынужден его оперировать». — «Зачем? — Я обалдел. — Вы спятили, или как?» — «У нас нет выбора, мсье Кифер, — ответил он. — Помогите мне его перенести». Тут я сообразил, что он знает мое имя. Что он знает всех нас, всех троих. Даже ван Доттена. Мы перенесли старину Макса в дом, в большую комнату, облицованную кафелем. Там вроде даже кондиционер жужжал. Очень похоже было на операционную. Стерильность и все такое. Вот только стоял какой-то мерзкий запах, кажется, пахло кровью, и внутри у меня ёкнуло.

Кифер в точности описывал бойню, запечатленную на снимках Бёма. Все детали, одна за другой, вставали на свои места. Я испытал шок, и ноги у меня подкосились. Ощупью добравшись до деревянного кресла, я сел. Кифер хихикнул:

— Ну что, худо тебе, сынок? Ничего, держись. Потому что до главного мы еще не добрались. В первой стерильной комнате нам пришлось принять душ и переодеться. Потом мы вошли во вторую комнату и в глубине за стеклом увидели операционный блок. Там было два металлических никелированных стола. Мы положили Бёма. Врач вел себя спокойно и любезно. Старина Макс вроде утих. Мы вскоре вернулись в первую комнату. Там нас ждал сын. Хирург сказал ему ласково: «Ты будешь мне нужен, молодой человек. Чтобы вылечить твоего папу, мне необходимо взять у тебя немного крови. Это не опасно. Ты абсолютно ничего не почувствуешь». Потом повернулся ко мне и приказал: «Оставьте нас, Кифер. Операция очень сложная. Мне нужно подготовить пациентов». Я ушел, парень. Мозги у меня кипели. Я даже не соображал, где нахожусь. Снаружи лил дождь. Я разыскал ван Доттена. Его всего трясло. Да и сам я чувствовал себя не лучше. Так прошло несколько часов. Наконец, в два часа ночи вышел доктор. Он был весь в крови. Лицо перекошенное, белое как простыня. Под кожей пульсировали вены. Когда я увидел его, то решил, что Бём умер. Но лицо доктора вдруг расплылось в мерзкой улыбочке. Его глаза заблестели в свете керосиновой лампы. Он произнес: «Макс Бём вне опасности». Потом добавил: «Но я не смог спасти его сына». Я вскочил. Ван Доттен обхватил голову руками и пробормотал: «О господи…» Я заорал: «Как это — не смог спасти сына? Ублюдок чертов, что ты наделал? Что ты сделал с малышом, грязный мясник?» Я ворвался в лечебницу, прежде чем тот успел мне ответить. Это был настоящий кафельный лабиринт. Наконец я нашел операционную. Ее охранял черномазый, вооруженный АК-47. Но я все разглядел через стекло: здесь произошла настоящая резня.

Все плитки были в крови. Со стен стекали красные капли. На столах стояли кровавые лужи. Я никогда не думал, что из человека может вытечь столько крови. И повсюду этот мерзкий запах падали. Я просто остолбенел.

В глубине комнаты, в темном углу спокойно спал старина Макс, укрытый белой простыней. А вот молодой Бём лежал гораздо ближе ко мне. От него осталась только куча развороченного мяса и внутренностей. Ты знаешь, парень, что я за человек. Я не боюсь смерти и всегда любил делать людям больно, особенно неграм. Но такого я никогда не видел, ни прежде, ни потом. Тело было изрезано во всех направлениях. Некоторые раны я даже не смог толком рассмотреть. У мальчонки грудь была распахана от горла до лобка. Кишки вылезли наружу и свисали с живота.

Тут и дурак бы понял, что сотворил этот хирург. Он вырезал сердце мальчика и вставил его в тело отца. Конечно, это гениально — проделать такое прямо в джунглях. Но то, что было у меня перед глазами, никто не назвал бы работой гения. Такое мог устроить только сумасшедший, или проклятый нацист, или черт его знает кто. Клянусь, парень, я не мог этого вынести. За пятнадцать лет не прошло ни одной ночи, чтобы я не вспоминал об этом. Я подошел еще ближе, к самому стеклу. Я хотел увидеть лицо молодого Бёма. Голова его была вывернута совершенно неестественно, на сто восемьдесят градусов. Я рассмотрел его глаза, выпученные, полные ужаса. Мальчику заклеили рот. Я понял, что мерзавец резал его по живому, без наркоза. Я вынул ствол и вернулся на улицу. Мясник уже ждал меня, а с ним — четверо черномазых, вооруженных до зубов.

Они направили на меня фонари, и я сразу ослеп. Послышался сладенький голос доктора, буквально сверливший мне мозги: «Будьте благоразумны, Кифер. Не делайте лишних движений, а не то я пристрелю вас, как собаку. Теперь вы соучастник убийства ребенка. Это гарантирует вам смертный приговор, как в Конго, так и в Центральной Африке. Однако если вы будете следовать моим указаниям, не случится никакого скандала и, возможно, вы даже прилично заработаете». И врач объяснил, что мне следует сделать. Я должен отвезти тело сына Бёма в Мбаики и с помощью черного врача состряпать официальный документ. И за это я получу несколько миллионов франков старыми. Это для начала. Потом я, скорее всего, поучаствую в более выгодном деле. Выбора у меня не было. Я привязал тело Филиппа Бёма к носилкам и с двумя неграми, тащившими их, отправился к поселку ЦААК. Старшего Бёма я оставил в руках того психа. Ван Доттен удрал. Я добрался до своего грузовика и покатил в Мбаики, увозя тело малыша. История вышла отвратительная, и я мечтал, чтобы лес сожрал чокнутого врача вместе со всем этим кошмаром.

Вот так и получилось, что в ту ужасную ночь Бём, Кифер и ван Доттен помимо своей воли продали душу дьяволу. Раньше я даже не представлял себе, что этим трио может дирижировать кто-то четвертый. С августовской ночи 1977 года трое белых оказались под неусыпным надзором. Титановая капсула, вшитая в тело Макса Бёма, теперь обрела смысл: это было доказательство — своего рода «автограф» доктора, предмет, подтверждающий совершение преступления и позволяющий хирургу держать в своей власти Бёма, а через него и двух остальных.

— Я знаю, Кифер, что было дальше, — произнес я. — Мдиае во всем сознался. Ты продиктовал ему текст отчета о вскрытии и поехал с телом мальчика в Банги. Что произошло там?

— Я наплел Бокассе какую-то чушь. Сказал, что на нас напала горилла, что она убила молодого Бёма, а старый Бём уехал на родину через Браззавиль. Это выглядело подозрительно, но Бокассе было плевать. Его тогда волновало только одно: что мы нашли алмазы. Оставалось всего три месяца до его коронации. Он везде искал камни. Для своей «императорской короны». В строжайшем секрете в джунгли тут же снарядили геологическую партию. Я руководил строительством. Уже в начале октября мы нашли потрясающие камни. Их сразу отправили на огранку в Антверпен.

— А когда ты снова встретился с Бёмом?

— Через полтора года, в январе семьдесят седьмого, в Банги. Я не поверил своим глазам. Старина Макс ужасно похудел. Он двигался медленно, осторожно. И волосы стали еще белее, чем раньше. Мы нашли тихий уголок на берегу Убанги и сели поговорить. В городе было неспокойно: уже вовсю начались студенческие демонстрации.

— Что сказал тебе Бём?

— Он предложил одно дело, самое странное из тех, что мне когда-либо предлагали. Вот что вкратце он мне сказал: «Кифер, Бокассе скоро конец. Его смещение — вопрос нескольких недель. Никто, кроме меня и тебя, не знает истинных возможностей ЦАГПО. Ты руководишь прииском. Ты следишь за работниками и контролируешь добычу. Мы-то с тобой знаем, как все устроено там, в джунглях, правда? Ничто тебе не помешает припрятывать самые хорошие камни. Никто не приедет проверять, что на самом деле достают из болота». Ты представляешь, парень: Бём, этот африканский праведник, предлагал мне сбывать алмазы налево. Ничего не скажешь, та «операция» в корне его изменила. Ну вот, дальше он сказал: «Для меня с Африкой покончено. Я не хочу сюда возвращаться. Никогда. Но я могу получать твои камни в Европе и продавать их в Антверпене. Как тебе это?» Я стал думать. Контрабанда алмазов — дело соблазнительное, особенно при моей работе: сидишь сутками в дерьме да только и смотришь, как богатство уплывает в чужие руки. И все же я знал, что придется рисковать. Я спросил: «А курьеры, Бём? Кто станет перевозить алмазы?» Бём мне ответил: «Вот в этом-то и суть, Кифер. У меня есть курьеры. Такие, которых никто никогда не выследит и не арестует. Курьеры, не нуждающиеся ни в самолетах, ни в кораблях, ни в каком-либо другом транспортном средстве. Им не надо проходить ни таможню, ни паспортный контроль». Я лишь молча смотрел на него. Тогда он предложил мне поехать на запад, в Байангу, чтобы познакомить меня с «перевозчиками». Там, в долине, мы увидели тысячи аистов, собиравшихся улетать в Европу. Швейцарец дал мне свой бинокль и показал мне одну птицу с кольцом на лапке. Бём мне сказал: «Кифер, я занимаюсь аистами вот уже двадцать лет. Когда они в марте возвращаются в Европу, я встречаю их, кормлю, кольцую их птенцов. Двадцать лет я изучаю маршруты их перелета, циклы их жизни и еще множество подобных вещей. Я увлекаюсь этим с самого детства. А теперь мои занятия могут принести нам выгоду, да такую, что никому и не снилась. Посмотри на эту птицу».

И он показал мне окольцованного аиста. «Представь себе, что я спрячу у него в колечке один или несколько сырых алмазов. Что произойдет? Через два месяца алмазы окажутся в Европе, в специально подготовленном гнезде. Это абсолютно верный расчет. Аисты каждый год непременно возвращаются в одно и то же гнездо. Если применить этот метод ко всем окольцованным аистам, можно без проблем переправлять тысячи драгоценных камней. Весной я разыщу наших аистов и заберу у них алмазы. Останется только поехать в Антверпен и продать камни».

Так проект швейцарца стал вдруг вполне конкретным. Я спросил: «У меня-то какая будет роль?» Бём ответил: «Во время сезона добычи ты забираешь себе самые лучшие камни. Потом едешь в Байангу и прячешь их в кольца на лапках аистов. Я дам тебе ружье и парализующие пули. Ты хороший стрелок, Кифер. Вся работа отнимет у тебя не больше двух недель. Каждый год будешь получать по десять тысяч долларов». Сущие крохи по сравнению с тем, какой доход могла принести эта комбинация. Но швейцарец объяснил мне, что он в деле не один. Тогда я понял, что в действительности затевается.

План разработали другие люди. Идея принадлежала тому гнусному лекарю из джунглей. Мы были у него в руках, и он мог заставить нас наладить эту контрабанду. Точно такой же канал в то же самое время создавался в Южной Африке, только там мою роль играл ван Доттен. Я согласился войти в дело. Что было дальше, тебе известно, Эксперимент с алмазами прошел блестяще. Каждый год я привязывал к лапам аистов примерно тысячу камешков. Моя доля перечислялась на номерной счет в швейцарском банке. Схема работала исправно, как на востоке, так и на западе. До апреля нынешнего года…

Кифер смолк. Его губы издали какой-то чмокающий звук, а тело судорожно изогнулось, словно от внутренней боли. Кифер откинулся на подушки, потом снизу вверх скользнул по мне взглядом из глубины запавших глазниц.

— Извини, малыш. Мне пора приложиться к бутылочке.

Кифер взял с маленького столика шприц и один из флаконов и достал ампулу с дозой морфина. Несколькими движениями он наполнил шприц. Руки его не дрожали. Он взял полоску коричневатой резины, вытянул левую руку и задрал рукав. Его рука была сплошь усыпана темными бугристыми пятнами, похожими на засохшую кровь: они были словно причудливая группа островов в море молочного цвета. Кифер умело наложил жгут, зажав шприц между губами. Вены быстро вздулись. Кифер ощупал их кончиком иголки в поисках подходящего места для укола. И резко вонзил иглу. Под действием препарата он скорчился и замер. Луч света упал на его белесоватый лысый череп, напоминавший блестящий валун. Под кожей чуть заметно сокращались суставы. Текли секунды. Потом Кифер обмяк. Наркотик подействовал, и старик, издав глухой смешок, откинулся в тень полога.

Я напряженно размышлял над последними словами чеха. Да, я знал, что произошло потом. В апреле этого года аисты с востока не вернулись в Европу. Бём запаниковал и снарядил на поиски двух своих подручных. Те проследовали по маршруту перелета, но ничего не обнаружили. Они только убили Иддо — единственного, кто мог дать им какую-либо информацию. Позже Максу Бёму пришла мысль отправить меня в такое же путешествие, послав по моему следу двух болгар и поручив им убрать меня, если я стану проявлять «излишнее любопытство». Таким образом, он вынес мне приговор, все же надеясь на то, что я раздобуду хоть какие-то сведения об аистах. Между тем главный вопрос так и остался неразрешенным: почему именно я? Может, Кифер смог бы на него ответить. Словно прочитав мои мысли, чех сам спросил меня:

— А ты-то, малыш, с какой стати отправился вслед за птицами?

— Я действовал по приказу Бёма.

— По приказу…

Кифер залился мрачным, хлюпающим смехом: из его рта вылетали еле слышные жуткие звуки, и на рубашку струйками стекала черноватая слюна. Он повторял:

— По приказу Бёма… по приказу Бёма…

Я повысил голос, чтобы заглушить его бульканье:

— Не знаю, почему он выбрал меня, ведь я ничего не смыслю в орнитологии и, главное, не имею отношения к вашей системе. Но получается, что Бём натравил меня именно на вас, как собаку, в непонятной мне смертельной игре.

Кифер вздохнул:

— Теперь это уже не важно. В любом случае с нами все было кончено.

— Кончено?

— Бём-то умер, сынок. А без него все развалилось. Только ему были известны все гнезда, все номера. Он унес с собой в могилу эту схему. И нас вместе с ней. Потому что мы стали не нужны, а знаем слишком много.

— Кто это — мы?

— Я, ван Доттен и болгары.

— Ты из-за этого спрятался в Байанге?

— Ну да. И, как выяснилось, вовремя. Но только я сюда приехал, как меня скрутила болезнь. Ирония судьбы, парень. СПИД в шестьдесят лет — это ж можно со смеху помереть!

— А что с ван Доттеном?

— Я не знаю, где он. Чтоб он сдох.

— Кто тебе угрожает, Кифер?

— Система, лекарь — не знаю кто. Мы часть чего-то очень большого, чего-то интернационального, сечешь? Я уже десять лет торчу в своей дыре. Но мне нечего тебе сказать про эту организацию. Я поддерживал связь только с Бёмом.

— Тебе что-нибудь говорит название «Единый мир»?

— Что-то припоминаю. У них здесь миссия, около лесопилки ЦААК. Там живет монашка, которая лечит пигмеев. Я такими вещами не интересуюсь.

Операции без наркоза, похищение сердец — все это было за пределами мира Кифера. Тем не менее, я продолжал настойчиво его расспрашивать:

— У Сиккова был паспорт ООН. Возможно ли, чтобы он без твоего ведома работал на «Единый мир»?

— Вполне возможно.

— Ты в курсе, что в мае этого года в Болгарии был убит цыган из Сливена, Раико Николич?

— Нет.

— А что десять дней назад убили Гомун, девочку-пигмейку из Зоко, селения рядом с прииском ЦАГПО?

Кифер приподнялся:

— Рядом с прииском?

— Не изображай невинность, Кифер. Ты отлично знаешь, что твой лекарь вернулся в ЦАР. Он даже пользовался твоим вертолетом.

Кифер упал на подушки. Он пробормотал:

— Ты действительно много чего знаешь, парень. Десять дней назад Бонафе передал мне послание. Док вернулся в Банги. Он, наверное, искал алмазы.

— Алмазы?

— Урожай этого года — нужно же вывезти камни любым способом. — Кифер хихикнул. — Только док меня не нашел.

Я решил его попугать:

— Он тебя не нашел, потому что не искал.

Чех снова поднялся.

— Что это ты мелешь, парень?

— Он не за алмазами приехал, Кифер. Для него деньги — это только средство. Второстепенная вещь.

— А зачем тогда он поперся в эту негритянскую дыру?

— Он приехал за Гомун, чтобы забрать сердце пигмейки.

Больной выдохнул:

— Черт! Я тебе не верю!

— Кифер, я видел тело девочки.

Чех, видимо, задумался.

— Он приехал не из-за меня. Вот дерьмо… Значит, я могу умереть спокойно.

— Ты еще не умер, Кифер. Ты больше с тех пор не видел этого доктора?

— Ни разу.

— Ты не знаешь его имени?

— Нет, говорю тебе.

— Он француз?

— Он говорит по-французски, это все, что мне известно.

— Без акцента?

— Без акцента.

— Как он выглядит?

— Высокий мужик Лицо худое, лоб с залысинами, волосы седые. Рожа у него словно каменная.

— И все?

— Отстань от меня, парень.

— Где скрывается этот доктор?

— Где-нибудь скрывается, в какой-нибудь стране мира.

— А Бём знал, где живет этот врач?

— Думаю, да.

Голос у меня дрожал:

— Так где же?

— Не знаю.

Я оттолкнулся от кресла и встал. В комнате стало жарко — так жарко, что впору железу расплавиться. Кифер проскрипел:

— А как же наш уговор, сволочь?

Я уставился на него.

— Не волнуйся.

Я вытянул руку и взвел курок «Глока». Кифер просипел:

— Стреляй, педик.

Я заколебался. И тут внезапно заметил под простыней очертания гранаты и пальцев Кифера, зацепивших чеку. Я сомкнул руки и выстрелил. Полог всколыхнулся. Кифер почти беззвучно разлетелся на куски, забрызгав белый тюль кровью и почерневшими мозгами. Я услышал, как за окном, неистово захлопав крыльями, торопливо поднялись в воздух аисты.

Прошло несколько секунд, прежде чем я решился раздвинуть складки тюля. От Кифера остался только изуродованный скелет, привалившийся к подушке: немного плоти и крови да осколки костей. Граната в целости и сохранности лежала под измятой простыней. Я заметил, что по месиву, оставшемуся от чеха, рассыпались маленькие алмазы и металлические колечки — «урожай» этого года. Я не стал трогать это богатство, забрав только одно из колечек.

Я вышел в коридор. Внезапно разбуженная женщина-мбати бежала ко мне. Размахивая руками, малыши семенили за ней, держась за ее юбку. Женщина смеялась и плакала: чудовище погибло. Я оттолкнул их локтем. По стенам все так же носились ящерицы, напоминавшие отвратительную зеленую лепнину. Я выскочил наружу. Меня ослепило солнце, и я остановился. Потом, пошатываясь, медленно спустился по ступенькам и уронил «Глок» на красную землю.

Все закончилось — и только начиналось.

Издали мне навстречу по высокой траве бежала Тина.

V

Осень в аду

45

Четыре дня спустя ранним утром я вернулся в Париж. Наступило 30 сентября. Большая квартира на бульваре Распай показалась мне маленькой и тесной. Я отвык от замкнутых пространств. Я собрал почту, скопившуюся за последние две недели, потом вошел в кабинет, чтобы прослушать автоответчик. Я услышал голоса друзей и знакомых, обеспокоенных моим долгим отсутствием. От Дюма не было ни одного сообщения. Его молчание показалось мне странным. Но еще больше меня удивил очередной звонок Нелли Бреслер. За двадцать пять лет воспитания на расстоянии она никогда так часто мне не звонила. Откуда эта внезапная забота?

Было шесть часов утра. Я слонялся по квартире и чувствовал нечто вроде головокружения. Это невероятно, что я оказался здесь, среди этого комфорта, после того, что со мной приключилось. Передо мной прошли картины последних дней в Африке. Мы с Бекесом закапываем в долине тело Отто Кифера, завернутое в окровавленный москитный полог — вместе с его алмазами. Неприятности с полицейскими в Байанге: я объяснил им, что Кифер застрелился из автоматического пистолета, спрятанного у него под подушкой. Прощание с Тиной: в последний раз я держал ее в объятиях на берегу реки.

После поездки в Африку что-то прояснилось, а что-то еще больше запуталось. Свидетельство Отто Кифера поставило точку в деле об алмазах. Двое из главных действующих лиц умерли. Ван Доттен, должно быть, скрывается где-то в Южной Африке. Сара Габбор все еще где-то скитается, возможно, уже продав свои алмазы. Теперь она стала богатой женщиной, но, как и прежде, подвергалась опасности. Сейчас убийцы, наверное, ходят за ней по пятам. Алмазная цепочка оборвалась на рассказе Кифера — но разветвленная, прекрасно налаженная и продуманная сеть продолжала существовать.

Оставался еще африканский «лекарь», вдохновитель этого грандиозного заговора.

В течение добрых пятнадцати лет этот человек крал сердца, резал по живому свои жертвы, настигая их в разных концах планеты. Предположение о незаконной торговле человеческими органами оказалось правильным, однако кое-какие детали свидетельствовали о том, что истина гораздо сложнее. Почему этот хирург орудовал с таким садизмом? Зачем он производил такой тщательный отбор, разъезжая по всему миру, если контрабанду органов можно было наладить прямо в одной из стран, где он работал? Или он искал определенную группу тканей?

К нынешнему моменту у меня осталось только два основных направления поисков.

Первое: лекарь и Макс Бём познакомились в экваториальном лесу, во время одной из экспедиций швейцарца, между 1972-м и 1977 годом. Следовательно, хирург некоторое время жил в Конго или в Центральной Африке — и, конечно, не всегда обитал в джунглях. Я мог бы отыскать его следы на таможнях или в больницах этих стран — но как раздобыть такие сведения, не обладая официальными полномочиями? Еще я мог расспросить европейских специалистов по сердечной хирургии. Профессионал такого класса, сумевший в 1972 году пересадить сердце Максу Бёму прямо в джунглях, — явление исключительное. Имелась реальная возможность напасть на след этого виртуоза, зная, что он — франко-говорящий и когда-то работал в странах Центральной Африки. Тут я вспомнил о докторе Катрин Варель, делавшей вскрытие тела Бёма и помогавшей Дюма в расследовании.

Вторым направлением был «Единый мир». Убийца имел доступ к колоссальному банку данных о результатах обследования пациентов и таким образом находил свои жертвы в любом уголке планеты. На месте он использовал вертолеты, стерильные палатки и другое сложное оборудование медицинских центров. Если этот человек так смело действовал, значит, он наверняка занимал важный пост в организации. Следовательно, необходимо было добраться до картотеки кадров «Единого мира». Я сличил бы эти сведения с полученными в Африке, и тогда, возможно, мне бы открылось заветное имя во всем блеске совпадений. И снова то же препятствие — отсутствие официального статуса. Я не обладал никакой властью, не выполнял никакого особого поручения. Дюма предупреждал меня: на гуманитарную организацию, получившую мировое признание, так просто не покушаются.

Решительно, мое частное расследование зашло в тупик. Я чувствовал себя разбитым, страдал от угрызений совести и от одиночества, никогда прежде не казавшегося мне таким безысходным. То, что я до сих пор жив, было просто чудом. Мне следовало срочно просить помощи у полиции, чтобы вступить в схватку с кровавой подпольной системой. Было семь часов утра. Я позвонил домой Эрве Дюма. Никакого ответа. Я заварил чай, уселся в гостиной и постарался разобраться в своих туманных мыслях. На столике была свалена кипа корреспонденции: приглашений, писем от коллег по университету, интеллектуальных журналов, ежедневных газет… Я вытащил несколько последних номеров «Монд» и стал рассеянно их просматривать.

Не прошло и минуты, как я, остолбенев, уже читал следующую заметку:

УБИЙСТВО НА АЛМАЗНОЙ БИРЖЕ

27 сентября в помещении знаменитой Алмазной биржи, в Антверпене было совершено убийство. В одном из верхних залов биржи молодая израильтянка Сара Габбор, вооруженная автоматическим пистолетом «Глок» австрийского производства, застрелила инспектора швейцарской федеральной полиции Эрве Дюма. Ничего не известно ни о мотивах, побудивших молодую женщину совершить преступление, ни о происхождении редких алмазов, которые она в тот день собиралась продать.

В то утро, 27 сентября, около девяти часов, на Алмазной бирже все шло как обычно. Открывались офисы, все инструкции по безопасности были соблюдены, стали прибывать первые покупатели. Именно здесь, да еще на нескольких биржах в Антверпене, продается и покупается двадцать процентов алмазной продукции, не проходящей по традиционным каналам, контролируемым южноафриканской империей «Де Вире».

Примерно в десять тридцать высокая и светловолосая молодая женщина поднялась на второй этаж и вошла в главный зал, держа в руке кожаную сумочку. Она направилась к офису одного из торговцев и протянула ему белый конверт, содержавший несколько десятков некрупных алмазов исключительной чистоты. Покупатель, коммерсант израильского происхождения (он пожелал сохранить свое имя в тайне), узнал молодую женщину. Уже целую неделю она приходила через день и приносила ему одно и то же количество алмазов неизменно высокого качества.

Однако в то утро в дело вмешался еще один персонаж. К женщине подошел человек лет тридцати и что-то шепнул ей на ухо. Та мгновенно повернулась и выхватила из сумочки пистолет. Она выстрелила без колебаний. Человек рухнул, получив пулю прямо в лоб.

Молодая женщина попыталась скрыться. Угрожая оружием подоспевшим охранникам, она спокойно отходила, пятясь назад. Однако она не была знакома со сложной системой безопасности биржи. Как только она достигла вестибюля второго этажа, вокруг нее мгновенно сомкнулись бронированные стекла, отрезав ей путь к отступлению. Оказавшись в ловушке, женщина услышала традиционный приказ бросить оружие и сдаться. Убийца его выполнила. Бельгийские полицейские тут же ее арестовали, поднявшись на лифтах к стеклянной ловушке.

До настоящего момента служба безопасности и бельгийские полицейские, в том числе специалисты по контрабанде алмазов, изучают сцену преступления, записанную камерами наблюдения. Никто не может понять причин этого молниеносного убийства. Личности его участников окончательно завели полицию в тупик. Жертвой стал инспектор швейцарской федеральной полиции по имени Эрве Дюма. Этот молодой полицейский — его возраст 34 года — служил в комиссариате города Монтрё. Что он делал в Антверпене, оформив отпуск на две недели? Если он намеревался арестовать молодую женщину, то почему не предупредил службу безопасности биржи?

В этом деле много необъяснимого, но самая большая тайна — личность убийцы. Сара Габбор, 28 лет, работница киббуца, жила в районе Бейт-Шеана, в Галилее, близ иорданской границы. В настоящий момент остается неясным, откуда у этой женщины, работавшей в рыбном хозяйстве, могли взяться алмазы, стоимость которых оценивается в целое состояние…

Я в ярости скомкал газету. Снова на авансцену вышло насилие. Снова пролилась кровь. Вопреки моим советам, Дюма решил сыграть роль по-своему. Он угрожал Саре, в лучших традициях полицейского-недотепы. А Сара, не колеблясь, пристрелила инспектора. Дюма погиб, Сара оказалась за решеткой. Единственным утешением во всей этой кровавой истории было то, что моя юная возлюбленная отныне находилась в безопасности.

Я поднялся и прошел в кабинет. Машинально застыл у окна и, соблюдая предосторожность, отодвинул штору. Сады Американского центра, примыкавшие к моему дому, были разрыты. На месте зарослей кустарников и маленьких рощиц теперь красовались черные борозды, оставленные бульдозерами. Уцелело лишь несколько деревьев. Мне срочно, очень срочно нужно было повидать Сару Габбор. Именно так я мог наладить первый реальный контакт с международной полицией.

46

Утро я провел как на пожаре. Я без конца звонил по телефону: в международную справочную службу, в посольства, в суды. Рассылал факсы с просьбой дать мне разрешение на свидание с Сарой, помещенной в женскую тюрьму в Гаусхорене, пригороде Брюсселя. К полудню я предпринял все, что мог. Нескольким чиновникам я намекнул на то, что располагаю важной информацией, способной пролить свет на дело Сары. Это была рискованная игра: либо меня примут всерьез, и тогда последствия моего решения могут обернуться против меня, либо меня примут за сумасшедшего и мою просьбу никогда не удовлетворят.

В одиннадцать часов я в очередной раз позвонил в международную справочную. А еще через несколько секунд набрал двенадцатизначный номер больницы в Монтрё, где двадцатого августа произвели вскрытие тела Бёма. Я попросил к телефону доктора Катрин Варель и вскоре услышал энергичное «алло!».

— Доктор Варель, это Луи Антиош. Вы меня не помните?

— Нет, — ответила женщина.

— Мы встречались месяц назад, в вашей клинике. Я тот человек, который обнаружил тело Макса Бёма.

— Ах да. Кажется, орнитолог?

Я не понял, о ком она говорит: обо мне или о Бёме.

— Совершенно верно. Доктор Варель, мне нужны некоторые важные сведения, имеющие отношение к этой смерти.

Я услышал, как щелкнула металлическая крышка зажигалки.

— Я вас слушаю. Если в моих силах вам помочь…

Собравшись было начать разговор, я внезапно понял, что мои слова могут показаться полным абсурдом.

— Мне трудно все вам объяснить по телефону. Лучше встретиться, и как можно скорее.

Катрин Варель была женщиной хладнокровной. Она ответила без малейших колебаний:

— Что ж, приезжайте сегодня после полудня, если сможете. Самолет в Лозанну вылетает примерно в час из аэропорта Орли. Я буду ждать вас в клинике в три часа.

— Я приеду. Спасибо, доктор.

Прежде чем уехать, я позвонил доктору Джуричу в Софию. Безуспешно промучившись четверть часа, я наконец услышал четкие сигналы. После семнадцати гудков мне ответил сонный голос:

— Алло?

Это был Милан Джурич, должно быть, пробудившийся от послеобеденного сна.

— Доктор, это Луи Антиош, человек с аистами.

Несколько мгновений доктор молчал, потом произнес густым голосом:

— Антиош? Я много думал о вас с тех пор, как мы встретились. Вы по-прежнему расследуете смерть Райко?

— Еще усерднее, чем раньше. Думаю, я нашел убийцу.

— Вы знаете…

— Да. По крайней мере, я напал на его след. Смерть Райко — на счету отлично налаженной системы, истинные цели которой мне пока не ясны. Однако я абсолютно уверен в том, что ее сети раскинуты по всему миру. В других странах имели место точно такие же убийства. Чтобы остановить резню, мне нужна ваша помощь.

— Я вас слушаю.

— Мне необходимо знать группу HLA Райко.

— Это просто. Отчет о вскрытии по-прежнему у меня. Не кладите трубку.

Я услышал, как он открыл ящик и зашелестел бумагами.

— Вот. По международной классификации, его тип HLA — Aw19,3-B37,5.

Мое сердце сжалось. Та же группа, что у Гомун. Это не может быть простым совпадением. Я пробормотал:

— Это какая-то редкая группа, или она имеет какую-то особенность?

— Даже не представляю. Я не специалист в этой области. Кроме всего прочего, существует огромное количество групп тканевой совместимости, и я не понимаю…

— Вы сможете откуда-нибудь отправить факс?

— Да. Я знаком с директором одного научного центра, и…

— Вы не могли бы прямо сегодня прислать мне копию вашего отчета?

— Конечно. Но что происходит?

— Сначала запишите мои координаты, доктор.

Я продиктовал номера телефона и домашнего факса, потом продолжил:

— Послушайте, Джурич. Некий хирург ухитряется воровать сердца у людей, живущих в разных концах планеты. Я лично принимал участие во вскрытии одной девочки: ее тело искромсали так же, как тело Райко, и произошло это в самом центре Африки. Человек, о котором я вам рассказываю, — чудовище. Он кровожадный зверь, но я думаю, Джурич, в его действиях есть некая скрытая логика, понимаете?

И услышал в трубке басовитый голос:

— Вы знаете, кто он?

— Нет. Но вы оказались правы: он исключительно талантливый хирург.

— Какой он национальности?

— Француз. Может быть, и нет, но точно франко-говорящий.

Судя по всему, карлик задумался. Потом заговорил:

— Что вы собираетесь делать?

— Продолжать поиски. Вот-вот я должен узнать новые важные детали.

— Вы предупредили полицию?

— Еще нет.

— Антиош, я хочу задать вам один вопрос.

— Какой?

В трубке затрещало. Карлик заговорил громче:

— Когда вы были в Софии и заезжали ко мне, я сказал, что ваше лицо мне кого-то напоминает.

Я ничего не ответил. Джурич продолжал настаивать:

— Я долго думал об этом сходстве. Думаю, речь идет о враче, с которым я познакомился в Париже. Никто из ваших родственников не занимается медициной?

— Мой отец был врачом.

— Его фамилия тоже была Антиош?

— Конечно. Джурич, у меня очень мало времени.

Карлик продолжал:

— Он практиковал в Париже в шестидесятые годы?

Мое сердце стучало где-то в горле. Очередное упоминание об отце вызвало у меня глухую тоску.

— Нет. Мой отец всегда работал в Африке.

Издалека вновь послышался голос Джурича:

— Он жив? Ваш отец сейчас жив?

Опять начались помехи. Я поспешил закончить наш разговор, отвечая резко и отрывисто:

— Он погиб в последний день шестьдесят пятого года. Во время пожара. Вместе с моей матерью и братом. Все трое погибли.

— Этот пожар и опалил ваши руки?

Я опустил ладонь на рычаг и оборвал связь. Когда кто-то упоминал о моих родителях, мне становилось страшно, меня охватывал безотчетный ужас. Я не понял, к чему клонит карлик со своими расспросами. Как он мог познакомиться с моим отцом в Париже? Джурич учился на медицинском факультете, на улице Сен-Пэр, но в шестидесятые годы он ведь был еще ребенком.

Одиннадцать тридцать. Я поймал такси и помчался в аэропорт. В самолете я прочитал еще несколько газет. В большинстве из них были напечатаны небольшие заметки о происшествии с алмазами, но ничего нового не сообщалось. В основном они писали о дипломатических сложностях, связанных с этим запутанным делом: жертва — швейцарский полицейский, убийца — израильская девушка, преступление совершено в бельгийском городе. Также цитировались высказывания послов Швейцарии и Израиля в Брюсселе: они выражали «недоумение» и «искреннее желание как можно скорее выяснить причины этой трагедии».

В Лозанне я взял напрокат автомобиль и отправился в Монтрё. После разговора с Джуричем меня все еще мучило какое-то тревожное чувство. Меня тяготила неопределенность, но в то же время я боялся того, что мне предстояло узнать, и как можно быстрее. Кроме того, меня не отпускали воспоминания об Африке. Лучезарная ночь в объятиях Тины, кружева лиан вдоль тропинки, ведущей в Байангу, искрящиеся струи дождя — и тело Гомун, лицо Отто Кифера, отец и сын Бёмы с их общей страшной судьбой, сестра Паскаль… А на заднем плане, за всеми ними, — тот самый хирург. Без имени, без лица.

Доктор Варель уже ждала меня в клинике. Я снова увидел ее лицо в красноватых прожилках, почувствовал запах крепких французских сигарет. Я начал без обиняков:

— Доктор, после смерти Макса Бёма вы сотрудничали с инспектором Дюма, кое в чем ему помогая.

— Да, это так.

— Я тоже работал с инспектором. И теперь мне нужна определенная информация.

Женщина поморщилась. Она зажгла сигарету, выпустила струю дыма и спросила:

— С чего бы это? Вы ведь не из полиции.

Я выпалил:

— Макс Бём был моим другом. Я пытаюсь разобраться в его прошлом, пусть даже после его смерти. И некоторые детали имеют для меня очень большое значение.

— Почему инспектор Дюма сам мне не позвонил?

— Эрве Дюма нет в живых, доктор. Его застрелили, и обстоятельства его гибели напрямую связаны со смертью Макса Бёма.

— Что вы говорите?

— Купите сегодняшние газеты, доктор, и вы сможете сами убедиться, что я сказал вам правду.

Катрин Варель замолчала. Прошло какое-то время, прежде чем она произнесла уже не таким уверенным голосом:

— Какова ваша роль во всей этой истории?

— Я действую в одиночку. Рано или поздно полиция обязательно начнет следствие. Вы согласны мне помочь?

Изо рта доктора вылетело целое облако дыма. Наконец она спросила:

— Что вы хотите знать?

— Вы, наверное, помните, что Макс Бём перенес трансплантацию сердца. Хирургическое вмешательство, судя по всему, имело место более трех лет назад. А между тем вы так и не нашли никаких упоминаний об этой операции ни в Швейцарии, ни где-либо еще. Вы также не смогли узнать имя врача, лечившего орнитолога.

— Совершенно верно.

— Похоже, я напал на след хирурга, сделавшего эту пересадку. Его личность весьма необычна. Более того, она ужасна.

— Объясните, что вы хотите сказать.

— Этот человек — специалист в области кардиохирургии, настоящий виртуоз. Но вдобавок он еще и опасный преступник.

— Послушайте, мсье Антиош, не знаю, почему я вообще вас слушаю. У вас есть доказательства, или это одни слова?

— Доказательства есть. Со времени нашей первой встречи я много путешествовал по миру, стараясь воссоздать жизнь Макса Бёма. Так я и раскрыл обстоятельства сделанной ему пересадки.

— Где и как ее сделали?

— В Центральной Африке, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Бёму вшили сердце его собственного сына, убитого ради такого случая.

— Господи! Вы это серьезно?

— Доктор, вспомните об исключительной совместимости тканей реципиента и донорского органа. Вспомните также титановую капсулу: с помощью нее хирург специально оставил свой «автограф», чтобы держать Бёма в своей власти.

Катрин Варель закурила очередную сигарету. Пока еще хладнокровие ей не изменило. Она спросила:

— Вы знаете, кто этот человек?

— Нет. Но он продолжает оперировать — то в одной стране, то в другой. По непонятным причинам он уже похищал и продолжает похищать сердца у живых людей в разных концах планеты. Он располагает колоссальными возможностями.

— Вы хотите сказать, речь идет о торговле человеческими органами?

— Не знаю. Интуиция подсказывает мне, что здесь что-то другое. Тот человек безумен. И фантастически жесток.

Варель выдохнула дым.

— Что вы имеете в виду?

— Он режет свои жертвы по живому.

Доктор опустила голову. Несколько раз переложила сигарету из одной руки в другую, с трудом разжимая пальцы. Наконец вытащила из кармана халата записную книжку и прошептала:

— Что… что я могу для вас сделать?

— Этот хирург в августе семьдесят седьмого работал на границе Конго и Центральной Африки. В то время у него было что-то вроде лечебницы, прямо в джунглях. Я думаю, он уже тогда скрывался — но волей-неволей непременно должен был оставить какие-нибудь улики. Ведь ему нужно было закупать оборудование, лекарства… Я уверен, вы сможете отыскать его след. Позвольте еще раз напомнить вам, что речь идет о высококлассном специалисте, человеке, сумевшем произвести пересадку сердца посреди джунглей, да еще в те годы, когда удачные операции такого рода были редкостью.

Катрин Варель подробно записала все, что я ей сообщил. Она спросила:

— Какой он национальности?

— Он франко-говорящий.

— Вам известно, с какого времени он жил в Африке?

— Нет.

— Как вы считаете, он все еще там?

— Нет.

— Вы хотя бы приблизительно представляете, где он сейчас может находиться?

— Полагаю, он связан с «Единым миром».

— С гуманитарной организацией?

— Я думаю, он использует ее структуры, чтобы осуществлять свои дьявольские эксперименты. Доктор Варель, уверяю вас, я говорю правду. Каждый следующий день оборачивается новым кошмаром. Этот человек продолжает действовать, вы понимаете? Возможно, сейчас, когда мы с вами беседуем, он мучает невинного ребенка где-нибудь на другом конце земли.

Варель проворчала:

— Не обольщайтесь. Я сделаю несколько звонков. Надеюсь, что получу для вас информацию, может, сегодня вечером, или завтра, или позже. Я ничего вам не обещаю.

— Как вы думаете, вам удастся получить список врачей «Единого мира»?

— Это сложно. «Единый мир» — организация очень закрытая. Посмотрю, что можно будет сделать.

— Если я прав, доктор, — и если, конечно, убийца не сменил имя, — то данные должны совпадать. Постарайтесь все разузнать поскорее.

Внезапно Варель уставилась на меня своими черными глазами. Мы стояли в углу коридора, на блестящем линолеуме. Я тоже посмотрел на нее напряженно, но доверчиво. Я знал: она не станет звонить в полицию.

47

В Париж я вернулся к десяти часам вечера. Яне получил никаких ответов ни из посольств, ни из судебных инстанций, не было известий и от доктора Варель. Только Джурич передал по факсу отчет о вскрытии тела Райко. Я принял обжигающе горячий душ, потом приготовил себе взбитую яичницу, добавив к ней кусок лосося и картошку. Заварил черный русский чай, потом в надежде заснуть залез в кровать, положив «Глок» рядом с собой. Около одиннадцати зазвонил телефон. Это была Катрин Варель.

— Ну что? — спросил я.

— Пока ничего. Завтра утром мне должны прислать список французских и франко-говорящих врачей, работавших в странах Центральной Африки с шестидесятого по восьмидесятый год. Еще я позвонила нескольким друзьям: они смогут дать мне более подробную информацию. Что касается «Единого мира», то получить список врачей нет никакой возможности. Но еще не все потеряно. Я знаю одного молодого офтальмолога. Он собирается устраиваться к ним на работу и обещает мне помочь.

Пока что провал по всем направлениям. А время идет. Я постарался скрыть свое разочарование:

— Очень хорошо, доктор. Благодарю, что вы мне поверили.

— Пустяки. Я немало поездила и повидала, вы же знаете. Но то, о чем вы рассказали, переходит все мыслимые пределы.

— Я обязательно все вам объясню — когда сам в этом разберусь.

— Будьте осторожны. Завтра я вам позвоню.

Я повесил трубку. В голове у меня было пусто. Оставалось только ждать.

Еще не рассвело, когда вновь раздался телефонный звонок. Я снял трубку, одновременно взглянув на кварцевый будильник у изголовья. 5 часов 24 минуты. «Алло!» — хрипло произнес я.

— Луи Антиош?

Голос был низкий, с явным восточным акцентом.

— Кто говорит?

— Это Ицхак Дельтер, адвокат Сары Габбор.

Я так и подскочил на кровати.

— Слушаю вас, — четко произнес я.

—Я звоню вам из Брюсселя. Кажется, вчера вы связывались с нашим посольством. Вы хотели встретиться с Сарой Габбор, я правильно понял?

— Совершенно верно.

Адвокат прочистил горло. Его голос звучал низко, как контрабас.

— Вы должны понимать, что при настоящем положении вещей это очень трудно.

— Мне необходимо ее увидеть.

— Я могу спросить, что вас связывает с мадемуазель Габбор?

— Личные отношения.

— Вы еврей?

— Нет.

— Сколько времени вы знакомы с Сарой Габбор?

— Около месяца.

— Вы познакомились в Израиле?

— Да, в Бейт-Шеане.

— Вы полагаете, что у вас есть важная для нас информация?

— Думаю, да.

Кажется, мой собеседник задумался. Потом он вдруг выпалил единым духом:

— Мсье Антиош, это дело сложное, очень сложное. Мы все оказались в затруднительном положении. Я говорю как об израильском государстве, так и о других странах, оказавшихся вовлеченными в это дело. Мы убеждены, что опрометчивый поступок Сары Габбор — это лишь видимая часть айсберга. Это только самый краешек огромной подпольной сети международного масштаба.

Назвать «опрометчивым поступком» выстрел в лоб из «Глока» — да, видимо, Дельтер был тонким знатоком эвфемизмов. Адвокат продолжал:

— Полиция каждой из стран ведет собственное расследование дела. В настоящий момент информация не подлежит разглашению. Я не могу с уверенностью обещать, что вам удастся встретиться с мадемуазель Габбор. Зато я точно знаю, что вам следовало бы приехать в Брюссель, чтобы мы с вами поговорили. Мы не можем беседовать обо всем этом по телефону.

Я взял блокнот:

— Дайте мне ваш адрес.

— Я нахожусь в посольстве Израиля, улица Иосифа Второго, дом семьдесят один.

— Напомните мне ваше имя.

— Ицхак Дельтер.

— Мсье Дельтер, будем откровенны: если я могу вам помочь, я сделаю это без колебаний. Но при одном условии: я должен быть уверен, что мне позволят встретиться с Сарой Габбор.

— Это не в нашей власти. Однако мы приложим все усилия, чтобы получить нужное разрешение. Если полицейские сочтут, что эта встреча послужит интересам следствия, проблем не будет. Думаю, все зависит от вашего желания сотрудничать и от ценности информации, которой вы располагаете…

— Нет, мэтр. Услуга за услугу. Сначала Сара. Потом мои показания. Я буду в Брюсселе в середине дня.

Дельтер вздохнул — словно загудела турбина самолета.

— Мы вас ждем.

За какие-нибудь несколько минут я успел принять душ, побриться и одеться. Я выбрал нарядный костюм от Хакетта, шелковисто-серый, с пуговицами, отливающими перламутром. Позвонил в фирму, сдающую в аренду автомобили, и заказал машину, затем вызвал такси и поехал туда.

У меня еще оставалось больше тридцати тысяч франков из запасов Бёма. К этому следовало прибавить ежемесячное содержание в двадцать тысяч франков за август и сентябрь. Всего семьдесят тысяч — эта сумма позволяла мне оплатить все необходимые поездки, чтобы сцапать «дока». Плюс к этому у меня имелось еще множество талонов на аренду машин и авиабилетов первого класса, которые легко можно было обменять на другие.

Когда я запирал дверь своей квартиры, по моим жилам растекалась изрядная порция адреналина.

48

В девять часов я уже катил по северному шоссе в сторону Брюсселя. По небу тянулись темные полосы, будто провода зловещей динамомашины. По мере того как бежали километры, пейзаж менялся. То тут, то там появлялись домики из красного кирпича, напоминавшие кровяные корки, запекшиеся по краям полей. У меня было такое чувство, что я окунулся в самую глубину беспросветной тоски и уже больше оттуда не выберусь. Здесь, среди сорных трав и железнодорожных путей, произрастала лишь безысходность. В полдень я пересек границу. Час спустя я уже въезжал в Брюссель.

Бельгийская столица показалась мне сумрачным, лишенным очарования городом. Какой-то недоделанный Париж, словно нарисованный унылым художником. Я без труда нашел посольство. Это было здание современной архитектуры — серый бетон да прямоугольники балконов. Ицхак Дельтер ожидал меня в вестибюле.

Он был таким, каким я его представлял себе по голосу. Мощный, под два метра ростом, он неуютно чувствовал себя в своем безупречном костюме. Глядя на его массивное лицо, на энергичную линию подбородка и светлый ежик волос, его скорее можно было принять за военного, переодетого в штатское, чем за хитрого пройдоху адвоката, поднаторевшего в дипломатии. Тем лучше. Мне проще было договариваться с человеком действия. С таким не придется тратить время на ненужные разглагольствования.

После положенного досмотра Дельтер проводил меня в маленький безликий кабинет. Он предложил мне сесть. Я отказался. Так мы и беседовали несколько минут, стоя друг против друга. Адвокат был на голову выше меня, но я стремился к своей цели и знал то, чего не знали другие, поэтому чувствовал себя уверенно. Дельтер сообщил, что он получил для меня разрешение на свидание с Сарой Габбор. В свою очередь я сказал ему, что располагаю сведениями, которые помогут раскрыть алмазное дело и снять с девушки обвинение в причастности к контрабанде.

Дельтер выразил сомнение и хотел расспросить меня до визита в тюрьму. Я отказался. Дельтер сжал кулаки, и на лице его заиграли желваки. Через несколько секунд он смягчился и улыбнулся. Он прогудел густым басом: «Да, вы крепкий орешек, Антиош. Пойдемте. Моя машина внизу. Встреча в тюрьме Гаусхорен назначена на четырнадцать часов».

По дороге Дельтер прямо спросил меня, был ли я любовником Сары. Я уклонился от ответа. Затем он снова осведомился, не еврей ли я. Я отрицательно покачал головой. Видимо, это была его навязчивая идея. Больше он вопросов не задавал. Объяснил мне, что Сара Габбор — очень трудная «клиентка». Что она отказывается говорить даже с ним, со своим адвокатом. Он также признался, что она выразила желание встретиться со мной, как только узнала о моем приезде в Брюссель. Я вздрогнул, но взял себя в руки. Итак, вопреки всему, нас все еще связывала любовь.

Западный пригород Брюсселя вполне мог бы называться «Сырая Могила». Вокруг царили печаль и уныние. Мы ехали мимо скопления домов, напоминающих темные поблескивающие внутренности, застывшие под слоем запекшейся крови.

«Приехали», — сказал Дельтер и остановил машину у большого здания, вход в которое обрамляли четырехугольные гранитные колонны. Его охраняли две женщины с автоматами. У них над головами на камне была высечена надпись: «Суд по делам женщин».

О нашем приходе сообщили. Через несколько секунд вышла женщина лет пятидесяти, чтобы нас встретить. На ее лице застыло неприятное выражение мелочной подозрительности. Она представилась: Одетта Вильсен, начальница тюрьмы. Пристально глядя на меня глазами зловещей птицы, она повторила с сильным фламандским акцентом: «Сара Габбор выразила желание повидаться с вами. На самом деле она содержится в одиночной камере до новых распоряжений, однако мсье Дельтер и следователь считают, что свидание с вами подействует на нее благотворно. С этой заключенной очень трудно, мсье Антиош. Мне не нужны лишние проблемы. Поэтому ведите себя как положено».

Мы сделали несколько шагов и очутились в маленьком садике. «Подождите меня здесь», — приказала Одетта Вильсен и исчезла. Мы покорно остановились у каменного фонтана. Здесь царили покой и строгий порядок, как в монастыре. Впрочем, ничто не указывало на то, что мы находимся в исправительном учреждении. Вокруг нас возвышались строения классического стиля без всяких решеток на окнах. Начальница вернулась в сопровождении двух надзирательниц, сантиметров на двадцать выше нее, в голубой форме. Мы прошли по аллее, обсаженной деревьями, а затем перед нами открылась дверь.

В конце длинного коридора, прямо внутри здания, виднелись высокие ворота с окошками. В толстое грязное стекло были врезаны широкие плоские решетки небесно-голубого цвета. Я понял, почему до сих пор не разглядел тюрьму. Это было здание в здании. Непроницаемая железная коробка, снаружи обложенная камнем. Мы подошли ближе. По знаку начальницы какая-то женщина повернула ключ в замке с внутренней стороны. Раздался скрежет. Мы вошли в следующее помещение, где висевшую в воздухе дымку пронзал слепящий неоновый свет.

Коридор тянулся дальше. Все вокруг было выкрашено в голубой цвет: решетки на узких окнах, нижняя половина стен, замки, металлические двери… Сюда почти не проникал свет, и бледные неоновые светильники, видимо, горели днем и ночью. Мы шли за надзирательницами. Здесь стояла давящая, абсолютная тишина, как будто мы находились на большой глубине.

В конце коридора надо было свернуть, а затем открыть очередной замок в очередной двери. Проходя мимо одной двери, застекленной вверху, я увидел женские лица. Заключенные возились со швейными машинами. Женщины разом подняли на меня глаза. В свою очередь я оглядел их, опустил голову и зашагал дальше. Я остановился совершенно бессознательно: мне хотелось рассмотреть эти запертые в четырех стенах существа, хотелось увидеть на их лицах отпечаток их грехов, словно некое клеймо, лежащее на них с самого рождения. Дальше шли другие двери, там занимались информатикой, гончарным делом, что-то шили из кожи.

Мы двигались все дальше и дальше. Сквозь плоские облупившиеся решетки откуда-то просачивался дневной свет, тусклый, сероватый. Почерневшие стены окружали двор, когда-то давно засыпанный гравием. Посередине болталась волейбольная сетка. Свинцовое небо казалось еще одной стеной. Женщины слонялись по площадке, махали руками и курили. Меня снова ощупали десятки пар глаз. На меня смотрели оскорбленные, униженные, израненные создания. Их глубокие темные зрачки светились острым желанием, смешанным с ненавистью. «Идем», — поторопила нас одна из тюремщиц. Ицхак Дельтер потянул меня за руку. И снова замки, и снова скрежет металла.

Наконец мы пришли в комнату для свиданий. Она была просторная, еще более темная и грязная, чем все остальные. Застекленная перегородка делила пространство пополам. Ее деревянные рамы и столики в кабинках были окрашены в тот же мерзкий пеленочный цвет. Вероятно, архитектор этой тюрьмы счел необходимым внести этот тонкий штрих в окончательную отделку мрачного сооружения. Мы остановились на пороге комнаты. Одетта Вильсен повернулась ко мне:

— Это свидание разрешено в виде исключения, мсье Антиош, повторяю вам еще раз. Сара Габбор — опасная женщина. Никаких вольностей, мсье. Никаких вольностей.

Движением подбородка Одетта Вильсен указала мне, куда идти. Дальше я пошел один, минуя кабинку за кабинкой. Все они были пусты. По мере того как стеклянные квадраты оставались позади, мое сердце билось все сильнее. Вдруг я прошел мимо какой-то тени. Я подался назад и почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Я рухнул на скамью, повернувшись к стеклу. С другой стороны на меня смотрело угрюмое лицо Сары.

49

Моя израильтянка теперь носила короткие волосы. Ее светлая шевелюра превратилась в аккуратное ровное каре. В свете неоновых ламп лицо казалось бледным. Но ее упрямые скулы по-прежнему строго охраняли нежность ее глаз. Сара осталась все той же дикаркой, прекрасной и упрямой, такой, с которой я познакомился в долине аистов. Она взяла трубку переговорного устройства:

— Ты отвратительно выглядишь, Луи.

— А ты великолепна, Сара.

— Откуда этот шрам на твоей физиономии?

— Это сувенир из Израиля.

Сара пожала плечами:

— Вот что бывает, когда всюду суешь свой нос.

На ней была широкая синяя блуза со свободными рукавами. Мне хотелось ее поцеловать, заблудиться в легких, резких изгибах ее тела, впиваться в них губами. Мы молчали. Потом я спросил:

— Как ты, Сара?

— Вот так.

— Я очень рад тебя видеть.

— Ты называешь это «меня видеть»? Да, ты всегда был далек от реальности…

Я провел рукой под столиком, чтобы проверить, нет ли там микрофона.

— Расскажи мне все, Сара. С того момента, как ты исчезла из Бейт-Шеана.

— Ты приехал, чтобы опять играть в следователя?

— Нет, Сара, теперь все наоборот. Они разрешили мне встретиться с тобой, потому что я обещал предоставить им информацию, позволяющую снять с тебя обвинения.

— Что ты собираешься им рассказать?

— Все, что сможет их убедить, что ты не имеешь практически никакого отношения к контрабанде алмазов.

Моя израильтянка пожала плечами.

— Сара, я приехал к тебе. Однако мне нужно знать, что произошло. Ты должна сказать мне правду. Она спасет и тебя, и меня.

Она расхохоталась и бросила на меня ледяной взгляд. Потом медленно достала из кармана пачку сигарет, закурила и начала:

— Во всем, что случилось, виноват ты, Луи. Заруби себе это на носу. Ты виноват во всем, слышишь? В наш последний вечер в Бейт-Шеане, когда ты рассказывал мне об окольцованных аистах, я вспомнила о том, на что раньше не обратила внимания. После смерти Иддо я приводила в порядок его вещи. И в комнате, и в лаборатории — так он называл сарай, где лечил своих аистов. Перекладывая его инструменты, я обнаружила в закутке маленький люк, под ним были спрятаны сотни металлических колечек, испачканных кровью. Тогда я не придала значения этим мерзким штукам. Тем не менее из уважения к его памяти и его увлечению орнитологией я оставила полотняный мешок там, где он лежал, под крышкой люка. А потом и вовсе о нем забыла.

Гораздо позже, когда ты сообщил мне о своих соображениях насчет того, что в колечках аистов могли что-то переправлять, в голове у меня словно что-то щелкнуло. Я вспомнила о мешке Иддо и поняла: брат нашел то, что ты искал. Поэтому он запасся оружием и где-то пропадал целыми днями. Каждый день он отстреливал аистов и забирал колечки.

В тот вечер, подумав, я решила ничего тебе не говорить. Я терпеливо дождалась рассвета, чтобы не возбудить в тебе подозрений. Потом, когда ты уехал в аэропорт Бен-Гурион, я пошла в сарай и вытащила железные колечки. Я открыла одно из них при помощи пинцета. И вдруг мне на ладонь выпал алмаз. Я не поверила своим глазам. Тут же открыла еще одно. Там оказалось несколько камней, более мелких. Я проделала то же с десятком колечек. И всякий раз в них оказывались алмазы. Чудо повторялось до бесконечности. Я вытряхнула мешок и завопила от радости: там была по меньшей мере тысяча колечек.

— И что дальше?

— А то, что я стала богатой. Теперь я могла сбежать, забыть о рыбах, о грязи и о киббуце. Но сначала я хотела во всем удостовериться. Я собрала дорожную сумку, прихватила кое-какое оружие и села в автобус до Нетании, алмазной столицы.

— Я поехал туда за тобой.

— Как видишь, ничего хорошего из этого не вышло.

Я ничего не ответил, и Сара продолжала:

— Я нашла там огранщика алмазов, который купил у меня один камень. Старичок пытался меня надуть, но не смог скрыть, что качество алмаза превосходное. Бедный! Он так волновался, что у него все было видно по лицу. Итак, я стала владелицей крупного состояния. В тот момент я была сама не своя и даже не могла как следует обдумать свое положение. Я даже не вспомнила о тех чокнутых, что переправляют камни с помощью аистов. Я знала только одно: эти парни убили моего брата и по-прежнему ищут алмазы. Я взяла машину и помчалась в Бен-Гурион. Там я села на первый же рейс, летевший в Европу. Потом я еще некоторое время попутешествовала и припрятала камни в надежном месте.

— А потом?

— Прошла неделя. Независимые производители обычно продают камни в Антверпене. Значит, я должна была ехать туда и действовать осмотрительно. Скрытно и быстро.

— Ты… ты все время носила с собой оружие?

Сара не смогла сдержать улыбку. Она выставила указательный палец и прицелилась в меня из воображаемого пистолета:

— Мсье Глок сопровождал меня повсюду.

На секунду у меня мелькнула мысль: «Сара сошла с ума».

— Я решила сбыть все камни в Антверпене, — продолжала она. — Маленькими партиями по десять — пятнадцать камней, через день. В первый день я приметила одного старого еврея, похожего на того огранщика из Нетании. За несколько минут я получила пятьдесят тысяч долларов. Я вернулась через день и говорила уже с другим человеком: мне давали в лучшем случае тридцать тысяч. В третий раз, когда я открывала конверт, мне на плечо легла чья-то рука. Я услышала: «Не двигаться. Вы арестованы». Я почувствовала, как мне в спину уперся ствол. Я потеряла голову, Луи. Словно вспышка, передо мной промелькнули все мои надежды, которых я в ту секунду лишилась. Я увидела, как исчезают мои деньги, мое счастье, моя свобода. Я повернулась, держа «Глок» наготове. Я не собиралась стрелять, я хотела только припугнуть этого мелкого дерьмового полицейского, возомнившего, что он может меня остановить. Но эта сволочь целилась в меня из девятимиллиметровой «Беретты», взведя курок. У меня не оставалось выбора: я выстрелила только раз, прямо ему в лоб. Мужик рухнул. Полчерепа у него как не бывало. — Сара зло рассмеялась. — Он не успел даже притронуться к спусковому крючку. Я подхватила свои камешки, держа на мушке коммерсантов. Они страшно испугались. Наверное, подумали, что я решила их обокрасть. Я стала отходить, пятясь назад. На секунду даже подумала, что мне удастся оттуда выбраться. И тут закрылись стекла. Я оказалась запертой в этом чертовом стакане.

— Я читал об этом в газетах.

— История на этом не заканчивается, Луи.

Сара нервным жестом раздавила сигарету и продолжала, уверенная в себе, как никогда:

— Человек, пытавшийся меня арестовать, служил в швейцарской полиции, и звали его Эрве Дюма. Для бельгийских властей дело осложнялось. Швейцарский полицейский, убитый в Антверпене гражданкой Израиля. Да еще куча дорогих алмазов, о происхождении которых можно только гадать. Бельгийцы начали меня допрашивать. Потом их сменил Дельтер, мой адвокат. Потом нагрянула швейцарская делегация. Разумеется, я ничего не сказала. Никому. Однако решила поразмыслить: с чего бы какому-то инспектору из Монтрё выслеживать меня в Антверпене, если никто не знал, что я в Бельгии? И тут я вспомнила, как ты говорил о «странном полицейском», и поняла, что именно ты пустил его по моему следу, а сам отправился вдогонку за своими аистами и контрабандистами. Я поняла, что это ты, сукин сын, сдал меня тому швейцарцу.

Я побледнел и пробормотал:

— Ты же была в опасности. Дюма должен был охранять тебя до моего возвращения…

— Охранять?

Сара расхохоталась так громко, что надзирательницы подошли поближе, держа в руках оружие. Я знаком попросил их удалиться.

— Охранять меня? — повторила Сара. — Значит, ты не понял, кто такой Дюма? Не понял, что он работал на контрабандистов, которых ты искал?

От последних слов Сары у меня похолодело внутри. Кровь застыла в жилах. Прежде чем до меня что-то дошло, Сара продолжила:

— С тех пор как меня стали водить на допросы, я много чего узнала про эти алмазы. Гораздо больше, чем сама могла бы рассказать. Однажды Дельтер пришел с офицером Интерпола, австрийцем по имени Симон Риккель. Чтобы склонить меня к сотрудничеству, они поведали мне несколько поучительных историй. В частности, об Эрве Дюма, продажном полицейском, который округлял свои доходы, выполняя сомнительные поручения не менее сомнительных организаций. Когда случилась заваруха, многие свидетели узнали Дюма. Они подтвердили, что каждую весну он сопровождал в Антверпен Макса Бёма, продававшего там камни, такие же, как мои: некрупные алмазы исключительного качества. Ну что? В твоей голове уже начала складываться вся картина? — Сара снова рассмеялась и закурила новую сигарету. — Видала я простофиль, но таких, как ты, — никогда.

Мое сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. В то же время мне все стало ясно: и как Дюма сумел так быстро раздобыть сведения о старине Максе, и почему он не сомневался в том, что все дело — в контрабанде алмазов, и зачем так настойчиво посылал меня в Центральную Африку. Эрве Дюма знал Макса Бёма, но не знал о его канале нелегальной торговли. И он без моего ведома решил использовать меня, чтобы отыскать пропавшие алмазы и проникнуть в тайны системы. Мне стало невыносимо тошно.

— Сара, я хочу тебе помочь.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи. Мой адвокат скоро вытащит меня отсюда. Яне боюсь ни бельгийцев, ни швейцарцев. Мы самые сильные, Луи. Не забывай об этом.

Снова повисла напряженная тишина. Прошло несколько долгих секунд, а потом Сара заговорила вполголоса:

— Луи, мы с тобой никогда об этом не говорили…

— О чем?

Ее голос звучал хрипловато.

— В твоей стране аисты приносят младенцев?

Я не сразу понял ее вопрос. Наконец ответил:

— Да… Сара.

— А ты не знаешь, почему люди так считают?

Я заерзал на сиденье и откашлялся. Два месяца назад, готовясь к поездке, я подробно изучил эту тему. И теперь рассказал Саре легенду древних германцев, согласно которой богиня Хольда сделала аиста своим посланцем. Хольда собирала души усопших, упавшие на землю с каплями дождя, и хранила их в сырых местах. Потом она переселяла их в тела младенцев и поручала аисту относить малышей их родителям.

Еще я поведал Саре о том, что повсюду в Европе и на Ближнем Востоке люди верят в эту необыкновенную способность птиц с оранжевым клювом. Даже в Судане считается, что пернатые могут приносить детей. Но там особо почитают черных аистов: они прилетают и кладут черных младенцев на крыши домов… Я рассказал ей и другие истории, привел разные забавные подробности, трогательные и милые. Это был миг чистой любви, короткой, но бесконечной. Когда я замолчал, Сара прошептала:

— А нам аисты принесли только насилие и смерть. Как жаль, а то я была бы не против…

— Не против чего?

— Детей. От тебя.

Меня захлестнуло волнение, а сердце словно сжали огненные щупальца. Я вскочил, прижал свои обожженные ладони к стеклянной перегородке и крикнул: «Сара!» Моя дикарка опустила глаза и всхлипнула. Потом резко поднялась и выдохнула:

— Уходи, Луи. Уходи скорее.

И сама кинулась бежать без оглядки. Словно современная Эвридика, она скрылась в сумраке голубой деревянной преисподней.

50

— Я хочу встретиться с Симоном Риккелем.

Ицхак Дельтер нахмурился. Его челюсть-наковальня тяжело отвисла.

— Риккелем, парнем из Интерпола?

Дельтер недовольно повел плечами. Я услышал, как трещит по швам его пиджак. Мы стояли в саду тюрьмы Гаусхорен.

— Мы так не договаривались. Вы должны поговорить со мной. Ваши показания касаются прежде всего меня: именно мне судить о том, можно ли с их помощью защитить мою клиентку.

— Вы меня не поняли. Я сейчас как раз занимаюсь тем же, чем и вы. Я преследую лишь одну цель: не дать засадить Сару в тюрьму на долгие годы. Однако это дело затрагивает несколько государств. Мои показания должен также выслушать человек из Интерпола, который владеет ситуацией.

Последние слова я произнес с улыбкой. Дельтер надулся. На самом деле я потребовал встречи с Риккелем только для того, чтобы лишить Дельтера возможности манипулировать моими показаниями. Сара дала мне понять, что Риккель располагает обширной информацией. Так или иначе, Бём уже давно находился под пристальным наблюдением международной полиции. Я буду говорить об известном деле в присутствии офицера. Дельтер заворчал басом:

— Вам совершенно на меня наплевать, Антиош. Нельзя безнаказанно издеваться над адвокатом моего уровня.

— Оставьте ваши угрозы и позвоните Риккелю. Я вам все расскажу — вам обоим.

Дельтер направился к гранитным воротам, я последовал за ним. Мы сели в машину, под моросящим дождем пересекли предместье и добрались до Брюсселя. За всю дорогу адвокат не произнес ни слова. Наконец мы остановились у огромного черного здания XIX века с башенными часами. В высоких окнах фасада уже горел свет. Вооруженные постовые в бронежилетах неподвижно стояли под дождем.

Мы поднялись по широкой лестнице. На третьем этаже Дельтер свернул в нескончаемый лабиринт коридоров, где скрипучие паркетные полы чередовались с вытертым ковровым покрытием. Дельтер чувствовал себя здесь как дома. Наконец мы вошли в типичный полицейский кабинет: замызганные стены, тусклая лампа, железные шкафы и пишущие машинки довоенного образца. Дельтер несколько минут поговорил с двумя мужчинами, почти такими же огромными, как он сам. Они сидели без пиджаков, с «Магнумами» тридцать восьмого калибра на боку. Я не представлял себе, как такую пушку можно спрятать под пиджаком.

Мужчины хмуро посмотрели на меня. Один из них сел за стол и стал задавать мне стандартные вопросы: фамилия, имя, дата рождения, семейное положение… Потом он решил снять у меня отпечатки пальцев. Я вызывающе выставил свои розовые, неестественно гладкие и безликие ладони. Это зрелище повергло его в шок. Он пробубнил какие-то извинения и быстро выскользнул из кабинета. Тем временем Ицхак Дельтер тоже куда-то исчез.

Я пробыл там довольно долго. Никто не соизволил объяснить мне, чего именно я жду. Я сидел на стуле и заново переживал муки совести. Свидание с Сарой потрясло меня. Я перебирал в уме свои ошибки, анализировал их последствия и понимал, что мне нет оправдания. Преступление — независимо от того, совершаешь ли ты его сам или борешься с ним, — это ремесло, требующее интуиции и опыта. Здесь недостаточно быть самоубийцей, чтобы добиться успеха.

Снова появился Дельтер. С ним пришел забавный господин — маленький человечек с усталым лицом, верхняя часть которого казалась неживой из-за больших толстых очков, круглых, как дно бутылки. Его худое тело тонуло в просторном пуловере на молнии и широких брюках из плотного вельвета. Особенно хороша была его обувь: он носил огромные спортивные ботинки на толстой подошве, с длинными языками. Настоящий рэперский прикид. В довершение всего у него на поясе, утонувшем в складках пуловера, можно было разглядеть автоматический пистолет: девятимиллиметровый «Глок-17» парабеллум, любимое оружие Сары.

Дельтер слегка поклонился и представил нас друг другу:

— Луи, это Симон Риккель, офицер Интерпола. В интересующем нас деле он наш главный партнер. — Адвокат повернулся к маленькому человечку. — Симон, позвольте представить: Луи Антиош, свидетель, о котором я вам говорил.

Дельтер обращался к нам обоим по имени, значит, он затевал какую-то игру. Я встал и поклонился, держа руки за спиной. Риккель коротко улыбнулся мне в ответ. Его лицо делилось на две части: губы шевелились, а верхняя часть оставалась неподвижной, словно запертая в стеклянном сосуде. Я представлял себе офицеров Интерпола совсем другими.

— Следуйте за мной, — произнес австриец.

Его кабинет отличался от других комнат. Стены без единого пятнышка, блестящий темный паркет. В центре стоял широкий деревянный стол, а на нем — компьютерное оборудование новейших моделей. Я заметил терминал агентства «Рейтер», куда в реальном времени поступали самые свежие новости. На другом терминале высвечивалась какая-то другая информация, видимо внутренняя, передаваемая по системе Интерпола.

— Садитесь, — распорядился Риккель, скользнув за свой стол.

Я уселся. Дельтер пристроился в сторонке. Неожиданно для меня австриец сам вкратце определил суть дела:

— Прекрасно. Мэтр Дельтер сообщил мне, что вы по собственной воле хотите дать показания. Судя по всему, вы располагаете сведениями, которые могли бы пролить свет на наше дело и, возможно, снять тяжкие обвинения с Сары Габбор. Это так?

Риккель изъяснялся по-французски без малейшего акцента.

— Именно так, — ответил я.

Полицейский немного помедлил. Он сидел, втянув голову в плечи и сложив руки на столе. В его очках мелькали отражения мониторов, напоминавшие маленькие молочно-белые окошки. Риккель заговорил:

— Я просмотрел ваше досье, мсье Антиош. Личность вы, мягко говоря, нетипичная. Вы сказали, что вы сирота. Вы не женаты и живете один. Вам тридцать два года, но вы никогда не работали. Несмотря на это, вы весьма состоятельны и имеете квартиру на бульваре Распай. Вы объясняете этот достаток тем, что ваши приемные родители, Нелли и Жорж Бреслер, богатые предприниматели из района Пюи-де-Дом, оказывают вам постоянную поддержку. Также вы сообщили, что ведете замкнутый образ жизни и не любите путешествовать. Между тем вы только что вернулись из весьма дальней и, судя по всему, насыщенной приключениями поездки. Я проверил некоторые детали. Вы оставили свой след, в частности, в Израиле и в Центральной Африке, и при довольно своеобразных обстоятельствах. Наконец, последний парадокс: вы изображаете из себя утонченного денди, а на лице у вас совсем еще свежий шрам — не говоря уж о ваших руках. Так кто же вы такой, мсье Антиош?

— Человек, чье путешествие обернулось кошмаром.

— Что вам известно об этом деле?

— Все.

Риккель тихонько усмехнулся:

— Многообещающее начало. Можете ли вы, например, объяснить, откуда взялись алмазы, оказавшиеся у мадемуазель Сары Габбор? Или почему Эрве Дюма собирался арестовать девушку, даже не предупредив службу безопасности Алмазной биржи?

— Конечно, могу.

— Очень хорошо. Мы вас слушаем, и…

— Погодите, — перебил я. — Я собираюсь давать показания, а у меня здесь нет ни адвоката, ни иной защиты, к тому же я в чужой стране. Какие гарантии вы можете мне предоставить?

Риккель снова рассмеялся. Его глаза были холодны и неподвижны среди мелькающих отблесков мониторов.

— Вы говорите как преступник, мсье Антиош. Все зависит от степени вашей причастности к этому делу. Однако могу вам сказать определенно, что в качестве свидетеля вас не станут ни беспокоить, ни мучить всякими административными придирками. Мы в Интерполе привыкли к таким делам, в которых сталкиваются различные культуры и страны. Это только потом, когда в процесс вмешиваются заинтересованные государства, все может осложниться. Говорите, Антиош, а мы выберем то, что нам нужно. Сейчас мы вас выслушаем, так сказать, в неформальной обстановке. Мы не будем записывать ваши слова ни на бумагу, ни на пленку. Не будем заносить ваше имя в досье. Потом, в зависимости от того, насколько нас заинтересует ваша информация, я, возможно, попрошу вас повторить ваши показания в присутствии других сотрудников нашей службы. И тогда вы станете «официальным свидетелем». В любом случае я вам гарантирую, что если вы никого не убили и не ограбили, вы свободно покинете Бельгию. Вас это устраивает?

Я сглотнул слюну и молниеносно составил в уме список своих преступлений. Затем рассказал о событиях двух последних месяцев. Я говорил обо всем, по ходу повествования вынимая из сумки предметы, подтверждающие мои слова: карточки Макса Бёма, записную книжку Райко, отчет о вскрытии, составленный Джуричем, алмаз, полученный от Вилма в Бен-Гурионе, свидетельство о смерти Филиппа Бёма, бумагу, подписанную сестрой Паскаль, кассету с «признанием» Отто Кифера. В качестве эпилога я выложил на стол первые документы, найденные мной в Швейцарии: фотографии Макса Бёма и рентгеновский снимок его сердца с крохотной титановой капсулой.

Мой рассказ длился более часа. Я постарался объяснить моим слушателям суть двойной интриги с «похитителями алмазов» и «похитителями сердец», тесно связанными друг с другом. Кроме того, я четко обозначил роль каждого из действующих лиц, в особенности Сары, замешанной в эту злосчастную историю помимо своей воли, а также инспектора Эрве Дюма: меня он использовал, а Сару, завладев алмазами, конечно, тут же пристрелил бы.

Я замолчал, наблюдая за реакцией моих собеседников. Риккель вперился стеклянным взором в мои доказательства, разложенные на столе. На губах у него застыла улыбка. Что касается Дельтера, то его нижняя челюсть так выдвинулась вперед, что казалось, вот-вот оторвется. Мой рассказ завершился, и наступило гробовое молчание. Наконец Риккель произнес:

— Превосходно. Ваша история просто великолепна.

Я вспыхнул:

— Вы мне не верите?

— Скажем так: процентов на восемьдесят. Но в вашем рассказе нужно много чего проверять, а то и доказывать. То, что вы сами называете доказательствами, — это все несерьезно. Каракули какого-то цыгана, заключение монахини, не имеющей медицинского образования, и отдельно взятый алмаз не представляют собой веских доказательств. Что же до вашей кассеты, то мы ее, конечно, прослушаем. Однако вам, вероятно, известно, что подобного рода документы не принимаются в суде. Остается только возможность получить показания Нильса ван Доттена, вашего южноафриканского геолога.

Внезапно я испытал острое желание разбить очки на носу маленького полицейского. Но в душе я все же восхитился хладнокровием австрийца. Повествование о моих приключениях могло бы ошарашить любого слушателя — а Риккель продолжал спокойно оценивать, взвешивать, обдумывать каждое слово из моей истории. Офицер продолжал:

— В любом случае я благодарен вам, Антиош. Вы прояснили многое из того, что беспокоило нас довольно давно. Убийство Дюма нас не слишком удивило, потому что наши службы уже по меньшей мере два года подозревали о существовании канала контрабанды, и у них имелись на то веские основания. Нам были знакомы имена Макса Бёма, Эрве Дюма, Отто Кифера, Нильса ван Доттена. Мы знали географические границы их сети: треугольник Европа — Центральная Африка — Южная Африка. Но нам не хватало главного: мы не знали, кто осуществляет транспортировку, а значит, ничего не могли доказать. Уже два года фигуранты находились под наблюдением. Ни один из них не перемещался по маршруту перевозки алмазов. Теперь, благодаря вам, нам стало известно, что они использовали птиц. Это могло бы показаться чем-то из ряда вон выходящим, но, поверьте, мне доводилось видеть и не такое. Поздравляю вас, Антиош. Вам не занимать упорства и отваги. Если вам когда-нибудь надоест заниматься вашими аистами, обязательно разыщите меня: у меня всегда найдется для вас работа.

Такой поворот дела поверг меня в полную растерянность.

— И… это все?

— Конечно, нет. На этом наши встречи только начинаются. Завтра мы все запротоколируем и подпишем. Следователю тоже нужно будет с вами поговорить. Возможно, ваши показания позволят отправить Сару Габбор в Израиль, где она и будет ожидать судебного процесса. Вы даже не представляете себе, как жаждут преступники снять с себя вину именно в своей стране. Мы только тем и занимаемся, что пересылаем заключенных из одного государства в другое. Это что касается алмазов. А вот по поводу вашего таинственного доктора у меня есть серьезные сомнения.

Я встал. Лицо мое пылало.

— Вы ничего не поняли, Риккель. Канал алмазной контрабанды перестал существовать. С ним покончено. Зато безумный хирург по-прежнему похищает человеческие органы в разных концах планеты. Этот сумасшедший добивается своей цели и действует скрытно, упорно, безжалостно. Я в этом совершенно уверен. У него есть все необходимое. Сейчас может быть только одно срочное дело — схватить негодяя. Остановить его, пока он не убил еще кого-то, чтобы продолжить свой эксперимент.

— Позвольте мне самому судить, что срочно, а что нет, — возразил Риккель. — Оставайтесь сегодня вечером в гостинице, здесь, в Брюсселе. Мои люди заказали вам номер в «Веплере». Это не роскошная, но вполне удобная гостиница. Увидимся завтра.

Я стукнул кулаком по столу. Дельтер вскочил, а Риккель даже не шевельнулся. Я заорал:

— Риккель! По свету разгуливает кровожадный монстр! Он пытает и убивает детей! Вы же можете разослать ориентировки, просмотреть информацию в ваших компьютерах, проанализировать тысячи разных происшествий, связаться с полицией всех стран мира. Сделайте же это, господи боже мой!

— Завтра, Антиош, завтра, — прошептал полицейский. Губы у него дрожали. — Завтра. И не настаивайте.

Я вышел, хлопнув дверью.

51

Прошло уже несколько часов, а я все сидел в номере, не в силах совладать со своим гневом. Я позволил провести себя, как младенец. Я предоставил Интерполу все сведения, но почти ничего не получил взамен — во всяком случае в том, что касается расследования. Единственным моим утешением было то, что мои показания могут принести пользу Саре.

Кроме того, этим вечером я оказался в тупике. Я прослушал свой автоответчик: ни одного сообщения. Я позвонил доктору Варель, но не нашел ее.

В восемь тридцать раздался звонок. Этот голос я никак не ожидал услышать.

— Антиош? Это Риккель. Мне бы очень хотелось с вами поговорить.

— Когда?

— Прямо сейчас. Я внизу, в баре гостиницы.

Бар «Веплера» был обит темно-розовыми панелями и скорее напоминал альков, предназначенный для непристойных развлечений. Я нашел Симона Риккеля: он сидел в кожаном кресле, завернувшись в свой огромный пуловер. Он осторожно обгладывал оливки, перед ним стоял стакан виски. Я вдруг подумал о том, при нем ли сейчас его «Глок» и кто из нас сможет быстрее выдернуть пистолет из кобуры.

— Садитесь, Антиош. И прекратите разыгрывать из себя крутого парня. Вы уже все и всем доказали.

Я сел и попросил принести китайский чай. Несколько секунд молча наблюдал за Риккелем. Его лицо по-прежнему было надежно скрыто под толстыми выпуклыми стеклами и напоминало зеркало, верхняя часть которого запотела.

— Я пришел, чтобы еще раз вас поздравить.

— Поздравить?

— У меня, знаете ли, есть кое-какой опыт в раскрытии преступлений. И я могу по достоинству оценить то, что вам удалось раскопать. Вы проделали отличную работу, Антиош. В самом деле отличную. Мое недавнее предложение пойти служить к нам — вовсе не шутка.

— И все же вы не за этим пришли, правда?

— Разумеется. Мне понятно ваше сегодняшнее разочарование. Вы подумали, что я не очень-то поверил в вашу историю о хирурге-убийце.

— Именно.

— Ничего другого я сделать не мог. Во всяком случае, в присутствии Дельтера.

— Не вижу связи.

— Это его не касается.

Официант принес чай. Тяжелый терпкий аромат напитка напомнил мне запах земли в джунглях.

— Значит, вы верите моим словам?

— Да. — Риккель терзал оливки, насаживая их на кончик зубочистки. — Но я вам уже сказал: эта сторона дела требует самого серьезного расследования. Кроме того, вам следовало бы вести со мной честную игру.

— Честную игру?

— Вы сказали мне далеко не все. Невозможно раскрыть такие серьезные вещи, не оставив при этом никаких следов.

Глоток чая позволил мне на время скрыть тревогу. Я решил прикинуться простодушным.

— Я вас не понимаю, Риккель.

— Прекрасно. Сегодня днем мы упоминали о Максе Бёме, Отто Кифере, Нильсе ван Доттене. Они настоящие преступники, но им по шестьдесят, и они довольно безобидны, вы согласны? Кроме того, этих людей охраняли. Был Дюма, но были и другие. Гораздо более опасные. У меня припрятано в рукаве несколько таких типов. Могу сообщить вам их имена. А вы мне скажете, о чем они вам напоминают.

Риккель насмешливо улыбнулся и проглотил оливку.

— Миклош Сикков.

Удар в солнечное сплетение. Я приоткрыл рот, потом произнес:

— Я такого не знаю.

— Милан Калев.

Должно быть, тот второй, что был с Сикковым. Я пробормотал:

— А что это за люди?

— Путешественники. Вроде вас, только не такие удачливые. Они оба погибли.

— Где?

— Тело Калева обнаружили тридцать первого августа в Болгарии, под Софией: ему перерезали горло куском стекла. Сикков погиб в Израиле шестого сентября. На оккупированной территории. Ему прямо в лицо всадили шестнадцать пуль. Оба дела закрыты. Первое убийство было совершено, когда вы, Антиош, находились в Софии. Второе — когда вы были в Израиле, причем в том же самом месте — в Балатакампе. Забавно, вам не кажется?

Я повторил:

— Я не знаком с этими людьми.

Риккель снова принялся мучить оливки. В бар вошла группа немцев, видимо, деловых людей. Они похлопывали друг друга по плечу и хохотали. Губы полицейского блестели от оливок. Он произнес:

— Я могу назвать вам и других, Антиош. Что вам говорят такие имена: Марсель Минаус, Йета Якович, Иван Торной?

Жертвы кровавого убийства на вокзале в Софии. Я внятно проговорил:

— На самом деле эти имена ничего мне не говорят.

— Странно, — сказал австриец и отпил глоток виски. — Знаете, Антиош, что меня побудило пойти работать в Интерпол? Вовсе не стремление к риску. И уж тем более не стремление к справедливости. Просто-напросто увлечение иностранными языками. Я с самого детства этим интересуюсь. Вы даже не представляете себе, какую роль играют языки в криминальном мире. Например, сейчас в Соединенных Штатах агенты ФБР вовсю стараются освоить диалекты китайского языка. Это единственный способ справиться с гангстерами из триад. Короче, так вышло, что я свободно владею болгарским. — Риккель опять улыбнулся. — Я очень внимательно прочел отчет, составленный доктором Миланом Джуричем. Очень поучительный и устрашающий документ. Также я изучил отчет болгарской полиции о побоище, устроенном вечером тридцатого августа на вокзале в Софии. Там поработали профессионалы. Во время этой бойни погибли три ни в чем не повинных человека — те, чьи имена я назвал: Марсель Минаус, Йета Якович и малыш, Иван Торной. Мать последнего дала показания, Антиош. Она без малейших колебаний сообщила, что целились в четвертого, европейца, по описанию очень похожего на вас. Несколько часов спустя Милан Калев умер на складе, зарезанный, как свинья.

Мне совсем расхотелось пить китайский чай.

— Я по-прежнему вас не понимаю, — пробормотал я.

Теперь уже Риккель отодвинул в сторону свои оливки и уставился на меня. В стеклах его очков отразился стакан виски, сверкающий рыжими искрами.

— Нашим службам известны и Калев, и Сикков. Калев был болгарским наемником — в какой-то степени медиком, — любившим пытать свои жертвы с помощью хирургической электропилы. Нет крови, почти нет следов, но человек испытывает невыносимые страдания: его режут самым аккуратным образом. Сикков был военным инструктором. В семидесятые годы в Уганде он обучал войска Иди Амина. Специализировался на автоматическом оружии. Обе эти птицы были опасны, каждая по-своему.

Риккель немного помолчал, потом бросил бомбу:

— Они работали на «Единый мир».

Я изобразил удивление:

— Наемники в гуманитарной организации?

— Иногда они нужны, чтобы охранять склады и обеспечивать безопасность персонала.

— К чему вы клоните, Риккель?

— К «Единому миру». И к вашей смелой гипотезе.

— И что?

— Вы полагаете, что Макс Бём жил, — вернее сказать, выживал, — под присмотром некоего хирурга-виртуоза, спасшего его от верной смерти в августе семьдесят седьмого.

— Совершенно верно.

— Судя по вашим словам, этот врач оказывал давление на Бёма, используя «Единый мир». Поэтому старый швейцарец и завещал все свое состояние этой организации, так?

— Да.

Риккель сунул руку под необъятный пуловер, вытащил тоненькую папку и достал из нее листок, напечатанный на машинке.

— Тогда я хотел бы ознакомить вас с фактами, которые, надеюсь, утвердят вас в ваших подозрениях.

От удивления у меня даже дыхание перехватило.

— Я тоже собрал данные об этой ассоциации. «Единый мир» надежно охраняет свои тайны. Очень сложно получить точные сведения о роде их деятельности, о численности врачей, о дарителях. Однако, занимаясь Бёмом, я обнаружил несколько смутивших меня фактов. Макс Бём перечислял большую часть своих сомнительных доходов «Единому миру». Каждый год он «дарил» ассоциации несколько сотен тысяч швейцарских франков. Думаю, эта информация неполная. Бём пользовался услугами не одного банка и, конечно, держал деньги на номерных счетах. Следовательно, практически невозможно подсчитать, какие именно средства он перечислял организации. Но один факт не подлежит сомнению: он состоял членом "Клуба 1001". Вы, наверное, знаете об этой схеме. Зато вы точно не знаете, что, когда создавался этот клуб, Бём положил на его счет один миллион швейцарских франков — без малого миллион долларов. Это было в восьмидесятом году: подпольная торговля алмазами осуществлялась уже около двух лет.

Изумление. Прозрение. Щелчок. Старина Макс переводил свои доходы «Единому миру», а не лично «африканскому лекарю». Либо организация платила жалованье этому чудовищу, либо, что еще проще, она от своего имени финансировала «опыты» хирурга. Риккель продолжал:

— Вы мне сказали, что Дюма так и не нашел место, где лечился Макс Бём. Он не обнаружил никаких следов орнитолога ни в швейцарских, ни во французских, ни в немецких клиниках. Думаю, мне известно, где этот человек с пересаженным сердцем проходил обследование с соблюдением полной тайны. В женевском центре «Единого мира», имеющем в своем распоряжении новейшее медицинское оборудование. Повторяю: Бём хорошо оплачивал их услуги, и организация не могла отказать ему в такой «любезности».

Я попытался глотнуть немного чая. Руки у меня дрожали. Вне всякого сомнения, Риккель разобрался во всем.

— Что, по-вашему, это означает?

— Что «Единый мир» определенно что-то скрывает. Что ваш «африканский лекарь» там не последний человек, и это позволяет ему нанимать людей вроде Калева и Сиккова, финансировать свои собственные эксперименты, оказывать услуги самому дорогому сердечному больному на всем белом свете — дрессировщику аистов.

Риккель тайно вел свою игру. Когда мы встретились днем, он был гораздо лучше осведомлен о деятельности «Единого мира», нежели об алмазной контрабанде как таковой. Словно прочитав мои мысли, он опять заговорил:

— Еще до встречи с вами, Антиош, мне было известно о странных отношениях, связывавших Бёма с «Единым миром», но мне даже в голову не приходила версия о похищении сердец. Убийства Райко и Гомун — только два эпизода из огромной серии. Когда мы расстались, я полез в компьютер. С наших терминалов я отправил запрос об убийствах и несчастных случаях, при которых исчезало сердце жертвы. Вы представить себе не можете, сколько разной информации содержится в базах данных Интерпола. Похищение сердца у человека — редкое явление, и это значительно облегчило задачу. Список пришел сегодня вечером, в восемь. Он далеко не полный, поскольку ваш «похититель» орудовал преимущественно в проблемных или очень бедных странах, а из них мы зачастую не получаем сведений. Но и такого списка вполне достаточно. От него мороз по коже. Вот он.

Моя чашка упала и разбилась. Горячий чай вылился на руки, но я, как всегда, ничего не почувствовал. Я вырвал листки из рук Риккеля. Документ был на английском — зловещий список избранников похитителя человеческих сердец.

21.08.91. Имя: Гомун. Пигмейка. Пол женский. Родилась приблизительно в июне 1976 года. Погибла 21.08.91 близ Зоко, провинция Лобае, Центрально-Африканская Республика. Обстоятельства гибели: несчастный случай, нападение гориллы. Особенности: многочисленные увечья, исчезновение сердца. Группа крови: В, R фактор +. Тип HLA: Aw19,3-B37,5.

22.04.91. Имя: Райко Николич. Цыган. Пол мужской. Родился приблизительно в 1963 году. Место рождения: Искендерон, Турция. Погиб 22.04.91 в Светловодском лесу близ Сливена, Болгария. Обстоятельства гибели: убийство. Не раскрыто. Особенности: увечья, исчезновение сердца. Группа крови: 0, R фактор +. Тип HLA: Aw19,3-B37,5.

03.11.90. Имя: Тасмин Джонсон. Готтентот. Пол мужской. Родился 16 января 1967 года, близ Масеру, Южная Африка. Погиб 03.11.90 близ шахты в Ваке, Южная Африка. Обстоятельства гибели: нападение хищника. Особенности: увечья, исчезновение сердца. Группа крови: А, R фактор +. Тип HLA: Aw19,3-B37.5.

16.03.90. Имя: Хасан-эль-Бегассен. Пол мужской. Родился приблизительно в 1970 году, близ Джебелъ-эль-Фау, Судан. Погиб 16.03.90 в районе орошаемых полей поселка № 16. Обстоятельства гибели: нападение дикого животного. Особенности: увечья, исчезновение сердца. Группа крови: АВ, R фактор +. Тип HLA: Aw19,3-B37,5.

04.09.88. Имя: Ахмед Искам. Пол мужской. Родился 5 декабря 1962 года в Вифлееме, оккупированные территории, Израиль. Погиб 04.09.88 в Бейт-Джаллахе. Обстоятельства гибели: убийство по политическим мотивам. Не раскрыто. Особенности: увечья, исчезновение сердца. Группа крови: 0, R фактор +. Тип HLA: Aw19,3-B37,5.

Список занимал несколько страниц и заканчивался 1981 годом, когда начали формировать базу данных. Вероятно, на самом деле его можно было продолжить еще на несколько лет. Десятки детей и молодых людей мужского и женского пола из разных стран были замучены до смерти только потому, что имели определенный тип HLA: Aw19,3-B37,5. Система функционировала настолько четко, что мне стало не по себе. То же самое я начал подозревать, сравнив группы HLA Гомун и Райко, только масштабы этого кошмара были просто невероятными. Риккель продолжал, произнося вслух то, о чем я думал:

— Вы все поняли, правда? Ваш зверь не занимается контрабандой, он даже не ставит случайные опыты. Его охота организована куда более тонко. Он ищет по всей планете сердца, относящиеся к одной и той же группе тканей.

— И это… все?

— Нет. Я принес вам еще кое-что.

Риккель порылся в своем безразмерном пуловере и выудил небольшой пластиковый пакет черного цвета. Я понял теперь, почему он ходил в вязаной кофте: чтобы прятать под ней любые предметы любой формы. В пакете находились обоймы для «Глока» сорок пятого калибра, обернутые серебристой лентой. Я вопросительно взглянул на офицера.

— Я подумал, что эти боеприпасы могут вам пригодиться. «Товар» завернут в липкую ленту с добавлением свинца, сквозь нее не проходят лучи рентгеновских установок в аэропортах. Ваше оружие — вовсе не секрет, Антиош. Пистолеты из полимеров — это новейшее оружие путешественников, в частности, террористов. У Сары Габбор тоже был девятимиллиметровый «Глок» парабеллум. И не забудьте о «несчастном случае» с Сикковым: шестнадцать пуль прямо в лицо.

Я осмотрел обоймы: как минимум сто пятьдесят пуль сорок пятого калибра — сто пятьдесят возможностей совершить насилие и убить. Симон Риккель закончил ровным голосом:

— Я вам уже говорил: Интерпол привык расследовать запутанные преступления. Также в случае необходимости, если не хватает времени, мы можем направлять кого-либо с особым заданием. Я уверен, что вы сможете найти похитителя сердец гораздо раньше нас. Нам сначала нужно завершить дело об алмазах, проверить ваши свидетельства, отыскать ван Доттена. Сегодня днем я вас обманул: ваши показания были записаны и сразу же занесены в компьютер. Они здесь, у меня в кармане. Подпишите их. И исчезайте. Вы один, Антиош. И в этом ваша сила. Вы способны проникнуть в «Единый мир» и обнаружить негодяя. Найдите его, найдите человека, причинившего такие страдания Райко, Гомун и всем остальным своим жертвам. Найдите его. И сделайте с ним все, что сочтете нужным.

52

Когда я вернулся в свой номер, на телефоне мигал световой сигнал. Я схватил трубку и набрал номер коммутатора.

— Луи Антиош, номер двести тридцать два. Для меня есть сообщение?

Голос с выраженным акцентом мне ответил:

— Мсье Антиош… Антиош… Сейчас посмотрю…

Я услышал, как она забарабанила по клавиатуре компьютера. У меня на руке под кожей бились и вибрировали вены, словно отдельно от всего организма.

— В двадцать один пятнадцать вам звонила некая Катрин Варель. Вас не было в номере.

Я задохнулся от ярости:

— Я же просил, чтобы мне передавали сообщения в бар!

— Смена закончилась в девять вечера. Я сожалею, но мне не передали ваше распоряжение.

— Она сказала, куда ей можно звонить?

Голос назвал мне домашний телефон Катрин Варель. Я набрал десять цифр. Гудок прозвучал только два раза, и я услышал хриплый голос доктора: «Алло?»

— Это Антиош. У вас есть новости?

— Я раздобыла нужную вам информацию. Это просто невероятно. Вы оказались правы во всем. Я получила список франко-говорящих врачей, живших в Центральной Африке и в Конго, за последние тридцать лет. Одно имя, возможно, принадлежит человеку, который вас интересует. И какое имя! Это Пьер Сенисье, предтеча сердечной трансплантологии. В 1960 году этот французский хирург впервые в мире пересадил человеку сердце обезьяны.

Все мое тело сотрясалось, как в лихорадке. Сенисье. Пьер Сенисье. Из темного уголка мозга всплыл фрагмент из энциклопедии, прочитанный мной в Банги: «…в январе 1960 года французский врач Пьер Сенисье вшил сердце шимпанзе в грудную клетку шестидесятивосьмилетнего больного, страдавшего неизлечимой сердечной недостаточностью в последней стадии. Операция прошла успешно. Но пересаженный орган проработал лишь несколько часов…»

Катрин Варель продолжала:

— История этого подлинного гения широко известна в медицинских кругах. В те годы его трансплантация наделала много шуму, но затем Сенисье внезапно исчез. Тогда поговаривали, что у него были неприятности с коллегами-медиками: его заподозрили в том, что он ставит запрещенные эксперименты и тайно проводит какие-то операции.

Сенисье забрал семью и нашел убежище в Центральной Африке. Судя по всему, он стал добропорядочным человеком, лечил чернокожих. Вроде Альберта Швейцера, если хотите. И все же кое-что не сходится…

— Что именно? — прошептал я сдавленно.

— Вы ведь говорили мне, что Макса Бёма оперировали в августе семьдесят седьмого?

— Точно.

— Вы уверены, что это случилось именно тогда?

— Несомненно.

— Тогда получается, что Сенисье не мог сделать эту операцию.

— Почему?

— Потому что в семьдесят седьмом его уже не было в живых. В конце шестьдесят пятого, в день святого Сильвестра, на его семью напали преступники, выпущенные Бокассой из тюрьмы в ту самую ночь государственного переворота. Они все погибли: Пьер Сенисье, его жена и двое детей. Сгорели в пожаре, полностью разрушившем их виллу. Я-то сама была не в курсе дела, но мне… Луи, я вас не слышу. Вы у телефона? Луи… Луи?

53

Когда в Арктику приходит лето, толща льда покрывается трещинами и неохотно расходится, открывая студеные черные воды Берингова моря.

Нечто подобное творилось в тот момент в моей голове. Поразительное открытие Катрин Варель разом замкнуло адский круг моих приключений. Единственное существо в мире могло просветить мое погрузившееся во мрак сознание: моя приемная мать Нелли Бреслер.

Изо всех сил давя на педаль газа, я мчался к центру Франции. Через шесть часов, ближе к рассвету, я проехал Клермон-Ферран, потом стал искать дорогу к городку Вилье, расположенному в нескольких километрах восточнее. Часы на панели автомобиля показывали пять тридцать. Наконец фары осветили небольшую деревню. Я проехался в одну сторону, потом в другую и наконец нашел дом Бреслеров. Я поставил машину у каменной ограды.

Светало. Позолоченный осенью пейзаж напоминал лес, объятый пожаром. Повсюду был разлит несказанный покой. Вдоль высоких трав тянулись ровные черные каналы, деревья, растерявшие листву, цеплялись ветками за монотонное серое небо. Я вошел во двор замка, вымощенный камнем и имевший форму подковы. Слева я заметил Жоржа Бреслера: он уже был на ногах и что-то делал около просторных клеток, где встряхивали крыльями птицы пепельного цвета. Он стоял ко мне спиной и не мог меня заметить. Я молча пересек лужайку и прошел в дом.

Внутри все было из камня и дерева. Широкие высокие окна, прорубленные в огромных глыбах, выходили в обширный сад. Массивная дубовая мебель распространяла густой запах воска. На плитах пола лежали четкие тени от кованых люстр. Здесь царила суровая атмосфера Средневековья, витал дух жестокой и слепой знати. Я находился в убежище, где можно было спрятаться от быстротечного времени. В настоящем логове сказочных людоедов, не желающих расставаться со своими богатствами.

— Кто здесь?

Я обернулся и увидел Нелли, ее худенькую фигурку, узкие плечи, бледное как мел, иссушенное алкоголем лицо. Она узнала меня, прислонилась спиной к стене, чтобы не упасть, и пробормотала:

— Луи… Что вы здесь делаете?

— Я приехал, чтобы поговорить о Пьере Сенисье.

Нелли, пошатываясь, подошла поближе. Я заметил, что ее седой, слегка голубоватый парик съехал набок. Судя по всему, моя приемная мать не спала всю ночь и уже была пьяна. Она повторила:

— О Пьере… О Пьере Сенисье?

— Да, — спокойно ответил я. — Мне кажется, я уже достаточно повзрослел. Пора сказать правду, Нелли.

Старая женщина опустила глаза. Я увидел, как она несколько раз медленно моргнула, и на ее губах застыла едва заметная улыбка. Она прошептала: «Правду…» Потом более уверенной походкой направилась к круглому столику, на котором стояло множество графинов. Она наполнила два стакана и один из них протянула мне.

— Я же не пью, Нелли. И сейчас еще слишком рано.

Она настаивала:

— Выпейте, Луи, и сядьте. Так вам будет лучше.

Я не стал спорить и послушно сел, выбрав кресло у камина. Меня с новой силой стала бить дрожь. Я глотнул виски. Алкоголь обжег меня, и стало легче. Нелли села напротив меня так, что лицо ее оставалось в тени. Она поставила на пол рядом с собой небольшой графин виски, потом одним глотком осушила стакан. И снова его наполнила. На ее щеках заиграл легкий румянец, к ней вернулась обычная уверенность. Она начала свой рассказ, обращаясь ко мне на «ты».

— Такие события не забываются, Луи. Они оставляют глубокий след в сердце, они — будто надпись на мраморе могильной плиты. Не представляю, откуда тебе стало известно имя Пьера Сенисье. Не представляю, что именно тебе удалось узнать. Не представляю, как ты извлек на свет божий тайну, охраняемую надежнее всего на свете. Но это не важно. Луи, пробил час правды, а для меня, быть может, и час освобождения.

Пьер Сенисье родился в семье богатых парижских буржуа. Его отец, Поль Сенисье, был всеми уважаемым магистратом, в свое время имел большое влияние и, не дрогнув, пережил несколько смен власти. Это был суровый, молчаливый, жестокий человек, которого побаивались; он воспринимал мир как хрупкое сооружение, подвластное его могучей руке. Вначале века жена в течение нескольких лет родила ему троих сыновей. Всем им прочили прекрасное будущее, но вскоре у них проявились признаки вырождения и слабоумия. Отец был вне себя от ярости, но крупное состояние позволило ему сохранить видимость благополучия. Старший сын, Анри, горбатый и умственно отсталый, отправился «присматривать за замками» — тремя обветшалыми домами в родовых нормандских поместьях. Доминик, самый здоровый физически, пошел в армию и с помощью протекции дослужился до приличного звания. Что касается Рафаэля, младшего, менее глупого и более изворотливого, то он стал священником. Он получил сан епископа в каком-то забытом Богом уголке, неподалеку от земель Анри, а потом о его существовании вовсе забыли.

В те времена Поля Сенисье уже не интересовали три его сына. Он полностью сосредоточился на четвертом, Пьере, родившемся в тридцать третьем году. Полю тогда уже исполнилось пятьдесят. Его супруга, будучи не намного моложе, подарила ему дитя и тут же скончалась, словно выполнив свой последний долг.

Пьер стал во всех отношениях благословением для отца. Казалось, что этот необыкновенный малыш собрал в себе все способности, все таланты вырождающегося семейства. Старик отец полностью посвятил себя воспитанию сына. Он сам учил его читать и писать. Жадно следил за тем, как развивается ум ребенка. Когда Пьер достиг порога зрелости, Поль Сенисье стал надеяться, что сын изберет такой же путь, как и отец, и станет магистратом. Но Пьер хотел заниматься медициной. Отец подчинился его желанию. Он чувствовал, что личностью ребенка движет истинное призвание. И не ошибся. К двадцати трем годам Сенисье-сын уже был первоклассным хирургом, специализировавшимся на кардиологии.

Тогда-то я и познакомилась с Пьером. Он был постоянным предметом разговоров в нашем замкнутом мирке — в среде праздных и разборчивых отпрысков богатых и высокопоставленных семей. Пьер был большой, гордый, суровый. Казалось, даже его тело хранит какую-то неизреченную тайну. Я помню, как мы устраивали танцевальные вечера. Чопорные собрания, где мы собирались узким кругом, словно пугливые дикие звери, обессиленные этой изоляцией от всего мира. Девочки надевали платья своих матерей, мальчики облачались в старые жесткие смокинги. Во время этих вечеринок мы, девочки, ждали только одного человека — Пьера Сенисье. Он уже принадлежал к миру взрослых, ответственных людей. Едва он появлялся, все вокруг него менялось. Люстры, платья, напитки — все кружилось и сверкало только для него.

Нелли замолчала и опять наполнила стакан.

— Я сама познакомила Пьера Сенисье с Мэри-Энн де Монталье. Мэри-Энн была моей близкой подругой. Эта худенькая блондинка вечно ходила с всклокоченными волосами, словно только что оторвала голову от подушки. Больше всего в ее внешности потрясала бледная кожа: белоснежная, прозрачная, неповторимого оттенка. Мэри-Энн родилась в семье французских колонистов, еще в девятнадцатом веке обосновавшихся в Африке, на диких землях. Поговаривали, что из боязни вступить в связь с чернокожими и испортить свою породу, они предпочитали заключать кровосмесительные браки, чем и объяснялась анемичность девушки.

В тот самый миг, когда Мэри-Энн увидела Пьера Сенисье, она влюбилась в него без памяти. Я втайне пожалела о том, что их познакомила. Между тем судьба их была предрешена. Очень скоро любовь Мэри-Энн переросла в тревогу, потом в скрытую тоску, и она совсем отгородилась от мира. Чем дальше, тем больше разгоралось в ней темное пламя, придававшее ей еще большую прелесть. В январе пятьдесят седьмого Пьер и Мэри-Энн поженились. Во время свадебного обеда она шепнула мне: «Нелли, я погибла. Я это знаю, но таков мой выбор».

Тогда же я встретила Жоржа Бреслера. Он был старше меня, писал стихи и сценарии. Он мечтал путешествовать и заниматься дипломатией, «как Клодель или Мальро», — так он говорил. В те годы я была хорошенькой, беззаботной и легкомысленной, я все реже виделась с моими прежними знакомыми и сохраняла связь только с Мэри-Энн: она регулярно мне писала. Так я и узнала о подлинной натуре Пьера Сенисье, ее супруга, от которого она только что родила мальчика.

В пятьдесят восьмом году Сенисье занимал высокую должность в отделении сердечной хирургии клиники «Питье». Ему было двадцать пять лет, перед ним открывалась блестящая карьера, но внутри него жила непреодолимая склонность к Злу. Мэри-Энн рассказывала мне об этом в письмах. Изучив прошлое своего мужа, она обнаружила в нем страшные темные пятна. Однажды в студенческие годы Сенисье застали, когда он производил какие-то операции на живых котятах. Очевидцы сначала решили, что у них галлюцинации: под сводами медицинского факультета разносились жуткие вопли, крохотные тела животных извивались от боли. Позже его заподозрили в преступных экспериментах над неполноценными детьми в приюте еврейского квартала. На телах маленьких дебилов находили раны, порезы, ожоги необъяснимого происхождения.

Сенисье пригрозили лишением права практиковать, но в шестидесятом году случилось великое событие. Пьер Сенисье успешно сделал уникальную операцию: пересадил человеку сердце шимпанзе. Пациент прожил лишь несколько часов, но для хирургии это было большой победой. Все забыли о мрачных подозрениях. Сенисье стал национальной гордостью, его приветствовал весь научный мир. Двадцатисемилетний хирург даже получил орден Почетного легиона из рук самого генерала де Голля.

Еще через год умер старик Сенисье. По завещанию почти все его состояние перешло к Пьеру, который на эти средства открыл частную клинику в Нейи-сюр-Сен. В считанные месяцы его клиника имени Пастера стала весьма популярным заведением, куда приезжали лечиться самые богатые люди со всей Европы. Пьер Сенисье находился на вершине славы. Тогда-то и началась его гуманитарная деятельность. На территории большого сада, окружавшего клинику, он начал строительство сиротского приюта, чтобы там могли жить и воспитываться дети бедняков, в особенности цыган. Его громкое имя помогло ему в короткие сроки собрать значительные суммы государственных средств, а также пожертвований от предприятий и огромного числа частных лиц.

Я услышал, как графин тихонько звякнул о стакан, потом забулькала жидкость. Прошло еще несколько секунд, и Нелли прищелкнула языком. В моей голове совпадения постепенно выстраивались в цепочку реальных событий. Они поднимались как темная волна.

— И тут все рухнуло. Тон писем Мэри-Энн стал совсем другим. Теперь это были не дружеские послания, а жуткие признания человека, совершенно потерявшего вкус к жизни. — Нелли усмехнулась. — Я не сомневалась, что моя подруга лишилась рассудка. Я не могла поверить в то, о чем она рассказывала. По ее словам, в учреждении Сенисье процветала изощренная жестокость. Ее супруг устроил в подвале операционный блок, сам тщательно запирал его и производил там опыты на детях: делал им какие-то чудовищные пересадки органов, резал их без наркоза, подвергал бесконечным пыткам.

Одновременно в полицию поступали многочисленные заявления от цыганских семей. В клинике имени Пастера было решено произвести обыск. Связи и влиятельные друзья в последний раз спасли Сенисье. Предупрежденный о грядущем визите полиции, он устроил пожар в зданиях своего заведения. Еле-еле успели эвакуировать детей с верхних этажей и больных из клиники. Удалось избежать самого худшего. По крайней мере, такова была официальная точка зрения. Потому что из подпольной лаборатории и из операционного блока живым никто не вышел. Сенисье запер камеру пыток и сжег детей с пересаженными органами.

Кое-как провели расследование и сделали вывод, что пожар возник в результате несчастного случая. Выживших детей вернули в семьи или перевели в другие больницы, а дело закрыли. Мэри-Энн в последний раз написала мне — какая ирония! — что ее муж «излечился», что они вместе едут в Африку, чтобы облегчить жизнь негров и лечить их. Тогда же Жоржу предложили дипломатический пост в Юго-Восточной Азии. Он уговорил меня поехать с ним, был ноябрь шестьдесят третьего, мне исполнилось тридцать два года.

Внезапно в вестибюле зажегся свет. Появился старик в шерстяном жилете — Жорж Бреслер. Он держал на руках тяжелую крупную птицу, всю в грязи. На пол летели серые перья. Старик собрался было зайти в комнату, но Нелли остановила его:

— Уйди отсюда, Жорж.

Он совершенно не удивился такому жесткому отпору. Не удивился и тому, что я здесь. Нелли закричала:

— Уйди!

Старик развернулся и исчез. Нелли сделала еще глоток виски и рыгнула. По комнате разнесся густой запах виски. Снаружи просачивался дневной свет. Теперь я мог хорошо разглядеть увядшее лицо Нелли.

— В шестьдесят четвертом, после того как мы провели год в Таиланде, Жорж получил новое назначение. Его друг Мальро занимал тогда пост министра культуры. Он хорошо знал Африку и отправил нас в Центрально-Африканскую Республику. Он сказал нам: «Это потрясающая страна. Просто фантастическая». Автор «Королевской дороги» нашел весьма подходящие слова, однако он не знал одной подробности, пожалуй, самой важной: именно в этой стране жили тогда Пьер и Мэри-Энн Сенисье со своими двумя детьми.

Мы снова встретились и испытали странные чувства. Мы опять подружились. Первый обед прошел превосходно. Пьер постарел, но казался спокойным, уравновешенным. Он вернулся к прежним мягким, сдержанным манерам. Он говорил о судьбе африканских детей, страдающих от множества болезней и нуждающихся в лечении. Казалось, он бесконечно далек от кошмаров прошлого, и я вновь начала сомневаться в том, о чем поведала мне Мэри-Энн.

Между тем со временем я все яснее видела, что безумие Сенисье никуда не делось. Пьера бесило то, что ему приходится жить в Африке. Мысль о блестящей карьере, на которой пришлось поставить крест, была для него невыносима. Он, осуществивший невероятные, уникальные эксперименты, теперь вынужден был оказывать примитивную медицинскую помощь, оперировать в блоках, освещенных с помощью бензиновых генераторов, ходить по коридорам, провонявшим маниокой. Сенисье не мог с этим смириться. Гнев перешел в глухую жажду мести, обернувшуюся против него и его семьи.

Так, Сенисье смотрел на своих сыновей как на объект изучения. Он точно определил их биологический тип, группу крови, тип тканей, снял отпечатки пальцев… Он ставил на них отвратительные опыты, чисто психологические. Во время нескольких обедов я присутствовала при невыносимых сценах, которые никогда не забуду. Когда приносили еду, Сенисье наклонялся к мальчикам и шептал: «Посмотрите в тарелку, детки. Как вы думаете, что вы едите?» В соусе плавало коричневое мясо. Сенисье начинал ковырять кусочки зубцом вилки. Он повторял вопрос: «Как вы думаете, какое животное вы едите сегодня? Маленькую газель? Маленького поросенка? Или обезьянку?» И продолжал теребить скользкие, блестящие в электрическом свете кусочки до тех пор, пока по щекам испуганных мальчиков не начинали катиться слезы. Тогда Сенисье продолжал: «Если только это не что-нибудь другое. Мы ведь не знаем, что едят негры. Может быть, как раз сегодня…» Дети впадали в истерику и убегали. Мэри-Энн сидела словно мраморное изваяние. Сенисье хихикал. Он хотел убедить детей в том, что они людоеды и каждый день едят человеческое мясо.

Дети росли в мучениях. У старшего развился настоящий невроз. В 1965 году, когда ему было восемь лет, он уже осознавал, что его отец — чудовище. Он стал суровым, молчаливым, бесчувственным — и, как ни странно, отцовским любимчиком. Пьер Сенисье уделял внимание только этому ребенку, привязался к нему всеми силами и всей своей жестокостью. По логике безумца, малыш должен был переносить как можно больше страданий, вплоть до полного психического расстройства. Чего добивался Сенисье? Этого я так и не узнала. Только сын его вскоре потерял способность говорить и нормально себя вести.

В тот год, через несколько дней после Рождества, малыш начал действовать. Он попытался покончить с собой, прибегнув к обычному для Африки способу — проглотив таблетки нивакина, который в больших дозах наносит непоправимый урон всему организму, в особенности сердцу. Теперь его жизнь могло спасти только одно — новое сердце. Ты понимаешь, какой тайной логике подчинялась судьба Пьера Сенисье? Доведя собственного ребенка до самоубийства, он, хирург-виртуоз, стал единственным, кто мог бы спасти мальчика. Сенисье тут же решил осуществить пересадку сердца, как он уже делал пять лет назад, с тем шестидесятивосьмилетнем стариком. В своем особняке в Банги он устроил относительно стерильную операционную. Однако ему недоставало самого главного: хорошо работающего и отлично совместимого сердца. Ему не пришлось долго искать: два его сына имели почти идеальную тканевую совместимость. Безумный доктор решил пожертвовать младшим, чтобы спасти старшего. Это было в канун Нового года, в ночь на святого Сильвестра, в шестьдесят пятом. Сенисье расставил по местам все необходимое и подготовил операционную. В Банги царила атмосфера возбуждения. Весь город танцевал и пил. Мы с Жоржем устроили праздник во французском посольстве и пригласили всех европейцев.

Пока хирург готовился к операции, его судьбой занялась сама История. В ту ночь Жан-Бедель Бокасса совершил государственный переворот и наводнил весь город вооруженными людьми. Начались столкновения. Затем последовали грабежи, поджоги, убийства. Чтобы отметить свою победу, Бокасса выпустил заключенных из городской тюрьмы Банги. Ночь святого Сильвестра превратилась в кошмар. Среди всеобщего хаоса произошло особенное событие.

Среди освобожденных из тюрьмы были и родители очередных жертв Сенисье: с некоторых пор он возобновил свои страшные эксперименты. Опасаясь преследований, врач ухитрился под разными предлогами упечь в тюрьму родственников пострадавших. И вот, когда их выпустили, они отправились прямиком к жилищу Сенисье, чтобы отомстить ему. В полночь Сенисье уточнял последние детали операции. Оба малыша находились под наркозом. Работали электрокардиографы. Под контролем были кровообращение и температура тела, лежали наготове катетеры. Тут-то и появились заключенные. Они разнесли ограду и вошли. Сначала они убили Мохамеда, управляющего, потом застрелили его жену Азору и их детей из ружья Мохамеда.

Сенисье услышал крики и шум. Он вернулся в дом и схватил винтовку «Маузер», с которой ходил на охоту. Нападавшие, при всей их многочисленности, не могли противостоять Сенисье. Он пристрелил их одного за другим. Но самое главное происходило не там. Воспользовавшись сумятицей, Мэри-Энн, видевшая, как муж забрал младшего сына, проникла в операционную. Сорвав все трубки и проводки, она завернула младшего сына в стерильную простыню. И убежала в горящий, залитый кровью город. Вскоре она добралась до французского посольства, где паника уже достигла наивысшего предела. Все белые укрылись в здании, не понимая, что происходит. Многих задели шальные пули, сад горел. Тогда, глядя в окно, я и заметила Мэри-Энн. Она возникла прямо из огня, в платье с голубыми полосками, запачканном красной землей. Она держала на руках маленькое тельце, завернутое в простыню. Я выбежала к ней, решив, что ребенка ранили солдаты. Я была совершенно пьяна, и силуэт Мэри-Энн плясал у меня перед глазами. Она прокричала: «Нелли, он хочет его убить! Он хочет забрать его сердце, понимаешь?» За одну минуту она рассказала мне все: о самоубийстве старшего, о необходимости срочной пересадки, о планах своего мужа. Мэри-Энн задыхалась, прижимая к себе спящего мальчика. «Он единственный, кто может спасти своего брата. Он должен исчезнуть. Навсегда». Говоря это, она схватила ручки бесчувственного малыша и сунула их в пламя горящего куста. Глядя на маленькие дымящиеся ладошки, она повторяла: «Отныне — ни отпечатков, ни имени, ничего! Садись в самолет, Нелли. Исчезни вместе с ребенком. Его больше не должно быть. Никогда. Ни для кого». Иона положила несчастный, корчащийся от боли комочек на красную землю у моих ног. Я никогда не забуду, как от меня удалялась, пошатываясь, ее тонкая фигурка. Я знала, что больше никогда ее не увижу.

Нелли замолчала. Я приблизил к своему залитому слезами лицу обожженные ладони, повторяя:

— О боже… Нет…

— Да, Луи. Тот малыш был ты. Пьер Сенисье — твой отец. Адский переполох в ночь на святого Сильвестра шестьдесят пятого года дал тебе второе рождение. К счастью, ты ничего не помнил. В ту ночь сообщили, что семья Сенисье погибла во время пожара на их вилле. Все это чепуха: они сбежали, даже не знаю куда. Мэри-Энн уверила мужа в том, что ты погиб в огне. Пьеру удалось поддерживать жизнь в теле старшего сына, затем пересадить ему сердце, наверное, в одной из больниц Конго. Через некоторое время ребенок отторг новый орган, но все же хирургу удалось успешно осуществить трансплантацию сердца, экспериментируя на собственном потомстве. Затем были и другие операции. С тех пор Сенисье похищает сердца и вшивает их своему выжившему сыну, который агонизирует вот уже скоро тридцать лет. Сенисье продолжает поиски, Луи. Он охотится за сердцами по всей планете. Ему нужно твоесердце, идеально совместимое с организмом Фредерика.

Я крепко сжал ладонями лицо, задыхаясь от слез и повторяя:

— Нет… нет… нет…

Нелли снова заговорила. Ее голос звучал глухо:

— В ту ночь я выполнила просьбу Мэри-Энн. Мы наняли самолет и улетели. Когда мы вернулись в Париж, я вылечила тебя. И придумала тебе новую биографию. — Нелли рассмеялась. — Нас собирались послать в Турцию, в город Антакью. Мне показалось забавным, — мрачноватый юмор, должна заметить, — если тебя будут звать Антиош, что напоминает старое название города — Антиохия. Мне не составило особого труда оформить тебе новые документы. Жорж всегда имел связи в правительстве. Ты стал Луи Антиошем. У тебя больше нет отпечатков пальцев. На твоем удостоверении личности стоят чернильные отпечатки одного маленького утопленника: однажды февральской ночью Жорж побывал в морге, и руки того мальчика очень нам помогли. Мы переписали историю твоей жизни, Луи. Ты стал сыном милосердных врачей, погибших в Африке во время пожара. Из всей семьи выжил только ты. Вот как мы «сотворили» тебя и облекли в плоть.

Я нашла няню, в свое время вырастившую меня. Мы платили ей, и она занималась твоим воспитанием. Она никогда не знала правды о тебе. Что касается нас, то мы исчезли из твоей жизни. Иначе ты постоянно подвергался бы опасности. Ты даже не представляешь себе, как умен, упорен, изворотлив твой отец. Вдали от нас, вдали от своего прошлого Луи Антиошу нечего было опасаться. Мне оставалось сыграть роль приемной матери, предпочитающей держаться на расстоянии, и облегчить тебе жизнь настолько, насколько это было в моих силах. С тех пор я допустила только одну ошибку: познакомила тебя с Максом Бёмом. Потому что швейцарец знал твою историю. Однажды в минуту смятения я все ему рассказала. Я считала его другом, старым «африканцем», таким же, как мы с Жоржем. Сейчас-то я понимаю, что Макс тоже знал Сенисье и по непонятным мне причинам поручил это расследование тебе, с единственной целью — отомстить твоему отцу.

Я крикнул, глотая слезы:

— Но кто сейчас Сенисье? Кто он? Ради бога, Нелли, скажи. Умоляю тебя. Под каким именем он скрывается сейчас?

Нелли залпом осушила стакан.

— Это Пьер Дуано, основатель «Единого мира».

VI

Калькутта. Продолжение и финал

54

4 октября 1991 года, 22 часа 10 минут по местному времени.

Закономерно, превосходно, неизбежно. Именно в Калькутте на моей судьбе должна была появиться жирная печать. Только смрадная преисподняя этого индийского города могла стать подходящим фоном для актов насилия, подводящих итог моим странствиям.

Как только я вышел из самолета компании «Эйр Индия», меня окружили влажные тошнотворные запахи — последняя отрыжка муссона. Передо мной вновь открылись раскаленные врата тропиков.

Я следовал за остальными пассажирами: дамами в ярких сари и низенькими мужчинами в темных костюмах. После промежуточной посадки в Дакке не осталось ни одного туриста, все они дальше летели в Катманду. К нам присоединились путешественники-бенгальцы. Я снова оказался в одиночестве среди индийцев, возвращавшихся домой миссионеров и медсестер, посвятивших себя совершенно бессмысленной работе, — человеческие особи этого вида уже были мне хорошо знакомы.

Мы вошли в здание аэропорта, на потолке которого висело множество еле-еле вращающихся вентиляторов. Все было серое. Все было теплое. В углу зала тщедушный рабочий копал киркой глубокую яму. Рядом с ним копошились дети: они прятали лица и выпячивали рябоватые животы. Калькутта, город-могила, встречала меня без всяких прикрас.

Прошло три дня с тех пор, как я вышел из великолепного дома Бреслеров, стерев с лица следы слез и страхов. Я сел в машину, долго ехал среди полей и наконец вернулся в столицу. В тот же день зашел в индийское консульство и попросил дать мне визу для поездки на восток страны, в Бенгалию. «Вы турист?» — подозрительно спросила меня маленькая женщина. Я сказал «да» и кивнул головой. «И вы собираетесь в Калькутту?» Я снова кивнул, на сей раз молча. Женщина взяла мой паспорт и заявила: «Приходите завтра, в это же время».

Весь день я проторчал в своем кабинете, и ни одна мысль ни на минуту не застряла в моей голове. Сидя на полу и уставившись на тощую дорожную сумку и пистолет с полной обоймой, я просто ждал, когда пройдет положенное количество часов. На следующее утро в восемь тридцать я забрал свой паспорт со штампом индийской визы, потом прямиком направился в аэропорт Руасси. Я вписал себя в листы ожидания всех рейсов, какие только могли приблизить меня к пункту назначения. В три часа дня я сел на самолет до Стамбула, потом долетел до Бахрейна в Персидском заливе. Затем добрался до города Дакка в Бангладеш. Это была моя последняя промежуточная посадка. Тридцать четыре часа перелетов и бесконечного ожидания — и я наконец очутился в Калькутте, коммунистической столице Бенгалии.

Я взял такси, автомобиль марки «Амбассадор»: это обычные для Бенгалии машины, выпущенные еще в пятидесятые годы. Я назвал адрес того отеля, который мне порекомендовали в аэропорту: «Парк-отель», Садер-стрит, в европейском квартале. Минут десять мы ехали вдоль бесплодных полей, потом внезапно перед нами открылся бенгальский город, окутанный душным маревом.

Даже в этот поздний час Калькутта кишела людьми. В клубах пыли мелькали тысячи силуэтов: темнолицые мужчины в легких рубашках и женщины в пестрых сари, с голыми животами, едва различимыми во мраке. Я не рассмотрел толком ни одного лица, только заметил яркие пятнышки на лбу у девушек да черно-белые взгляды нескольких прохожих. Я не видел ни витрин, ни архитектуры домов, я углублялся в узкий темный проход, границами которого служили массы колышущихся темных голов и тощих конечностей. Повсюду сновали толпы людей. Время от времени откуда-то появлялись шумные процессии. Дикие существа, окутанные облаками ладана, завернутые в красные, желтые, голубые тряпки, били в неизвестные мне ударные инструменты и издавали тягучие монотонные звуки. Покойник. Праздник. Потом толпа вновь смыкалась. Прокаженные, сбиваясь в кучи, задевали за машины, колотили по стеклу. Среди ночного хаоса и звона колокольчиков передо мной возникла главная достопримечательность Калькутты — рикши, люди-животные, тащившие повозки через весь город, резво бежавшие на тоненьких ножках по развороченному асфальту и дышавшие выхлопными газами.

Однако толпы людей были сущим пустяком по сравнению с запахами: по улицам ползла невыносимая вонь, словно полчище буйных, злобных, жестоких существ. Смесь блевотины, плесени, ладана, специй… Ночь напоминала чудовищный гнилой фрукт.

Такси выехало на Садер-стрит.

В «Парк-отеле» я зарегистрировался под чужим именем и поменял на рупии двести долларов. Мой номер располагался на втором этаже, куда вела открытая лестница. Комната мне досталась грязная и вонючая. Я открыл окно, но оно выходило на кухонные помещения. Это было невыносимо. Я тут же его закрыл и запер дверь на ключ. Некоторое время я непрерывно сморкался и кашлял. Горло и нос забила какая-то темная субстанция, в складках рубашки скопились частички грязи, пахнущие тухлятиной. Я не провел в Калькутте и получаса, а уже насквозь пропитался этой мерзостью.

Я принял душ, причем вода показалась мне такой же грязной, как и все остальное. Потом переоделся. Затем сложил в кучу отдельные части своего «Глока». Не спеша, несколькими привычными движениями собрал пистолет. Зарядил полную обойму, сунул ее в рукоятку. Закрепил на поясе кобуру и прикрыл ее полой пиджака. Наконец, посмотрел на себя в зеркало. Вылитый секретарь посольства или командированный служащий Всемирного банка. Я отворил дверь и вышел.

Я свернул на первую попавшуюся улочку — узкий проход между домами, ни проезжей части, ни тротуара, сплошной только разбитый асфальт, а по краям — сидящие на корточках нищие, провожающие вас умоляющим взглядом. Индийцы, непальцы, китайцы приставали ко мне, предлагая обменять доллары. Из-за витрин убогих лавчонок — просто нор, прорытых в кучах строительного мусора, — неслись тошнотворные запахи. Чай, галеты, карри… В темноте облака дыма наслаивались друг на друга. Наконец я добрался до широкой площади, на которой стояло огромное здание крытого рынка.

Тут везде горели жаровни. Вокруг них мелькали лица, изрезанные золотистыми отблесками пламени. Прямо на площади спали сотни людей. Тела, облепленные одеялами, сковал глубокий сон. Влажный асфальт местами поблескивал, словно пот на теле больного лихорадкой. Несмотря на отвратительную нищету, на неописуемый смрад, это было прекрасное зрелище. Я увидел в нем ни с чем не сравнимую красоту тропической ночи. Эти черный, синий, серый цвета, пронзенные нитями золота и пламени, окутанные дымами и запахами, раскрывали тайную суть реальности.

Я углубился в ночь.

Я поворачивал наугад, шел наискосок и не думал о том, что могу заблудиться. Я исходил весь колоссальный крытый рынок, где повсюду были узкие проходы с неровными полами, покрытыми плесенью и заваленными всякой тухлятиной. Время от времени приоткрывались двери, и я видел просторные помещения, где люди-муравьи, освещенные бледным электрическим светом, несли и тащили волоком огромные ящики. Тем не менее оживления здесь не чувствовалось. Бенгальцы слушали радио, присев на корточки у своих закрытых лавочек. Цирюльники устало добривали последние головы. Мужчины играли в какую-то странную игру, напоминающую пинг-понг, расположившись в помещении, где днем, видимо, находилась бойня: на стенах виднелись потеки крови. Везде бегали крысы. Огромные, мощные, они совершенно свободно ходили туда-сюда, как собаки. Иногда какой-нибудь индиец обнаруживал, что у его ног сидит крыса и грызет увядший лист салата. Тогда он отпихивал ее ногой, словно это было обычное домашнее животное.

Той ночью я несколько часов бродил по улицам, пытаясь приучить себя к этому городу и его ужасам. Когда я нашел дорогу в гостиницу, было уже три часа. Проходя по Садер-стрит, я еще раз вдохнул запах нищеты и снова выплюнул черный комок.

Я попытался улыбнуться.

Да, бесспорно, Калькутта была идеальным местом.

Чтобы убить или чтобы умереть.

55

На рассвете я опять принял душ и оделся. В пять тридцать вышел из номера и расспросил бенгальца, дремавшего в холле гостиницы за высокой деревянной стойкой, обрамленной чахлой растительностью. Индиец знал только один центр «Единого мира» — около моста Хаура. Он сказал, что я не пройду мимо: там всегда большая очередь ожидающих приема. «Одни нищие да неизлечимо больные», — сообщил он с отвращением на лице. Я поблагодарил его и подумал, что пренебрегать кем-либо — непозволительная роскошь для жителя Калькутты.

Небо светлело как-то нерешительно. Садер-стрит выглядела серой, на ней расположились облупленные отели да заляпанные жиром закусочные, где одновременно подавали «английские завтраки» и «цыпленка, запеченного в тандуре». Неподалеку несколько рикш дремали на повозках, вцепившись в свои колокольчики-клаксоны. Полуголый господин, поглядев на меня единственным уцелевшим глазом, предложил мне имбирный чай в керамической чашке. Я выпил две порции этого горячего и очень крепкого напитка и отправился дальше, в надежде поймать такси.

Пройдя с полкилометра, я очутился на улице, по обеим сторонам которой стояли старые дворцы викторианской эпохи, выцветшие и покрытые трещинами. Вдоль их стен тротуары были сплошь покрыты человеческими телами, сбившимися в кучи под грязными кусками полотна. Завидев меня, несколько прокаженных без лиц и без пальцев ринулись мне навстречу. Я ускорил шаг. Вскоре я добрался до улицы Джавахарлала Неру — широкой магистрали, рядом с которой красовалось несколько лежащих в развалинах музеев. Вдоль тротуаров расположились нищие, показывающие разные трюки. Один из них, сидя в позе лотоса, наклонялся вперед, совал в дыру в асфальте свою голову, сам закапывал ее песком, а затем переворачивался вверх ногами. Если кому-то его подвиг приходился по душе, могло перепасть несколько рупий.

Я подозвал такси и поехал на север, в сторону моста Хаура. Над городом вставало солнце. Между камнями мостовой пробивались редкие стебельки травы и сверкали рельсы трамваев. Торговля еще не развернулась. Только несколько мужчин бежали вдоль улицы, таща доверху нагруженные тележки. У края тротуара несколько типов с темными лицами мылись в сточной канаве. Они смывали мокроту, чистили языки с помощью стальной проволоки, наводили лоск, поливая себя грязной водой. Чуть поодаль дети копались в грудах наполовину сгоревшего мусора, отчего по воздуху носились клочки пепла. Под чахлыми кустиками испражнялись старушки, улицы постепенно заполнялись группами людей, вывалившихся из домов, поездов и трамваев. По мере того как солнце поднималось все выше, в Калькутте все сильнее пахло людьми. На улицах то тут, то там мне на глаза попадались храмы, тощие коровы, люди из секты саддху с нарисованными на лбу цветными каплями. Индия — ужас и вечность, слившиеся в призрачном поцелуе.

Такси остановилось на Арминиен-гейт, у берега реки. Центр «Единого мира» расположился в тени моста-автострады. Вдоль тротуара, прямо рядом с лотками бродячих торговцев, из полотна, натянутого на металлические стойки, был устроен навес. Под ним светлокожие европейцы открывали картонные ящики с лекарствами, двигали баки с питьевой водой, раскладывали упаковки продуктов. Центр занимал метров тридцать: тридцать метров еды, лечения, доброжелательности. Дальше тянулась нескончаемая очередь больных, увечных, истощенных людей.

Не привлекая к себе внимания, я устроился за кабинкой, где людям чистили уши, и стал ждать, любуясь трудом этих апостолов лучшего мира. Еще я смотрел, как бенгальцы идут на работу или навстречу своей несчастной судьбе. Может быть, они шли, чтобы перед очередным трудным днем принести в жертву богине Кали козу или чтобы омыться в жирных водах реки. От жары и запахов у меня разболелась голова.

Наконец, в девять часов появился он.

Он шел один, зажав в руке небольшой кожаный портфель. Я собрал все свои силы, чтобы встать и внимательно рассмотреть его. Пьер Дуано-Сенисье был высок и худ. Он носил светлые полотняные брюки и рубашку с коротким рукавом. Его заостренное лицо напоминало кусок кремня. Над высоким лбом с залысинами вились седые волосы, на губах застыла жесткая улыбка, ее подчеркивала резкая линия челюстей, туго обтянутых кожей. Вот он, Пьер Дуано. Пьер Сенисье. Похититель человеческих сердец.

Я инстинктивно сжал рукоять «Глока». Конкретного плана у меня не было, я хотел только понаблюдать за тем, что происходит. Двор чудес наполнялся новыми посетителями. Хорошенькие блондинки в ярких шортах, помогавшие медсестрам-индианкам, подавали компрессы и лекарства с выражением ангельского терпения. Прокаженные и женщины болезненного вида вереницей проходили мимо них, получая свою порцию еды и лекарства и кивая головой в знак благодарности.

В одиннадцать пятнадцать Пьер Дуано-Сенисье собрался уходить. Он закрыл свой портфель, одарил окружающих улыбкой и скрылся в толпе. Я последовал за ним, держась на приличном расстоянии. Он никак не мог заметить меня в этой людской гуще. Зато мне хорошо была видна его высокая фигура, маячившая в полусотне метров впереди меня. Так мы шли минут двадцать. Док, по-видимому, не опасался никаких преследований. Да и чего ему было бояться? В Калькутте его почитали как святого, все восхищались им, и окружавшая его толпа служила ему лучшей защитой.

Сенисье замедлил шаг. Мы пришли в квартал, выглядевший гораздо лучше других. Улицы здесь были широкие, а тротуары не такие грязные. Повернув на перекрестке, я увидел центр «Единого мира». Я пошел медленнее и отстал от Сенисье метров на двести.

К этому часу уже установилась изнуряющая жара. По моему лицу струился пот. Я пристроился в тени, рядом с семейством, жившим, судя по всему, прямо там, на тротуаре. Я сел поближе к ним и попросил чаю — этакий турист, желающий приобщиться к жизни бедняков.

Прошел еще час. Я следил за каждым движением Сенисье, вновь приступившего к исполнению роли благотворителя. У меня дух захватывало при виде этого человека, совершившего столько преступлений, а теперь изображавшего доброго самаритянина. Теперь я в полной мере ощутил двойственность его натуры. Я понял, что каждое мгновение своей жизни — и когда погружал руки в трепещущие внутренности своей жертвы, и когда облегчал страдания прокаженной — он был самим собой. И всегда вступал в борьбу с безумием тела, болезни, плоти.

На сей раз я применил другую тактику. Дождавшись, когда Сенисье уйдет, я подошел и разговорился с несколькими европейками, игравшими здесь в сестер милосердия. Через полчаса я уже знал, что семья Дуано живет в огромном особняке под названием «Мраморный дворец», переданном доктору одним богатым брахманом. Дуано собирался открыть там диспансер.

Я со всех ног помчался туда. В моей голове созрела идея: дождаться Сенисье в Мраморном дворце и разделаться с ним на его же территории. В его же операционном блоке. Я поймал такси и поехал к Салуман-Базару. Полчаса мы с трудом протискивались через толпу по узким улочкам, к тому же не работал клаксон. В конце концов мы попали на настоящий восточный базар. Машина цеплялась за прилавки и складки сари. Люди осыпали нас бранью, солнце палило по толпе неприцельными очередями. Дома постепенно расступались, пространство расширялось и углублялось: мы как будто выбирались из муравейника. Внезапно откуда ни возьмись появился огромный парк, где среди пальм возвышался огромный дом с белыми колоннами.

— Мраморный дворец? — прокричал я таксисту.

Водитель обернулся и закивал, обнажив в улыбке два ряда металлических зубов.

Я расплатился и выскочил из машины. Мне открылось необычайное зрелище, и я просто не верил своим глазам. За высокой решеткой ограды прогуливались павлины и газели. Вход в парк был не заперт. Ни сторожа, ни охранника — меня даже никто не остановил. Я прошел через лужайку, взлетел по ступеням и оказался во Дворце Тысячи Мраморов.

Я попал в большое светлое помещение, выдержанное в серых тонах. Все было из мрамора разных оттенков и рисунков: с розоватыми прожилками и голубоватыми линиями или с небольшими темными вкраплениями — и создавало смешанное ощущение тяжеловесности и холодной красоты. Особенно поражало то, что в зале стояли сотни статуй, белых и изящных, — фигуры мужчин и женщин в стиле ренессанса, словно перевезенные сюда из какого-нибудь флорентийского палаццо.

Я прошел сквозь мраморный лес. Казалось, меня сопровождали спокойные, призрачные взгляды статуй. На противоположной стороне зала я заметил двери, выходившие во внутренний двор, над которым нависал каменный балкон. Я вышел в патио. Его окружали высокие стены с окнами, украшенными тонкой каменной резьбой. Мраморный дворец представлял собой крепость, внутри которой находился островок прохлады и покоя. Этот дворик был сердцем сооружения, смыслом его существования. Окна, каменные перила, резные колонны не имели ничего общего ни с индийской, ни даже с викторианской архитектурой. Мне снова почудилось, будто я хожу по итальянскому дворцу эпохи Ренессанса.

Сад, куда вели мраморные ступени, состоял из тропических растений. Под легким ветерком колебались струи фонтанов. Это фантастическое место казалось призрачным, в нем царило спокойствие и одиночество, навевавшее мысли о гареме, покинутом его обитательницами. Кое-где стояли статуи, они подставляли изгибы своих тел под лучи редко заглядывавшего сюда солнца. Неужели я действительно в Калькутте, в самом центре неописуемого хаоса? До меня долетели негромкие крики птиц. Я скользнул в крытый проход, окаймлявший патио. И тут же заметил подвешенные к стенам деревянные клетки, где хлопали крыльями белые птицы.

— Это вороны, белые вороны. Очень редкие птицы. Я развожу их здесь вот уже несколько лет.

Я повернулся. Передо мной стояла Мэри-Энн Сенисье, такая, какой я себе ее и представлял: седые волосы собраны в пышный высокий пучок, лицо белое как бумага. Бросался в глаза только ее рот, напоминавший твердый, сочащийся кровью плод. У меня в голове все помутилось, ноги подкосились. Я хотел заговорить, но рухнул на мраморную ступеньку, и меня буквально вывернуло наизнанку. Еще несколько минут я кашлял и выплевывал желчь. Наконец я пробормотал, едва справляясь со спазмом в горле:

— Из… извините меня… я…

Мэри-Энн разом положила конец моим мучениям:

— Я знаю, кто ты, Луи. Мне звонила Нелли. Очень странно, что мы с тобой встретились. — Потом добавила более ласковым голосом: — Луи, мой маленький Луи.

Я вытер выступившую на губах кровь и поднял глаза. Моя настоящая мать. Меня захлестывало волнение, я не мог говорить. Она вновь заговорила бесцветным голосом:

— Твой брат спит там, в глубине сада. Хочешь его видеть? У нас есть чай.

Я утвердительно кивнул. Она хотела помочь мне встать, но я отстранил ее и поднялся сам, расстегнув ворот рубашки. Я прошел на середину патио и раздвинул ветви растений. За ними я увидел несколько низких диванов, множество подушек и серебряный поднос с дымящимся медным чайником. На одном из диванов спал мужчина в длинной индийской рубахе. На его безволосом, белом как мел лице будто кто-то процарапал тоненькие морщинки. Он лежал в позе маленького ребенка, но казался старше мрамора, окружавшего его со всех сторон. Незнакомец походил на меня: те же следы вырождения на лице, тот же высокий лоб и усталые, запавшие глаза. Однако его телосложение не имело с моим ничего общего. Под тканью угадывались его невероятная худоба, его узкие плечи. На уровне грудной клетки виднелись очертания повязки, из вышитого выреза рубашки торчали волокна бинта. Фредерик Сенисье, мой брат, живущий от одной пересадки сердца до другой.

— Он спит, — прошептала Мэри-Энн. — Если хочешь, мы его разбудим. Последняя операция прошла очень хорошо. Ее сделали в сентябре.

У меня в памяти возникло лицо маленькой Гомун. Откуда-то из глубины поднялась щемящая тоска. Мэри-Энн говорила — и слова ее звучали так, словно внешний мир для нее давно перестал существовать:

— Только он может поддерживать в нем жизнь, понимаешь?

Я тихо спросил:

— Где находится блок?

— Какой блок?

— Операционный.

Мэри-Энн ответила не сразу. В нескольких сантиметрах от меня слышалось ее старческое дыхание.

— Внизу, в подвале дома. Никто не должен входить туда. Ты даже не представляешь себе…

— Когда он туда спускается?

— Луи…

— В котором часу?

— Около одиннадцати.

Я все смотрел на Фредерика, ребенка-старика, грудь которого вздымалась от неровного дыхания. Я не мог оторвать взгляд от повязки, выпиравшей из-под его рубашки.

— Как можно проникнуть в лабораторию?

— Ты сошел с ума.

Я уже успокоился. Мне казалось, что я чувствую, как по моим венам ровными толчками бежит кровь. Я повернулся и пристально взглянул на мать.

— Можно ли как-то проникнуть в этот чертов оперблок?

Мать опустила глаза и прошептала:

— Подожди.

Она прошла через дворик и через несколько минут вернулась, сжимая в руке связку ключей. Она сняла с кольца и протянула мне один-единственный ключ, глядя на меня ласково и потерянно. Я схватил железный стержень, потом произнес:

— Я вернусь сегодня вечером. После одиннадцати.

56

Мраморный дворец, полночь. Я спускался по ступеням, погружаясь в волны тяжелого густого запаха. Это был запах самой смерти, запах вытекавшей из тела жизни, запах мира теней, такой сильный, что казалось, он сам собой проникает в поры моей кожи. Кровь. Потоки крови. Я вообразил омерзительную картину: полотно, где на темно-красном фоне разбросаны розоватые волнистые линии, алые разводы, коричневые струпья.

Спустившись по лестнице, я наткнулся на дверь холодильной камеры, запертую на железный замок. Я воспользовался ключом, который дала мне мать. Снаружи было совсем темно. Однако я сразу узнал силуэт, скользивший вниз по ступеням. Зверь возвратился в свое логово. Тяжелая дверь отворилась. Стиснув в руке «Глок», я вошел в лабораторию своего отца.

Там было довольно прохладно. Мне сразу же стало понятно, в какое жуткое место я попал. Я очутился среди фотографий Макса Бёма. В помещении, отделанном кафелем и освещенном неоновыми лампами, был целый лес трупов. Они свешивались с острых крюков, воткнутых в их щеки, лицевые хрящи, глазницы, и зловеще поблескивали в белесом свете. Все это были трупы маленьких индийцев. Они тихонько покачивались и с легким скрипом поворачивались вокруг своей оси, показывая мне раны, нанесенные безумцем: вскрытые грудные клетки, многочисленные разрезы, исполосовавшие все тело, суставы, виднеющиеся в темных провалах мышц, торчащие головки костей… И всюду кровь. Ее высохшие потоки словно покрывали тела слоем лака. Неподвижные ручейки застыли на кожных покровах причудливыми узорами. Лица, торсы, промежности были забрызганы кляксами бурых чернил.

От холода и ужаса все волоски на моем теле встали дыбом. Я почувствовал, что моя рука сейчас сама начнет нажимать на курок. Я переложил указательный палец на ствол, в боевую позицию, потом заставил себя пройти еще несколько шагов, глядя во все глаза.

В центре комнаты, на выложенном кафелем столе были прилеплены к плиткам детские головы. На маленьких личиках, искаженных невыносимой болью, застыло последнее в их жизни выражение. Под глазницами виднелись широкие синие круги, словно ореолы страдания. Все головы были отрезаны у основания шеи. Я прошел вдоль длинного стола. В конце я обнаружил сваленные в кучу конечности. Темнокожие маленькие ручки и худенькие ножки лежали вперемешку, образуя отвратительные завитки. Их покрывал тонкий слой инея. Мое сердце металось в груди, как обезумевшее животное. Вдруг под этими жуткими обрубками я различил половые органы. Гениталии мальчиков, отрезанные у самого основания. Красноватые вульвы девочек, разложенные так, что они напоминали рыб. Я закусил губу, чтобы не закричать. Что-то теплое полилось мне в рот. Это вновь открылся мой свежий шрам.

Чутко прислушиваясь к малейшим звукам, я прошел еще дальше. За первой комнатой следовали другие, сменялись ужасные видения. В маленьких саркофагах лежали окровавленные куски плоти, медленно покачивались обрубки тел в саванах из инея. Я заметил несколько светящихся экранов, подвешенных под потолком. На них были изображения каких-то непонятных, чудовищных образований. Двойные сердца, сросшиеся, как сиамские близнецы, сразу несколько печеней и почек, вшитых в одно тело, словно брошенных на дно стеклянного сосуда. По мере того как я продвигался, температура понижалась.

Наконец я достиг последней двери. Она была не заперта. Я приоткрыл ее, и сердце забилось так, что грудь едва не разорвалась. Это была операционная, совершенно пустая. Посередине между стеклянными шкафчиками стоял операционный стол, освещенный белым светом выпуклой лампы. Стол тоже был пуст. Сегодня вечером никого пытать не станут. Я вытянул шею и огляделся.

Вдруг рядом послышался шорох, и я повернул голову. И в тот же миг ощутил жгучую боль в затылке. Пьер Сенисье кинулся на меня и вонзил мне в шею шприц. Я отпрянул и выдернул иглу. Слишком поздно. У меня потемнело в глазах. Я прицелился в Сенисье. Мой отец всплеснул руками, изображая испуг, и заговорил ласковым голосом:

— Ты же не станешь стрелять в собственного отца, не правда ли, Луи?

Он медленно приближался, заставляя меня отступать. Я попытался поднять «Глок», но рука не слушалась. Я наткнулся на операционный стол и резко открыл глаза: я успел отключиться на сотую долю секунды. От ослепительно белого света мой разум мутился еще быстрее. Хирург снова заговорил:

— Я уж и не надеялся, что этот момент когда-нибудь настанет. Мы начнем все заново, с того, на чем мы с тобой остановились давным-давно. Мы спасем Фредерика. Твоя мать не смогла справиться с нервами, Луи. Ты же знаешь, каковы женщины…

В этот момент я смутно расслышал приглушенный стук двери подвала, а затем раздались поспешные шаги. Сквозь клубы ледяного пара я разглядел мать, протягивавшую руки, чтобы вцепиться в нас. Все лицо ее было истыкано булавками и ножом. Я пошатнулся. Последним усилием я нажал курок «Глока», целясь в отца. Металлический щелчок раздался одновременно с криком матери, застывшей в нескольких сантиметрах от меня. Я понял, что пистолет заклинило. У меня перед глазами, как вспышка, мелькнуло лицо Сары, учившей меня обращаться с оружием. Я передернул затвор и выбросил застрявшую пулю. Когда я уже готовился выстрелить, то услышал жуткий крик: «Нет!» Это был не голос матери и не голос отца. Это был мой собственный голос: я закричал, увидев, как чудовище отсекает блестящей острой косой голову своей жены. Я хотел снова закричать, но не смог. Пистолет выскользнул из руки, и я стал падать навзничь, слыша звон разбитого стекла. Раздались выстрелы. Из туловища отца в разные стороны полетели кровавые лоскутья. Я решил, что брежу. Со всего размаху ударившись об пол, я увидел перевернутую фигуру доктора Милана Джурича, цыгана-карлика: он стоял на ступенях с автоматом «Узи» в руках. Ствол еще дымился, выпустив очередь, спасшую мне жизнь.

57

Когда я проснулся, запаха крови уже не было. Я лежал на плетеном диване во внутреннем дворе Мраморного дворца. С неба лился перламутровый свет раннего утра, в отдалении тихо перекликались вороны Мэри-Энн. Кроме их негромких голосов в доме не было слышно ни звука. Я уже начал сомневаться в том, что именно произошло, когда увидел, как чья-то рука протягивает мне чашку чаю. Рука друга, Милана Джурича. Он сидел в одной рубашке, весь в поту, с «Узи» на плече. Примостившись рядом со мной, он без всяких предисловий рассказал свою историю. Я слушал его густой, низкий голос и не спеша пил имбирный чай. Голос Джурича явно шел мне на пользу. Он и волновал, и успокаивал, он звучал словно эхо моей собственной судьбы.

Милан Джурич был одной из жертв моего отца.

В шестидесятые годы Джурич, цыганский мальчик, такой же, как все, жил на пустыре в пригороде Парижа. Свободный и счастливый бродяга. Он совершил только одну ошибку — остался сиротой. И в 1963 году его отправили в Нейи, в клинику имени Пастера. Маленькому Милану тогда исполнилось десять. Вскоре Пьер Сенисье впрыснул ему в коленные чашечки стафилококк, чтобы вызвать заражение нижних конечностей. Ради эксперимента. Он сделал это за несколько дней до финального пожара, который должен был «очистить от грехов» хирурга, находившегося на пороге разоблачения. Тогда, несмотря на свою немощь, Джурич ухитрился выбраться из пламени и уползти по лужайке из горящего дома. Из всей экспериментальной лаборатории выжил он один.

Несколько недель его заботливо выхаживали в одной из парижских больниц. Наконец ему сообщили, что он вне опасности, но из-за инфекции хрящевых тканей он больше не будет расти. Итак, Джурич стал «больным карликовостью в результате несчастного случая». Цыган понял, что теперь он еще больше отличается от остальных. Теперь он дважды маргинал. Одновременно и цыган, и урод.

Мальчик получил государственную стипендию. И стал усердно заниматься, жадно читал, овладел французским, венгерским, албанским и, конечно, как следует выучил цыганский язык. Он интересовался историей своего народа, узнал, что цыгане происходят из Индии, что они проделали долгий путь, приведший их в Европу. Джурич решил стать врачом и работать там, где насчитываются миллионы цыган — на Балканах. Джурич стал усердным, блестящим студентом. В двадцать четыре года он закончил учебу и успешно прошел стажировку. Он также вступил в коммунистическую партию, чтобы было легче получить разрешение на работу среди своих соплеменников к востоку от Берлинской стены. Он никогда не стремился найти врача-садиста, причинившего ему столько зла. Наоборот, он стремился забыть о своем пребывании в клинике. Вместо него об этом помнило его тело.

Пятнадцать лет Милан Джурич терпеливо и ревностно лечил цыган, разъезжая по странам Восточной Европы на своем «Трабанте». Несколько раз попадал в тюрьму. Он не боялся никаких обвинений и всегда выходил победителем. Цыганский доктор, он лечил своих сородичей — тех, от кого отмахивались другие врачи, если только речь не шла о стерилизации цыганок или о составлении антропометрических карт.

Потом, в один дождливый день, я позвонил в его дверь. Во многих отношениях я принес ему несчастье. Прежде всего, я заставил его вернуться к делу Райко. Потом, своим внешним сходством с Сенисье я напомнил ему о забытых страданиях. Теперь он уже не мог точно сказать, как у него возникло ощущение дежа-вю. Между тем несколько недель у него перед глазами постоянно всплывало мое лицо. Мало-помалу он вспомнил. Он соотнес имена и обстоятельства с моими чертами. Он понял то, чего я сам тогда еще не знал: что я связан с Пьером Сенисье узами крови.

Когда я позвонил ему, вернувшись из Африки, он попытался меня расспросить. Я ему не ответил. Его уверенность еще больше окрепла. Он также догадался, что я уже подбираюсь к цели — к схватке с дьявольским созданием. Он сел в самолет и прилетел в Париж. Там он нашел меня, когда я возвращался домой из замка Бреслеров, утром второго октября. Он проследил за мной до индийского посольства, сумел разузнать, куда я направляюсь, потом тоже попросил поставить индийскую визу в его французский паспорт.

Утром 5 октября доктор Джурич снова шел по моему следу до самого центра «Единого мира». Он узнал Пьера Дуано-Сенисье. Затем Джурич, идя за мной по пятам, довел меня до самого Мраморного дворца. Он знал, что пришло время решающего боя. Для меня. И для него. И для того, третьего. Однако вечером ему не удалось своевременно пробраться в мраморное логово. Когда он проник во дворец, он уже потерял мой след. Он прошел вдоль колонн и клеток с воронами, затем поднялся по ступеням патио, обыскал все комнаты и, наконец, наткнулся на Мэри-Энн Сенисье, запертую и израненную. Супруг пытал ее, желая узнать, чем она так взволнована. Джурич ее освободил. Женщина ничего не смогла ему сказать: вся нижняя часть ее лица была изрезана и покрыта кровавыми отметинами, — но помчалась к бункеру. Она знала, что я в ловушке. Когда она уже оказалась в лаборатории, Джурич еще только спускался по мраморным ступеням. Дальнейшие события навсегда отпечатались в моей душе: нападение Сенисье, сверкающее лезвие, рассекающее шею матери, пистолет, нацеленный на чудовище и давший осечку. Когда возникший на лестнице Джурич выпустил очередь из «Узи», я решил, что это галлюцинация. Тем не менее, прежде чем провалиться во тьму, я осознал, что мой ангел-хранитель вырвал меня из когтей отца. И хотя ангел этот был невелик ростом, совершенный им акт возмездия начертал эпитафию на кафеле операционной и положил конец всей этой истории.

Было шесть часов утра. В свою очередь я рассказал о себе. Когда я договорил, Джурич не произнес ни слова. Он поднялся и объяснил мне, что мы должны сделать в ближайшие часы. Всю ночь он занимался тем, что готовил лабораторию к уничтожению. Он дал выжившим малышам обезболивающие лекарства, затем вколол сильные дозы антибиотиков. Он помог детям выбраться из дворца, надеясь на то, что маленькие уродцы не пропадут в столице проклятых. Затем он наткнулся на Фредерика, моего брата, который вскоре скончался у него на руках, призывая свою мать. Потом он вернулся в бункер и сложил трупы в главном зале, чтобы потом их сжечь. Он ждал меня, чтобы развести костер и следить за пламенем. «А Сенисье?» — спросил я его, немного помолчав.

Джурич ответил ровным голосом:

— Мы либо сожжем их тела вместе с остальными, либо перенесем их в Кали Гат, на берег реки. Там есть люди, кремирующие трупы в соответствии с индийскими традициями.

— Почему только их? А детей?

— Их слишком много, Луи.

— Пьера Сенисье сожжем здесь. А мать и брата отнесем в Кали Гат.

Дальше были только жар и пламя. Бункер превратился в огромную печь, кафель трескался от высокой температуры, чудовищный очаг пожирал человеческие тела, и нас мутило от запаха обугленного мяса. Своими бесчувственными обожженными руками я мог спокойно подправлять костер. Когда из огня вываливались человеческие конечности, я просто совал их обратно, в самое пекло, и в голове у меня было совершенно пусто. Густой дым через отдушины выходил прямо во внутренний двор. Мы знали, что очень скоро тяжелый запах привлечет внимание слуг и взбудоражит жителей квартала. Подспудно я думал то о пожаре в клинике, откуда сумел сбежать маленький Милан, несмотря на больные ноги, то о горящем Банги и о матери, принесшей в жертву мои руки ради того, чтобы спасти меня. Мы с Джуричем стали детьми огня. И в огне мы сейчас сжигали последнюю нить, связывающую нас с кошмарами нашего детства.

Закончив дела во дворце, мы взяли в гараже «универсал» и положили сзади тела Мэри-Энн и Фредерика Сенисье. Я сел за руль, а Джурич указывал мне путь по улочкам Калькутты. Через десять минут мы подъехали к Кали Гату. Квартал пересекала бесконечно длинная, узкая улица, шедшая вдоль притока реки, вода в котором была зеленой и неподвижной. Здесь лавочки, торговавшие индуистскими статуэтками, соседствовали с борделями. Все было погружено в глубокий сон.

Я машинально вел автомобиль, поглядывая на бесцветное небо, видневшееся среди крыш и проводов. Джурич велел мне остановиться. «Это здесь», — произнес он и указал рукой направо, на каменную крепость. Стену венчали башни конической формы, украшенные резными орнаментами и статуями. Пока я ставил машину, Джурич прошел в ворота. Вскоре я догнал его и оказался во внутреннем дворе, покрытом коротко подстриженной травой.

Во всех углах двора горели кучи поленьев. Вокруг них ходили тощие как скелеты мужчины с длинными палками и поправляли дрова, чтобы они не рассыпались. В огне плясали синеватые язычки, из него вырывались густые облака черного дыма. Я узнал запах обугленной плоти и заметил, как из одного костра наружу вывалилась рука. Один из служителей, не поморщившись, сунул ее обратно в пламя. Точно так же, как это делал я менее часа назад. Я поднял глаза. В рассветном небе возвышались каменные башни. Я вдруг сообразил, что не знаю ни одной молитвы.

В глубине двора Джурич говорил о чем-то с пожилым человеком. Доктор легко изъяснялся на бенгали. Он протянул старику толстую пачку рупий, потом вернулся ко мне.

— Скоро придет брахман, — сообщил он. — Церемонию проведут в ближайший час. Они бросят прах в реку. Луи, все будет устроено так, как требуют индийские обычаи. Это лучшее, что мы можем сделать.

Я согласно кивнул, не проронив ни слова. Я внимательно наблюдал за двумя бенгальцами: они только что подожгли большую охапку хвороста, на которой лежало завернутое в белую ткань тело. Джурич проследил за моим взглядом, потом прошептал:

— Эти люди принадлежат к низшей касте в индийской иерархии. Только им позволено заниматься мертвецами. Тысячи лет назад они были певцами и жонглерами. Они предки цыган. Мои предки, Луи.

Мы принесли голову и тело Мэри-Энн и труп Фредерика, завернутые в полотно. Никто не мог заподозрить, что они европейцы. Джурич снова обратился к пожилому мужчине. На сей раз он говорил громко и даже погрозил старику кулаком. Я ничего не понял. После этого мы сразу же ушли. Прежде чем сесть в машину, карлик снова что-то прокричал старику, и тот закивал головой с испуганным и злобным видом. По дороге Джурич мне все объяснил:

Эти люди имеют обыкновение экономить на дровах. Когда тела наполовину сгорают, они относят их на берег реки и оставляют на съедение хищным птицам, а неиспользованные дрова продают. Я не хочу, чтобы так получилось с Мэри-Энн и Фредериком.

Я продолжал внимательно смотреть на дорогу прямо перед собой. По щекам у меня текли мрачные слезы. Когда мы уже летели в самолете в Дакку, в горле у меня еще долго стоял привкус горелого мяса.

Эпилог

Несколько дней спустя в Калькутте устроили шествие: несколько десятков тысяч человек хотели почтить память французского врача Пьера Дуано и его семьи, трагически погибших во время пожара в лаборатории. В Европе мало говорили об их кончине. Там доктор Дуано был легендой, но легендой далекой и не имеющей отношения к реальности. Впрочем, его дело пережило его самого. Организация «Единый мир» развивается быстро, как никогда, ее благотворительные акции приобретают все больший размах. В средствах массовой информации даже поговаривают о том, что Пьеру Дуано в 1992 году собираются посмертно присудить Нобелевскую премию Мира.

Симон Риккель мастерски провел дело об алмазах. 24 октября 1991 года южноафриканская полиция нашла Нильса ван Доттена, трусливого женоподобного старца, прятавшегося в своем частном доме в пригороде Кейптауна. Африканер, видимо, почувствовав себя более уверенно после смерти сообщников, а затем и хозяина, охотно признался во всех преступлениях. Он рассказал об основных каналах контрабандной сети, назвал имена, пункты, даты. Благодаря Симону Риккелю мне представилась возможность самому прочесть его показания и убедиться в том, что ван Доттен ничего не сказал ни о роли Пьера Сенисье, ни о том, какого рода шантаж он применил к трем контрабандистам.

Сара Габбор сейчас отбывает срок в Израиле. Ее содержат в лагере, где заключенные работают под открытым небом, как в киббуце. В некотором роде Сара вернулась на «исходную позицию». Суд над ней еще не состоялся, однако, с учетом последних успехов следствия, ее дело имеет благоприятные перспективы.

Я несколько раз отправлял ей письма, но все они остались без ответа. Подозреваю, что ее молчание — это проявление той гордости и силы характера, которые так меня поразили во время пребывания на израильской земле. Никто так и не нашел ни денег, ни алмазов прекрасной работницы киббуца.

Что касается тайны похищения сердец, то об этом нет ни слова ни в одном официальном документе. Только мы трое — Симон Риккель, Милан Джурич да я сам — знаем правду. И унесем ее с собой в могилу.

Милан Джурич, расставаясь со мной, сказал просто: «Нам не следует больше видеться, Луи. Никогда. Наша дружба будет только бередить наши раны». Он схватил мою руку и стиснул ее что было сил. После этого мужественного рукопожатия я навсегда перестал чувствовать себя калекой.

Примечания

1

Бейт-Шеан находится не в Галилее, а в долине Бейт-Шеана, юго-восточнее Галилеи (здесь и далее примечания sem14)

2

Еще одна местность в Израиле является приютом перелетных птиц - долина Хула на севере.

3

Имеются в виду ракеты СКАД, которыми Ирак обстреливал Израиль в 1991 году.

4

Возможно, имеется в виду Шхем-Наблус.

5

Возможно, имеется в виду Кейсария-Caesarea.

6

Имеется в виду лагерь палестинских беженцев Балата.

Content

Жан-Кристоф Гранже
Полет аистов

I Милая Европа

1

2

3

4

5

II София. Схватка

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

III Киббуц для аистов

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

IV В дебрях

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

V Осень в аду

45

46

47

48

49

50

51

52

53

VI Калькутта. Продолжение и финал

54

55

56

57

Эпилог

Примечания