Забирко Виталий

Тени сна (сборник)

Виталий Забирко

ТЕНИ СНА (сборник)

ВАРИАНТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Холодная ночь опустилась на холмы славного города Пата. Утомленный шестидневным триумфом императора Тагулы, город спал. Не слышно было обычной переклички ночной стражи, не видно ни одного огня. Мрак съел город, и вечные звезды равнодушно смотрели на черные холмы. Только неумолчное стрекотание цикад в невидимых зарослях чигар-ника нарушало могильный покой ночи.

Декаду назад император Тагула высадился на Побережье со своими войсками. Победоносная кампания по усмирению провинции Севрии завершилась. Войска распустили по квартирам, но императору пришлось три дня ждать с непокрытой головой на Тритской дороге разрешения Сената на въезд в город. Сенат же, из памяти которого еще не успела выветриться диктатура тирана Корбелия, был напуган высадкой войск Тагулы в двух переходах от Пата и, боясь повторения истории, никак не мог собраться — сорок лет назад проконсул Корбелий высадился, подобно Тагуле, на Побережье со своими войсками после присоединения к землям Великого Пата провинций Табрии и Килоны, развязал гражданскую войну, захватил Пат и принудил толпное собрание утвердить свою тиранию. Поэтому Сенат собрался только на третий день по получении благостных известий о роспуске Тагулой своих войск. Тагулу приняли, обласкали, увенчали вторым золотым венком императора, и на следующий день, для успокоения войск, ожидавших дележа трофеев, начался шестидневный триумф.

По случаю празднеств были устроены дополнительные раздачи хлеба и дарового вина первого урожая. После прохождения по Триумфальной аллее штурмового легиона, сопровождавшего заложников, рабов и трофеи, в храмах бога войны Спира и бога победы Катты были разыграны мистерии, восхвалявшие силу и мощь патского оружия, по окончании которых наследный фасхид Севрии, солнцеликий Антодорака, тайнорожденный угодно богам, но неугодно Пату, был казнен на жертвенной плахе.

На этом торжественная часть триумфа закончилась, и начались пиры, игрища, оргии, ристалища. Сенат не скупился. Рыночная площадь, а затем и прилегающие к ней улицы превратились в открытую пиршественную территорию для граждан Пата. По распоряжению Сената таверны, публичные дома, кабаки, гетеры обслуживали посетителей бесплатно — за все платила казна. В дни триумфа любой раб мог стать свободным или мертвым, сразившись один на один на каменных плитах Театрума со свирепым зверем сулом. Толпа ликовала. За время празднеств было съедено свыше семисот голов только крупного скота из триумфального сенатского стада, выпито более двенадцати тысяч гектонов вина, на ристалищах убито сорок два сула, а рабовладельцы потеряли около двухсот рабов живыми и мертвыми.

Триумф Тагулы превратился в неуправляемую оргию, готовую смести с лица земли славный город Пат, и, казалось, не было силы, способной предотвратить разгул толпы. Праздничные бои на деревянных мечах местами стали переходить в драки улица на улицу, квартал на квартал, взбудораженный город ходил ходуном, казалось, еще немного, и вспыхнет смута. Но к концу шестого дня как-то сами собой угасли пиршества и оргии, и город наконец погрузился в тяжелый хмельной сон. Сенатор Гелюций Крон, завершив вечернюю прогулку, медленно поднимался по ступеням виллы. Длинную сенаторскую тогу он аккуратно подобрал на коленях руками, чтобы не собирать подолом пыль. Раб, поджидавший его между колоннами с зажженным факелом в руках, стремглав сбежал по ступеням и только затем, пристроившись за спиной сенатора, ибо не полагается рабу быть выше своего господина, стал его сопровождать.

— Что говорят в городе, Атран? — не оборачиваясь, спросил сенатор. Он взошел по ступеням и отпустил тогу.

— В городе спят, господин.

Крон насмешливо заломил бровь. Палий Артодат давно советовал ему продать не в меру гордого и строптивого раба на галеры, но Крон только отшучивался. Именно эти качества он ценил в Атра-не, хотя открыто своих симпатий и не высказывал.

— Я вижу, ты хорошо провел время в городе?

Раб склонил голову.

— Отвечай!

— Как вам будет угодно, господин.

— Мне угодно, чтобы ты не прятал глаза!

Атран вскинул голову и повинуясь приказанию,

стал смотреть прямо в глаза сенатору.

«Что же выражает его взгляд — дерзость или просто неприкрытую наглость?» — подумал Крон, пытаясь рассмотреть в неверном отблеске пламени факела выражение глаз раба.

— Ты был у Гирона?

— Да, господин.

— Ты передал ему, что «Сенатский вестник» должен выйти завтра утром?

— Да, господин.

— Других слов ты не знаешь?

— Он был пьян, господин. И его подмастерья тоже.

— А ты?

Атран молчал и по-прежнему, не отрываясь, смотрел на сенатора.

— Ты знаешь, что я не люблю наказывать прутьями. Но еще больше я не люблю лжи.

— Я тоже пил, господин.

Крон окинул презрительным взглядом сухопарую фигуру раба.

— Твое счастье, что знаешь меру. Вели зажечь светильники и отправляйся спать. Завтра ты мне нужен трезвым.

Атран погасил факел и бесшумно исчез, растворившись в ночи. И в нахлынувшей темноте, казалось, звонче затрещали цикады. Сенатор медленно прошествовал между колоннами и вошел в дом. В большом зале сонная рабыня зажигала светильники.

— Постелишь мне на террасе, — сказал Крон. — И позови сюда писца.

Рабыня вздрогнула от его голоса, быстро повернулась к сенатору и согнулась в поклоне. Крон прошел через зал и отдернул завесь в спальню.

— Пусть ждет меня в зале, — бросил он через плечо.

В спальне было темно и душно — в застоявшемся воздухе висел тяжелый запах коринского бальзама.

«Опять не проветривали», — поморщился сенатор. Он хотел вернуться, сделать выговор рабыне, но передумал. За тяжелой завесью прошлепали босые ноги рабыни — она спешила в людскую будить писца.

Что-то неуловимо изменилось в сенаторе. Легко и бесшумно он скользнул к стене, уперся в нее руками. Несколько мгновений стоял так, словно в раздумье, и вдруг между его широко расставленными ладонями образовалась черная ниша. Привычным движением Крон просунул туда руку, там что-то щелкнуло, застрекотало, зажегся зеленый огонек, и наружу, сворачиваясь в свиток, стал выползать лист бумаги. Когда огонек замигал, сенатор подставил руки, и свиток, щелкнув ровно обрезанным краем, упал в них. Огонек погас, и провал в стене затянулся.

Крон потуже свернул свиток, сунул его под мышку и провел рукой по восстановившемуся участку стены. Чуть в стороне от только что затянувшегося провала рука наткнулась на большого слизня, и сенатор брезгливо ее отдернул. Машинально — слизень был холодным и скользким на ощупь — вытер пальцы о тогу. Впрочем, ощущение было обманчивым — от прикосновения к слизню на коже ничего не оставалось. Крон вновь надел на себя маску степенности и, не торопясь, вышел из спальни.

Писец уже ждал его. Низко согнувшись в поклоне, он стоял посреди зала, поддерживая одной рукой доску для письма, висевшую на веревке через плечо, а в другой сжимая стило и флакон чернил. Уставился в пол, блестя темной, словно полированного эстебрийского дерева, лысиной.

Не обращая на писца внимания, Крон прошел к еще теплой жаровне, снял с подставки деревянные щипцы и вернулся в спальню. Сдвинув завесь, чтобы свет проникал в комнату, внимательно осмотрел все стены и только затем снял слизня. Стряхнув его со щипцов на тлеющие угли в очаге, Крон так же внимательно обследовал зал. Здесь он нашел еще двух слизней: одного — на стене над ложем, другого на статуе богини Горели — покровительницы домашнего очага. Слизни запузырились на углях и, вспыхнув неярким бездымным пламенем, сгорели. Пепла после них не осталось, а в воздухе запахло чем-то похожим на озон.

«Странные создания, — подумал Крон, глядя на угли. — Живут, как мокрицы, только в домах, чем питаются — неизвестно. Ни вреда, ни пользы — одно отвращение… Завтра нужно сделать выговор управителю: спальню не проветривают, слизней не собирают…»

Он положил щипцы на место, прошел к ложу и сел. И только затем поднял глаза на писца, все еще стоящего в согбенной позе.

Самым поразительным у писца была лысина — блестящая, абсолютно голая и бугристая. Словно пустыня, пораженная атомной катастрофой. Сам же писец выглядел неприметным, маленьким, тщедушным старичком, вечно сгорбленным, суетящимся и прячущим глаза. Ветхая, обтрепанная, в прорехах и заплатах туника, забрызганная чернилами, еще больше подчеркивала его никчемность. Но все это создавало обманчивое впечатление. Писец не напрасно прятал глаза, холодные и злые. Ум у него был расчетливый и жестокий. Скользкий, изворотливый человечек, способный продать и трижды перепродать кого угодно и кому угодно. Даже самого себя.

— Ты что, ждешь особого приглашения? — недовольно процедил Крон.

Писец встрепенулся.

— Сейчас, мой господин.

Крон неторопливо возлег на ложе и, подмостив под локоть подушку, стал индифферентно наблюдать, как писец суетливо усаживается на корточки, укладывает на колени доску для письма и заправляет губку стила чернилами.

— Ты готов записывать? — брезгливо спросил Крон. В этом доме задерживать кого-либо имел право только он.

— Да, мой господин, — угодливо закивал писец и брызнул на сенатора быстрым, как укол, взглядом колючих глазок.

Крон развернул свиток. Он давно подумывал выгнать писца, удерживало только одно: он не знал, кто тогда из челяди станет доносчиком. Жить с известным фискалом гораздо легче, чем подозревать всех подряд.

Крон быстро пробежал глазами общие распоряжения и рекомендации Комитета по Проекту и наконец подошел к информационному бюллетеню, касавшемуся событий в империи.

«Провинция Асилон.

В результате дворцового переворота убит царь Асилона Асибран III. Трон захватил первый изъявитель воли государя Пинтекрахт Аду, помазанный на царствование Асикрахтом II. По восшествии на престол он принес присягу верности и покорности посаднику Пата в Асилоне Лекотию Брану.

Обращаем внимание коммуникаторов, внедренных в Асилоне, на тот факт, что этот переворот является уже седьмым за последние три года».

— Пиши, — проговорил Крон писцу. — «К событиям в Асилоне».

Стило заскрипело по бумаге.

— «…И да будет звезда твоего царствования долгой, взор чист, дорога светла, дела велики, и да приумножат они славу Асилона! И да будет у земли Асилона отец и защитник, справедливый и мудрый, муж достойный и правый, и имя ему — царь Асикрахт!» — так заканчивает свою речь в честь помазания на царствование верховный жрец Асилона, и посадник Пата в Асилоне добавляет: «Во славу Великого Пата. И да будет так!» И на престол восходит седьмой за последние три года царь Асилона.

Но во славу ли Великого Пата взошла звезда царя Асикрахта? Да, он, как и шесть предыдущих царей, принес присягу верности Пату и, следует ожидать, будет ее соблюдать. Но кто поручится, что в результате следующего дворцового переворота его место не займет какой-нибудь очередной Асиновет V, ярый поборник независимости Асилона, и опять не развяжет так называемую освободительную войну? Народ Асилона устал от непрерывных дворцовых переворотов, страна неуправляема, второй год не родит хлеб, в южных областях свирепствует мор, участились случаи восстания черни, которая, подстрекаемая жрецами Асилона, направляет свои выступления против владычества Пата. Поэтому не исключена возможность, что для начала военных действий в Асилоне и не потребуется очередной смены правителей.

В связи с вышеизложенным вызывает недоумение беспечное поведение посадника Лекотия Брана. Благодаря его попустительству страна погрязла в междоусобицах, которые грозят вылиться в опустошающую гражданскую войну; хозяйство страны находится в полном развале, от чего в первую очередь страдают интересы Пата, ежегодно недополучающего от Асилона до шестидесяти тысяч звондов откупного налога. А между тем в стране сложилась ситуация, при которой, усиль мы царскую власть, огради ее от бесчисленных покушений и чехарды властолюбивых правителей, покончи с междоусобицами и, главное, накорми чернь хлебом — и этим самым хлебом нам бы удалось сделать в Асилоне гораздо больше, чем за шестьдесят лет нашего присутствия в Асилоне мечом. Из Асилона, вечно бунтующего, свободолюбивого, — покорного и верного вассала. Но вместо подобных решительных действий Лекотий Бран, как нам сообщают, устраивает оргии и вакханалии, вовсю предаваясь разгулу. Вот уж, воистину, пир во время чумы!» Все.

Сенатор замолчал и принялся просматривать следующие сообщения. О наборе в легионеры вольноотпущенников и свободных граждан; о подкупе третейских судей по делу аргентария Целия Патустина — это в следующий номер; о землетрясении в Падуне — это по прибытии обычной падунской почты… Наконец главное.

«Область Паралузия.

Окруженные в Пинтийских болотах восставшие подымперские древорубы, предприняв отвлекающий маневр через Гыкную топь, ударили основными силами в центр осады и, опрокинув четырнадцатый надсмотрный имперский легион, ушли в кустарниковые лабища паралузского Лесогорья. Посаднику Люту Конте удалось в течение четырех часов собрать остатки легиона, однако организованная им погоня ни к чему не привела. Найти следы в практически непроходимых лабищах оказалось невозможно. И через два часа, под все усиливающийся ропот солдат, истерзанных железными шипами лаби-щенских кустарников, при рубке которых щербились мечи, посадник был вынужден прекратить поиски. В порыве бешенства он приказал поджечь лабища. Но кустарниковые заросли, несмотря на то, что край лабищ солдаты засыпали торфом, накопанным здесь же, в Сухом болоте, так и не загорелись. Вместо этого огонь перекинулся на Сухое болото, и Люту Конте пришлось спешно отступить на Туборову дорогу, спасаясь от разожженного им же самим пожара.

Тем временем повстанцы, сделав крюк в лабищах, вышли к горе Стигн и стали там лагерем. Попытка внедрения в их ряды нашего наблюдателя прошла успешно».

«Кто там у нас в Паралузии? Кажется, Баглак… — Крон хмыкнул. — Ему бы не сводки составлять, а романы писать». Он еще раз окинул взглядом сводку из Паралузии и кивнул писцу.

— «Бунт подымперских древорубов».

Сенатор подождал, пока писец каллиграфически выведет заглавие, и продолжил:

«Как ранее сообщалось в «Сенатском вестнике», в области Паралузия при строительстве дороги к форпосту Пиклон через непроходимые лабища Лесогорья произошло восстание подымперских древорубов. Четырнадцатый надсмотрный легион, руководимый посадником Лютом Контой, сумел отрезать бунтовщиков от единственной в этих местах дороги — дороги Тубора — и, оттеснив их в непроходимые Цинтийские болота, перекрыл все тропы, исключив тем самым всякую возможность отступления. Слава патскому оружию!

Теперь же, по прошествии двух декад после начала мятежа, нам пора трезво оценить причины, побудившие подымперских древорубов поднять бунт, и возможные последствия этого события. Прежде всего следует вспомнить, что же собой представляют, а вернее — представляли, подымперские древорубы? Два года назад Сенат утвердил скрижаль о создании полувоенного легиона, подчиненного имперской гвардии, для постройки дорог в северных провинциях Пата с одновременным обучением этого легиона воинскому делу. В легион предусматривался набор вольноотпущенников и свободных граждан, которые по окончании работ имели право на поступление в один из привилегированных имперских легионов императоров Пата без предварительных испытаний. Заманчивая перспектива оказаться в высокооплачиваемом легионе одного из выдающихся военачальников, будь то дважды император Тагула или императоры Лаган или Брулий, привлекла в древорубы большое количество волонтеров.

Они даже не очень роптали на задержку жалованья и его недоплату, а также на увеличение объема работ, ибо тогда лишались права на поступление в штурмовые легионы — своеобразную имперскую гвардию. Но когда посадник Лют Конта стал по своему усмотрению устанавливать сроки для каждого из древорубов, отменил жалованье, а для пресечения беспорядков ввел в Паралузию надсмотрный легион, словно для охраны каторжников, древорубы взбунтовались.

Люту Конте (слава патскому оружию) удалось осадить бунтовщиков в Цинтийских болотах. Однако та выжидательная позиция, которую он занял в настоящий момент, может оказаться весьма пагубной для данной кампании. Ибо восставшие древорубы — это не просто взбунтовавшаяся чернь, разрозненная, вооруженная чем попало и имеющая смутное представление о ратном деле, но хорошо обученный, вымуштрованный, подготовленный для императорских легионов отряд, сплоченный двумя годами почти каторжных работ и вооруженный секачами для рубки железного кустарника, которые по своей твердости не уступают патским мечам. И если богине удачи Потуле станет угодно, чтобы древорубы прорвали осаду и ушли в кустарниковые заросли паралузского Лесогорья, то Пату суждено приобрести на своих северных границах сильного и хорошо обученного военному искусству врага. Ибо этот пока немногочисленный отряд будет пополняться и разрастаться за счет беглых рабов, которые устремятся к нему со всей империи. Поэтому посаднику Люту Конте необходимо активизировать свои действия, чтобы в кратчайшие сроки ликвидировать мятеж подымперских древорубов в самом зародыше». Все.

Крон замолчал и улыбнулся про себя. «Теперь так писать можно, — подумал он. — Пусть пробуют». Он прикинул в уме объем статей для завтрашнего оттиска «Сенатского вестника» и нашел, что дополнительного материала достаточно. Лениво откинувшись на подушки, он принялся дочитывать сводку, но тут же снова привстал.

«Бадазунские острова.

Сообщений от нашего наблюдателя после нападения на остров Крам пиратской армады не поступало. Шедший к нему резервист до цели не дошел — его корабль был обстрелян с берега из огнеметных кибальд, а затем атакован быстроходными весельными шрехами пиратов. Корабль был затоплен, и резервисту пришлось воспользоваться аквастатом.

В настоящий момент проводятся попытки высадки на остров десантной группы спасения с помощью межпространственного лифта».

«Этого еще не хватало, — подумал Крон. — Бортник замолчал. Каких людей теряем…» Он раздраженно щелкнул пальцами.

— Передовицу о триумфе Тагулы мне!

Писец вскочил с места и быстро засеменил к сенатору. На ходу он вытащил из-за пазухи толстый сверток бумаг, нашел нужный черновик и протянул хозяину. Крон не глядя принял свиток и снова поднял пустую ладонь.

— Грифель мне! — опять нетерпеливо щелкнул он пальцами. — Ну?

Он вскинул голову.

Острыми, вездесущими глазками писец так и впился в информационный бюллетень.

— На место, — зловеще процедил сквозь зубы сенатор и вырвал из рук писца грифель. — Глаза выжгу!

Очевидно, в лице сенатора было что-то страшное, потому что писца отбросило от него.

«Спокойнее, — утихомирил себя Крон. — Спокойнее. Не хватало, чтобы ты действительно претворял свои угрозы в жизнь». Он развернул черновик и принялся вносить в него правки.

— Пиши, — буркнул он писцу и начал диктовать статью о пиратстве в водах Аринтииского моря.

Начал он издалека, с истоков возникновения братства пиратов, связанных с присоединением к землям Пата Бадазунских островов. Впрочем об этом он сказал буквально несколько фраз и сразу же приступил к главному. Он привел данные об участившихся нападениях на торговые корабли, а в последнее время и на прибрежные города, свидетельствующие о полной безнаказанности пиратов и вытекающей из этого все возрастающей их наглости. Он подсчитал ежегодные потери Пата в звондах от пиратских набегов и довел до сведения Сената неутешительный вывод, что эти потери с каждым годом растут, как растет и сама армада пиратов. Он припомнил все: и похищение трех сенаторов, выкуп которых обошелся Пату в сорок тысяч звондов, и ограбление золотого каравана из провинции Селюстия, в результате которого пираты захватили шестнадцать судов, в том числе и конвойных, и боязнь купцов в одиночку выходить в открытое море, и перебои в доставке таберийского масла и колонских пряностей. И, наконец, он привел главный козырь — с убедительной точностью финансовых выкладок он показал, что организация кампании против пиратов обойдется Пату дешевле ежегодных потерь от морского разбоя.

— Все, — закончил Крон диктовку и бросил писцу черновик статьи о триумфе Тагулы. Писец с необычайным проворством вскочил и подхватил его на лету.

— Поднимешь сейчас начальника стражи и пять солдат их охраны, — проговорил сенатор, поджигая информационный бюллетень от стоящего рядом светильника, и почувствовал, каким жадным взглядом следит писец за горящим свитком. Он аккуратно раздавил пепел о ручку светильника, а оставшийся в руках уголок бросил в масло рядом с горящим фитилем.

— Поведешь их к Гирону, — продолжил Крон, — и заставишь там всех работать. Чтобы к утру «Сенатский вестник» был готов. За него отвечаешь ты.

Сенатор мельком глянул на писца и увидел, как его глаза, все еще наблюдавшие за обрывком бюллетеня, пыхнули огнем властолюбца. Пусть на одну ночь, пусть над десятком рабов, стражников и ремесленников, но он почувствует себя хозяином.

«Незавидная ночь выдастся сегодня у Гирона», — подумал Крон.

— Но горе тебе, если не будет так! — охладил он писца. Крон выдержал паузу и закончил более спокойным тоном: — Если все не поместится на одном листе, уберешь помеченное мною из передовицы о триумфе Тагулы.

— Все будет исполнено, господин, — ощерился в улыбке писец.

Сенатор махнул рукой.

— Иди.

— Спокойной ночи, господин, — низко поклонился писец и принялся пятиться. Он пятился, шаркая подошвами сандалий, до самого конца зала, пока не скользнул под завесь, согнувшись в последнем поклоне.

Крон сел на ложе, хотел хлопнуть в ладоши, позвать рабыню, чтобы подала ужин, но передумал. Сообщение с Бадазунских островов камнем лежало на сердце. Все они, коммуникаторы, находившиеся здесь, знали, что их ждет в этом жестоком неразумном разумном мире, готовились к этому, годами стажируясь в Центре подготовки, стараясь приучить себя к жестокости, крови, обману, смерти своих соратников — самым невосполнимым потерям, чтобы потом, внедрившись, можно было, сцепив зубы, перенести все это, быть гуманными, уметь погасить в себе ненависть, ибо, ненавидя этот мир, нельзя сделать для него добро.

Крон поднялся и, тяжело ступая, вышел на террасу. Спальное ложе, по-походному простое — деревянный топчан, обтянутый войлоком, легкое покрывало и жесткая маленькая подушка, набитая свалявшейся шерстью, — было уже приготовлено. Сенатор сбросил с себя тогу и хлопнул в ладоши. Из-за колонны появилась все та же сонная рабыня с большим кувшином на голове. Сенатор молча перегнулся через парапет, и она принялась лить ему на спину холодную воду. Фыркая и отдуваясь, Крон умылся, стащил с плеча рабыни купальную простыню и стал энергично растираться. Рабыня зябко переминалась с ноги на ногу. Умывание холодной ночью стылой водой казалось ей сумасбродством патского сенатора.

Крон вытерся и бросил простыню на руки рабыни.

— Завтрак подашь к бассейну, — сказал он. — Иди.

— Спокойной ночи, господин.

— Спокойной ночи, — привычно кивнул Крон и осекся.

Глаза у рабыни стали круглыми и испуганными. Она так и застыла.

— Прочь отсюда! — гаркнул сенатор. Лицо его перекосилось, и он, резко повернувшись, лег на ложе.

«Что за дикий мир, — с тоской подумал он, — в котором человек не может сказать человеку доброго слова?»

Сзади послышался быстрый топот убегающей рабыни, а затем донесся звук разбитого в панике кувшина.

«Вот так мы и несем сюда разумное и доброе…» Он перевернулся на спину. Сон не шел. Ожидаемая после холодного купания разрядка не наступала.

«Не будет нам покоя в этом жестоком, неустроенном мире…» — неожиданно подумал он. Чужие колючие звезды не мигая смотрели на него, и он впервые подумал, как ему не хватает здесь успокаивающего света Луны.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вода в бассейне отливала зеленью и пряно пахла тарбитским благовонием. В домах знати Пата было принято добавлять в воду ароматические масла и порошки, причем меры в этом не знали: зачастую вода становилась непрозрачной, а по ее поверхности ряской плавали нерастворившиеся хлопья пудры. Вот в такое парфюмерное болото Крону и приходилось погружаться каждое утро. По счастью, в последнее время на рынках города стало практически невозможным приобрести таберийское масло, радужные разводы которого на воде считались у аристократии признаком утонченного вкуса, но вызывали У Крона чувство брезгливости: будто он окунается в воду с керосиновыми пятнами.

«Хоть в этом есть какая-то польза от пиратов», — невесело подумал Крон. Он нырнул и медленно поплыл под водой. Хорошо, что в Пате еще купаются…

Крон вынырнул у стенки бассейна и увидел над собой склоненную фигуру Атрана.

— Хорошего утра, господин, и ароматной воды.

— Что тебе?

— Вас ждет парламентарий Плуст.

— Зови.

Сенатор не торопясь выбрался из бассейна, принял от рабыни купальную простыню и закутался. День начался.

Бассейн находился во внутреннем- дворике виллы — его вырыли на месте ристалищного круга по приказу бывшего владельца виллы Аурелики Крона, сводного брата отца Гелюция Крона, коммуникатора Гейнца Крапиновски. Собственно, в задачу Крапиновски и входила подготовка почвы для внедрения своего преемника. Он прибыл в Пат богатым купцом из провинции, не торгуясь, приобрел эту виллу, перестроил ее на свой лад, не скупясь в звондах, стал вхож в знатные дома Пата, что позволило ему получить статус гражданина, а отпрыску его сводного брата, на правах наследного гражданства, дало возможность баллотироваться в Сенат. И Гелюций Крон был благодарен дяде за подготовку не только своего внедрения, но и своего быта. Вряд ли он для увеселения гостей устраивал бы бои рабов на ристалищном кругу.

— Приветствую тебя, сенатор!

По плитам внутреннего дворика со вскинутой тонкой дистрофичной рукой шел парламентарий Плуст. Худой, костлявый, он производил впечатление изможденного непосильным трудом раба, по случаю праздника набросившего на себя дорогую господскую тунику.

— Проходи.

Крон сделал приглашающий жест в сторону редколистных, чахлых за недостатком света дендроний, меж узловатыми стволами которых лежали ковровые тюфяки. Отодвинув ветви, Плуст прошел к тюфякам, возлег на самый толстый и достал из-за пазухи свернутую в тоненькую трубку бумагу.

— «Сенатский вестник»? — спросил Крон, вытирая голову краем простыни.

Плуст оскалился. Ему доставляло удовольствие первым сообщать свежие новости и сплетни.

— Он самый. Зашел утром к Гирону и взял первый оттиск.

— Так они еще не закончили?

— Заканчивают… — Плуст неожиданно хохотнул. — Старичок, который у Гирона сегодня заправляет, твой?

Крон кивнул.

— Вот бастурнак! Он и меня чуть не заставил работать!

Сенатор закончил вытирать голову и сел на тюфяк напротив Плуста. Ладонью он сильно хлопнул по низенькому столику, стоявшему в стороне. Вбежала рабыня, быстро вдвинула столик между господами, поставила кубки и два кувшина с неразбавленным вином и водой.

— Картретское? — Крон взял в руки кувшин.

— Да, господин.

— Тебе как, разбавлять?

— Я сам.

Крон налил в кубок картрета, отхлебнул и поморщился. Скверный обычай в Пате — пить натощак.

Чтобы не разочаровывать ожидания Плуста, он спросил:

— Ну и как тебе «Сенатский вестник»?

Плуст снова оскалился, обнажая зубы.

— Я всегда говорил, что у тебя обворожительная улыбка. — Крон вальяжно раскинулся на тюфяке. — Это ты по поводу Лекотия Брана?

Будто не понимая, на что намекает Плуст, он поднял бровь.

— Вообще-то, нет, — проговорил Плуст, наливая себе второй кубок. — Хотя любой посадник на месте Брана не будет лучше. Да и какое нам дело до грызни за власть в Асилоне? Лишь бы они оставались верны

Пату.

— Мы ежегодно недополучаем из Асилона треть налога, — недовольно заметил сенатор.

— Ну и что? — пожал плечами Плуст. — Асилон — страна большая, и усиль мы там царскую власть — кто знает, будем ли мы получать налог вообще.

Крон бросил на него быстрый взгляд.

«Здесь ты прав, — подумал он. — Но не ради налога и интересов Пата писалась эта статья. В Асилоне сейчас каждый пятый умирает голодной смертью, каждый третий идет на мечи, чтобы посадить на трон очередного царя за обещанный кусок хлеба, детская смертность в стране выросла почти на порядок, ширится эпидемия черной хвори… И уж, конечно, эти каждый пятый и каждый третий не из высших слоев общества. Но какое вам дело до них, если вы народ презрительно называете толпой? У вас-то и слова такого в словаре нет…»

— Но не об Асилоне я хотел говорить, — продолжал разглагольствовать Плуст. — По-моему, Гелюций, ты положил руку в пасть сулу. У посадника Люта Конты много влиятельных покровителей в Сенате. Не стоило дуть на угли до окончания подавления смуты в Паралузии.

— Мне лучше знать, стоило или нет! — высокомерно отрезал сенатор. — Какое мне дело до того, что он родственник Кикены? Тем хуже для них обоих! Этот бездарный посадник превысил свои полномочия, присвоив жалованье древорубов и превратив их из вольноотпущенников в рабов. Теперь, благодаря его тупости и жадности, на наших северных границах возник инцидент, грозящий безопасности Пата.

— Преувеличиваешь, Гелюций. Тебе снятся плохие сны? Из Цинтийских болот древорубам не выбраться.

— Я воскурю фимиам богине удачи Потуле, если будет так!

Плуст хитро прищурился и допил второй кубок.

— Ставлю карбского жеребца за свои слова, — сказал он.

— Тысяча звондов против. Когда проиграешь, — сведешь свою клячу на живодерню, а мясо раздашь рабам. Если только она не успеет околеть до прибытия паралузской почты.

Плуст промолчал, только снова оскалился. Он ничего не терял, ставя в заклад карбского жеребца — старого, заезженного одра, доживающего свой век.

Подошла рабыня и поставила на стол блюдо с кирейскими птичками, запеченными на спицах в листьях, и две чаши — с острым соусом по-килонски и с зеленью. Не дожидаясь приглашения, Плуст стащил со спицы одну птичку, обмакнул в соус и откусил сразу половину.

— Удивляюсь, как у тебя их готовят, — проговорил он, отправляя в рот изрядный пучок зелени и запивая вином. — Твоих птичек можно есть с костями.

Крон усмехнулся. Необыкновенная прожорливость Плуста, которая, как ни странно, не шла ему впрок, стала притчей во языцех. По городу даже ходили нецензурные стишки о том, что все съеденное им затем переваривается и усваивается желудками его содержанок. И действительно, все его содержанки были тучными и дородными.

— Сегодня в термах Тагула устраивает после-триумфальное омовение, — сообщил Плуст, принимаясь за следующую птичку. — Будут гетеры, кеприйские музыканты и угощение на две тысячи звондов. Сам Солар согласился сочинить ему хвалебную песнь.

— Говорят, Кикена с Тагулай нашли общий язык? — вяло спросил Крон.

— Не удивительно, — подхватил Плуст. — Консул ищет сильных сторонников, поскольку в последнее время его политика не вызывает у Сената особого удовлетворения. А Тагула — как раз тот, кто ему нужен. Герой,»дважды император, армия его превозносит, но в политике, мягко выражаясь, тугодум. И если Кикена приберет его к своим рукам, то весь Сенат будет плясать под его струны.

Плуст перестал жевать и, наклонившись вперед, доверительно сообщил:

— Между прочим, консул предложил Тагуле в жены свою сестру…

— Непорочную Керту, — хмыкнул Крон. — Она же страшнее твоего карбского жеребца.

— Ошибаешься, сенатор, ошибаешься! — повысил голос Плуст. Он отрицательно помахал перед лицом лоснящейся ладонью. Глаза его так и блестели. — Тиксту!

«Вот это да! — присвистнул Крон. — При незамужней старшей сестре выдать замуж младшую? Плевал на приличия наш консул, когда из-под него выдергивают консульскую подушку!»

— Естественно, как предложение, так и согласие пока были неофициальными.

Крон взял спицу с нанизанными птичками и, держа ее, как шампур с шашлыком, стал аккуратно есть. Плуст же принялся наполнять очередной кубок, разливая вино по столику. Он хмелел просто на глазах.

«Это уж совсем некстати, — недовольно подумал Крон. — И откуда у них такая патологическая тяга к пьянству — даже застольный этикет предписывает выпить все, что стоит на столе, в знак уважения к хозяину и его дому. Впрочем, сам виноват. Если тебе нужен трезвый Плуст, то нечего ставить полный кувшин вина».

— До сих пор я считал Кикену если и не очень умным и дальновидным, то достаточно хитрым политиком, — проговорил он. — Но, организуя такую свадьбу, он может потерять лицо в Сенате. И я не уверен, что приобретение зятя-героя в лице Тагулы перевесит потери.

— Напрасно! — захохотал Плуст. — Не такой дурак наш консул. Увидишь, еще до официального предложения Керта станет жрицей в храме Алоны.

Крон промолчал.

«Ну вот, ты и узнал все, — подумал он. — Кикена не обманул твоих ожиданий. Приличия будут соблюдены, общественное мнение удовлетворено. И хотя за спиной Кикены начнут расползаться сплетни и слухи, это не помешает ему сохранить статус добропорядочного гражданина».

Тем временем Плуст охмелел. Заикаясь и постоянно хихикая, он начал рассказывать анекдот о бондаре, его жене и ее любовнике, выдававшем себя за покупателя. Анекдот был старый, заезженный, и Крона всякий раз, когда он слышал его, коробило, как марктвеновского янки — сразу же всплывал в памяти аналогичный анекдот, встречавшийся и у Боккаччио, и у Апулея. Интересно было бы проследить истоки возникновения анекдота здесь, в Пате, — случайное это совпадение или же кто-то из коммуникаторов блеснул остроумием древних?

Крон вытер руки о край простыни, хлопнул в ладоши и приказал рабыне подать одежды. Натянул на себя нижнюю холщовую рубаху, затем застегнул кожаный пояс с тяжелой литой пряжкой, продел в петлю короткий меч. Рабыня попыталась обуть его в сандалии, но он отмахнулся и сам завязал ремешки.

— Ты сейчас в Сенат? — спросил Плуст. — Я с… с тоб… с тобой.

Крон взял из протянутых рук рабыни аккуратно сложенную тогу, накинул ее на себя. К счастью, патская тога, кроме символического обозначения принадлежности к аристократии, имела мало общего с римской. Иначе Крону пришлось бы потратить немало времени на облачение в нее.

— Я не против, чтобы тебя притолпно высекли шиповыми прутьями.

Плуст громко икнул.

— Я не голосовал за скрижаль о трезвости в Сенате!

— Что не помешает высечь тебя, — спокойно заметил сенатор, — поскольку она все же была утверждена. Государственные дела должны решаться с трезвой головой.

— Все равно все пьют, — упрямо буркнул Плуст.

— Но не перед заседаниями в Сенате. И если все же пьют, то не так, как ты. Идем.

Крон подхватил Плуста под руку и легко поставил на ноги.

— Это все твои кирейские птички, — бормотал Плуст в свое оправдание, пока сенатор тащил его к выходу. — Если бы у тебя не готовили так вкусно, я бы не напился… Кстати, сенатор…

Он сделал попытку освободиться, но Крон не отпустил его.

— Ну погоди немного…

Крон завел его в комнаты и, резко повернувшись, остановился. Плуст пьяно ткнулся ему головой в грудь, с трудом, шатаясь, отстранился.

— Что тебе?

Плуст громко икнул и зашатался еще сильнее.

— Ты не мог бы мне ссудить…

— И это в который же раз? — нехорошо усмехнувшись, Крон прищурил глаза.

Плуст неопределенно махнул рукой и снова попытался уронить голову на грудь сенатору.

— Видишь ли, — удержал его за плечи Крон, — наши с тобой финансовые отношения перешли в фазу, требующую такой же трезвости, как и прения в Сенате.

Он наклонился к уху Плуста и тихо, но твердо сказал:

— Будь сегодня в термах на омовении Тагулы. Там и решим этот вопрос.

Сенатор поднял руку и щелкнул пальцами. В дверях появился Атран.

— Помоги парламентарию, — Крон, оставив Плуста, пошел к выходу.

Атран обхватил Плуста за талию и повел вслед за хозяином. Здесь хмель окончательно ударил в голову Плусту, он панибратски обнял раба за шею, и, пока тот вел его через анфиладу комнат к выходу, Крон слышал, как он изливает Атрану душу, жалуясь на жену, содержанок, скучную постылую жизнь, хроническую нехватку денег и непрекращающиеся козни толпных представителей, братьев парламентариев и господ сенаторов. Он даже пытался облобызать раба, но тут они вышли из дома. Яркое солнце и душный воздух, резко сменившие полумрак и прохладу комнат, словно гигантский пятерней прихлопнули Плуста. Лицо его мгновенно приобрело синюшный цвет, на висках обозначились пульсирующие вены, которые, казалось, сейчас лопнут от сгустившейся крови. Ему стало дурно, он судорожно глотнул и, скосив в сторону вылезшие из орбит глаза, увидел перед собой плечо раба. Плуст отшатнулся. Его опьянение перешло в новую стадию. Исчез Плуст сюсюкающий, жалкий и жалующийся, и возник Плуст-воитель, разъяренный и жестокий, необузданный в страстях.

— Раб?! — заорал он внезапно севшим голосом. — А где твой ошейник, собачья морда?

Четверо рабов, в ожидании своего господина расположившихся прямо на мостовой перед виллой, услышав его голос, мигом вскочили на ноги, схватили носилки и поднесли их к ступеням.

— Где твой ошейник, я тебя спрашиваю, а? Я тебя сейчас на куски порублю!

Плуст принялся искать в складках туники меч, зашатался, и если бы не Атран, поддержавший его, то полетел бы вниз по ступенькам. Крон махнул Атрану в сторону носилок. На губах раба мелькнула мимолетная усмешка, он крепко обхватил Плуста за талию и сбежал с ним вниз. Плуст вопил что-то, но Атран уже опрокинул его в носилки, и парламентарий так и застыл поперек них с открытым ртом.

— Доставьте его домой, — глядя куда-то в сторону, приказал Крон рабам. — Или, еще лучше, к его первой содержанке.

Рабы неуверенно переминались с ноги на ногу.

— Ну? — рыкнул он. — Вы что, не знаете, где дом Гиневы?

Носильщики, словно подстегнутые, рванули паланкин с места, и Плуст, что-то пытавшийся сказать на прощание сенатору, слетел с сидения в изножье, где и остался сидеть. Никто из рабов не бросился его поднимать.

Доставлять своего господина в таком виде им было не в диковинку. И он так и поплыл к своей содержанке, сидя поперек носилок и качая высунутыми наружу худыми ногами с неплотно привязанными подошвами сандалий.

Крон проводил взглядом носилки и спустился по ступеням.

«Нужна, ох как нужна статья, — в который уже раз подумал он. — Не в «Сенатский вестник», конечно. Пат еще не созрел для таких статей, почвы мы не подготовили, а в «Журнал практической истории Проблемного института по контактам с внеземными цивилизациями». И не просто дать в статье голую констатацию сущности приверженцев как паразитирующих нахлебников — это и так все знают. А рассмотреть ее на конкретном примере, тем более что он у тебя всегда перед глазами: приверженец сенатора Гелюция Крона наследный парламентарий Свирк Плуст. Чтобы будущие коммуникаторы не просто усваивали этот факт — его он тоже знал перед своим внедрением, но и были психологически подготовлены окунуться в зловонную клоаку откровенной лести, требующей беззастенчивого покровительства, наглого подкупа, шантажа и насилия, беспардонно совершающихся в присутствии как посторонних лиц, так и своих противников, мелочных интриг, выливающихся в словесные перепалки по политическим вопросам и переходящих в кровавые мордобои — всех низменных страстей и пороков человеческих».

Конечно, ничего нового в «проблеме приверженцев» не было. В истории Земли можно найти достаточное количество примеров. Политические деятели привлекали на свою сторону голоса выборщиков обещаниями, посулами, деньгами, лестью, угрозами, шантажом — взять хотя бы историю республиканского Рима. Однако в Пате это явление приобрело еще более чудовищные и отвратительные формы. Здесь голоса уже не покупались, а продавались, и рынок сбыта страдал не от недостатка голосов, а наоборот — от дефицита «приверженцевладельцев», так как содержать своих сторонников вместе с их челядью, любовницами и непомерными запросами было, мягко говоря, несколько обременительно. Первое время пребывания в Пате Крон был буквально поражен паразитизмом приверженцев — далеких отпрысков когда-то именитых родов, развращенных славой своих предков, с размахом живущих в свое удовольствие на остатки когда-то огромных состояний или избытки новых долгов. Имея наследное право на место в Сенате или в толпном собрании, они умело использовали его, как политические проститутки, продавая свой голос тому, кто больше заплатит.

Вместе с тем, такая продажность приверженцев, сразу бросающаяся в глаза при первом знакомстве с жизнью Пата, имела и другую сторону. В свое время Гейнц Крапиновски, еще как следует не разобравшись в закулисной жизни Сената, попытался скупить как можно больше приверженцев для своего преемника, однако из этой затеи ничего не получилось. Все оказалось не так просто. Вначале он предполагал, что его неудача связана с тем, что он гражданин первого поколения и не имеет права баллотироваться ни в толпное собрание, ни тем более в Сенат. Но когда ему все же удалось приобрести некоторых из приверженцев, то они оказались самого низкого пошиба — пустышками в толпном собрании, занимающими там только места. И это нельзя было объяснить лишь тем, что Аурелика Крон был гражданином первого поколения. Звондов он не жалел, предлагая приверженцам, имевшим влияние в толпном собрании и в Сенате, суммы, намного превышающие их содержание у своих патронов, но ни одного из них так и не заполучил.

Как позже выяснилось, несмотря на политическую продажность и экономическую зависимость, приверженцы обладали своеобразным кодексом чести по отношению к патрону, что служило одновременно как платой за содержание, так и страховым полисом для «приверженцевладельцев», благодаря которому приверженцы и обеспечивали себе столь высокую плату. Перекупка могла произойти только после длительных, искусственно вызываемых разногласий по политическим вопросам с сюзереном, и конфликт, начавшись с мелочей и постепенно обостряясь, должен был тянуться достаточно продолжительное время, чтобы приверженец не потерял свое лицо и значение в толпном собрании или Сенате, иначе новому сюзерену такой приверженец оказался бы не нужен.

Крон перевел взгляд на Атрана. Раб, воспользовавшись задумчивостью сенатора, расслабился, позволив себе стать вполоборота к нему. Смотрел он куда-то мимо господина в сторону виллы и улыбался. Крон повернул голову. Из-за колонны выглядывала Калеция, та самая рабыня, что подавала ночью воду, она делала Атрану какие-то знаки. Заметив, что господин обратил на нее внимание, мгновенно скрылась. Атран тут же повернулся к сенатору, и лицо его вновь стало бесстрастным.

— Где меч? — недовольно спросил Крон.

— Рабу не положено иметь меч, господин, — смиренно наклонил голову Атран.

— А тебе его никто и не предлагает. Будешь нести его в руках, как мою принадлежность. Быть может, ты забыл, как это делается?

— Я помню, мой господин. Но у вас уже есть меч.

— А вот это тебя не должно касаться!

— Я понял, мой господин. Мне можно идти?

— Нет. Это еще не все. Возьмешь в спальне на столике кошель с деньгами и принесешь.

Крон еще раз критически осмотрел фигуру раба.

— Теперь иди.

Атран склонил голову.

«Вот и еще одна проблема, правда, уже моя личная, — подумал Крон. — Что за тайны завелись в моем доме — неужели я приобрел себе еще одного соглядатая Кикены?» Месяца три назад у него в прислужницах была рабыня-килонка Дискарна, настолько явно шпионившая в доме, что ему пришлось, дабы не прослыть простофилей или кем-нибудь еще похуже, дать ей вольную. Правда, такое решение вызвало массу пересудов в Пате — здесь были не в моде подобные чудачества (нерадивых рабов и рабов-изменников перепродавали или засекали прутьями), но Крон только посмеивался. Взамен он приобрел на невольничьем рынке новую рабыню, причем купил ее у заезжего падунского купца, так что ни о каком внедрении в его дом очередного шпиона не могло идти речи. Калеция была тиха, покорна, боязлива, из дому практически не выходила, и ее вряд ли могли успеть подкупить. Хотя чем бастурнак не шутит!

Вернулся Атран и протянул сенатору кошель с деньгами. Крон взял несколько звондов, положил в поясной карман и вернул кошель рабу.

— Спрячь у себя, — буркнул он и, не дожидаясь, пока Атран засунет кошель за пазуху, стал спускаться с холма.

Город встретил его духотой и зноем. Узкая, закованная со всех сторон в камень Карпарийская улица, названная в честь одного из древнейших родов, основавших Пат, в этот предполуденный час сочилась жарой, как каменная кладка очаговой ямы для выпечки лепешек, и Крон мгновенно покрылся липкой испариной. В очередной раз он проклял про себя двойную жизнь, которая не оставляла места для собственной.

Несмотря на жару, людей на улице было больше обычного. Кончился триумф Тагулы, и все спешили наверстать упущенное, отставленное в сторону на время праздников. Вдоль бесконечных каменных заборов по раскаленным плитам сайского сланца сновали рабы, ремесленники, служанки, торговцы вразнос, изредка посередине улицы проплывал паланкин. Из-за заборов на улицу лениво переползал едкий дым очагов — где-то готовили трапезы, жгли мусор, оттуда же слышались палочные удары — то ли выбивали ковры, одежды, то ли наказывали провинившихся рабов.

У рыночной площади, откуда вытекала большая толпа, нагруженная съестными припасами, Крон свернул в переулок и вышел к дому Гирона, скрытому за такой же каменной стеной. Атран поспешно забежал вперед и распахнул перед ним деревянную дверь, когда-то крашенную, но сейчас облупившуюся и поблекшую до такой степени, что нельзя было разобрать, какого же она цвета.

Пригнувшись, чтобы не зацепиться головой за низкую притолоку, Крон вошел во двор Гирона, большой, пыльный, и пустой. В углу двора в куцей тени одинокой чахлой ладиспенсии полулежа дремали два стражника в расстегнутых кожаных латах, одинаково раскинув ноги в желтых легионерских сандалиях. На ступеньках крыльца, в грубом кожаном фартуке на голое тело, сидел мрачный и злой, как бастурнак, Гирон, а писец, жестикулируя и брызгая слюной, визгливо чем-то ему грозил. Под бородой у Гирона ходили желваки, руки, сложенные на коленях, то и дело сжимались в кулаки, но он молчал. Услышав за спиной шаги, писец повернулся и осекся, узнав сенатора. Разъяренное лицо мгновенно приобрело умильное, подобострастное выражение, спина угодливо согнулась, и писец быстро засеменил навстречу своему господину.

— Здоровья и счастья сенатору Крону! — залебезил он, ощеривая гнилые зубы.

Услышав имя сенатора, дремавшие стражники вскочили на ноги, спешно застегивая панцири. Крон молча прошел мимо писца прямо к Тирану. Мастер медленно встал.

— Приветствую тебя, сенатор, — мрачно сказал он.

— И я тебя, — небрежно махнул рукой Крон. — Как работа?

— Все сделано еще утром, господин, — затараторил писец за спиной, — и все оттиски разнесены по адресам…

— Ты, кажется, чем-то недоволен, Гирон? — спросил Крон, не обращая внимания на писца.

— Да, сенатор.

Гирон вскинул голову.

— Да ну?! — притворно удивился сенатор. — И чем же это?

— Тобой, сенатор. — Гирон продолжал смело смотреть на Крона. — Я свободный человек, сенатор. Зачем ты сегодня на ночь приставил ко мне стражу, будто к рабу своему? Если ты ко мне еще раз пришлешь этого мозгляка, то я удушу его вот этими руками!

Он поднял перед собой огромные, узловатые, черные от краски ладони. Писец на всякий случай отступил за спину сенатора.

Крон рассмеялся и жестом подозвал Атрана. Раб, поняв его, достал из-за пазухи кошель и развязал. Крон взял из кошеля две монеты и небрежно бросил их через плечо.

— Это тебе за работу, — сказал он писцу.

Реакция у писца была отменной. Звона падающих на землю монет Крон не услышал.

— Ценю твою откровенность, мастер Гирон, — сказал он. — А теперь скажи: за этот оттиск «Сенатского вестника» ты получил деньги вперед?

Гирон чуть заметно кивнул.

— А если бы тебя ночью не разбудили, оттиск был бы готов к утру?

Мастер угрюмо молчал.

— Можешь считать меня своим благодетелем, за то, что ты не сидишь сейчас в долговой яме и не бит прутьями…

Крон повернулся к Атрану.

— Зайди в печатню, разбуди стражу и отправь домой. Да, и дай подмастерьям по звонду за работу.

Он подождал, пока Атран скроется в дверях дома, и, поймав писца за ухо, притянул к себе.

— Что у них с Калецией? — спросил сенатор, кивнув в сторону дверей.

— У них… — загримасничал от боли писец, в то же время пытаясь усмехнуться. — Хи-хи…

Крон оттолкнул от себя писца. Слушать дальше не было необходимости. По ухмылке писца все было ясно.

— На сегодня ты свободен, — объявил сенатор. Писец, поминутно кланяясь и благодаря, исчез

со двора. И тут же из дверей печатни стали выскакивать заспанные стражники, на ходу застегивая доспехи и приветствуя сенатора. Крон пересчитал их взглядом, затем махнул рукой, отсылая домой. Когда дверь на улицу захлопнулась за последним стражником, он расслабленно опустился на ступеньки.

— Садись, — предложил он Гирону.

Мастер молча сел рядом.

— Мне бы не хотелось, чтобы мое хорошее отношение к тебе изменилось, — просто сказал Крон и положил руку на колено Гирона. — Но в последнее время я не узнаю тебя. Раньше у тебя не было ничего, кроме рваной туники и массы идей в голове. Я дал тебе звонды, и половину своих идей ты смог воплотить в жизнь — подарил Пату производство бумаги, печатный текст… Но это и все. Обилие звондов притупило твои мысли, ты перестал работать головой, а теперь не хочешь и руками. Ты увлекся женщинами и вином — у тебя сейчас все есть. Нет только идей в голове.

Сенатор встал и отряхнул тогу.

— Мой тебе совет на прощанье — работай. Мне будет искренне жаль, если твоя светлая голова, способная столько дать для усиления могущества и расцвета Пата, сгинет в кабаках в окружении низкосортных гетер. Поэтому, ради нашей дружбы и уважения к тебе, я сделаю все, чтобы этого не случилось. Вплоть до того, что оставлю на тебе одну рваную тунику.

Крон повернулся и пошел прочь. У самых дверей он остановился и поднял в прощальном приветствии руку:

— Я дал твоей голове пищу. Работай!

К зданию Сената Крон подошел как раз в то время, когда жрец-прорицатель начал жертвоприношения. Меж колоннами в ожидании начала заседения небольшими группками стояли сенаторы и парламентарии. Внизу, перед ступенями в Сенат, расположились телохранители и рабы. Крон отстегнул короткий меч, передал Атрану и, оставив его в толпе, сам поднялся по ступеням.

«Немногие же явились в Сенат после празднества», — отметил Крон про себя. Впрочем, ничего серьезного сегодня не предвиделось. Консул должен был подвести итоги Севрской кампании, а казначей Сената отчитаться о расходах на триумф Тагулы.

Господа сенаторы и парламентарии обсуждали прошедшие праздники. Крон медленно шествовал между группами, отвечая на приветствия знакомых и разыскивая глазами Артодата. Политических разговоров никто не вел, искусства тоже не касались. Говорили в основном о том, кто, как, где и с кем провел праздники, у кого чем угощали, кто сколько выпил, о женщинах, ристалищах, лошадях. Грубые шутки, претенциозно именовавшиеся здесь подвигами, наподобие таких, как украсть одежды у купающихся в термах и устроить из них погребальный костер, привязать дико орущего овцекозла на самый верх триумфальной стелы, прыгать по деревьям и крышам, вдребезги разбивая черепицу, свои и чужие головы, — считались здесь в порядке вещей, и в них принимали участие люди всех возрастов и положений, начиная с простолюдинов, граждан первого поколения, не имеющих прав голоса, и заканчивая высокопоставленными аристократами, чьи родословные корнями своих генеалогических древ уходили к основателям Пата. Временами то из одной группы, то из другой доносился взрыв дружного смеха — политические противники с юмором обсуждали свои и чужие промахи во время «подвигов». Трудно было поверить, что эти добродушные, веселые люди, беззлобно подтрунивающие друг над другом, в Сенате превращались в заклятых врагов и, тыча друг в друга указующими перстами, выливали на головы соперников ушаты словесных помоев. Иногда дело доходило даже до побоищ седалищными подушками и кулачных потасовок между группировками приверженцев — оружие сдавалось у входа в Сенат, — но за стены Сената дрязги и распри старались не выносить, сохраняя у рядовых граждан хотя бы видимость единства республиканского правительства. Что, впрочем, не исключало устранения при помощи яда или кинжала особо неугодных, маскируемого под разбойничье нападение или гурманское пристрастие к грибам и крабо-устрицам, среди которых попадались ядовитые.

Артодата Крон нашел в группе сенаторов, окруживших заику Бурстия и весело пародирующих его заздравную речь на пирушке в доме Краста. Крон вставил пару остроумных фраз в разговор, а затем, мягко взяв Артодата под руку, неторопливо отвел его в сторону.

— Не делайте постного лица, друг мой Палий, — проговорил Крон, — это портит вашу аристократическую внешность. Что нового вы мне сообщите?

Однако Артодат явно не владел качеством, весьма необходимым сенатору наряду с деньгами и твердыми политическими убеждениями, чтобы иметь положение в Сенате: улыбку из себя он еще выдавил, но глаза по-прежнему продолжали насторожено бегать.

— У меня для вас неприятные новости, Гелюций, — сказал Артодат и сглотнул слюну. — Зачем вам понадобилась статья о событиях в Паралузии? Разоблачением корыстолюбивых намерений посадника Люта Конты вы разворошили осиное гнездо Кикены и его приспешников. Мягко говоря, вы поступили несколько опрометчиво, рискнув написать подобное до окончания инцидента. Я бы не хотел сегодня сидеть на вашей подушке в Сенате.

— Спасибо. Я не нуждаюсь в советах, — надменно проговорил Крон. — Что еще?

Лицо Артодата вытянулось, взгляд застыл.

— Консул увеличил регламент. Третьим вопросом добавлен проект скрижали о мерах веса, объема, расстояний и времени.

Крон рассмеялся.

— Если вы думаете, что это плохая новость, то ошибаетесь. Палий, вы же знаете, что я целиком и полностью поддерживаю это предложение. Давно пора. Или, быть может, у вас есть сведения, что его забаллотируют?

— Нет. Кикена тоже заинтересован в принятии скрижали.

— Так в чем же дело? — Крон заломил бровь. — И улыбайтесь, что вы смотрите на меня, как бастурнак. На нас уже обращают внимание.

— Сейчас и у вас, Гелюций, пропадет желание улыбаться, — пробормотал Артодат. — Утверждение скрижали послужит поводом для нападок на «Сенатский вестник». Сейк Аппон обвинит вас в субъективистских взглядах на политические акции Сената, которые вы распространяете среди граждан Пата, подрывая тем самым авторитет властей. И в заключение потребует запрещения издания «Сенатского вестника». Конечно, они прекрасно понимают, что голосование еще неизвестно в чью пользу закончится, поэтому консул, вроде бы для умиротворения бушующих страстей, найдет такое решение вопроса чересчур жестким и предложит передать издание «Сенатского вестника» в ведение Сената.

«То есть в свои руки, — подумал Крон. — Ловок Кикена! И «Сенатский вестник» заполучить, и заслужить славу миротворца…»

— Да? — Он вдруг весело рассмеялся. — Прекрасный анекдот, прекрасный!

Крон кивнул двум парламентариям, проходившим мимо, и лишь когда они отошли на достаточное расстояние, спросил:

— И вы, конечно, подготовили достойный ответ?

— Да, Гелюций. Нас хоть и мало, но…

Крон предостерегающе поднял руку.

— Никаких действий не предпринимать. Я отдам им «Вестник». Но!.. — Он многозначительно поднял палец. — По окончании моей речи вы… Впрочем, нет. У Ясета Бурха это получится лучше. Пусть он предложит меня куратором «Сенатского вестника». Все?

Артодат растерянно кивнул.

— Идите и успейте предупредить Бурха раньше, чем жрец разрешит заседание.

Крон снова рассмеялся и сильно хлопнул Артодата по плечу.

— Что мне в вас особенно нравится, друг мой Палий, — громко сказал он, — так это умение рассказывать анекдоты. Вы сами никогда не смеетесь!

Речь Кикены выглядела унылой и скучной, впрочем, как и все хвалебные торжественные речи. Сенаторы откровенно зевали, шепотом переговаривались. Наверное, только один Тагула, сидя на почетном месте, слушал с вниманием, ерзая по каменной скамье при каждом упоминании его заслуг перед Патом. А так как свою речь Кикена целиком и полностью посвятил ему, то ерзал он постоянно. Впрочем, Артодат шепнул на ухо Крону другую причину непоседливости дважды императора. Тагула забыл взять подушку и теперь боялся застудить седалище.

Наконец консул сказал «дикси» и возвратился на свое место. Неизвестно, кому из коммуникаторов пришло в голову ввести латинское «я сказал» в обиходную речь, но оно прочно вошло в язык Пата, причем именно в латинском звучании. И это слово стало своеобразным мостиком между Древним Римом и современным Патом.

Речь Кикены слабенько поприветствовали.

Затем Пист Класт Дартога, казначей Сената, доложил о состоянии казны и расходах на триумф Тагулы. Несмотря на явно завышенную сумму, постановление о списании расходов приняли благосклонно, хотя и без особого энтузиазма. Казнокрадство в Сенате считалось обычным делом, вопросов по расходам не поступало, и казначей сел на свою подушку, с удовлетворением отдуваясь.

Когда слово взял сенатор Труций Кальтар, среди присутствующих пронесся оживленный гул. Проект о введении новых общепатских мер веса, объема, расстояния и времени вызывал много толков, поскольку существовавший в империи полиморфизм системы мер стал своеобразным камнем преткновения на пути расширения влияния Пата. Так, только различных величин и названий измерения расстояния насчитывалось более ста (причем все они имели равноправие), что создавало немалые трудности в экономике Пата, торговом и даже военном деле. Известен случай, когда шедшая из Пата в форт Лидеб в Севрии военная шреха со сторожевым полулегионом попала в бурю, дала течь и полулегион был вынужден высадиться на берегу Камской пустыни. Разузнав у местного племени, что до форта Лидеб около пятидесяти тысяч шагов (на патские шаги — чуть более тридцати километров), молодой самонадеянный посадник Вербоний Сатур двинул через пустыню полулегион налегке, лишь с суточным запасом воды. В форте он надеялся составить обоз и вернуться к кораблю, чтобы забрать припасы и снаряжение, поскольку местные племена оказались сплошь рыбаками и вьючных животных не имели. В конце второй недели к форту вышло только четверо изможденных, черных от солнца и полидипсии солдат. Трое из них скончались, и лишь один после сорока дней бреда и горячки смог поведать историю этого похода. Откуда было знать самонадеянному юнцу, посаднику Вербонию, иссушенной мумией оставшемуся лежать вместе со своим полулегионом в песках Камской пустыни, что шагом на побережье считали шаг исполина Боухраштахраша — доисторического ящера, по прихоти природы и времени запечатленный на окаменевшей глине Амалийского плато.

Необходимость введения в стране единых измерений возникла давно, но первая же попытка коммуникаторов обсудить этот вопрос в Сенате встретила неожиданное сопротивление со стороны Кикены. Объяснялось все до вульгарности просто. Предложение шло не от его сторонников, и поэтому честолюбец не давал ему хода. Только ценой огромных усилий, подкупов, льстивых обещаний и, самое главное, прозрачного намека на то, что нововведение будет приписано мудрой политике Кикены во времена его консульства, вопрос сдвинулся с мертвой точки.

Труций Кальтар, пожилой мужчина с венчиком седых волос на крутом загривке и необычайной тучности — его непомерный колыхающийся живот не могла скрыть даже широченная тога, степенно сошел вниз. С минуту он стоял, размеренно сопя носом, вытирая краем полы жирные складки на шее и тяжелым внушительным взглядом оглядывая сенаторов. Затем, наконец, развернул манускрипт.

— Сенатский коллегиум, — начал он неожиданно тонким голосом, — в составе трех сенаторов и трех парламентариев совместно с сектумвиратом жрецов Сабаторийского холма разработали и выносят на утверждение Сената следующие, эталоны мер.

Литера Аль. За эталоном меры веса считать вес консульского жезла и присвоить ему название «пат-ский вес». («Массой в один килограмм», — улыбнулся про себя Крон. После долгих споров и дебатов Комитет решил внедрить в Пате метрические меры, для чего настоящие эталоны подменили искусными копиями. Правда, при этом трое действительных членов Комитета демонстративно вышли из его состава, подвергнув такое решение обструкции, как проявление земного шовинизма. И это обвинение было бы справедливо, если бы среди множества патских мер не существовало идентичных земным. Поэтому такое упорядочение патских мер нельзя было характеризовать как жесткую волю Земли, и его признали не только благоприятными для Пата, но и для будущих далеких контактов между цивилизациями).

— «…Из золотого слитка, — продолжал Кальтар, — равного весу консульского жезла, лить сто одинаковых по весу монет и признать их равными стоимости в один звонд каждая. Меру веса каждой монеты назвать «малый патский вес». Из одной монеты лить сто равных гранул. Меру каждой гранулы назвать «зерно», и пусть оно служит мерой веса драгоценных камней.

Литера Бис. За эталон меры объема принять объем жертвенного кубка в храме бога торговли Ферта и назвать его «патским единым гектоном». («Объем один литр», — отметил Крон).

Литера Гем. За эталон меры расстояний принять высоту постамента под статуей громоразящего бога Везы в Сабаторийском храме и назвать его «пат-ская грань». (Здесь Крон даже зажмурился от удовольствия. Заменить постамент под шестиметровой статуей — это не кубок или жезл. Кроме того, статую поставили раньше, чем возвели затем вокруг нее стены храма, так что замена постамента представлялась весьма трудным делом — он просто не проходил через небольшие врата. И тогда, месяца два назад, под прикрытием облачной ночи, четверо коммуникаторов и девять резервистов приступили к операции. Вначале гипноизлучателем усыпили близлежащие районы, а затем грузовым гравилетом сняли свод храма. Вторым гравилетом приподняли статую и произвели попытку извлечь постамент. И тут оказалось, что за прошедшие годы он настолько глубоко ушел в землю, что подготовленная копия, сматрицированная чисто визуально, в расчете от пола, просто полностью скрылась бы в образовавшейся яме. В то же время и оставить на месте старый постамент, приподняв его на восемь сантиметров, они не могли, поскольку при попытке захвата у него откололся угол. Пока тянулись переговоры с Комитетом, время шло, и решение вынесли только перед самым рассветом. Старый постамент срезали у самой земли и на него установили новый. Боясь привлечь внимание, огня не зажигали, работали в нокт-линзах и в спешке, стремясь закончить все затемно, поставили статую, повернув ее несколько под другим углом к выходу. Хорошо еще, что жрецы восприняли это как хорошее предзнаменование. Но Юсеф Кро-ушек, руководитель работ, получил за это взыскание и был отозван на Землю).

— «Литера Дель, — продолжал Кальтар, — За эталон меры времени принять водяную клепсидру в храме бога солнца Горса, десять наполнений которой соответствуют точно одним суткам, определяем по солнцестоянию в полдень. Отсчет времени начинать с полуночи, и каждую клепсидру именовать по пальцам рук, положенных на алтарь ладонями вниз слева направо. Так, первую клепсидру именовать «временем малого пальца левой руки», или «первым перстом», и так далее до десятой клепсидры. Время каждого «перста» разбить на сто равных отрезков, и этот временной отрезок назвать «часть». (Здесь Комитет ничего не предпринимал. В сутках Пата было без малого двадцать восемь часов, поэтому введение земного времяисчисления было бы настоящим шовинизмом).

Литера Эпси. С праздника плодородия богини Гебы ввести в Патской империи новое годовое исчисление. («А это еще что?» — недоуменно подумал Крон. Введение нового календаря Комитетом не предусматривалось). Один год считать равным триста тридцати одному дню. Каждый шестой год — триста тридцати дням. Год разбить на десять частей по тридцати три дня каждая, и эту часть назвать фазой года. Оставшийся один день именовать праздником плодородия и Нового года. В укороченный год, равный тремстам тридцати дням, праздником плодородия и Нового года считать первый день первой фазы нового года. Каждой фазе дать имя собственное. Первая фаза — Геба, богиня плодородия; вторая — Патек, основатель Пата; третья — Катта, бог победы; четвертая — Ликарпия, богиня любви; пятая — Осика, легендарный завоеватель Асилона; шестая — Горели, покровительница домашнего очага; седьмая — Верхат, бог справедливости; восьмая — Беза, бог власти; девятая — Слю-тия, покровительница Пата; десятая — Кикена, основатель календаря. («Ай да консул, — восхитился Крон. — Я именем своим в истории скрижалях!») Каждую фазу разбить на три декады. Дни между декадами — одиннадцатый, двадцать второй и тридцать третий каждой фазы — назвать «днями отдыха». В эти дни не проводить никаких собраний, заседаний Сената, тяжелых физических работ, а также государственных и политических дел. Названия за днями декады оставить прежние: «альдень», «бидень», «гемдень», «дельдень», «эпсидень», «дзедень», «этидень», «тетидень», «истудень», «капдень».

Со всех эталонов, перечисленных в литерах Аль, Бис, Гем и Дель, сделать точные копии и разослать их во все провинции и области империи. Датой введения в силу новой патской системы мер считать: в Пате — со дня утверждения скрижали Сенатом, в остальных областях и провинциях империи — со дня получения посадными коллегиями копий эталонов. Запретить применение других систем мер, кроме утвержденных Сенатом: в Пате — по истечении двух фаз по новому календарю, в провинциях и областях — по истечении года со дня введения в силу новой патской системы мер. По истечении указанных сроков за нарушение скрижали штрафов не взимать, но провинившихся выставлять у стены позора с третьего перста по девятый по новому времени, не взирая на положение провинившегося — будь-то раб, сводобный человек, гражданин или сенатор».

После этих слов Кальтар многозначительно обвел взглядом Сенат, неторопливо свернул манускрипт и передал его консулу. Затем снова принялся обтирать шею свисающей через плечо полой тоги, оставляя на материи жирные пятна. Сенаторы настороженно молчали, ожидая его последнего слова, чтобы начать прения.

— Дикси, — наконец произнес Кальтар и с достоинством понес свои телеса на место.

Против ожидания, шум в зале поднялся довольно умеренный и лишь немногие сенаторы стали просить слова. Но Кикена и этих немногих лишил возможности высказаться. Он поднял жезл и встал с консульского места.

— Прения по данному вопросу считаю науместными, — сказал консул. — Он уже трижды обсуждался в Сенате, и все дополнения и поправки учтены сенатским коллегиумом и секстумвиратом Сабаторийского холма при составлении скрижали. Поэтому, волею Великого Пата и во благо его, я спрашиваю; готов ли Сенат утвердить скрижаль о введении в империи единых мер весов, объемов, расстояний и времени?

Крон поймал на себе настороженный взгляд Кикены. Консул явно передергивал. Вопрос о новом годовом исчислении в Сенате не обсуждался, и Кикене, как и всякому честолюбцу, ой как не хотелось вносить в него поправки. Кое-кто из приверженцев Крона пытался что-то выкрикнуть по этому поводу, но Крон оборвал их, первым выбросив вперед руку с раскрытой ладонью в знак одобрения скрижали.

Ни к чему ему мелкие распри с консулом.

Кикена с облегчением обвел взглядом Сенат. Противников скрижали не было.

— Волею консула, — провозгласил он, с трудом сдерживая торжество, — данной мне Сенатом Великого Пата, объявляю скрижаль о новых единых патских мерах весов, объемов, расстояний и времени законом! И да будет так с сего дня. Дикси.

И он сел под одобрительные возгласы.

«Сейчас, — подумал Крон. — Сейчас начнется». Он отыскал глазами Сейка Аппона. Тот уже тянул вверх указательный палец и даже подпрыгивал на своей подушке от нетерпения.

— Слова! — наконец, не выдержав, закричал он. — Слова!

Получив разрешение, он быстро сбежал вниз и, повернувшись лицом к Сенату, поднял вверх ладони, прося тишины.

— Сегодня Сенат был на редкость единодушен, — вкрадчиво начал он и обвел взглядом сенаторов. — Но кто из вас поручится, что завтра по городу не поползут слухи о бесчинствах, якобы творившихся здесь?

Сенат непонимающе загудел.

— Сегодня мы славили императора Тагулу, — продолжал Аппон. — Но кто поручится, что завтра о хвалебной речи в его честь в городе не будут говорить, как о бадье помоев?

Гул в Сенате начал нарастать. Многие сенаторы все еще не понимали, к чему клонит Аппон.

— Сегодня мы утвердили отчет о расходах на триумф Севрской кампании! — повысил он голос. — Но кто поручится, что завтра о каждом из присутствующих здесь не будут говорить как об отъявленном казнокраде?

Сенат взорвался негодованием. Казначей Дартога швырнул седалищную подушку, и она шлепнулась у ног выступающего.

— А кто поручится, — перешел на крик Аппон, — что закон, принятый только что Сенатом, завтра не назовут пустым и самым бесполезным за всю историю Пата?!

Он выхватил из-за пазухи свернутый в трубку «Сенатский вестник» и, потрясая им, закричал:

— А всему виной это листок, претенциозно именуемый «Сенатским вестником», который на самом деле отражает мнение только одного человека — сенатора Крона!

Негодование сенаторов неожиданно умерилось. Многие не ожидали такого поворота дела. Крон тоже, он был приятно удивлен, что «Сенатский вестник» пользуется популярностью также и в самом Сенате.

Аппон уловил изменение настроения и, поняв, что одним криком он свою задачу не выполнит, быстро переориентировался.

— Вот уже полгода мы получаем эти оттиски, — сдерживая себя, проговорил он. — Вначале в них излагались лишь голые факты: происшедшие в империи события и решения Сената. В настоящий же момент эти события не просто излагаются, но и комментируются превратно. Причем решения Совета здесь в основном ставятся под сомнение, а личное мнение сенатора Крона представляется как единственно правильное. И поэтому мне хочется спросить сенатора Крона: кто дал ему право поучать Сенат? Кто дал ему право лить грязь на решения Сената? Хорошо бы еще, если бы «Сенатский вестник» распространялся только среди сенаторов и парламентариев, но его может купить у разносчиков любой гражданин. Его читает свободный люд, рабы, знающие грамоту, подбирают за хозяином брошенные листки и затем разносят сплетни по всему городу, а заезжие купцы так вообще скупают их кипами и вывозят на периферию — говорят, это один из самых ходовых товаров в провинциях и колониях. Что думают о нас там, если все, что написано в «Сенатском вестнике», противоречит скрижалям, утвержденным Сенатом?

Аппон перевел дух и удовлетворенно обвел взглядом вновь бушующий Сенат. Ему удалось достичь своей цели.

— Поэтому я предлагаю, — пытаясь преодолеть шум в зале, прокричал он, — чтобы не вносить смуты в толпу, «Сенатский вестник» запретить, все выпущенные оттиски сжечь, а печатную машину сломать. Для спокойствия и мира и во славу империи. Дикси.

И он пошел на свое место под приветственные крики приверженцев консула. Крон резко вскочил с места и выбросил вперед руку с поднятым пальцем.

— Слова!

Кикена не спешил с разрешением. Он окинул взглядом зал, остался доволен его реакцией и лишь затем дал свое согласие.

Под яростный рев сторонников Кикены Крон спустился вниз. Кто-то пытался схватить его за тогу, но он вовремя подхватил полу, кто-то подставил на ступеньках ногу, но он, подавив желание наступить на нее, легко переступил через препятствие, не дав возможности задеть себя.

— Достойный Сенат славного города Пата! Уважаемый консул Кикена! — громко, четко и, главное, спокойно начал Крон, и это спокойствие оказало свое действие. Гул в Сенате уменьшился. — Только что мы выслушали запальчивую речь сенатора Сейка Аппона, в которой он обвинил меня и издаваемый мною «Сенатский вестник» в действиях, направленных против скрижалей и законов Сената, устоев империи. Я верю в искренность Аппона, желающего славы и процветания Пата. Однако в своем необузданном патриотизме он, сам того не замечая, готов смести те алтари и очаги, которые могут усилить и умножить мощь и величие империи. Поэтому я, уважая его патриотические чувства, без гнева и пристрастия отметаю его огульные обвинения, высказанные в мой адрес и в адрес «Сенатского вестника» как беспочвенные и не подтвержденные фактами. Хотя за фактами сенатору и не пришлось бы далеко ходить — они находились именно в том листке, которым он только что потрясал здесь. Я надеюсь, что многие из присутствующих читали сегодняшний оттиск. Интересно было бы знать, обвиняя меня в том, что в «Сенатском вестнике» я вылью на голову императора Тагулы бадью помоев, сенатор, очевидно, имел в виду сегодняшнюю статью?

По залу пронесся смешок.

— Далее. Сенатор Сейк Аппон утверждает, что я лью грязь на решения Сената. Уж не статью ли о Паралузии имеет в виду сенатор? Или, быть может, об Асилоне? Он, наверное, хотел сказать, что это Сенат дал указания посаднику Лекотию Брану не предпринимать никаких действий в Асилоне, а на посадника Люта Конту возложил особые полномочия в Паралузии, и поэтому мои статьи о преступной халатности одного посадника и чрезмерном превышении своих полномочий другим сенатор склонен считать грязными инсинуациями в адрес постановлений Сената? Это имел в виду сенатор?

В Сенате стояла мертвая тишина. И тут не выдержал Кикена.

— Сенат представил Люту Конте право на строительство дороги, — сварливо бросил он. — А какими методами он это делает — Сенат не интересует.

— Правильно, — подхватил Крон, — правильно. Сенат это не должно было бы интересовать, если бы строительство дороги продолжалось. Но в сложившейся ситуации об этом не может идти и речи. И поэтому действия Люта Конты нельзя квалифицировать иначе, как преступные.

По залу прошел легкий шум одобрения, и Крон перевел дыхание.

— И теперь мне хотелось бы вернуться на полгода назад, когда я, с этого самого места, предложил Сенату использовать изобретение Гирона. Тогда это не нашло должного отклика, ибо меня старались убедить, что слово произнесенное действенней слова написанного. И тогда мне, по моему настоянию, Сенат предоставил право на издание «Сенатского вестника» с неограниченными, я подчеркиваю это слово, неограниченными полномочиями. Сейчас же, по прошествии полугода, когда все смогли убедиться в действенной силе моих оттисков, я, как истинный патриот Пата, желающий дальнейшего усиления могущества и процветания империи, готов сложить с себя полномочия и передать право на издание «Сенатского вестника» в руки Сената. Ибо не могу считать себя вправе высказывать мнение Сената только от своего имени. Дикси.

И Крон пошел на место под бурные одобрительные крики всего Сената. Этого он и добивался, поскольку прекрасно понимал, что удержать «Сенатский вестник» в своих руках он уже не в силах, и поэтому, отдавая его Сенату, он постарался извлечь из этого максимум выгод. Что и выразилось в единодушном одобрении Сенатом предложения Ясета Бурха, последовавшем за его выступлением, о назначении Крона цензором «Сенатского вестника» и присвоения ему титула «благодетель империи».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Ипаласской роще у самых терм Крон наткнулся на пикник. Рядом с тропой, ведущей в термы, на обширной поляне расположились сенаторы Бурстий и Срест с претором Алозой и со своими приспешниками. Как видно, обосновались они здесь давно, возможно, сразу же после заседания Сената, потому что их приспешники уже основательно перепились и расползлись по близлежащим кустам. Срест с Алозой о чем-то спорили, с трудом ворочая языками, а Бурстий, лежа напротив них на траве, тупо уставился в полупустую чашу и изредка икал. По другую сторону тропы на корточках сидели рабы и играли в кости — очевидно, они давно не были нужны своим хозяевам.

Крон осторожно перешагнул через чьи-то голые ноги, торчавшие из зарослей чигарника и перегораживающие тропу (одна нога в тщательно зашнурованной сандалии, другая — босая), и тут услышал из кустов приглушенный женский смех. От неожиданности он вздрогнул и невольно посмотрел в сторону Бурстия. Пикник, конечно, с женщинами… Непроходящей болью заныло сердце. Там, где веселился Бурстий, обычно присутствовала и она. Странно, что сейчас ее не было. Впрочем, может, это ее смех слышал он из кустов?

«Опять домыслы», — одернул он себя. Ее смех он бы узнал…

«Кто мог предположить, — горько подумал Крон, — что и такой крест придется нести коммуникатору?»

Он хотел незаметно пройти мимо, но его заметили.

— Ба! Гелюций! Крон! — воскликнул Срест, приподнимаясь на локте. — Благодетель империи!

Он протянул руку в приветствии.

— Присоединяйтесь к нам! — крикнул он, но не смог сохранить равновесие и упал лицом прямо на расставленные перед ним закуски.

Крон остановился.

— Приятного времяпрепровождения! Спасибо, но не могу. И так опаздываю на омовение Тагулы.

— К-как? — встрепенулся Бурстий. — Ч-что? Уже и-п-пора?

Крон улыбнулся и развел руками.

— Б-б-баст-турнак! — выругался заика Бурстий. — Я с-совсем з-забыл. Об-божди. По-йдем вместе. С-с-сейчас допью, и п-п-пойдем.

И он принялся шумно хлебать из своей чаши. Срест с урчанием поворочался в закусках и с трудом сел. Лицо его было перепачкано горчичным соусом, под левым глазом прилипла раздавленная лепешка, а ко лбу — листок зелени. Он попытался встать, но у него ничего не получилось.

— Эй, кто там! — гаркнул он. — Поднимите меня! Пока к нему бежали рабы, Алоза ухватился за его плечо, рывком встал и снова завалил Среста. С минуту Алоза стоял пошатываясь, словно утверждаясь на ногах, — худой, высокий, жилистый, в короткой тунике, и, нагнув голову, недобрым, мутным взглядом смотрел в сторону Крона. При этом его нижняя губа все сильнее оттопыривалась на опухшем лице. Наконец его шатнуло вперед, он крепко, как за опору, ухватился обеими руками за рукоять меча и зашагал к Крону. Но шел Алоза не к нему. Он прошагал мимо и остановился возле Атрана, вперив в него неподвижный взгляд из-под спутанных, жирных, выцветших до цвета соломы волос.

— Твой раб? — спросил он.

Крон промолчал. Атран стоял перед Алозой, держа перед собой за ножны меч сенатора, и смотрел на претора открытым взглядом.

— Наслышан… — процедил Алоза и принялся обходить Атрана, словно желая осмотреть его со всех сторон.

Атран медленно поворачивался вслед за ним.

— Хорош… — Оттопыренная губа Алозы свесилась еще ниже. — Без ошейника и нагл, словно вольноотпущенник первого дня.

— Я надеюсь, сенатор, — спросил он, по-прежнему глядя на Атрана, — ты не будешь на меня в претензии, если я его когда-нибудь зарублю?

— Боюсь, что это тебе не удастся, — усмехнулся Крон. — Он владеет мечом не хуже тебя.

— Кто — раб?! — Алоза от изумления даже протрезвел. — Раб поднимет меч на гражданина Пата?

— Стоит ему только захотеть, — ответил Крон, — и я дам ему вольную по первому его требованию. Каким угодно числом.

Алоза потерял дар речи.

Тем временем четверо рабов наконец поставили на ноги огромную тушу Среста.

— Прочь! — зычно гаркнул Срест.

Одним движением плеч он разметал рабов, державших его под руки, и тут же плашмя рухнул вперед, подмяв под себя тщедушного Бурстия.

— Вот незадача! — хохотнул он, проползая по Бурстию подобно дорожностроительному комбайну. — Голова вроде бы светлая, а ноги не держат!

«И почему они так много пьют?» — в который раз с тоской подумал Крон.

— К сожалению, меня ждут, и я уже опаздываю, — он поднял руку, прощаясь. — До встречи в термах!

Крон кивнул Атрану и зашагал по тропинке к термам.

— Советую твоему рабу не попадаться на моем пути! — прорычал вслед Алоза, на Крон только усмехнулся.

Тропинка вильнула в сторону, за кусты и вывела на мощеную аллею.

— Это правда, Гелюций? — спросил вдруг Атран.

Крон даже вздрогнул от такого обращения, но быстро подавил в себе желание одернуть раба, не назвавшего его господином.

— Что — правда?

— Что я могу получить волю, когда захочу? Крон спрятал улыбку.

— А ты можешь привести примеры, когда мои слова расходились с делом? — спросил он.

— Да.

От неожиданности Крон остановился.

— Когда же это?

— Когда вы обещали наказать меня прутьями.

Крон хмыкнул и снова зашагал по аллее.

«А ты хотел бы, чтобы я это свое обещание претворил в жизнь?» — чуть было не спросил он, но сдержался.

— Не путай, пожалуйста, мои желания с чужими, — сказал он. — Если я дал слово исполнить чужую просьбу, то я его сдержу, чего бы мне это ни стоило.

— Значит, я могу получить волю хоть сейчас?

— Значит, можешь.

Некоторое время они шли молча.

— Мой господин, — вдруг с жаром и мольбой проговорил Атран, и Крона покоробило теперь уже такое обращение. — Я знаю, ты добр и великодушен. Исполни еще одну мою просьбу. Отпусти со мной Калецию.

Губы раба дрожали.

— Нет, — отрезал Крон.

— Мой господин, — продолжал просить Атран, — ты богат, и тебе это ничего не будет стоить. Ведь дал же ты вольную Дискарне, хоть она и доносила на тебя. Отпусти со мной Калецию.

Кровь бросилась в лицо сенатору. За все годы рабства это была первая просьба Атрана. И Крон ощутил, в какую глубочайшую яму унижения шагнул этот гордый и независимый, несмотря на свое положение, человек. Человек, умевший даже слово «мой господин» произносить с достоинством.

— Нет, — глухо повторил Крон. — Я действительно богат, причем настолько, что ты себе и представить не можешь. Я мог бы скупить всех рабов Пата и дать им вольные грамоты. Но что бы это дало? Ты знаешь, как живут многие вольноотпущенники? Они ютятся в портовых кварталах, спят прямо на земле под открытым небом, питаюся подаянием и воровством, а за временную работу по разгрузке кораблей в порту каждый день между ними происходят драки. Они рады бы снова продать себя в рабство, они продают своих детей и счастливы, если им это удается. Если я отпущу тебя одного, то ты сумеешь и прокормить себя, и постоять за себя. Но если я дам вольную вам обоим, вы станете такими же изгоями, как и обитатели портовых кварталов. И придет время, когда ты, продавая своих детей в рабство, проклянешь тот день и час, когда я дал вам волю.

Сенатор оглянулся на Атрана. Раб шел следом, смотря на него молящими глазами. Доводов рассудка он не принимал.

— Мой господин… — снова попытался просить Атран.

— Нет! — оборвал его сенатор.

«Свою судьбу надо создавать своими руками», — хотел сказать он. Но не сказал.

Они вышли из рощи прямо к термам — огромному конгломерату зданий из белого известняка, который начал возводиться еще два века назад предприимчивым аргентарием Иклоном Баштой на горячем источнике. С тех пор термы много раз перестраивались и достраивались их новыми владельцами, и поэтому архитектура построек выглядела нелепой до невозможности. В левом крыле, самом старом, приземистом, с многочисленными, закопченными от вечно курившегося над ними дыма, трещинами, калили камни для любителей пара. По правую сторону и в центре располагались всевозможные бани, рассчитанные на все вкусы и на все сословия. А из центра невообразимого хаоса построек безобразным горбом выпирало новое здание, возведенное теперешним владельцем терм Дистрохой Кробуллой специально для торжественных омовений. В здании находился огромный бассейн с горячей водой, опоясанный по периметру ступенями фракасского дерева, на которых обычно располагались приглашенные.

Сюда и направился Крон. Он вошел в предбанник, разделся и накинул на себя купальную простыню, предложенную служителем.

— Можешь сходить в общие бани, — сказал он Атрану. — Деньги возьмешь из кошеля. Но чтобы через один перст ты ждал меня здесь. Ах, да, — тут же спохватился он. — Перст — это по новому времени. Чуть больше утренней четверти.

Крон наконец отважился посмотреть Атрану в глаза. Глаза раба были неподвижные, потухшие, пустые.

— Можешь идти.

Сенатор вошел в термы. Веселье здесь уже набирало силу. Из густого облака пара доносились шум голосов, плеск воды, музыка, разноголосое пение. Несмотря на многочисленные светильники, укрепленные на колоннах, поддерживающих свод, свет с трудом пробивался сквозь туман пара и благовоний, и от мелькавших расплывчатых теней у вошедшего в термы создавалось впечатление, что он ступил в подземное царство мертвых.

От одной из колонн отделилась тень, и перед Кроном появился голый Плуст с чашей в руке.

— Я уже заждался вас, Гелюций! — широко улыбаясь, пожурил он.

— Ты опять навеселе, — недовольно буркнул Крон.

— Ну что ты, Гелюций, право… Это же только для поднятия ущемленного духа и чистоты мысли!

«Ущемленный дух, — отстраненно подумал Крон. — Добрая половина из присутствующих здесь завтра тоже будут такими же ущемленными».

— Идем к бассейну, — сказал он.

Они сошли по ступеням и сели, опустив ноги в воду.

— В общем-то, я пью мало, — продолжал разглагольствовать Плуст.

Крон хмыкнул.

— Да-да, мало. Но когда я выпью, я становлюсь другим человеком. А уже этот, другой человек, пьет много…

Плуст сделал попытку отхлебнуть из чаши, но Крон забрал ее и отставил в сторону.

— Пока ты не стал этим другим человеком, мне надо с тобой кое-что обсудить.

Сенатор поморщился, не глядя на Плуста. Не тот это человек, не тот. Но что поделаешь, за неимением лучших…

— У меня есть маленькое предложение, как тебе хоть на время избавиться от хронического безденежья.

Плуст неожиданно хихикнул.

— Знаешь, Гелюций, одного приспешника как-то спросили: «Что бы ты сделал, если бы тебе подарили миллион звондов?» — «Раздал бы долги», — ответил тот. «А остальные?» — «А остальные пока подождут!»

Крон мельком глянул на Плуста.

— Если ты думаешь, — процедил он, — что я собираюсь ссужать тебя звондами только за старые анекдоты, то можешь искать себе другого покровителя. Мои звонды надо хоть изредка отрабатывать.

Даже не поворачиваясь, Крон почувствовал, как Плуст вздрогнул и пододвинулся к нему. Лицо парламентария обострилось, рот приоткрылся, обнажив желтые лошадиные зубы, голова подалась вперед, глаза сверлили сенатора. Он был весь сосредоточенное внимание.

— Так-то лучше, — сказал Крон и продолжил: — Недавно один мой старый друг из Асилона прислал мне в подарок небольшой золотой кулончик с изображением богини удачи Потулы…

— Божественный талисман Осики Асилонского, подаренный ему самой богиней? — не поверил Плуст. На мгновение он напрягся, затем вдруг расслабился и разочарованно вздохнул.

— Обманули тебя, Гелюций, — кисло сказал он. — Это подделка.

И он снова потянулся за чашей.

— Ты видел у меня когда-нибудь подделки?

Плуст застыл.

— Ну?

— Но, говорят, когда Аситон III вскрыл гробницу Осики Асилонского, чтобы завладеть талисманом, сама богиня спустилась с небес и забрала талисман…

— Боги не забирают своих подарков. Их крадут люди.

Плуст недоверчиво посмотрел на сенатора, но руку от чаши убрал.

— А ты точно уверен, что он настоящий?

Крон только поджал губы.

— Ну, хорошо, — согласился Плуст. — Но при чем здесь мое безденежье?

— Не перебегай дорогу перед колесницей, — поговоркой ответил Крон. — Как ты сам понимаешь, не на всякую шею наденешь такой талисман, И я не хотел бы, чтобы на моей шее он стал удавкой.

— Так ты хочешь его продать? — изумился Плуст. — Не понимаю, зачем тебе это нужно. При тех средствах, которые поступают тебе из колоний…

— А ты что, предлагаешь его выбросить?

Плуст открыл было рот, но Крон предостерегающе поднял палец. У самых ног из бассейна, тяжело отдуваясь и фыркая, подобно бегемоту, вынырнул сенатор Труций Кальтар. Близоруко прищурившись, он оглядел фигуры Крона и Плуста и наконец узнал.

— Гелюций! — обрадованно воскликнул он. — Наконец-то я вас нашел!

Плуста он удостоил только кивком головы.

— Приветствую и поздравляю вас с титулом благодетеля империи!

Крон улыбнулся в ответ.

— Ну, положим, ваше сегодняшнее выступление в Сенате тоже войдет в историю, — заметил он.

— Да… — мечтательно протянул Кальтар, причмокнул от удовольствия и уселся на ступеньку, находящуюся в воде. — И, заметьте, Гелюций, — ни одной поправки к закону и — единодушно!

Кальтер с трудом развернул на ступеньке свое грузное тело и поднял руку.

— Эй, кто там?!

Из тумана вынырнул прислужник.

— Вина нам!

Прислужник исчез и быстро возвратился с кувшином и чашами.

Чем славился Кальтер, так это умением, произнося здравицу в чужую честь, выкроить толику и себе. Впрочем, сейчас он имел для этого какое-то основание.

— Чтобы ваши выступления в Сенате и в дальнейшем пользовались таким же успехом, — поддержал Крон и так выразительно глянул на Плуста, что тот отхлебнул из своей чаши только глоток.

— Я надеюсь, — осушив чашу, продолжил Кальтар, — что в следующем оттиске «Сенатского вестника» мое выступление найдет должное отображение?

— Всенепременно.

Кальтар расплылся в благодарственной улыбке.

— Этот оттиск я сохраню на память, — проговорил он. — Кстати, Кикена хочет вас видеть. У них с Соларом завязался диспут о поэзии, и он желал бы вашего присутствия как знатока.

— Обязательно буду. Вот только омоюсь.

Кальтар тяжело сполз со ступеньки в бассейн.

— Я так и передам, — кивнул он на прощанье и медленно погрузился в воду вместе с чашей.

Крон прикусил губу. Что еще придумал Кикена? Или это действительно просто приглашение на диспут?

— Так вы хотите продать талисман? — вывел его из задумчивости голос Плуста. Почувствовав возможность поживиться, он даже перешел на «вы». Ему не терпелось вернуться к прерваному разговору.

— Ты догадлив, мой друг, — насмешливо заметил Крон.

— Купить его могут многие… Но чья шея его выдержит?

— Шея консула.

Плуст присвистнул.

— Тогда без меня. Вы же знаете Кикену. Узнав о талисмане, он добудет его, не заплатив ни звонда. Но увидеть талисман на его шее уже не придется ни перекупщику, ни мне, ни, — Плуст выразительно посмотрел на Крона, — возможно, еще кому-то.

— А тебе никто не предлагает продавать талисман консулу.

Плуст удивленно отпрянул.

— Не понял.

— Предложи талисман Тагуле, — сказал Крон. — Чтобы он затем, в знак скрепления родственных уз, преподнес его Кикене.

Морщинистое лицо Плуста разгладилось.

— А ты даже в делах купли-продажи остаешься политиком, — заметил он, снова перейдя на «ты», затем наклонился поближе к Крону и тихо спросил: — Сколько?

— Половину.

Плуст пожевал тонкими губами, оценивающе вглядываясь в непроницаемое лицо сенатора.

— Еще нужно дать перекупщику…

— Тогда — четверть, — отрезал Крон.

Лицо Плуста приняло скучное выражение. Он понял, что переборщил.

— Твоя жадность не знает границ. Хотел бы я видеть человека, который при подобной сделке дал бы тебе больше десятой части.

— При сделке на десятую часть не рискуют головой, — выдавил из себя вымученную улыбку Плуст.

— Когда не рискуют головой, компаньонов не берут.

Крон сбросил с себя купальную простыню и соскользнул в воду.

— Хорошо, — смилостивился он из бассейна. — Я согласен на половину того, что останется. Но не вздумай дать перекупщику меньше, чем он запросит. Я узнаю.

Он окинул Плуста оценивающим взглядом.

— Надеюсь, ты сам понимаешь, что Кикена не должен знать, кто продавал талисман. Это и в твоих же интересах.

Плуст понимающе кивнул и потянулся за чашей.

«Ну, теперь он напьется», — невесело подумал Крон и поплыл, постоянно натыкаясь в облаках пара на тела купающихся. Конечно, не в деньгах дело. Крон специально торговался, чтобы не заронить в душу Плуста подозрений в отношении его излишней щедрости. О том, что он продал талисман, не должен знать никто. Даже в Комитете. Крон вмонтировал в талисман передающий блок автоматического зонда «колибри», используемого энтомологами для наблюдения за жизнью и поведением насекомых. Понятно, для прослушивания разговоров консула проще было бы использовать непосредственно сам зонд «колибри», закамуфлировав его под какую-нибудь местную муху. Но устав Комитета категорически запрещал применение технических средств на исследуемых планетах с гуманоидными цивилизациями, поскольку проведенные на суммирующем вариаторе исследования о возможных последствиях обнаружения аборигенами этих средств, даже в случае их самоуничтожения, дали шестипроцентную вероятность вспышки религиозной активности.

Крон хотел позвать служителя, чтобы тот принес губку, но передумал. Толку от мытья в противно-жирной от растворенных благовоний воде было бы мало. Все также неторопливо он поплыл на звук кифар, едва различимый сквозь гул голосов, веселые выкрики, плеск воды, и, доплыв до бортика бассейна, выбрался на ступеньки.

Направление Крон угадал точно. Кикена, прикрывшись простыней, лежал на топчане у низенького столика, уставленного закусками, и беседовал с сидевшим напротив Соларом. Рядом с певцом, одетым в белоснежную актерскую тунику, возвышалась туша розового сала. Труций Кальтар, орудуя обеими руками, методично поглощал закуски, запивая их полными кубками вина. По правую руку от консула, откинувшись на спину и заложив руки за голову, возлежал нагой Тагула. Только двойной золотой венец поблескивал на его голове. Глаза он закрыл, по губам блуждала улыбка. Император наслаждался музыкой. Самих же музыкантов видно не было — они сидели где-то у стены за плотной завесой пара.

Закутавшись в поданную служителем простыню, Крон подошел к столику.

— Приятного омовения, — произнес он и в знак приветствия наклонил голову.

— И вам того же, Гелюций, — оборвав свой разговор с Соларом, ответил Кикена.

Кальтар что-то промычал набитым ртом, Тагула даже не пошевелился, а Солар одарил Крона такой же приторно-сладкой, как и его голос, улыбкой.

— Присаживайтесь, — предложил Кикена. — У нас тут завязался небольшой диспут о поэзии, и вы очень кстати.

— Почту за честь, — Крон сел сбоку от Солара.

— Ах, да! — внезапно воскликнул Кикена. — Совсем из головы вылетело. Память, память…

Он подозвал служителя. Тот, без слов поняв его желание, разлил по кубкам вино.

— Я поздравляю вас с титулом благодетеля империи, — напыщенно произнес Кикена, подняв кубок. — И как консул приношу извинения, что вам в Сенате еще не были оказаны долженствующие почести. Все получилось несколько неожиданно…

— Для меня самого это оказалось неожиданностью, — улыбнулся Крон. — Как это:

То, чего и не ждешь,

иногда наступает внезапно.

Ибо все наши дела

вершит своевольно Потула.

Вот почему наливай,

мальчик, нам в кубки картрет.

Без тени смущения Крон произвольно заменил у Петрония Фортуну на Потулу и фалерн на картрет.

— Это не картретское, а иларнское, — буркнул с набитым ртом Кальтар и снова осушил полный кубок.

— Пусть будет иларн, — невозмутимо сказал Крон.

— Чьи это стихи? — настороженно спросил Кикена. Его большие, темные, чуть навыкате глаза неотрывно смотрели на Крона.

— Некоего Петрония, — придав лицу безразличное выражение, ответил Крон. — Откуда-то из провинции. Городка точно не помню: то ли Ром, то ли Рим…

На миг холеное, гладко выбритое лицо Кикены исказила гримаса жгучей зависти.

«Прямо Нерон какой-то», — подумал Крон. Его поражало в Кикене вульгарно выраженное, ничем не прикрытое стремление первенствовать во всем — начиная с издания законов и скрижалей и заканчивая соревнованиями в атлетизме и стихосложении. Слава богу, что консул не обладал властью Нерона…

— Вот и еще одно подтверждение моих слов, консул, — сладким елеем расплылся Солар. — Только через влияние богов жизнь человеческая получает высшее звучание в стихосложении.

— Что? — Кикена непонимающе посмотрел на Солара.

— Чепуха! — отмахнулся он, прокашлялся и наконец оправился. — А как вы отнесетесь к такому?

И он стал декламировать:

Если бы разум имели быки,

крабоскаты, иль змеи, иль сулы,

Если бы все говорить они,

людям подобно, умели бы связно,

Писчее стило когтями держать,

иль копытом, иль телом обвившись змеиным,

То и они бы ваяли

богов всемогущих из глины

С тем лишь отличьем,

что боги быков круторогими были б,

Шерстью покрыты, с клыками

предстали бы боги для сулов,

С клешнями были бив панцирь одеты

бессмертные у крабоскатов,

И чешуей наградили бы змеи

своих всемогущих.

…Боги ж людей нарядились

в обличья людские.

«Где-то я уже слышал нечто подобное, — подумал Крон. — Или читал…»

Он напряг память, и догадка обожгла его: «Это же Ксенофан! Правда, в другом оформлении, в патском, так сказать, но смысл тот же».

Нарочито медленным движением, чтобы скрыть волнение, он протянул руку за кубком и чуть не опрокинул его. Сбоку стола рядом с кубком прилепился большой дрожащий слизень.

— Ну и как? — ехидно прищурившись, спросил Кикена.

Солар, по-прежнему источая мед всеми своими порами, только развел руками.

Крон отхлебнул из кубка и поверх него исподтишка взглянул на консула.

«Неужели и консул?… — в смятении подумал он. — Ай да конспирация у нас в Комитете!»

— Ваши? — осторожно спросил он Кикену.

Лицо консула дрогнуло и помрачнело.

— К сожалению, — сказал он, — в последнее время хорошие стихи идут к нам только из провинций. Это стихи Домиция Эраты.

Словно камень упал с души Крона. Эрата был купцом из Таберии, часто приезжавшим в Пат, поставщиком и желанным гостем многих родовитых семей. А кроме того — коммуникатором.

«Нет, но хорош бы я был, — со злостью подумал Крон, — если бы стал искать связи с консулом как с коммуникатором». Он взял со стола спицу и, подцепив ею слизня, сбросил его на пол подальше от стола.

Как Крон и предполагал, покинул он термы приблизительно через один перст. К тому времени все уже основательно перепились, в термах появились гетеры — все катилось по привычной колее к пьяной оргии. Делать ему здесь было больше нечего.

К своему удивлению, в предбаннике окне нашел Атрана. Служитель не смог ответить ничего определенного, и Крон, предупредив, что если раб появится, то пусть следует за своим господином домой, вышел из терм. Раздосадованный и недовольный, он вернулся на виллу и здесь обнаружил на столике для письма записку: «Мне не нужна свобода, дарованная тобой. Я добуду ее сам!» Рядом лежал кошель с нетронутыми звондами — не было только меча.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Известие о прорыве древорубами блокады на Цинтийских болотах оказало действие, подобное легкому шоку. Слабым электрическим импульсом оно ударило по всем слоям общества. Внешне, казалось, жизнь Пата продолжала идти своим чередом, но в то же время в ней ощущалась какая-то внутренняя напряженность.

Кикене удалось пригасить вспыхнувшее было в Сенате негодование по поводу руководства посадником Лютом Контой надсмотрным легионом и вернуть заседания Сената в старое русло. На заседаниях по-прежнему обсуждались вопросы широкого круга внешней и внутренней политики Пата, и событиям в Паралузии уделялось немного времени, их отнесли ко временным, случайным неудачам патского оружия, которые легко поправить. Сенат вынес вердикт и направил его посаднику Люту Конте с требованием немедленно покончить с древорубами собственными силами. Предложение оппозиции о посылке в Паралузию дополнительного легиона из войск дважды императора Тагулы было отклонено. И вместе с тем, несмотря на внешнюю успокоенность Сената, события в Паралузии оставались самой насущной и больной проблемой. Поэтому даже обсуждение вопроса о кампании против пиратов Аринтийского моря прошло вяло, и окончательно решение по ее организации было перенесено на более поздние сроки.

Город притих и ждал. Настороженность ощущалась во всем. Даже бегство рабов резко сократилось. Рабы тоже ждали. Почти пересохший ручеек стремления к свободе готовился перерасти в целенаправленный поток. Успех бунта древорубов грозил стать тем самым центром кристаллизации, который мог всколыхнуть всю империю восстанием рабов.

Крон взял у писца только что написанный под диктовку лист, присыпал непросохшие строчки песком и мельком просмотрел текст. Это было стандартное извещение властей о бегстве раба. В другое время Крон и не подумал бы сообщить о пропаже Атрана, но в сложившейся ситуации человека без документов, не значащегося в списках беглых, могли просто зарубить или, в лучшем случае, снова продать в рабство. И хотя Крон надеялся, что за прошедшие шесть дней Атран успел уйти далеко, подобное извещение могло спасти ему жизнь, поскольку за поимку живого раба полагалось вознаграждение.

Стряхнув с бумаги лишний песок, сенатор свернул лист в трубку, запечатал личной печатью и отдал писцу.

— Передашь претору.

— Будет исполнено, мой господин, — чуть ли не в три погибели согнулся писец.

— Ступай.

Сенатор проводил глазами писца, затем подошел к окну и дождался момента, когда увидел его быстро семенящим по аллее в сторону города. Только тогда он, пройдя через задние комнаты виллы, вышел в парк, спустился с холма и направился в Северное предместье Пата.

Северное предместье города представляло собой любопытное явление, необычное для городских образований рабовладельческого периода. Население его в основном составляло среднее сословие: зажиточные торговцы, ремесленники, вышедшие в отставку военачальники, судебные исполнители, эдилы, аргентарии, содержанки высокопоставленных лиц. Находилось предместье далеко от деловой части города — здесь не вели торговли, не совершали сделок; здесь всегда царили тишина и спокойствие; здесь отдыхали от работы, тихо жили и спокойно доживали свой век.

Пройдя узкими улочками Пата к древней, утратившей свое значение крепостной стене, сенатор вышел за пределы старого города на улицу Северного предместья, отличавшуюся шириной и простором — дома здесь, в расчете на уединение, строили добротно, с размахом, на больших участках. Вместо бесконечных каменных заборов старого Пата, напоминавших дувалы мусульманских городов, по краям улицы тянулись густые, высокие, в полтора человеческих роста живые изгороди с редкими темными проходами-лабиринтами, скрывавшими дома от постороннего взгляда не хуже стен и дверей.

Крон свернул в один из таких проходов и вышел к дому Пильпии. Перед фасадом дома старый жилистый раб в поношенной, но чистой тунике неторопливо, со знанием дела подстригал кусты паприса. По тому, с каким старанием он придавал им декоративную форму, чувствовалось, что делает он это с любовью. Пильпия в шутку называла раба личным садоводом-дизайнером, и кличка «Дизайн» прочно укрепилась за ним, поскольку о настоящее имя старика-нумерийца — Крипчтрипрат — можно было сломать язык. Впрочем, Крон не знал его имени. Точнее, ему не положено было знать. Имя было известно вольному морскому торговцу Тонию Берку.

Увидев сенатора, садовод-дизайнер опустил стрижницы и низко поклонился. Крон чуть было не поздоровался, но вовремя спохватился.

— Где госпожа? — хмурясь, спросил он.

— В бассейне, господин.

Крон кивнул и пошел по аллее вокруг дома. Во дворик с бассейном можно было пройти и более коротким путем — через комнаты дома, но после душных, пыльных улиц города сенатор предпочел дорогу через сад. Сзади вновь послышалось неторопливое щелканье стрижниц.

Пильпия, официальная содержанка сенатора Крона, лежала на воде в центре небольшого, хорошо прогреваемого солнцем бассейна. Закрыв глаза, она, похоже, дремала. Крон улыбнулся, сорвал с куста цветок багреца и бросил ей на грудь. Она вздрогнула и открыла глаза.

— Привет! — махнул ей рукой Крон.

Пильпия улыбнулась и взяла цветок в руки.

— Здравствуй.

Крон протянул ей руку, она ухватилась, и он легко выдернул ее из бассейна.

— Ну, здравствуй еще раз. — Крон привлек ее к себе и поцеловал в мокрую щеку.

— Соскучился? — заглянула она ему в глаза.

— Очень.

Пильпия весело рассмеялась и брызнула на него каплями с цветка. Затем взяла у подошедшей рабыни купальную простыню, вытерла волосы и промокнула лицо.

— Идем.

Она подхватила Крона под руку и повела в дом.

В спальне она легла на ложе, опершись на локоть, а Крон сел напротив на пол, на чью-то лохматую шкуру и, прислонившись спиной к стене, блаженно прикрыл глаза.

— Хорошо… — выдохнул он. — У тебя я чувствую себя опять человеком. И не надо играть чью-то роль… Мне порой кажется, что я марионетка. Ни шага без инструкции, ни слова без…

— Опять хождение Гарун-аль-Рашида в народ? — прервала его Пильпия.

Крон открыл глаза и развел руками.

— Да, невесело быть твоей содержанкой. У меня на сегодня были свои планы…

— Госпожа, — послышался из-за завеси осторожный шепот рабыни. — Здесь спрашивают господина…

Пильпия недоуменно посмотрела на Крона. Он покачал головой.

— Гони в шею! Пусть приходят к нему домой!

— Кто? — вдруг передумал Крон.

— Некто Гирон.

От неожиданности Крон выпрямился. Вот уж чье имя он не ожидал услышать.

— Зови.

Пильпия удивленно подняла брови, но промолчала. Рабыня бесшумно отошла, только колыхнулась тяжелая завесь, и через некоторое время послышался приближающийся стук деревянных подошв по каменному полу.

Бесцеремонно отодвинув в сторону завесь, в спальню быстрым шагом вошел Гирон. Борода его была всклокочена, глаза горели. Казалось, он сейчас, как Архимед, закричит: «Эврика!» К счастью, бежал он по улицам Пата не голый, но тоже в непотребном виде — в мятой ночной рубахе без рукавов и даже не подпоясанный. В руках он сжимал свиток.

— Гелюций! — вместо приветствия крикнул он. — Есть идея!

И осекся, наткнувшись взглядом на Пильпию. Пильпия спокойно встретила его взгляд, с интересом рассматривая патского механика-самоучку, о котором была наслышана. Но чем дольше они смотрели друг на друга, тем более в ее глазах нарастало льда.

— Может быть, он, как ты говорил, действительно человек большого ума, — резко сказала она на линге Крону и набросила на себя покрывало, — но сейчас на его лице я ничего, кроме похоти, не вижу.

Гирон не понял, что она сказала, но интонация не оставляла сомнений. Он густо покраснел, как от пощечины, и повернулся к сенатору.

— Я хочу уйти из печатни, — глухо сказал он.

— Почему? — почти не удивился сенатор.

— Потому, что она уже есть. И мне она стала неинтересна. И потом, ты сам предложил мне думать и искать идеи.

— И какая же идея у тебя сейчас?

— Клепсидра.

— Ну? — удивилась Пильпия. — А мне казалось, что ее уже придумали…

— Женщина! — резко сказал Гирон. Глаза его горели недобрым огнем. — Почему ты вмешиваешься в разговор мужчин? Твой удел — любить, рожать детей и поддерживать жизнь домашнего очага. Творчество же оставь мужчинам!

Пильпия расхохоталась. Казалось, Гирон сейчас взорвется, но Крон встал со шкуры и мягко взял его за локоть:

— Ну, показывай, что ты принес.

Гирон сдержал себя, отвернулся от Пильпии и передал сенатору свиток.

— Смотри.

Крон развернул лист, внимательно изучил рисунок и удовлетворенно прицокнул языком. На бумаге было изображено подобие механических часов. Даже до зубчатой передачи Гирон додумался. Правда, вместо стрелок Гирон предлагал круг с прорезью, а в движение часы приводились падающей на гребное колесо струей воды.

— Хвалю.

— Я пришел не за одобрением, а за советом. Крон вопрошающе посмотрел на Гирона.

— Чтобы эта клепсидра работала точно, нужен постоянный ток воды. Если я не смогу его создать, то всю эте механику можно использовать только в качестве детской забавы.

— Не понял, — искренне удивился сенатор. — А не ты ли сам определил, что постоянный ток воды достигается из сосуда с постоянным уровнем?

— Я, — фыркнул Гирон. — Но я определил это чисто умозрительно, наблюдая за струей воды, бьющей из щели в плотине. Сосуд такой существует только в моем воображении. Не предлагаешь же ты мне ставить клепсидру у плотины? Я хочу, чтобы она стояла в домах!

— Зачем у плотины? — пожал плечами Крон… — Надо…

Он вдруг замолчал и хитро усмехнулся.

— А ты обратись к ней, — кивнул он в сторону Пильпии. — Может, она подскажет?

Лицо Гирона застыло в недоумении, затем снова начало багроветь.

— А я, между прочим, серьезно, — спокойно сказал Крон и протянул Пильпии лист.

Пильпия перебросила через плечо покрывало и быстрым взглядом окинула рисунок.

— Ну, это все просто.

Она выхватила из рук оторопевшего Гирона грифель и уверенными штрихами набросала на листе закрытый сверху сосуд с трубкой Торричелли.

— Вода, вытекающая из такого сосуда, будет иметь постоянную скорость.

Гирон перевел недоумевающий взгляд на Крона. Сенатор улыбался.

— Почему? — хрипло спросил Гирон.

— Потому что…

Пильпия перехватила предостерегающий взгляд Крона и прикусила губу.

— Попробуй — узнаешь, — просто сказала она, и в ее глазах заиграли веселые искорки.

— Но не это главное, — продолжила она, игнорируя на этот раз не только взгляды, но и жесты Крона. — Если установить такую трубку на обычную водяную клепсидру, то твоя зубчатая механика окажется попросту не нужна, потому что водяная клепсидра будет не менее точна. Кроме того, представь, сколько воды тебе понадобится, чтобы привести механическую клепсидру в движение?

Гирон наморщил лоб, соображая.

— Поэтому я предлагаю вариант проще и лучше. Вот сюда ты подвешиваешь на спице качающийся груз, — Пильпия быстро нарисовала маятник, — с вот такими усиками на оси. А сюда — груз на цепочке, который будет раскачивать первый груз. Поскольку вес груза на цепочке тянет вниз практически с постоянной силой, то качание груза на спице будет равномерным…

— Хватит, — оборвал ее объяснения Крон. — Остальное Гирон додумает сам.

Он забрал у Пильпии лист, свернул его и сунул под мышку Гирону. Гирон тупо смотрел на Пильпию. И не было уже в его взгляде похоти при виде обнаженной женщины, а какой-то суеверный ужас, как перед богиней.

— Все, — сказал Крон. — Аудиенция окончена. Я же говорил, что ты выбираешь себе низкосортных гетер.

Он развернул Гирона за плечи и подтолкнул к выходу.

— Когда осмыслишь все, что тебе говорили, приходи ко мне. Но не ранее, чем завтра.

Гирон неверными шагами покинул комнату, и Пильпия тихо рассмеялась. Но Крон не поддержал ее. Он подождал, пока звук шагов Гирона стих, и только тогда раздраженно сказал:

— Ты бы ему еще лекцию по гидродинамике прочитала. А заодно и теорию колебаний.

Пильпия бросила покрывало на ложе и снова улеглась.

— Не вижу оснований для беспокойства. Почему до этого они не могли додуматься сами? Додумались же до электрических батарей и даже до атмосферного конденсатора на Земле еще в ветхозаветные времена.

— Да! — еще более раздражаясь, согласился Крон. — И Герон Александрийский додумался до паровой турбины. Но все эти изобретения канули в Лету, потому что были не ко времени. И, кроме того, люди додумались до всего сами. Поэтому давай не лишать их творчества!

Пильпия хмыкнула.

— Ты сейчас говоришь, как Гирон. Женщина, твой удел — любовь и дети! — ехидно заметила она. — Не надо было предлагать мне помочь ему.

Крон не выдержал и тоже улыбнулся.

— А вообще, он не показался мне тем умницей, каким ты его расписывал, — закончила Пильпия.

Крон пожал плечами.

— Пожалуй, — сказал он, — начни я тебе объяснять принцип действия, скажем, дубликатора, вид у тебя был бы не лучше, чем у Гирона.

— Сравнил, — фыркнула Пильпия. — Принцип моделирования материи — и азы механики!

— Для него эти азы — то же, что и дубликатор для тебя. Впрочем, это беспредметный спор. Заблокируй лучше вход.

Пильпия хмыкнула.

— У него автоматическая блокировка. Пора бы уже запомнить. И, кстати, принцип действия дубликатора я знаю.

Крон покачал головой. Последнее слово все-таки осталось за Пильпией. Он подошел к центральной колонне, приложил к ней ладони, и она раскрылась, обнажив блестящую призму стационарного биоимитатора. Пройдясь пальцами по клавиатуре, он вывел из памяти аппарата нужный вариант.

— Что ж… Начнем преображаться! — пробормотал он себе под нос, глубоко вдохнул воздух и опустил голову в раструб установки.

На лицо лег теплый слой биомаски, и Крон, преодолевая ее вязкое сопротивление, усиленно заморгал. В глазах защипало, задергались мышцы на лице. Но все быстро прекратилось, и голову мягко вытолкнуло из аппарата. Крон выдохнул воздух и посмотрел в зеркало. Зелеными глазами на него выглядывало оттуда лицо вольного торговца Тония Берка, обветренное морскими ветрами, с рыжеватой, выгоревшей на солнце бородой.

— Я давно хочу поговорить с тобой, — сказала вдруг Пильпия.

— Давай, — не оборачиваясь, кивнул Крон. Перед ним медленно раскрывалась призма биоимитатора.

— Тебе не кажется, что в твоей любви к этой… — Пильпия запнулась и неопределенно покрутила пальцами, — нет ничего от разума, а есть только что-то животное?

От неожиданности Крон окаменел. Кровь ударила в голову. Такого разговора он не ждал.

— Какой-то темный бездумный зов плоти…

— А вот об этом — не надо!

— Нет, надо! — Пильпия села на ложе. — Ты посмотри, в кого ты превратился! Ты ждешь ее, постоянно ищешь встреч с ней, места себе не находишь… И сам ведь понимаешь, что не душу ты у нее любишь, а тело!

Крон сцепил зубы и шагнул в биоимитатор. Все, что говорила Пильпия, он старался пропускать мимо ушей. Тело обволокло мягким теплом. Буквально каждой клеткой тела он ощущал, как в кожу впитывается имитационный слой, покрывая его загоревшими до медного блеска буграми мышц Тония Берка. Откуда-то вынырнул гибкий шланг с загубником на конце. Крон поймал его ртом и, как ни ожидал этого ощущения, все равно икнул и содрогнулся от проскочившего в горло комка. Наконец процедура закончилась, Крон спиной почувствовал прикосновение прохладного воздуха и сделал шаг назад, выбираясь из аппарата. И только тогда повернулся лицом к Пильпии.

Она по-прежнему лежала на ложе и теребила в руках цветок багреца.

— Я знаю, что ты меня не слушал, — проговорила она. — Ты вообще в последнее время стал рассеян и почти не замечаешь, что происходит вокруг. Если так будет продолжаться, то ты окончательно замкнешься в себе и тебя отстранят от работы. Впрочем, ты тогда уже и сам не сможешь работать.

— И что ты предлагаешь? — спросил Крон грубым, треснутым голосом Тония Берка. — Быть проще в любви? Как ты?

Пильпия с жалостью посмотрела на него.

— Возьми себя в руки…

— Давай лучше не будем об этом, — тихо попросил Крон.

Пильпия промолчала.

Крон достал из ниши одежду морского торговца, оделся, зашнуровал сандалии, затем закрыл колонну.

— До вечера, — сказал, не глядя на Пильпию.

Она не ответила.

В саду старик-садовник закончил подстригать кустарник и теперь неторопливо окучивал его мотыгой.

— Приветствую тебя, Крипчтрипрат. Все трудишься? — на правах старого знакомого поздоровался Крон уже в роли Тония Берка.

Старик оперся о мотыгу и подслеповато посмотрел на него.

— Нет, Тоний, — возразил старик, узнав его. — Когда труд в удовольствие — это радость. Приветствую и тебя.

— Значит, надо понимать, ты счастлив?

— Не знаю, Тоний, — пожал плечами старик. — Не думал я об этом. Наверное, да. Впервые за долгую жизнь я делаю то, что мне нравится. И никто мной не понукает.

— По родине не тоскуешь?

— По Нумерии? — спокойно переспросил Крипчтрипрат. — А что такое родина? Земля, где ты родился? Если так, то меня с ней ничего, кроме этого, не связывает. Я там был бос, гол, голоден и никому не нужен. Попади я сейчас туда, даже некому было бы сказать «здравствуй». Родина у человека там, где его знают, любят, где он нужен. А я нужен здесь.

— Но у тебя здесь так же ничего нет, как и в Нумерии.

— Нет, есть! — Старик гордо выпрямился. — Этот сад. Госпожа Пильпия, дайте боги всем таких хозяек, отдала мне его до конца дней. И я сажаю и ращу здесь все, что хочу!

Он внимательно посмотрел на Крона.

— A y тебя, Тоний, как дела? По-моему, в море ты давно не был.

— Да нет, — Крон отвел глаза в сторону, — бываю. Правда, все неподалеку, вдоль берега хожу. Далеко идти опасно, хоть купцы и предлагают товары по хорошим ценам. Пираты.

— Смотри, — не поверил старик, — что-то часто я тебя в последнее время здесь вижу. И сенатор тебя у госпожи постоянно застает.

Крон рассмеялся.

— Не беспокойся, старик. У меня деловые отношения. Только. И с сенатором тоже. Кстати, как он тебе?

Крипчтрипрат неопределенно пожал плечами.

— По-моему, человек он в общем-то хороший. Хоть и слишком высокомерен. Но, наверное, так и положено аристократу. — Он задумался и неожиданно Добавил: — А глаза у него добрые и больные… Почти как у тебя.

Крон даже не нашелся, что ответить.

— А потом, — продолжал старик, — не нравится мне, что творится вокруг сенатора. Только он на порог, как вслед за ним прибегает лысый старикашка в заляпанной чернилами тунике, спрашивает, здесь ли сенатор, но в дом не входит. Сторожит где-то на улице. Зачем, спрашивается?

Он лукаво усмехнулся.

— А сегодня к сенатору приходил какой-то помешанный. Ты, наверное, видел его. Здоровенный такой, с черной бородой до самых глаз и в одной ночной рубахе. Так он поймал старикашку, бил немилосердно, орал, чтобы тот больше не попадался ему на глаза, а потом вышвырнул со двора.

Тоний Берк весело рассмеялся, а Крон трезво отметил про себя, что за ним уже следят не только дома. Знать бы только, зачем и, самое главное, кто стоит за писцом.

— Ну, ладно, Крипчтрипрат, — кивнул Крон и стал прощаться, — мне пора. Вечером опять зайду. Будь счастлив со своим садом!

— И ты будь счастлив, — кивнул старик.

Крон вышел на улицу и бросил взгляд вдоль нее. Писца нигде не было.

«Ну и прыть у старикашки, — подумал он. — Как он успел к претору и обратно? Скорее всего, передал послание по пути кому-то другому. Назад, на всякий случай, нужно будет возвращаться другой дорогой…»

Спустившись к реке, Крон вышел к переправе, нанял лодку и перебрался на другой берег. А еще через полперста, оставив в государственной конюшне двойной залог за коня, верхом добрался до рыбацкой общины Клапры.

Какого-то особого дела в общине у Крона не было. Здесь он просто отдыхал от своей роли сенатора, снимая с себя психологические перегрузки. Простота и чистота нравов общины, спартанский уклад ее жизни действовали на Крона наподобие контрастного душа, дающего своеобразный заряд для его дальнейшей работы.

Еще за околицей его встретили голые ребятишки, игравшие в песке. Заметив Тония, они с радостными криками обступили коня. Тония здесь знали и любили. Он спрыгнул на песок, отдал самой высокой девчушке купленные по дороге сладости и, взяв коня под уздцы, повел его к общинному дому. Сзади установилась тишина — начался дележ угощения.

За справедливость раздела Крон не беспокоился — всем достанется поровну, — это было основным принципом в общине, а дети приучались к нему сызмальства.

Общинный дом в селении представлял собой средоточие всей жизни: здесь работали, ели, веселились, устраивали празднества и даже спали — в основном молодежь и старики. Только супружеские пары жили в отдельных домах, но и они на зиму перебирались в общинный дом.

У самой воды на длинных жердях сушились сети и ловчая бахрома — своеобразная снасть для ловли крабоустриц. Принимая бахрому за водоросли, крабоустрицы забирались в нее и запутывались. Три женщины в набедренных повязках скребли бахрому огромными костяными чесалами. Под навесом у общинного дома сидели старики, человек шесть, и неторопливо обрабатывали наждачными брусками куски пемзы, делая поплавки для сетей.

Крон подошел поближе и поздоровался. Старики прекратили работу, подняли головы.

— Приветствуем тебя, Тоний, — сказал Старейший, и все закивали.

Старейший повернулся и что-то крикнул в сторону дома. Из дверного проема выглянула женщина, увидела гостя и вышла. Взяв из рук Крона уздечку, она молча повела коня за дом.

— Присаживайся, — просто сказал старик и бросил Крону под ноги кусок пемзы.

Старики возобновили работу. Крон опустился на песок и взял в руки наждачный брус.

— Что нового в Славном Городе и в море? — спросил Старейший. Морщинистое обветренное лицо старика не выражало ничего, кроме спокойствия человека, занятого делом, которому он посвятил всю жизнь.

Для приличия Крон помолчал немного, так же, как старики, неторопливо стесывая с куска пемзы неровности о наждачный брусок, а затем принялся рассказывать о Севрской кампании и о триумфе Тагулы.

— Знаем, — оборвал его Старейший. — Декады две назад к нам привели на постой десять солдат из когорт Тагулы. Но через три дня они сбежали.

Глаза старика лукаво сощурились.

— Не по ним такая жизнь.

В это время откуда-то из-за дома к Старейшему подбежала молодая женщина и, наклонившись, что-то быстро зашептала на ухо, бросая на Крона встревоженные взгляды.

— Хорошо, женщина, — не дослушав, кивнул Старейший, отложил в сторону наждачный брус и почти готовый поплавок и встал.

— Вовремя ты приехал, Тоний, — сказал он. — Идем.

И они пошли за женщиной к одному из семейных домиков — жалкой лачуге, сплетенной из прутьев и обмазанной глиной. Женщина откинула груботканую завесь, старик вошел, и Крон последовал за ним.

В семейном домике, в отличие от общинного дома, жаркого, душного и задымленного вечно пылающим очагом, здесь ощущалась приятная прохлада — глина не пропускала жару. Маленькое, тесное помещение, где стояли только широкий топчан, аккуратно застеленный покрывалом, и небольшой столик с нехитрой утварью, да в углу висела колыбель с ребенком, освещалось рассеянным мутным светом из окошка, затянутого рыбьим пузырем. Но, несмотря на все это, уют и чистота радовали глаз.

«И слизни здесь не живут», — с удовольствием отметил Крон.

Женщина стояла у колыбели и с тревогой смотрела на Крона. Только теперь он понял, зачем его сюда пригласили. В колыбели лежал ребенок, красный от жара, он тяжело дышал, ловя широко открытым ртом воздух. Глаза его были закрыты. Ни плакать, ни шевелиться у него уже не хватало сил.

Крон подошел к колыбели, отстранил женщину и стал осторожно ощупывать ребенка. Биоимитация, покрывавшая руки грубыми мозолями с въевшейся в кожу корабельной смолой, сильно снижала чувствительность пальцев, и ему пришлось напрячься и даже закрыть глаза, чтобы уловить биоритмы детского организма.

К счастью, ничего страшного не случилось. Легкое отравление, которое уже почти прошло.

— Подай воды, — сказал Крон женщине, — и покажи, чем ты его кормишь.

Пока женщина у столика наливала в чашу воды, он, загораживая спиной колыбель от взгляда Старейшего, наклонился над ребенком и впрыснул ему в открытый рот каплю антитоксина из сегмента браслета. Ребенок слабо захныкал, и женщина тотчас метнулась к нему. Крон снова мягко отстранил ее, взял чашу с водой и дал пригубить ребенку. Затем обеими руками стал осторожно массировать ему голову. Дыхание ребенка постепенно выровнялось, он наконец глубоко, устало вздохнул, зевнул и спокойно уснул. Краснота с его тела исчезала просто на глазах.

Женщина заплакала.

— Покажи, чем ты его кормишь, — снова попросил Крон.

Женщина протянула ему закрученную в мешочек тряпку — жевку, извечную соску простого люда. В нее заворачивали кусочки пищи, жевали и давали сосать ребенку. Крон развернул жевку, понюхал. Кусочки отваренной рыбы были свежими, но тряпка… Как еще сама женщина не отравилась.

— Выбрось эту жевку, — сказал Крон, и женщина быстро закивала, смотря на него счастливыми, полными слез глазами.

— Возьми свежую тряпку и корми его два дня только лепешками, — продолжал Крон. — Потом уже — чем хочешь. И самое главное — после каждого кормления хорошо стирай тряпку.

Женщина продолжала кивать, прижимая к груди руки.

Крон последний раз окинул взглядом комнату и вышел из хижины. Никто не сказал Крону спасибо, не благодарил его, и он был рад этому. Молчаливая благодарность счастливой матери являлась красноречивей всяких слов. Впрочем, в общине не было принято благодарить друг друга — любая помощь считалась само собой разумеющимся делом, здесь жили, деля все: от куска лепешки до сокровенных чувств.

— Надолго к нам? — спросил Старейший.

Крон покачал головой.

— Сегодня назад.

— Наших с моря дождешься? Должен быть хороший улов.

Крон посмотрел 'на солнце. Была половина седьмого перста.

— Скорее всего, нет. Вечером надо быть в городе.

— Зачем приезжал? Крон пожал плечами.

— Просто навестить. — Он наткнулся на внимательный взгляд Старейшего. — Да, просто навестить. Поговорить, отдохнуть.

— Глаза у тебя плохие, — сказал старик. — Уставшие. Печаль в них. У тебя что-то случилось?

Крон только покачал головой.

— Я не знаю, сможем ли мы тебе помочь, — продолжал Старейший, — но ты расскажи. Будет легче.

Крон снова покачал головой.

— Идем, пообедаешь с нами, — просто предложил Старейший.

Только теперь Крон заметил, что стариков под навесом уже не было. Аккуратными кучами они сложили сделанные поплавки и наждачные бруски и ушли в общинный дом обедать.

В общинном доме пахло рыбой и дымом — неистребимым запахом рыбацкого жилья. В левом крыле дома, за длинным низеньким столом сидели на корточках старики, несколько женщин. Стряпухи, хлопотавшие у очага, обносили их глиняными чашами с рыбной похлебкой и лепешками.

Старейший указал Крону место напротив себя, пододвинул к нему чашу с похлебкой.

— Ешь, — сказал он, протягивая лепешку.

Крон отломил кусочек лепешки и положил в рот.

— Говорят, у вас рабы взбунтовались? — неторопливо жуя, спросил Старейший.

— Не у нас, а в Паралузии. И не рабы, а древорубы.

— Разве это не одно и то же? — даже не удивился Старейший. Пальцами он выловил из своей чаши кусок рыбы и стал разбирать его, отделяя мясо от костей.

— Нет. Древорубы — вольнонаемные.

— Странно. — Старейший пожал плечами. — А на рынке говорят, что рабы. Вчера Титий возил рыбу на рынок — там только об этом и болтают. Даже, рассказывают, какой-то посланец от них прибыл, подбивает рабов бежать в Паралузию.

Чаша в руках Крона дрогнула. Вот оно. То же самое он слышал вчера вечером — заработал-таки кулон Осики Асилонского, — когда один из штатных фискалов докладывал Кикене о происшествиях за день. Чтобы скрыть волнение, Крон снова отхлебнул из чаши.

— И что же еще болтают на рынке? — спросил он.

— Говорят, древорубы наголову разбили над-смотрный легион и теперь идут на Пат, — все так же равнодушно сказал Старейший.

«А вот это уже ложь, — успокоился Крон. — Битвы еще не было. Да и будет ли?… Кто из древорубов мог успеть добраться до Пата? Гонцу из Паралузии скакать три дня во весь опор… И потом, не станут древорубы обращаться за помощью к рабам — как-никак, а они все-таки вольные. Скорее всего, кто-то из местных рабов мутит воду…»

Он отмахнулся от этих мыслей и взялся за рыбу. — Как у вас с уловами в последнее время? — спросил он, чтобы переменить тему.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Безветренный и жаркий вечер не предвещал никакой перемены погоды, и поэтому дождь, хлынувший среди ночи, оказался неожиданностью. Без грозы — ветра, грома и молний — он упал на землю с ночного душного неба тугим тяжелым потоком и разбудил сенатора. Крон открыл глаза и долгое время лежал на топчане, слушая равномерный рокот обильного дождя и ощущая, как спертая духота террасы сменяется свежим и прохладным воздухом. Затем рывком встал с ложа и подошел к балюстраде.

Стояла кромешная тьма, необычная для человеческого глаза, привыкшего на Земле даже ночной дождь видеть в свете огней города. Крон оперся руками о перила и с жадностью принялся вдыхать сырой прохладный воздух. По обнаженному телу били невидимые брызги капель, отскакивающие от колонн, карнизов и балюстрады, и его нарастающей волной охватывало радостное возбуждение. Пат, с его проблемами и делами, казался далеким и нереальным; напускная сенаторская спесь, с таким трудом приобретенная, паром выходила вместе с выдыхаемым воздухом, лопалась, как непрочный панцирь, таяла, размываясь брызгами дождя, очищая тело и душу. И все сильнее пробуждалось в сенаторе мальчишеское желание выпрыгнуть в этот дождь и бежать под хлыщущей дробью капель.

И Крон решился. Снял с руки браслет, нащупал нужный сегмент и, поднеся его к глазам, впрыснул в них нокталопин. От слабой рези он рефлекторно зажмурился, но пересилил себя и стал интенсивно моргать, размывая препарат по глазным яблокам. Вначале смутно, но затем, по мере застывания нокталопина тонкой пленкой на роговице, сквозь пелену сплошного, отвесно падающего дождя стали проступать силуэты деревьев. Не дожидаясь полного прояснения видимости, Крон застегнул на руке браслет и перепрыгнул через перила.

Это было прекрасно. Как возвращение в детство. Дождь бил упругими тяжелыми жгутами, водопадом обрушивался на плечи, стараясь вжать в землю, сбить с ног. С давно забытым наслаждением он бежал по траве, точнее — по потокам воды, сбегающим с холма, пригибаясь под ветками, с трудом удерживая равновесие на скользкой почве, и, кажется, смеялся от удовольствия. Выбежав за живую изгородь парка, он на мгновенье остановился, бросил взгляд в сторону города, скрытого сплошной стеной дождя, и побежал дальше вокруг холма.

Только где-то через час, изрядно устав, сбив дыхание и продрогнув, Крон повернул назад. Он уже пробирался через парк с другой стороны виллы, как вдруг в глаза ударил яркий слепящий свет. Кто-то на вилле жег огонь, и его пламя, усиленное пленкой нокталопина, резало глаза. Стараясь не смотреть в его сторону, прикрываясь рукой, Крон подобрался поближе и остановился за ближайшим деревом. Затем вынул из-под век затвердевшие пленки нокталопина и бросил в траву. Что их кто-то найдет, он не беспокоился — к утру они должны были растаять.

Темнота обрушилась на него, но затем зрение адаптировалось, и он увидел горящий факел, вставленный в стену под карнизом, и рабыню Калецию, пытающуюся навесить ставень на окно его спальни. Очевидно, она была здесь уже давно: холщовая хи-торна, ночная женская рубаха-балахон, завязываемая узлом на плече, промокла насквозь, облепив тело, а она все пыталась, царапая ставнем по стене, зацепить его за крюк.

Крон подошел ближе.

— Не надо, — сказал он.

Рабыня ойкнула, с шумом уронила ставень и испуганно прижалась к стене.

— Не надо закрывать окно, — успокаивающе повторил Крон, видя, что Калецию от испуга бьет озноб. — Отнеси ставень на место, а мне принеси в спальню купальную простыню.

Калеция быстро кивнула, подхватила ставень и убежала в темноту. «Вот так, — подумал Крон. — Пора возвращаться в этот мир». Он оглянулся, не видит ли кто, и забрался в спальню через окно. В темноте нашел кресало, высек искру и зажег светильник. Вошла Калеция. Он забрал у нее простыню и принялся вытирать голову.

— Иди, — бросил он через плечо.

Хорошо вытер голову, до красноты растер тело и тут почувствовал, что рабыня еще здесь.

— Что тебе? — недовольно повернулся он. Калеция стояла на том же месте, с хиторны у ног набежала целая лужа, грудь, облепленная мокрой тканью, учащенно вздымалась, по лицу стекали то ли слезы, то ли дождевые капли.

— Мой господин… — Голос у нее срывался.

— Ну?

— Мой господин, вы не знаете, что с Атраном? Калеция двинулась к нему, как сомнамбула.

— Мой господин, вы так добры… Если его поймают, сделайте так, чтобы он был жив. Чтобы его не убили. Мой господин…

Она подошла к нему почти вплотную и вдруг рванула рукой узел хиторны. Намокший узел не поддался, тогда она извернулась, вцепилась в него зубами и с трудом разорвала. Хиторна тяжело шлепнулась к ее ногам.

— Мой господин… — дрожа, прошептала она, снова ловя его взгляд.

И тогда Крон понял, что не дождевые капли, а слезы бежали по ее лицу.

— Ну, — сказал он, — это уже ни к чему.

Он взял простыню и, чтобы хоть как-то успокоить ее, стал вытирать ей голову. Внезапно Калеция охватила его руками, холодные соски ткнулись ему в грудь.

— Мой господин…

Крон попытался отстраниться, но Калеция буквально вцепилась в него, и тогда он с силой сжал ее плечи и оторвал от себя.

— Я же сказал, что это ни к чему, — жестко проговорил он. — Я сделаю для него все возможное. И, если его поймают живым, он будет жить.

— Не отталкивайте меня, мой господин… — Калеция осеклась. До нее дошел смысл сказанного сенатором. Мгновенье она стояла с полуоткрытым ртом, непонимающе глядя широко раскрытыми глазами, а затем, закрыв лицо ладонями, громко зарыдала и ткнулась ему в плечо.

— Ну-ну, успокойся. Все будет хорошо, — Крон погладил ее по спине, легонько отстранил и закутал в простыню. — Я обещаю тебе сделать все возможное, — повторил он, и, обняв ее за плечи, проводил к выходу. — А теперь иди, отдыхай. И скажи управителю, что на завтра я освободил тебя от работ.

Оставшись один, Крон невесело усмехнулся. Он потер ладонью грудь — на ней холодными точками все еще ощущалось прикосновение сосков Калеции. Нет, не получается из него настоящего сенатора. И челядь, похоже, это чувствует — ишь, рабыня, вещь, с которой он вправе поступить, как ему заблагорассудится, пытается, вопреки своему положению, подкупить его телом! Впрочем, может быть, ей, дочери независимого народа ерока, просто неизвестны права рабовладельца Пата?

Дождь почти перестал. Серело. Ложиться спать уже не имело смысла. Крон набросил на себя легкую тунику и, выйдя в зал, сел за столик для письма, заваленный рукописями.

После дискуссии в Сенате о «Сенатском вестнике» работы прибавилось. Теперь чуть ли не каждый сенатор считал своим долгом высказаться на его страницах. Одно время в Сенате даже обсуждался вопрос о публикации в «Сенатском вестнике» всех речей, но Крон сумел убедить Сенат отказаться от этого, поскольку такое решение оказалось бы смертельным для информационного листка, освещавшего ход событий в империи. В виде компромиссного решения он предложил издавать сборники избранных речей и отдельно, чтобы привлечь на свою сторону Кикену, сборник речей консула.

Под мерную капель клепсидры Крон просидел за рукописями почти до четвертого перста. Отобрав представляющие интерес и внеся в них соответствующие правки, он разделил рукописи на три части: для «Сенатского вестника», для сборника и самую большую — «для сундука». «В сундук» шла откровенная галиматья, которую все же просто выбрасывать он опасался — господа сенаторы и парламентарии ревностно следили за судьбой своих опусов.

Оставив рукописи на столе (в начале пятого перста должен был прийти писец и забрать их для переписки), Крон встал, с хрустом потянулся и подошел к окну. Утро выдалось свежим и погожим. Ночной ливень смыл пыль с холмов, с листвы деревьев, осадил ее из воздуха. Невысокие акальпии, растущие перед окном, распрямили ветви и почти полностью закрыли вид города. Все вокруг ожило и заблагоухало.

«Надо покупать нового раба», — подумал Крон. Прошло три декады, и на возвращение Атрана надежд не осталось.

Два дня назад у Крона возникла еще одна проблема, но как ее решить — он не знал. Позавчера утром, когда он включил записывающую аппаратуру, чтобы прослушать ночную беседу Кикены с Тагулой, его просто-таки ошарашило сообщение биокомпьютера, что передачи в данном диапазоне отсутствуют. Больше всего настораживало то, что кулон Осики Асилонского по-прежнему красовался на шее консула. Здесь могло быть только две версии молчания передатчика. Либо Кикена до невероятности неудачно уронил кулон на каменный пол, либо передатчик быстро запеленговали с орбитальной станции Проекта со всеми вытекающими отсюда контрмерами. О последней версии Крон старался не думать: как ни толст был панцирь впитавшейся в него патской лжи и лицемерия, но в отношениях со своими товарищами по Проекту он напрочь исчезал, уступая место морали человека Земли. И Крону было до корней волос стыдно за свою почти мальчишескую выходку.

Крон зашел в спальню и наткнулся на мокрую хиторну Калеции. Вздохнув, поднял ее и, выйдя в зал, аккуратно положил на край каменной подставки для ваз. Затем вернулся в спальню, переоделся, прихватил с собой большой кошель со звондами и спустился в людскую. Прислугу будить не стал — сам нашел на кухне кусок сыру и лепешку, поел, запил из кувшина баруньим молоком с сильным привкусом аскорбиновой кислоты и, выйдя из виллы через толпный вход, направился в город.

Невольничий рынок располагался у портовых кварталов. Уставленная ровными рядами деревянных навесов, вытоптанная тысячами ног, глинистая площадь рынка после ночного дождя стала скользкой, и, возможно, поэтому покупателей было немного. Впрочем, товара тоже. После бунта древорубов, начавшегося массового бегства рабов к ним этот товар в Пате потерял спрос — и рабовладельцы, и работорговцы заняли выжидательную позицию. Только возле одного навеса кто-то выставил большую партию рабов. Очевидно, работорговец прибыл со своим товаром издалека, морем, и еще не знал о событиях в Пате.

Осторожно передвигая ноги по скользкой почве и не обращая внимания на небольшие группы рабов, выставленные у других навесов, Крон направился туда. Рабы были как на подбор — мужчины, здоровые, сильные. Таких обычно берут пленными или заложниками, но спрашивать об этом не полагалось. Здесь же вертелись два-три перекупщика, цокали языками, качали головами — наверное, просили много, а им рисковать не хотелось. У дальнего конца навеса парламентарий Требоний, приспешник сенатора Страдона, темпераментно торговался с надсмотрщиком. Он уже отобрал двух молодых парней, но, заметив приближающегося сенатора Крона, стушевался и быстро исчез между рядами навесов. В свое время Крон пообещал Требонию, что если застанет его подыскивающим мальчиков для утоления противоестественной похоти своего сюзерена, то завяжет ему язык узлом, поэтому Требоний старался не попадаться ему на глаза.

Крон подозвал к себе надсмотрщика и попросил показать образованного раба. Вначале надсмотрщик опешил — видно, он не интересовался такими подробностями о своем товаре, — но быстро нашелся. Гортанно крикнув в толпу рабов, он приказал выйти вперед обученным грамоте.

Несколько человек, насколько позволяли цепи, надетые на продольную балку навеса, выдвинулись вперед. Крон не стал выбирать — подошел к ближнему, молодому, темнокожему, высокому, с прямыми светлыми волосами и приятным открытым лицом.

— Нумериец? — спросил сенатор.

— По отцу, — ответил раб. — Мать асилонка.

«Теперь понятно, откуда у тебя светлые волосы», — подумал Крон.

— Читать, писать умеешь?

— Да.

— Надо добавлять: мой господин, — поморщился Крон. — Сколько языков знаешь?

— Четыре. Нумерийский, асилонский, дарийский и патский… — Раб запнулся и добавил: — Мой господин.

Крон кивнул.

— Сколько он стоит? — не оборачиваясь к надсмотрщику, спросил он.

— Вы посмотрите на его телосложение, его мышцы, — растерянно проговорил надсмотрщик. Очевидно, он не привык к такой торговле. — Он способен в одиночку поднять коня!

— Его мышцы меня не интересуют, — надменно скривил губы Крон. — Если бы была такая возможность, я бы с удовольствием оставил их тебе. Сколько он стоит?

— Со всадником… — вконец растерявшись, выдавил надсмотрщик.

Крон презрительно молчал.

Наконец надсмотрщик собрался с духом и выпалил:

— Восемьсот звондов!

Спиной Крон почувствовал, что надсмотрщик даже зажмурился от такой баснословной суммы. Он достал кошель и отсчитал деньги. Все еще не веря в такую удачу, надсмотрщик дрожащими руками пересчитал звонды, большую часть засунул за пазуху, а остальные спрятал в хозяйский кошель.

— Может, господину угодно купить еще кого-нибудь? — засуетился он.

— Мне угодно, чтобы моего раба расковали.

— Сейчас!

Надсмотрщик исчез и через мгновенье появился с кандальником, который сразу же принялся расковывать раба.

— Как тебя зовут? — спросил сенатор раба.

— Врадпшекрогсотн, — с нумерийским выговором в нос ответил раб и, снова запнувшись, добавил: — Мой господин.

Крон надменно поглядел на раба.

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я о твое имя сломал язык? Я буду звать тебя кратко — Врад.

— Если вам угодно… мой господин, — попросил раб, — то лучше зовите меня Шекро. Я к этому имени привык — так звала меня мать.

— Пусть, — благодушно махнул рукой Крон. Он бросил звонд кандальнику, расковавшему раба.

— Следуй за мной.

Ни на кого не глядя, сенатор пошел вдоль толпы рабов. Несмотря на приобретенные им здесь надменность и чванливость, так необходимые сенатору, унизительное зрелище людей, продаваемых в рабство, действовало на него угнетающе.

— А меня господин сенатор не желает выкупить? — услышал он вдруг чей-то насмешливый голос.

От неожиданности Крон вздрогнул и остановился. Вопрос был задан на чистом линге. Перед ним стоял коренастый, ничем не примечательный, разве только многодневной густой щетиной, покрывавшей почти все лицо, раб.

В его светлых глазах играли откровенные веселые искорки.

— И даже если сенатор и не желает, — продолжал раб на линге, — ему придется это сделать.

«Это же Бортник, — узнал Крон. — Так вот откуда рабы — с острова Крам…» Он демонстративно нахмурился.

— Что он сказал? — спросил он семенившего за ним надсмотрщика.

— Что ты сказал?! — гаркнул надсмотрщик и замахнулся на Бортника тонким, белесым от жгучих мелких шипов прутом.

Крон перехватил его руку, подавив в себе желание сломать ее. Скорее всего, надсмотрщик не имел никакого отношения к пиратам — те были осторожны и предпочитали действовать через перекупщиков.

— Я сказал, — смиренно проговорил Бортник, — что у такого щедрого господина я бы с удовольствием выполнял самую грязную работу.

— Вот как?

Крон окинул взглядом его фигуру. Затем подошел, пощупал мышцы рук, живота.

— Н-да… — неопределенно протянул он и вдруг, схватив его за щетину на бороде, резко открыл рот и стал внимательно изучать зубы. Глаза Бортника прищурились от злости.

— И сколько он стоит?

Надсмотрщик сглотнул слюну.

— Тысячу! — выпалил он.

Сенатор только цыкнул сквозь зубы и молча пошел прочь. Мгновенье надсмотрщик стоял на месте как вкопанный, затем опомнился и побежал за ним.

— Господин, господин! — закричал он. — Я ошибся! Пятьсот!

— Ты ошибся еще раз и ровно наполовину, — бросил Крон через плечо. — Ибо в данном случае я покупаю мышцы, а не голову.

— Триста!

— Двести.

Надсмотрщик опешил. С трудом оправился и выдавил:

— Двести пятьдесят…

— Сто восемьдесят.

Надсмотрщик поперхнулся и совсем севшим голосом предложил:

— Двести тридцать…

— Сто семьдесят, — сказал Крон и повернулся, чтобы уйти.

— Согласен… — просипел надсмотрщик, ловя сенатора за тогу.

— И раскуешь раба за свой счет, — добавил Крон.

На этот раз надсмотрщик не торопился. Он долго торговался, переругиваясь с кандальником о цене работы, и, когда они договорились, кандальник, явно недовольный ценой, вяло принялся за дело. Жадность надсмотрщика дорого ему обошлась — недовольный кандальник при расковке основательно попортил цепи. Они снова принялись ругаться, но Крон оборвал их, заплатив надсмотрщику за Бортника. Воспользовавшись заминкой, кандальник быстро скрылся, весьма довольный собой. Надсмотрщик принялся было поносить всех и вся, начиная с рабов и кончая господами, но тут Бортник, явно имевший с ним свои счеты, двумя короткими ударами сбил его с ног. Надсмотрщик упал на колени, широко открытым ртом беззвучно ловя воздух.

— Хорошо начинаешь службу, — одобрительно сказал Крон и с усмешкой встретил злой взгляд Бортника.

Затем наклонился к надсмотрщику.

— Запомни, — сказал он, — не советую тебе в Пате оскорблять гражданина. Ибо, лишив тебя жизни, гражданин заплатит штраф всего в сто двадцать звондов — дешевле, чем я купил у тебя раба.

Крон приказал купленным рабам следовать за собой и пошел прочь.

Вначале, когда они, оскальзываясь на глине, шли по территории рынка, Бортник, как и полагается рабу, шел сзади. Но когда они ступили на мощеную улицу и рынок скрылся за поворотом, он поравнялся с Кроном.

— Радостная встреча двух коммуникаторов, — язвительно процедил он. — Еще бы за набедренную повязку заглянул. Очень жалею, что не откусил тебе палец, когда ты считал мне зубы.

Крон расхохотался.

— Не стоит насмехаться над сенатором, когда сам находишься в бедственном положении, — назидательно сказал он.

Бортник невольно улыбнулся. Он вспомнил, как заставил Крона обратить на себя внимание.

— Все-таки хорошо чувствовать себя свободным, — сказал он на линге, глубоко вздохнув всей грудью. — А знаешь, что самое неприятное в рабстве? Думаешь, издевательства надсмотрщиков? Чепуха! Грязь и насекомые — вот самое страшное зло.

— Ионный душ не обещаю, — проговорил Крон. Он покосился на Шекро.

— Хоть бы лохань с водой и мылом… — мечтательно протянул Бортник.

— Мыла тоже не обещаю, — хмыкнул Крон. — Ты куда потом? Назад, на остров?

— He знаю, — пожал плечами Бортник. — Вначале нужно переговорить с Комитетом…

И тут Крон остановился. Навстречу по улице шла Ана. Рядом с ней, рассказывая что-то веселое и сильно жестикулируя, шагал сенатор Бурстий. Ана бросала на него лукавые взгляды и молча улыбалась.

Они не дошли до Крона шагов тридцать, как Ана заметила его. Улыбка исчезла с ее лица, и оно приняло отчужденное выражение. Не останавливаясь, она свернула в переулок. Бурстий растерянно огляделся, увидел Крона, по его лицу расплылась самодовольная улыбка, и он поспешил за Аной.

«Как она меня, — с тоской подумал Крон. — Только что презреньем не облила…»

— Знакомые? — спросил Бортник, перехватив взгляд Крона.

Крон не ответил. Он мельком глянул на Бортника, затем перевел взгляд на Шекро. Раб обогнал внезапно остановившегося господина и теперь стоял шагах в пяти впереди него, с любопытством осматривая улицу.

— Шекро, — процедил сенатор, — рабу положено следовать за своим господином, а отнюдь не впереди него. И если рабу вздумается поступать иначе, то его ждут шиповые прутья.

Шекро повернулся и наткнулся на колючий взгляд сенатора.

— Виноват, мой господин, — потупился он и быстро зашел за его спину.

— Вот так-то лучше. И запомни: второй раз об этом тебе напомнят прутья.

— Интересно было бы посмотреть, — проговорил на линге Бортник, — ты в самом деле так наказываешь своих рабов?

Даже не посмотрев в сторону Бортника, Крон молча зашагал вверх по улице. Бортник недоуменно пожал плечами и пошел следом за ним.

Несмотря на раннее время, на улицах было многолюдно. Сновали водоносы с бурдюками через плечо, во весь голос предлагая свой товар. Степенно шествовали древорубы с огромными вязанками хвороста. Они не спешили, ничего не кричали и не предлагали — стряпухи находили их сами, зазывая зайти во дворы. То здесь, то там копошились на мостовой рабы, убирая улицу возле домов своих хозяев после ночного ливня. В одном месте надсмотрщик улиц громогласно отчитывал управителя дома за плохо убранную территорию. Управитель только молча кивал, опасаясь штрафа, затем набросился с бранью на рабов, и те снова вяло принялись за уборку.

Не обращая ни на кого внимания, Крон прошел через весь город и вывел спутников на окраину. Здесь кончались бесконечные каменные заборы, начинались пустыри с маленькими, по три-пять деревьев рощицами, огороды, кое-где стояли небольшие домики. К одному из таких домиков, выглядывавшему из зарослей чигарника, Крон и привел своих спутников.

Дворик у фасада дома густо порос сорняком, только к крыльцу вела еле заметная тропинка. С одной стороны крыльца высилась поленница дров, с другой — стояла большая бочка с водой.

— Наконец-то! — воскликнул Бортник и, обогнав Крона, устремился к бочке.

— С вашего, конечно, позволения, сенатор! — Оглянувшись на Крона, он ухватился за края бочки, подтянулся на руках и прыгнул в нее, погрузившись в воду с головой. Тяжелая волна выплеснулась на землю, окатив крыльцо и забрызгав сандалии Крона.

— Чудненько! — вынырнув, с восторгом выдохнул Бортник и снова окунулся в воду.

Крон не смог сдержать улыбки.

На крыльцо из дома выскочил молодой парень, худой, как жердь, в одной тунике, и с недоумением уставился на бочку. В бочке бурлило и клокотало. Парень растерянно перевел взгляд на Крона.

— Гелюций! Честно говоря, я уже заждался. Приветствую тебя, сенатор! — радушно поздоровался он и снова недоуменно покосился на бочку.

— Здравствуй, Ниркон, — проговорил сенатор. — Познакомься: это мой новый раб, Шёкро.

Он кивнул головой назад, где с ноги на ногу переминался раб.

— Сегодня купил, — продолжал Крон. — А это, — он указал глазами на бочку, — Бортник.

Из бочки вынырнула голова Бортника.

— Губку бы… — страдальчески простонал он.

Ниркон растерянно посмотрел на сенатора. Крон улыбался.

— Вынеси ему губку, — разрешил он. Затем добавил: — И купальную простыню.

Ниркон, постоянно оглядываясь, исчез в доме и скоро вернулся.

Крон взял у него простыню, закинул ее на плечо, а губку бросил Бортнику в бочку.

— Чудненько… — блаженно простонал Бортник, растирая себе грудь. Затем постучал себя губкой по спине: — Потри!

Крон рассмеялся и взял губку.

— Кто это? — шепотом спросил Ниркон на линге.

— Свой… — сдавленно ответил Крон, сильно, до красноты растирая спину Бортника. Бортник кряхтел от удовольствия.

— Возьми раба, — сказал сенатор Ниркону, — и приготовьте что-нибудь перекусить. На всех.

— Хорошо, Гелюций. Кстати, ты принес мне то, что я просил?

— Потом поговорим, — отмахнулся от него Крон.

Ниркон кивнул и, подхватив под руку Шекро, оторопело таращившего глаза на сенатора, моющего спину своему рабу, увлек его в дом.

— Хватит, — наконец сказал Бортник, отбирая у Крона губку. — А то ты с меня шкуру сдерешь. Дорвался…

Он стащил с себя набедренную повязку, шлепнул ее на край бочки и стал домываться. Последний раз окунулся, вылез на бочку и прыгнул на крыльцо. Бочка зашаталась, расплескивая воду, и чуть не опрокинулась.

— Чудненько! — Бортник стащил с плеча сенатора купальную простыню и принялся растираться.

— Теперь побриться бы… — мечтательно протянул он.

Крон снял с руки браслет, заломил один сегмент и протянул Бортнику.

— Это ключ от бункера, — сказал он. — Вход в подвал позади дома. Замок — в левом углу от входа, пятый кирпич снизу. В бункере синтезатор и рация. Побреешься, оденешься и заодно переговоришь с Комитетом.

— Синтезатор — это хорошо… — причмокнул языком Бортник и вдруг с укоризной посмотрел на Крона. — А мог бы и мыло мне синтезировать. Тоже мне — гостеприимный хозяин!

— Но! — одернул его сенатор. — И ионный душ тебе, а заодно и всю коммунальную систему, и не здесь, а прямо на Сенатской площади?

— Ладно-ладно, — примиряюще махнул рукой Бортник. — Конспиратор…

— Он закутался в простыню, взял у Крона браслет и пошел вокруг дома. Крон проводил его взглядом и ступил на крыльцо.

В доме была всего одна комната. В углу у окна стоял топчан, рядом с ним на сундуке вразброс лежали книги, листы бумаги, стояли чернила. Одну из книг Крон узнал по корешку — «Астрофизику», зачитанную Нирконом до дыр. Посреди комнаты высился грубо сколоченный стол, больше похожий на строительного козла. Вокруг него уменьшенными уродливыми копиями «козлят» сгрудились табуретки. На столе беспорядочной грудой уже лежали скромные запасы Ниркона: сыр, черствые лепешки, вяленая рыба, зелень; в кувшине белело скисшее барунье молоко.

Крон сел на табурет и облокотился о стол. Стол пошатнулся.

— Бастурнак! — выругался сенатор, убирая локти. Он нагнулся, нашел под столом чурбак и подложил под ножку.

Ниркон поставил кувшин с водой, чаши и тоже сел. Шекро стоял в стороне, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и голодными глазами смотрел на стол.

— Садись, — сказал Крон. — И не стесняйся. Ешь вволю, пока не насытишься.

Он сочувственно посмотрел, как раб жадно рвет зубами черствую лепешку, запивая ее кислым молоком, отвел взгляд и, отломив небольшой кусочек сыру, стал вяло жевать. На Ниркона он старался не обращать внимания, хотя чувствовал, что тот не сводит с него внимательного ожидающего взгляда.

Честно говоря, сенатор немного побаивался этого человека, гения по своей природе в истинном смысле слова. Сын вольноотпущенников, выросший в портовых кварталах, с детства не знавший своих родителей, то ли умерших, то ли бросивших его, рахитичный, с крайне выраженной дистрофией, Ниркон сумел не только в одиночку, без чьей-либо помощи, расшифровать и прочитать написанный на незнакомом ему языке том «Астрофизики», найденный им где-то, но и усвоить и понять все теории и научные данные, изложенные в нем. Крон обнаружил его случайно, возвращаясь из порта, где провожал отбывшего в Таберию купца Эрату. Ниркон сидел на корточках в тени старой, заброшенной, отслужившей свой век галеры, с разбитой морем кормой, и вслух с упоением читал на линге «Астрофизику».

Сообщение Крона о Нирконе поначалу восприняли как чистую мистификацию — с явным недоверием. Крону пообещали разобраться и, якобы для обследования феномена, выслали в Пат психолога (на самом деле подразумевалось обследование психического здоровья коммуникатора). Но когда психолог подтвердил сообщение Крона, этот факт произвел ошеломляющее действие. Растерянное руководство почему-то в первый момент бросилось выяснять, каким образом в руки аборигена попал том «Астрофизики» (Ниркон объяснил, что нашел его на помойке), грозя всем коммуникаторам немыслимыми санкциями за потерю бдительности и преступную халатность, которые привели к недопустимой утечке земной информации. Но затем этот вопрос, как и положено было с самого начала, отошел на второй план, взамен него встал феномен личности Ниркона. В Комитете создавались различные комиссии и подкомиссии, что-то решавшие, обсуждавшие и непременно желающие изучить Ниркона на месте, но, к счастью, в Пат их не пускали, и Ниркон, до окончательного решения вопроса, что с ним делать, был оставлен на попечение Крона.

— Поговорим? — не выдержал Ниркон.

Сенатор вздохнул и отложил недоеденный кусок сыру.

— Поговорим.

Для Ниркона их разговоры стали насущной потребностью. С разрешения Комитета Крон давал ему книги по различным наукам, и Ниркон запоем читал их. Точные науки он впитывал, как губка, принимал их безоговорочно, зато по общественным у него возникало огромное количество вопросов — зачастую наивных, а иногда просто-таки дремуче-невежественных. Впрочем, это могло быть объяснено молодостью мира, его истории, незнанием будущих общественно-экономических формаций и отсутствием даже понятия о производственных отношениях. Здесь гений Ниркона оказался бессилен: беспрекословно воспринимая статичные законы точных наук, зависящих только от свойств среды, он не мог осмыслить динамики законов общественных отношений, вытекающих из человеческой истории и ее развития, которых Пат еще не прошел. Осознав свою беспомощность в этом вопросе, Ниркон в последнее время ограничился только философией. Но здесь его интерес вдруг принял странную и уродливую форму. Стихийный атеист, Ниркон, получив неожиданно доступ к сокровищнице знаний, поверил в возможность существования бога, наивно полагая, что человек, достигший вершин знаний, станет богом.

— Ты принес новые книги? — спросил Ниркон.

— Нет.

Крон поймал недоуменный взгляд Ниркона.

— Завтра ночью тебя заберут на Землю.

Ниркон удовлетворенно заулыбался.

— Это хорошо… — потянулся он, но затем, спохватившись, снова принял прежнюю позу и впился глазами в Крона. — И все же — поговорим?

— Ну что ж, поговорим, — пожал плечами Крон.

— Тебя долго не было, — сказал Ниркон, — и я успел прочитать все, что ты принес в прошлый раз. Я много думал, и у меня возникло столько вопросов… Можно?

Внутренне поеживаясь, Крон кивнул.

— Пойдем от ваших аксиом, — начал Ниркон. — Вы не боги, и богов нет. Все материально, и ничего сверхестественного не существует. Материя первична, сознание вторично. Материя не появляется из ничего и никуда не исчезает, только переходит из одной формы в другую… Так?

Крон улыбнулся. Кажется, Ниркон опять пытался обосновать свою теорию неизбежности превращения человека в бога.

— В общем-то, да, — согласился Крон. В глазах Ниркона он уловил какую-то лукавинку.

— Почему — в общем? Я что-то напутал?

— Да нет. Все верно, — спрятал улыбку Крон. Наивность Ниркона иногда достигала необозримых пределов.

— Я прекрасно понимаю, — Ниркон опустил глаза, — что многие мои вопросы, мягко говоря, школярские с твоей точки зрения. В лучшем случае. Пусть так, но я не боюсь выглядеть глупым на пути к истине. Иначе — как же ее достигнешь? Поэтому давай вернемся к моим вопросам об азбучных аксиомах.

— Давай, — быстро согласился Крон. — Только перестань демонстрировать, что ты страдаешь комплексом неполноценности. У тебя плохие актерские данные. Недостоверно получается.

— Хорошо, — расплылся в лучезарной улыбке Ниркон. — Тогда продолжим. Итак, сознание есть функция материи. Но если материя никуда не исчезает, а только переходит из одной формы в другую, то куда уходит сознание? Что с ним происходит после смерти человека? Переселение душ? Это сказочка для толпы. Если бы существовало переселение душ, то каждый из нас знал бы, что было с ним, его сознанием в предыдущей жизни. Но этого нет. Ни в ком нет памяти о «прошлой жизни». Каждый человек единственен и неповторим. Чужого сознания нет ни в ком. Я понятно изъясняюсь?

Крон грустно кивнул. Ниркон оказался прав. Даже школярскими его философские сентенции назвать было трудно. Подобно истинному эпикурейцу, он вел свое «богостроительство» чисто сенсуально, смешивая воедино идеализм и материализм, атеизм и веру. Порой Крону не верилось, что человек с такой пещерной философией свободно ориентируется в физике многомерных пространств, которую и на Земле понимает далеко не каждый.

— В том, что сознание является функцией материи, — спокойно сказал Крон, — ты прав. Но функцией определенной ее формы. У различных форм материи существуют и различные свойства. Не приписываешь же ты, скажем, камню свойство текучести?

— А почему бы и нет? — удивился Ниркон. — Если нагреть камень до достаточно высоких температур, то он потечет!

— Когда камень расплавится, то он будет уже жидкостью и потеряет свое свойство твердости, то есть, станет иной формой материи с иными свойствами. Поэтому прими за аксиому, что сознание есть свойство высокоорганизованной материи, и строй свои размышления от этой аксиомы.

Мгновенье Ниркон сосредоточенно смотрел куда-то мимо Крона, затем встрепенулся:

— Почему? Почему я должен принять это бездоказательно?

— Потому, что камень тверд, а вода льется. И потом, ты что, на самом деле можешь представить себе, что камень обладает сознанием?

— А почему бы и нет?

«Господи! — ужаснулся про себя Крон. — Ведь голова Ниркона с раннего детства засорена анимизмом! Они же одушевляют не только предметы, но и их свойства, начиная с ветра, грома и молнии и кончая домашним очагом. Не хватало только, чтобы Ниркон начал сейчас объяснять принципы негуманоидных структур квазижизни. Кстати, один из принципов, в свое время названный анимистическим и отвергнутый как абсурдный, так и гласил: «Сознание может проявляться в любом виде и в любой форме материи. Вопрос только в том, насколько оно близко к человеческому, чтобы имело смысл вступить с ним в контакт».

— Ты задал мне много вопросов «почему?». — Крон попытался уйти от скользкой темы. — Но все вопросы «почему?» в конечном счете упираются в аксиоматический вопрос «как?». Я чувствую, если так пойдет и дальше, то ты мне скоро задашь вопрос «зачем?».

— Вот-вот! — возликовал Ниркон. — К этому я и вел. Мы пока отвечаем на вопрос «как?». Вы же с помощью науки на вопрос «почему?». А я верю, что главным для человека является вопрос «зачем?». Только дав на него ответ, человек и станет богом!

Крон вздохнул.

— Ты ошибаешься, Ниркон. И ты, очевидно, не понял, что я тебе сказал. Постараюсь объяснить более подробно: наука отвечает на вопросы «почему?», но в основе всех этих вопросов и ответов лежат краеугольные камни аксиом — ответы на вопросы «как?». Так вот, ответить на эти вопросы «как?» ответами на вопросы «почему?» так же невозможно, как и ответить на вопрос «зачем?». Надеюсь, понятно?

На лицо Ниркона легла тень.

— Между прочим, есть одна старая-старая схоластическая дилемма, — продолжал Крон. — Допустим, ты стал наконец богом. Так вот, о всемогуществе: сможешь ли ты, будучи богом, задать себе такой вопрос, на который не сможешь ответить? Если сможешь, то какой же ты всемогущий, если не знаешь на него ответа? А если не сможешь — .хо какой же ты бог?

Хлопнула дверь, и в дом вошел Бортник.

— Кто не бог, а кто им уже стал! — весело провозгласил он. — И этот бог — я! Ибо я себя сейчас им чувствую!

Был он свеж и бодр, гладко выбрит, благоухал земной лавандой, в новенькой хрустящей тунике, подпоясанной тонким ремешком с висящим на боку коротким мечом, и в таких же новых, скрипящих при каждом шаге сандалиях.

Ниркон не заметил его. Он думал, и на лице у него появилось недоуменное выражение.

«Он же совсем мальчишка, — неожиданно подумал Крон. — Надеюсь, на Земле все эти глупости выветрятся из его головы…»

— Проходи, садись, — сказал он Бортнику. — Поешь с нами.

— Боги питаются амброзией! — расхохотался Бортник. — А точнее: сочными синтетическими земными бифштексами с кровью! Я надеюсь, что в такой день я мог себе это позволить, имея под рукой синтезатор?

Краем глаза Крон отметил, что Шекро, так и не донеся кусок сыру до рта, смотрит на Бортника широко раскрытыми глазами.

— А заглянул я в сию обитель, — продолжал Бортник на линге, — исключительно для того, чтобы получить факсимиле известного всей империи политического деятеля сенатора Гелюция Крона! Он развернул перед Кроном свиток.

— Конечно, я мог бы скопировать на синтезаторе и вашу историческую подпись. Но мне, как настоящему ценителю и собирателю автографов, доставит истинное удовольствие, когда вы начертаете его собственноручно. Поверьте, ваш автограф займет в моей коллекции почетное место!

Крон посмотрел на бумагу. Это была грамота вольноотпущенника, написанная его рукой (синтезатор копировал один к одному на молекулярном уровне), и не хватало только его подписи.

— У тебя что — словесный понос?

— Фи, сенатор! — сморщил нос Бортник, но свои излияния прекратил.

Крон, макнув стило в чернила, расписался.

— Да здравствует свобода! — провозгласил Бортник.

— Куда теперь? — Крон помахал грамотой. — Назад?

Веселость сошла с лица Бортника.

— Нет. В Паралузию.

Крон насторожился.

— Там что — так серьезно?

Бортник покосился на Ниркона и Шекро и кивнул на двери. Они вышли на крыльцо.

— Да, серьезно. Все наши начинания в Паралузии пошли прахом. Какая-то свара возникла между древорубами и бежавшими к ним рабами. Старое ядро древорубов откололось и ушло в сопредельную область варваров. С ними ушел и наш наблюдатель, и теперь мы имеем весьма смутное представление, что делается под горой Стигн. Знаем только, что их там уже что-то около пятидесяти тысяч, настроены они весьма воинственно по отношению к Пату, и у них объявился предводитель — некто Атран.

Крон поймал на себе внимательный взгляд Бортника.

— Твой?

Он пожал плечами.

— Вполне возможно. Хотя в Загорье, откуда он родом, это одно из самых распространенных имен.

— Что ж, узнаю на месте, — сказал Бортник. — Хотя, наверное, это и не существенно.

Он вздохнул.

— Давай прощаться.

— Ты уходишь прямо сейчас?

— Время не ждет. Хорошо бы коня… Но тогда мне вряд ли поверят, что я вольноотпущенник.

— А как же новая туника, сандалии?

— Э! За декаду пешего перехода от их новизны останется одно светлое воспоминание.

— Тебя проводить? — предложил Крон.

— Зачем? Не стоит.

Бортник посмотрел в сторону города.

— «Продажный город, — неожиданно процитировал он, — обреченный на скорую гибель, если только найдет себе покупателя!»

Крон недоуменно посмотрел на него.

— Так сказал когда-то Гай Саллюстий Крипе о Древнем Риме, — пояснил Бортник. — Не знаю, как насчет покупателя для Пата, но вполне возможно, что его могильщик стоит сейчас под горой Стигн…

— Туборова дорога в той стороне? — кивнул он в противоположном направлении.

— Да.

— Что ж, тогда прощай. Счастливо тебе.

— И тебе счастливо.

Они крепко пожали друг другу руки, и Бортник, сбежав с крыльца, зашагал в сторону Туборовой дороги прямо через кусты чигарника.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После утренней прогулки по парку сенатор подошел к вилле со стороны людской. Чтобы не обходить, он решил пройти через служебные помещения к толпному входу. Во дворе управитель уныло наблюдал, как двое рабов набирают в бурдюки воду из огромного кувшина и носят ее на кухню. Увидев сенатора, управитель прикрикнул на рабов, они оставили свое занятие, и все трое приветствовали господина. Крон молча кивнул управителю и прошел мимо.

На кухне стряпух разделывал тушку ушастого баруна; над очагом в большом чане кипела похлебка для прислуги и рабов, разнося пряный мясной запах по комнатам людской; в углу мальчишка-подкухарок вымешивал тесто на лепешки. В одной из комнат свободные от службы стражники азартно резались костяными фишками в баш-на-баш — при появлении сенатора они вскочили, но Крон только махнул рукой и пошел дальше. Он уже собирался подняться по лестнице в свои апартаменты, как из каморки Калеции услышал свистящий шепот. Крон удивленно остановился перед завесью, узнав голос писца. Что нужно писцу от Калеции? В недоумении он прислушался.

— …Я не советую тебе ерепениться, — говорил писец. — Если я донесу претору, что Атран, предводитель восставших, — это твой Атран, то тебе несдобровать…

— Нет, — еле слышно прошептала Калеция.

— Не нет, а да. Тебя схватят и будут пытать, терзая твое тело, такое бархатистое и нежное, пока оно не покроется струпьями…

— Нет…

— …И если тебе все же повезет остаться в живых, ты выйдешь из застенка обезображенной калекой, — с изуверской ласковостью продолжал писец, — Атран даже не посмотрит на тебя…

У Крона невольно сжались кулаки.

— Но это еще не все. Когда тебя схватят, Сенат предложит Атрану сдаться в обмен на твою жизнь. И его приведут в Пат закованным в цепи и казнят на жертвенной плахе…

Писец замолчал, очевидно наслаждаясь эффектом своих слов.

— Ну так что, мне идти к претору и рассказывать, кто такой Атран и кем он тебе приходится?! — угрожающе прошипел он.

Опять за завесью воцарилось молчание, прерываемое только недовольным сопением писца.

— Так я иду, — наконец проговорил он и зашаркал сандалиями к выходу.

«Иди, иди сюда», — подумал Крон, готовясь к встрече.

— Стойте! — остановил писца дрожащий голос Калеции. — Я… Я согласна…

— Вот так бы и давно, девочка! — В голосе писца послышалось торжество, звук его шагов стал удаляться от Крона. — Раздевайся.

— Вы… вы хотите сейчас? — плачущим шепотом спросила Калеция.

— А что время тянуть? — возбужденно хихикнул старик. — Давай, девочка, ведь ты уже решилась!

Донесся неуверенный шелест снимаемых одежд, затем хриплый шепот старика:

— А ты хороша…

Крона затрясло от бешенства. Он поднял руку, смял завесь и сорвал ее с дверного проема.

Калеция ойкнула. Она стояла голая, чуть откинувшись назад, с невыразимой мукой на лице, а перед ней, держась руками за ее талию, плотоядно ухмылялся старик.

Волоча за собой завесь, Крон подошел к ним. Он протянул руку к писцу и с удивлением обнаружил накрутившуюся на кулак ткань. Крон отшвырнул ее в сторону, молча взял писца за грудки и легко поднял его над землей. Лицо старика посерело, затем покраснело — ворот туники сдавил ему горло. Все так же молча Крон понес конвульсивно дергающегося писца из каморки через анфилады комнат людской. Выйдя из виллы, он хотел швырнуть писца по ступеням вниз, но в это время ветхая туника не выдержала, и полузадохнувшийся старик шлепнулся на четвереньки у его ног.

Выбежавшая прислуга смотрела на них во все глаза. Старик тяжело, с надрывом дышал, ловя посиневшими губами воздух.

— Если этот человек… — Крон споткнулся на слове и замотал головой. — Если это животное еще раз покажется в окрестностях моей виллы, — проговорил он, глядя мимо прислуги, стражников и рабов в сторону парка, — убейте его! За его смерть буду отвечать я. А тому, кто это сделает, я заплачу за его смерть столько же, сколько Сенат потребует с меня за его жизнь!

Он толкнул писца ногой. Еще не отдышавшийся старик скатился по ступеням и, прихрамывая, припустил по аллее прочь. Крон повернулся и быстро пошел назад.

Калеция сидела на полу среди своих одежд. Обхватив руками колени, она плакала навзрыд. Крон остановился перед ней.

— Встань! — приказал он.

Она вздрогнула и, подавляя рыдания, встала. На сенатора старалась не смотреть, все время прикрывая лицо тыльной стороной руки.

— Одевайся!

Калеция резко покраснела и перестала рыдать. Она поспешно бросилась одеваться.

Крон стоял перед рабыней и в упор смотрел на нее. Последний раз мелькнула перед ним ее обнаженная грудь, и он неожиданно для себя вспомнил прикосновение ее мокрых, холодных от дождя сосков к своей груди.

— Оделась? — спросил Крон.

Калеция стояла перед ним, потупившаяся, все еще вздрагивающая после пережитого. И тогда Крон закатил ей увесистую оплеуху. Калеция пошатнулась и испуганно посмотрела на него.

— Ты выбрала не лучший способ спасти Атрана, — жестко сказал сенатор.

В проем двери нахально заглядывала любопытствующая прислуга.

— Валурга ко мне! — крикнул он в коридор. Начальник стражи вырос перед ним словно из-под земли.

— За этой рабыней, — приказал сенатор, — установить строгий надзор. Из дома не выпускать. Все свидания с ней посторонних лиц — только с моего разрешения. Не допускать к ней никого, даже по требованию Сената. Всех лиц, пытающихся подкупить стражу, задерживать — я буду платить вдвое больше предложенной суммы. В случае ее исчезновения, независимо от того, сбежала ли она, выкрали ее, отбили в бою, либо она выдана представителям властей без моего разрешения, — вы отвечаете головой.

— Да, сенатор, — кивнул головой Валург.

Крон посмотрел в спокойные глаза начальника стражи. Этот сделает все, что приказано. И даже больше. Костьми ляжет. Не из страха перед наказанием — он не знает такого слова, а потому, что для него выше его жизни стоит воинская честь.

Крон вышел из каморки и поднялся в свои апартаменты. В гостевой комнате рабыня накрывала на столик. Сенатор подошел, взял с блюда что-то запеченное в тесте и стал стоя есть. Рабыня хотела налить ему в кубок вина, но он досадливо отмахнулся, и она поспешно выбежала за завесь.

Не ощущая вкуса, Крон механически дожевал и запил водой прямо из кувшина. Затем бросил взгляд на клепсидру.

— Шекро!

Раб тенью скользнул из-за колонны.

— Да, мой господин.

— Собирайся. Будешь меня сопровождать.

— Я готов, мой господин.

Даже не удостоив его взглядом, сенатор пошел к выходу.

Храм богини любви и плодородия Ликарпии располагался на пологом склоне холма, поросшем зарослями чигарника и густой травой. Стены храма, сложенные из мягкого серо-желтого песчаника то ли во времена бастархов, то ли еще в мифическое царствование Земляной Клодархи, испещряли древние карикатурные сцены любовных утех и нецензурные надписи. Позже ваятели возвели у стен скульптурные группы (их гипсовые копии экспонировались в Музее искусств внеземных культур на Земле, и многие искусствоведы, отдавая должное мастерству неизвестных ваятелей, сравнивали их с творениями Родена), но старые надписи и рисунки никто не затирал — их считали своеобразной реликвией храма. За скульптурами же следили, постоянно подновляя на них краску, украшая гирляндами цветов. Храм посещали, и он приносил хороший доход.

Напротив храма Ликарпии, через дорогу, на склоне глинистого лысого холма, возвышался пирамидальный храм Алоны, богини справедливости, благочестия и целомудрия. Возвели его лет пятьдесят назад на пожертвования посадника Сипра Сипола в связи с ранней кончиной его дочери, но, несмотря на недавнюю постройку и дорогой тестрийский камень, выглядел храм запущенным и старым: отчасти из-за своей архитектуры и планировки. — высокий, черный, с узкими прорезями окон на фоне голого серо-красного холма, отчасти из-за отсутствия паломников и пожертвований.

Так же разительно, как и храмы, отличались их жрицы. Жрицы Ликарпии красивые, бойкие, развязные девицы, само воплощение порока — и жрицы Алоны, зачастую ущербные, потерявшие всякую надежду выйти замуж и потому посвятившие себя служению храму женщины.

Располагались храмы вдали от города, на полпути от Пата до селения Коронпо. Широкая проселочная дорога пересекала долину и вползала между холмами, как бы размежевывая храмовые территории. Возле самых холмов, огибая их, протекал неширокий, в десять-пятнадцать патских граней, ручей Любс с чистой и прозрачной водой, через который был переброшен старый, деревянный, ставший уже беспошлинным пешеходный мостик, — всадники и повозки переправлялись через ручей вброд. Чуть в стороне от мостика, около пятидесяти патских граней вверх по течению, ручей вымыл широкий плес — здесь жрицы обоих храмов брали воду, купались в летнее время, стирали. И здесь же зачастую, как и водилось во все времена между соседями, происходили стычки служительниц разных культов, сопровождавшиеся отборной бранью а иногда и просто потасовкой. Учитывая физическую немощь жриц Алоны, слабых, немощных, уродливых и большей частью старых женщин (жрицы же Ликарпии служили своей богине от шестнадцати до тридцати лет), благочестию и целомудрию в таких стычках приходилось несладко.

Когда сенатор Крон в сопровождении Шекро подходил к мостику, у ручья как раз закончилась подобная потасовка. Жрицы Алоны поспешно взбирались на Лысый холм, подхватив полы своих хламидников, а у плеса стояла толпа голых победительниц и улюлюкала им вслед. Заметив приближающихся путников, они на мгновение умолкли, а затем переключились на них.

— Мужчины! — поднялся веселый разнузданный гам одалисок. — Давайте к нам! — махали они руками. — Заодно и помоетесь с дороги!

Крон еле сдержал улыбку и исподтишка глянул на Шекро. Раб шел не глядя себе под ноги, поминутно спотыкаясь, ноздри его широко раздувались, трепетали — он не отрываясь смотрел на обнаженных развеселых девиц.

«Жеребец», — подумал сенатор. Ему невольно вспомнилось, как Атран спокойно реагировал на подобные спектакли, и это сравнение было не в пользу Шекро. Крон взошел на мостик и приветственно помахал жрицам.

— А, да это сенатор Крон… — донесся до него разочарованный возглас.

— А кто это с ним?

— Наверное, его новый раб.

— Эй, сенатор, оставь нам хоть раба своего!

Крон спиной почувствовал, как Шекро опять споткнулся — теперь уже на ровном настиле мостика.

— В следующий раз, — отмахнулся сенатор.

Жрицы закричали ему что-то, но он пошел дальше. Затевать разговор он не собирался — обычно это заканчивалось тем, что жрицы стаскивали прохожих к себе в воду.

Сразу же за мостиком дорога троилась: влево, круто взбираясь на Лысый холм, отходила еле заметная тропинка к храму Алоны; прямо, двумя заросшими колеями от повозок, продолжалась дорога в Коронпо; вправо сворачивала широкая, хорошо утоптанная дорога к храму Ликарпии.

Крон свернул на нее, обогнул небольшую рощицу и вышел к храму богини любви. У ворот храма, в стороне от дороги, располагалось маленькое — чуть больше тридцати надгробных камней — ухоженное кладбище. Небольшая величина кладбища, несмотря на древний возраст храма, объяснялась тем, что жрицы служили в храме только до тридцати лет, после чего уходили либо вольными гетерами, либо содержательницами публичных домов (храм и власти Пата заботились об их устройстве). Но, случалось, жрицы умирали еще во время своего служения в храме. Особенно часто это происходило во время моровых болезней. Тогда их хоронили здесь, сразу же за оградой, и при этом считалось, что Ликарпия забирает их в свое окружение.

Проходя мимо кладбища, сенатор всегда невольно замедлял шаги. Наверное, не случайно это скорбное место, напоминавшее путнику о бренности и суетности существования неподвижными пирамидами серых надгробий на зеленом поле ровно уложенного дерна, было выбрано у входа в храм. Всем своим видом оно заставляло путника заново ощутить жизнь, самого себя в ней, увидеть мир чистым, омытым взором: и зелень травы, и голубизну неба, и порхание прозрачнокрылых мотыльков; почувствовать запах медуницы и пыли; услышать щебет птиц и стрекот прыгунцов — все, словно не замечаемое путником до сих пор. И неподвижностью камней с эпитафиями напомнить, что все это когда-нибудь кончится.

Двор храма отделяла от кладбища невысокая, сложенная из слоистого камня ограда. Во дворе, чисто выметенном, взбрызнутым ароматной водой, две жрицы в серых хламидниках поливали цветник. Услышав шаги, они обернулись.

— Приветствуем паломников у порога храма Ликарпии, — мягко улыбаясь, проговорила младшая из них. — Омойте ноги, войдите в храм и, вознеся молитву, предайтесь утехам и радостям этой быстротекущей жизни.

Другая жрица рассмеялась:

— Приветствую тебя, Гелюций. — Она сняла с плеча кувшин с водой и поставила его на землю. — Это наша новая жрица, Лонадика.

— Приветствую жриц Кланту и Лонадику у порога храма, — кивнул Крон. Счастья вам и любви под покровительством Ликарпии!

Краем глаза он заметил, что Шекро пожирает жриц глазами. Несмотря на то, что жрицы разных культов носили одну и ту же ритуальную одежду — хламидники (довольно сложного покроя восьмиугольный кусок материи с длинными концами: верхние завязывались на правом плече и под мышкой, нижние — на бедре и голени), жриц храма Ликарпии было очень легко узнать. Они не завязывали нижние концы, и хламидники висели на них свободно, просторно, распахнутыми полами показывая всем красивые тела.

Сенатор подошел к Лонадике, потрепал ее по щеке.

— Поздравляю с посвящением в жрицы.

Лонадика мягко улыбалась, глаза смотрели на Крона влажно и обещающе.

Крон повернулся к Кланте.

— Жрица Ана у себя?

По лицу Кланты промелькнула мимолетная тень.

— Да, Гелюций.

Сердце Крона сжалось. Значит, и он там. Рассудку он запретил вспоминать о ней, думать о ней, но сердце не подчинялось.

— Это твой новый раб? — спросила Кланта — явно для того, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Да. — Крон не принял помощи. Он вообще не хотел завязывать разговор. — Оставляю его вам на

попечение.

Он кивнул на прощание и пошел в храм. У порога снял сандалии и омыл ноги.

На первом этаже из-за огромной завеси, закрывавшей большой ритуальный зал, доносились чьи-то голоса, веселые выкрики, сухой стук кубков друг о друга, стоны удовлетворения — жрицы любви и паломники совершали таинство ритуала.

«Вертеп!» — зло подумал Крон, поднимаясь по лестнице на второй этаж. По его мнению, храм ничем, кроме молитв, не отличался от публичного дома. У завеси перед кельницей жрицы Аны он остановился и нерешительно поднял руку. Рука дрожала. Не будь в святилище храма пункта связи, Крон ни за что бы не вошел в кельницу Аны. Но она была хранительницей храмовой Святыни, и переступать порог молельни полагалось только в ее сопровождении.

«И почему у них нигде нет дверей? — с досадой подумал Крон. — Всегда и везде приходится входить без стука…» Единственная дверь, которую он знал во всем Пате (разумеется, кроме входных, ворот и калиток — внутри помещений висели только завеси), находилась в молельне святилища.

Из кельницы доносились приглушенные звуки лютни, и Крон решился. Отодвинул рукой завесь и вошел. Здесь все было по-прежнему. Горело несколько светильников, создавая интимный золотой полумрак; с жаровни в углу тонкой струйкой расплывался по кельнице кружащий голову, пряный и терпкий аромат коринского бальзама. У противоположной стены на ковровых тюфяках за низеньким столиком, уставленным закусками, чашами и кувшинами с вином, лежала жрица Таланта. Расслабленно откинувшись на подушку, прислоненную к стене, с отрешенным взглядом она вяло перебирала струны лютни. Рядом на широком кресле без подлокотников сидела жрица Ана, а у нее на коленях, тесно прижавшись к ней, скрючился щупленький сенатор Бурстий. Крепко обнявшись, они целовались.

— Счастья и благоденствия жрицам Ликарпии, — треснутым голосом сказал Крон.

Таланта перестала перебирать струны.

— Гелюций… — только и проговорила она. Бурстий оглянулся, увидел Крона, встал с коленей

Аны и, подойдя к Таланте, сел рядом с ней. По его лицу блуждала самодовольная улыбка. Ана продолжала сидеть в кресле в той же позе. В сторону Крона она не смотрела.

— Я хочу вознести молитву Ликарпии, — глухо сказал Крон.

Ана молча встала, взяла светильник и, не глядя на Крона, вышла из кельницы. Крон последовал за ней.

Они шли темными переходами, Ана чуть впереди, неяркие блики светильника выхватывали из полумрака только силуэт жрицы: руку, державшую светильник, края развевающегося хламидника, правую половину лица с зачесанными за ухо волосами. И от всей ее фигуры, словно зачарованной пламенем светильника, веяло на Крона холодом отчуждения, неприятия. Только долг хранительницы храмовой святыни заставлял ее сопровождать сенатора…

— Ана…

Она не остановилась. Не услышала. Не захотела услышать. Даже язычок пламени светильника не-дрогнул в ее руке. Она подошла к молельне, открыла дверь, вошла, поставила светильник на алтарь. Затем также молча, не глядя на сенатора, поклонилась и ушла.

Крон прислонился лбом к холодному камню и скрипнул зубами. Бастурнак бы взял эти совещания! Не видеть бы ее. Воспитанный на принципах открытой, прямой и честной земной морали, он не мог понять Аны, ее странной, уродливой любви. То она приходила к нему и одаривала счастьем, то надолго исчезала, уходила к Бурстию, отталкивая Крона. На Земле все решилось бы просто и честно: либо Ана ушла бы к Бурстию, либо осталась с ним. Но поведение Аны оказалось настолько несовместимым с привитой Крону моралью, что вызывало у него щемящее, муторное чувство ирреальности происходящего. Крон не раз пытался прервать свою странную связь, но не мог себя пересилить. И не в недостатке воли было дело. Соприкоснулись две психологии, две морали: земная — прямая, честная, всепрощающая и патская — двуличная, темная, сплошь казуистическая. Права была Пильпия, определившая, что в его отношении к Ане больше от животного, чувственного, чем от человеческого, сознательного. Самым нелепым было то, что Крон все это прекрасно понимал, с горечью ощущая себя на месте собаки, то радостно по-щенячьи визжащей от ласки хозяина, то от немилости тоскливо воющей в ночи. Тонкий психолог, Пильпия, давно заметившая состояние Крона, пытаясь помочь ему, обращалась к его разуму, ненавязчиво, словно невзначай вклинивая в разговор аналогичные примеры из земной истории, когда поэты безумно влюблялись в куртизанок, а женщины несли свой крест, сохраняя любовь и верность развратникам. Рассудком Крон все понимал, но сердцем… Он презирал себя, ненавидел и ничего с собой поделать не мог.

Крон с треском задвинул засов на двери, и тут же брезгливо отдернул руку, почувствовав под пальцами раздавленного слизня. Тщательно вытер руку о полу тоги, затем подошел к алтарю. Внимательно осмотрел его — нет ли слизней — и только потом приложил к алтарю ладони. Через мгновение плита сдвинулась, открыв небольшой пульт управления видеосвязью. Крон утопил несколько клавиш, и тотчас дверной проем окутала пелена защитного поля, в святилище загорелся дневной свет, осветив угрюмые стены, алтарь и статую рождающейся из пены прибоя богини любви. В дальнем углу святилища из пола стало медленно вырастать кресло видеосвязи. Крон неторопливо разжег жертвенный огонь, взял ритуальные щипцы, обошел святилище, снял слизней и бросил их в огонь. И только затем сел в кресло, лицом к пустой комнате, и надвинул на голову шлем видеосвязи.

— Говорит дежурный оператор, — прозвучал в святилище громкий голос. — Вы готовы к видеосвязи?

— Да.

— Включаю.

По периметру комнаты возникло шесть кресел с сидящими в них людьми. Пятерых Крон знал: Арвид Штамм — руководитель работ по Пату; Отто Бештлиц — ответственный исполнитель Проекта; Бартоломео Гомеш — наблюдатель в Асило-не; Ежи Червински — наблюдатель в Севрии; Андрей Прошин — специальный консультант Проекта от Проблемного института по контактам с внеземными цивилизациями. Шестого члена совещания, крупного мужчину среднего возраста, свободно расположившегося в кресле, Крон не знал. Непривычная здесь земная одежда (наблюдатели были в местных одеждах, все остальные — в комбинезонах) выделяла его среди всех.

— Пожалуй, все, — обвел взглядом присутствующих Бештлиц. — Начнем.

— Кстати, — спохватился он, — сегодня на нашем совещании присутствует инспектор Комитета Бабен Ковит.

Незнакомец кивнул.

— Вы будете вести совещание?

— Нет, зачем же. Пусть все идет, как всегда… — улыбнулся инспектор и странно закончил: — Пока.

— Хорошо, — согласился Бештлиц. — Тогда приступим к делу. В Проекте весьма обеспокоены положением, сложившимся в настоящий момент в Пате. Вчера вечером армия восставших рабов пересекла границу Патской области, наголову разбила направлявшийся на подавление восстания легион посадника Рудия Попония и захватила селение Кортубо. Таким образом, она расчистила себе дорогу на Пат и находится сейчас в шестидневных переходах от города. Нас интересует, что происходит в Сенате?

— Паника, — сказал Крон. — Тагула собирает войска, с которыми вернулся из Севрии, однако их всего около тридцати тысяч, что явно недостаточно против стапятидесятитысячной армии восставших, которая к тому же продолжает пополняться. А вызванное из Таберии пятидесятитысячное войско императора Лагана к сражению за Пат явно не успеет.

— Не понимаю, — пожал плечами Гомеш. — У меня складывается впечатление, что мы собрались здесь для тoro, чтобы всеми силами помочь Сенату Пата в подавлении восстания. Тогда, может быть, кто-нибудь объяснит мне, зачем мы здесь находимся? Какую историю мы готовим Пату?

— Вот потому, что вы не понимаете, — осадил его Штамм, — вы и находитесь наблюдателем в Аси-лоне, а не занимаете мое место.

Лицо Гомеша пошло пятнами.

— Вы хотите сказать, — спросил он, — что приказы не обсуждаются? По-моему, вы заблуждаетесь, считая нас своими солдатами, беспрекословно выполняющими приказы. То, что противоречит моим убеждениям, я выполнять не буду.

— Действительно, — поддержал его Червински, — насколько я понял, нас пригласили на совещание для обсуждения положения, сложившегося в Пате, а не для получения инструкций. Для этого существуют соответствующие каналы.

— В последнее время, — огрызнулся Штам, — коммуникаторы стали заниматься не только обсуждением, но и прямым нарушением получаемых от нас инструкций.

Он повернулся к Крону.

— Скажите, Гелюций, что побудило вас установить подслушивание за консулом?

«Теперь ясно, почему замолчал талисман Осики Асилонского на шее Кикены…» — Крон с трудом подавил смущение.

— А вы считаете, что все это, — Крон обвел глазами святилище, — не является нарушением тех же инструкций?

— Я прошу вас, Арвид! — жестом остановил Бештлиц собравшегося вспылить Штамма. — Разбирайте дела своего ведомства не на этом совещании. Мы здесь не для того собрались.

— И все же мне хотелось бы внести некоторую ясность в затронутый только что вопрос, — подал голос Прошин.

— Может, все-таки займемся делом? — вновь предложил Бештлиц.

— Это и есть дело, — возразил Прошен. — Наш институт занимается обработкой информации, собранной в Пате, и прогнозированием оптимальных условий развития патского общества. Это известно всем.

— Да уж… — недовольно буркнул Штамм.

— Вот именно, — с нажимом произнес Прошин. — Но все почему-то забывают о еще одной функции, которую выполняет институт. Ее считают чуть ли не третьестепенной, хотя именно она поставлена во главу угла нашей политики, проводимой в Пате. Я говорю о контроле за принципом толерантности коммуникаторской деятельности — основополагающим принципом любых контактов с внеземными цивилизациями. Похоже, все коммуникаторы напрочь забыли, что наши указания по данному вопросу являются директивными и подлежат безукоснительному выполнению. Мы коммуникаторы, помогающие Пату в его развитии, а отнюдь не конкистадоры-цивилизаторы, навязывающие свою волю.

— Благодаря вашим инструкциям, — вставил Крон, — мы себя здесь чувствуем не людьми, а марионетками.

Прошин внимательно посмотрел на него.

— Я мог бы не повторять известных истин, которые вы усиленно штудировали в Центре подготовки в течение трех лет. Но существует так называемый эффект ассимиляции коммуникаторов: чем дольше коммуникатор работает, тем ближе ему становятся чужой мир, ero проблемы, его болевые точки и тем сильнее ему хочется оказать активную помощь. По-человечески его понять можно. Но главное заключается в том, что никто не имеет права определять Чью-либо судьбу, а тем более кроить историю чужого общества по своему усмотрению. Это основа демократии. Путь развития может определяться только самим народом и никак не со стороны. Нельзя унижать народ, навязывая ему пусть и правильную, но чуждую ему на данный момент идею. Я позволю себе напомнить вам кое-что из принципов Центра подготовки коммуникаторов. Варианты активного вмешательства.

Представим, что произошло бы на Земле, если б на ней появились пришельцы и, пусть из самых гуманных побуждений, стали исправлять в нашем обществе что-то, ошибочное с их точки зрения. Пусть это что-то действительно окажется ошибочным для нашего будущего, но пока мы этого не видим, не осознаем, действия пришельцев будут расценены нами как вторжение и получат отпор. То же самое произойдет и здесь. Как я понимаю, вы предлагаете активно поддержать восстание. Ну что ж, давайте рассмотрим, что произойдет, если мы перейдем к активному вмешательству, возглавим восстание, завоюем Пат и попытаемся создать в первом приближении республику на основе равенства всех сословий. Я не буду останавливаться на том, как мы, пришельцы, будем выглядеть в глазах новых граждан Пата — о возможности вспышки религиозной активности вы предупреждаетесь чуть ли не в каждой инструкции. А вот как воспримут идею равенства в Пате?

Вспомним, что представляет собой «золотой век» Пата в трактатах наиболее прогрессивных философов. Взять хотя бы утопическое учение ордена братьев свободы. Абсолютно равноправные граждане: все как один чуть ли не философы, совершенствующие свой дух в диспутах и дискуссиях, все как один живут в достатке — в согласии с демократическими законами такого общества им выделяется определенная площадь пахотного поля, определенное количество скота и… определенное количество рабов. Как видите, все абсолютно равноправны. Я, конечно, утрирую, но смысл именно таков. То есть, несмотря на то, что в Пате и возможна цепочка продвижения по социальной лестнице: раб — вольноотпущенник — гражданин, идея всеобщего равенства для Пата в настоящий момент абсурдна. Тот же раб в мечтах видит себя господином, имеющим рабов. Поэтому основной задачей коммуникатора есть выявление наиболее прогрессивно мыслящих людей, оказание им помощи в пропаганде их идей, которые должны изменить мировоззрение общества, психологию, сознание. Если хотите — оказывать помощь в воспитании общества. И немаловажным фактом должно быть то, что эти идеи обязаны вырасти из самого общества, а не быть насильно внедрены извне. Свою историю народ должен делать сам. Нельзя унижать его достоинство.

— Все верно, — постепенно заводясь, начал Крон. — Воспитания и так далее… Мы прекрасно знаем, что воспитание сознательности явилось основным звеном в формировании новой психологии человека при переходе от социалистического общества к коммунистическому. Но действенность воспитательного момента, похоже, настолько укоренилась в нас, что мы произвольно переносим его и на Пат. При этом мы почему-то не учитываем, что имеем дело с классовым обществом, с его антагонизмом между классами, который воспитанием не устранишь. Впечатление такое, будто мы забыли, что такое революционная ситуация и как вообще осуществляются революционные преобразования.

— Да нет, помним. А вот вы, кажется, забыли, что нужно для победы революции. А необходимо подготовить массы, провести агитацию, сплотить их на основе идеи. В широком смысле — воспитать идейных борцов. Чистый же экспорт революции заранее обречен на провал.

— Извините, Андрей, — прервал Прошина Бештлиц, — но вы, кажется, чересчур отклонились от темы заседания.

— Напротив, — возразил Прошин, — я как раз перехожу к ситуации в Пате. Рассмотрим ее в свете вышесказанного. Можно ли считать восстание рабов классовым выступлением? Безусловно. Является ли оно революционной борьбой? К сожалению, нет. Психология раба в армии восставших ничем не отличается от психологии его господина. В случае победы раб видит себя таким же рабовладельцем, каким был его хозяин.

— Так мы дойдем до абсурда! — не выдержал Червински. — Сейчас вы договоритесь до того, что восстания рабов вообще социально вредны!

— Не договорюсь, — усмехнулся Прошин. — Любое восстание, любое выступление угнетенных масс прогрессивно по своей сути. Вопрос только в том, до каких пределов. В настоящий момент политическое и социальное значение восстания рабов в Пате достигло своей вершины. До сих пор армия восставших несла знамя свободы и служила примером справедливой борьбы. Но вот перед ней, в силу сложившихся обстоятельств, предстала возможность ударить в сердце империи и, возможно, разрушить ее. Будь империя старой, дряхлой, с прогнившей системой управления, ее падение было бы исторически обусловлено. Но является ли империя именно таковой? Изжила ли она себя? Ни в коем случае. Империя сильна, в ее подчинении находится немало государств, влияние ее культуры сказывается далеко за пределами империи. Ее культура на данном этапе является наиболее прогрессивной. Ну, а кто же они, эти восставшие рабы, и что они принесут в Пат в случае захвата власти? В основной массе — варвары, захваченные в плен, с уже описанной мной психологией и с гораздо более низкой культурой развития. До сих пор они олицетворяли собой стремление к свободе. Но вот перед ними представляется исключительная возможность захватить Пат. И армия восставших превращается в армию простых грабителей…

Поэтому сложившуюся ситуацию можно назвать кризисной не только для Пата, но и для всей патской культуры. Даже если в случае захвата восставшими рабами Пата империя устоит, это потрясение не пройдет для нее бесследно. Политическое значение этого события скажется на жизни всех ее провинций и областей. Многие подчиненные империи государства попытаются выйти из-под ее зависимости. Тем самым будет создан прецедент для многочисленных и продолжительных войн. Развитие империи в лучшем случае затормозится, если не будет отброшено назад на сотни лет, а наша многолетняя работа по ускорению развития общества пойдет прахом.

— Что же в таком случае предлагает институт? — спросил Штамм.

— Боюсь, что ситуация вышла из-под нашего контроля. Ранее мы предлагали через орден братьев свободы уговорить восставших отойти за паралузское Лесогорье и на землях Мегалии организовать именно то общество, которое проповедуют братья. Коммуникатору Баглаку вначале вроде бы удалось это предприятие, но затем в армии произошел раскол, и в Мегалию ушли только древорубы.

— А что сейчас вы предлагаете? Прошин развел руками.

— Кроме продолжения агитации об уходе в Мегалию, мы не видим других путей…

— Это не предложение, — отрезал Бештлиц. — Те, кто хотел уйти, уже ушли с древорубами.

— А зная Атрана, — поддержал его Крон, — я могу сказать, что он не повернет. Да и времени на агитацию практически не осталось. Боюсь, что Бортнику ничего не удастся сделать.

Штамм с Бештлицем недоуменно переглянулись. — Бортник убит, — сказал Бештлиц. — Да и при чем…

Он взглянул в лицо Крона и, не закончив, замолчал.

Мышцы Крона напряглись, он чуть не вскочил.

Как?! Бортник убит… Он откинулся на спинку кресла. Инспектор Комитета как-то странно, с не соответствующим обстановке и поэтому неприятным любопытством разглядывал Крона. Но Крон не замечал этого. Бортник убит… Перед глазами почему-то стояла его широкая спина, которую Крон тер губкой; Бортник шутил, с удовольствием плескался водой, отфыркивался, но никак не хотел повернуться к Крону лицом…

— Вы знаете, — вдруг сказал Гомеш, — меня в последнее время не покидает странное чувство. Такое впечатление, что проводимой нами работе противодействует непонятная, все возрастающая сила. Словно этот мир отталкивает, отторгает нас как инородное тело. Вся наша работа сводится на нет. Пользуясь шахматной терминологией, можно сказать, что в Пате мы получили пат. Я даже подсчитал на вариаторе процент наших неудач. За последние полтора года он резко увеличился. Взять хотя бы эти бесконечные перевороты у меня в Асилоне…

— Стоп! — резко оборвал его до сих пор молчавший инспектор Комитета Бабен Ковит. — Вот мы и подошли к вопросу, ради которого я, собственно, здесь и нахожусь.

Он достал из кармана небольшой плоский прибор, посмотрел на него и с усмешкой бросил взгляд на Крона.

— Можно продолжать, — сказал он. — Ваше предчувствие, Гомеш, вас не обмануло. Противодействие действительно существует, но идет оно не изнутри этого мира, как вы предполагаете, а снаружи. Как и наше воздействие.

Слова инспектора подействовали подобно шоку. На некоторое время повисла гнетущая тишина.

— Это… кто-то из наших? — без всяких проблесков надежды спросил Прошин.

— Нет.

— Значит…

— Факты! — потребовал Штамм.

— Фактов предостаточно, — заверил Бабен Ковит. — Все они в ближайшее время будут предоставлены в распоряжение руководства Проекта.

— Не верю! — замотал головой Червински. Бабен Ковит пожал плечами.

— Хорошо, — проговорил он, — я приведу несколько примеров. Факт первый: слизни. Надеюсь, вам известно, что буквально с наших самых первых шагов здесь слизни чрезвычайно заинтересовали биологов как любопытная, алогичная форма квазижизни. Ее детально исследовали как здесь, на станции Проекта, так и на Земле, и результаты исследований оказались обескураживающими. Было установлено, что внутреннее строение слизней не имеет ничего общего с клеточной структурой известных нам организмов. Каких-либо способов размножения: деления, почкования, спорообразования, а тем паче более сложных, обнаружить не удалось. До сих пор неизвестно, каким образом они появляются на свет. Питаются слизни только за счет внутренних ресурсов, и их жизненный цикл представляет собой как бы «самосъедание» особи до ее полного исчезновения. И, если бы не способность слизней, мелко дрожа, перемещаться, их вообще можно было бы принять за какое-либо неорганическое образование, представляющее интерес только для минералогии. Позже совершенно случайно было обнаружено, что при дрожании слизней происходит непонятное скачкообразное изменение массы их тела. По этому поводу была написана масса статей, велись оживленные научные дебаты, пока на этот ажиотаж не обратили внимания в службе безопасности Комитета, уже располагавшей к тому времени некоторыми фактами постороннего воздействия в Пате. Так вот, оказалось, что когда вся информация о слизнях была обсчитана на суммирующем вариаторе, это дало девяноставосьмипроцентную вероятность их искусственного происхождения и позволило сделать вывод, что скачкообразное изменение массы их тела представляет собой гравипередачу.

— Так можно дойти до абсурда, — буркнул Червински. — И человека можно представить как гравипередатчик, поскольку он, вдыхая и выдыхая воздух, тоже меняет массу своего тела.

— Да, — согласился инспектор и с интересом посмотрел на него. — Но у человека это происходит в результате обмена веществ с окружающей средой, а у слизней, как установлено, такого обмена нет. Кроме того, они почему-то предпочитают селиться только в домах высокопоставленных лиц -

в других местах по всей планете их просто не сыщешь.

— Так значит… — Бештлиц резко выпрямился и нервно заерзал в своем кресле, — нас сейчас тоже…

— Исключено, — спокойно возразил Бабен Ковит. — Благодаря этой штуке, — он показал аппарат, который все еще держал в руке, — а также природной брезгливости одного из присутствующих здесь, — он усмехнулся в сторону Крона, — мы избавлены от подслушивания.

— Еще, — твердо потребовал Штамм.

— Еще факты? — переспросил Бабен Ковит. — Хорошо. Вот, например, всем известный «казус Нир-кона», честь открытия которого принадлежит Крону. О Нирконе, вы, конечно, все знаете, а вот о казусе… Специалисты до сих пор разводят руками и не могут понять, как он научился говорить на линге. Никто не отрицает возможности расшифровки Нирконом текста тома «Астрофизики», но здесь дело в другом. Написанный текст мертв для слуха, и абсолютно невозможно воспроизвести его звучание, не улышав живой речи. Далее. Тома «Астрофизики», обнаруженного у Ниркона, не существует в печатном виде — он известен только в кристаллозаписи. Кроме того, как показало детальное исследование сматрицированной книги, напечатана она на бумаге местного производства с использованием местных красок. Как вы сами понимаете, сделать это на Земле было бы несколько затруднительно.

— А здесь? — спросил Гомеш. — Я имею в виду, что кто-то из коммуникаторов…

Инспектор покачал головой.

— Учитывая высокое качество печати, а также отсутствие необходимой аппаратуры в распоряжении Проекта и, естественно, коммуникаторов, это невозможно.

— Следует понимать, — протянул Бештлиц, — что Ниркон…

— Нет, — покачал головой Бабен Ковит. — Ниркон действительно местный гений. Почему мы так думаем? Вы поймете это из дальнейших объяснений. Поэтому продолжим. Как вы сами понимаете, я привожу только прямые доказательства, самые убедительные, опуская частности. Итак, доказательство следующее.

Он посмотрел в сторону Гомеша.

— Как известно и как сегодня лишний раз подтвердил наблюдатель в Асилоне, все наши попытки стабилизировать положение в этой стране заканчиваются провалом. Казалось бы, мы перекрываем все пути и даже лазейки для очередного претендента на престол, как неизвестно откуда появляются звонды для подкупа сановников и оплаты наемников и все наши усилия идут прахом. Вначале служба безопасности Комитета считала, что это действует кто-либо из наших коммуникаторов, проводящий какую-то свою идею, идущую вразрез с планами Проекта. И предположение вроде бы подтвердилось. Перехваченные при подкупе одного из сановников звонды и драгоценные камни оказались копиями с одной монеты и одного камня. Совпадало все, как обычно бывает при матрицировании: начиная с огранки, веса, дефектов поверхности и заканчивая инородными включениями в кристаллические решетки. Однако более детальное исследование монет и камней показало, что их кристаллические структуры даже на атомно-молекулярном уровне полностью идентичны. Как известно, наши дубликаторы не обладают столь высокой разрешающей способностью. Это пока не в силах земной науки.

Бабен Ковит обвел всех взглядом.

— По-моему, доказательств достаточно. Переходим к последнему. Но перед этим я хочу задать один вопрос Крону. Что вы имели в виду, когда сказали, что Бортнику ничего не удастся сделать?

— Какое это теперь имеет значение? — горько вздохнул Крон. — Бортник-то убит…

— Где погиб Бортник? — резко повернулся инспектор к Бештлицу.

Брови Бештлица поползли вверх.

— На острове Крам…

— Так что вы имели в виду под своими словами? — снова спросил Бабен Ковит Крона.

— Но ведь… — растерялся Крон. — Две декады назад я выкупил его на рынке рабов. Он потом еще разговаривал с Комитетом, — Крон повернулся к Штамму, словно ища поддержки, — и сказал, что теперь его направляют в Паралузию…

— Вот как… — Бабен Ковит закусил губу и задумчиво опустил голову. — Ну что ж, это даже лучше.

Он снова выпрямился.

— Так вот, последнее. Когда десантная группа высадилась на острове Крам, она обнаружила труп Бортника и переправила его на околопланетную станцию Проекта. Вскрытие трупа показало полное отсутствие внутренних органов. Строение тела вообще не имело ничего общего с человеческим, кроме оболочки. Впрочем, что оно собой представляет в действительности, выяснить не удалось, поскольку вскрытие было приостановлено, труп законсервирован и с Земли вызваны специалисты по ксенобио-логии. Однако когда они прибыли, труп исчез.

— Позвольте, — изумился Штамм, — но я же его прекрасно помню! Когда два года назад в составе группы коммуникаторов он прибыл с Земли… Да я сам готовил его к внедрению! Неужели его…

— Нет, — оборвал Бабен Ковит, — никакая группа коммуникаторов два года назад к вам не прибывала. Так что можете успокоиться. Никто вашего сотрудника на планете не устранял с целью подмены. Но настоящий Бортник, точнее, его прототип, Сер-джио Турелли, действительно существует, спокойно живет на Земле и практически никакого отношения к Проекту не имеет. За исключением того, что три года назад он побывал на станции Проекта в качестве сопровождающего заказанной вами аппаратуры и через день отбыл на Землю.

Крон вдруг похолодел.

— А вы знаете, что он цитировал мне Криспа о Древнем Риме?

Инспектор тяжело вздохнул.

— Мы не исключаем возможности, что они уже добрались и до Земли. Хотя об этом пока ничто не говорят. Что же касается цитирования, то будем надеяться, что эту информацию он почерпнул на станции Проекта. Здесь ее предостаточно.

— Так значит, вся та группа… — задумчиво протянул Штамм.

— Да, — утвердительно кивнул Бабен Ковит.

Штамм стал исподтишка оглядывать присутствующих. Инспектор заметил его взгляд и усмехнулся.

— Нет, — сказал он, — здесь все люди. Нами это установлено точно.

— Ну спасибо, — нервно хмыкнул Червински.

Крон откинулся в кресло. Сколько вариантов развития патского общества рассчитывали на вариаторах! Сколько вариантов внедрений просматривали! Учитывали, кажется, все — любую мелочь. Но такого варианта… Что в Пате все наши начинания будет загнаны в пат… Он закрыл глаза. Перед ним снова стояла бочка с водой, в которой спиной к нему плескался Бортник. И наконец Бортник медленно, очень медленно повернулся. Лица у него не было.

Крон тщательно убрал в молельне, — разблокировал дверь и еще раз внимательно осмотрел святилище. Все было в порядке. Он отодвинул засов, немного помедлил у двери. Просто нестерпимо захотелось зайти в кельницу к Ане, увидеть ее, но, как ни было ему больно, он пересилил себя. Оставил светильник на алтаре, положил рядом кошель со звондами и вышел.

Он уже подходил к выходу, как вдруг завесь ритуального зала внезапно распахнулась и прямо ему на грудь выпал претор Алоза. От неожиданности Крон остановился. Претор повис на нем, крепко вцепившись в тогу, и, шатаясь, заглядывал в лицо мутным взглядом. От него несло перегаром и густым чесночным духом.

— Ба, сенатор Крон! — наконец выдавил он из себя.

Крон молча кивнул. Затем оторвал от себя руки Алозы и пошел дальше.

— Шекро! — повернув голову в пустоту коридора, позвал он.

— Сенатор, часть перста! — крикнул вдогонку Алоза. Он споткнулся, пытаясь поймать Крона за тогу, и уцепился за завесь.

— Вот бастурнак! — громко выругался он.

Крон продолжал уходить, не обращая на него внимания.

— Сенатор! — снова закричал Алоза. — Ведь вы слывете покровителем муз, не так ли? У меня есть для вас бо-о-ольшой сюрприз!

Крон остановился. Держась за завесь, Алоза подобрался к нему поближе.

— Ведь вы любите стихи? Просто обожаете, я ведь знаю!

Алоза помахал перед лицом Крона скрюченным пальцем.

— А у меня сейчас появился молодой и оч-чень талантливый стихотворец… — Претор захихикал и снова погрозил Крону пальцем. — И не только стихотворец!

Он попытался сорвать завесь, но у него ничего не получилось, и тогда он приподнял ее и, согнувшись, заглянул в ритуальный зал.

— Золотце мое, — позвал он умильным голосом. — Палуций! Выгляни-ка к нам, здесь хотят послушать тебя!

Из конца коридора послышались торопливые шаги. Крон оглянулся. На его зов спешил Шекро, раскрасневшийся, поправляющий на себе тунику.

Алоза продолжал уговаривать кого-то за завесью, и, наконец из-за нее появился пухлый голый юноша с красивым, почти женским лицом.

— Палуций, радость моя, — обняв за плечи юношу, заворковал Алоза, — почитай что-нибудь сенатору. Он ужасно обожает стихи!

Юноша капризно повел плечами.

— Да ну… — протянул он.

— Ну почитай, золотце мое! Почитай вот то, о гетерах, помнишь?

И Алоза захихикал.

Крон брезгливо осматривал Палуция. Что это ему приготовил Алоза?

— Ну ладно… — наконец согласился юноша и, посмотрев на Крона пустым, пресыщенным взглядом, стал нехотя декламировать:

Словно мяч в игре, гетера отдается в руки всем:

Здесь кивнула, там мигнула, здесь любовник, там дружок;

Этого рукою держит, а того ногой толкнет;

Этому кольцо подарит, а тому шепнет привет;

Здесь поет с одним, другому письмецо перстом чертит.

Алоза отстранился от Палуция и оглушительно захохотал. И тут же, икнув, захлебнулся. Неуловимым движением Крон ткнул его распрямленной ладонью в кадык.

Ничего не понимающий Палуций забегал глазами между сенатором и Алозой. Крон резко повернулся и зашагал к выходу. Сзади послышался глухой стук упавшего тела и испуганный вскрик Палуция.

«Надеюсь, что он очнется не скоро», — подумал Крон.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ловко орудуя деревянной черпалкой, Крон с удовольствием съел из глиняного горшочка жирную и густую мясную похлебку и запил обед несколькими глотками вина. И только затем посмотрел на молчавшего все это время Плуста.

Плуст боялся. Боялся отчаянно. Это было видно по его лицу, еще более вытянувшемуся, по нервно бегающим глазам, ловящим взгляд Крона с мольбой и надеждой. Привыкший к паразитическому образу жизни, когда за него все решали другие, в этот критический для себя момент Плуст просто не способен был предпринять что-либо сам. Даже для своего спасения. Вот уже второй день он постоянно таскался за Кроном, бормоча что-то бессвязное и надоедая ему стенаниями и жалобами. Известный всему Пату как бабник, сплетник, обжора и пьяница, Плуст резко изменился. Бросил всех своих содержанок, абсолютно перестал интересоваться частной и политической жизнью — его занимали только два вопроса: насколько близко взбунтовавшиеся рабы подошли к Пату и как уберечь свою жизнь. Он практически перестал есть и, странное дело, начал поправляться. Страх пропитал его до такой степени, что он, беспробудный пьяница, ни с одного застолья на вышедший своими ногами, даже не мог пить.

— Что нового в Пате? — спросил Крон. Хотел, посмеиваясь над Плустом, сыто рыгнуть, но побоялся, что получится ненатурально. Да Плуст сейчас и не понял бы издевки.

Плуст судорожно сглотнул слюну.

— Бунтовщики уже в двух переходах от Пата… — выдавил он. Суетливо схватил кубок с вином, поднял его, но тут же поставил.

— Как вы думаете, сенатор, Тагуле удастся разбить их?

Столько муки было в его вопросе, что, скажи Крон «да», лицо Плуста осветилось бы радостью. Крон не стал экспериментировать. Криво улыбнулся и покачал головой.

— Ну хоть задержать их до подхода легионов Лагана он сможет?

— Не строй иллюзий, — жестко сказал Крон. — Пату суждено пасть.

Плуст обмер.

— Что же мне делать? — слезливо спросил он.

— То, что положено делать каждому гражданину Пата. Взять в руки меч и с оружием в руках защищать отечество.

Плуст совсем сник. На это он был не способен. Не для него эта прописная истина. Ему нужен был совет, как спасти свою шкуру.

— Хочешь, я скажу тебе, как ты умрешь? — безразличным тоном проговорил Крон. — Ты не умрешь от меча. Ты умрешь от страха, обмаравшись за мгновение до того, как меч опустится на твою голову.

Это не произвело впечатления. Плуст сидел все в том же каталептическом состоянии. Он уже умер.

Чувство гадливой жалости шевельнулось в сенаторе, чтобы хоть как-то заглушить его, он взял с блюда соленую сочну. И тут в зал вбежал Шекро.

— Господин! — крикнул он еще с порога. — Господин! К вам Кикена!

Крон не выразил удивления. Визит консула следовало ожидать. Он неторопливо прожевал сочну, выплюнул на ладонь косточку и аккуратно положил ее на край столика.

— Один? — спросил он.

— С ним десять стражников… «Начинается», — подумал Крон. Он встал с ковра.

— Консула положено встречать лично, — назидательно проговорил он и вздохнул. — Валург где?

— Ждет вас у выхода, мой господин.

Крон кивнул и пошел встречать Кикену. У выхода из зала он оглянулся — Плуст сидел в той же отрешенной позе. Похоже, он ничего не слышал.

В коридоре у парадного входа в виллу выстроилась шеренга стражников в полном боевом облачении. Перед ними прохаживался Валург и давал наставления. Увидев сенатора, он заспешил к нему, придерживая меч, бряцавший о накладные медные пластины на боевом панцире.

— Я думаю, что вы мне не понадобитесь, — предупреждая доклад начальника стражи, сказал Крон.

— Но…

— Знаю, — снова оборвал сенатор Валурга. — Если ты так уж хочешь, пусть сидят в людской и будут наготове. Чем бастурнак не шутит!

Валург кивнул, и стражники, сломав шеренгу, нестройной гурьбой, гремя латами, потянулись в людскую. Крон за локоть придержал Валурга.

— Пойдешь со мной. — Он оглянулся. — А где управитель?

Из-за завеси выглянуло испуганное лицо.

— Ты тоже пойдешь с нами, — бросил управителю Крон и, быстро прошагав по коридору, вышел на крыльцо.

Полуденный зной вязким плотным воздухом стекал по каменным ступеням виллы на посыпанный песком двор, расплавленной медью застывая на латах и шлемах консульского конвоя, полукругом стоявшего у входа в виллу. В центре полукруга, опершись правой ногой о нижнюю ступеньку, ждал Кч-кена. Как ферзь среди пешек. Что-что, а театральные эффекты консул обожал. Нашивки листового золота на кожаном панцире, на плечах и груди, на наколенниках и даже на сандалиях слепили глаза; плюмаж дымно-фиолетовых перьев колышущимся облаком повис над золоченым шлемом; а по спине спадал чуть ли не до земли кроваво-багряный плащ. Консулу в полуденную жару в полном боевом облачении было явно несладко.

— Приветствую консула на пороге моего дома! — сдержанно наклонил голову Крон.

— Приветствую и тебя, сенатор!

Кикена смотрел на сенатора снизу вверх, исподлобья, долгим, неподвижным, недобрым взглядом.

— Проходите в дом, консул. Я вижу, вас привели ко мне государственные дела. Их лучше решать в прохладе комнат, а не на жаре под открытым небом.

Кикена икнул и в нерешительности оглянулся на свой конвой. Случилась заминка. Конвой в дом не приглашали, и консул не знал, как ему поступить. То обстоятельство, что предводитель бунтовщиков в свое время был рабом в доме сенатора, не давало ему веского повода для вторжения в дом силой, поскольку Крон объявил на Атрана розыск как на сбежавшего раба.

Консул снова повернулся к сенатору, но тот молчал.

— Останьтесь здесь, — наконец решился Кикена и, махнув рукой конвою, стал подниматься по ступеням.

Крон указал глазами управителю в сторону консульского конвоя. Управитель сбежал вниз, перебросился несколькими фразами с десятником и повел легионеров в тень деревьев.

Кикена с явным облегчением снял шлем, обнажив редкие, коротко обрезанные волосы, слипшиеся от пота. В битве Кикена, конечно, участвовать не будет, войска поведет Тагула, но пускать зайчиков в глаза толпы блеском своего боевого облачения консул начал уже дня три назад.

— Трудная битва будет для нас по такой жаре, — проговорил Кикена, отдавая Крону шлем и проводя руками по волосам. Затем расстегнул застежку плаща.

Крон благоразумно промолчал. Он подхватил падающий плащ и передал его вместе со шлемом Валургу.

— Проходите, консул, — снова предложил сенатор, пропуская Кикену вперед. И уже за его спиной подозвал Шекро и шепотом приказал:

— Смени Калецию. Пусть к столу подает другая рабыня.

Кикена неторопливо шагал по вилле, хмуро осматриваясь. Больше всего его внимание привлекли настенные росписи: лаково-восковые фрески мифологических сюжетов.

Постепенно созерцание их настолько увлекло его, что его лицо разгладилось и он даже завистливо прицокнул языком.

— Я вижу, сенатор, — наконец сказал он, — что вы ценитель не только поэтического слова, но и живописи. Очень сожалею, что ранее мне не приходилось бывать у вас. И если между нами частенько случались расхождения по политическим вопросам, то в живописи, надеюсь, мы бы нашли общий язык.

— Я прекрасно отношусь к живописи, — сказал Крон, — но это не мое увлечение. Стены расписаны еще при моем дяде, Аурелике.

— А кто художник? Крон пожал плечами.

— Жаль… Я бы заказал ему под роспись несколько комнат.

Крон снова промолчал.

«Неужели консул настолько туп, — подумал он, — что не предвидит своего конца и продолжает хвататься за ускользающее благополучие? Или привычка играть свою роль для толпы настолько укоренилась в нем, что он не может ее оставить даже в столь трагический для Пата момент? А может, он верит в победу? Тогда он еще более туп. Просто удивительно, как этот напыщенный ханжа мог занять консульское место».

Они вошли в гостиную, где все в той же позе, тупо уставившись в обеденный столик, сидел Плуст.

— Ба! — удивленно воскликнул Кикена. — Парламентарий Плуст! Давненько я вас не встречал, а вы вот где прячетесь!

При звуке голоса Кикены Плуст вскочил.

— П-приветствую консула… — промямлил он. Появление Кикелы в доме Крона оказалось для него полной неожиданностью.

Консул подошел к столику и опустился на подушку.

— Садись, — милостиво разрешил он Плусту.

Плуст рухнул на свое место. Глаза его наконец остановились — их намертво приковал к себе кулон Осики Асилонского, висевший на шее Кикены.

Крон сел слева от Кикены и хлопнул в ладоши. Из-за завеси быстро просеменила рабыня с большой глиняной чашей воды. Опустившись на колени перед столиком, она протянула чашу консулу. Кикена неторопливо омыл руки, внимательным взглядом осматривая рабыню. Затем, так ничего и не сказав, отвернулся.

— Картретское или иларнское? — спросил Крон.

— Что похолоднее.

— Картрет, — приказал Крон рабыне.

Она молча подхватила чашу с водой и исчезла за завесью. Вскоре появилась с подносом, на котором стояли кувшины с вином и кубки. Когда она наливала вино, низко нагнувшись над столиком, Кикена не преминул заглянуть ей за вырез хиторны.

— Н-да, у твоего раба вкус был ничего.

Крон молча усмехнулся. Шекро успел заменить Калецию другой рабыней.

— За благосостояние и процветание этого дома! — поднял кубок Кикена.

— За победу патского оружия! — спокойно возразил Крон.

Плуст вздрогнул, оторвал наконец взгляд от кулона на шее консула и схватился за свой кубок.

— Да, за победу! — судорожно выдохнул он. Кикена пристально посмотрел на Крона.

— Правильно, — констатировал он и выпил. Плуст громко выдохнул, обвел всех каким-то

странным, затравленным, ищущим поддержки взглядом и вдруг продекламировал:

— Как кровь, вина журчащие струи… — Он запнулся, очевидно, дальше не знал. — Струи журчащие…

Консул с немым удивлением уставился на него. Но Плуст уже молчал, снова погрузившись в отрешенность.

— Когда я слышу в стихах упоминание о журчащих струях, — пренебрежительно заметил Кикена, — мне хочется встать и помочиться.

Он отломил кусочек лепешки, обмакнул в соус и отправил в рот.

— Отличный соус! — похвалил он, дожевав. — Как-нибудь пришлю к вам своего повара, пусть возьмет рецепт.

Кикена неторопливо вытер руки, губы и повернулся к Крону всем телом. Взгляд его снова стал недобрым и тяжелым.

— Меня привели к вам, сенатор, государственные дела. Сенат требует от вас выдачи Кале-ции.

— Рабыни Калеции, — поправил его Крон.

— Да, вашей рабыни.

— Насколько мне известно, — спокойно заметил Крон, — согласно всем скрижалям, рабы являются собственностью господ, а собственность в империи неприкосновенна, если только человек, владеющий этой собственностью, не является врагом империи. Рабыня Калеция — моя собственность. Следует ли так понимать, что если Сенат требует конфискации моей собственности, то мое имя внесено в проскрипционные списки?

Что-то мигнуло в глазах консула.

— Никто не считает вас врагом империи. Сенат заплатит вам за рабыню.

Крон пожал плечами.

— Это что-то новое в решениях Сената. А завтра он не захочет купить мою виллу? Я не собираюсь ничего продавать.

Лицо Кикены потемнело.

— Послушайте, сенатор, — повысил он голос, — вы прекрасно знаете, зачем нам нужна Калеция! Она была любовницей Атрана, предводителя взбунтовавшихся рабов!

— Ну и что? Кикена взбеленился.

— Имея ее в своих руках, мы заставим Атрана сложить оружие!

— Не мелите чепухи, консул. Если, допустим, шайка разбойников захватит одну из ваших многочисленных любовниц и потребует с вас выкуп, то что они получат? Да ни ломаного звонда!

Глаза у Кикены налились кровью, на шее напряглись жилы. Ненавистью, брызжущей из него, он буквально испепелял Крона.

— Я повторяю: Сенат требует выдачи Калеции!

— Успокойтесь, Кикена, — примиряюще сказал Крон. — В конце концов, я тоже сенатор. Поэтому не вижу разницы, где будет находиться заложница — в тюрьме Сената или у меня под стражей. Пусть она останется здесь, а Сенат попробует предложить ультиматум Атрану. Но вряд ли из этого что-либо получится. Я же свою собственность терять не намерен. Тем более, — Крон попробовал спошлить, — что у меня тоже хороший вкус.

Кикена молчал. Такое предложение его явно не устраивало. Консул хотел иметь хоть один козырь в своих руках.

— Вы заставляете меня применять силу, — процедил он.

Крон весело посмотрел в глаза Кикене.

— В таком случае, вы привели с собой весьма малочисленный отряд. Чтобы с ним справиться, я даже своих стражников не позову на помощь. И вы это знаете.

Консул знал об этом. С год назад сенатор Страдон подкупил разбойничью шайку Тихони-Кровопуска для покушения на Крона. Поводом послужил памфлет, высмеивающий Страдона за противоестественное сожительство со своими рабами. Памфлет был жесткий и злой, а в Пате даже из-за более невинных проделок подсылали убийц. В ту ночь Крон, не ожидавший нападения, сгоряча уложил в несколько мгновений шестерых нападающих, а остальные поспешно разбежались. При выборах консулу удалось замять имя своего приспешника, но случай наделал в Пате много шума. Его даже сравнивали с подвигами мифологических героев, и с тех пор устраивать покушения на Крона остерегались.

— Хорошо, — Кикена побелел от ярости, — мы еще вернемся к этому вопросу…

Глиняный кубок с хрустом лопнул в его руке. Он швырнул осколки на стол, встал и, не попрощавшись, зашагал в выходу.

Плуст испуганно проводил его взглядом, затем посмотрел на Крона. Сенатор улыбался.

— Я, пожалуй, тоже пойду, Гелюций, — робко сказал Плуст. — Совсем забыл, мне надо зайти…

Глаза его бегали, он не знал, что придумать.

— В общем, у меня дела.

— Дела так дела, — пожал плечами Крон. — Прощай.

Плуст вздрогнул. Слово «прощай» дохнуло на него смертью.

— Зачем — прощай? — выдавил он из себя, заглядывая умоляющими, слезящимися глазами в глаза сенатора. — Надеюсь, мы скоро увидимся?

— Да. В Долине мертвых, — мрачно пошутил Крон.

Плуста словно хлестнули шиповыми прутьями. Он скрючился и, поминутно оглядываясь, засеменил прочь.

Крон облегченно вздохнул. Наконец-то он остался один. Теперь можно привести все свои дела в порядок.

Вошел Валург и доложил, что консул, а затем и парламентарий покинули виллу.

— Хорошо, — кивнул Крон. — Распусти стражников, но на ночь удвой караулы. Все.

Он прошел в зал, где обычно работал, вызвал Шекро и приказал разжечь очаг. Затем сел за столик и взялся за бумаги. Казалось, в жизни Крона ничего не изменилось после совещания в храме Ликарпии. Но это касалось только его деятельности как сенатора. Как коммуникатор, он пребывал в полной растерянности. Впрочем, как и все сотрудники Проекта. Все работы на планете были приостановлены, и руководство Проектом полностью перешло в руки службы безопасности Комитета. До сих пор Крон никогда детально не рассматривал свою деятельность со стороны: этическими основами вмешательства занимались теоретики Проблемного института, сами же коммуникаторы, до предела загруженные практической работой, ограничивались лишь шутливым определением коммуникаторства как своего рода миссионерства, в котором им отводилась почетная роль просветителей. Конечно, в Центре подготовки Крон проходил курс этики коммуникаторства, но одно дело поставить себя на место аборигена чисто теоретически, другое — непосредственно оказаться в его шкуре.

Рассматривая такую возможность отвлеченно, с высоты земной цивилизации, Крон и не подозревал, насколько страшным может оказаться осознание того, что за тобой наблюдают и что, возможно, на Земле кто-то посторонний, методично, как и он в Пате, проводит в жизнь свои, отличные от земных, пути развития цивилизаций. Нет, он по-прежнему верил в правоту и необходимость своей просветительской деятельности, но проводимая «бортниками» политика «своего» коммуникаторства, тайная, непонятная, выбивала почву из-под ног. Крон и представить не мог, что окажется столь неуверенным в себе. Превратности личной жизни он переносил стойко, и хотя Пильпия видела в его странной любви к Ане серьезную помеху работе коммуникатора, он умел, сцепив зубы, выполнять свой долг, не давая воли чувствам. В работу он уходил с головой, обретая в ней успокоение, хотя и не всегда оставался доволен — многое приходилось выполнять только строго по инструкциям, напрочь исключающим творческую инициативу, так что порой он казался себе биороботом с четкой узкоспециализированной программой.

Введение же службой безопасности чрезвычайного положения просто-напросто перечеркивало всю предыдущую работу, вносило в нее сумятицу, если не сказать хаос. Но еще большее смятение вызывали у Крона новые инструкции по переориентации деятельности на выявление неожиданно обнаруженного противника, слежение за ним и возможную, в случае экстраординарных ситуаций, борьбу с ним, а также хлынувший в связи с этим в Пат огромный арсенал ранее запрещенной аппаратуры наблюдения, анализа и прогнозирования и, что совсем уже было беспрецедентным, оружия. Дикой и нереальной представлялась Крону сама возможность конфронтации двух высокоразвитых цивилизаций, борющихся за будущее стоящей между ними третьей. Разумом он понимал, что если та, другая цивилизация — цивилизация «бортников» — проводит свою линию коммуникаторства тайно от землян, значит, у них другой путь, другие принципы, другая мораль, и будущее Пата они представляют по-своему.

И в то же время Крон не мог представить, что землянам и «бортникам» придется столкнуться — в том худшем варианте, который видит служба безопасности. Впрочем, столкновение уже началось. Они уже знали, что о них знали. Как ни старался, как ни искал Крон, он нигде не смог обнаружить ни одного слизня. И в этой ситуации Крон все сильнее ощущал себя неуверенным и беспомощным. Работа больше не приносила удовлетворения — каждое свое действие он невольно расценивал теперь как бесполезный патовый ход, ведущий в тупик.

Крон пододвинул к себе стопку бумаг. Большую часть он перебрал еще вчера, но сегодня утром рассыльный принес ему еще кипу от секретаря Сената Дальция Колорона, человека тихого, спокойного, обязательного до скрупулезности. Единственного, не потерявшего голову в творившемся сейчас в Пате бедламе. Когда утром рассыльный передавал Крону бумаги, у сенатора появилось грустное предчувствие, что Колорона ждет участь Архимеда. Он так же погибнет, держа в руках стило и склонившись над доской для письма, составляя очередной документ, как погиб сиракузский механик над своими чертежами.

Крон сбросил на пол перебранные бумаги.

— Это в огонь, — сказал он Шекро и взялся за бумаги Колорона.

Первым лежало донесение от посадника в Асилоне Лекотия Брана. В восторженном тоне, восхваляя самого себя и проводимую им в Асилоне политику, посадник писал о воцарившемся в стране спокойствии и благоденствии после восшествия на престол Асикрахта II. Донесение было датировано двухдекадной давностью. Больше донесений от Лекотия Брана не будет. Далеко Асилон, но и до него докатились отголоски событий, происходящих в Пате. Вчера ночью жреческий коллегиум Асилона совершил очередной переворот в стране, устранив вместе в новоиспеченным царем и посадника Пата. И если жрецы различных культов не передерутся между собой за единоличную власть, то в Асилоне сложится необычная, небывалая для истории планеты ситуация, когда власть в стране будет вершить политеистическая клика.

— Это тоже в огонь, — проговорил Крон, бросая донесение Лекотия Брана на пол.

Но следующий документ заинтересовал его. Это был подробный план хозяйственных работ по всей Патской области с подробными финансовыми выкладками. Здесь были сметы на очистку гавани, на укрепление берегов Опы от паводков и наводнений в черте города, укладку мостовых, постройку новых дорог, осушение болот, рытье каналов, постройку водопровода. Любопытным представлялся пункт об усреднении пошлин — дорожной, мостовой, за проезд по каналам.

Крон читал документ с удовольствием и горечью, восхищаясь дотошностью и скрупулезной добросовестностью, с которыми Колорон составлял его. Хорошо, но поздно, поздно… Впрочем, документ мог пригодиться в будущем. Сенатор углубился в чтение, как вдруг по ушам резанул душераздирающий крик.

— Не-ет!

Крон вскочил из-за столика и выглянул в окно. Сквозь ветки акальпий и заросли чигарника с трудом просматривались копошащиеся тела.

— Да заткни ты ему пасть! — громко прошипел кто-то.

Послышались глухие удары, чей-то сдавленный стон, кто-то вскрикнул и выругался.

— Кусается, бастурнак!

— Да мешком, мешком! Что ты руку-то суешь!

Снова зазвучали глухие удары.

— Не хочу-у! — опять донесся нечеловеческий вопль и захлебнулся в предсмертном стоне.

Крон стремительно выпрыгнул в окно и побежал к месту драки. Между деревьями в кустах стояло трое стражников. У их ног, пронзенный мечом, корчился в предсмертных судорогах старик-писец.

— Вот, — тяжело дыша, сказал один из стражников. — Как вы приказали…

Другой стражник сосредоточенно вытирал о нагрудник прокушенную руку. Третий, отведя глаза в сторону, пытался украдкой затолкнуть себе за спину какую-то тряпку, лежащую на траве. Крон подошел к нему, нагнулся и поднял. Это был сорокагектонный мешок из-под зерна.

— Где вы его поймали?

— Здесь… — сказал первый стражник.

— И для этого вам понадобился мешок?

Стражники молчали.

— Я спрашиваю, где вы его поймали?! — Сенатор яростным взглядом обвел стражников, затем повернулся к тому, который прятал мешок, схватил его за нагрудник и немилосердно затряс.

— Душу вытрясу! Где вы его поймали?

Стражник побледнел, затем посинел, голова его

начала мотаться из стороны в сторону, глаза вылезли из орбит.

— На берегу Опы, у Кайтовой мельницы, — задыхаясь, выдавил он.

Сенатор отпустил стражника, и тот рухнул на четвереньки. Кайтова мельница находилась в другом конце города. Издалека притащили… Крон посмотрел на стражников. Двое из них были белыми как мел, а третий, которого он только что немилосердно тряс, как на вибростенде, уполз в кусты, и там его выворачивало наизнанку. — Начальника стражи сюда! — крикнул сенатор и только тут заметил, что вокруг них уже собралась толпа челяди.

Валург протиснулся через толпу к сенатору.

— Эти трое, — еле сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, проговорил Крон, выделяя каждое слово, — исполнили мое приказание — убили писца. И, как я и обещал, я их награжу. Награжу по-царски.

Он перевел дух.

— Каждый из них получит по сумме, которую запросит с меня Сенат за жизнь писца. Но за то, что они поймали писца не на территории виллы и пытались заработать награду обманом, они будут доставать эти деньги голыми руками из горящих угольев по одному звонду, пока не выберут все.

Сенатор видел, как с каждым его словом лица не только виновных, но и всех слушавших его вытягивались и бледнели.

— А если кто из них откажется, то я приказываю высечь их шиповыми прутьями — по десять ударов за каждый звонд. И кто не выдержит, того похоронят вместе с наградой.

Крон замолчал и обвел всех собравшихся мрачным взглядом.

— И на будущее. Если кого-либо это не вразумит и он захочет получить от меня обещанную награду обманом, то звонды будут влиты ему в глотку расплавленным золотом!

Он круто повернулся и пошел к вилле.

— Этих троих — в подвал, а старика похоронить, — бросил он через плечо Валургу.

«Вот так мы и несем сюда разумное и доброе», — с горечью подумал он.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Город пал. Развращенный четырьмя веками беспечного существования, когда ни один внешний враг не ступил на территорию не то что города — всей Патской области, он разросся своими предместьями далеко за крепостные стены и просто не способен был обороняться. Битва при Сартонне завершилась сокрушительным поражением имперских когорт. Кикена, все-таки присутствовавший при битве, бежал в Пат и укрылся во внутреннем городе. А к вечеру в предместья Славного города вошла армия восставших рабов.

Это была их победа. И, возможно, это было их поражение. Напрочь лишенная дисциплины, опьяненная кровью и свободой, неуправляемая толпа рассеялась по предместьям и принялась грабить, убивать, жечь, насиловать. Над городом повисла пелена дыма и пепла; в единый гул дикой победы озверевших орд слились крики, звон мечей, треск пожаров. И если ни у кого из руководителей восстания не хватит разума обуздать разгул своей армии, то ночью, когда опьяневшие от грабежей и насилий бывшие рабы уснут на господских постелях в полной беспечности, всю армию вырежут поодиночке.

На последнем совещании в храме Ликарпии кто-то из коммуникаторов попытался провести параллель между восстанием рабов в Пате и восстанием под предводительством Спартака, но его быстро осадили. Если в начальной стадии, когда центральное ядро восставших составляли подымперские древорубы, между ними еще было что-то общее, то после ухода древорубов армия восставших стихийно превратилась в орду варваров. Впрочем, по мнению службы безопасности, не совсем стихийно… Поэтому последствия захвата бывшими рабами Пата становились абсолютно непредсказуемыми.

Крон пробрался в храм Ликарпии под вечер. Вчера он проводил в порту Гирона, отплывшего в Севрию под присмотром Пильпии, и неожиданно для себя обнаружил, что остался не у дел. Сенаторские полномочия и обязанности испарились вместе с паническим самороспуском Сената, а коммуникаторскую деятельность служба безопасности законсервировала.

И Крон оказался один на один с этим миром и самим собой. Просто человеком с личными неурядицами.

Весь день он старался убедить себя, что ему нет никакого дела до Аны, до того, что будет с ней. До сих пор это удавалось — он загружал себя работой сверх меры, что позволяло ему забыться. Но теперь… Лишенный какой-либо работы, освобожденный от всех обязанностей, находящийся в полной растерянности после непредвиденного поворота событий, он не мог справиться со своими чувствами, отрешиться от мыслей об Ане. Воля перестала подчиняться ему — ее никак не удавалось сжать в кулак. Он проклинал себя, убеждал, что такому слабохарактерному человеку не место в Проекте, что если уж он попал в число коммуникаторов, то, будь добр, неси свой крест, однако ничего с собой поделать не мог. Поэтому, когда Кикена заперся во внутреннем городе после бегства с поля битвы, Крон не выдержал, приказал Валургу, не оказывая вооруженного сопротивления (наемную стражу, набираемую из варваров, восставшие в таких случаях не трогали), передать Калецию лично в руки Атрану, а сам вскочил на коня и поскакал в храм Ликарпии. При выезде из города его обстреляли лучники, конь пал, и Крону пришлось пробираться к храму пешком, окольными путями, опасаясь наткнуться на какой-нибудь отряд восставших рабов.

Вначале ему показалось, что до храма победители еще не добрались. Но когда он подошел ближе, то со стороны храма Алоны повеяло запахом гари и стали слышны отчаянные женские крики. Рабам, собранным со всего обозримого мира, куда дотягивалась рука Пата, не было никакого дела до патских богов и святынь. У храма же Ликарпии стояла подозрительная тишина.

С бьющимся в предчувствии непоправимой беды сердцем Крон подошел к храму и у самых ворот обнаружил заколотого полуголого претора Алозу, лежащего за поминальным камнем жрицы Варулинии. Очевидно, дрался он отчаянно — все его тело напоминало безжалостно искромсанный кусок мяса, и только лицо осталось нетронутым.

Решительно сжав зубы, Крон ступил во дворик. Застывшим в сценах любви скульптурам на фасаде здания были безразличны и Крон, и восстание, и война, и падение Пата. Даже случись вселенская катастрофа, она не привлекла бы их внимания. Замершие во всепоглощающей любви более двухсот лет назад, они смеялись над всеми остальными человеческими страстями, стремясь на протяжении всех этих лет и во все будущие века доказать человеку своим существованием, что нет ничего прекраснее любви и что в жизни не должно существовать другой цели, кроме нее. И от этого диссонанса между красноречивой любовью статично застывших скульптур и крутящейся в ускорившемся потоке времени мясорубкой кровавой бойни в Пате становилось не по себе.

А в храме царило веселье. Словно ожили скульптурные группы у стен храма. Огромная завесь, закрывавшая ритуальный зал, была сорвана, расстелена на полу, и на ней вповалку лежали, сидели, пили, ели, развлекались, любили друг друга победители и жрицы храма. Послушницы богини Ликарпии, не находя разницы между победителями и побежденными, одинаково любезно принимавшие всех независимо от сословия, радушно встретили бывших рабов.

На Крона никто не обратил внимания. Он быстрым взглядом окинул оргию, не нашел Аны и стремглав поднялся по лестнице.

Наверху почти со всех кельниц были сорваны завеси, и вовсю крутилась та же карусель разнузданного веселья.

На кельнице Аны завесь сохранилась, Крон резко отдернул ее и застыл от неожиданности. Аны и кельнице не было. А у его ног, вверх почерневшим лицом, лежал труп сенатора Бурстия. Кровь из нескольких колотых ран на груди залила всю тунику, коржом запеклась на слипшихся светлых волосах, до неузнаваемости изменила его. Обнажились крупные зубы — он словно продолжал смеяться над Кроном, и только голубые глаза смотрели тускло, без обычного ехидного прищура.

Крон отпустил завесь и перевел дыхание. Затем взял себя в руки и зашагал вдоль кельниц, заглядывая в них. Он не успел поднять завесь над очередной кельницей, как она сама внезапно приподнялась, и оттуда выскользнула Ана. От неожиданности они оба застыли и впервые за долгое время встретились взглядами.

Кровь тяжело пульсировала в висках Крона.

— Здравствуй, Ана, — прохрипел он.

Она не отвела взгляда, глаза ее потеплели, улыбка осветила лицо.

— Гелюций… — нараспев протянула она. — Ты пришел, Гелюций…

Как будто огромная тяжесть свалилась с плеч Крона. Все уплыло в сторону, и осталась только одна она. Открытая, счастливая от встречи — такая, какой изредка приходила в снах. Словно между ними не было пропасти отчуждения.

Вдруг завесь оборвалась, и из кельницы появился полуголый, обросший давней щетиной огромный воин.

— Ты куда?! — он схватил Ану за руку. И тут его сумрачный пьяный взгляд наткнулся на Крона. А это еще кто?! — взревел воин и потянулся за мечом.

Коротким резким ударом ладони в шею Крон остановил его, и воин, икнув, растянулся у ног Аны.

Ана словно ничего не заметила. Словно ничего не произошло. Словно в этом мире были только они, только двое. Она и Крон.

— Я ждала тебя, Гелюций, — прошептала она и перешагнула через неподвижно лежащего воина.

Крон вздрогнул. Ему показалось, что под ее ногами вверх лицом лежит не здоровенный детина-воин, распахнувший в судорожном немом крике рот, а сенатор Бурстий. И она перешагнула через его труп.

Он попятился.

— Гелюций.

Лицо Аны улыбалось, светилось радостью, звало; лучились и звали к себе глаза.

И тогда Крон повернулся и сломя голову побежал прочь.

Только поздней ночью Крон вернулся в город. Над улицами стелился дым пожарищ, в отсвете пламени мелькали тени, слышались крики отчаяния и ликования — пьяный разгул победителей охватил весь город. Возле самой виллы сенатор наткнулся на два трупа: стражника и легионера. Расположение тел создавало впечатление, что погибли они в схватке между собой — трупов рабов рядом не было. Откуда-то из глубины виллы слышался хохот победителей, пьяные выкрики, треск ломаемой мебели, грохот сдираемых со стен украшений. Крон почувствовал отвращение к самому себе. Тоже мне, Марк Антоний! Побежал к своей Клеопатре, бросив всех и все…

Он ступил на порог. Во всех комнатах вперемешку лежали трупы стражников и легионеров. В одном из легионеров он узнал десятника из консульского конвоя и все понял. В сердце стало пусто и холодно. Значит, Кикена все-таки предпринял попытку отбить Калецию. В каком-то сумеречном состоянии Крон пошел по комнатам, окидывая побоище взглядом и подсознательно отмечая, что наемная стража дралась отчаянно, защищая Калецию.

И тут Крон увидел ее. Один из стражников, отбиваясь от нападавших, заслонил ее спиной. Они так и остались стоять: копье, пущенное из пращевой метательницы, пробило медный нагрудник воина, пронзило его и Калецию и глубоко вошло в деревянную стену.

Крон застыл напротив них в немом почтении перед доблестью воина. С какой же яростью он защищал рабыню, если против него пустили в ход столь неудобное в узких проходах людской оружие… Крон вдруг заметил, что руки мертвеца, заведенные за спину, туго связаны. Голова воина свешивалась на грудь, и Крону пришлось низко наклониться, чтобы заглянуть ему в лицо. Сердце его дрогнуло. Это был один из стражников, убивших писца.

Кровь ударила в лицо, словно он получил увесистую пощечину. Никогда не понять ему их психологии. Просто не укладывалось в сознании, что вчерашний мародер и убийца, не брезгующий ничем ради собственного обогащения, мог проявить такую самоотверженность. Крон отошел в сторону и чуть было не споткнулся о труп Валурга. Суровое и решительное лицо начальника стражи окостенело. Обеими руками он сжимал рукоять своего меча, наполовину погруженного в живот. Вот и еще один пример воинской чести. Самоубийство командира, не выполнившего приказа.

Безмерная человеческая тоска накатилась на Крона. Насколько же он оказался слаб и беспомощен в столь ответственный момент жизни. Он побрел не разбирая дороги. На душе было муторно и пусто. Случилось то, о чем предупреждала Пильпия. Не сумев обуздать свои чувства, он предал людей, защищавших его дом и отдавших за это свои жизни.

Крон вышел во двор и остановился. Куда идти? Да и зачем? Что он может, что он вообще представляет собой в этом мире? Рассудком он понимал, что нужно снова взять себя в руки, как брал он себя до сих пор, до этого дня, сцепить зубы, зажать в кулак свою боль и продолжать работать. А точнее, начать работу сначала. Так нужно было не только для этого жестокого мира, но и для самого себя. Чтобы Славный город Пат стал действительно славным в истинном, человеческом значении слова. И для оправдания собственной жизни… Надо было что-то делать, но сил поднять руки уже не было.

Рядом легла чья-то тень. Сенатор апатично посмотрел на нее, затем поднял глаза. Перед ним черным силуэтом в неверном отблеске пожара возник Атран. Бывший раб стоял гордо, непоколебимо, и лишь тень рваными клочьями тьмы трепетала у его ног. И, глядя на его фигуру и трепещущую тень, Крон вдруг понял, кто были те посланники, которые подговаривали рабов в Пате бежать к древорубам. И ему показалось, что не тень прыгает у ног Атрана, а кто-то невидимый дергает за нее, как за ниточки, пытаясь управлять Атраном, словно марионеткой.

— Вот я и вернулся, Гелюций, — твердо, спокойно сказал Атран, и в его руке блеснул меч.

Крон молча смотрел на него, и не было в его голове никаких мыслей.

— Как я и обещал, — продолжал Атран, — я добыл свободу своими руками. Без твоей помощи!

— Ты… видел Калецию? — вдруг спросил Крон.

Тело Атрана напряглось, угрожающе приподнялось и острие клинка в его руке.

— Замолчи! — яростно выкрикнул он.

Крон сник. Зачем он спросил?

Атран сделал шаг вперед и стал прямо перед лицом сенатора. Это был его бывший раб, но это был уже другой человек. Равный ему. А может быть, и выше, потому что здесь был его мир, его земля. Человек, который мог теперь говорить то, что раньше говорили только его глаза. Если бы не трепещущая тень…

— Ты опасный человек, — сказал Атран, и в голосе его прозвучал металл. — И потому я убью тебя. Я должен убить тебя!

— Почему?

— Потому, что ты добрый. Добрый господин. Почти из сказки для рабов, мечтающих о добром господине. Потому, что против жестоких господ рабы восстают, а ты своим существованием подрываешь их решимость!

— А когда вы перебьете всех господ, — через силу выдавливая из себя слова, проговорил Крон, — добрых и жестоких, то каким господином станешь ты?

— Никаким! — отрубил Атран. — Я сделаю так, что рабства не будет вообще!

— Это тебе Бортник подсказал?

Меч в руке Атрана дрогнул.

— Это мои мысли! — выкрикнул он. — Это мои чувства!

«Проглядел я тебя… — устало подумал Крон. — Не рассмотрел сквозь свою сенаторскую спесь. Даже уважение к тебе как к прямому, гордому человеку стыдливо прятал где-то глубоко в душе… но и только. А ты пришел. Пришел в Пат первым человеком, который понял, что истинная свобода может основываться только на равенстве всех людей, независимо от того, кто кем родился. И пусть ты думаешь, что достичь этого так просто — перебить всех господ, и все, — ты уже не только хочешь, но и действуешь. Трудно предположить, что тебе удастся обуздать свою армию, превратившуюся в орду варваров-завоевателей, сделать из соратников по восстанию единомышленников — предстоит долгая и трудная борьба за только что зародившуюся идею революционного преобразования мира. Борьба, которая будет длиться века и результаты которой тебе не суждено увидеть, если… Если тебе никто не поможет. Но кто поможет? Земляне? Бортники?»

Время вдруг стало бесконечно длинным и вязким. Крон видел, как медленно, страшно медленно поднимается в руке Атрана меч.

«Может быть, это и выход для меня», — спокойно подумал он. Для него ничего не стоило в эти растянувшиеся доли секунды сбить Атрана с ног или просто уклониться от удара. Но чем он тогда сможет оправдать себя? И он стоял под опускающимся мечом и не знал, то ли ему уклониться, то ли так и остаться на месте…

И именно в это мгновение Крон понял, что ему необходимо, что он просто обязан делать. Все личное ушло в сторону. Прецедент создан. Просветительская деятельность, которой он до сих пор занимался тут, уже неприемлема. Колесо прогресса, раскачиваемое коммуникаторами в Пате, завертелось. И чтобы оно не сорвалось с оси, давя все их начинания, необходима активная помощь. Активная и открытая, а не те строго отмеренные, дистиллированные капли, которые они с оглядкой на собственную историю цедили Пату. Другого пути нет, потому что проросли брошенные семена, и Земля теперь ответственна за их ростки. А он просто не имеет права оставить Атрана одного, чтобы наблюдать, как загасят, не дав ей разгореться, пока единственную искорку. И в конце концов именно в этом заключается его работа коммуникатора, и в сложившейся ситуации он не может оставаться в роли отстраненного советчика.

Времени уклониться уже не осталось, и тогда Крон бросился вперед на Атрана. Рукоять меча молотом опустилась на плечо, но Крон устоял. Он перехватил руку Атрана и резко дернул ее вниз.

— Ты это еще успеешь сделать, — твердо сказал Крон в горящие глаза Атрану. — Но прежде мне нужно увидеть Бортника!

— Я должен тебя убить! — Атран сделал попытку вырваться.

— Я уже сказал — ты это еще успеешь, — повторил Крон. — А сейчас мне нужен Бортник. Я должен с ним поговорить.

Он еще не знал, что именно он скажет Бортнику. Но он знал одно: не должен стать Пат ареной борьбы между землянами и «бортниками», между различными принципами развития цивилизаций, ибо в первую очередь пострадает именно Пат. Этот гордиев узел необходимо развязывать честным и откровенным диалогом. Он не знал, поможет ли его разговор с Бортником (захочет ли Бортник вообще говорить с ним!), но в необходимости расставить все на свои места хотя бы для самого себя, определить, кто же они все-таки друг другу — друзья или враги, он не сомневался. Пусть это глупо и наивно с точки зрения службы безопасности, но это — по-человечески. И в первую очередь это нужно для Пата.

— Веди меня к Бортнику.

— Я должен тебя убить… — выдохнул Атран, но в его голосе уже не чувствовалось твердости.

ТЕНИ СНА

«Si amanece; nos Vamos.»

F.Goya. Caprichos, 71.

«Когда рассветет, мы уйдем.»

Ф.Гойя. «Капричос», офорт 71.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Автостраду почему-то закрыли и пришлось пробираться в объезд. Шоссе было нашпиговано машинами, и как Гюнтер ни старался обогнать огромный желто-зеленый рефрижератор, ему это не удавалось. Стрелка спидометра подрагивала между двадцатью и тридцатью километрами в час, Гюнтер досадливо морщился, давил на клаксон, но ядовито-желтая махина продолжала, утробно урча, загораживать пол-шоссе. На подъемах урчание рефрижератора переходило в истошное завывание, из-под машины вырастало облако сизо-черной копоти, и Гюнтеру казалось, что копоть, обволакивая его «бьюик», просачивается сквозь наглухо закрытые стекла и хлопьями оседает на обивку сидений. Он еще яростнее жал на клаксон, но, похоже, остановить рефрижератор могло только что-либо радикальное, типа залпа из базуки в дизель. Либо светящийся жезл патруля охраны окружающей среды. Просто удивительно, как шофер, зная о внушительной сумме штрафа, рискнул выехать на трассу с неотрегулированным двигателем.

Как назло ни одного полицейского поста на дороге не было. Лишь когда до поворота на Таунд оставалось километров десять, Гюнтер услышал приближающийся рокот полицейского вертолета. Он облегченно вздохнул и оставил клаксон в покое. Но вертолет, вынырнув из-за деревьев пришоссейной посадки, пересек дорогу точно над рефрижератором, воздушным потоком разметав в клочья копоть, и, не снижая скорости, стал удаляться, низко летя над перепаханным полем. Преследовать рефрижератор он не собирался. Должно быть, случилось что-то из ряда вон выходящее, если полицейский патруль столь явно пренебрег своими служебными обязанностями.

Гюнтер недоуменно проводил вертолет взглядом и увидел над горизонтом в стороне закрытой автострады еще две оранжевые точки полицейских вертолетов. Тогда он протянул руку к приборному щитку и нажал на кнопку радиоавтосервиса.

По радиомаяку шла реклама нового компьютера, регулирующего подачу водно-бензиновой эмульсии и способного сэкономить владельцу до сорока процентов горючего. И только минут через пять стали транслировать автодорожную сводку.

— Вы слушаете радиомаяк автосервиса округа Брюкленд, — сообщил усталый голос диктора. — Информация для водителей автотранспорта. Сегодня во втором часу ночи на сто девяносто первом километре автострады Сент-Бург — Штадтфорд произошла крупная автомобильная катастрофа. По предварительным данным столкнулось около двухсот автомашин. Автострада перекрыта от сто восемьдесят шестого километра по двести четвертый. Водителям автотранспорта, следующим в направлениях Сент-Бурга и Штадтфорда, рекомендуем воспользоваться шоссе под номерами тридцать восемь, сорок два, пятьдесят один, пятьдесят два и пятьдесят три. Шоссе сорок девять, пятьдесят и пятьдесят четыре в настоящий момент перегружены.

— Насчет сорок девятого я и сам знаю, — недовольно буркнул Гюнтер.

Диктор тем временем сообщил сводку погоды, номера наиболее свободных магистралей округа, перечислил удобные стоянки, бензоколонки, мотели. Среди названий мотелей «Охотничьего застолья» не было. Затем по радиомаяку снова пошла реклама, и Гюнтер раздраженно выключил его.

Наконец показался поворот на Таунд. Гюнтер бросил последний взгляд на горизонт, над которым уже три оранжевые точки вертолетов растаскивали на невидимых тросах какую-то бесформенную массу, и с облегчением свернул на пустынное шоссе, обсаженное ровненькими, одинаково подстриженными акациями. Почувствовав простор, компьютер «бьюика» нарастил скорость, и машина устремитесь к Таунду. Гюнтер разблокировал боковое стекло, и оно, мягко чмокнув из герметичного паза, опустилось. Автоматически отключился кондиционер, ветер ворвался в салон и вымел из машины ощущение осевшей здесь копоти желто-зеленого рефрижератора. За первым же поворотом карликовые акации исчезли, аграрный пейзаж по бокам дороги сменился перелесками, каменистыми оврагами, болотцами, шоссе запетляло, а его пустынность еще раз подтвердила, в какую глухомань Гюнтер направляется.

На часах было без пятнадцати шесть — на рандеву с клиентом он вроде бы успевал. Черт его знает, что за клиент! Кто — неизвестно, встреча точно по времени, с условными фразами, где-то на отшибе… Похоже, что о работе частного детектива клиент имеет представление только по книжечкам из «черной серии».

Еще совсем недавно — с тех пор, как его мягко «ушли» из политической полиции, и ему пришлось открыть частное сыскное бюро и срочно переквалифицироваться в рядового добропорядочного гражданина — Гюнтер никогда бы не взялся за столь смутное дело. Усвоив на горьком опыте, что честность, из-за которой его и вышибли из политической полиции, не принесет дивидентов в частном бизнесе, он не брался ни за какие криминальные, а, тем более, политические дела. Только частная жизнь: распутывание любовных интрижек, слежка за неверными мужьями и женами, защита великовозрастных чад от дурного влияния и тому подобные дрязги семейных клоак. Он настолько втянулся в размеренную, пустую, обыденную жизнь заурядного мещанина, что в последнее время стал даже ощущать удовлетворение от такого почти животного существования. И сам не заметил, как стал похож на своих клиентов и зажил их жизнью. Вначале Элис пыталась бороться с его перерождением, потом — просто терпела. Но, в конце концов, не выдержала и, забрав сына, ушла к какому-то художнику.

И только тогда Гюнтер плюнул на свое кажущееся благополучие, полгода ничем не занимался, ждал чего-то и, наконец, дождался. Дела, от которого так и смердело криминалом. Туманного, неясного, одними намеками. Но именно такое дело и нужно было ему сейчас, чтобы забыться, заставить голову работать, а не копаться в чужих постелях.

Он сразу понял — вот оно, такое дело! - когда Монтегю после долгого, пустого разговора ни о чем принялся путанно, пряча глаза, навязывать ему клиента. Гюнтер вначале долго отнекивался от туманного предложения, пытаясь выудить из Монтегю хотя бы намек на суть дела. но Монтегю был только посредником и на самом деле ничего не знал. Поэтому, когда он в очередной раз навис над столом и принялся уговаривать взяться за расследование все теми же словами и посулами, Гюнтер сделал вид, что сломлен напором его красноречивого косноязычия и, словно нехотя, взял это сырое, даже без тени намека на то, что оно из себя представляет, дело. Как кота в мешке. Хотя было большое сомнение, что в мешке окажется именно кот.

Из-за очередного поворота слева от дороги нарастающей серой коробкой показалось приземистое здание мотеля. Гюнтер сбросил скорость, миновал пустовавшую заправочную с сиротливо стоящими под навесом автоматами и ввел машину во двор мотеля, стилизованного под средневековую корчму. На фасаде рубленым под клинопись шрифтом красовалось название:

«Охотничье застолье»

Прихватив с соседнего сидения дорожную сумку, Гюнтер выбрался из машины и посмотрел на часы. Без пяти шесть. Удивительно, но успел вовремя. Как и хотел клиент.

Между бетонными плитами, устилавшими двор автокорчмы, росла буйная нестриженная трава, что, вероятно, должно было означать запущенность и приближать воображение странствующих авторыцарей к средневековью, если бы плиты не были тщательно подметены. Слева, в стороне от крыльца, увитого плющем, стоял полосатый автодорожный столбик. На нем, поджав лапы, сидел огромный, чуть ли не с хорошую собаку, черный кот в тускло-сером металлическом ошейнике. Повернуть голову в сторону подъехавшей машины он не соизволил.

«Надеюсь, это не тот самый, которого мне собираются подсунуть в мешке», — подумал Гюнтер, забросил через плечо сумку и, проходя мимо, цыкнул на кота. Кот недобро окинул Гюнтера тяжелым взглядом зеленых глаз, пренебрежительно фыркнул и величественно отдернулся. Уже открывая дверь. Гюнтер оглянулся и увидел, что с правой подогнутой лапы кота свешивается складной зонтик. Белый, красными цветочками.

Холл мотеля напоминал харчевню. У длинного, выскобленного до желтого блеска стола сидел на табурете охотник. В серой тирольской шляпе, такой же серой замшевой куртке, узких, защитного цвета брюках и заляпанных тиной ботфортах гармошкой. Между колен у него стоял «зинзон» три кольца с темным, блестящим жиром прикладом. а на коленях, накрест с ружьем, покоилась трость.

«Как с картинки», — подумал Гюнтер. Охотник читал газету. Вернее, просто держал в руках согнутую пополам «Нортольд» и смотрел поверх нее на Гюнтера. Ему было лет сорок пять — пятьдесят, впрочем, может и больше — сухопарость мужчин скрадывает возраст. Две глубокие вертикальные складам на щеках придавали лицу надменное, немного брезгливое выражение, подчеркивая длинный унылый нос. Глубоко посаженными, до колючести прозрачными глазами, он буквально вперился в фигуру Гюнтера.

Гюнтер поморщился. Взгляд охотника вызывал неприятное ощущение, будто его царапают, отбирая пробу на профпригодность. Еще тот клиент!

Лениво окинув взглядом сумрачное помещение, Гюнтер вздохнул и неторопливо бросил:

— Да. Пожалуй, это на самом деле форпост для странствующих, страждущих, голодных и немытых… Добрый вечер.

Откуда-то сбоку из-за конторки приподнялся толстенький, лысенький, лоснящийся портье. Он одернул засаленную жилетку на мятой рубашке с черно-блестящими нарукавниками и поверх круглых с толстыми линзами очков уставился на Гюнтера. Его глаза навыкате имели ту же сферическую поверхность, что и стекла очков, и от этого казалось, что у портье четыре глаза. Только стеклянные сияли просветленной оптикой, а настоящие были подернуты мутной поволокой.

— Угодно остановиться? — спросил он и наклонил голову, будто давая удостовериться, что волоски на его розовой макушке все-таки есть. Длинные, белесые, в катастрофически минимальном количестве они прилипли к блестящей коже и были похожи на нарисованные.

— Угодно. — Гюнтер подошел к конторке и достал кредитную карточку. — Номер попрошу с ванной… Хоть, по идее, у вас здесь постоялый двор, но, я надеюсь, мне не придется мыться в лохани? Ну, и само собой — ужин. На ужин мне…

— Ванн у нас нет, — промямлил портье, раскрывая огромную затасканную книгу приезжих. Видно, банковская компьютерная сеть еще не охватила эту глушь. — Есть душ. Общий.

Гюнтер чуть приподнял брови.

— Это как — женско-мужской? — съязвил он.

Портье исподлобья глянул на Гюнтера, засопел — он, очевидно, не любил шутников, — но, промолчав, принялся усердно скрипеть шариковым гусиным пером. Надо полагать, что фирма, выпускающая перья, гарантировала натуральность скрипа. Для полного сходства с клерком начала века портье не хватало только козырька на резинке и чернильницы, но зато на маленьком вздернутом носу выступила соответствующая ретрообстановке испарина.

Сзади, не торопясь, бросили газету на стол, она зашуршала; заскрипел, освобождаясь от тяжести, табурет; приклад ружья, а затем палка, стукнули о пол, и охотник, гулко ступая ботфортами, начал подниматься по скрипучей винтовой лестнице. Портье перестал писать и проводил его индиферентным взглядом.

— Это кто? — спросил Гюнтер, когда охотник скрылся за поворотом.

Портье вздрогнул. Муть в глазах моментально растаяла. Он пожевал губами.

— Да так… Охотник из Таунда.

— Кстати, о Таунде, — заметил Гюнтер. — Вы ведь здешний?

— Ну? — насторожился портье.

— Вы можете порекомендовать в городе хорошую гостиницу? С ванной?

Пауза затянулась. Портье поднял выше очки и сквозь линзы неодобряюще посмотрел на Гюнтера. Подумав, словно взвесив что-то, он медленно, с расстановкой произнес:

— Там только одна гостиница…

Затем снова склонился над конторкой. Кончив писать, достал ключ и протянул Гюнтеру.

— Комната номер шесть, второй этаж. Если все же надумаете воспользоваться душем, спуститесь на первый.

Гюнтер подбросил ключ в руке.

— А как насчет ужина?

Портье сонно моргнул, возвращаясь в прострацию.

— Сейчас в вашем номере горничная. Закажите ей, — равнодушно сообщил он. — Ключ от машины оставите? Забрать вещи.

— Не стоит. Я пробуду у вас только ночь.

Портье пожал плечами. Гюнтер взял ключ, кивнул и пошел к лестнице. Уже на ступеньках он вдруг вспомнил о черном коте на столбике у крыльца и остановился.

— Кхм… — обратился он к портье. — Скажите, а ваш кот на цепи, это что — визитная карточка мотеля, или оригинальная реклама галантерейных изделий?

— К-какой… кот? — поперхнулся портье. Его лицо и розовая лысина вдруг стали бледно-желтыми; глаза и пальцы забегали по конторке.

— Черный. С зонтиком, — немного ошеломленно ответил Гюнтер. Такой реакции он не ожидал.

Фигура портье съежилась, осела, словно расплылась за конторкой.

— Где? — Вопрос прозвучал сдавленно и бесцветно.

Гюнтер повел головой в сторону двери.

— Шутите, — не повернув головы, проговорил портье. — Никого там нет…

Гюнтер удивленно поднял брови.

— Так уж и нет?

Он пересек холл и распахнул дверь. Черного кота с металлическим ошейником действительно не было. Автодорожного столбика тоже… Он обернулся. Портье сидел в той же позе и даже не сделал попытки посмотреть в дверь. Он печально уставился куда-то сквозь холл.

Гюнтер шумно выдохнул, мотнул головой и пошел к винтовой лестнице. Уже на втором этаже он подумал, что неплохо было бы, стоя у открытой двери, сказать: «Ну вот же он!» — и посмотреть на реакцию портье. Все мы умны на лестнице…

В номере он застал маленькую шустренькую прислугу в темно-синем мини-платье и белоснежном передничке. Спиной к двери, наклонившись над кроватью, она споро заправляла постель. Гюнтер кашлянул, но девушка и не подумала обратить на него внимание. Тогда он прислонился к двери и стал изучать узор ажурных колготок. Это оказалось более действенным средством, чем покашливание.

Девушка подняла голову и, продолжая взбивать постель, спросила:

— Вы не могли бы быть так любезны и сообщить мне, что тридцатисемилетний, несомненно опытный мужчина может найти нового в женских ногах?

«Ого! — поразился Гюнтер. — Однако, служба информации здесь поставлена на широкую ногу! Когда же это портье успел сообщить ей мои анкетные данные?»

— Это инстинкт, — усмехнулся Гюнтер. — По-вашему, в тридцать семь лет мужчина уже должен быть импотентом?

Девушка выпрямилась и уныло улыбнулась.

— Отпускник, — констатировала она. — Еще один… — Она достала из кармашка передника блокнот и карандаш.

— Что есть-то будете?

Гюнтер разочарованно вздохнул.

— Ну, скажем, для начала…

— Мяса нет, — сурово предупредила горничная. — Сегодня у нас вегетарианский день.

— Послушайте, в этом заведении у всей прислуги такая скверная привычка — перебивать постояльцев?

Девушка демонстративно возвела глаза к потолку.

— Я так понял, — хмыкнул Гюнтер, — что меня здесь будут кормить тем, что есть. Итак, что у нас на ужин?

— Бушедорский салат и жареный картофель в сметане с петрушкой, — скороговоркой отрапортовала она.

— Негусто, — вздохнул Гюнтер. — А на десерт мне, пожалуйста, рюмку ликера и… вас.

Она сделала вид, что хочет смутиться, но это ей не удалось. Тогда, гордо вскинув огромные приклеенные ресницы, она надменно отчеканила: — Людоедство у нас не практикуется, — и проследовала мимо него в коридор.

— Между прочим, — заявила она оттуда, — опытные тридцатисемилетние мужчины поступают не так!

И, независимо вихляя бедрами, поплыла к лестнице.

Гюнтер скорчил гримасу, громко сказал вслед: — Брысь! — но это не произвело никакого впечатления. Пожав плечами, он закрыл дверь и принялся переодеваться.

Вместо махрового халата в стенном шкафу висел синтетический, неприятно царапающий кожу. То ли зеленый, в крупную диагональную красную клетку, то ли красный, зелеными ромбами. Шлепанцы у кровати явно кроились на сказочных джиннов — с загнутыми носками и без задников. Гюнтер переоделся, посмотрел в зеркало и нашел, что ему, пожалуй, не хватает лишь чалмы с кривым полумесяцем и огромного тяжеловесного кольца в нос — как у арабских ифритов.

Душевая встретила его сиянием необычно сухих стен и пола. Воздух был такой же, как и в коридоре, — здесь давно никто не купался. Гюнтер провел пальцем по кафелю. Даже не холодный. Не слишком ли безлюдно в корчме? Он повесил полотенце и осторожно, чтобы не забрызгаться, включил душ. Вода с клекотом понеслась по трубе, и Гюнтер едва успел отскочить, как она, чихнув, с шумом, паром и ржавчиной выплеснулась на пол. Тогда он прислонился к стене и стал ждать.

Минут через десять в душевую вошел охотник в пурпурном халате черными драконами. В руках он сжимал трость, и Гюнтер с сарказмом подумал, что под широкими складками халата вполне мог скрываться и «зинзон». Интересно, на каком плече — на левом, или на правом?

Мельком глянув на Гюнтера, охотник аккуратно прикрыл дверь и пробормотал:

— Проклятая гостиница — кабинки сделать не догадались…

— Вы ошибаетесь. Это не гостиница, а постоялый двор, — поддержал Гюнтер.

Охотник повернулся и посмотрел на него. Немного дольше, чем следовало.

— Вы нездешний? — спросил он.

— Из Брюкленда.

— Приехали поохотиться? — Охотник безнадежно махнул рукой. — Зря. Только убьете время. Болота тут гнилые, дичь на них не живет.

— Спасибо за информацию. То же самое мне говорил приятель — он был здесь неделю назад. Но я не охотиться.

Охотник брезгливо поморщился.

— Неделю назад? — переспросил он. — Вы имеете ввиду поросшего шерстью и страшно потеющего толстяка? Так вот, о здешних болотах он не имеет ни малейшего представления, хотя постоянно и таскал с собой допотопный дробовик. По-моему, он приезжал сюда не охотиться, а пить со всеми на брудершафт и рассказывать пошленькие истории о молоденьких продавщицах в своей бакалейной лавке где-то под Брюклендом.

Гюнтер улыбнулся. Портрет Монтегю был исчерпывающ.

— Да, вы угадали. Это был Эвар Монтегю — владелец бакалейной лавки и штата молоденьких продавщиц на Атавийском шоссе.

Охотник замер, сжав в руках палку. — Подойдите ближе, — сказал он, глядя почему-то на пол. — Еще. Вот так. Вы согласны?

— Я приехал.

Охотник ждал.

— Вам нужна расписка?

— Никаких бумажек, — резко сказал охотник. — Я верю Монтегю.

— Очень приятно. Я так и передам это поросшему шерстью и страшно потеющему толстяку, когда он захочет выпить со мной на брудершафт. Но мне — мне, понимаете? — этого мало. Я хочу знать, что из себя представляет ваше дело. А там — посмотрим.

Охотника перекосило. Надменность еще больше проступила на его лице; и без того колючие глаза превратились в жгучие буравчики.

— Хорошо, — процедил он. — По словам Монтегю, вы человек порядочный… Вам предстоит найти трех грудных детей, похищенных из родильного покоя.

— Киднеппинг?

— Нет! — повысил голос охотник. — Выкупа никто не требует!

— Тогда причем здесь частный сыск? — пожал плечами Гюнтер. — Это дело полиции…

— Полиция этим занимается, — поморщился охотник. — Но толку… Прошло три месяца, и я уверен, что и через три года они будут на том же месте.

— Откуда такой пессимизм?

— Сами поймете, когда проживете в городе хотя бы неделю. Страх. Местная полиция боится. Здесь нужен посторонний человек.

Гюнтер снова пожал плечами.

— Они могут пригласить сотрудника из другого округа.

— Возможно, — согласился охотник. — Но я хочу провести собственное расследование.

— Вы имеете какое-то отношение к детям?

В глазах охотника что-то дрогнуло.

— Да. Один из них — мой незаконнорожденный сын.

Гюнтер сочувственно склонил голову.

— А почему же все-таки полиция боится этого дела? — спросил он.

Охотник вдруг резко выпрямился, побледнел и, судорожно вцепившись в трость, завертел головой. С минуту он прислушивался, по-птичьи моргая, затем переспросил:

— Что?

Гюнтер тоже прислушался, но шум душа забивал все звуки.

— Чего, или кого именно боятся полицейские? — Я уже говорил вам, — раздраженно бросил охотник, — поживете в городе, узнаете. — Щека его дернулась. — Кстати, категорически запрещаю вам вести какие-либо записи. Если хоть один человек узнает, с какой целью вы находитесь в Таунде, я не дам за вашу жизнь и пфеннига. Никакой психологической игры в детектива и преступника не будет. Вас просто сразу же уберут, даже не предупредив…

— Может, мы все-таки перейдем к делу? — оборвал Гюнтер.

Охотник одарил его долгим взглядом.

— Все, чем я располагаю, — наконец проговорил он, — находится у меня в номере в портфеле. Дверь я оставлю открытой, портфель будет стоять на стуле. Вы его откроете, тут же, не отходя от стула, ознакомитесь с документами, положите на место и уйдете. Повторяю, никаких записей…

Сквозь шум льющейся воды из-за двери донеслось неясное царапанье. На миг охотник застыл с открытым ртом, но тут же, сорвав с трости набалдашник, резко повернулся к двери. Гюнтер мгновенно сориентировался и бросился вперед.

За дверью никого не было. Только в конце коридора у самой винтовой лестницы ленивой трусцой стучал когтями по полу черный пушистый кот.

Гюнтер прикрыл дверь и обернулся. Набалдашник трости уже возвратился на прежнее место. Нет, не стилет скрывался в трости, или что-либо подобное. Палка была настоящей, цельной, только конец был остро заточен аккуратной четырехгранной пирамидкой.

— Нервы. — сказал Гюнтер. — Никого там нет…

И застыл. Точно такую же фразу произнес недавно портье.

Охотник рукой поманил его к себе.

«Чего они все здесь так боятся? — подумал Гюнтер. — Прямо-таки мотель неврастеников, начиная с портье и заканчивая, очевидно, единственным постояльцем».

— Я даю вам семь дней, — шепотом проговорил охотник. — Неделю. Если за это время ничего не выясните, то молча, никому ничего не говоря, уезжайте домой.

Он достал из кармана халата сверток.

— Здесь аванс — двадцать процентов, — пистолет и ключ от портфеля.

— Вы полагаете, что у частного сыщика нет разрешения на ношение оружия? — съязвил Гюнтер.

Охотник внимательно посмотрел на него.

— Вашим оружием в Таунде можно пугать разве что ворон, — категорично заявил он. — И еще одно: вы меня не знаете. Если понадобится, я вас сам найду.

— Если в а м понадобится?

Охотник смерил его холодным взглядом.

— Да, если мне.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Вы забыли об амортизационных расходах.

— А это только в случае удачи. Представите мне счет, и я его оплачу.

— Надеюсь, что в следующий раз мы обойдемся без условных фраз, вроде «форпоста для страждущих и немытых»? — бросил ему в спину Гюнтер.

Пурпурный халат драконами замер на пороге.

— Нет-нет, благодарю, я человек уже не молодой и стесняюсь показывать свое бренное тело. Так что вы мойтесь, а я уж потом, — проговорил он от двери и вышел.

Гюнтер пожал плечами и, наконец, позволил себе посмотреть на пол. Нечто подобное он и ожидал увидеть — не зря же охотник разговаривал с ним о деле только в центре душевой. Вокруг того места, где они беседовали, чуть заметной на белом кафеле меловой чертой был нарисован круг. Гюнтер хмыкнул, стащил с себя халат и шагнул под душ.

Возвратившись в номер, он развернул сверток. Три аккуратные пачки в банковских упаковках, миниатюрный дамский пистолет «грета» (ну, если его «магнум» — пугать ворон, то этот против кого?) и никелированный ключик.

«За неделю шесть тысяч евромарок… А, если расследование пройдет успешно, то тридцать, — прикинул Гюнтер — Не многовато ли?»

В дверь постучали.

— Минутку! — попросил Гюнтер, но ждать его не стали. Голос горничной сообщил, что ужин будет через полчаса, и тут же, удаляясь, зацокали каблучки.

Он расстегнул сумку, достал небольшой плоский, компьютер, и опустил его во внутренний карман. Затем подумал и добавил к нему идентификатор, с виду похожий на толстую авторучку. Немного помедлил, прислушиваясь у двери, и только тогда вышел.

Коридор встретил его пустотой и пылью гобеленов, настоятельно, но безуспешно пытающихся уверить постояльцев в древности мотеля. Такая унылая безвкусная декорация могла вызвать только улыбку. Слишком многого не хватало коридору для хотя бы подобия готики — высоты потолков, теряющихся во мраке, извечной замковой сырости, ниш, из сумеречной тени которых высвечивали бы мощи святых и вороненые воинские доспехи, гулкого эха шагов, таинственных шорохов, скрипов, — и поэтому никак не верилось, что за побитыми молью гобеленами кроме мышей и пауков могли бродить стенающие привидения, бряцающие костьми и цепями.

Гюнтер направился к лестнице, миновал было номер охотника и тут, изобразив на лице удивление, остановился. Дверь в номер была приоткрыта. Он бросил взгляд вдоль коридора и вошел, осторожно, чтобы не щелкнул замок, прикрыв дверь.

«Прямо как в дешевом детективе», — поморщился он.

Посреди комнаты сиденьем ко входу стоял обещанный стул с желтым, крокодиловой кожи, портфелем. Вокруг стула на хорошо натертом паркетном полу жирной меловой чертой с крошками был наведен круг. А на большом никелированном замке портфеля сияла белой краской аккуратная шестиконечная звезда.

И вот тут-то Гюнтеру стало не по себе. Подобные «штучки» ему были хорошо знакомы по службе в политической полиции. Непроизвольно захотелось отдернуть шторы, заглянуть за шкаф, под кровать… И закрыть дверь, просунув в ручку ножку стула, — иногда самое простое оказывается самым действенным. Гюнтер с трудом подавил в себе это желание. Кому он нужен? Тем более, МОССАД… Да и политические провокации так не стряпаются — их делают проще, но с расчетом на эффект. А какой может быть эффект от поимки с секретными документами частного детектива, который до этого занимался исключительно «постельными» делами?

Гюнтер перешагнул через меловую черту и вставил ключ в замок портфеля. Как и ожидалось, ничего не произошло. Ни воя сирены, ни треска двери, взламываемой агентами федеральной безопасности. В портфеле находилась обыкновенная конторская папка с наклейкой без надписи. Гюнтер открыл ее, и его брови поползли вверх. В папке были протоколы полицейского участка города Таунда. Ай да охотник! Кто же вы — маг, чародей, или сам прокурор? Впрочем, в Таунде нет прокуратуры… А было бы весьма интересно, если бы к частному детективу обратился именно прокурор! Но теперь стало ясно — почему охотник так активно возражал против записей, хотя Гюнтер не собирался их делать в любом случае. До чего же отстало делопроизводство в полиции! Словно на дворе девятнадцатый век, и никто не имеет представления об электронной аппаратуре. Смешно, но и в политической полиции к электронным досье относились с предубеждением — в Управлении целый этаж был отведен под архив, доверху забитый аналогичными конторскими папками, и Гюнтер, в свое время копаясь в бумажной пыли и исписывая горы бумаги, чуть не заработал анафилаксию. Разве что в Управлении разведки могли давно забыть о бумаге и конторских папках — но и тут у него не было особой уверенности, несмотря на то, что по роду своей бывшей работы в политической полиции ему не раз приходилось контактировать со службами контрразведки.

Гюнтер достал из кармана компьютер — комп-досье из стандартного набора промышленного шпиона, — выдвинул фоторамку и начал переносить содержимое папки на дисплей, нумеруя каждый лист прежде, чем отправить его в память.

Он уже заканчивал съемку, когда услышал в номере жалобное мяуканье. Скосив глаза, он увидел сидящего у меловой черты кота. Того самого, с металлическим ошейником.

«А вот и представитель федеральной безопасности», — не смог удержаться от улыбки. Напрасно он не заглянул под кровать. Кое-кто там все-таки прятался.

Он закончил съемку, закрыл папку и убрал фоторамку в компьютер. Затем повернулся к коту. Кот сидел на прежнем месте, прикрыв передние лапы подергивающимся хвостом, и смотрел на Гюнтера, явно ожидая подачки.

— Вот так-то, киса! — проговорил Гюнтер, пряча комп в карман.

Кот склонил голову набок, продолжая смотреть на него умильным просящим взглядом. Гюнтер развел руками, но кота это не удовлетворило. Тогда Гюнтер выставил вперед ногу, разрешая коту потереться о нее.

Кот благосклонно отнесся к такому предложению, но, едва носок туфли коснулся его, он внезапно ощерился и, вцепившись в туфлю когтями, рванул на себя. Рывок был страшен. Гюнтер знал, увлекая за собой стул, и кот, возможно, заволок бы его куда-нибудь под кровать. К счастью, в туфле что-то треснуло, и Гюнтер быстро подобрал ногу. Кот еще больше рассвирепел, раздулся вздыбившейся шерстью и прыгнул вперед. Но не долетел. Словно кто-то невидимый поймал его, скомкал и швырнул на пол, причем настолько резко и неожиданно, что кот, вопреки известной кошачьей изворотливости, шлепнулся на спину. Впрочем, он тут жe вскочил и разъярено уставился на Гюнтера. С минуту его фосфоресцирующие глаза источали бешенство, затем он фыркнул, отвернулся, брезгливо дернул лапой и, пробежав по комнате, вспрыгнул на стол, откуда махнул в открытую форточку.

Гюнтер с трудом стряхнул оцепенение и перевел дух. Ну и котик! Котик… Котище, с навыками каратэ. Он сел, морщась от боли, подтянул под себя ногу и осмотрел туфлю. Замшевый верх и каучуковая подошва (хорошо, что не кожаная или пластиковая — лежать бы ему сейчас где-нибудь под кроватью с перегрызенным горлом) были продраны насквозь. Коготочки… Счастье, что пальцы не задеты — но за растяжение связок в ступне Гюнтер ручался.

Он принялся растирать ногу, но тут его взгляд упал на меловую черту, и Гюнтер застыл, уставившись на нее. Перед глазами, как в замедленной киносъемке, на него снова прыгал кот: вытянутое в струну атакующее тело хищника неумолимо надвигалось, затем вдруг сминалось, распластываясь по невидимой преграде, и плашмя опрокидывалось рядом с нарисованным кругом…

«Только мистики мне здесь не хватало!» — разозлился Гюнтер и резко встал.

Боль в ступне согнула пополам, и он, едва не потеряв равновесие, схватился за опрокинутый стул. Застыв в неудобной позе, переждал, пока боль не утихла. Затем осторожно поднял стул и сел. Сидя, попробовал ступать на ногу. Ничего, терпимо.

«Придется покупать новые туфли, — некстати подумал он. — Вот тебе и привидения за пыльными гобеленами…»

В номере было тихо, спокойно и как-то аномально уютно. Будто ничего не случилось. Равнодушие вещей к происшествию всегда поражает человека и кажется противоестественным. Такая же глухая, ватная тишина стояла и во всей гостинице. Только в ушах все еще звенело от перенапряжения.

Нет. теперь он так просто отсюда не уйдет. Слишком много тайн. Охотник без имени, кот с ошейником, бледнолицый портье… Гюнтер поймал себя на мысли, что альбиносы всегда кажутся немного испуганными, но здешний портье уж как-то чересчур…

Он нагнулся, взял портфель и положил себе на колени. Затем снова достал из кармана комп-досье, извлек идентификатор и, соединив приборы гибким шнуром, стал снимать с ручки портфеля отпечатки пальцев. Отпечатки принадлежали двоим, и по одним комп сразу же выдал ориентировку: «Гюнтер Шлей, тридцать семь лет, частный детектив, Брюкленд». На другие отпечатки Гюнтер не задумываясь ввел в компьютер информацию: «Охотник из Таунда». На картонной папке и листах дела были отпечатки еще одного человека. Этого третьего Гюнтер, немного подумав, занес в комп-досье как «вероятного полицейского инспектора из Таунда». Формулировку можно будет уточнить потом.

Закончив, он хотел отсоединить идентификатор и спрятать в карман, но передумал. Отставил портфель в сторону, опустился на колени и на всякий случай снял с паркета отпечатки лап кота. В том месте, где кот упал на спину, идентификатор уловил слабый запах животного, и Гюнтер зафиксировал и его. Только тогда он отсоединил идентификатор, но работа на этом не закончилась. Из обшлага рукава он извлек несколько «клопов» — минимикрофонов-иголок, — настроил их на работу и стал растыкивать по вещам охотника, педантично занося номер каждого микрофона в комп-досье. Первого «клопа» он вогнал в ручку портфеля, второго — под металлический зажим картонной папки, третьего — гибкого, пластикового — в плечико пиджака охотника, висевшего в шкафу, и, Наконец, четвертого внедрил в пористый каблук одной из туфель, стоявших на подставке для обуви. Вот теперь, кажется, все.

Внимательным взглядом окинув комнату, пододвинул стул на прежнее место и поставил на него портфель. Подумал, не забыл ли чего-нибудь, и опустил в память компа собранную информацию. И, иронически посмотрев на драную туфлю, зашифровал вывод из памяти словами: «Дело о коте в мешке».

У двери Гюнтер еще раз обвел комнату взглядом и вышел, оставив дверь, как она и была до его посещения, приоткрытой. Прихрамывая, вернулся в свой номер и первым делом достал из сумки приемник и включил запись по четырем каналам, соответствующим расставленным микрофонам. Затем переложил всю аппаратуру из карманов в сумку и переобулся в гостиничные шлепанцы. В обуви без задников хромота не так заметна.

Когда Гюнтер осторожно, придерживаясь за перила, уже спускался по лестнице на первый этаж, то чуть не столкнулся с горничной. Она смерила его холодным взглядом, повернулась и застрочила каблучками вниз. Ступени даже не заскрипели, а дико завизжали; лестница заходила ходуном, словно собираясь вот-вот обрушиться.

«Картофель остыл, пропитался сметаной и стал мягким, — понял Гюнтер. — Одна надежда на бушедорский салат…»

Гостиная неожиданно встретила его глубокой подвальной темнотой. И только присмотревшись, он понял, что окна снаружи закрыты ставнями. Ужин прошел уныло, чопорно, что абсолютно не вязалось с кабацкой обстановкой гостиной, — в полном молчании и тишине, если не считать перестука столовых приборов. Канделябр с двумя свечами освещал стол ровно настолько, чтобы можно было различить блюда; колеблющееся пламя свечей должно было создавать все ту же готическую таинственность, от которой Гюнтера уже воротило. Тоской и беспросветной скукой веяло от такой ретроатмосферы. Она выглядела настолько ненатурально, что создавалось впечатление плоских театральных декораций: начни вдруг под потолком метаться летучая мышь, или в углу копошиться и сверкать глазами тот самый черный кот — в них не поверилось бы.

Против ожидания, бушедорский салат оказался вполне приличным, чего нельзя было сказать о бенедектине — ординарном, самой низкой категории, обычно применяемом домохозяйками при изготовлении тортов. Гюнтер постарался поскорее закончить ужин, кивком попрощался с охотником, сдержанно поблагодарил горничную, выполнявшую роль официантки, и поднялся к себе в номер.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Встав с рассветом, Гюнтер выпил заказанную с вечера чашку какао, расплатился, отклонил предложение портье заправить автомашину и покинул «Охотничье застолье». Над дорогой висел холодный утренний туман, выползший из болота; шины «бьюика» характерно шипели по сырому от росы асфальту, но вскоре перешли на деловой бесшумный ход — шоссе взбиралось на холм, и туман остался в низине.

Ведя машину по пустынному шоссе, Гюнтер пытался мысленно составить хоть какое-то подобие целостной картины предложенного ему дела, но ничего не получалось. Досье, на изучение которого он вчера потратил часа три после ужина, представляло собой хаотический набор словно наспех надерганных из дела листов. Половинчатые допросы свидетелей, иногда без начала и конца, иногда без середины; заключение судебно-медицинской экспертизы из явно другого дела о трупе какого-то повешенного с отрезанной после смерти рукой, вскрытой грудной клеткой, извлеченным сердцем и вырванными зубами; и почти ни слова об украденных детях и их родителях. Упоминание пола похищенных детей осталось видимо на листах, которые Гюнтеру почему-то не предоставили, а о родителях были известны только фамилии рожениц. Охотник явно чего-то не договаривал, пытаясь прикрыться сказочкой о своем незаконнорожденном сыне. Какие к черту незаконнорожденные дети — в наше время! От этого за километр несло фальшью, как от ретрообстановки мотеля «Охотничье застолье». «Кот» попрежнему оставался в мешке, но от мешка начинало смердеть.

Шоссе вывело «бьюик» на вершину холма, и оттуда открылся вид на Таунд. Расположенный в низине между окружавшими его холмами, город был подернут легкой дымкой тумана. Именно тумана, а не смога, — направляясь в Таунд, Гюнтер основательно проштудировал путеводитель и почерпнул из него, что промышленных предприятий в городе практически нет, только небольшая кожевенная фабрика, да знаменитая на весь округ сыроварня, круги сыра которой, с клеймом «Таунд чиз», лежали даже на прилавке бакалейного магазина Монтегю. Остальные предприятия были не выше кустарных промыслов.

Пока «бьюик» спускался по шоссе к городу, Гюнтер имел достаточно времени, чтобы рассмотреть его, И даже определил точку, с которой была сделана фотография для путеводителя. Таунду давно перевалило за пятьсот лет, однако он, как был, так и остался небольшим и заштатным — население и сейчас не превышало двадцати тысяч человек. Судя по путеводителю, жители Таунда очень гордились древностью города, и по специальному постановлению бургомистрата здесь не разрешалось новых построек. Впрочем. один прецедент все же имел место. Шестиэтажная коробка современной гостиницы из стекла и бетона, словно в насмешку названная «Старый Таунд», возвышалась над позеленевшими от времени крышами слепленных воедино двух — и трехэтажных домов у самого въезда в город. Несмотря на активный протест горожан, хроническое безденежье вынудило бургомистрат продать участок земли какому-то предприимчивому дельцу из Сент-Бурга в светлой надежде привлечь удобствами новой гостиницы многочисленных туристов. Однако туристы обманули ожидания бургомистрата и предприимчивого дельца и не спешили в этот богом забытый край, вечно затянутый испарениями гнилых болот.

Гюнтер перевел взгляд с гостиницы на центр города, где остроконечной башней возвышалось здание ратуши с огромным, видимым и отсюда, циферблатом старинных часов. Согласно путеводителю, у ратуши располагалась еще одна гостиница под названием «Корона» — ровесница чуть ли не первых построек Таунда. Интересно, зачем портье и мотеле солгал ему? Или хозяин «Короны» прогорел, не выдержав конкуренции со «Старым Таундом?» Шоссе спускалось с холма, деревья скрыли город, но ненадолго. Еще один поворот, и над макушками акаций неожиданно близко показались последние два этажа «Старого Таунда». Что-то необычное показалось Гюнтеру в здании гостиницы, но рассмотреть толком он не успел. Точно по центру шоссе на него, ужасающе ревя, разъяренным мастодонтом мчался мотоцикл. Шел он как на таран, и Гюнтер, не искушая судьбу, вжал «бьюик» в обочину. Будто не заметив встречной машины, мотоцикл впритирку к «бьюику» промчался по осевой, сильно наклонившись вписался в поворот и исчез за деревьями постепенно затихающим ревом. На крупе «мастодонта» сидело двое в черных, искусственной кожи, комбинезонах и таких же одинаковых, белых с красной поперечной полосой шлемах. От сумасшедшей скорости материя комбинезонов слившихся друг с другом седоков даже не трепетала, а застыла мелкой рябью, будто вырезанная из тонированной жести.

Выругавшись вслед мото-камикадзе, Гюнтер проехал по шоссе еще немного и свернул на небольшую площадку перед гостиницей. И, присвистнув от удивления, резко затормозил. Портье «Охотничьего застолья» не лгал, в Таунде действительно была только одна гостиница, поскольку то, что Гюнтер увидел перед собой, никак не могло предназначаться для жилья.

Он вылез из машины и подошел к зданию. От гостиницы остался фактически один каркас — выщербленные, загаженные разноцветными потеками стены, разбитые стекла окон; кое-где виднелись языки копоти. Но здание пострадало не от пожара. Видел Гюнтер нечто подобное в Брюкленде, когда экстремистская группировка «левые колонны» разгромила здание пацифистской организации. Но одной особенностью гостиница отличалась от разгромленной штаб-квартиры пацифистов. Потеки краски там достигали максимум третьего этажа, а здесь же стены загадили до самого верха. Причем, чем выше, тем больше, а до первого этажа достигли только потеки разбитых выше банок с краской и бутылок чернил. Создавалось впечатление, что гостиницу забрасывали сверху, быть может, с воздуха.

Гюнтер представил, как экстремисты забрасывают гостиницу камнями и нечистотами с вертолета, а еще лучше с тяжелого бомбардировщика на бреющем полете. Хотя, причем здесь экстремисты и гостиница? Он посмотрел на асфальт. Мусор давно убрали, лишь кое-где виднелись следы краски, а у самого фундамента сквозь асфальт проросла трава. Значит, прошло не меньше месяца. И еще Гюнтер увидел на асфальте рядом со своей тенью другую, меньше и короче. Кто-то неслышно подошел сзади и теперь молча стоял за спиной.

Гюнтер повернулся. Перед ним стоял невысокий плотненький полицейский в хорошо подогнанной, облегающей фигуру форме и почему-то в каске. Сапоги блестели, латунные пуговицы застегнутого по уставу до подбородка кителя и пряжка ремня сияли. Такое увидишь только в провинции. Служака. Рыжие, коротко подстриженные усы топорщились, маленькие глазки смотрели на Гюнтера неподвижным, проникающим и разоблачающим взглядом. Гюнтер непроизвольно посмотрел за спину полицейского. Мотоцикла, который бы мог оправдать напяленную каску, на дороге не было.

Полицейский неторопливо козырнул.

— Попрошу ваши документы.

Брови Гюнтера ошеломленно полезли на лоб. Он достал кредитную карточку и протянул полицейскому.

— Вы полагаете… это моя работа? — кивнул он в сторону разгромленной гостиницы.

Полицейский снова стрельнул всепроницательным взглядом, промолчал и принялся пристально изучать фотографию Гюнтера, впрессованную в пластик.

— Порядок есть порядок, гирр Шлей, — проговорил он, возвращая кредитную карточку.

Гюнтер недоуменно перевел взгляд с полицейского на гостиницу и обратно.

— Ну, если вы это называете порядком…

— С какой целью прибыли в наш город?

Брови Гюнтера вновь взметнулись. Ему стоило больших усилий сдержаться.

— С целью отдыха по случаю отпуска, — с каменным лицом съязвил он.

В колючем взгляде полицейского появилось недоверие. Минуту они молча смотрели друг на друга: полицейский — по-прежнему проникая и разоблачая, а Гюнтер — с услужливостью паяца, готового отвечать на любые вопросы. Чувствовалось, что служаку так и подмывает забрать Гюнтера в участок и там допросить по всей форме. Всех бы он пересажал.

— В таком случае, — с явным сожалением о несбыточности своей мечты проговорил полицейский, — советую вам проехать к центру города. Там есть гостиница.

— Спасибо, — кивнул Гюнтер. — Мне тоже показалось, что в «Старом Таунде» остановиться не удастся. Кстати, что здесь произошло?

Полицейский еще раз одарил его недоверчивым взглядом из-под каски. Но теперь в его глазах светился параграф устава о неразглашении служебных тайн.

— Приятного отдыха, — козырнул он, отвернулся и, чуть ли не печатая шаг, стал удаляться за здание гостиницы.

Гюнтер повертел в руках кредитную карточку, хмыкнул и опустил ее в карман. Единственная версия о происшедшем была не совсем реальной. Он представил, как оскорбленные новомодной постройкой, порочащей древность города, истинные патриоты Таунда громят гостиницу. Но, опять же, с вертолета, что ли?

Асфальт кончался сразу у гостиницы. Здесь стоял знак «двадцать», и далее шла отполированная брусчатка мостовой, затиснутая в узкий сплошной коридор разновеликих старинных домов. Шины «бьюика» дробно залопотали по брусчатке, машину стало водить из стороны в сторону, и Гюнтер, усмехнувшись, сбросил скорость. Стрелка спидометра не дотягивала до десяти. Интересно, для кого здесь поставили знак «двадцать?» Уж не для «камикадзе» ли на «мастодонтах?»

Город еще спал. Только в одном из переулков Гюнтер заметил удаляющегося прохожего в узких клетчатых брюках, длинном черном пиджаке с фалдами, цилиндре и с тростью-зонтиком. Да обогнал священника в сутане, что несколько удивило его. В последнее время многие святые отцы предпочитали не только ходить, но и отправлять службу в мирской одежде.

Центр города выглядел попросторнее. Дома здесь не налезали друг на друга, как на окраине, некоторые стояли особняком, а перед ратушей простиралась обширная площадь, такая же голая, без единого деревца, как и улицы города. В одном углу площади было припарковано штук двадцать автомашин, и Гюнтер поставил свой «бьюик» рядом с ними.

Вынув из багажника чемодан, он запер дверцу машины и огляделся. Гостиницу увидел сразу — длинное, на всю ширину площади здание слева от ратуши, трехэтажное, с узкими высокими окнами и широкими карнизами. Над двустворчатой деревянной дверью на витом штыре висело медное, изъеденное зеленью патины изображение короны. Менее древняя, но явно не этого века вывеска над дверью доводила до сведения, что гостиница находится именно здесь. Но больше всего удивило то, что в городе он не увидел ни одной световой рекламы. Ни одной газосветной трубки на вывесках многочисленных магазинов, лавочек, кафе, погребков. Похоже, старину здесь чтили и усиленно блюли.

Он направился к дверям гостиницы, и тут из почти незаметного переулка на площадь, приглушенно рокоча, выполз оранжевый жук уборочной машины. Гоня перед собой обширный ком пены, машина поползла по площади, оставляя после себя мокрую полосу чистой брусчатки. Гюнтер остановился и с минуту наблюдал за ее работой. Даже стоянка автомашин не создавала столь разительного контраста времен.

Миновав деревянный короб тамбура, Гюнтер открыл внутреннюю дверь гостиницы и услышал мелодичный звон колокольчика. Чистый звук, не стихая, висел в воздухе. Гюнтер задержался, послушал и, уже стоя в фойе, еще раз открыл и закрыл дверь. Звон колокольчика повторился.

— Доброе утро. Нравится?

За стеклянной конторкой сидел ночной портье — молодой человек, светловолосый, аккуратно подстриженный, в легких, без оправы — одни дужки и стекла — очках, в темном костюме и при галстуке. Свет от настольной лампы со старомодным матерчатым абажуром освещал только небольшой квадрат стола перед ним и раскрытую книгу, от которой он оторвался, чтобы поприветствовать гостя. Портье смотрел на Гюнтера и приветливо улыбался. Улыбка и открытый взгляд сквозь мягко отблескивающие стекла очков располагали к себе.

— Нравится, — легко согласился Гюнтер. — Доброе утро.

— Этому колокольчику сто два года. Он из чистого серебра. Тогда такие еще делали, — с гордостью сообщил портье.

Он заложил страницу закладкой, закрыл книгу и отодвинул в сторону.

— А нашей гостинице более пятисот.

«Она из настоящего булыжного камня, — продолжил про себя Гюнтер. — Тогда он еще был». Он вспомнил фасад гостиницы. Судя по архитектуре в столь седую древность здания верилось с трудом.

— Конечно, она много раз перестраивалась, — словно уловив недоверие гостя продолжал портье. — Непосредственно этому зданию сто восемьдесят семь лет. Его возвели на месте старой деревянной гостиницы, сгоревшей от пожара. Существует нечто вроде легенды, будто гостиницу приказал поджечь принц Уэстский — так сказать, в чисто гигиенических целях. По преданию, когда он остановился здесь, его сильно искусали клопы. Но, к сожалению, документально это не подтверждается.

Гюнтер поставил на пол чемодан и протянул портье кредитную карточку.

— Что не подтверждается? Наличие клопов?

Портье весело хмыкнул.

— И это тоже. Надолго к нам?

— Посмотрим, — неопределенно пожал плечами Гюнтер. — Хотя, думаю, несмотря на мою дилетантскую любовь к старине, больше недели я здесь не выдержу.

— В отпуске? — уточнил портье.

— Да.

— Предпочитаете двухкомнатный номер?

— Достаточно и однокомнатного. Но непременно с ванной. Надеюсь, у вас такие есть?

— Минутку.

Портье достал из ящика стола книгу приезжих, полистал.

— Сразу видно, что вы ночевали в мотеле «Охотничье застолье»… — мимоходом констатировал он. — Вам повезло. Номер двадцать шестой. Такой, какой вы хотите, однокомнатный и с ванной.

Портье повернулся к доске с ключами, снял с гвоздя нужный и положил на стойку перед Гюнтером. Затем принялся писать в книге приезжих. Банковского компьютера не было и здесь.

Гюнтер с любопытством посмотрел на ключ. Большой, старинный, с двумя замысловатыми бородками, он сидел на одном кольце с медной, потемневшей от времени грушей. На разграфленной на пронумерованные квадраты доске осталось всего шесть ключей. К удивлению Гюнтера гостиница не пустовала. Он взял ключ и чуть его не выронил. Груша оказалась литой. В кармане не поносишь…

— Я смотрю, постояльцев у вас предостаточно.

— Да, — согласился портье, возвращая кредитную карточку. — В этом месяце как никогда. Просто диву даемся.

И тогда Гюнтер, добродушно улыбаясь, стараясь придать словам шутливый тон, сказал:

— Поневоле задумаешься, кто разгромил отель «Старый Таунд».

Он ожидал увидеть замешательство, услышать невразумительное бубнение, наподобие бормотания портье из «Охотничьего застолья», или просто наткнуться на отчужденное молчание, как с полицейским на шоссе. Ничего подобного. Портье рассмеялся:

— «Старый Таунд» обанкротился полгода назад.

Гюнтер удивленно поднял брови. Портье определенно нравился ему все больше и больше.

— Надо понимать: до того как?..

— До того.

— Тогда зачем было громить?

Улыбка внезапно исчезла с лица портье, и он внимательно посмотрел в глаза Гюнтеру.

— Просто жители Таунда очень любят старину и свой город, гирр Шлей, — проговорил он.

Тут же улыбка вновь заиграла на его губах, а взгляду вернулась приветливость радушного хозяина.

— Ваш номер угловой, на втором этаже, слева по коридору. Я сейчас позвоню горничной, она приготовит постель. Можете ей заказать завтрак, его доставят из соседнего ресторанчика. Наценка — десять процентов.

Гюнтеру захотелось расшаркаться, как на аудиенции, — столь вежливо ему дали понять, что разговор окончен. Прямо министр внешних сношений за конторкой портье. Он кивнул и, так и не рискнув опустить ключ в карман, поднял чемодан и направился к лестнице. Спиной он почувствовал, как портье снова пододвинул к себе книгу и раскрыл ее. Судя по обложке, книга не относилась к развлекательному чтиву, типа детектива, хорошо разгоняющего сон во время ночного дежурства. Кожаный переплет, местами поеденный мышами и временем, с практически стертым серебряным тиснением, из которого Гюнтер скорее разгадал, чем разобрал, изображение креста, — наводил на мысль о монастырских библиотеках, инкунабулах, прикованных к стеллажам пудовыми цепями, монахах-переписчиках и о средневековых наказаниях за порчу или кражу библиотечного имущества, начиная с денежных штрафов и заканчивая отчленением различных частей тела, в том числе и головы. Исходя из состояния книги, портье заслуживал последнего.

Гостиница действительно оказалась древним сооружением, и портье не обязательно было это уточнять. Без всякой помпезности и откровенной подделки под средневековье — никаких гобеленов, сочащихся сыростью стен и прочих атрибутов. Сплошное дерево — целый лес прямых квадратных стоек, торчащие из стен концы балок, перекрытия крест-накрест, дощатый настил полов. Скудный свет редких электрических светильников, отражаясь от потемневшего дерева, создавал загадочный золотистый полумрак, как на картинах старых мастеров. Единственное сходство между мотелем и гостиницей — это скрип ступеней. Но если в мотеле ступени заходились визгом специально высушенного дерева, то здесь они стонали ревматической болью времени. Играя на пристрастии обывателя к старине, хозяин гостиницы заодно экономил на ремонте и электричестве.

Пройдя по коридору второго этажа мимо многочисленных закутков и небольших коридорчиков перед дверьми номеров, в последней из ниш, как раз напротив своего номера, Гюнтер увидел застекленный шкаф пожарного крана и висевший рядом огнетушитель.

«Надо понимать, это вместо рыцарских доспехов, — усмехнувшись, подумал он. — Или против ревностных поборников радикальных гигиенических мер.

Дверь комнаты была приоткрыта, он толкнул ее рукой и от неожиданности застыл на пороге. Похоже, то, что он увидел в комнате, грозило стать для него дежурной картинкой местных гостиниц. Спиной к двери, нагнувшись над кроватью, маленькая горничная, копия прислуги из «Охотничьего застолья», заправляла постель.

Флиртовать почему-то не хотелось, но он все же осторожно, чтобы не шуметь, поставил чемодан под стенку, а сам, как и в мотеле, прислонился спиной к филенке и уставился на ноги горничной. Чутье, конечно, у женщин удивительное. Продолжая заправлять постель, она повернула голову.

— Нравятся? — спросила она игриво и, подбив подушку к изголовью, плечами поддернула миниплатье так, что оголила практически все колготки.

Гюнтер окаменел. Горничная оказалась точной копией прислуги из мотеля. Вплоть до голоса и лица.

Горничная выпрямилась и повернулась, кокетливо прищурив глаза. Но, натолкнувшись на застывший взгляд Гюнтера, сразу потускнела и приняла сугубо деловой вид. В руках вышколенно быстро появились блокнот и ручка.

— Завтракать будете?

Гюнтер молча смотрел на горничную. Просто мистика какая-то. Если бы не обстановка номера, можно было предположить, что он по какому-то заколдованному кругу вернулся в мотель.

— Так вы будете заказывать, или нет? — передернула плечами горничная. Под его взглядом она явно чувствовала себя неуютно.

Гюнтер встряхнулся, отгоняя наваждение.

— На завтрак у вас бушедорский салат, не так ли? — полуутвердительно, севшим голосом спросил он.

Горничная недоуменно повела бровями.

— Если вы так хотите…

И вдруг в ее глазах заиграли веселые искорки, и она от души рассмеялась.

— А я-то думаю, чего он как кукла деревянная? Бушедорский салат!.. Сестричка его в мотеле кормила!

«Сестричка? — не понял Гюнтер. Какая сестричка? — и тут до него дошло. — Близнецы! Господи, как все просто».

Он захохотал вместе с горничной.

— Отшила?! — давясь смехом, воскликнула она.

От смеха Гюнтер не смог ответить и только махнул рукой.

— С нее станется… Не ты первый!

Наконец они перестали смеяться и только весело смотрели друг на друга.

— Как тебя зовут? — спросил Гюнтер.

— Линда… — Горничная подмигнула. — Ну, так что будешь заказывать?

Спасибо, но завтракать здесь я не буду, — все еще улыбаясь проговорил он. — А вот ужинать я хочу в номере…

Гюнтер склонил голову набок и прищурился.

— … С тобой.

Горничная фыркнула и ловко проскользнула мимо него из номера. И уже там, повернувшись, снова подмигнула и быстро застучала каблучками по коридору.

— Газеты мне принеси! — бросил вдогонку Гюнтер.

Так и не дождавшись ответа, он закрыл дверь и осмотрелся. Судя по мебели, ему достались апартаменты принца Уэстского: массивный письменный стол у окна, наполовину задернутого тяжелыми непроницаемыми шторами багрового бархата, два огромных царственных кресла, журнальный столик с витыми ножками, большой резной шкаф, вызывающий почему-то ощущение, что в толще его дубовых стенок усердно трудятся древоточцы. Но наибольшее впечатление производила кровать, занимавшая чуть ли не половину номера, — гигантская, с розовым шелковым балдахином и свисающими золотыми кистями.

Первым делом Гюнтер сильнее раздернул шторы. Из окна открывался вид на площадь, крышу соседнего дома и переулок, в который прямо под окном вползала, закончив работу, уборочная машина. По мокрой брусчатке площади прогуливалось несколько голубей; один из них нагло топтался на крыше «бьюика». Гюнтер распахнул створки окна, и тотчас с широкого карниза, шумно хлопая крыльями, сорвалась стая голубей. Вспугнутый с «бьюика» голубь оставил на крыше метку помета и спланировал на мостовую. И тут же на противоположном конце площади часы на ратуше стали бить семь утра.

Гюнтер раскрыл дверцы шкафа и распаковал чемодан. На прикроватной тумбочке он обнаружил плоский блок дистанционного управления телевизором и удивленно огляделся. Телевизора в номере не было. Повертев в руках блок, нажал кнопку включения и первый канал. Лампочка на блоке загорелась, но больше никакого эффекта не последовало. Тогда Гюнтер взял бритвенные принадлежности и зубную щетку и открыл дверь в ванную комнату.

Ванная комната оказалась под стать номеру. Изразцовый кафель на стенах и полу, большое, окаймленное бронзовыми завитушками зеркало над широким умывальником и огромное вместилище самой ванны, рассчитанное явно даже не на двоих, а на троих. Два крана головами грифонов наклонились над ванной. Ради любопытства Гюнтер открыл один — пасть грифона разверзлась, и из нее, клекоча паром, хлынула струя воды.

Раскладывая вещи на полочке под зеркалом, сквозь шум воды Гюнтер услышал из комнаты чей-то мужской голос Немного удивившись, он завернул кран и вышел. Кто-то отодвинул тяжелую штору, закрывавшую всю стену у окна, открыв висящий на стене сверхплоский метровый экран телевизора. Диктор с экрана вкрадчивым голосом вещал сводку последних новостей. На журнальном столике рядом с блоком управления лежала стопка свежих газет.

Он усмехнулся и выключил телевизор. След горничной уже простыл, и Гюнтер, оценив оперативность, с которой ему принесли газеты, невольно задумался о ценах в гостинице и о том, что, может быть, аванс, выданный ему охотником, не так уж и велик. Впрочем, в случае удачи он предъявит охотнику счет за гостиницу.

Гюнтер взял газеты и сел в кресло. К сожалению, ничего о Таунде в газетах он не нашел, а местной прессы, похоже, в городе не существовало. Зато во всех газетах были помещены пространные репортажи о катастрофе на автостраде Сент-Бург — Штадтфорд. Писалось, что видимость была прекрасной (светила почти полная луна), загруженность автострады не превышала нормы, приводились странно однообразные показания свидетелей (все как один утверждали, что у них внезапно погасли фары и отказали тормоза). «Глобже» несла по этому поводу какую-то чушь о летающих тарелках, а «Нортольд» приводила показания одного из свидетелей, доставленного после катастрофы в психолечебницу (кстати, оказавшегося жителем Таунда), о том, что над местом автокатастрофы он видел в свете луны летящий клин голых ведьм на метлах.

Гюнтер досадливо поморщился. Проделками «зеленых человечков» и нечистой силы можно было объяснить все, в том числе и варварский погром гостиницы «Старый Таунд». Он бросил газеты на столик, посмотрел на правую ногу, пошевелил пальцами. Боли практически не чувствовалось. Хорошо, что утром он перетянул стопу эластичным бинтом.

«Интересно, — подумал он, разглядывая разодранную туфлю, — стоит ли предъявлять охотнику счет за покупку новой обуви?»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В половине девятого, разузнав у дневного портье, что ближайший ресторанчик находится в проулке за углом, Гюнтер вышел из гостиницы. Через плечо висел фотоаппарат, глаза закрывали солнцезащитные очки. Шаблонно выглядевшему туристу всегда легче поверяют сплетни, особенно, если он при этом улыбается, изумляется и отпускает восклицательные междометия. Из аппаратуры он не взял с собой ничего, только воткнул в лацкан пиджака пятого «клопа», предварительно включив в приемнике запись еще одного канала. И зачем-то сунул во внутренний карман пистолет. Обычно он не брал с собой оружия — прозаические дела сыскного бюро до сих пор требовали применения разве что кулаков, да и то редко. Но сегодня, сам не зная почему, он изменил своему правилу. Долго думал, брать или не брать, и все же, пожалев, что не захватил из дому заплечную портупею, сунул пистолет в карман. Причем почему-то не свой зарегистрированный «магнум», а «хлопушку» охотника.

Ресторанчик с вывеской «Звезда Соломона» он нашел быстро. Можно было и не спрашивать портье — план города в путеводителе был настолько хорош, что Гюнтер, досконально изучивший его, теперь прекрасно ориентировался в, казалось бы, запутанных улочках. Размещался ресторанчик в невзрачном двухэтажном здании на первом этаже: с десяток, не более, столиков под белыми скатертями, раздвинутые тяжелые шторы на окнах (похоже, что здесь все помешались на тяжелых шторах), — все говорило о том, что хозяин усиленно старается поддержать реноме ресторана, хотя по современным меркам в помещеньице места не хватало даже для кафе. У стены вместо музыкального автомата стояло старенькое пианино, но тапер отсутствовал.

Зал ресторанчика пустовал, только в углу за столиком сидел неопределенного возраста грузный мужчина с опухшим небритым лицом, в войлочной бесформенной шляпе с опущенными полями и такой же войлочной поношенной куртке. Неторопливо потягивая пиво из огромной глиняной кружки, он бессмысленным взглядом смотрел в зал.

Гюнтер сел через столик от посетителя в пол-оборота к окну. Тотчас появилась официантка в сверхскромном черном платье, белом передничке и чепце — кажется, чепцы и переднички у прислуги в городе были столь же обязательны, как и тяжелые шторы на окнах. Гюнтер заказал овощное рагу и, бросив взгляд на мрачного мужчину, пиво.

Расчет оказался верным. Стоило на столике появиться кружке, как бессмысленный взгляд единственного посетителя переместился на Гюнтера, ожил, и его обладатель принялся с неприятной настойчивостью рассматривать Гюнтера.

Как и положено туристу в подобной ситуации, Гюнтер заерзал на стуле, затем изобразил на лице робкое недоумение и кивнул. Мрачный посетитель тяжело поднялся, прихватил с собой кружку с пивом и стал пробираться к его столику, опираясь на легкую трость, очень похожую на трость охотника. На фоне одежды и грузной фигуры трость выглядела неуместной — здесь более к месту был бы сучковатый, отполированный руками посох. Бесцеремонно опустившись на стул напротив, он грохнул кружкой о стол, расплескав пиво.

— Жиль-Берхард Мельтце, — сипло выдавил он, одарив Гюнтера сумеречным взглядом. — Скотопромышленник, как у вас говорят. А у нас — пастух!

Слово «пастух» он почему-то выдохнул зло, с ударением, и отхлебнул пива.

— Един во всех лицах…

— Гирр Шлей, — корректно представился Гюнтер и поднял кружку в знак приветствия.

Скотопромышленник, он же пастух, снова одарил его тяжелым взглядом. Словно муху прихлопнул.

— Брось, приятель, этих гирров, — прогудел он. — С души воротит… Шлей. Для меня ты просто Шлей. А я тебе Мельтце. Если хочешь, дядюшка Мельтце. В отпуске?

Гюнтер кивнул.

— Чего сюда занесло? Поглазеть на старину? На наши благословенные богом места?

— Да так… — неопределенно пожал плечами Гюнтер. — Провожу отпуск на колесах. Решил недельку побыть у вас. Город необычный, хочется посмотреть.

— Поглазей, поглазей… — сумрачно протянул Мельтце и неожиданно жестко закончил: — Больше не захочешь!

Он залпом допил пиво, повертел пустую кружку в руках, зачем-то посмотрел в нее и, обернувшись, крикнул:

— Тильда, еще пива!

Официантка заменила кружку, но пить он не стал. Охватив ее ладонями, неожиданно перегнулся через стол к Гюнтеру, заглядывая ему в глаза расширенными зрачками.

— Думаешь, я на самом деле пастух? — Он дернул плечами. — Из-за одежды?

Столь же неожиданно Мельтце отпрянул назад.

— Ну, есть у меня две фермы — в наследство достались. Так я их в глаза не видел! Арендуют их у меня, овец там держат… А я овцу от барана не отличу!

Мельтце двумя руками поднял кружку и жадно хлебнул. Кадык на шее прыгнул верх и долго не опускался — было слышно, как пиво лавиной скатывается по горлу в желудок.

— Тогда зачем вы это носите? — невинно спросил Гюнтер.

Зачем?! — Мельтце яростно расправил плечи, но тут же, словно чего-то испугавшись, сник, стушевался и отвел глаза в сторону.

— Зачем… Попробуй, не носи…

Он опять, но уже брезгливо, пригубил кружку.

— Один попытался не носить, — сумрачно продолжил он, — так на веревке закачался… И сердце ему вынули, и руку отрезали…

«Лист номер двадцать три из другого дела», — отметил про себя Гюнтер. Разговор начинал принимать любопытную окраску.

— У вас что здесь — рэкет процветает? Мельтце невесело хмыкнул.

— При чем здесь вымогательство. Они… Впрочем тоже вымогают. Но не деньги!

Он сдавил ладонями кружку с такой силой, что казалось, она лопнет.

— Представь: является к тебе ночью при луне голая смазливая — прямо, хоть в постель тащи! — но у тебя от ее прихода мороз по коже, словно из могилы холодом веет, и никаких желаний к ней, только волосы на голове дыбом. Стоишь, клацаешь зубами, а она бросает тебе под ноги этот войлочный хлам и ангельским голоском вещает: — «Мельтце, с завтрашнего дня ты пастух. Вот тебе одежда. Носи, не снимая». И все. И со смехом улетает. А ты стоишь на ночном холоде, выбиваешь зубами дробь и благодаришь бога, что все кончилось. А потом одеваешь хлам на себя и носишь, И не снимаешь… Даже шляпу боишься снять.

Пока он говорил, чувствовалось, что на него нисходит успокоенность — отрешенная, подавленная покорность судьбе. Голос становился тише и глуше и под конец вообще стих, руки отпустили кружку и теперь только машинально ее оглаживали. Мельтце заглянул в кружку, шумно втянул носом воздух и неторопливо отхлебнул.

— Да… — неопределенно протянул Гюнтер. — А мне говорили, Таунд — благодатное местечко…

— Благодатное? — переспросил Мельтце. Он снова посмотрел в глаза Гюнтеру. — Было. Было благодатным. Даже более того — полгода назад его посетила божья благодать. По крайней мере так утверждал отче Герх. Иконы в церкви плакали, во время службы под куполом витали херувимы и под неземную музыку — органа в церкви отродясь не было — пели, доводя верующих до экстаза. А когда аптекарь Гонпалек стал насмехаться над чудесами в церкви, объясняя их лазерной светотехникой и психотропным воздействием, его так скрутило после анафемы отче Герха, что ни один врач не мог помочь. Только когда Гонпалек вознес богу покаянную молитву и на коленях поцеловал распятие в церкви, его отпустило. А потом… Потом божья благодать покинула город. И пришли э т и…

С улицы послышался звук мотоциклетного мотора, и Мельтце осекся, переведя взгляд на окно. Руки его снова судорожно вцепились в кружку.

Звук мотора нарастал, затем к нему присоединился второй, и когда тарахтенье перешло в громоподобный треск, возле окна остановилось два мотоцикла. Марки мотоциклов определить было невозможно — во всяком случае это были не «мастодонты» фирмы Асахи, подобно встреченному Гюнтером утром. Что-то более легкой модификации, к тому же со снятыми кожухами, крыльями и щитками и без глушителей. Одни скелеты, а не мотоциклы. Лишь четверо седоков напоминали утреннюю встречу. В таких же черных кожаных комбинезонах и полностью закрытых, как у астронавтов, шлемах.

Взревев напоследок, как мифические драконы перед кончиной, мотоциклы заглохли. Седоки неторопливо слезли с них и сняли шлемы. И Гюнтер с удивлением отметил, что вели мотоциклы девушки, а на задних сиденьях сидели ребята.

— Черт их сюда несет… — неожиданно побледнев пробормотал Мельтце, вскочил и лихорадочно зашарил по карманам. Бросив на стол мятую евромарку, он с неожиданной для его грузного тела прытью выскочил из ресторанчика.

В окно было видно, как тень «дядюшки Мельтце» метнулась от дверей в противоположную от мотоциклистов сторону, но они не обратили на «пастуха» никакого внимания. Обыкновенные девушки и парни, ничем не отличающиеся от своих сверстников во всех городах Европы — неясно, чем они могли так напугать местного «скотопромышленника». Открытые молодые лица, чистые и светлые со свойственным юности легким выражением собственной исключительности. Вот такие мы есть, и не мы должны воспринимать ваш мир, а мир должен принимать нас. Их легко было представить в многочисленной толпе демонстрантов, размахивающих транспарантами и скандирующих антивоенные лозунги. И с такой же легкостью они вписывались в ряды молодчиков, разгоняющих эту же демонстрацию. Учитывая фашистский крест, болтающийся на шее одного из парней, легче было представить последнее.

Они вошли в ресторанчик и сели за крайний столик. Все же небольшой нюанс, не сразу бросающийся в глаза, выделял эту компанию среди множества им подобных. По тому, как независимо держались девушки и несколько скованно, на вторых ролях, вели себя парни, создавалось необычное впечатление, что верховодила среди них женская половина.

Подошла официантка и молча остановилась у их столика. Лицо ее было почему-то каменным, смотрела она поверх голов. Одна из девушек что-то сказала сидевшему рядом парню, и тот повернулся к официантке.

— Махнем ночью с нами? — предложил он.

— Как вчера? — ровным голосом, спокойно, не меняя позы, переспросила официантка.

— Угу.

— Опять голыми носиться на мотоциклах при луне, а потом вы сожжете на костре мое платье? — все также в пространство над их головами проговорила официантка.

— Не строй из себя святую непорочность, — брезгливо процедила вторая девица.

Официантка посмотрела на нее холодным взглядом.

— Мое жалование не позволяет мне каждую ночь выбрасывать по шестьсот евромарок.

Девица поморщилась и подтолкнула локтем парня. Тот с суетливой поспешностью достал из кармана несколько мятых бумажек и положил на стол.

— Ну, так как? — снова переспросила девица.

Официантка неторопливо, с достоинством взяла деньги, разгладила, пересчитала и, вернув одну банкноту, остальные спрятала в карманчик передника.

— Заказывать что-нибудь будете? — не меняя тона, спросила она.

За столом молчали, смотря на лежащую банкноту. Наконец первая девица взяла ее за уголок и, достав зажигалку, подожгла.

— Всем драконью кровь, — процедила она. — И тебе тоже.

Официантка ушла и через минуту вернулась, неся на подносе четыре высоких бокала с чем-то густо черным, белесо дымящимся, как парами соляной кислоты. Она расставила бокалы на столе и опустила в них соломинки.

Девица взглядом пересчитала бокалы, надменно вскинула брови и вопросительно посмотрела на официантку. Официантка спокойно встретила взгляд.

— Смотри, девочка… — зловеще протянула девица.

Официантка независимо дернула плечом и ушла.

«Похоже, в Таунде молодежь игре в политику предпочитает игру в мистику, — отметил про себя Гюнтер. — А если пристегнуть сюда тарабарщину «дядюшки Мельтце», то и не только молодежь…» И тут он впервые подумал, что дело о похищении младенцев может быть напрямую связано с подобными «игрищами». Иначе, зачем охотнику рисовать меловые круги?

Волна мистики в последнее время захлестнула страну. Невесть откуда взявшиеся колдуны, ведьмы, астрологи и новоявленные алхимики открывали конторы и лавочки, вовсю торгуя волшебными талисманами, приворотными зельями, рукописными заговорами и наговорами, предсказывали судьбу, гадая по картам, кофейной гуще и с помощью ЭВМ, вызывали демонов и духов, создавали тайные и явные общества поклонения Сатане, Вельзевулу и прочим князьям тьмы иже с ними… А в Таунде, чудом сохранившемся архитектурном заповеднике средневековья, волна мистицизма могла подняться на небывалую высоту.

Любопытно было бы послушать, о чем там говорят эти четверо, но Гюнтер уже закончил завтракать и почти допил пиво. Заказывать еще одну кружку ему не хотелось — впереди целый день. Поэтому, припомнив, как расправлялись с соглядатаями в средневековых трактирах, он положил деньги поверх счета и вышел из ресторанчика.

На улице Гюнтер остановился, вспоминая, где по плану находится обувной магазин. Вроде бы направо в переулке, Праздно, с любопытством туриста оглядывая дома, свернул в переулок и оттуда бросил взгляд на ресторанчик. С другой стороны дома на вывеске ресторанчика рядом с его названием «Звезда Соломона» красовалась и сама звезда. Она как две капли воды повторяла звезду на портфеле охотника.

«Вот даже как… — подумал Гюнтер. — Запомним, чтобы в следующий раз не путать ее со звездой Давида».

Кривая улочка привела его к маленькому одноэтажному домику с голубой штукатуркой, стиснутому двухэтажными, серого камня, домами. Сквозь единственную, большую, зеркально чистую витрину просматривалось все помещение магазина с рядами обуви, стоящей на легких кронштейнах вдоль стены, тремя или четырьмя пуфиками, подставками для обувания с наклонными зеркалами и одним большим зеркалом во весь рост у боковой стены. По неброской надписи на стеклянной двери «Обувь фру Баркет», можно было предположить, что конкуренты у фру Баркет в городе отсутствуют.

Гюнтер открыл дверь, звякнул колокольчик, и на его звон из подсобки вышла, очевидно, сама хозяйка магазина, невысокая полнеющая женщина в деловом джинсовом платье.

— Доброе утро, — воссияла она рекламной улыбкой губной помады и зубной пасты. — Желаете приобрести обувь? На какой сезон?

Взгляд ее скользнул по Гюнтеру и профессионально остановился на обуви, и ему непроизвольно захотелось наступить самому себе на носок разодранной котом туфли.

— Что у вас произошло? — не отрывая взгляда от обуви, спросила фру Баркет. Улыбка медленно покидала ее лицо.

— Да вот… За проволоку зацепился, — попытался объяснить Гюнтер, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Фру Баркет молчала, по-прежнему глядя на разодранную туфлю. Взгляд ее стал неподвижным, словно остекленевшим. Улыбка окончательно покинула лицо.

— У вас не найдется пары летних туфель, примерно таких же? — попытался вывести ее из прострации Гюнтер.

Фру Баркет наконец подняла голову. Взгляд неожиданно оказался холодным и испуганным.

— Выбирайте, — неприязненно сказала она и отступила на порог двери в подсобку.

Чувствуя на себе настороженный взгляд хозяйки магазина, Гюнтер нашел точно такие же туфли, примерил.

— Сколько с меня?

— Двенадцать евромарок.

— Я могу оставить старые туфли здесь?

— Нет-нет! — неожиданно быстро, даже испуганно выпалила фру Баркет. — Только не у меня! Забирайте с собой.

Гюнтер сложил порванные туфли в коробку и достал деньги, чтобы расплатиться. Когда он протянул их, хозяйка магазина отступила от него еще дальше в подсобку.

— Положите возле кассы.

— Но у меня нет точно двенадцати.

— Оставьте сколько есть! Хоть десять! — В голосе фру Баркет прорезались истерические нотки. — Хоть ничего!

Гюнтер положил пятнадцать и, зажав коробку с обувью под мышкой, вышел из магазина. Сзади послышался звук поспешно захлопываемой двери и щелканье замка. Он оглянулся. Фру Баркет застыла за дверными стеклами и круглыми неподвижными глазами смотрела на него.

Ощущая спиной ее взгляд, он прошел до конца улицы, свернул в переулок. Здесь он остановился, открыл коробку и внимательно осмотрел разодранную туфлю. Да, с проволокой он придумал не очень удачно — четыре глубокие борозды были похожи только на след от когтей. Но странного поведения фру Баркет это не объясняло. Разве что кот регулярно забирался в обувной магазин и с дотошной методичностью доводил товар до аналогичного состояния. При этом кот терроризировал фру Баркет не только таким своим паскудством, но и угрозами перегрызть ей горло, если она куда-нибудь заявит. Гюнтер представил, как черный кот с металлическим ошейником, сидя на задних лапах и жестикулируя передними, зловеще шипит и советует фру Баркет помалкивать. Картинка у него получилась. Такой кот так мог.

Пройдя по переулку метров сто, он нигде не обнаружил урны. Тогда зашел в первую же подворотню и, попав в маленький, темный и сырой, похожий на дно узкого колодца, дворик, опустил коробку с обувью в мусорный бак.

Часов пять, как и положено любознательному туристу он потратил на знакомство с южной половиной города. Глазея на достопримечательности, щелкая фотоаппаратом, короче, ведя себя глупо и настырно; он пытался приставать к редким прохожим с расспросами, но дальше односложных ответов, как пройти на какую-нибудь улицу, дело не шло. Прохожие избегали праздной болтовни. Не лучше дело обстояло и в барах, закусочных и магазинах. Конечно, не так, как у фру Баркет, но похоже… Гораздо проще было действовать, как он действовал всегда. Предъявить удостоверение частного детектива и за соответствующее вознаграждение получить нужную информацию. Но условие охотника связывало руки. И все же кое-что он выяснил, правда к «делу о коте в мешке» это не относилось.

Так, неожиданно для себя он узнал, что город действительно посетила божья благодать. Конечно, отнесся к ее посещению скептически, но полностью сбрасывать со счетов не спешил. Что-то за этим скрывалось и, несомненно, сказывалось на жизни города, в чем он успел убедиться на собственном опыте. Но стоило копнуть поглубже, пытаясь выявить истоки повышенного интереса в городе к мистике, как он наталкивался на глухую стену: собеседник замыкался, обрывая все нити разговора.

Историю пришествия в Таунд «божьей благодати» поведал хозяин пивного подвальчика, несомненно глубоко набожный человек — на полстены его заведения висело распятие, с горящей под ним лампадкой. Рассказывал он красочно, с той задушевной отрешенной грустью, которая свойственна безоговорочно верующим людям. По его словам, о пришествии в город «божьей благодати» за неделю до ее посещения объявил с амвона преподобный отец Герх. Поздним пасмурным вечером дня пришествия тучи над городом разбежались во все стороны, и на открывшемся звездном небосводе святым знамением воссиял крест. В тот же момент в церкви сами собой зажглись свечи, под куполом запорхали херувимы, неземными голосами вознося песнь господу и осыпая верующих вечно живыми цветами из райского сада. (Хозяин пивной принес и показал Гюнтеру один из цветков, уже полгода стоявший в вазе без воды. На неискушенного в ботанике Гюнтера цветок произвел странное впечатление. Ничего подобного ему видеть не приходилось. Пять больших в детскую ладошку лилово-розовых лепестков на голом длинном стебле словно светились в полумраке подвальчика. Несомненно, цветок был живым, лепестки прохладными и бархатистыми на ощупь, хотя ни пестика, ни тычинок не было, и от цветка до одурения несло ладаном). Одновременно с песнопением в церкви по городу прошло шествие призраков всех святых. И ставили они на домах неверующих кресты, и было это знаком божьего заклятия, если заблудшие не вернутся в лоно церкви. И много чад господних вернулось в паству, и преподобный отче Герх снял с них заклятье, окропив святой водой… Хозяин погребка вспомнил и уже известное Гюнтеру происшествие с богохульником аптекарем Гонпалеком и его чудесное исцеление. Возможно, он перечислил бы еще с десяток подобных чудес, но тут Гюнтер неосторожно спросил, что же сталось с «божьей благодатью» и куда она подевалась. Тогда хозяин погребка замолчал и молчал настолько долго и красноречиво, что Гюнтеру ничего другого не оставалось как допить пиво, поблагодарить и уйти.

В магазине детского питания повезло больше. Представившись перезрелым отцом, ожидающим первенца, он получил массу рекомендаций, чем подкармливать младенца в первый, второй и так далее месяцы; что, если ребенка пучит, то лучше всего помогают не богохульные катетеры, а отвар шиполиста, собранного в полнолуние и тут же отваренного, а от запора — настой медянки, сорванной после полудня и высушенной на солнце; а если у матери мало молока, или, что еще хуже, оно вообще пропало, то лучшего средства, чем промыть грудь росой, собранной на лугу с листьев зубоцвета до первого луча утренней зари, никогда не было и не будет. Владелица магазина, пожилая дородная матрона, знала наперечет всех детей города, кто чем болеет, кого чем лучше кормить, когда это нужно делать для каждого в отдельности и сколько раз, и Гюнтер, прилежно переписывая ее рецепты в блокнот, для вида переспрашивая латинские названия местных трав, осторожно выведал, что никто из покупателей лишнего не брал, а жители города, не имеющие детей, магазином не пользовались. Это было уже кое-что. Словоохотливая матрона, несомненно, была кладезем всех сплетен города, но спешить с расспросами, наученный горьким опытом предыдущих разговоров, Гюнтер не стал. Впрочем, и вклиниться в нескончаемый словопоток хозяйки магазина оказалось не так просто — только с третьей или четвертой попытки, пообещав еще раз непременно зайти, ему удалось вырваться из магазина и продолжить знакомство с городом. Посещение еще нескольких магазинов, кафе, баров и нудный разговор с уличным торговцем жареными каштанами и кукурузой, слова из которого приходилось тащить чуть ли не клещами, ничего к уже известной информации не добавили.

Когда Гюнтер, наконец, добрался к госпиталю святого Доминика, его голова была до отказа забита досужей информацией, и он чувствовал себя просто выпотрошенным пустопорожними разговорами. А при осмотре места происшествия лучше было иметь свежую голову, поскольку именно отсюда похитили младенцев. На всякий случай Гюнтер сфотографировал три окна родильного покоя на втором этаже с новыми решетками между рамами. Окна находились на высоте шести-семи метров от земли, карниза под ними не было, и трудно было предположить, что похищение произошло именно через окно, хотя оба свидетеля — сиделка фру Брунхильд и дежурный врач гирр доктор Тольбек (листы дела со второго по двенадцатый, наиболее полно представленные в деле) — настаивали на этом. Исходя из их показаний, преступление произошло после полуночи, где-то между ноль пятнадцатью и ноль сорока, но в течение не более пяти минут. Доктор Тольбек совершал предписанный распорядком обход, зашел в палату, где содержались новорожденные, и обнаружил спящую сиделку. Он разбудил ее, вызвал в коридор и сделал выговор. Именно на это время палата с новорожденными оказалась без присмотра. Затем доктор Тольбек продолжил обход, а сиделка вернулась на свое место. И тотчас из палаты раздался ее душераздирающий крик, разбудивший не только всех в госпитале, но и жителей соседних домов. Доктор Тольбек бросился на крик, вбежал в палату и увидел лежащую на полу без сознания сиделку. Одно из окон было распахнуто настежь, порывы холодного ветра раскачивали створки, мелкая морось дождя размывала по подоконнику странные полосы грязи. Первым делом доктор Тольбек быстро подошел к окну и закрыл его. И только затем обнаружил, что в палате нет детей. Вначале он сильно растерялся, не зная, что ему делать, снова распахнул окно, оглядел улицу, перевесившись через подоконник, но никого не увидел. Тогда он взял себя в руки, снова закрыл окно и принялся приводить в чувство сиделку. Прибывшая на место происшествия полиция не обнаружила никаких следов, кроме размазанных по подоконнику халатом доктора Тольбека полос грязи. По заключению экспертизы (лист дела сорок шесть) грязь представляла собой обыкновенную городскую пыль с примесью таундита — камня, пошедшего четыре века назад на устройство мостовых города и получившего в его честь свое название. Обнаруженный здесь же небольшой кусочек дерева оказался веточкой омелы и также не давал никакой зацепки, поскольку омела в изобилии произрастала в окрестностях города.

Гюнтер подумал, что следовало бы более тщательно допросить сиделку — просто от вида раскрытого окна и исчезнувших детей не падают в обморок с душераздирающим криком, — она несомненно что-то видела. Впрочем, может именно так ее и допросили, но показания фру Брунхильд, едва начавшись, прерывались на двенадцатом листе.

Гюнтер осмотрел с улицы зарешеченные окна. О прыжке похитителя с шести-семи метров на мостовую с тремя младенцами думать не приходилось. Лестница, подъемный кран и им подобные приспособления также отпадали — их несомненно обнаружил бы доктор Тольбек. Вариант подъема похитителя на крышу тоже не мог быть принят во внимание. Чересчур крут был скат крыши, выложенный старинной черепицей из обожженной глины, и слишком уж выдавался край крыши над самой стеной дома. Кроме того, позеленевшая от вековой плесени черепица в дождливую погоду несомненно становилась ослизлой, и крыша превращалась в подобие детской ледяной горки.

И все же что-то вертелось в голове у Гюнтера, какие-то догадки, о похищении детей именно из окон второго этажа, неясные ассоциации, связанные почему-то с гостиницей «Старый Таунд», но вырисоваться во что-то определенное им мешал гудящий фон переполнивших голову сплетен. Только почему-то подумалось, что будь у госпиталя третий этаж и располагайся родильный покой там, похитителям было бы еще проще.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Гюнтер настолько вжился в город, в его безлюдные улицы, пустовавшие магазины, бары, закусочные, что, когда вернулся обедать в «Звезду Соломона», его поразило обилие посетителей. В помещении стоял рокочущий гул голосов, табачный дым, несмотря на открытые окна, слоями висел в воздухе, и, рассекая эти слои. между столиками сновала знакомая Гюнтеру официантка. Публика подобралась самая разношерстная: от молодых людей у окна, как в униформу затянутых в черные кожаные комбинезоны, до священника в углу. За некоторыми столиками были свободные места, но подсаживаться в чужую компанию означало вступить в разговор. А разговорами Гюнтер был уже сыт. Теперь ему хотелось просто есть. Поэтому он выбрал, как ему показалось, меньшее из зол — столик в центре зала, за которым сидел благообразный старик с огромными рыже-выцветшими бакенбардами. Одет он был как на прием к принцу Уэстскому — черный смокинг, белоснежная манишка, стоячий воротничок стягивал широкий черный атласный бант, на голове плотно сидел лакированный цилиндр. Положив ладони и подбородок на крюк зонтика-трости он задумчиво созерцал пустую поверхность стола.

— Разрешите? — взявшись за спинку свободного стула, спросил Гюнтер. — Не занято?

Обладатель выцветших бакенбардов поднял прозрачные глаза.

— Что вы, что вы!

Цилиндр на голове старика на мгновение приподнялся, обнажив обширную плешь, губы расплылись в приветливой улыбке, а собравшиеся у глаз морщинки засияли радушием. Старик оказался как две капли воды похож на Олле-Лукое.

— Присаживайтесь, сударь, присаживайтесь… Милости просим.

Гюнтер сел и посмотрел по сторонам, разыскивая глазами официантку.

— Магистр Бурсиан. — Цилиндр на голове старика вновь приподнялся. — Осмелюсь полюбопытствовать, с кем имею честь сотрапезничать?

— Гирр Шлей, — кивнул Гюнтер.

— Весьма рекомендую, сударь, заказать отменнейшее блюдо здешней ресторации — грибы в сметанном соусе, — доверительно наклонившись проговорил магистр Бурсиан. — Необыкновенное блюдо, смею-с заверить! Помню, мы в тридцать четвертом с Гансом Христианом…

Подошла официантка, и магистр вежливо замолчал. Гюнтер заказал обед, в том числе и рекомендованные грибы. По лицу магистра скользнула благожелательная улыбка, так сильно сближавшая его со сказочным персонажем, и Гюнтер невольно подумал, уж не с Андерсеном ли они здесь в тридцать четвертом?..

— Сударь впервые в нашем городе? — вновь полюбопытствовал магистр, как только отошла официантка.

— Да.

— Прибыли-с по делам, или…

— Или.

Магистр Бурсиан понимающе склонил голову.

— Прелюбопытнейший у нас городок, должен отметить! Пожалуй, во всей Европе не сохранилось города в столь первозданном виде, как наш Таунд.

Гюнтер откинулся на спинку стула и рассеяно обвел взглядом зал. Магистр Бурсиан все-таки кое-что знал и о современности, а то он уж было подумал, что старик застрял в своем мироощущении где-то посреди прошлого века. интересно, он магистр чего — наук, или какого-нибудь тайного ордена? Впрочем, для магистра ордена, пусть даже тайного, слишком уж заштатным был городишко Таунд.

Из-за столика, за которым сидел священник, поднялись мужчина и женщина. Они словно сошли со страниц журнала мод начала века — женщина в темном глухом платье до самого пола и в шляпке с вуалью, а мужчина во фраке, котелке и с тростью. Женщина сразу же направилась к выходу, а мужчина, нагнувшись над столом, что-то тихо сказал священнику, затем догнал женщину и корректно подхватил ее под локоть. И только тут Гюнтер узнал в мужчине охотника из мотеля — слишком уж не вязалась фрачная пара с заляпанным тиной охотничьим костюмом и пурпурным халатом черными драконами.

— Это наш бургомистр, — перехватив взгляд Гюнтера, сказал магистр Бурсиан. — Доктор Иохим-Франц Бурхе.

«Значит, бургомистр, — подумал Гюнтер. — Теперь понятно, как к нему попали документы следствия…»

— … А его спутница — баронесса фон Лизенштайн, — продолжал магистр. — Да, не удивляйтесь, у нас еще сохранились титулованные особы…

Его лицо внезапно приобрело скорбное выражение.

— У баронессы большое горе, — сообщил он. — Похитили ее новорожденную дочь.

Действительно, фамилия одной из рожениц была фон Лизенштайн. Впрочем, у нее дочь, а у бургомистра сын. И все же Гюнтер спросил:

— Вы сказали: е е дочь. А мне показалось, что они супруги.

Магистр Бурсиан смутился.

— Наш бургомистр закоренелый холостяк, сударь.

Гюнтеру ничего не оставалось, как хмыкнуть.

— Интересно, а как смотрит барон на его закоренелость?

— Барон Лизенштайн светский человек. И прошу сударь, простить великодушно — мне бы не хотелось продолжать разговор на эту тему. По городу о докторе Бурхе и баронессе фон Лизенштайн и без того ходит предостаточно сплетен.

— И одна из них, что ребенок, — Гюнтер намерение сказал «ребенок», а не дочь или сын, — у баронессы от доктора Бурхе? Я правильно понял?

Магистр Бурсиан поджал губы и уставился на Гюнтера неподвижным взглядом прозрачных глаз.

— Извините, — потупился Гюнтер.

Подошла официантка и поставила на столик закуски: зеленый салат на тарелке и какую-то неаппетитную серую массу, напоминающую застывший топленый жир, в металлическом судке. Гюнтер пододвинул к себе салат и с неприязнью покосился на судок. Послал бог сотрапезника! Любопытно, как он будет это есть — ковыряя вилкой, или черпая ложкой? Аппетит у Гюнтера заметно убавился.

— Это грибы, — пояснил магистр Бурсиан, и Гюнтер чуть не поперхнулся салатом. — Извольте-с отведать.

Несколько растерявшись, Гюнтер непроизвольно бросил взгляд на пустую поверхность стола перед магистром.

— Извините, сударь, что не могу разделить с вами трапезу, — понял магистр. — Я только что отобедал.

«В цилиндре», — раздраженно подумал Гюнтер. Вспомнилось, что «пастух» Мельтце тоже пил пиво в шляпе. Может быть, и магистр не снимает цилиндра не по своей воле? Гюнтер попытался вспомнить, сидел ли бургомистр за столиком в котелке? Нет, вроде бы взял трость и надел шляпу после того, как встал.

С некоторым предубеждением Гюнтер воткнул вилку в вязкую по виду серую массу и чуть не перевернул судок, не встретив ожидаемого сопротивления. Комок сметанного соуса сполз с вилки, и на зубьях повис сморщенный, похожий на засохшую почерневшую поганку, гриб. Прямо сказать, вид у него был не из аппетитных. Гюнтер не отличался особой брезгливостью. Вот Элис терпеть не могла, если за столом даже упоминали о чем-то таком. Однажды ее целый день мутило, когда за завтраком их сын Петер сказал, что рубиновые бусинки желе на пирожном похожи на глаза лягушонка Цируса из известного сериала мультфильмов. Но только теперь, неся гриб ко рту, Гюнтер впервые по-настоящему посочувствовал бывшей жене. Он положил гриб в рот и содрогнулся.

Ну и как? — вежливо поинтересовался магистр Бурсиан.

Гюнтер некоторое время сидел неподвижно, затем заставил себя сделать несколько жевательных движений. Ему с трудом удалось перебороть дурноту. Вкусовые рецепторы, наконец, заработали, и он неожиданно ощутил, что такое неаппетитное с первого взгляда грибное блюдо необычно приятно на вкус.

— Н-да, — кивнул он. Испорченное настроение стало улучшаться. — Весьма оригинально. Благодарю за рекомендацию.

Он пододвинул грибы поближе.

— Блюдо, как принято сейчас говорить, фирменное, — заметил магистр Бурсиан. — Его рецепт принадлежит первому хозяину трактира Гансу Вапдебергу. Конечно, и сейчас здесь неплохо готовят. Но современной кухне, — здесь в голосе магистра прорезались грустные нотки, — далеко до кухни трактирщика Ганса.

Грусть магистра была столь неподдельной, будто ему на самом деле приходилось вкушать блюда трактирщика Ганса.

Мимо столика, степенно направляясь к выходу, прошествовал священник. Гюнтер рассеяно посмотрел на него и невольно задержал взгляд. В руках у священника была трость. Как две капли воды похожая па трость бургомистра.

— Это наш приходской священник, преподобный отче Герх, — сообщил магистр Бурсиан, но на этот раз не предугадал вопрос.

Гюнтер обвел взглядом зал. У «пастуха» Мельтце была такая же трость. И у многих посетителей тоже… Разве что их не было у ребят в черных комбинезонах, да магистр опирался ладонями на крюк зонтика. Гюнтер вспомнил, что и у немногочисленных прохожих, которых он встречал на улицах, зачастую были точно такие же, как с поточной линии, трости.

— Я смотрю, в вашем городе весьма скрупулезно придерживаются моды девятнадцатого века. Но почему такое однообразие в тростях? Других не производят?

— Других не покупают, — загадочно возразил магистр. — Настоящая осина… Гюнтер не понял.

— И что, они все вот так?

Он сымитировал, будто снимает и вновь надевает набалдашник.

— Но ведь вы, сударь, тоже пришли сюда не с пустыми руками? — медленно, с расстановкой произнес магистр еще более загадочную фразу и выразительно указал глазами на нагрудный карман пиджака Гюнтера.

— Что вы имеете ввиду? — спросил Гюнтер, глядя прямо в глаза магистра. Во времена стажерства в политической полиции его учили, что даже когда собеседник рекомендует обратить внимание на незастегнутую ширинку, то проверять нужно руками, а не взглядом, чтобы не рассредоточивать внимание. А то, что карман пуст, Гюнтер знал наверняка.

В прозрачных глазах магистра мелькнула тень.

— Простите, сударь, — стушевавшись, проговорил он, — не смею больше вас отрывать от трапезы.

Магистр встал и, чуть приподняв цилиндр, поклонился.

— Если выпадет свободная минута, милости прошу поболтать со стариком, — сказал он и, опустив Гюнтеру в нагрудный карман визитную карточку, направился к выходу.

Гюнтер сдержанно кивнул, поблагодарив за приглашение, и проводил магистра взглядом. Магистр вышел из ресторана, и через оконный проем Гюнтер увидев как он неторопливо, по-старчески опираясь на зонтик, пересекает улицу. Что-то в его фигуре показалось странным, но разобраться в чем дело, Гюнтер не успел. Подошла официантка, загородила собой окно и принялась выставлять на стол тарелки.

Гюнтер достал презентованную ему визитку. В нагрудном кармане действительно ничего больше не было, но сквозь ткань подкладки он ощутил тяжесть пистолета, находящегося во внутреннем.

«Неужели пиджак так морщит от этой игрушки, что магистр заметил?» — подумал он.

Красивым почерком с завитушками, но почему-то ржавыми выцветшими чернилами на визитке было выведено:

ДЕЙМОН ВААЛ БУРСИАН

магистр ликантропии

Таунд Стритштрассе 13

«Все-таки магистр наук», — подумал Гюнтер, хотя и не знал, что такое ликантропия.

Он пододвинул к себе суп и снова посмотрел в окно. По залитой полуденным солнцем улице катил тележку знакомый продавец жареных каштанов и кукурузы. Переднее колесо у тележки виляло, отчего она подпрыгивала на булыжной мостовой; прыгала и вихляла куцая тень тележки, и от этого казалось, что и сам продавец прихрамывает. И тут Гюнтер понял, что показалось ему странным в фигуре магистра. У магистра не было тени.

«Вот так и появляются жуткие истории о привидениях и рождаются суеверия», — подумал Гюнтер. Профессия детектива приучила его все подвергать сомнению и анализировать. Он неторопливо перечитал визитную карточку. Ржавые чернила производили впечатление, будто писали кровью (непосвященный человек вряд ли бы догадался — настолько это непохоже), а от двойного имени магистра тянуло серой и нечистой силой. Вероятно, и фамилия магистра принадлежала потустороннему миру, но познания Гюнтера в демонологии не отличались особой глубиной. Неторопливо поглощая суп, он скрупулезно проанализировал поведение магистра, их разговор, визитную карточку, отсутствие у магистра тени и нашел, что мистификация была добротной, хорошо поставленной и психологически продуманной. Рассчитанной на самого тупого и невежественного — фокус с тенью — и самого недоверчивого и предвзятого — письмо кровью. Конечно, трудно объяснить фокус с тенью, хотя в цирке иллюзионисты добиваются ее исчезновения, то ли при помощи зеркал, то ли путем поляризации света, то ли еще как-то…

«Кстати, некоторые иллюзионисты тоже называют себя магистрами», — с улыбкой вспомнил Гюнтер.

А вот с письмом кровью магистр, пожалуй, перемудрил. Чересчур тонко. Даже в полиции вряд ли кто видел что-нибудь подобное. Во всяком случае, Гюнтеру не приходилось. А увидел он такую записку во время своего последнего дела, уже работая частным детективом, полгода назад. Тогда некоронованный король европейской печати Френсис Кьюсак поручил ему установить, с кем водится его четырнадцатилетний отпрыск. Дело оказалось необычно простым и столь же необычно прибыльным. Поначалу, когда Кьюсак объяснял цель его работы, Гюнтер подумал, что мальчишку втянули в одну из многочисленных молодежных банд, где он, к большой тревоге папаши, пристрастился к наркотикам. Но все оказалось неожиданней. Молодой Огюст Кьюсак, единственный наследник престола газетной империи Кьюсаков, влюбился в тринадцатилетнюю дочку посудомойки из ночного ресторана на Авенюштрассе в Брюкленде. Посудомойка была еврейкой, эмигрировавшей из России в Израиль, а потом в Европу, и это, как потом понял Гюнтер, тоже относилось к делу. А у ее дочки было странное имя Маша… Любовь их была удивительно чистой и трогательной (до смешного, как тогда подумал Гюнтер). Они даже составили своеобразный документ: по-детски наивную клятву верности. По слову, чередуя друг друга, они писали клятву собственной кровью — Огюст по-французски, Маша по-русски. (К удивлению Гюнтера иврита она не знала). Когда Кьюсак-старший узнал, где и с кем пропадает его сын, его чуть не хватил удар.

По странному стечению обстоятельств в этот же день удар поджидал и Гюнтера. От него ушла жена.

А история любви Огюста и Маши закончилась на следующий день. Кьюсак-старший перевел свою контору в Париж, а Огюста услал в Новый Свет: то ли на Гавайи, то ли во Флориду. А мать Маши выгнали с работы…

От обеих историй — семейной жизни частного детектива Гюнтера Шлея и любви двух подростков — остались лишь два клочка бумаги: прощальная записка Элис, написанная шариковой ручкой, и кровавая клятва верности юных Огюста и Маши.

Легкое постукивание карандаша о блокнот вывело Гюнтера из задумчивости. Перед ним стояла официантка, счет лежал посреди столика. К своему удивлению, обед он уже съел. Извинившись, Гюнтер расплатился.

Ресторан почти опустел. Только у окна по-прежнему дела компания молодых ребят в черных комбинезонах. часы на стене показывали два — обеденное время закончилось. Магистр Бурсиан конечно бы объяснил, что здесь обедают служащие бургомистрата, или же работники сыроварни. Хотя для работников сыроварни публика имела несколько экстравагантный вид.

Гюнтер бросил взгляд на оставшуюся компанию. Утренних знакомых среди них не было. Девушки наравне с парнями вяло цедили драконью кровь, изредка кто-нибуть бросал пустую фразу, остававшуюся без ответа, лица у всех были сонные и помятые. Впрочем, неудивительно, если они всю ночь носятся на мотоциклах. На спине одного из парней белой краской было написано «sibi vivere», а когда Гюнтер проходил мимо их столика, то прочитал надпись и на груди у одной из девушек — «daemon familiaris».

Латыни Гюнтер практически не знал, но, совершенно случайно, ему было известно значение последней надписи. Что-то вроде «личного наставника» Сатаны для новообращенных ведьм и колдунов. Похоже, ребята увлекались ведовством всерьез.

В туалете Гюнтер внимательно осмотрел себя в зеркале, одергивая пиджак то так, то этак. Определить, что во внутреннем кармане находится пистолет, было невозможно, Как же магистр догадался?

Он вышел на улицу и подумал, что никогда еще так бестолково не начинал следствие. Наниматель обычно очерчивал круг заинтересованных лиц, поработав с которыми можно было определить линию следствия. Здесь же — полный хаос. Правда, круг наниматель ему очертил. Меловой. И не один, а целых два. А вот с заинтересованными лицами было туго. Из них Гюнтер мог назвать только одно, и то, с большой натяжкой. Не лицо, а морду. Кота. Впрочем, сам виноват. Тогда, в душевой, даже не удосужился узнать имени нанимателя. Теперь за промах в мотеле приходилось расплачиваться ногами и досужими разговорами. Кстати, правая нога уже начинала ныть.

И вновь перед ним потянулись казавшиеся уже бесконечными кривые улочки города, магазины, бары, кафе с как на подбор постными лицами продавцов, барменов и официантов, не желающих вступать в праздные разговоры.

К вечеру в желудке Гюнтера булькало, взбиваясь коктейлем, кружек пять пива, два эклера, порция мороженого, три сосиски и один омлет. Лацкан пиджака украсился двумя значками с видами Таунда, а карманы стали оттопыриваться от сувениров и мелких покупок; набора открыток, лайковых перчаток, курительной трубки, медальона от сглаза с изображением какой-то варварской рожи, пакетика булавок, пакетика корицы, трех носовых платков, пары носков, кассеты антиникотиновых фильтров и даже метрового рулончика кружева и пачки презервативов.

Уже смеркалось, когда он остановился перед витриной аптеки. Трафарет на дверях оповещал, что аптекарь Гонпалек принимает круглосуточно, но ниже висела табличка «закрыто», а сами двери были заклеены бумажной полоской с чернильной расплывшейся печатью. Гюнтер перечитал трафарет два раза, прежде чем уяснил смысл написанного, и, поняв, до какой степени отупения дошел, решил, что на сегодня пора закругляться.

Рассеянным взглядом он окинул окружавшие его дома и повернулся, чтобы уйти. Но так и не сделал шага. Как ни заторможено было сознание, оно зацепилось за что-то такое, что заставило остаться на месте. Он прикрыл глаза и постарался понять, за что зацепился взгляд. Но память ничего не подсказывала, и тогда он снова посмотрел вдоль улицы.

В глубине улицы сгущался полумрак, словно пряча что-то, но сознание подсказывало, что зацепка находится где-то ближе, рядом. И связана она не с темнотой, а со светом. Взгляд скользнул по редким освещенным окнам н остановился на мягко светившейся сквозь шторы витрине магазинчика напротив. Тенью на стекле лежала надпись: «Кондитерские изделия фру Брунхильд».

Словно щелкнул слайд-проектор, сменив туманный некачественный позитив витрины на четкий и ясный. Усталость и заторможенность исчезли. Несомненно, это была другая Фру Брунхильд — трудно предположить, что она в одном лице совмещает обязанности сиделки в госпитале святого Доменика и хозяйки магазина кондитерских изделии. Хорошо бы, чтоб обе фру Брунхильд оказались родственницами, а не просто однофамилицами — даже в столь маленьком городке такое может случиться.

Гюнтер снял уже не нужные солнцезащитные очки и направился в кондитерскую. Во всяком случае, как решил он лишний эклер ничего нового к смеси в желудке не добавит, Открыл дверь, и над головой привычно звякнул колокольчик. Честное слово, если бы ему поручили создать герб города Таунда, он обязательно изобразил бы на нем дверной колокольчик.

В кондитерской стоял густой теплый запах свежей сдобы, и от этого казалось, что стены заведения облицованы не темным деревом, а плитами шоколада. С первого взгляда могло показаться, что кондитерская процветает — оформление в стиле ретро требовало солидного капитала. Но свисающая с давно не беленого потолка старомодная люстра с пыльными стеклянными подвесками говорила о том, что последний раз стены обшивались как минимум лет пятьдесят назад, и только благодаря вернувшейся моде кондитерская выглядит столь солидно. У витрины стояли три столика для посетителей, а через все помещение протянулась стойка, загроможденная вазочками с пирожными, конфетами и шоколадом, над которыми, блестя никелем и хромом, возвышались агрегат для приготовления мороженого, большой миксер, сублимационная кофеварка и даже русский самовар. Что больше всего удивляло Гюнтера в заведениях Таунда, так это отсутствие музыкальных и игровых автоматов и телевизоров.

Сперва ему показалось, что в кондитерской никого нет. Но тут же между миксером и кофеваркой он увидел выглядывающую из-за стойки голову с длинными, седыми неопрятно уложенными волосами и сморщенным, изборожденным морщинами лицом. Свободно лежащие чуть ли не на всю ширину стойки сухие тощие руки создавали странное впечатление, будто человек за стойкой сидит на полу. Он был в столь глубокой степени старости, что определить его пол только по лицу или рукам не представлялось возможным.

— Добрый вечер, — поздоровался Гюнтер.

— Не уверен, — скрипучим бесполым голосом отозвалась голова. — Вряд ли вечера в Таунде можно назвать добрыми. Проходите, садитесь.

Гюнтер взгромоздился на стул у стойки. Кисти рук подтянулись к подбородку головы, и узенькие острые плечи, натянув серую материю коротких рукавчиков то ли рубашки, то ли платья, уперлись в мочки ушей.

— У вас усталый вид. Кофе?

— Да, пожалуй, — кивнул Гюнтер. — Спасибо… э-э… фру Брунхильд.

Человек за стойкой снисходительно улыбнулся.

— Можно и фру Брунхильд, — согласился он. — В моем возрасте это уже не имеет значения.

Гюнтер недоуменно поднял брови.

— Фру Брунхильд — моя сестра, — объяснил человек за стойкой и, повернувшись боком к Гюнтеру, включил кофеварку. Из-за края стойки стал виден безобразный горб.

— Младшая. Вот уже два месяца я ее подменяю, — продолжало объяснение горбатое оно. — А мне, вообще-то, здесь нравится. Днем люди часто заходят, есть с кем поболтать, или хотя бы переброситься парой слов. Только вот по вечерам скучно. Раньше, когда аптекарь Гонпалек был жив, он торговал напротив, мы частенько беседовали с ним по вечерам за чашкой кофе. Очень эрудированный человек был. Приятно послушать. Сломали… Пожалуйста, ваш кофе.

Гюнтер взял чашечку, сделал маленький глоток.

— Сахар? Сливки? Бизе? Эклер?

— Я бы закурил, с вашего позволения.

На мгновение на старческом лице появилась тень колебания.

— Пожалуйста.

Перед Гюнтером появилась пепельница, извлеченная из-под стойки.

— Детей в это время сюда уже не водят, да и взрослые тоже… Вы первый мой вечерний посетитель после Гонпалека.

Гюнтер закурил.

— Я не совсем понял, что значит — сломали? Убили?

Старческие губы сложились в куриную гузку, фыркнули.

— Сломали — значит сломали. А убили… По официальной версии Гонпалек повесился. Только спрашивается, кому нужна рука и внутренние органы самоубийцы?

Гюнтер насторожился. Опять лист номер двадцать три из другого дела. Он изобразил на лице крайнюю степень недоумения.

— То есть?

— А почему, по-вашему, вечером в Таунде не встретишь прохожих, а окна на ночь запираются ставнями? Вы ведь приезжий и заметили, вероятно, что люди в Таунде не особенно разговорчивы. Я — исключение. В моем возрасте по-другому смотрят на жизнь. Так сказать, из-за кладбищенской ограды. А потом, я люблю поговорить, старческое наверное, и мне уже все равно, придут ко мне ночью, или не придут. Говорят, что старые люди особенно дорожат жизнью. Возможно. Я — нет. Для меня ее осталось так мало, что мне плевать на страх, которым охвачен весь Таунд. Последние дни жизни я хочу провести так, как мне хочется. А из моих пристрастий осталось одно — приятно провести время в беседе с кем-нибудь. Так зачем отказывать себе в последнем удовольствии. Не так ли?

— Ну… — неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря.

— Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно?

— Вы хотите сказать…

— Именно. Еще кофе?

Гюнтер машинально кивнул. Его передернуло.

— Мерзко!

— Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь.

— Еретика… — пробормотал Гюнтер. — Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли.

— Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь… Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать…

— Я слышал… Так это тот самый аптекарь, который снял с себя анафему покаянной молитвой?!

— Вот именно. Как видите, по всем канонам инквизиции он единственный в городе, кого церковь может с полном основанием назвать еретиком, пусть даже и раскаявшимся. Не зря же его нашли повешенным в желтом балахоне, разрисованном чертями, и в таком же шутовском колпаке.

— Вы полагаете, что это не самоубийство?

— А вы как полагаете?

— М-да… — Гюнтер затушил окурок и достал следующую сигарету. — А полиция?

— Официальную версию вы знаете. В полиции тоже служат люди. И у всех есть семьи… И никто не хочет последовать за аптекарем.

— Но это же абсурд! Полиция боится обыкновенной банды распоясавшихся юнцов! Что они — мафия, что ли?

Губы, то ли горбуна, то ли горбуньи, изобразили горькую усмешку.

— А вы когда-нибудь видели настоящую ведьму, голую, летящую по воздуху верхом на метле? У нас, может, и сподобитесь. Тем более, завтра полнолуние… И, поверьте, к мистике в Таунде относятся очень серьезно. Чересчур она материальна. Что же касается банд юнцов, то, если бы вы служили в полиции, знали бы, что подобные банды всего лишь накипь. Кто-то действительно летает на метлах, наводя ужас на весь город, крадет некрещенных младенцев, напускает порчу, причем, весьма материальную, а молодежь им подражает. Играет в ведьм и колдунов, жестоко играет. Но их игры — лишь пена. Варево варится другими.

«Стоп! — сказал себе Гюнтер. — Вот мы и вышли на младенцев…»

— Вы служили в полиции? — быстро спросил он.

— C моими-то недостатками? — беззлобно рассмеялся бесполый горбун. — Для того, чтобы знать, кому и чему подражает молодежь, достаточно иметь трезвую голову, умение анализировать и кипу газет под рукой.

— Вы, я вижу, реалистически смотрите на мир, — проговорил Гюнтер. — Но одновременно почему-то напускаете мистического туману. Не могу представить, что вы сами верите в некротические бредни.

Остренькие плечики неопределенно дернулись.

— Я не заставляю вас верить. Поживете в Таунде, сами увидите.

Гюнтер покивал, соглашаясь, и осторожно спросил:

— Мне почему-то кажется, что нервное расстройство вашей племянницы как-то связано с бесовскими играми молодежи…

— Ее окунули в самое варево. — Лицо горбуна помрачнело. — Она служила сиделкой в госпитале святого Доменика, и во время ее дежурства похитили трех младенцев. Прямо у нее на глазах.

Гюнтер сочувствующе склонил голову.

— Да, я слышал… Говорят даже, что один ребенок самого бургомистра…

Редкие брови горбуна взметнулись вверх. Послышался кашляющий звук, похожий на кудахтанье.

— Ах уж эти сплетни о баронессе! По секрету скажу, Марта, ну, моя племянница, рассказывала, что доктор Бурхе лет пять назад негласно обследовался в госпитале на предмет бездетности. Результат оказался для него безнадежным.

— Вот что значит сплетни! — хмыкнул Гюнтер. — Мне кажется, что в том мистическом тумане, который вы пытались здесь напустить, такая же доля истины. Вот, например, ваша племянница — она видела похитителей? Реальных, не мистических ведьм на помелах?

— Боюсь, что как раз здесь вы и ошибаетесь. Сцена похищения, а, может быть, сам вид похитителей оказали на Марту столь сильное воздействие, что она три дня находилась в каталептическом состоянии. Сейчас ходит как сомнамбула, напичканная транквилизаторами, а стоит спросить о похищении, впадает в истерику. Психика у нее нарушена основательно. И еще. Никогда не верила в бога, но после происшествия буквально пропадает в церкви и молится просто неистово…

Гюнтер сочувствующе покивал и понял, что ему пора ретироваться. Во всяком случае большего он из горбуна вытащить не сможет. Разве что уточнит его пол.

— Извините, — сказал он. — Я, кажется, разбередил вам душу неприятными воспоминаниями. Благодарю за кофе. Сколько я должен?

— Не за что извиняться. А кофе будем считать моим угощением. Мне было приятно, что хоть в этот вечер кто-то разделил мое одиночество.

— В таком случае, благодарю за угощение. Всего вам хорошего.

— И вам всего хорошего, — услышал он вслед. — Будьте осторожны на улице. В Таунде вечер.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пока Гюнтер сидел в кондитерской, смерклось окончательно. Глубокий вечер медленно переходил в ночь, но как-то непривычно, не по-городскому — при полном отсутствии пешеходов, автомашин, сияния люминесцентных реклам и вывесок, музыки из открытых дверей ночных клубов и ресторанов. Правда некоторые витрины все-таки светились, но блекло, через плотные шторы, да кое-где из окон сквозь ставни прорезались полоски света. Живя в соответствии с патриархальным укладом, город засыпал рано, с заходом солнца. И без того узкие улицы, казалось, сдвинулись черными стенами, почти срослись крышами, в прорезь между которыми проглядывало необычное для города ярко-звездное небо.

Наконец-то дело начинало прорисовываться. Конечно, рассуждения «горбатого оно» о пене и вареве — чушь обывательская. Молодежная банда может запугать нескольких владельцев магазинов, кафе, — пусть даже целый квартал. Но чтобы весь город? Да еще так, чтобы полиция боялась расследовать дело о похищении младенцев? При воспоминании о детях у Гюнтера неприятно засосало под ложечкой. Проведение параллели с «самоубийством» аптекаря вызывало омерзительнейшие ассоциации. Как сказал горбун: «похищение некрещенных детей?» Если так, а, похоже, что это действительно так, то далеко ребята зашли в своих неомистических игрищах.

Гюнтер остановился у одного из домов и при свете зажигалки разглядел название улицы. Стритштрассе, 15. Несмотря на темноту, шел он верно. Еще два поворота, затем ресторанчик «Звезда Соломона», а дальше площадь и гостиница. Вспомнил, что в соседнем доме живет магистр Бурсиан, и у него мелькнула мысль воспользоваться приглашением и зайти к старику. Но тут-же одернул себя. Чересчур он вымотался для вечерней беседы, и, кроме того, если верить горбуну, то поздним вечером его никто на порог не пустит.

«Бог с ним, с магистром, — подумал он и снова вернулся к размышлению о деле. — С младенцами кое-что выяснили. Похоже, о похищении в городе знают все, и чьих рук это дело — тоже. Пусть не конкретно, но знают. И доктор Иохим-Франц Бурхе, он же бургомистр, он же охотник, он же работодатель. Он же отец одного из похищенных младенцев, которого от него быть не могло. Тогда, спрашивается, зачем ему это нужно? Для поддержания паблисити бургомистра и установления мира и спокойствия в городе? Не слишком ли все просто и… накладно для бургомистра? Или он платит не из своего кармана, а из и без того оскудевшего бюджета бургомистрата?»

Попадись ему это дело с год назад, он бы только обрадовался такому повороту. Когда известны столь конкретные причины похищения (Гюнтер поежился), найти преступников — дело чистой техники. И не ежился бы он сейчас, и спала бы его совесть, как спала она, когда он предавал чужую любовь в деле с сыном газетного магната.

Тишина улицы действовала подавляюще, заставляла поневоле настораживаться, и поэтому голоса Гюнтер услышал издалека. Вначале приглушенные, по мере приближения они становились все четче. Он замедлил шаг.

Говорили женщины, судя по звонким голосам, молодые. Говорили открыто, не таясь, что несколько удивило Гюнтера. Похоже, одна из них командовала, а остальные, изредка откликаясь, выполняли какую-то работу. Доносились звуки неясной возни, звяканье, что-то лилось.

Гюнтер осторожно приблизился.

— Эй, суккуба! Кто там наверху?

— Суккуба Ивета!

— Радиатор больше поливай, радиатор! А ты, суккуба, подай ей еще канистру. А где суккуба Мерта? Опять ее нет!

— Мерта разбирается с одной праведницей…

— Сколько раз повторять, что не Мерта, а суккуба Мерта!

Гюнтер остановился метрах в пятнадцати и стал пялить глаза в темноту, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Но зрение оказалось бесполезным. Гораздо больше говорили слух и обоняние: в темноте булькало, лилось и сильно пахло бензином.

— Еще есть? — донеслось из темноты.

— Последняя.

— Заканчиваем. Канистры бросайте на сиденье.

Послышался глухой стук сбрасываемых в кучу пустых пластиковых канистр. Журчание прекратилось.

— Все?

Слышалось только непрерывное быстрое капанье.

— Все.

— Суккубы Мерты так и нет? Начнем без нее.

Несколько мгновений длилось молчание, затем измененный женский голос жутковато протяжно провыл:

— Именем Сатаны!

— И вящей темной силой его! — подхватил глухой хор женских голосов.

И тут же полыхнул огромный огненный шар, больно резанув по глазам. Гюнтер поспешно отступил в тень.

В нише между домами пятиметровой высоты кострищем пылала уборочная машина. Чуть в стороне полукругом к огню стояло с десяток обнаженных женщин с какими-то длинными палками в руках.

«Вот это да!» — изумился Гюнтер, отступая дальше в тень за угол дома.

Но рассмотреть женщин подробнее ему не удалось. Сзади послышалось торопливое шарканье. Он резко повернулся, и тут-же получил по лицу жесткий удар пучком сухих веток. Схватившись за щеку, отпрыгнул к стене, вжался в нее спиной и принял защитную стойку. Но повторного нападения не последовало. Ударивший настолько быстро проскочил вперед, к пылающей уборочной машине, что Гюнтер успел заметить только тень.

Суккуба Мерта? — послышалось от огня. — Опять опоздала? С праведницей никак совладать не можешь? Придется тебя к козлу направить…

— Там кто-то есть! — вместо оправданий услышал Гюнтер. — Я его зацепила!

«Это обо мне», — понял он и, отпрянув от стены, побежал по улице прочь. Попасться в руки сонму эксгибиционисток ему не улыбалось.

Он бежал, стараясь ступать по булыжнику как можно тише. Хорошо, что подошвы туфель каучуковые, а огонь, горевший в нише между домами, не освещал спину. Как назло, совсем некстати разболелась нога, и тут Гюнтер вспомнил, что ближайший переулок находится метров за пятьсот. Тогда он, рискуя переломать себе ноги о ступеньки крылец подъездов, побежал вдоль домов, отталкиваясь от стен правой рукой, а левой держась за саднящую щеку.

Ему повезло. Метров через тридцать рука ткнулась в пустоту и он, не раздумывая, нырнул в подворотню. Хотел сразу же за углом вжаться в стену но неожиданно наткнулся на кого-то, тоже прячущегося здесь, плотного и маленького. Человек сдавленно икнул, Гюнтер сильнее придавил его к стене и зажал рот ладонью, ощутив под рукой жесткие топорщащиеся усы. Другая рука чисто профессионально пошла вниз, делая отсечку, попала по руке сопротивляющегося, и о мостовую тяжело ударился пистолет. Человек судорожно всхлипнул, но не затих и принялся тыкать Гюнтеру в живот чем-то колющим. Тогда Гюнтер ударил его коленкой в пах и снова провел отсечку. Под ребром ладони хрустнула палка. Одновременно с этим Гюнтер сильно оттолкнул от себя голову человека, пытаясь ударить его затылком о стену. Глухо звякнуло — похоже, на человеке была каска. Защищающийся мгновенно воспользовался неудачей Гюнтера — чуть ослабевшей хваткой за рот — и попытался укусить. Гюнтер отдернул руку, хотел схватить толстяка за ворот, чтобы провести удушающий прием, но пальцы заскользили по плотной жесткой материи. Коротышка, очевидно собрав последние силы, боднул Гюнтера каской. В нагрудном кармане хрустнули очки, и Гюнтер, оторвав от ворота защищающегося пуговицу, отлетел к противоположной стене. Фотоаппарат мотнулся на плече и сочно врезался в каменную кладку.

Человек заметался в подворотне, не найдя другого выхода выскочил на улицу… И угодил в самую гущу погони.

— Вот он! — послышался ликующий женский крик, и неясные тени заметались по улице. Затем донесся глухой стук падающего тела и шорохи возни на мостовой.

— Попался поросеночек! Упитанный ты наш!

В ответ раздался ужасный, леденящий душу вой. Гюнтер оцепенел, по коже пробежали мурашки.

— Что воешь, поросеночек? Глупый! Берите его, суккубы!

Похоже, его подхватили и поволокли по мостовой. Вой быстро удалялся, будто пойманного человека везли на машине. При этом слышалось быстрое ритмичное шарканье, словно на колеса автомашины нацепили щетки, подобно тому, как зимой надевают цепи.

Вой давно стих, а Гюнтер все никак не мог выйти из оцепенения. Чисто машинально сунул в карман зажатую в кулаке пуговицу и, не рискуя включать зажигалку, пошарил по мостовой. Найдя чужой пистолет и подобрав обломки палки, он переждал немного и только тогда осторожно вышел на улицу.

Тишина. Будто ничего не случилось. Ни одно окно, ни одна дверь не приоткрылись. Улица словно вымерла. Черные дома стояли мрачным ущельем. Только из ниши между домами, бросая на стены блики, вырывались дымные языки пламени.

Нетвердой походкой, со все еще звенящим в голове леденящим воем, Гюнтер опасливо приблизился к огню. Возле горевшей машины никого не было. Гудело пламя, трещала, сворачиваясь, оранжевая краска, со взрывом, разметывая искры, лопнули вначале одна, а затем другая покрышки.

Гюнтер поднял руки к лицу, чтобы вытереть пот, и увидел, что они заняты. Он сунул пистолет в карман, а обломки палки внимательно рассмотрел. Модная в Таунде трость. Осиновая. Кол. Он швырнул обломки в огонь.

В горящей машине что-то со звоном щелкнуло, и из образовавшейся трещины в баке с мыльным раствором засипела тоненькая струйка пара.

«Пора уходить», — понял он. Повернулся и ощутил, как под ногами хрустят сухие ветки. Тупо посмотрел на мостовую — разбросанных веток было много, — потрогал щеку. Затем нагнулся и подобрал несколько штук.

Шипение струи пара за спиной перешло в угрожающий свист, и Гюнтер заспешил прочь. Только когда раздался оглушительный взрыв, он остановился и оглянулся. В отсвете огня на мостовую выплеснулась волна пены, сквозь нее выскочило пару языков пламени, и все погасло. Остался только звук: шипение, потрескивание, да щелчковый звон остывающего металла.

До гостиницы он добрался без приключений. У входа немного задержался: как мог почистил костюм, снова потрогал саднящую щеку, посмотрел на башенные часы. В ярком свете практически полной луны часы показывали далеко за полночь. Он сверил время с ручными часами и вспомнил, что на этом меридиане в летнее время смеркается около одиннадцати.

Ночным портье оказался тот же приветливый парень в очках.

— Добрый вечер, — поздоровался Гюнтер, стараясь держаться к нему правой стороной лица.

— Добрый… — с некоторым сомнением протянул парень, внимательно рассматривая Гюнтера. Он заложил страницу своего фолианта закладкой и аккуратно закрыл его. Как в полицейском участке закрывают перед подследственным досье, чтобы он не смог ничего прочитать. Затем подал ключ.

— Простите, как вас зовут? — спросил Гюнтер.

— Петер.

— Будьте любезны, Петер, передайте горничной, чтобы с утра меня не беспокоила. Кофе пусть подаст после одиннадцати. И обязательно газеты.

— Хорошо, гирр Шлей. Спокойной ночи.

— А вам спокойного дежурства.

Оставив на конторке мелочь, Гюнтер поднялся на второй этаж. В конце коридора кто-то запирал дверь, а затем из коридорчика, соседнего с номером Гюнтера, появилась фигура высокого поджарого мужчины и направилась навстречу.

«Еще кто-то хочет совершить ночную прогулку, — подумал он. В голове почему-то возникли глупо-садистские ассоциации. — Интересно, если он попадет в лапы к суккубам будет ли столь же страшно выть, как коротышка?»

Они поравнялись. У мужчины было волевое замкнутое лицо, под пиджаком ощущались тугие, без грамма жира сплетения мышц.

«Нет, не будет, — решил Гюнтер. — Материться будет. Если только всем кости не перемелет…»

У своей двери он остановился и посмотрел вслед соседу. Мужчина свернул на лестницу и, судя по звуку шагов, стал спускаться.

«Где-то я видел его лицо, — неожиданно подумал Гюнтер. Он напряг память. — Лицо немного моложе… Давно, значит, встречались… Кажется, что-то связанное со старыми политическими лидерами левых европейских партий… фотографиями в газетах… То ли Арисменди, то ли…»

Он вспомнил, и неприятный холодок зашевелился в груди.

«Моримерди! Ничего общего с политическими деятелями, кроме созвучия фамилии, и, тем более, с газетными фотографиями. Если у политических деятелей карьера начинается фотографиями на газетных полосах, то у таких, как Моримерди, — заканчивается. Военная контрразведка. Лет двенадцать назад было одно дело у политической полиции с военной контрразведкой. Тогда Моримерди проводил совместное совещание. Вряд ли он, конечно, помнит рядового инспектора политической полиции, тем более, что Гюнтер на совещании не выступал. Хотя, чем черт не шутит! Да, но что нужно здесь военной контрразведке?!»

Гюнтер задумчиво стоял у двери, подбрасывая в руке ключ. И тут заметил, что из-под нее просачивается полоска мигающего, мертвенного света.

«Господи, — подумал он, — не хватало мне самому удариться в некроманию!»

Он прислушался и сквозь толстую, наверное, дубовую, прошлого века, дверь с трудом расслышал, что в номере какой-то мужчина что-то истерически выкрикивает.

«Будет интересно, если голые девки-ведьмы приволокли коротышку именно в мой номер и устроили здесь шабаш», — мрачно подумал он и осторожно потянул за ручку. Дверь оказалась не запертой и легко приоткрылась.

В номере на стене во всю мощь работал телевизор. Пастор новореформистской церкви в Брюкленде преподобный отче Пампл, затмивший своими проповедями массу телезвезд, отправлял службу на стотысячном стадионе «Уикли».

— Грядет! — исходил пеной воинствующий пастор. Он сорвал с себя мирской пиджак и безжалостно топтал его. В белой рубашке, галстуке бабочкой и с микрофоном в руке пастор был похож на конферансье.

— Сатана грядет! — вещал он громоподобным гласом гигаваттных динамиков. — На погибель нам и детям нашим! В обличье бледном… и со звездой красной!..

Стадион ревел.

Гюнтер вошел в номер и закрыл дверь. Затем обошел вокруг королевской кровати. Здесь, не видимый от дверей, стоял столик на колесиках, уставленный бутылками и закусками, а на кровати, поджав под себя ноги, сидела смазливая брюнетка в пышном, напоминающем ком пены из огнетушителя, платье. С неуемным восторгом, словно наблюдая финальный матч по кетчу, она смотрела на экран.

— Я, случайно, не ошибся номером? — спросил Гюнтер.

Брюнетка, наконец, заметила хозяина.

— Ну, вот, — сказала она голосом горничной и надула губы. — Приглашает поужинать, а сам бродит где-то!

Гюнтер налил себе четверть стакана, выпил. Кажется, что-то французское, ударившее в нос парфюмерным букетом.

«Девочка не прочь погулять за чужой счет», — вяло подумал он.

— Я сейчас, — буркнул Гюнтер и прошел в ванную комнату.

В зеркале он внимательно осмотрел лицо. Вся левая половина, не только щека, но и лоб, затекла багровыми рубцами. К счастью, царапин не было. Если после душа сделать массаж с лосьоном, то к утру должно пройти.

Положил букет сухих веток на край умывальника и снял с плеча фотоаппарат. В футляре что-то жалобно звякнуло.

«За ваш счет, доктор Бурхе», — мрачно констатировал он опуская фотоаппарат в мусорную корзину, даже не открыв футляра. Туда же и за тот же счет последовали и раздавленные солнцезащитные очки. Затем он стал выгребать из карманов и отправлять в корзину все сегодняшние покупки.

Боевой трофей оказался армейским «кольтом». Гюнтер переложил его в освободившийся карман, а со дна извлек пуговицу. Блестящую, просто сияющую, форменную пуговицу с полицейского мундира. Он вспомнил усы под своей ладонью, закрывающей рот коротышки в подворотне, каску и искренне пожалел служаку полицейского с «проникающим» взглядом. Пуговица полетела в унитаз. Незачем прислуге ее видеть. Затем он вспомнил о соседе, за ремешок извлек из мусорной корзины фотоаппарат, открыл его и засветил пленку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пещера напоминала нору, старую и заброшенную. В сером мраке угадывались рыхлые земляные стены, с низкого, в рост человека, свода пучками сочащихся влагой мочал свешивались корни с комьями земли. Под ногами чавкало, а из глубины норы доносились четкое ритмичное шарканье. Шурх-шурх, шурх-шурх. Сухой звук в пропитанной сыростью норе казался нереальным.

Осторожно отводя от лица свисающие корни, Гюнтер пробирался на звук. Сверху с шорохом сыпались комки рыхлой мокрой земли, застревали в волосах, попадали за шиворот. Гюнтер шел и шел, а звук не приближался. Далеко спереди появился желтый лучик света, он мигал, иногда надолго исчезал, но рос, разгорался, пока не превратился в пламя свечи. Гюнтер остановился. Учащенно забилось сердце. Поперек норы стояла большая трехсотведерная бочка, наполовину вкопанная в землю, на ней горела оплывающая воском свеча, а за бочкой, охватив ее руками, сидел огромный, красный в отблеске света, мрачный человек и, наклонившись вперед, не отрываясь, смотрел на свечу. Был он тучен, волосат и безобразен. Руки и грудь настолько сильно заросли густой седой шерстью, что трудно было различить где его собственная, а где шерсть безрукавки из овечьей шкуры. Гладко выбритое лицо имело мало общего с человеческим: нос-свиным рылом, рот-пастью, с торчащими сомкнутыми клыками.

Гюнтер застыл на месте, боясь пошевелиться. Казалось, сделай он движение, его заметят, и произойдет нечто страшное.

Откуда-то со стороны, словно голос диктора за кадром, донеслось: — «Это был вурдалак. — Почему-то голос говорил в прошедшем времени. — Звали его Аристарх Васильевич, но сырое мясо он тоже ел и свернувшейся кровью не брезговал…»

Страх толчком крови перешел в необузданный ужас, хотелось дико закричать и бежать без оглядки, но Гюнтер оцепенел и не мог пошевелиться. Гулко стучало сердце, шорох падающих капель превратился в шум сильного дождя, и все тем же метрономом звучало непонятное сухое шарканье. И тут он заметил рядом с бочкой рыжую то ли собаку то ли лисицу со свалявшейся шерстью. Она сидела на земле остервенело грызла полусгнившую лопаточную кость и затравленно косилась на Гюнтера. Хвост ее шаркал по бочке и раздавалось: шурх-шурх, шурх-шурх…

Свеча оплыла, остался один огарок, и огонек замигал.

— Ну, вот и все… — утробным голосом удовлетворенно протянул вурдалак и стал медленно подниматься. Казалось ног у него нет, а из-за бочки, подобно опаре, вырастает только чудовищно огромное необъятное туловище. Когда голова вурдалака достигла свода пещеры, он перестал расти. Взгляд наконец, оторвался от свечи, пополз по бочке, затем по земле, достиг ног Гюнтера и начал подниматься вверх. Гюнтер почувствовал, как его тело постепенно каменеет под взглядом вурдалака. Окаменение поднималось все выше, вот уже достигло горла, перехватило дыхание… Сейчас они встретятся взглядами… И тут свеча погасла.

Превозмогая окаменение, Гюнтер рванулся в сторону и очнулся от кошмарного сна, сидя на кровати.

Уже рассвело, в открытое окно вливался свежий утренний воздух. Все еще не придя в себя и не совсем понимая, где находится, Гюнтер огляделся. Рядом с кроватью стоял передвижной столик с остатками ужина, а на одном из кресел опавшей пеной лежало надувное платье горничной. Самой горничной («Черт, — подумал он, — даже имя не спросил…») в номере не было, но из ванной доносился шум душа. Как шум дождя. А из открытого окна слышалось то самое «шурх-шурх…»

Он облегченно откинулся на подушку. Давненько не видел снов. А уж кошмаров, наверное, с детства. Верный привычке все подвергать анализу, он принялся разбирать кошмар. Несомненно, между сном и вчерашним днем прослеживались явные ассоциативные связи. Темнота, вурдалак — это ночной Таунд и шабаш суккуб. Даже то, что вурдалак русский, объяснялось вчерашней мессой пастора Пампла на стадионе «Уикли». Другое дело, откуда голос за кадром и имя?.. Он вспомнил. Недавно по телесети прошел сериал американского боевика, в котором контингент американской космической станции ядерного базирования спасает в открытом космосе двух терпящих бедствие русских астронавтов. Конечно, оба они оказываются кадровыми кагебистами, проникшими на станцию с целью запустить ракеты на Штаты и начать ядерную войну. И звали их Аристарх Натальевич и Вольдемарис Васильевич… Чушь. А вот откуда собака? Кот, что ли? Единственная ассоциация была с цветом шерсти — слишком он похож на выцветшие чернила визитки магистра Бурсиана.

— Шурх-шурх, шурх-шурх… — доносилось из открытого окна, и Гюнтер вспомнил вчерашнее шарканье по мостовой Стритштрассе.

Он спустил с кровати ноги, хотел встать, но тут же, охнув, снова сел. Лодыжка правой ноги распухла, по коже пошли сизые разводы.

«Добегался», — подумал он, но все же встал и, стараясь сильно не наступать на ногу, проковылял к окну. На площади человек в фартуке поверх черного выходного костюма подметал мостовую куцей метлой.

«Вот, значит, что за палки я видел вчера у суккуб», — понял Гюнтер.

Человек повернулся, и он узнал Петера, ночного портье. Петер улыбался и работал с удовольствием. Можно было подумать, что роль дворника ему нравится и что его костюм предназначен именно для таких целей.

Гюнтер отошел от окна. Взгляд, скользнув по платью горничной, перескочил на журнальный столик. На столике среди разбросанных в беспорядке газет лежала дамская сумочка. Она чем-то напоминала обложку фолианта портье — добротная темная кожа, застежка с пряжками, золотое тиснение букв, — и только длинный ремешок выдавал ее истинное предназначение.

Гюнтер подошел поближе и прочитал: «Ганс Христиан Андерсен». Сумочка все же оказалась книгой. Только зачем такой длинный ремешок — через плечо носить, что ли? Вспомнив магистра Бурсиана, Гюнтер с улыбкой расстегнул пряжки и открыл книгу. Наугад, где-то посередине.

«Кухня ломилась от припасов, — прочитал он, — жарили на вертелах лягушек, начиняли детскими пальчиками колбасу из ужей, готовили салаты из поганок, моченых мышиных мордочек и цикуты. Пиво привезли от болотницы, из ее пивоварни, а игристое вино из селитры доставали прямо из кладбищенских склепов. Все готовили по лучшим рецептам, а на десерт собирались подать ржавые гвозди и битые церковные стекла».

Гюнтер с недоумением захлопнул книгу и принялся застегивать пряжки. Вот уж никогда бы не подумал, что Великий Сказочник писал такое. И тут он заметил, что надпись на обложке серебряная, а не золотая, как ему показалось вначале. Гюнтер убрал руку и прочитал: «Malleus Maleficarum». Он перевернул книгу. На другой стороне обложки никаких надписей не было.

— Что за чертовщина?! — тихо выругался он и снова стал расстегивать пряжки. Но раскрыть книгу не успел. От кровати послышалось грозное шипение, и Гюнтер застыл на месте.

На полу сидел черный с металлическим ошейником кот из мотеля «Охотничье застолье». Пасть его была ощерена, глаза горели недобрым огнем, тело напряглось, готовясь к прыжку.

«Пистолет… Где пиджак?!» — лихорадочно пронеслось в голове. Гюнтер еще не успел подумать, что спасительного мелового круга здесь нет, как кот прыгнул.

Он швырнул навстречу коту книгу и бросился к шкафу, куда ночью повесил пиджак. Но шкафа не достиг. правая нога подвернулась, острая боль пронзила ступню, и он упал. Боль была адской, однако чувство контроля над собой Гюнтер не потерял. Он перекатился на спину, подобрался, готовясь встретить новый прыжок кота.

Но кот и не думал нападать. Он схватил зубами книгу за ремешок и неспешно затрусил к окну. В сторону Гюнтера кот не смотрел. Вспрыгнул на подоконник — при этом книга встрепенулась страницами, как пойманная птица — и ступил на карниз.

Превозмогая боль, Гюнтер подхватился на ноги, распахнул шкаф и, сорвав с вешалки пиджак, бросился к окну. Кот уже прошел по карнизу до угла дома и теперь сидел там, гордо зажав в зубах добычу. Из-под мышки у него торчал невесть откуда взявшийся зонтик.

Гюнтер лихорадочно зашарил по карманам пиджака, схватил за рукоять полицейский «кольт», но извлечь его не смог. «Кольт» запутался в подкладке и никак не пролезал в прорезь кармана.

— Что здесь происходит? — раздался за спиной женский голос. — Что за грохот?

Гюнтер резко повернулся. В дверях ванной стояла голая мокрая горничная. Ее поза, обнаженное тело настолько ярко ассоциировались с ночными суккубами, что Гюнтер растерялся.

— Да вот… — пробормотал он, комкая в руках пиджак. Упал… Нога у меня…

Он швырнул пиджак в свободное кресло.

Горничная проводила пиджак недоверчивым взглядом, затем подошла к окну и выглянула на площадь, перевесившись через подоконник.

— Петер подметает! — хихикнула она. — Привет, Петер!

Она замахала рукой.

Гюнтер схватил ее за плечи и оттащил от окна.

— Ты бы еще на площадь голой выбежала!..

— А что такого? — снова хихикнула горничная и спросила: — Так что у тебя с ногой?

Гюнтер показал. Она посмотрела на ногу, покачала головой, поцокала языком.

— Где тебя так угораздило? Обожди немного, я сейчас.

Она подхватила платье и скрылась в ванной комнате.

И не успела дверь за ней закрыться, как Гюнтер снова выглянул в окно. Кота на карнизе уже не было. Единственное, что он успел заметить, так это раскрытый белый, красными цветочками, зонтик, наполовину торчащий из-за угла гостиницы почти у самой мостовой. Зонтик захлопнулся и исчез за углом. Гюнтер ошарашенно обвел взглядом площадь. Петер, встретив его взгляд, перестал подметать, улыбнулся, подмигнул, и Гюнтер непроизвольно отпрянул от окна.

В голове царил полный сумбур. Коты, суккубы, метлы, горничные-двойняшки, осиновые колы, еретики, младенцы, вурдалаки… В памяти всплыл силуэт горничной в проеме двери ванной комнаты, и Гюнтер запоздало поежился.

Он еще раз внимательно прошелся взглядом по комнате. Под журнальным столиком стояли босоножки и еще одна, теперь уже настоящая, дамская сумочка. Не раздумывая (горничная в любой момент могла войти), он выдернул из-за лацкана пиджака иглу-микрофон и хотел воткнуть ее в подошву босоножки. Но, подняв босоножку, даже не стал пытаться. Босоножка была как гиря, подошва из цельного куска дерева — очередной стон моды, докатившийся то ли из средневековой Японии, то ли из застывшего во времени Тибета. Гюнтер поставил босоножку на место и воткнул иглу под монограмму на сумочке. Конечно, сумочка бывает с хозяйкой реже, чем босоножки, но выбирать не приходилось. Тем более, что он вообще не был уверен, стоит ли это делать. Так, для проформы.

Из-за двери ванной комнаты доносился ритмичный звук надуваемого платья. Гюнтер вздохнул и набросил на себя халат.

Через минуту из ванной комнаты появилась одетая горничная, платье на ней нелепо пузырилось. Она подошла к Гюнтеру почти вплотную, снова критически осмотрела ногу и приказала:

— А ну садись! Садись, садись…

Он сел в кресло. Горничная взяла сумку и опустилась возле его ног на колени.

— Так болит? — спросила она, ощупывая ступню.

— Не очень… — поморщился Гюнтер. — Как тебя зовут?

Горничная бросила на него изумленный взгляд и рассмеялась.

— Линда. Между прочим, мы вчера утром знакомились.

«Действительно, было такое… — вспомнил Гюнтер. — Только, может быть — суккуба Линда?» Он изобразил на лице смущение.

— Ничего страшного, — подвела итог осмотра Линда.

— Сейчас мы ее разотрем чудодейственной мазью, и все как рукой снимет.

Она достала из сумочки баночку с ядовито-зеленой мазью и стала наносить ее на ногу. Гюнтер поморщился. Вид «чудодейственной» мази вызывал почему-то воспоминание о детских пальчиках, зафаршированных в колбасу из ужей. Ему остро захотелось, чтобы горничная побыстрее ушла, и он смог бы заняться делом.

Ногу от втираемой Линдой мази стало покалывать, а затем она постепенно занемела, как от анестезина. Несмотря на энергичный массаж, ступня не разогрелась, а наоборот похолодела; кожа на ноге побледнела, словно в составе мази было что-то отбеливающее, сквозь нее ярко высветились сине-голубые вены.

— Ну-ка, попробуй ступить, — предложила Линда.

Гюнтер встал и чуть не упал. Боль исчезла, но появилось странное ощущение необычной легкости в ступне. Он прекрасно чувствовал ногу и контролировал ее, но в то же время она как бы зажила своей жизнью — стала легкой до невесомости и, более того, ее словно что-то подталкивало вверх. Гюнтеру показалось, что натри ему Линда и вторую ногу, он бы воспарил над землей и смог ходить по воздуху.

— Огурчик! — заключила Линда, пряча баночку с мазью в сумочку. — Повязку можешь не делать. К вечеру забудешь, какая нога у тебя болела.

— Спасибо, — неуверенно поблагодарил Гюнтер.

Покачиваясь с пятки на носок он пытался приноровиться к новому качеству ноги.

Линда фыркнула.

— Пока! — небрежно попрощавшись, она закинула сумку через плечо и направилась к двери. Бесформенная пена платья скрипела, шуршала и пузырилась аэростатом индивидуального пользования на каждом шагу.

— А как насчет сегодняшнего вечера? — спросил вслед Гюнтер, страстно желая, чтобы его не было.

— Завтра, птенчик. Сегодня я занята.

— Дежуришь в ночь?

— Нет. Просто сегодня полнолуние, — многозначительно сказала она и, противно скрипнув платьем по филенке двери, вышла.

Гюнтер поморщился как от зубной боли. «Черт бы вас всех побрал с вашей таинственностью и многозначительностью!» Он подождал, пока шуршание платья в коридоре не стихло, и запер дверь на ключ. Затем быстро извлек из сумки идентификатор и попытался найти на полу следы кота. Практически все следы они с Линдой затоптали, и ему пришлось, ползая на коленях, прощупать идентификатором чуть ли каждый сантиметр пола, пока возле журнального столика не нашел два четких отпечатка. И еще ему повезло у подоконника — несмотря на сквозняк идентификатор зафиксировал слабый запах кота. Но, когда Гюнтер вывел результаты съемки на дисплей компа, они оказались ошеломляющими. Следы кота дали семидесятивосьмипроцентную сходимость со следами в мотеле — как это могло быть, Гюнтер не понимал. Отпечаткам положено либо совпадать, либо не совпадать. Впрочем, по пятнам на экране было видно, что следы кота не имеют папиллярных узоров. Где-то Гюнтер то ли читал, то ли слышал, что папиллярные узоры у животных находятся на носу, но кот (или, быть может, коты?) не соизволил ткнуться носом в пол ни в «Охотничьем застолье», ни здесь. Еще большее недоумение вызвал у Гюнтера анализ запаха — вот он-то показал полную идентичность. Такого просто не могло быть. Это не папиллярный узор. Запах любого живого существа варьируется в зависимости от состояния организма, потребляемой пищи, окружающей среды и прочих подобных факторов. И хотя по запаху легко установить, кому именно он принадлежит, абсолютной сходимости быть не может. Одинаково, не меняясь во времени, пахнут только неодушевленные предметы. И то, если к ним никто не прикасается, и с ними ничего не происходит.

На всякий случай Гюнтер загнал в комп проверочный тест; но компьютер оказался в порядке. Так и оставшись в недоумении, был ли это тот же кот, что и в мотеле, или другой (может, они ночевали на одной помойке?), Гюнтер разделся и залез в ванну.

Приняв ванну (душа он не признавал и пользовался им только в крайних случаях, как в мотеле), он приступил к бритью. Как и надеялся, на щеке уже почти ничего не было, кроме легкой припухлости. Но для верности после бритья он сделал массаж. Сейчас хорошо бы поспать, прежде, чем горничная принесет кофе, но из-за Линды он ночью не смог поработать, и теперь нужно было наверстывать упущенное.

Набросив на себя халат, он вышел из ванной комнаты и достал из сумки приемник. Затем соединил его с компом на обратную связь, сел в кресло за журнальный столик и стал прослушивать вчерашние записи. Комп самостоятельно снимал кристаллозапись, отсекал пустые места и посторонние шумы и, ведя хронометраж, включал воспроизведение только при человеческой речи и в достаточной степени идентифицируемых звуках.

В общем-то Гюнтеру не очень повезло с «клопами». Хотя кое-что он все-таки узнал. Но это кое-что только еще больше запутало дело.

Бургомистр проснулся в мотеле в 8.12. В 8.45 он позавтракал, перебросился несколькими ничего не значащими фразами с хозяином мотеля и прислугой и в 9.02 выехал в Таунд. В 10.21 он уже был у себя дома. В 10.23 он разулся и «клоп» в каблуке отозвался еще только один раз, в 10.50, когда туфли почистили. Чистила туфли, очевидно, прислуга — звук шагов человека, чистившего туфли, не совпадал со звуком шагов бургомистра, персонифицированным компом. В 10.25 замолк «клоп» в плечике пиджака — бургомистр переоделся и, надо понимать, повесил пиджак в шкаф. В 10.32 бургомистр достал из портфеля папку, зачем-то полистал бумаги, но через две минуты снова положил папку в портфель. В 10.37 он вышел из дому, сел в машину и в 10.46 появился в полицейском участке. Разговор с начальником полицейского участка был коротким, с 10.48 до 10.54, и из него Гюнтер уяснил, что о найме частного детектива в полиции не подозревают. Бургомистр, извинившись, что листы несколько перепутаны, вернул папку с делом начальнику участка, и Гюнтер понял, что делал с папкой доктор Бурхе дома. Только почему бургомистр предоставил ему не все дело, а только выдержки из него? Какую информацию утаил доктор Бурхе и зачем? И почему начальник полиции заискивает перед бургомистром, подобострастно заверяя, что сам разберет бумаги? Передача материалов следствия в руки постороннего лица, пусть даже и бургомистра, грозила судом за служебный проступок. Что-то за начальником полиции числилось такое, что два года тюрьмы за служебное преступление пугали его меньше, чем отказ бургомистру в услуге. Впрочем, и выполнять свое обещание — разобрать листы дела — начальник полиции не собирался. Сразу же после ухода доктора Бурхе в 10.56, он зазвенел ключами и, так и не открыв папку, спрятал ее в сейф. И «клоп» под зажимом папки замолчал, заэкранированный броней сейфа.

В 11.15 бургомистр вернулся домой (комп дал восьмидесятичетырехпроцентную вероятность по количеству ступенек крыльца и лестницы, звуку шагов по ковру, их количеству и продолжительности интервалов между открыванием четырех дверей). В 11.19 замолчал и последний «клоп» под ручкой портфеля, если не считать записи звука двух безответных звонков телефона (в 13.21 и в 16.03), находившегося где-то неподалеку от оставленного портфеля. И все же именно этот «клоп», единственный из всех, вновь отозвался в 21.46. Где был в этот промежуток времени бургомистр и с кем встречался, для Гюнтера осталось неизвестным. Хотя, надо признаться, времяпровождение доктора Бурхе интересовало его все больше и больше. О чем, например, говорил бургомистр во время обеда в «Звезде Соломона» с отцом Герхом и баронессой фон Лизенштайн?

Касался ли разговор «кота в мешке», подсунутом доктором Бурхе Гюнтеру, и, если да, то какое отношение к делу имеют священник и баронесса? Впрочем, баронесса ясно какое… А вот роль священника была для Гюнтера не совсем понятной, несмотря на подслушанный им разговор, состоявшийся поздним вечером в доме бургомистра. Гюнтер прослушал его два раза и полностью занес в память компа.

Когда в 21.46 «клоп» в ручке портфеля вновь отозвался телефонным звонком, послышался звук открываемой двери, кто-то быстро прошагал к телефону и снял трубку.

«Охотник — восемьдесят шесть процентов», — по звуку шагов персонифицировал на дисплее комп.

(«Охотник — он же бургомистр, доктор Иохим-Франц Бурхе», — ввел Гюнтер в память компа дополнительную информацию.)

— Доктор Бурхе у телефона.

Неразборчивое бормотание из трубки.

— Да. Хорошо. Заходите, я жду вас.

Гудок отбоя, характерный звук опустившейся на рычаг телефона трубки, скрип то ли кресла, то ли дивана.

Щелчок и неясное потрескивание.

— Фру Шемметт?

Семисекундная тишина.

— Да, доктор Бурхе.

«Голос женский, немолодой, сорокапяти-пятидесятипяти лет. Тембр высоких и низких частот срезан динамиком. Телефон или селектор» — дал пояснение комп.

— Фру Шемметт, ко мне сейчас зайдет отче Герх. Я жду его в кабинете.

— «Селектор с прислугой», — понял Гюнтер.

— Хорошо, доктор Бурхе.

Щелчок отключенного селектора. Скрип кресла, непонятный шорох. Шипение зажженной спички, шумная затяжка сигаретой.

21.50 — 22.04. Тишина в кабинете (вырезано компом).

22.05. Звук открываемой двери.

— Добрый вечер, святой отец. Проходите, располагайтесь.

Грузные медленные шаги. Снова скрип синтетической обивки кресла.

— Не иронизируйте. Иохим. — Голос глухой, рокочущий. — Добрых вечеров в Таунде нет.

Будут, святой отец. Надеюсь, скоро будут. Вам, как всегда, мозельское?

Звук открываемого бара, перезвон стеклянной посуды, бульканье.

— Не рано ли в вас проснулся оптимизм, Иохим?

— Не верую, но надеюсь, святой отец. Вы не обратили внимание на туриста в «Звезде Соломона»? В темных очках, с фотоаппаратом через плечо? Он сидел в центре зала за одним столиком с…

— Nomina sunt odiosa! Тем более, вечером…

— Боитесь накликать нечистую силу, святой отец? Солнце еще не село. Кроме того, магистр достаточно безобиден, а мы с вами сидим в пентаграмме.

— Береженного и бог бережет, Иохим. А пентаграмму рисуют вокруг себя, а не заранее.

— Это эклетика, святой отец. Когда бы не была нарисована пентаграмма, или даже схизматический круг, они прекрасно справляются с bete noire. Лишь бы в линии не было разрывов. Сам проверил.

— Не буду спорить. Я не схоласт, Иохим, и верю вам на слово. Так вы наняли сыщика?

— Да. Частного детектива из Брюкленда.

— Жаль что вы не показали мне его в «Звезде Соломона». Зачем вы пришли на встречу со своей светской куклой?

— Чтобы показать ее детективу.

— Не понял?

— Полагаете, что я нанял детства для поиска украденного у вас реализатора Серого? Не считайте меня глупцом!

— Тогда что же вы…

— Я поручил ему найти похищенных младенцев из госпиталя святого Доминика. Будто бы я отец незаконнорожденного сына и пекусь о судьбе своего чада. Вот поэтому я показал ему в «Звезде Соломона» баронессу. Думаю, что до сплетни о нас детектив уже докопался.

— Но у баронессы дочь… Послушайте, Иохим, вы болван! Все три младенца были девочками!

(«Болван вдвойне, — подумал Гюнтер. — Даже девочки от тебя не могло быть».)

Молчание. Скрип синтетической обивки.

— В полицейских протоколах не указан пол детей, — медленно проговорил бургомистр. — Думаю, что это не существенно.

— Напрасно вы так думаете, Иохим. Ищейки, как правило, достаточно пройдошистые люди.

Снова молчание.

— Что же, пусть раскапывает и это. Пусть копает как угодно глубоко. До сути он все равно не доберется. Лишь бы вывел на похитителя.

— Вы полагаете, Иохим, если он найдет похитителя, нам это что-нибудь даст? Вспомните, как мы пытались «вычислить» вора книг из библиотеки бургомистрата? Книги мы видели в руках у шести человек. Петер Гаузер в открытую читает их каждую ночь во время дежурства. Но что нам это дало? Петер инкуб, он не может быть похитителем. А книги берет у кого-то — и это самый прямой след!

— Так что вы предлагаете, святой отец? Поручить детективу найти книжного вора? Не доходите до смешного. Ни один здравомыслящий человек, не говоря уже о детективе, не поверит, что я ищу книги, когда окунется в жизнь Таунда. А потом, книги, хоть и самый прямой след, но он уже закрыт. Вспомните судьбу Гонпалека, которого я попросил взять почитать у Петера конституцию «Ommnipotentis Dei» папы Григория X и, по возможности, узнать, у кого он достает книги?

— Почему закрыт? В городе никто не знает о вашей просьбе. Ходят слухи, что Гонпалека убрали за отказ носить одежды еретика…

— И слава богу, что так говорят! Но путь-то закрыт с той стороны. Если наш «пинкертон» выйдет на этот путь, я ему не завидую.

— А вы, Иохим, надеетесь, что путь через похищенных детей ближе?

— Да, святой отец. И гораздо ближе, чем вы думаете. Книги нужны только время от времени, поэтому они находятся у разных лиц. А вот некрещенные младенцы… Они пошли, как и зубы Гонпалека, на порошки и снадобья. И следы их заканчиваются не у рядовой суккубы, и, тем более не у инкуба.

(Гюнтер содрогнулся. Самые чудовищные предположения о судьбе детей оказались наиболее близкими к истине. До какого же мракобесия здесь докатились!)

— Послушайте, Иохим, из ваших слов я понял, что вы предоставили сыщику полицейское досье? В том числе и дело Гонпалека?

— Да. Но не все. Только то, что посчитал нужным.

— Какого дьявола вы впутываете сюда полицию?! Если ваш сыщик вступит в контакт с Губертом…

— Не упоминайте имя врага человеческого всуе! — с иронией перебил священника бургомистр. — Накликаете… Не вступит. В соответствии с условиями договора. А потом, Губерт сам по уши в дерьме в деле с Серым. Так что не в его интересах болтать. Да и не знает он ничего.

Молчание. Тяжелый вздох, стук стакана о стол, скрип освобождающегося кресла.

— Хорошо, Иохим. Посмотрим, во что это выльется.

— Посмотрим.

Глухие, удаляющиеся шаги священника.

— Вы забыли трость, святой отец. На улице вечереет.

— Спасибо.

Шаги возвратились.

— Спокойной ночи, Иохим. Да хранит вас святой дух!

— И вам того же, отче.

Звук удаляющихся шагов. Шорох зажигаемой спички. Шумная затяжка сигаретой. 22.48. Конец записи. Больше «клоп» из ручки портфеля не отзывался.

Гюнтер откинулся на спинку кресла. «Кот в мешке» потяжелел. Добавились книги из библиотеки бургомистрата, некто Губерт из полиции, какой-то реализатор (вероятно, прибор) и Серый. Очевидно, кличка, и, судя по упоминанию рядом с ней полиции, кличка уголовника. Спрашивается. какой прибор может быть у уголовника?

Гюнтер вспомнил мнение бургомистра о судьбе детей и откинул с правой ноги полу халата. Несмотря на горячую ванну, нога по-прежнему была беломраморной, кожу покалывали холодные льдистые иголки. Он тщательно, сантиметр сантиметром ощупал ступню. Опухоль спала, и боли не чувствовалось. Нога, как нога. Но при мысли, что в «чудодейственной» мази могут оказаться столь чудовищные ингредиенты, ему стало не по себе.

Напоследок Гюнтер прокрутил запись своих вчерашних разговоров с пятого «клопа», которого носил в лацкане пиджака. С записью беседы с магистром Бурсианом вышла небольшая странность — записался только голос Гюнтера, все его реплики, ответы на вопросы магистра, а вот голоса магистра слышно не было. Почему-то именно с магистром аппаратура забарахлила. Поневоле могло повериться, что магистр напрямую связан с нечистой силой, если бы Гюнтеру не приходилось встречаться с узкополосными глушителями избирательного действия. Судя по фокусу магистра с собственной тенью, он вполне мог иметь такой глушитель.

Опустив в память компа некоторые из разговоров. Гюнтер рассоединил комп и приемник и спрятал их в сумку. Жаль, что в приемнике было только пять каналов. Не очень разумно он распорядился «клопами». Он взглянул на часы. Без двух одиннадцать. Несмотря на обработку записей компом, прослушивание тем не менее отняло порядочно времени. Он подошел к двери и повернул ключ. И как раз вовремя, потому что буквально минут через пять в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Гюнтер.

Вошла горничная, миловидная пожилая женщина.

— Доброе утро, гирр Шлей. Ваш кофе и газеты.

— Спасибо.

— У вас прибрать?

Гюнтер бросил взгляд на передвижной столик с остатками ужина.

— Не сейчас. Через полчаса я уйду.

— Ваш счет за вчерашний ужин.

Гюнтер взял листок и с трудом удержал на месте брови, полезшие было вверх. Линда действительно любила повеселиться. С каменным лицом он расплатился.

Горничная ушла. Гюнтер сел за журнальный столик, налил кофе и взялся за газеты. Ничего нового, тем более о Таунде, газеты не сообщали. Завал на автостраде все еще не растащили, даже точного числа жертв не было установлено. В голове Гюнтера невольно возникла странная параллель между вчерашним сожжением уборочной машины и видением повредившегося рассудком водителя клина голых ведьм на помелах над автострадой. Он раздраженно отбросил газеты. Ведьме на помеле, несомненно, было бы легче «стартовать» с третьего этажа (будь он у госпиталя святого Доминика), чем со второго. Так же, как и забрасывать нечистотами с высоты гостиницу «Старый Таунд».

Он допил кофе и принялся одеваться. Карманы пиджака оттопыривались оружием, он хотел было переложить его в сумку, но задержал в руках. Кажется, он начинал понимать, на что намекал бургомистр в «Охотничьем застолье», говоря, что своим личным оружием Гюнтер в Таунде может только ворон пугать. Он положил «кольт» на стол, а из «греты» вынул обойму. Догадка оказалась верной. Пули блестели полированным блеском белого металла, а у зажима гильзы на пулях стояло фабричное клеймо пробы чистого серебра. Гюнтер вынул патроны из барабана «кольта» и увидел ту же картину. Производство серебряных пуль, осиновых кольев и прочих аксессуаров борьбы с нечистой силой в стране, похоже, вышло из кустарных мастерских и было поставлено на поток.

Наперекор предупреждению бургомистра Гюнтер бросил «антибесовское» оружие в сумку и достал свой «магнум». Класть его в карман было бы по меньшей мере неумно — слишком он оттягивал карман и кособочил пиджак, — поэтому сделал петлю из запасного соединительного шнура компа и подвесил пистолет под мышку.

И тут он вспомнил о соседе. Неизвестно, с какой целью в Таунде оказался Моримерди, но оставлять сумку с аппаратурой в номере, как вчера, не стоило. Как там говорил отче Герх — береженого и бог бережет. Гюнтер отпустил ремень сумки подлиннее и перебросил ее через плечо. Затем зашел в ванную комнату, взял веточку из пучка, принесенного с места сожжения уборочной машины, а пучок бросил в мусорную корзину.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Спустившись на первый этаж, Гюнтер не вышел в фойе, а свернул в левое крыло гостиницы и прошел до конца коридора. Он не ошибся. Служебные помещения находились здесь и занимали четыре последние комнаты. На трех дверях висели таблички, а на крайней, меньшей по размеру, обшарпанной и грязной не было ничего. Гюнтер толкнул дверь без таблички, и она, как он и предполагал, распахнулась. В каждой гостинице есть каморка, куда складывают ненужный хлам и редко требуемый инвентарь, и эта каморка никогда не запирается.

Прямо у входа громоздились друг на друге три сломанных полотера и два пылесоса с побитыми кожухами и разорванными шлангами. По внешнему виду полотеров и пылесосов трудно было предположить, что они вышли из строя вследствие эксплуатации — искореженные корпуса наводили на мысль о стихийном бедствии, как-будто бытовые машины извлекли из-под обвала при землетрясении или извержении вулкана. Далее, выставленные в ряд вдоль стены, стояли новенькие, блестящие лаком на ручках, половые щетки и швабры, посередине комнаты высились две пирамиды ни разу не использованных оцинкованных ведер, и здесь же на полу лежала стопка чистых джутовых мешков. А в самом дальнем углу у небольшого окна с запыленными стеклами в кучу были свалены метлы. Судя по контрасту между состоянием бытовых машин и их исторических предшественниц, в гостинице зрел контрреволюционный заговор в сфере уборки помещений.

Переступая через тряпки и ведра, Гюнтер подошел к окну, поставил на подоконник сумку и поднял метлу. В отличие от половых щеток и швабр метлой часто и добросовестно пользовались — прутья были основательно измочалены, ручка отполирована руками. И еще метла была необычно легкой. Казалось, подбрось ее, и она зависнет в воздухе.

Он легонько подбросил метлу на руке, и она действительно медленно, как пушинка, спланировала. Непроизвольный озноб пробежал по спине. Если верить в мистику, такая метла ночью притягиваясь лучами луны, или по какому-то там другому механизму черной магии, могла не только воспарить над землей, но и нести на себе седока.

Гюнтер достал из кармана вчерашнюю веточку и сравнил ее с прутьями метлы. Ветки были одного растения.

— Омела, — услышал он за спиной и резко обернулся.

В дверях, прислонившись к косяку и сложив на груди руки, стоял ночной портье. В своем неизменном черном, с иголочки костюме, белоснежной рубашке и галстуке. И Гюнтер мог поклясться, что, несмотря на отсутствие пятен и пыли на костюме, одежды после подметания улицы Петер не менял.

— Это омела, — повторил Петер. Он улыбался снисходительной улыбкой, глаза сквозь просветленную оптику очков смотрели с ехидцей. — Паразит такой. На деревьях растет. Лучшего для метлы не сыщешь.

Гюнтер отвел глаза в сторону. До сих пор он считал, что омелу называют ведьминой метлой только из-за внешнего сходства и ее ветви для подметания не годятся. Но вот поди же ты… Он аккуратно положил метлу на место и почувствовал, что руки у него дрожат. Разрозненные факты, наконец, выстроились в четкую логическую цепочку. Омерзительнейшую до неправдоподобия. Только не показать этому самодовольному юнцу всей своей ненависти. Не расплескать ее раньше времени…

С трудом сдерживая себя, Гюнтер повернулся и со сконфуженной улыбкой человека, застигнутого за неприглядным занятием, подошел к Петеру.

— Омела, говоришь? — переспросил он треснутым голосом.

Петер еще больше оскалился.

— Тогда, извини, — процедил Гюнтер, схватил Петера за лацканы пиджака и, подсев под портье, бросил его через себя на пол каморки.

Со страшным грохотом и звоном ведра разлетелись в стороны, с сухим треском посыпались швабры и щетки. Гюнтер прикрыл дверь и вставил в дверную ручку половую щетку. Петер неуверенно ползал по полу на четвереньках, наощупь разыскивая очки. Гюнтер шагнул к нему и, когда Петер накрыл очки ладонью, с силой наступил на руку каблуком. Стекла очков хрустнули.

Петер заскулил, Гюнтер убрал ногу, но, не дав портье рассмотреть окровавленную ладонь, пальцем приподнял его подбородок и нанес снизу страшный удар кулаком. Казалось, в этот удар он вложил всю свою ненависть и отвращение к ублюдкам, готовящим из младенцев бесовские снадобья.

Удар отбросил Петера спиной на метлы, и он так и остался на них лежать, судорожно втягивая разбитым ртом воздух и очумело щурясь на Гюнтера близорукими глазами.

— Так, значит, омела, — повторил Гюнтер, наклоняясь над портье. Его трясло от бешенства. Он взял Петера за галстук и подтянул его лицо к своему.

— Омела?!

— Т-т… т-та… — сквозь крошево зубов выдавил Петер. Он поперхнулся, закашлялся, и сгусток кровавой слюны, скользнув из рта по бороде, упал на белоснежную рубашку.

— Чьи это метлы? Чьи метлы, я спрашиваю?!

Петер невразумительно промычал и опять закашлялся.

— Чьи? Суккубы у тебя их тут на день оставляют?! А где твоя метла, суккуб Петер?

По лицу Петера промелькнуло недоумение.

— Ах, прости! Инкуб Петер! Тебе метлы иметь не положено! На метлах летают ведьмы, а не ведьмаки…

Лицо Петера посерело, он стал приходить в себя после удара. Сквозь пленку бессмысленности в глазах проявился страх.

— Кто делает эти метлы? У кого ты берешь книги?!

— Шне… — Шешу… — прошипел Петер разбитым ртом и замотал головой.

— Что?!

— Шне мшушу! — с надрывом провыл одними легкими Петер.

Гюнтер понял, что перестарался и сломал портье челюсть.

— Ах, ты не можешь! Не можешь сказать! За это тебя козел подмажет! А серебряную пулю в живот хочешь? Или осиновый кол в зад?

Лицо Петера словно покрылось изморозью. Гюнтер неторопливо извлек «магнум» и подбросил его на ладони. Глаза Петера не отрываясь следили за пистолетом.

— Ну?

— Шы шне шужнеше мшеня… — закрутил головой Петер.

— Еще как, — процедил Гюнтер. — Пристрелю, как шелудивого пса. За младенцев, я нафарширую твой живот серебром, как утку черносливом. Ну?!

Он снял предохранитель.

— Шнет! — затрясся Петер. — Шья тшетжей шне тшкал!

— А кто? Кто их украл?

— Шне шаю. — Петер затрясся в истерике. — Шешно шово, шне шаю! Похоже, он в самом деле не знал.

— А у кого ты берешь книги?

— Шу… Шли… мшайтшо!

— У кого?

— Шу…

Тело Петера вдруг резко изогнулось дугой.

— Шлинтша Майштшо!!! — выкрикнул он, раздирая легкие. Судорога перевернула его лицом вниз, его вырвало, и он затих.

Гюнтер поднял голову портье за волосы. Глаза Петера закатились, он был в глубоком обмороке.

«Шплинт Мастер, — подумал Гюнтер. — Или Шплинт Маэстро. Похоже на кличку, если правильно понял шипение портье. Хотя — очень странная кличка. Впрочем, книжная цепочка, скорее всего, никуда не ведет. Напрасно бургомистр и священник возлагают на нее такие большие надежды. Как выдал бы комп — девяностопроцентная вероятность того, что этот самый Шплинт Маэстро (или, как его там?) такая же «шестерка», как и инкуб Петер. Один — хранитель книг, другой — хранитель метл».

Положив голову портье на метлы так, чтобы он в беспамятстве не захлебнулся собственной кровью, Гюнтер взял сумку, вынул из ручки двери щетку и вышел из каморки.

На улице Гюнтер остановился в нерешительности. Идти в «Звезду Соломона» завтракать после стихийно происшедшего допроса не хотелось.

Чтобы снять возбуждение и привести мысли в порядок, он пошел по улице спокойным прогулочным шагом. Сам того не замечая, свернул на знакомую Стритштрассе и неожиданно для себя вышел к сожженной уборочной машине. От машины остался покореженный жаром металлический остов, стены ниши закоптились сажей до самой крыши, на пол-улицы разлилась лужа засохшей грязно-бурой пены, неприятно скрипящей под ногами. К удивлению Гюнтера зевак на месте происшествия не было, лишь у стены одиноким охранником стоял полицейский. Маленький, пухленький, похожий на вчерашнего, если бы не пунцовое лицо и не форменная, вместо мотоциклетной, каска с куцым серо-белым плюмажем.

Гюнтер подошел поближе, полицейский повернулся к нему, и они встретились взглядами.

«Бог ты мой!» — содрогнулся Гюнтер. Все-таки это был его знакомец. Но куда делся его «проникающий» взгляд! Моргая воспаленными веками, полицейский смотрел на Гюнтера тупо и невидяще. Видно досталось ему ночью крепко. Гюнтер скользнул взглядом по мундиру — чистый, отутюженный, пряжка и пуговицы, в том числе и верхняя, сияли.

«Слава богу, что живой», — подумал Гюнтер, но облегчения от этой мысли не получил.

— Добрый день, — поздоровался он. — Не подскажите, как пройти в библиотеку бургомистрата?

Полицейский молчал. Он не слышал и не видел Гюнтера.

— Вы что, соляной столб? — тронул его за рукав Гюнтер.

— Что?

Полицейский вздрогнул, но муть в его глазах только чуть просветлела.

— Я спрашиваю, где у вас находится библиотека?

Полицейский впал в меланхолическую задумчивость. Было видно, как его мысли пытаются тяжело провернуться.

— В ратуше, — как-то неуверенно махнул он рукой за спину Гюнтера и снова погрузился в прострацию, медленно, как курица, моргая воспаленными веками.

— Благодарю, — кивнул Гюнтер и, обойдя полицейского, пошел дальше по улице. Возвращаться на площадь не стал — к посещению библиотеки он пока не был готов.

Он шел по правой стороне улицы и смотрел под ноги. Брусчатка посреди мостовой была укатанной и полированной, здесь же, с краю, почему-то часто встречались выбоины и колдобины. Создавалось впечатление, что дома на улице выросли как грибы, и своим появлением из-под земли покорежили мостовую. Конечно, все объяснялось проще — когда-то, когда мостили улицу, вся она была такой же неровной, как и у обочины, но время, миллионы ног и колес отполировали ее середину и оставили практически в неприкосновенности обочину, так как здесь предпочитали не ходить, особенно в вечернее и ночное время. Ибо смельчак-прохожий рисковал попасть под груду мусора или струю помоев, низвергавшихся из окон. И когда «культурный слой» битых черепков и нечистот в конце-концов убрали с улиц, здесь опять же не ходили, но теперь уже просто по причине неудобства. А ведь он вчера ночью здесь бежал! Как только ноги не переломал…

Метров через двадцать Гюнтер увидел знакомую подворотню, при дневном свете оказавшуюся небольшой аркой, ведущей в глухой дворик-тупичок. Честно говоря, ночью подворотня показалась ему больше. Он присмотрелся и внутри арки под стеной заметил расколотый набалдашник трости. Все-таки он не ошибся.

Над аркой на кронштейне с завитушками висел чугунный газовый фонарь, а чуть сбоку от него на сером фоне стены блестел эмалью номерной знак: «Стритштрассе, 9».

«Стоп! — сказал себе Гюнтер. — А не зайти ли в гости к магистру? Приглашал, как-никак. Вряд ли визит к нему что-нибудь добавит, но все же…»

Он миновал одноэтажный магазинчик скобяных товаров некоего Фрица Бертгольда, стоявший чуть в глубине улицы, подошел к следующему, высокому, трехэтажному, жилому дому и в недоумении остановился. На фасаде дома висела табличка с пятнадцатым номером. Гюнтер оглянулся. У магазинчика скобяных товаров был одиннадцатый номер. На противоположной стороне улицы шли четные номера домов: восемь, десять, двенадцать, четырнадцать…

Растерянно озираясь по сторонам, Гюнтер почувствовал себя в глупейшем положении. Он подошел к крыльцу входной двери пятнадцатого дома и стал внимательно изучать список жильцов.

— Вы кого-нибудь ищете, сударь? — услышал он из маленького зарешеченного окошка рядом с дверью. В каморке консьержки сидела на стуле пожилая сухонькая женщина в жестко накрахмаленном чепце девятнадцатого века, со строго поджатыми губами и недоверчивым взглядом.

— Прошу прощения, фру, я ищу дом номер тринадцать.

Старушка вздрогнула и перекрестилась. Тень недоверия в ее глазах выросла до размеров непереубедимости.

— Так что вам, сударь, от меня угодно? — Голос консьержки сорвался на фальцет.

— Сударыня, — как можно мягче проговорил Гюнтер, надеясь, что таким обращением он находится на верном пути, — я ищу человека по имени… — Он достал визитку магистра и прочитал: — Деймон Ваал Бурсиан.

Он повернул визитку лицевой стороной к консьержке.

В глазах старушки неожиданно полыхнул дикий ужас, она вскочила со стула, и тут же на окошко пало непроницаемое металлическое жалюзи.

— Чур меня, сатана! — донесся из-за жалюзи сдавленный вскрик.

Минуту Гюнтер остолбенело стоял на месте, затем пришел в себя и вернулся к изучению фамилий жильцов дома. Конечно, магистра среди них не было. Но одна крайность заинтересовала его. По номерам в доме было пятнадцать квартир, но вот квартира под номером тринадцать отсутствовала. Только тогда Гюнтер все понял и рассмеялся. Ай, да магистр! Провел он таки его! В старину «чертову дюжину» пропускали при нумерации домов и квартир. Уж это-то стыдно было забыть — в Брюкленде на старых улицах также отсутствовали дома с тринадцатым номером.

Гюнтер бродил по городу около часа. Теперь он начинал понимать, что здесь происходит, и перестал удивляться молчаливой настороженности жителей, односложным ответам барменов и продавцов, отсутствию люминесцентной рекламы, освещения улиц, музыкальных и игровых автоматов в кафе. В одном из кварталов он наткнулся на особняк бургомистра. Дом, не соприкасаясь с другими, стоял чуть в глубине улицы, а перед его фасадом — к удивлению Гюнтера, впервые увидевшего в Таунде зелень, — располагалась узкая полоска газона с редкой анемичной травой и четырьмя хилыми деревцами. Но еще больше удивила его гравировка на медной табличке у входных дверей:

«Иохим Франц Бурхе, доктор натурфилософии»

До сих пор Гюнтер считал натурфилософию, если уж не вымершей наукой, то, по крайней мере, застывшим в прошлом веке реликтом, представляющим интерес только для историков.

Уже возвращаясь к центру города, он увидел на одной из улиц невзрачное здание полицейского участка. Вспомнил о ночном трофее и подумал, что за ношение полицейского «кольта» ему полагалось пять лет тюрьмы. Впрочем, полицейскому за потерю оружия — восемь. Прогулочным шагом глазеющего по сторонам туриста, Гюнтер неторопливо прошествовал перед участком. Сквозь окно он увидел сидящего за столом тучного, разморенного духотой полицейского с металлической бляхой дежурного на рукаве. На столе перед полицейским стояла откупоренная банка пива; сам он то и дело вытирал шею большим мятым платком.

Гюнтер прошел квартала два и, не доходя до очередного переулка, свернул в подворотню. Оглядевшись и никого не заметив, достал из сумки «кольт», вытер его платком и опустил за мусорный бак. Затем вышел из подворотни, прошел по улице и свернул в переулок. План города, выученный по путеводителю, помог и на этот раз. Через несколько шагов Гюнтер увидел вывеску пивного подвальчика и спустился вниз.

В пустом зале лысый худощавый бармен за стойкой с мрачной отрешенностью ожесточенно тер полотенцем бокал.

— Добрый день, — сказал Гюнтер.

Бармен кивнул, посмотрел бокал на свет и снова принялся его натирать.

— Где у вас можно воспользоваться телефоном?

Бармен указал бокалом куда-то за спину Гюнтера.

Телефонная будка, обшитая, как и стены, темным деревом, пряталась у входа. Как раз то, что нужно.

Он вошел в будку, достал записную книжку и принялся ее листать, одновременно изучая прикрепленную к стене табличку телефонов служб города и пытаясь по ней определить число цифр в номерах частных абонентов. Вроде бы четыре. Будь в будке клавишный аппарат, а не вошедший в моду старинный дисковый, гадать не пришлось бы — тогда бы он действовал проще. Гюнтер наугад набрал первую цифру и, пока крутился диск, незаметно нажал на рычаг пальцем. С последним щелчком он опустил рычаг, набрал номер полицейского участка и, пока шли пригласительные гудки, быстро сказал в трубку:

— Шейла? Ты одна? Мужа нет?

Затем оглянулся на бармена и плотно прикрыл дверь телефонной кабинки.

— Полицейский участок города Таунда слушает.

Гюнтер стал спиной к бармену, заслонив телефонный аппарат.

— Во дворе дома номер тридцать семь по Бульварштрассе за мусорным баком лежит «кольт» вашего полицейского, — глухо сказал он, придерживая пальцем кадык. При таком нехитром приеме идентификация голоса была невозможной.

В трубке икнули, и Гюнтеру показалось, что из нее дохнуло пивом.

— Кто говорит?

Гюнтер нажал на рычаг телефона и секунд пятнадцать спиной изображал оживленный разговор с любовницей. Затем отпустил рычаг. Линия была свободной. Как он и ожидал, полицейский не догадался не класть трубку, чтобы узнать номер звонившего абонента. И голос, наверное, менять не стоило — вряд ли в участке имелась записывающая аппаратура.

Изображая на лице довольную улыбку ловеласа, он вышел из телефонной кабины.

— Спасибо, — поблагодарил бармена, кладя на столик мелочь.

Бармен посмотрел на деньги, дохнул в отполированный до хрустального блеска бокал и кивнул.

Выйдя из подвальчика, Гюнтер немного потоптался у порога, затем неторопливо пошел по переулку. Пересекая Бульвар-штрассе, он посмотрел в сторону участка и увидел бегущего по улице грузной трусцой дежурного полицейского. Редкие прохожие провожали его изумленными взглядами, пока он не свернул в подворотню.

Немного попетляв по переулкам, Гюнтер снова выбрался на Стритштрассе. Появившиеся было на улицах прохожие вновь исчезли, и он посмотрел на часы. Начало третьего.

«Ого!» — подумал Гюнтер. А казалось, что «успокаивает нервы» не более часа. Обеденный перерыв в бургомистрате закончился, и он запоздало пожалел, что не был в это время в «Звезде Соломона» и не видел, с кем еще встречается бургомистр. Мысль о ресторанчике напомнила, что он сегодня ничего не ел. Можно было перекусить в любом кафе — но в них в Таунде ничего существенного, кроме сосисок и омлета, не подавали, — и Гюнтер направился в «Звезду Соломона».

Откуда-то из переулка на улице появился прохожий и пошел впереди неторопливой старческой походкой, опираясь на трость-зонтик. Что-то знакомое показалось Гюнтеру в его фигуре. Черный лакированный цилиндр, длинный, как полупальто, пиджак с фалдами (сюртук, кажется), клетчатые брюки. Гюнтер вспомнил. Этого сверходиозно одетого даже для Таунда прохожего он видел вчера утром, когда въезжал в город. И тут по выглядывающим из-за ушей седым холеным бакенбардам он узнал магистра Бурсиана. Иди магистр по солнечной стороне улицы, он узнал бы его раньше. По отсутствию тени. Впрочем, возможно сегодня тень у магистра и была, если он не собирался мистифицировать еще кого-нибудь.

«Вот сейчас мы и определим, где вы живете», — подумал Гюнтер и зашагал медленней, приноравливаясь неторопливой походке магистра. Магистр миновал немного выступающий на улицу дом номер пятнадцать и повернул за угол. Гюнтер последовал за ним… И в растерянности остановился. Прохода между домами не было — они намертво смыкались друг с другом, образуя глухой угол. Гюнтер смотрел вверх, потом под ноги, опасливо потрогал пальцами стены домов. Деваться из угла магистру было некуда — входную дверь магазинчика скобяных товаров он, пока шел за магистром, видел прекрасно, — и все же магистр исчез. Словно дематериализовался.

Гюнтер неуверенно покачал головой. Как бы сказали в светском обществе: — «Ваши шутки, магистр, стали выходить за рамки приличий».

Он сделал несколько растерянных шагов по улице, оглянулся на угол, где исчез магистр и вздрогнул от оглушительного треска жалюзи, опустившегося на окошке консьержки пятнадцатого дома.

«Черт бы вас побрал с вашими мистификациями и суевериями!» — разъярился он и, не оглядываясь, быстро зашагал по улице. Треск опущенного консьержкой жалюзи настолько вывел его из себя, что только возле входа в ресторанчик в сознании спроецировалась мимоходом замеченная пустая ниша без остатков уборочной машины и чистая мостовая. Теперь только копоть на стенах напоминала о ночном происшествии.

«Быстро управились, — зло подумал Гюнтер. — Интересно, проявили ли власти города такую же оперативность при уборке окрестностей разгромленной гостиницы «Старый Таунд»?»

Он открыл дверь и вошел в ресторанчик. Табачный дым все еще висел в воздухе, хотя в ресторане уже было пусто. Вчерашняя официантка убирала со столов, перестилала скатерти, а в углу за столиком сидел преподобный отец Герх и задумчиво крошил печенье в стакан молока. С момента появления Гюнтера в зале, он не отрываясь смотрел на него прямым открытым взглядом. Гюнтер не стал разыгрывать непонимание и прошел прямо к столику отца Герха.

— Вы позволите, святой отец? — спросил он, чуть наклонив голову.

— Садитесь, сын мой.

— Благодарю. — Гюнтер опустил сумку на соседний стул и сел. — Гирр Шлей.

Отец Герх продолжал крошить печенье в стакан. Под его глазами залегли большие темные круги, от чего взгляд казался пронизывающим.

«Спрашивайте, отче, — подумал Гюнтер. — Как я понимаю, вы пригласили меня за столик, чтобы определить мои умственные способности. Насколько я, говоря вашими словами, пройдошист. Так начинайте, святой отец». — Он бросил взгляд на официантку и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— Давно в нашем городе, сын мой? — наконец спросил отче Герх.

— Со вчерашнего дня.

— По делам к нам?

— Нет. Я в отпуске.

— Веруете ли вы, сын мой? — неожиданно спросил отче Герх.

Гюнтер развел руками.

— К сожалению, святой отец…

— Весьма прискорбно, сын мой. Подумайте о своей душе. Вы сейчас молоды, душа у вас не болит, и вы не думаете о смертном часе. Но наступит время старости, и в душе вашей будут холод и пустота. Только вера исцелит душу и даст надежду на спасение.

— Я материалист, святой отец, и не верю в бездоказательные идеи. То, что у меня есть сознание, я могу вам доказать, как дважды два. А вот вы тезис о существовании у меня души можете предложить только как аксиому.

— Не путайте, сын мой, науку и веру. Вера тем и сильна, что бездоказательна. Если ваша наука так всесильна, то почему вы не можете доказать отсутствие бога?

— Потому, святой отец, что наука находится на границе непознанного, а вера — за ее границами. А процесс познания бесконечен.

— У всего, имеющего начало, обязан быть конец. И когда наука познает все, она упрется в бога. А всевышнего познать нельзя.

— Святой отец, вы противоречите самому себе. Если мы не познаем бога, то как же мы познаем все? А потом: о начале и конце и о бесконечности познания. Вам известно, конечно, что началом числового ряда является ноль. Тогда назовите мне конечную, самую последнюю цифру, и, даю вам честное слово, я поверю в бога.

— Бога познать, сын мой, можно только через веру.

— Святой отец, — укоризненно покачал головой Гюнтер, — мы опять возвратились к началу разговора. Не собираюсь я познавать бездоказательное.

Отец Герх взял со стола ложечку, помешал молоко, попробовал и снова принялся крошить печенье в стакан.

— Но принимаете же вы, сын мой, бездоказательно аксиому о том, что две параллельные прямые на плоскости никогда не пересекаются?

Гюнтер беззлобно рассмеялся:

— Глупее этой аксиомы в науке не было и быть не может, ибо само условие параллельности отвергает возможность пересечения прямых. Я вам могу привести с сотню подобных аксиом. Ну, например, аксиома о том, что в треугольнике не может быть четвертого угла. Похожая аксиома?

И тут Гюнтер решил немного слукавить:

— Но как раз это легко установить экспериментально. Докажите мне экспериментально существование бога, и я поверю в него.

Отче Герх снова пригубил с ложечки свое месиво.

— Жаль, гирр Шлей, что вас не было в городе полгода назад, — сдержано проговорил он, и в тоне сказанного прорезались металлические нотки.

«А ты, отче, оказывается мракобес, — неожиданно открыл для себя Гюнтер. — Не хуже пастора Пампла…»

— Это во время пришествия в Таунд божьей благодати? — спросил он и, перегнувшись через стол к святому отцу, прямо посмотрел в его холодные льдистые глаза. — Скажите, ваше преподобие, а вы согласовали пришествие благодати в город со своей епархией?

Отче Герх отпрянул.

— Сын мой, вы позволяете себе слишком много. — Он раздраженно отставил стакан в сторону и встал. — Пути господни неисповедимы.

Отче Герх бросил на стол несколько евромарок, коротко кивнул и направился к выходу.

— Трость забыли, святой отец, — сказал ему вслед Гюнтер.

Отче Герх вернулся и, не глядя на Гюнтера, забрал трость. Гюнтера так и подмывало пожелать священнику в спину: — «Да хранит вас святой дух!» — но он сдержался. Это было бы мальчишество. Он посмотрел на оставленные священником деньги: их было чересчур много за стакан молока и печенье. Очевидно, святой отец давно пообедал, а затем, растягивая пребывание в ресторане, ждал появления частного детектива.

Гюнтер выжидательно повернулся к официантке. Если вчера работа у нее спорилась, она быстро и четко обслуживала посетителей, то сегодня у нее все валилось из рук. Убирая столы, она часто настороженно замирала, оглядывалась на окна, прислушивалась. Наконец, Гюнтеру удалось поймать ее взгляд. Она оставила уборку посуды и подошла к столику.

«Вот это да!» — изумился Гюнтер, глядя на нее. Несмотря на порядочный слой крем-пудры и густую ретушь теней, под левым глазом у официантки проступал огромный синяк.

«Так вот, значит, кто выступал вчера ночью в роли праведницы, урезониваемой суккубой Мертой», — подумал Гюнтер. Он представил себе сцену «урезонивания» официантки голой ведьмой, и ему стало не по себе.

— С вас шесть евромарок сорок пфеннингов, — рассеянно проговорила официантка, доставая из передничка блокнот.

— Помилуйте, я ведь еще ничего не заказывал!

Официантка словно впервые увидела его.

— Извините. — Она забрала со стола деньги и достала ручку. — Я вас слушаю.

Гюнтер стал обстоятельно, переспрашивая, какие блюда имеются в наличии, заказывать обед. Официантка записывала, невпопад кивала или отрицательно качала головой, как вдруг прекратила записи, вся напряглась и, уставившись в окно, казалось, всем телом обратилась в слух. С улицы далеким комариным писком донесся звук мотоциклетного мотора. Официантка стремглав сорвалась с места и, натыкаясь на стулья, выбежала на улицу. Когда рев мотоцикла достиг невыносимых пределов и от него стали дрожать стекла, он внезапно стал тише, видно, мотоциклист сбросил скорость, и Гюнтер увидел, как к махавшей руками официантке медленно подкатил мотоцикл-скелет с седоком в черной униформе. Официантка схватилась за руль и принялась что-то горячо объяснять мотоциклисту сквозь грохот работающего мотора. Тот слушал и изредка отрицательно мотал головой. Когда официантка стала умоляюще заламывать руки, мотоциклист оттолкнул ее и, резко дав газ, умчался. Некоторое время официантка потеряно смотрела ему вслед, затем поплелась в ресторан. Лица на ней не было, по щекам катились слезы.

— Тильда! — позвал Гюнтер, вспомнив, как называл официантку «дядюшка» Мельтце. Ее надо было как-то вывести из такого состояния. — Так вы будете меня сегодня кормить?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вопрос о библиотеке в ратуше чиновник бургомистрата воспринял с изумлением, недоуменно пожал плечами и стал объяснять, что публичная библиотека находится где-то на Бульвар-Штрассе. Затем по подсказке Гюнтера он все-таки вспомнил, что газеты на бургомистрат приходят, и их подшивками ведает некая фру Розенфельд. И, кажется, в той комнате находится и какое-то книгохранилище, но в этом чиновник уверен не был.

По крутой винтовой каменной лестнице со стертыми ступенями Гюнтер поднялся на третий этаж башни ратуши и здесь обнаружил библиотеку. Чиновник оказался прав — то, что он увидел, трудно было назвать библиотекой. Даже название книгохранилище мало подходило к небольшой открытой площадке, пронизываемой лестницей, ведущей наверх к механизму часов. Проход в «библиотеку» перекрывали, оставив узенькую щель у стены, два стола, с разложенными на них подшивками газет. За ними, подпирая потолок, высились три стеллажа с теснящимися на полках старинными фолиантами. А у стрельчатого витражного окна, застекленного мутными красными и зелеными стеклами, стоял еще один стол, письменный, за которым сидела, закутавшись в плед, благообразная старушка и настороженно смотрела на Гюнтера. Не удивительно, что чиновник не знал о библиотеке в бургомистрате. А вот полицейский… Впрочем, он, конечно, был в курсе дела о похищении книг.

Гюнтер представился и начал пространно и путанно объяснять, что он любитель-библиоман, интересующийся старыми книгами, и, если фру Розенфельд ему позволит, то он с радостью ознакомится с библиотекой бургомистрата, поскольку наслышан, что здесь находится много редких изданий. Нет-нет, только здесь, непременно под присмотром фру Розенфельд… По мере того, как он говорил, лицо старушки все больше и больше расплывалось в благожелательной улыбке, глаза теплели.

— Покажите, пожалуйста, ваши документы, гирр Шлей, — неожиданно попросила она, когда Гюнтер закончил свою речь.

Гюнтер с готовностью протянул водительские права, обозвав про себя библиотекаршу книжной крысой. Фру Розенфельд внимательно изучила удостоверение, при этом ее лицо еще больше расплылось в улыбке.

— Не умеешь ты врать, Гюнтер, — со смешком сказала она. — Просто удивительно, как тебя держат в полиции. По-моему, для работы в полиции нужно иметь актерские данные.

Гюнтер окаменел. По спине пробежали холодные мурашки. Книжная крыса в его глазах превратилась в ясновидящую ведьму.

Старушка рассмеялась.

— Ты меня не узнал? — спросила она. — Да, верно, откуда тебе меня знать. Я тетка твоей жены — Лаура Розенфельд. Теперь вспоминаешь?

Действительно, на праздники они с Элис получали поздравительные открытки от какой-то Розенфельд, и Элис, кажется, даже с ней переписывалась. Но что тетка живет в Таунде оказалось для Гюнтера неожиданностью — он всегда равнодушно относился к родственникам жены и не интересовался их корреспонденцией.

— Ну вот, кажется, узнал, — закивала головой фру Розенфельд. — Как поживает Элис? Как Петер?

— «Причем здесь ночной портье из «Короны»? — мгновенно насторожился Гюнтер. И тут же вспомнил, что и его сына зовут Петер. Похоже, с этим делом он скоро забудет, как зовут его самого.

— Ему ведь восемь? — продолжала фру Розенфельд. — Большой мальчик. Наверняка проказник. Все они в этом возрасте проказники… Да ты проходи сюда, садись, — спохватилась она. — Вот стул.

Гюнтер протиснулся между стеной и столами с газетами, выдвинул из угла стул и сел. В это время с потолка донесся угрожающий скрип, и часы на башне стали бить пять часов.

Фру Розенфельд вздохнула.

— Вот так я и работаю. Сквозит здесь, все открыто… Раньше библиотека находилась в подвале, но лет пять назад у нас были сильные дожди, грунтовые воды просочились, и книги начали сыреть. И тогда я вытребовала у доктора Бурхе, нашего бургомистра, эту комнату. Конечно, она тоже не пригодна для библиотеки — зимой холодно, да и летом, сам видишь, тоже… Сквозняки… Но другой комнаты мне не дали, а книгам здесь все же лучше, чем в подвале.

— Да что это я о себе, да о себе? — спохватилась фру Розенфельд. — Как вы там живете? Как Элис? Не болеет? Впрочем, что это я? Мы, старики, вечно о болезнях. А вы молодые… Вот, посмотри, у меня здесь фотография Петера.

Старушка извлекла из ящика стола фотографию.

— Пять лет и четыре месяца, — прочитала она надпись на обратной стороне, и Гюнтер узнал почерк Элис. — У меня есть и ваши совместные фотографии — когда вы отдыхали на Золотом Взморье, — но они дома. А фотографию Петера я ношу с собой. Я на нее часто смотрю. По-моему, Петер очень похож на дядю Густава. Помнишь дядю Густава? Он такой же был в детстве. Глаза такие же, и та же улыбка шалунишки. А вот этот вихор — вихор торчащий! Вылитый Густав в детстве!

Гюнтер кивал. В глаза он не видел дядю Густава. Он, кажется, и слышал о нем в первый раз.

— А ты все в полиции служишь?

У фру Розенфельд были старые сведения, очевидно Элис не писала ей, что Гюнтер ушел из полиции. И слава богу, что она не знала о их разводе.

— Наверное, уже до комиссара дослужился. А может… — Глаза фру Розенфельд потемнели, улыбка исчезла, лицо приобрело встревоженный вид. — Ну, конечно! Чего бы это ты мне врал, что ты библиофил? Я так и знала, что наша полиция не сможет справиться с нечистью и вызовет кого-то из округа. Так ты…

Гюнтер положил ладонь на сухонькую руку фру Розенфельд.

— Тетя… — Он споткнулся с непривычки. — Лаура. Я не могу вам ничего рассказать. Но я был бы очень признателен, если бы вы мне помогли.

— Да-да, конечно, — быстро закивала фру Розенфельд. — Я понимаю…

— Расскажите, что здесь, в Таунде, происходит.

— Ой, Гюнтер! — всплеснула руками фру Розенфельд. — у нас тут такое творится! — Голос ее перешел на шепот. — Такое… Не поверишь, но в городе появилась самая настоящая нечистая сила. Ведьмы летают, детей крадут, порчу напускают, всех запугивают… Если что не по ним, так и убить могут. Аптекаря — они ведь! И у меня книги украли…

Гюнтер понял, что стройного рассказа у нее не получится.

— Когда все это началось? — перебил он.

— Когда началось? — переспросила фру Розенфельд и задумалась.

— Когда в городе появилась нечистая сила?

— Да месяцев пять тому назад… Может, шесть.

— Сразу после того, как божья благодать покинула город?

— Ты и про божью благодать знаешь? Нет, позже. А может, и сразу… Может, просто слухи до меня позже дошли.

— А «Старый Таунд» — после?

— Да. Хоть гостиница и пустая стояла, никто в ней не жил… Да они все новое громят! Вон из «Принца Уэстского» — ресторанчик так раньше назывался, сейчас «Звезда Соломона», тоже заставили, наверное, переименовать — на тросе мотоциклом вытащили музыкальный автомат, проволокли через весь город и разбили о стены домов вдребезги. Все фонари в городе перебили… А вчера уборочную машину сожгли.

— Кто — они?

— Ведьмы. Они еще суккубами себя называют. Ну, и эти черные, на мотоциклах. А, может, это они и есть.

— Они что, действительно на метлах летают?

— Летают… — Фру Розенфельд сжалась, по лицу пробежала судорога страха. — Сама видела.

«Так, — подумал Гюнтер. — Все-таки правда. Ни лазерной светотехникой, ни психотропным воздействием младенцев со второго этажа не вытащишь». Он категорически не хотел верить в мистические бредни, как бы реальны они ни были. Слишком канонически, по всем законам черной магии проявляли себя в городе потусторонние силы. Как по-писанному. Ну, может, за исключением мотоциклов. Но мотоциклы к мистике не относятся… И потом, чересчур уж планомерно сменилась божья благодать нашествием нечистой силы. Не верилось, что именно в Таунде, отмеченном в истории разве что посещением принца Уэстского, могли сойтись в последней битве Армагеддона силы добра и зла.

— А книги когда отсюда похитили? До появления нечистой силы? Или до пришествия благодати?

— Нет. Божья благодать уже покинула город. Это я помню точно. Отче Герх продолжал возносить в церкви хвалебные молебны, но чудес уже не было. А вот появилась ли к тому времени нечистая сила, я не помню. Кажется, еще нет.

Такого ответа Гюнтер не ожидал. Наметившаяся было связь между делами бога и дьявола порвалась.

— А какие книги похитили?

У меня есть список. Я его готовила доктору Бурхе.

Фру Розенфельд покопалась в ящике стола и извлекла две странички рукописного текста. Гюнтер посмотрел список. В основном все книги были на латыни, и только некоторые названия он смог прочитать:«Некромантия в истолковании Царя Соломона», «Dogma et ritual de la haute magie», «Апокалипсис», «История ведовства и демонологии», «The Geography of Witchraft», да встретил знакомое название «Malleus Maleficarum». Всего, по перечню похищенного, значилось семьдесят три книги.

— Много.

— Да, много, согласилась фру Розенфельд. — Причем, их специально подбирали. Все книги либо ведовству, либо по борьбе с ним и искоренению ереси. У нас есть очень ценные книги, просто-таки раритетные, ну, например, рукописный «Пастырь» Гермы, не оригинал, конечно, — переписан монахами святого Петра в восьмом веке, — или тринадцатитомные «Магдебургские центурии» изданные в Базеле в 1574 году. Но их не взяли. А взяли «Откровения Иоанна», переизданные в прошлом веке многотысячным тиражом. «Summa Theologica» Фомы Аквинского — издание уже нашего века, — книги, не представляющие собой библиографической ценности. Так что, думаю, кража осуществлялась не ради наживы, хотя среди похищенных и значатся редкие издания, типа: «De Magorum Daemonomania» Жана Бодена 1581 года и «Daemonolatreia» Николаса Реми 1595 года.

— А что это за книга? — спросил Гюнтер, показывая на знакомое название.

— Это знаменитая «Malleus Maleficarum» — «Молот лиходеев», или, как чаще говорят «Молот ведьм». Средневековый трактат монахов Якоба Шпренгера и Генрика Инститориса по уличению в ведовстве и искоренению ереси.

— Редкое издание?

— Это — не очень.

— Скажите, фру Розенфельд, как по-вашему, с какой же тогда целью, если не с целью наживы, воровали книги?

— Гюнтер! Что за официальность? — возмутилась фру Розенфельд. — Немедленно прекрати! А то я буду тебя величать гирр Шлей!

Извините, тетя Лаура, — рассмеялся Гюнтер.

А что касается твоего вопроса… Ты знаешь, мне кажется, что они используют книги в качестве учебников.

Да-да, не улыбайся. Как сказано в том же «Молоте ведьм»: «Haresis maxima est opera maleficarum non credere» — величайшей ересью является неверие в деяния ведьм. Вот они, похоже, и стараются заставить поверить в свою реальность.

Гюнтер только кивнул. Фру Розенфельд своими сентенциозными рассуждениями напоминала горбатого оно из кондитерской фру Брунхильд.

— Тетя Лаура, а кто-нибудь за это время интересовался вашей библиотекой?

— Нет, Гюнтер, никто, — покачала головой фру Розенфельд. — Газеты берут, а вот книги…Хотя, погоди! Был один человек — он даже работал здесь с книгами. Но это было еще в прошлом году. Осенью.

— Кто он?

— Сотрудник Сент-Бургского университета. Он работал над диссертацией.

Гюнтер едва сдержался, чтобы удивленно не поднять брови. Университета в Сент-Бурге не было.

— Как его звали? Опишите мне его подробнее, тетя Лаура.

— Звали его Витос Фьючер — правда, странное имя? Иностранец наверное, а может, иммигрант. Чувствовался в его речи незнакомый акцент. Слишком уж правильно говорил. Он привез в бургомистрат рекомендательное письмо из университета, и я даже разрешала ему брать книги для работы в гостиницу на ночь. Он всегда их исправно приносил утром. Правда, когда он внезапно уехал, не предупредив меня, то увез с собой «Наставления по допросу ведьм», входившие в состав Штадтфордских земских уложений за 1543 год. То есть, это я думала, что увез, потому что, когда я на следующий день доложила о пропаже доктору Бурхе, то он успокоил меня. Он сказал, что гирра Фьючера срочно вызвали в Сент-Бург — что-то там случилось с его женой при родах, — и он передал «Наставления» доктору Бурхе. И доктор Бурхе на следующий день действительно принес «Наставления».

— И какой он из себя, этот Фьючер?

— Молодой, лет тридцать — тридцать пять. Обаятельный… — Фру Розенфельд задумалась. — Ты знаешь, Гюнтер, бывают такие люди, немногословные, кажущиеся мрачноватыми, но скажут буквально несколько слов, фраз и ты сразу же проникаешься к ним симпатией. Вот и Фьючер такой… И красивый, несмотря на то, что абсолютно лысый, даже без бровей и ресниц. Черты лица правильные: задумчивые, глубокие глаза, высокий лоб; а большая голова настолько правильная, что я бы даже сказала красивая, Знаешь, Гюнтер, есть такие плешивцы, головы у них либо приплюснутые, либо угловатые, и обязательно жирная складка на затылке. А у Фьючера нет. У него идеальная голова. Одевался он с иголочки. Всегда в костюме, брюки наглажены, белая рубашка, галстук… И я никогда не видела чтобы он расстегнул пиджак, или ослабил узел галстука! Всегда такой аккуратный, подтянутый, корректный, вежливый… Голос приятный, тихий, обходительный…

— Каких-либо странностей за ним не заметили? В разговоре, поведении?

— Да нет, вроде бы… — Фру Розенфельд пожала плечами. — Об акценте я тебе говорила… А ты знаешь, Гюнтер, были. Держался он скованно. Садился как-то необычно, замедленно, все время посматривая на стул, будто боялся, что стул из-под него вот-вот выдернут. И брюк никогда на коленях не поддергивал. А потом руки у него… Какие-то неумелые, что ли? Он так странно перелистывал страницы — не подушечками пальцев, а всей ладонью, — что мне порой казалось, будто у него протезы. И никогда здесь не писал, только читал. Как сядет, так и сидит и не шелохнется, и впечатление такое, что и не дышит. Причем застывал на несколько часов в настолько неудобной позе, что я удивлялась, как у него спина не затечет или шея… Да, чуть самое главное не забыла. Он, наверное, больной человек. Кожа у него такого землистого цвета, серая, с синевой, и губы синие. Ну, знаешь, как у туберкулезников, которые загорают под кварцевой лампой.

— Тетя Лаура, а полицию сюда вызывали, когда случилась кража? Они место происшествия осматривали?

— Да был тут Губерт — наш начальник полиции, — махнула рукой фру Розенфельд. — Повертел головой туда-сюда и ушел. Я и сама понимаю: что здесь осматривать, когда не то, что замка, дверей нет. Но, когда Губерт ушел, я поднялась по лестнице выше и увидела на ступеньках один офорт из «Капричос» Гойи. Тогда я обшарила весь чердак и у слухового окна нашла несколько офортов… А ты знаешь, Гюнтер, наверное, кража случилась до появления в городе этих. Потому что я тогда подумала, что ворам делать на крыше, когда можно спокойно вынести книги через любое окно на первом этаже? Они у нас легко открываются. То есть, я тогда даже не подумала, что это могут быть ведьмы на помелах. Хотя…

Фру Розенфельд смущенно улыбнулась.

— Хотя тогда действительно, что делать обыкновенным ворам на крыше? Извини, Гюнтер, кажется, я сама запуталась…

Гюнтер понимающе кивнул.

— Покажите мне найденные офорты.

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетилась фру Розенфельд. Она снова полезла в стол и извлекла из нижнего ящика аккуратный бумажный сверток. — Я их не стала класть на стеллаж, а на всякий случай спрятала сюда.

— Вы сообщили о своей находке в полицию?

— Да. Но Губерт только отмахнулся.

Гюнтер развернул сверток. Офорты были отпечатаны на толстом, желтоватом от времени картоне. На каждом листе ниже офорта стоял номер, название офорта, пояснение автора по-испански, а еще ниже — перевод. Конечно, искать какие-либо следы на картоне спустя шесть месяцев было бесполезным занятием, и все же он скрупулезно изучил каждый лист. Следов он не нашел и тогда принялся рассматривать сами офорты. Больше всего ему понравился офорт N 68, изображавший двух ведьм, старую и молодую, летящих верхом на помеле. Почему-то именно так представлялись Гюнтеру ведьмы, летающие над Таундом. Он прочитал название: «Вот так наставница!» По-испански было написано: «Linda Maestra».

«Линда Мейстра», — прочитал он про себя. О простом совпадении не могло быть и речи. Значит, не Шплинт, как он понял шипение Петера, а Линда! Значит Линда… Он вспомнил, как горничная сказала ему: «сегодня полнолуние», — и содрогнулся.

— Скажите, фру… тетя Лаура, — спросил Гюнтер севшим голосом, — «Капричос» был у вас в единственном экземпляре?

— Как ты догадался? — удивилась фру Розенфельд. — У нас было три экземпляра. Похитили все… Один мадридский, отпечатанный самим Гойей в 1799 году, другой — парижский 1869 года и третий — эти листы как раз из него — штадтфордский 1926 года.

Гюнтер еще раз внимательно осмотрел офорты и изучил надписи под ними, но больше ничего не обнаружил.

— Спасибо.

Он аккуратно сложил листы, завернул в бумагу и вернул фру Розенфельд.

— Тетя Лаура, — проговорил он, заглянув в глаза старушки, — вы, конечно, в курсе всех сплетен города — городок-то у вас небольшой?

— Ну, уж и всех. Не очень-то я ими интересуюсь.

— И все же, давайте немного посплетничаем.

Фру Розенфельд негодующе повела плечом.

— Тетя Лаура, — Гюнтер сделал вид, что не заметил этой реакции, — у вас в городе есть две близняшки, обе работают горничными: одна — в мотеле «Охотничье застолье», другая — в гостинице «Корона». Что вы можете сказать о них?

— О близняшках?

Лицо фрау Розенфельд оживилось. Несмотря на свой активный протест, посплетничать она определенно любила.

— Близняшки — везде близняшки и похожи, как две капли воды. Но у наших характеры разные. Флора — которая в мотеле, — та построже будет, посерьезнее. А Эльке — беспутная девчонка. Оторви и брось.

— Эльке? — удивился Гюнтер. — Это та, которая в «Короне»? А я слышал, ее Линдой называют…

— А это она и есть, — пренебрежительно махнула рукой фру Розенфельд. — Ее очередная блажь. Вдруг ей почему-то показалось, что ее имя чересчур легкомысленное, и теперь она от всех требует, чтобы ее называли Линдой. А как шлюху не назови…

Фру Розенфельд вдруг подняла брови и внимательны посмотрела на Гюнтера.

— Гюнтер? — Она погрозила пальцем. — Ты что это удумал? Смотри, жене напишу, как ты здесь работаешь!

— Гюнтер принужденно рассмеялся.

— Ну что вы, тетя Лаура, и мыслей таких не было. — Он посмотрел на часы и встал. — Спасибо вам большое.

— Как, ты уже уходишь? — расстроилась фру Розенфельд. — Мы так о вас с Элис и не поговорили…

— В следующий раз, тетя Лаура. — Гюнтер снова посмотрел на часы. — Дела.

— Может, ко мне заглянешь? Стритштрассе, пятнадцать дробь три.

— Обязательно, тетушка. Непременно.

Гюнтер собрался раскланяться, как вдруг понял, что фру Розенфельд живет в доме с суеверной консьержкой.

— Стритштрассе пятнадцать? — переспросил он. — Кстати, где-то неподалеку от вас живет некто магистр Бурсиан. Вы, случайно, с ним не знакомы?

— Магистр Бурсиан? — фру Розенфельд задумчиво пожевала губами. — Нет… Не припомню.

— Пожилой, небольшого роста, — стал уточнять Гюнтер, — грузноват, ходит всегда в цилиндре и с зонтиком-тростью, лицо круглое, румяное, большие седые бакенбарды…

— А, Олле-Лукое! — заулыбалась фру Розенфельд. — Знаю. Нет, это не настоящее его имя — настоящего я не знаю, — просто я его так для себя называю. Очень уж похож. Я его часто встречаю на улице возле дома. Он всегда улыбается при встрече, мы раскланиваемся, но близкого знакомства у нас нет.

— И давно вы его знаете?

— Да как тебе, Гюнтер, сказать… Наверное, недавно. Хотя в моем возрасте утверждать что-либо наверняка опрометчиво. Кажется, вот это было вчера, а как начнешь вспоминать, так уж лет пять прошло. Помню, что весной он ходил в таком старомодном широком плаще без рукавов. Так что за полгода ручаюсь… Нет, ты знаешь, больше. На Рождество он меня поздравил прямо на улице и букетик фиалок приподнес. Я тогда сильно растерялась и даже не поблагодарила. Ну, сам подумай, получить цветы от незнакомого человека, а потом: откуда зимой фиалки?

«Похоже, магистр отпадает, — подумал Гюнтер. — Появился он в городе как минимум месяца за два до пришествия божьей благодати. Магистр иллюзиона и мистификации. Правильно бургомистр заметил, что он достаточно безобиден. А у святого отца Герха просто демонофобия».

— Хорошо, что мы заговорили об Олле-Лукое! — неожиданно воскликнула фру Розенфельд. — Я ведь библиотекарь, и у меня сразу ассоциация с Андерсеном. А Андерсена у меня давненько брал доктор Бурхе. Так что спасибо, Гюнтер, помог вспомнить…

Она достала из коробки на столе худенькую пачку формуляров и открыла один из них.

— Ого! Больше двух лет держит! Пора напомнить!

— Ну вот, — засмеялся Гюнтер. — И вам от меня польза. Большое спасибо, тетя Лаура. До свиданья.

— До свиданья, Гюнтер. Обязательно загляни ко мне вечерком. Я всегда дома!

— Непременно.

Гюнтер спустился по лестнице, вышел на площадь и, распугивая голубей, направился в гостиницу. Часы на башне стали бить шесть, и он порадовался, что вовремя покинул библиотеку. Рабочий день закончился, и, уйди он вместе с фру Розенфельд, ему бы от нее не отвязаться. А его сейчас интересовал «клоп» номер пять. Очень интересовал.

Он вошел в номер, машинально глянул на часы и замер. Индикатор «воскресенье» на электронных часах весело подмигивал сквозь поляризационное стекло. Черный — зеленый, черный — зеленый…

«Вот так, — ошарашенно подумал он. — Охотник стал дичью… А что ищет в Таунде Моримерди? Что нужно здесь военной контрразведке? Может, ведьмы работают на Москву?» Несмотря на растерянность, он нашел в себе силы на иронию.

Гостиничный номер кишел электронными клопами, и Гюнтер с грустью подумал, что против них, как и против настоящих клопов, самым действенным является радикальное средство принца Уэстского. Одно утешало, что сегодня он предусмотрительно прихватил всю аппаратуру с собой.

Ребятам из контрразведки начхать на ключевую фразу, запирающую память компа. Высокочастотный дистанционный сканнер считывает информацию с любого компьютера на расстоянии полуметра. В том числе и ключевую фразу.

— Приму-ка я ванну, — буркнул Гюнтер, чтобы его расслышали. — Устал, как собака…

Он прошел в ванную комнату, повесил на вешалку сумку и открыл пасти обоих грифонов. Затем посмотрел на себя в зеркало, потрогал щеку и неожиданно вспомнил, что зеркало может служить прекрасным отражателем для лазерной видеосъемки. Тогда он закрыл пасть грифона с холодной водой и вышел, чтобы раздеться.

Когда Гюнтер голый, в одних шлепанцах, вернулся, то увидел, что клубы пара, поднимаясь из ванной, активно всасываются вытяжной вентиляцией.

— Черт, — снова буркнул он для «клопов», — хотел попариться…

Он взял губку, стал на край ванны и тщательно закупорил отдушник. Затем достал из сумки приемник, настроил его на первую попавшуюся станцию, передававшую жесткий ритмичный джаз, больше похожий на рок, и включил звук на всю мощность.

Когда пар непроницаемым туманом заполнил комнату, и на зеркале осела мутная роса, Гюнтер переключил воспроизведение кристаллозаписи на наушники, сел на ванну и стал слушать. Вначале он перебрал «клопов» бургомистра, но они, как Гюнтер и ожидал, молчали. Только «клоп» из-под ручки портфеля передал двухминутный разговор между доктором Бурхе и фру Шемметт. Бургомистр просил, чтобы ему принесли в кабинет дров для камина — сегодня ночью он собирался работать. Зато работы с пятым «клопом» оказалось предостаточно. Запись была сплошная — комп абсолютно ничего не мог отсечь. Просто удивительно, как женщины могут так много говорить.

Все утро, пока Гюнтер в своем номере знакомился с подробностями частной жизни бургомистра, Линда провела в комнате прислуги на первом этаже в обществе трех подруг. Все четверо без умолку тараторили, так, что порой трудно было разобрать, о чем они говорят. Добрую половину времени Линда подробно, со знанием дела, с ошеломляющими примерами в сравнении с другими постояльцами «Короны», живописала сегодняшнюю ночь, проведенную ею в двадцать шестом номере. Гюнтеру никогда не приходилось слышать о себе такое, он краснел, бледнел, приходил в бешенство, несколько раз пропускал куски записи. В 10.22 подружки покинули комнату прислуги и на площади сели на мотоциклы. Гюнтер так и не разобрал, кто вел мотоциклы, то ли сами девушки, то ли ребята, которые приехали за ними. Исходя из того, что он видел вчера у «Звезды Соломона», вернее было первое, а ребята только привели мотоциклы к гостинице.

Через полчаса, в 10.56, мотоциклы, судя по реву моторов, съехали с трассы и минут двадцать пробирались по бездорожью. Наконец, в 11.19, моторы заглохли. Некоторое время была тишина, доносились приглушенные звуки шагов по траве, звяканье чего-то, снимаемого с мотоциклов. Затем Линда проговорила:

— Да, это подходящая местность…

И тут же грянула музыка. Сумочку Линда, очевидно, положила рядом с магнитофоном, потому что орал он немилосердно. Ребята в черных комбинезонах хоть и побили в городе все музыкальные автоматы, музыки не чурались. Впрочем, подбор репертуара — Гюнтер узнал рок-группы «Трон Вельзевула», «Сатана и его братья», «Мистическая пентаграмма» — говорил сам за себя. Гюнтер долго пытался, следя по компу, как по индикатору записи, поймать в перерывах между песнями обрывки разговоров, но ничего существенного не услышал. В 15.07 запись резко оборвалась, и дальше шла полная тишина.

Он вынул из приемника кварцевую кювету и увиден что псевдожидкий наполнитель полностью закристаллизовался. Кристаллозапись была более емкой, чем магнитная, но, если запись на магнитной ленте точно регламентировалась метражом ленты, то кристалл рос в зависимости от силы звука: чем сильнее звук, тем стремительнее рост кристалла. Обычно одной кюветы хватало чуть ли не на двое суток, но Линда ухитрилась закристаллизовать ее за восемь часов. Впрочем, он вспомнил, что в этой кювете находилась и запись его вчерашних бесед в городе. Так что сам виноват, что не заменил кювету утром.

Гюнтер вынул из ушей тампоны наушников и услышал, что приемник шипит и трещит, пытаясь в узком диапазоне, выставленном на шкале, самонастроиться на какую-нибудь станцию. Он посмотрел на часы. 23.22. Ничего себе поработал! Пять часов прослушивал «клопа», но ничего интересного так и не выловил. Не удивительно, что станция, передававшая джаз, давно закончила свою работу.

Он громко зевнул, потянулся.

— Эх, вздремнул маленько! — сказал он для «клопов» Моримерди и перевел настройку на круглосуточную станцию Брюкленда. Затем достал из сумки новую кювету, вставил ее в приемник и включил прямое прослушивание.

— … сломал челюсть, — услышал чей-то женский голос.

— Так… — протянул голос Линды. — И чем же еще интересуется мой разлюбезный гирр Шлей?

— Как сама понимаешь, Мейстро, от инккуба Петера в его положении добиться вразумительного ответа было трудно. Но насчет книг — это точно.

— Хорошо. Значит так. Заберете Шлея в полночь к козлу. Лучше всего через окно. И не опаздывайте. Я прибуду в час ночи. Все ясно?

— Да, Мейстро.

Послышался звук открываемой двери и все стихло.

Голос говорившей показался Гюнтеру знакомым. Он опять поставил на воспроизведение закристаллизованную кювету, нашел запись вчерашнего шабаша суккуб при сожжении уборочной машины и провел идентификацию.

Голос принадлежал суккубе Мерте.

Гюнтер посмотрел на часы. 23.36. Оказаться в положении пострадавшего от ведьм полицейского, ему не улыбалось.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Над крышей гостиницы вставала полная луна, заливая пепельным светом пустую площадь. Без единого огонька город выглядел мертвым, покинутым и заброшенным — холодные лучи ночного светила пылью тлена покрывали стены домов, булыжник мостовой, обезличивая цвета машин на стоянке.

Притаившись на сиденье «бьюика» Гюнтер наблюдал за окном своего номера. Поднимавшаяся из-за гостиницы луна мешала, слепила глаза, но менять точку наблюдения было поздно. Когда часы на башне стали приглушенно бить полночь (звукоизоляция салона «бьюика», к сожалению, была превосходной), Гюнтер хотел опустить стекло, но, передумав, покопался в сумке и прилепил на присоске к боковому стеклу микрофон-усилитель. Последние удары часов могильным звоном кладбищенской часовни ворвались в салон автомобиля.

Ждать долго не пришлось. Но и различить что-нибудь определенное из-за слепящего полукруга луны, срезанного коньком крыши гостиницы, не удалось. Черный проем окна практически сливался со стеной, и Гюнтер пожалел, что в его «джентльменском» наборе промышленного шпиона нет бинокуляров для ночного видения.

Донесся неясный шорох, заскрипели открываемые шире створки окна, звук которых сразу заглушило недовольное воркование разбуженных голубей, устроившихся ночевать на карнизе гостиницы. В номере зажглись блеклые, сизые, как огни святого Эльма, светлячки, немного поблуждали по комнате и погасли.

— Нет его, — послышался женский голос. — Но я чую его дух — был здесь недавно.

— Поищем на площади? — предложил другой женский голос.

Рука Гюнтера непроизвольно скользнула под пиджак и нащупала под мышкой рифленую ручку «магнума». Но тут он вспомнил, что поляризационные стекла «бьюика» в отраженном свете луны снаружи абсолютно непрозрачны.

— Нет, — сказал первый голос. — Время дорого. Сегодня у нас праздник, и мы можем не успеть на поляну. А этот Шлей от нас никуда не уйдет. Завтра ночью мы его найдем.

— Был бы с нами кот, он бы его мигом нашел! — с сожалением произнес второй голос.

— Завтра возьмем у Мейстры кота. А сейчас, в путь!

Стукнули створки окна, на карнизе опять всполошились, захлопав крыльями, голуби, и Гюнтер увидел, как через конек крыши, пересекши огромный диск луны, бесшумно скользнули три большие хвостатые тени.

«Вот так похитили детей из госпиталя, — подумал он. — И гостиницу «Старый Таунд» громили также… И, вероятно, так же крали книги из библиотеки бургомистрата». Как ни реальна казалась мистика в Таунде, Гюнтер по-прежнему не верила ее потустороннее происхождение. И хотя временной отрезок между пребыванием в городе гирра Фьючера, научного сотрудника несуществующего Сент-Бургского университета, и появлением здесь потусторонних сил был довольно велик, но между корректным, вежливым, больным туберкулезом странным человеком, не поддергивающим брюк, и мрачными чудесами Таунда ощущалась пусть не четко обозначенная, но явная связь.

Гюнтер подождал немного, затем достал из сумки приемник и включил пятый канал.

— …Щепотку сушеной жабьей икры… — услышал он протяжный шепот Линды, — … восемь мышиных хвостиков… толченый зуб еретика… каплю свернувшейся крови из сердца некрещенного младенца…

По спине пробежали мурашки. Он выдвинул на приемнике пирамидку локационной антенны. Подрагивая, как стрелка маятника, центральный усик указывал на север.

— … а теперь все варить на синем медленном огне, — удовлетворенно закончила Линда.

Гюнтер внимательно осмотрел площадь и тронул бьюик с места.

Усик локационной антенны вывел его на окраину и указал на небольшой одноэтажный домик, притиснутый к старой, полуразрушенной городской стене. Гюнтер проехал мимо, вывел машину за город и остановил ее на пустыре. Сумку брать с собой не стал, только взял из нее универсальную отмычку. Захлопнув дверцу «бьюика» он машинально похлопал себя по карманам и в левом кармане пиджака обнаружил лежащую там «грету». Он усмехнулся. Вооружен до зубов.

Стараясь ступать тихо, он направился к домику Линды и осторожно заглянул в окно. В комнате мерцали призрачные блики, и ничего, кроме очага в углу, слабо тлеющего редкими голубыми языками пламени, и висящего над огнем большого котла, он не различил. Гюнтер достал универсальную отмычку, но воспользоваться ею не пришлось. Дверь была приоткрыта. Он постоял немного у входа, затем вынул из-под мышки «магнум».

«Первым делом я пристрелю кота!» — зло решил он, распахнул дверь и шагнул в дом.

У очага стояла голая, с распущенными волосами Линда и мешала варево в котле деревянной ложкой с длинной ручкой. У ее ног ластился большой черный кот с металлическим ошейником.

— Доброй ночи, — проговорил Гюнтер и добавил: — Линда Мейстро!

— Ба! — не удивилась Линда и улыбнулась. — Мы его ищем, а он сам к нам!

В ее улыбке не было доброжелательности. В голубых отблесках пламени ее лицо заострилось, приобрело отталкивающе-хищное выражение, зубы казались мелкими и острыми.

— Ну, иди сюда, поросеночек наш!

Линда перестала мешать варево и поманила его рукой.

Гюнтер почувствовал, что его охватывает непонятная сонная слабость. Как бы со стороны он увидел, что делает шаг к Линде, а рука с пистолетом безвольно опускается. Огромным усилием воли он задержал следующий шаг и, превозмогая свинцовую тяжесть руки, попытался поднять пистолет. Кот угрожающе зашипел, распушил хвост и неторопливо двинулся к нему.

Собрав остатки воли Гюнтер немеющими пальцами нажал на спусковой крючок. Пуля прошила кота насквозь, с визгом отрикошетила от каменного пола, но кот прыгнул. Еще несколько пуль попали в кота на лету, прежде чем он мертвой хваткой вцепился зубами в кисть Гюнтера.

— Не трожь его, Бэт Нуар! Ты же видишь, поросеночек совсем глупенький.

Кот разжал челюсти и, спрыгнув на пол, уселся в сторонке как ни в чем не бывало. Будто и не прошили его тело несколько пуль. Зелеными светящимися глазами он, не отрываясь, уставился на Гюнтера.

— Глупенький поросеночек! — снова протянула Линда, улыбаясь одними губами. Она медленно направилась к Гюнтеру. — Теперь ты наш!

Кровь быстрыми каплями сбегала с руки на пол, но у Гюнтера не было сил не то, чтобы пошевелиться, но даже посмотреть на руку. Взгляд тонул в черных глазах ведьмы, и он чувствовал, как в нем угасают последние искры сознания. Чисто машинально, уже не отдавая себе отчета, он еще раз выстрелил.

Не оставив ни малейшего следа, пуля вошла в живот Линды; сзади нее гулким звоном рикошета отозвался котел на очаге.

— Ты мне так праздничную похлебку испортишь, — по-прежнему улыбаясь, проговорила Линда, и Гюнтер почувствовал, как пальцы сами собой разжимаются, и пистолет с глухим стуком падает на пол.

Дальнейшее он воспринимал как в дурмане тяжелого сна. Остатки затуманенного сознания фиксировали происходящее смутными кусками. Линда раздела его донага, бросая одежду под ноги, натерла тело жирной, остро пахнущей мазью. Кажется, потом она еще что-то делала с ним: как бы со стороны он ощущал, что его дергают за волосы, крутят уши, нос, противоестественно сгибают и разгибают ноги и руки. Временами казалось, что он висит над землей, и его тело завязывается узлами, как веревка, — тогда сознание на миг вспыхивало искрой, и в памяти всплывал офорт Гойи «Первые опыты», но тут же все вновь ускользало, и он переставал понимать, что с ним происходит.

Очнулся он от неожиданного вскрика Линды:

— Ай, похлебка сбежит!

Гюнтер лежал голый на полу, на ворохе своей одежды. Кажется, перед этим он упал на нее откуда-то с высоты. Линда стояла у очага и мешала варево в котле. В левой руке она держала раскрытую книгу и громко читала заклинания. Кот терся о ее ноги и урчал на всю комнату.

Что-то давило под ребра, Гюнтер приподнялся и потрогал рукой. Сквозь ткань пиджака прощупывалась «грета». Не понимая, зачем это делает, лишь повинуясь интуиции, он лихорадочно зашарил по пиджаку в поисках кармана. Услышав шорох, кот повернулся, зашипел, шерсть на нем вздыбилась, но было поздно. Гюнтер выхватил пистолет и выстрелил.

Кота отбросило к стене, он взвыл, но после второго выстрела затих. Линда от неожиданности уронила книгу, увидела убитого кота, повернулась к Гюнтеру и страшно закричала. Он вновь почувствовал, как его охватывает апатия безразличия, и стал стрелять — не целясь, уже ничего не видя, — пока не разрядил всю обойму.

Когда Гюнтер вновь пришел в себя, в доме стояла тишина. У очага, скрючившись на полу, неподвижно лежала Линда, пена из котла переливалась через край и, шипя, падала в огонь.

Он встал на трясущихся ногах и принялся одеваться. Когда натягивал рубашку, то обратил внимание, что рана на запястье от зубов кота затянулась, а свежие рубцы, производили впечатление глубоких царапин недельной давности. Все-таки мазь у Линды была чудодейственной.

Только полностью одевшись, он подобрал с пола оба пистолета и отважился подойти к телу Линды. Линда была мертва — все пули попали в цель: в бедро, в живот, в левую грудь и под левый глаз. Варево в котле вдруг вспенилось, залило очаг, и комната погрузилась во тьму. Гюнтер достал зажигалку и щелкнул. Он ошибался. Если это и был дом Линды, то она в нем не жила. В единственной комнате стоял большой деревянный стол, заставленный склянками, глиняными кувшинами, чашками, ступками. На табурете лежала одежда Линды, рядом стояли босоножки и сумочка.

Он подошел к столу. В каждой склянке, ступке, находились либо какая-нибудь жидкость, либо порошок. В надписях на склянках, выполненных каббалистическими знаками, Гюнтер не разбирался, поэтому ничего трогать не стал. Он поднял зажигалку повыше и тут же опустил. Углы комнаты заросли паутиной, а с балки под потолком свешивались гроздья связанных за хвосты мышей, пучки сухих трав, змей, лягушек, а также чего-то непонятного, но омерзительного на вид, а у стены висела на веревке отрубленная по локоть человеческая рука.

«Пусть в этом паноптикуме разбирается полиция», — подумал он, погасил зажигалку и направился к сереющему пятну приоткрытой двери. По пути споткнулся о что-то, нагнулся и поднял уроненную Линдой книгу в кожаном переплете.

«А вот это я возьму с собой», — подумал он, намотал на руку ремешок и тут вспомнил кое о чем, что здесь оставлять было никак нельзя. Достал носовой платок, снова щелкнул зажигалкой и вернулся к столу. Взявшись платком за сумочку, Гюнтер извлек из-под монограммы «клопа», затем протер платком лицевую сторону сумочки. Точно так же протер и ручку выходной двери. Кажется, все. Больше он ни к чему не прикасался.

Шагнул на крыльцо, но здесь его сильно шатнуло, и он схватился за косяк двери.

— Черт! — тихо выругался он. С ним происходило что-то непонятное. Он постоял немного, прислушиваясь к себе. Земля под ногами казалась зыбкой, в теле ощущалась необычная легкость и пустота.

«Ничего, — решил Гюнтер, — до машины как-нибудь доберусь». Он отпустил дверь, протер место, за которое держался, платком и сделал несколько быстрых шагов. Его сильно повело в сторону, и он почувствовал, что падает на левый бок. Инстинктивно выставил руки, но они так и не встретили земли. Вначале он не понял, что с ним происходит, и только затем к своему ужасу увидел, что висит более чем в метре над землей и продолжает медленно подниматься. И еще он почувствовал, что неведомая сила влечет его над улицей куда-то к центру города.

Вначале он плыл по воздуху неподвижно, совершенно ошарашенный происходящим, затем стал дергаться, брыкаться, но это ни к чему не привело. Неведомая сила продолжала нести его по воздуху, медленно поднимая все выше и выше. Когда он достиг площади, из переулка верхом на метле вылетела ведьма с совой на плече, увидела его, засмеялась и сделала лихой вираж вокруг Гюнтера.

— Что, поросеночек, помочь? А то к утру не доберешься!

Гюнтер буркнул то-то невразумительное, затем догадался, что его принимают за своего, и недовольно, чтобы отвязаться, отрезал:

— Я сам.

— Тогда — до встречи! — махнула рукой ведьма и умчалась.

Гюнтера охватила злость. Все представлялось как в дурмане. Нереальном, жутком, кошмарном, как офорты Гойи. «Сон разума рождает чудовищ…» Кажется, так сказано у Гойи? Крепко спит разум в Таунде, если он позволил возродиться суеверному ужасу, позволил сну материализоваться, чтобы сонм мистических чудовищ овеществленными тенями бродил по улицам города. Почему это случилось? Откуда они взялись? Неужели во всем Таунде нет ни одного бодрствующего человека?!

Гюнтера несло прямо на ратушу, но возле самого здания направление движения чуть изменилось, и он поплыл по воздуху мимо башни, как раз напротив циферблата часов. Часы показывали без десяти час. Он рванулся, пытаясь дотянуться до большой стрелки, но не хватило буквально нескольких сантиметров. Тогда он, отпустив ремешок книги и используя его как петлю, все-таки достал до стрелки, подтянулся и ухватился за нее руками. Но, как ни напрягал мышцы, подтянуться ближе к часам ему не удавалось. Неведомая сила тянула все сильнее и сильнее — еще немного, и руки бы не выдержали.

— Я не ваш… — выдавил он сквозь сцепленные зубы. — Мой разум не спит!..

Пальцы разжимались. И тут Гюнтера захлестнула ярость.

— Нет! — закричал он. — Не верю!!! Не верю в вас всех: колдунов, ведьм и всех прочих! Не может вас быть!..

Его швырнуло о циферблат часов, он больно ударился и повис на стрелке. Неведомая сила, наконец, отпустила, и он снова ощутил притяжение Земли и почувствовал, как стрелка часов под его весом прогибается. Тогда Гюнтер быстро нащупал ногами опору и застыл, прижавшись к циферблату.

Он стоял так, судорожно сжимая стрелку и дрожа всем телом, и никак не мог прийти в себя. Только когда часы стали бить час ночи, Гюнтер словно очнулся, посмотрел вниз и стал думать, как ему спуститься с башни. Карабкаться по стене вниз было невозможно — часы нависали над нижним этажом, — и тогда он осторожно забрался на крышу, через слуховое окно попал на чердак, откуда мимо книгохранилища фру Розенфельд спустился по лестнице на первый этаж. Фру Розенфельд была права — открыть окно и выбраться из ратуши оказалось пустяковым делом. И только когда Гюнтер очутился на площади, подумал, что можно было выйти и через дверь — он совершенно забыл, что в кармане лежит отмычка. Гюнтер машинально потянулся к карману и ощутил, что его кисть сдавливает ремешок книги. Он поднял книгу к глазам и увидел на ней латинскую надпись. Вероятно, одно из названий из списка фру Розенфельд.

Сознание неожиданно заработало четко и ясно. Кажется, он начинал понимать, что держит в руках. Вспомнилось. как вместе с криком: «Не верю!..» его швырнуло на циферблат часов. И почему-то подумалось, что в это же время ведьма с совой на плече, потеряв колдовскую силу, кувыркаясь, летит к земле. Гюнтер расстегнул и застегнул застежки книги. Одно название сменилось другим с калейдоскопическим мерцанием, как информация о задержке рейсов на табло в аэропорту.

«Сон разума…» Гюнтер поднял голову и окинул взглядом площадь.

«Проснитесь! — хотелось закричать ему на весь город. — Посмотрите на себя — кто вы и что вы! До каких же пор!..»

Но он не крикнул. Голос его потонул бы, как в вате, в пустыне города. И будь даже его голос гласом божьим, и подними он сейчас всех жителей с постели, как из могил в судный день, и собери вокруг себя — не добился бы он желаемого. Смотрели бы на него, не отрывая взглядов, не было бы в их горящих глазах сна, внимали бы каждому его слову… Но жгучие зерна слов пробуждения падали бы в их души плевелами, потому что видели бы они в нем мессию, и бодрствовали бы их тела, но спал бы разум. Потому что разбудить разум можно только самому. Самому, в себе самом. И ни богу, ни сатане этого не дано. Никому, кроме самого Человека.

Гюнтер опустил голову. Все, что смог, он уже сделал. Оставалось одно. Он крепче намотал на руку ремешок книги и зашагал к дому бургомистра.

Особняк бургомистра стоял такой же мрачный, с темными, закрытыми ставнями, как и все дома в городе. Но Гюнтер знал, что в этом доме бодрствовали. Не мог доктор Бурхе спать в ночь полнолуния.

Открывая отмычкой дверь, Гюнтер краем глаза уловил движение какой-то тени у одного из деревьев на газоне. Он задержался на пороге, делая вид, что ищет что-то в кармане, но тень больше не шевелилась. Видно почудилось, а может, просто ветер колыхнул крону дерева. На всякий случай он запер дверь изнутри, вставив отмычку в замочную скважину так, чтобы ее нельзя было вытолкнуть с другой стороны.

Вспоминая число шагов бургомистра, повороты, количество дверей, Гюнтер поднялся по лестнице на второй этаж и остановился перед дверью, из-за которой пробивалась полоска света. Осторожно надавив на створку, он расширил щель.

Доктор Бурхе «работал» в кабинете. На столе, освещенном настольной лампой, стояли наполовину опорожненная бутылка «порто», сифон с водой, стакан и блюдечко с лущеными орехами. Бургомистр сидел за столом и сосредоточенно раскладывал пасьянс, медленно шевеля губами. По стенам и потолку прыгали блики огня из камина. Глядя на блики, Гюнтер вспомнил, что доктор Бурхе сегодня дома один — фру Шеммет, когда бургомистр просил ее принести дров для камина, отпросилась на ночь к сестре на день рождения. И только теперь Гюнтер подумал, что под днем рождения в ночь полнолуния фру Шемметт могла подразумевать шабаш суккуб. Впрочем, это его уже не интересовало. Он вынул из кармана «грету» и шагнул в комнату.

— Доброй ночи, доктор Бурхе, — проговорил он, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Бургомистр застыл изваянием. Карта из приподнятой руки выпала и, перевернувшись, упала на стол картинкой вверх.

«Девятка червей, — отметил Гюнтер. — Любовь. Больше бы подошла восьмерка пик — неприятные разговоры».

— Можете не вставать, — с сарказмом продолжил Гюнтер. — Но и резких движений делать не советую. Кое-кто сегодня уже получил свою порцию серебра. Я понимаю, что вас может устроить и медь, но не заставляйте меня поверить, что вам этого очень хочется.

Бургомистр медленно опустил руки на стол. Он, не отрывая взгляда, смотрел не на пистолет, а на книгу в руке Гюнтера. Гюнтер усмехнулся и подошел к столу.

— Чертовски хочется пить, — проговорил он и положил «грету» на стол возле себя. — Я понимаю, вы не ждали гостей и не приготовили лишний бокал. Позвольте воспользоваться вашим?

Он взял стакан, налил из сифона воды и залпом опрокинул в себя. Доктор Бурхе по-прежнему находился в прострации.

«Неужели я переоценил его?» — подумал Гюнтер.

— Ух! — выдохнул он. — Хорошо. Будто на свет народился. Позвольте еще?

Он налил второй стакан, снова запрокинул голову, делая вид, что полностью поглощен утолением жажды. На этот раз ловушка сработала. Рука бургомистра метнулась к «грете», схватила пистолет, и доктор Бурхе, не раздумывая, стал нажимать на курок. Боек несколько раз сухо клацнул, лицо у бургомистра недоуменно вытянулось.

— Фу-ух! — снова удовлетворенно выдохнул Гюнтер. Кажется, напился.

И тут же, без замаха, резким, точно рассчитанным движением, ударил стаканом в унылый нос бургомистра. Стекла разлетелись по комнате, а бургомистр, схватившись руками за лицо, повалился в кресло.

Гюнтер стряхнул с ладони осколки — порезов не было. Такой удар он видел всего один раз во время драки в ночном кафе на Авенюштрассе в Брюкленде, когда тщедушный, хилый с виду маленький китаец уложил одного за другим трех громил, пристававших к нему. Никогда не думал, что этот прием у него получится.

Пожалев, что наручники остались в «бьюике», Гюнтер оборвал селекторный шнур и подошел к бургомистру.

— Что закрылся, как девица? Руки опусти.

Бургомистр отнял руки от лица. Зрелище было не из приятных. Кровь, сочась из многочисленных порезов, медленно капала с подбородка.

— Я же предупреждал, чтобы вы не делали резких движений.

Он накрепко привязал бургомистра шнуром к спинке массивного кресла, оставив левую руку свободной по локоть. Затем вынул из кармана пиджака бургомистра носовой платок и вложил ему в ладонь.

— Вытрись. А то похож на поросеночка, с которым поигрались суккубы.

Бургомистр с трудом дотянулся рукой до лица и стал промокать кровь платком. Гюнтер достал из бара стакан, пододвинул к столу свободное кресло, сел и плеснул в стакан на палец «порто».

— Будем считать, — проговорил он, — что в ожидании аудиенции со мной, вы брились со скрупулезной тщательностью. Но, на вашу беду, бритва оказалась плохо выправленной. А то, что при этом вы брили себе и нос, я, как человек светский, постараюсь не замечать…

Гюнтер отхлебнул из стакана, поморщился — «порто» оказалось чересчур крепким, — взял орешек.

— Продолжим нашу беседу, — сказал он, — хотя она больше напоминает монолог. Я выполнил ваше задание. Как у нас с окончательным расчетом?

— Развяжите меня, — наконец выдавил бургомистр. — Я вам заплачу.

— Это чем же? — усмехнулся Гюнтер. — Серебром в живот? Минут пять назад вы уже пытались. Так что давайте посидим пока так.

— Что вам нужно? — хрипло спросил доктор Бурхе.

— Побеседовать с вами. Услышать ответы на некоторые вопросы. Знаете, по роду моей профессии мне приходится таскать для нанимателя каштаны из огня. Но я не люблю, когда из меня делают подсадную утку без моего ведома. Я тогда очень сержусь.

Бургомистр склонил голову к руке с платком и промокнул подбородок.

— Хорошо, спрашивайте, — буркнул он, изучая бурые пятна на платке.

Гюнтер размотал с руки ремешок и положил на стол книгу.

— Что собой представляет реализатор?

Доктор Бурхе застыл с поднятым платком. Он явно не ожидал, что Гюнтер знает столь много.

— Я жду.

— Не знаю.

— Ой ли?

— Что он собой представляет, я действительно не знаю. Вот что он может…

— Хорошо. Рассказывайте, что он может.

— Он реализует любой текст. Достаточно вложить в него книгу и начать читать вслух, как реализуется самое неправдоподобное и даже сверхестественное…

— Реализует любую книжную фантазию?

— Да.

— Этого мало. Тогда бы Таунд был наводнен книжными персонажами, а у вас на метлах летают вполне реальные женщины. Ваши согражданки. Как вы это объясните?

— При чем здесь персонажи? Их можно так же легко убрать, и вызвать. Самое главное — можно воплотить идею текста. Ну, например, прочитав заклинание, можно придать метле способность летать по воздуху, человеку — неуязвимость… А потом, прочитав отрывок и вызвав персонажей, положив руки на переплет, заставить их делать то, что хочешь. Но это трудно… У меня не получилось, а вот отец Герх справлялся с этим отменно.

— Да уж наслышан… — Гюнтер взял еще один орех. — Благодать божья… Откуда у вас реализатор?

Бургомистр вновь опустил голову и принялся промакивать кровь на лице. Было видно, что он пытается придумать подходящую версию.

— От Серого? — спросил Гюнтер. По реакции бургомистра он понял, что доктор Бурхе отбросил предыдущую версию и принялся придумывать новую.

— Серый — это Фьючер? — вновь выбил почву из-под ног бургомистра Гюнтер. — Не темните, Иохим-Франц, я знаю многое и теперь только уточняю детали. Это Фьючер?

— Да, — сдался доктор Бурхе.

— Кто он? И как к вам попал реализатор?

Доктор Бурхе тяжело вздохнул.

— Не знаю, кто он. Нечеловек. Как вы сами понимаете, до создания такого реализатора мы еще не доросли. По-моему, Серый… то-есть, Фьючер, изучал историю Земли, так сказать, по первоисточникам.

«Ничего себе первоисточники, — подумал Гюнтер. — Конечно, бургомистр прав. Создать реализатор не в человеческих силах. Но, если Фьючер — «зеленый человечек», то какое же представление получит о землянах иная цивилизация, если будет изучать нас по таким вот первоисточникам?!»

— Как попал к вам реализатор? — По лицу доктора Бурхе Гюнтер увидел, что тот начинает готовить ему очередную версию. — Не пытайтесь меня кормить сказочками, я вас уже предупреждал! Какую роль в этом сыграл Губерт?

— И до него докопались… — уныло протянул бургомистр. — Прав был святой отец — вы чересчур дотошны… Хорошо. Я расскажу.

— И подробнее.

Бургомистр согласно кивнул.

— В прошлом году, в ноябре, часа в два ночи меня вызвал по телефону Губерт. Говорил он сбивчиво, и я почти ничего не понял, кроме того, что он в гостинице «Корона», обороняясь, убил человека. Ну, а когда преступление совершается начальником полиции, делом приходится заниматься светским властям, то есть мне, пока из округа не пришлют следователя.

Я приехал в гостиницу и узнал, что Губерт застрелил некоего Фьючера, сотрудника Сент-Бургского университета — я его немного знал, он обращался ко мне с рекомендательным письмом, чтобы ему разрешили работать библиотеке бургомистрата. Фьючер… Тело Фьючера лежало на полу рядом со столом, в вытянутых руках он сжимал вот эту книгу. Я, конечно, тогда не знал, что собой представляет ее кожаный переплет. Как объяснил мне Губерт и подтвердила прислуга, его вызвали в гостиницу, чтобы он разобрался с постояльцем. По ночам из номера Серого… Фьючера доносились жуткие крики, вопли, тянуло дымком паленого мяса, ну, и все такое прочее. Поэтому Губерт, чтобы застать постояльца на горячем (прислуга, убиравшая номер днем, естественно, ничего не находила), пришел ночью, дождался, когда из-за двери стали доноситься душераздирающие крики, открыл запасным ключом дверь и ворвался в номер. И попал на заседание инквизиционного трибунала. С перепугу Губерт начал палить из пистолета, но жуткая картина тут же исчезла, и остался только труп постояльца. Честно говоря, я тогда подумал о гипнозе.

— Куда вы дели труп?

— Никуда. Под утро он растворился в воздухе на моих глазах.

— И тогда вы замяли дело, припугнули Губерта, что-то наврали прислуге…

— Я сказал прислуге, что в номере был видеомагнитофон, и за нарушение тишины и спокойствия в ночное время мы выдворили постояльца из города. К счастью, Губерт проводил операцию сам, без понятых. Сами понимаете, закон о нарушении спокойствия в ночное время — одно, но врываться со свидетелями в номер, где действительно работает видеомагнитофон… При хорошем адвокате это могло стоить Губерту места начальника полиции.

— А вы взяли книгу, показали отче Герху, который и обнаружил ее чудесные свойства и попытался применить их на практике. Так?

— Так. Но потом книгу у нас украли…

— Хватит! — оборвал Гюнтер. — Хватит меня баснями кормить! С каких это пор полиция без стука врывается в гостиничные номера, да еще без понятых? Как все было самом деле?!

Губы бургомистра сжались в тонкую прорезь. Взгляд застыл, стал жестким, тяжелым, свинцовым.

— В вашем баре большой набор стаканов… Продолжим битье?

Бургомистр молчал.

— Может быть вы ко всему прочему член ордена «Глория-де-Фе?» — съязвил Гюнтер и неожиданно увидел, как зрачки доктора Бурхе с с почти неуловимой скоростью щелкнули подобно диафрагме фотоаппарата.

«Ну конечно, — запоздало понял Гюнтер, — кому же еще возрождать былую вящую славу господню…»

— Губерт тоже в ордене?

Вопрос был задан чисто риторически — Гюнтер знал, что ответа на него не получит. Копание в этом направлении не имело смысла. Новый орден умел хранить свои тайны. Несомненно, история, рассказанная бургомистром, не стоила выеденного яйца. Ни о какой случайности не могло быть и речи. Вероятно, «Слава веры» долго наблюдала за Фьючером, может быть, даже пыталась вовлечь его в свою ложу. Вряд ли они так сразу поняли, с кем имеют дело. Но когда поняли, то, несомненно, убрали Фьючера. Слишком велик был риск превратиться из пастухов в овец — неизвестно ведь на что способен был Фьючер, и кто потом в чьей воле мог оказаться… Ну и, конечно, кражу у ордена реализатора тоже нельзя отнести к непредсказуемым последствиям. Об ордене в Брюкленде Гюнтер практически ничего не знал, зато прекрасно был информирован об отношениях церкви и брюкленского общества поклонения сатане. Погромы одних другими и наоборот напоминали сражения двух гангстерских банд за сферы влияния. И вот здесь, пожалуй, из бургомистра можно было выудить какую-то информацию, но она-то как раз и не интересовала Гюнтера. От взаимоотношений современных апологетов веры и мистицизма несло тоскливым смрадом средневековых костров, суеверий; чем-то подспудным, темным, диким, животным. Этим в Таунде Гюнтер был сыт по горло.

«Интересно, — подумал он, — окажись мой комп на плутониевых батарейках где-нибудь в шестнадцатом веке, как бы его использовали монахи?» Он затруднялся ответить на свой вопрос. Но в одном был твердо уверен: реализатор ни в коей мере не предназначался для целей, в которых его использовали в Таунде. Не для моральных уродов создавался аппарат. Да и реализатором его окрестили не совсем точно. Ничего материального он не воспроизводил. Он выполнял только две функции: создавал голографические изображения и изменял свойства материи. Причем последняя, как подозревал Гюнтер, была лишь сопутствующей функцией, рассчитанной не столько на интеллект владельца аппарата, сколько на его высокоморальное воспитание — только обезьяне может прийти в голову мысль греться у включенного телевизора или колоть электробритвой орехи. Придавая метлам антигравитационные свойства, нанося голографические матрицы демонических существ на живых котов, вызывая у здоровых людей болезни, наводя порчу, земные владельцы реализатора уподоблялись той же обезьяне…

— Интересно, — спросил Гюнтер, — а думали в вашей ложе, убирая Фьючера, что реализатор вам так просто не оставят? И что с вами будет, когда за ним явятся истинные хозяева?

Бургомистр молча отвел глаза. Но по тронувшей его губы чуть заметной ухмылке Гюнтер понял, что за реализатором никто не придет. Знал доктор Бурхе нечто такое, что позволяло ему чувствовать себя безнаказанным, но отвечать на этот вопрос он не собирался, как и на вопрос об ордене.

— Хорошо, — устало проговорил Гюнтер. — Так и быть, оставим вашу ложу в покое. Перейдем к другому. Кто такой магистр Бурсиан?

Доктор Бурхе криво усмехнулся.

— А вы не догадываетесь? Олле-Лукое. Наш первый опыт реализации. Попалась под руки книга Андерсена… Не очень удачный опыт. Потом те, кто украл у нас реализатор, пытались переделать его в магистра Бурсиана. Тоже, как видите, не очень удачно. И в результате получилась какая-то смесь. Добрая нечистая сила. Безобидный старичок без тени.

— М-да, — заключил Гюнтер, встал и, взяв в руки реализатор, прошелся по комнате. У него оставался один вопрос — какое отношение к происходящему имеет Флора — сестра Линды-Эльке? Не зря же в мотеле бродил черный кот с ошейником… Впрочем, бургомистр, вероятно, не знал ответа. Да и для Гюнтера он потерял актуальность. Главное он выяснил. А определять непосредственных участников и воздавать им по заслугам — дело Фемиды. Хотя Гюнтер не был уверен, что в это дело вмешается Его Величество Закон.

— Можно теперь мне вопрос? — заискивающе попросил бургомистр.

Гюнтер остановился у камина и повернулся к нему.

— Попытайтесь…

— Кто украл у нас реализатор?

Гюнтер усмехнулся. Огонь в камине догорал, и он, подбросив пару поленьев, пододвинул к ним кочергой уголья.

— Общество поклонения Сатане, или как оно у вас в Таунде называется?

— Да нет, — поморщился доктор Бурхе. — Это мы и сами знали. У кого вы конкретно изъяли реализатор?

— Для вас это имеет какое-то значение? — Гюнтер пожал плечами. — Впрочем, если вы так хотите… У Линды Мейстро. Ах, да… у Эльке, горничной из «Короны».

— Это следовало предполагать… — задумчиво протянул бургомистр. — А мы грешили на портье Петера. Но он-то инкуб…

— Сколько бы вы мне заплатили за реализатор? — неожиданно спросил Гюнтер, покачивая на ладони книгу.

— Все, что у меня есть, — не задумываясь ответил бургомистр. Он жадно впился взглядом в реализатор.

— Да? — Гюнтер заломил бровь и оценивающе посмотрел на книгу.

— И сон будет длиться во веки-веков… — тихо проговорил он.

— Что вы сказали?

— Я не закладываю душу, — твердо сказал Гюнтер и бросил книгу на разгорающиеся поленья.

— Что вы делаете! — закричал бургомистр. — Не надо! Мне — не надо! Возьмите себе. Ведь вы можете стать, кем захотите, иметь все! Достаточно только написать ваше желание на бумаге, вложить в обложку и прочитать..

Гюнтер не слушал. Он раскрыл книгу кочергой, и листы ее начали тлеть.

— Вот и все, доктор натурфилософии Иохим-Франц Бурхе, — иронично сказал он, повернувшись к бургомистру. — Сон закончился. Пора разгораться рассвету.

Доктор Бурхе потерянно смотрел в камин.

— Утром придет фру Шемметт и развяжет вас. Надеюсь, она придет рано. А я с вами прощаюсь. Хотя вы мне и остались должны двадцать четыре тысячи евромарок за успешное проведенное расследование, я не буду у вас их требовать. Надеюсь, больше никогда с вами не встретиться…

И тут Гюнтер увидел, что зрачки бургомистра стали расширяться от ужаса. Он резко повернулся. Кожаная обложка книги светилась малиновым светом, и этот свет быстро распространялся на стены, пол, потолок… Свечение достигло ног Гюнтера, и он почувствовал неприятное жжение во всем теле. Сзади дико закричал доктор Бурхе, Гюнтер было повернулся к нему, но его самого пронзила нестерпимая боль. Тело горело внутренним огнем, будто каждую его клетку залили расплавленным металлом. Ничего не видя, Гюнтер ткнулся и стену, затем в окно, последним усилием раздавил стекло и, срывая ставни, выпал со второго этажа на мостовую.

Он лежал на мостовой лицом вверх и видел, как из разбитого окна вырываются языки пламени, а стены дома, покрываясь малиновым светом, начинают источать жар. Сил, чтобы отползти в сторону, у него не было, но он тут же ощутил, как его подхватывают под руки и куда-то тащат.

Последним, что услышал Гюнтер, прежде чем потерять сознание, был голос Моримерди:

— Этого в машину! А всем в дом, быстро! И вызовите пожарных!..

ЭПИЛОГ

Раз в неделю, по средам, если не было дождя, он просил знаками, чтобы его посадили в автоматическую коляску, и выезжал на прогулку в город. Маршруты каждый раз выбирал новые, но они всегда приводили к одному и тому же месту. Коляска медленно катилась по булыжной мостовой, плавно покачиваясь на рессорах, он смотрел на ставшие привычными узкие улочки Таунда, ничуть не изменившиеся дома, только словно немного подросшие от того, что он не шел по улице, как когда-то, а ехал в инвалидной коляске.

Раньше его вывозила на прогулку фру Розенфельд. Добрая старушка, узнав, что с ним случилось, рассчиталась с работы библиотекаря и стала сиделкой в госпитале святого Доменика. Одинокая женщина проявила к нему необычайную чуткость, заботу и любовь, которые не изменились даже после того, когда фру Розенфельд узнала, что они с Элис развелись. Пять лет назад фру Розенфельд умерла, и тогда Гюнтер, лишенный возможности совершать прогулки по городу, пожелал, чтобы ему приобрели автоматическую коляску. Это было третье его желание, касавшееся госпиталя святого Доминика. Первым желанием, еще неосознанным, когда амнезия полностью сковывала его память, было перенесение доброты и чуткости фру Розенфельд на весь персонал госпиталя. И он долго воспринимал такое отношение к себе как само собой разумеющееся. Вторым его желанием, которым он проверил свои догадки и предположения, и которое подтвердило их правильность, были газеты. С тех пор газеты регулярно, каждое утро приносили к нему в палату. Но больше, в госпитале, он старался не злоупотреблять своими возможностями.

Инвалидная коляска проехала мимо кондитерской фру Брунхильд — сквозь раздвинутые шторы было видно, что за двадцать два года помещение кондитерской ни чуть не изменилось, только теперь в углу стоял музыкальный автомат, и из раскрытых дверей кондитерской доносилась детская песенка о ленивом коте. За одним из столиков сидел чистенький, аккуратненько одетый, но чрезвычайно непоседливый мальчишка лет пяти-шести, который, постоянно одергиваемый своей мамашей, старался чинно есть мороженое. Чинность давалась ему плохо. Кто находился за стойкой, Гюнтер рассмотреть не смог. Уж, конечно, не горбатое оно… Не изменилась и аптека напротив: почти тот же трафарет на дверях оповещал, что аптекарь Гонпалек принимает круглосуточно. Кем приходился этот Гонпалек тому — сыном, братом, или дальним родственником, — Гюнтер не знал, но, каждый раз, читая надпись, вспоминал подвешенную на веревке руку в доме Линды. А вот обувной магазинчик фру Баркет (он проезжал мимо него в прошлую среду) сменил вывеску на магазин электронных товаров неизвестного Гюнтеру гирра Ницке.

Когда Гюнтер проезжал мимо магазинчика скобяных товаров, из-за угла дома навстречу ему вышел магистр Бурсиан. Они приветливо раскланялись друг с другом и разминулись. Фру Розенфельд рассказывала, что Моримерди со своими подручными устроил настоящую охоту на Олле-Лукое, кажется, даже с применением огнестрельного оружия. Однако охота окончилась полнейшим конфузом для военной контрразведки — старик оказался бесплотным призраком. Впрочем, благодаря этой охоте, магистр на некоторое время стал главной достопримечательностью Таунда — туристы со всей Европы приезжали посмотреть на стереопроекцию сказочного персонажа. После появления лазерно-голографического телевидения бум постепенно стих, но магистр так и остался одним из символов города, отмечавшихся во всех путеводителях. А вот отец Герх исчез из города на следующий день после сожжения реализатора. То ли сам сбежал, то ли им вплотную занялась военная контрразведка. Скорее последнее. Военная контрразведка не оставила в покое и Гюнтера. Первые два месяца в палате постоянно дежурил агент контрразведки, и чуть ли не каждую неделю наведывался Моримерди. Доктор Тольбек, нисколько не стесняясь своего пациента, рассказывал о полной амнезии и параличе Гюнтера, говорил что-то о странном, аномальном поражении мышечных тканей, нервной и кровеносной систем, закупорке сосудов, клеточной спайке, чем-то напоминающей доктору Тольбеку последние работы, опубликованные в журнале Европейской ассоциации хирургов о сращивании открытых ран методом лазерной сварки. Всю ситуацию Тольбек описывал как безнадежную. И если его пациент все-таки останется жить, в чем доктор Тольбек сильно сомневался, то о возвращении памяти не могло быть и речи. Насколько убедительным оказалось заключение доктора Тольбека для Моримерди неизвестно, но через два месяца «охрану» сняли, хотя Моримерди еще года три-четыре изредка наведывался в госпиталь. Гюнтер тогда действительно ничего не понимал из объяснений Тольбека, но его память, чистая как лист бумаги, зафиксировала все разговоры с кристаллофонной точностью. Эта точность сильно помогла Гюнтеру, когда память восстановилась, и он смог заняться «самолечением».

В нише между домами, где сожгли уборочную машину, теперь размещалась стоянка квазиэнтономов — огромных, с человеческий рост биокибернетических жуков-скарабеев, выполнявших роль уборщиков. Выбросив на тонких гибких стеблях зонтики солнечных батарей над крышами домов, они сыто, в такт друг другу, мигали зелеными глазами. В остальном город остался тем же. Тот же ресторанчик «Звезда Соломона», с теми же тяжелыми шторами на окнах, обновивший разве что вывеску. То же здание гостиницы «Корона», наконец-то одетой в леса для ремонта. Те же старинные часы на здании ратуши с чуть погнутой большой стрелкой, которую так никто и не удосужился выпрямить. Та же стоянка автомашин, среди которых теперь было больше электромобилей.

На площади Гюнтер остановил коляску и покормил голубей. Пожалуй, это были единственные живые существа, которые не принимали никакого участия в дьявольской мистерии, развернувшейся в городе двадцать два года назад. Гюнтер вспомнил, как через год после происшествия с ним, фру Розенфельд привезла его на площадь, и они встретились здесь с Элис и Петером. Память Гюнтера, тогда по-прежнему находившаяся за семью печатями, ничего ему не подсказала.

Он только отчетливо запомнил холодные равнодушные глаза молодой женщины, пристально, с отчуждением смотревшей на него. Да девятилетнего мальчишку, опасливо потрогавшего его начинающую усыхать руку, а затем отошедшего в сторону и принявшего кормить голубей, кроша печенье на выпавшую ночью порошу. Гораздо позже, анализируя эту встречу и снова видя перед собой глаза Элис, Гюнтер понял, насколько он был далек в своих рассуждениях, романтизируя причины их разрыва. Больше об Элис он старался не вспоминать, зато часто думал о сыне. В своих альтруистически-возвышенных мечтах, свойственных практически всем отцам и матерям, Гюнтер видел Петера умным, одаренным человеком, по праву ума, а не власти денег, занимающим в обществе высокое положение. Возможно, эти мечты и оказали свое действие, и именно благодаря им два года назад Гюнтер увидел свою фамилию с инициалом «П.» в списке устроителей первого аукциона по продаже переоборудованной военной техники мирным научным организациям. Аукцион организовал Международный комитет по разоружению, и Петер, несмотря на свою молодость, был полноправным членом этого Комитета, созданного под эгидой ООН пятнадцать лет назад после подписания великими державами Пакта о разоружении и обосновавшегося в Сент-Бурге. (Кстати, шесть лет назад в Сент-Бурге открылся университет, и тогда Гюнтер, вспомнив фамилию лже-сотрудника несуществующего в то время Сент-Бургского университета, впервые подумал, что, может быть, «зеленые человечки» и не имеют к событиям в Таунде никакого отношения). Когда Гюнтер прочитал эту статью, ему страстно захотелось увидеть сына. И Петер действительно появился в госпитале на следующее утро, бросив все свои дела. Он долго рассказывал Гюнтеру о своей жизни, о работе, а Гюнтер, так и не решившись открыться даже сыну и заговорить с ним, только понимающее кивал, радуясь успехам Петера. хотя и чувствовал в его словах плохо скрытое сожаление, что он сегодня не будет присутствовать на презентации. И тогда Гюнтер сделал так, что открытие аукциона перенесли на следующий день.

Гюнтер бросил голубям последние крошки и двинул коляску далее, приближаясь к конечному пункту своего еженедельного путешествия. Коляска подкатила к легкому металлическому турникету и остановилась. Вот он и прибыл на МЕСТО. За оградой, оплавленным каменным горбом высилось то, что когда-то называлось домом бургомистра Бурхе. Фру Розенфельд рассказывала, что когда прибыли пожарные и попытались тушить дом, у них ничего получилось. Пеногасящие струи, не долетая до раскаленных плавящихся на глазах стен, испарялись на расстоянии Камень дома плавился, дом оседал, пока не превратился в бесформенную глыбу, и только тогда пожар прекратился сам собой. Где-то через полгода городские власти захотели убрать глыбу оплавленного камня, но эту затею пришлось оставить. Металлокерамический сплав, в который превратился дом бургомистра, не брал ни один инструмент. Вот тогда в Таунде и появились солдаты (Гюнтер подозревал, что здесь не обошлось без участия Моримерди). Горб Бурхе, как окрестили в городе глыбу, оцепили, и спецкоманда попыталась его разбить. Лишь лазерным резаком им удалось отколоть небольшой кусок монолита — с улицы хорошо просматривалось место среза. Что показал анализ — неизвестно, но, очевидно, ничего необычного, потому что недели через две оцепление сняли, и солдаты покинули город.

Военным спецам не удалось докопаться до истины. И к счастью. Потому что внутри «горба» находился целый, абсолютно неповрежденный реализатор.

Почему реализатор выполняет только его желания, Гюнтер не знал, хотя и предполагал, что он избирательно настраивается на своего владельца. А поскольку Гюнтер последним касался реализатора, то он и выполнял только его желания.

Доктор Тольбек, погрузневший, облысевший, иногда заходил в палату к Гюнтеру. Он всегда изумлялся его цветущему виду, удивлялся, что почти атрофировавшиеся мышцы пациента вновь обрели упругость, поражался сохранившейся молодости Гюнтера — тот словно застыл на своих тридцати семи годах. В очередной раз доктор Тольбек грозился немедленно провести общее обследование больного, но, выйдя из палаты, по желанию Гюнтера, тут же обо всем забывал. Он и не подозревал, что Гюнтер вполне здоров, прекрасно владеет своим телом, голосом и разумом. Но Гюнтер никогда и никому не показывал этого.

Он боялся. И, хотя военную контрразведку давно упразднили, Моримерди исчез неизвестно куда, он все равно боялся. Боялся, что как только он встанет из инвалидной коляски, где-то в архивах всплывет его дело, снова «заговорят» записанные им когда-то кюветы с кристаллозаписями, и тогда какие-то другие «моримерди» узнают о существовании реализатора. А если реализатор попадет в их тогда не упыри и вурдалаки появятся на свет, а нечто худшее.

Гюнтер часто думал о своем деле, хранящемся где-то в неизвестном ему архиве. Представлял, как растворяются в воздухе листы этого дела, как разжижаются кристаллы в кюветах, несомненно изъятых из его «бьюика» военной контрразведкой. Но он не был уверен, что желание исполняется, потому что было в его практике, если ее так можно назвать, желание, которое так и не исполнилось. Почти пятнадцать лет назад, когда ему только начали приносить газеты, он прочел некролог о кончине короля европейской печати Френсиса Кьюсака. Гюнтер вспомнил печальную историю любви Огюста Кьюсака и еврейской эмигрантки из России девочке Маше, и ему захотелось, чтобы их судьбы, когда-то разведенные его руками, соединились. Тогда он уже понимал, каким сокровищем обладает, и был абсолютно уверен своем всемогуществе. Но через полгода он прочитал в газетах, что молодая чета Кьюсаков, Огюст и Мери, безвозмездно передает свою газетную империю в ведение ООН. Случай был беспрецедентным, хотя и объяснимым — за полгода до него великие державы подписали Пакт о разоружении. Гюнтер долго рассматривал улыбающиеся лица Огюста и Мери на газетной фотографии, видел, что эта пара счастлива, но тихая горечь о забытой Огюстом девочке Маше долго еще не покидала его. С тех пор вера в свое всемогущество сильно поколебалась, хотя последующие желания Гюнтера больше не давали повода усомниться в нем.

Гюнтер прекрасно понимал, что не имеет права единолично владеть реализатором. Раньше он безразлично относился ко всем политическим партиям, будь то пацифисты или фашисты, с улыбкой уклонялся от уличных сборщиков подписей под возваниями, посмеиваясь про себя над эфемерностью мирных инициатив общественных организаций — правительство отмахивалось от этих возваний, как от мух. Но двадцатилетнее сидение в инвалидном кресле (два года без памяти — не в счет), политические события, происшедшие в мире, главное из которых — начало Разоружения — сильно изменили его мировоззрение. Он мог бы одним желанием покончить со всеми войнами, мгновенно, без каких-либо проволочек, провести разоружение, сделать всех людей бескорыстными, доброжелательными; чтобы в одно мгновение воцарил мир на всей Земле. Но останутся ли тогда люди людьми? Не станет ли он тогда Богом, лепящим людей по своему разумению и понятию? А может, людям просто необходимо пройти через горнило страха и неуверенности в завтрашнем дне, чтобы самим, без помощи бога или дьявола, своими руками и разумом приблизить Рассвет?

Каждую среду Гюнтер приезжал к этому месту. Каждый раз он задавал себе одни и те же вопросы. Каждый раз искал на них ответы. Искал. И не находил.

ВЕЗДЕ ЧУЖОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

А затем его сбили. Сбили за линией терминатора, когда Таксон Тей уже стоял на песчаном пригорке и, дистанционно управляя кораблем, намеренно завел его на территорию Соединенных Федераций. Термитный снаряд красным разгорающимся дефисом, соединяющим жизнь и смерть, вонзился в обшивку корабля, и тот, огромным болидом прочертив полнеба, рухнул на горизонте, затмив звезды неестественно розовыми сполохами неземной зари. «Д-дум!» запоздало донесся до слуха взрыв термитного заряда, содрогнув лес плотной, погасившей все звуки волной. Корабль же погиб бесшумно, трансформировав энергию звуковой волны в безвредное свечение. Хотя здесь о сохранении экологического равновесия говорить было просто смешно.

Психоматрица аборигена Таксона захлебнулась восторгом космического зрелища, побуждая броситься бежать к месту падения звездного гостя, но Тей подавил это желание тяжелой горечью печали.

«Все, что я могу для тебя», — подумал он, прощаясь с квазиживым, почти разумным кораблем, с жесткой расчетливостью посланным на заклание ради его внедрения. В дальнейшем Тею предстояло во всем соответствовать наложенной психоматрице.

Звездное небо равнодушно мигало сквозь толщу нечистой атмосферы, словно навсегда отторгая от себя. Лес, притихший от акустического удара, постепенно приходил в норму: зашуршал хвоей, заскрипел раскачиваемыми слабым ветром стволами, стал потрескивать сучьями. Вначале несмело, затем все звонче возобновили свою трескотню ночные блошки-верещуньи.

Свое и чужое менялось местами.

Таксон Тей взвалил на плечи рюкзак и, увязая в песке, спустился с пригорка к лесной дороге. На удивление дорога оказалась твердой, словно каменной, что среди песчаной почвы леса выглядело ненатурально. В очередной раз угодив в колдобину, Таксон Тей присел, потрогал выступ рукой, растер между пальцами пыль. Мел. Когда-то труднопроходимую для машин песчаную просеку засыпали крошкой меловых отходов, а дожди, колеса и время забетонировали ее цельным полотном. Оригинальное решение. Правда, неизвестно, что лучше для машин — надсаживать мотор, увязая в песке, или гробить рессоры и мосты на окаменевших выбоинах.

«Вот ты уже и стал мыслить местными реалиями», — грустно отметило сознание.

Приблизительно через час он свернул на еле заметную тропинку. Идти стало легче, опавшая хвоя мягким ровным слоем покрывала песок и приятно пружинила под ногами. В низинах стали попадаться небольшие рощицы лиственных деревьев — они встречали Таксона Тея непроницаемым мраком и сыростью. Песок здесь уступал место суглинку, из которого выпирали скользкие от ночной росы корни. В хвойном же лесу роса еще не пала. Впрочем, местность постепенно понижалась, и, наконец, полностью сменилась лиственным лесом. Потянуло откровенным холодом, из-за ближайшего холма послышались сонные голоса квакуш, остро запахло открытой водой. Таксон Тей взобрался на холм — последний островок хвойного редколесья — и в ночной мгле с трудом различил внизу перед собой черный провал лесного озера.

«Здесь», — решил он, сошел с тропинки и сбросил с себя рюкзак. Изредка подсвечивая ручным динамо-фонариком, выбрал место поровнее, собрал легкий дюралевый каркас, натянул на него палатку. И влез внутрь, резко, так что взвизгнула молния, застегнув полог.

«Спокойной ночи, — сказал он себе, забравшись в спальник, и закрыл глаза. — Счастливых снов». И заснул необычно быстро, полностью доверившись психоматрице. По ее «легенде» Таксон Тей любил дикий туризм и рыбалку на лесных озерах.

Солнце палило немилосердно. Но, странное дело, обжигая кожу, не согревало тело, словно они находились на высокогорном леднике, а не летним днем на берегу моря.

— А что у меня есть! — загадочно проговорила Юйка, протянув к нему сложенные корабликом ладони.

— Ракушка, — наобум сказал Тей. Минуту назад у Юйки ничего не было. Да и что она могла найти на пустынном берегу?

— Нет!

В глазах у Юйки играли лукавинки.

— Ну… янтарь?

— Снова нет! — весело рассмеялась она. — Ни за что не угадаешь!

Тей поймал ее руки и, дурачась, попытался разжать пальцы. Юйка ловко увернулась, но он успел почувствовать какое-то биение в ее ладонях. Будто сердце стучало.

— Так нечестно!

Тей улыбнулся.

— Тогда сдаюсь.

Юйка перестала смеяться и стала очень серьезной. Такой он не видел ее никогда.

— Смотри… — таинственным шепотом проговорила она.

На ладонях билась золотая рыбка. Почувствовав свободу, она извернулась, встала на хвост, и маленькая корона на ее голове воссияла солнцем.

— Чего тебе надобно, вьюнош? — спросила она тихим, хрустальным голосом, который, казалось, эхом отозвался по всему побережью, заглушая шум прибоя.

Тей чуть не рассмеялся, но его удержали серьезные глаза Юйки.

— Проси, — пошептала она неподвижными губами. — Она исполнит. Проси, что хочешь.

И тогда Тей, чувствуя, как от внезапного холода деревенеет его лицо, выдохнул:

— Дай мне Юйку…

Ничего не сказала золотая рыбка. Только хвостом вильнула и прыгнула в морскую пучину. Но не долетела до воды, растворившись в воздухе в полуметре от волны. Что-то не рассчитала Юйка в психоэффекте.

— Дурак! — дрожащими губами выкрикнула Юйка. В глазах ее стояли слезы.

— Извини, — проговорил Тей, чувствуя, как лицо холодеет все сильнее. Он привлек Юйку к себе, и она уткнулась подбородком в его плечо.

— Кто же просит такое у третьего лица? — с непонятной болью спросила она. — Для этого есть я…

«Казуистика, — поморщился Тей. — Даже в шутку нельзя посягать на свободу личности». А вслух сказал:

— Но ведь она — это ты.

— Нет, — грустно выдохнула Юйка. Слишком тесно она прижалась и ощутила его раздражение. — Она — мое воображение. И потому она сама по себе.

— Извини, — снова повторил он, стараясь, чтобы теперь его искренность также достигла ее.

— Жаль. — Юйка отстранилась. — Я хотела сделать подарок на прощание…

Тей замер.

— Ты уходишь? Но до моего отлета еще полдня…

Юйка покачала головой.

— Меня ждет работа, — просто сказала она.

— Неужели, — тяжело, с трудом ворочая языком, начал он, ощущая, как изморозь кристаллизуется на лице, — нельзя ради… — и не закончил. Иглы инея сшили губы.

Ее глаза широко, недоуменно распахнулись.

— Теперь я понимаю, почему тебя направили к Звездным, — горько проговорила она. — Меня ждут люди. Много людей. А ты — один. Прощай.

И она стала отдаляться.

Холод окончательно сковал лицо Тея ледяной маской. Он хотел крикнуть: «Подари мне любовь!» — но не смог. Она любила его, как любят все в этом мире. Но не такой любви он ждал и хотел. Не для мира сего родился он тут. И потому она отдалялась, и отдалялся ее мир и его Родина, отстраняя щемящей болью его неполноценности. Медленно уменьшаясь, отодвигались море, берег, ее фигурка…

Пока эта картинка не подернулась рябью и не осыпалась осколками битого зеркала.

Таксон Тей проснулся. Лицо совершенно одеревенело от утреннего холода. Он выпростал из-под спальника руки и размял лицо, стирая ледяную испарину.

Светало. Лес, отгороженный оранжевым пологом палатки, просыпался. Стали слышны первые, несмелые спросонья голоса птиц. Где-то невдалеке, вначале несколько раз примерившись одиночными гулкими ударами, дробно застучал клювом по коре пестрый долбунчик.

Вставать не хотелось. Не хотелось вылезать из теплого спальника на утренний холод. Палатка за ночь просела, натянутый полог опустился, изнутри его покрывали капельки росы. В углу палатки, где роса конденсировалась быстрее, с острия прилипшей к пологу хвойной иголки мерно срывались прозрачные капли. К образовавшейся лужице по спальнику неторопливо, в такт, прямо-таки походной колонной, шествовала вереница мурашей. Больших, обсидианово-черных. Левые жвала мурашей были непомерно массивными, раз в пять больше правых, и потому, как мурашей при каждом шаге заносило вбок, создавалось впечатление, что такими асимметричными жвалами их наградили только что, и они никак не могут к ним приспособиться.

Не ахти какой энтомолог, Таксон Тей отнес мурашей к листорезам, хотя они ранее в здешней полосе не жили. Впрочем, за пятьдесят лет могло произойти что угодно. В том числе и расшириться ареал листорезов, хотя в последнее верилось с трудом. Были другие, более веские причины, из-за которых, собственно, Таксон Тей и оказался здесь.

Рядом с палаткой кто-то безбоязненно затопотал, хрустя сухостоем. Деловито пыхтя, обошел палатку и внезапно привалился к ее борту. Борт палатки прогнулся, увесистая туша придавила бедро. Таксон Тей оторопел. Туша лежала неподвижно, словно испытывая его терпение. Тогда он резко сел и ткнул ее локтем. Туша екнула, вскочила и, заверещав дурным голосом, вломилась в кустарник. И пока Таксон Тей выбирался из спальника, а затем из палатки, из лесу доносились треск бурелома и удаляющееся обиженное повизгивание.

Солнце еще не встало, но заря уже полностью обесцветила небосклон, на глазах вытравив последние блеклые звезды. Озеро внизу сплошным покрывалом затянул туман, но и оно просыпалось: из белесой пелены доносились неясные шорохи, всхлипывания, всплески. «Зорька», — вспомнил Таксон Тей местное название утренней поры. В приподнятом настроении он собрал пару складных удочек и спустился к воде.

На стереографической распечатке космической съемки пятидесятилетней давности озеро представлялось глубоким Y-образным разрезом в чаще гигантских раскидистых деревьев; с черной глубокой водой; с редкими пятнами лилий у берегов. Ничего этого сейчас не было. Вся поверхность озера заплыла ржаво-зеленой ряской, сквозь которую изредка прорывались большие пузыри болотного газа. Мощные, в полтора-два обхвата деревья по берегам клешневидных рукавов озера давно и навсегда сбросили листву и стояли мертвым черным частоколом. Местами в частоколе зияли бреши — умершие деревья рано или поздно падали в воду. Туман пах гнилью и сероводородом. И все-таки в озере кто-то жил. То в одном месте, то в другом ряска колыхалась, изредка шумно всплескиваясь.

«Вот тебе и порыбачил!» — ошарашено подумал Таксон Тей и присел на корягу. Глупо вспомнился местный анекдот о том, как из-под движущегося трамвая выкатывается голова и говорит: «Ни черта себе — за хлебом сходила!» Тея коробили садистские мотивы местных анекдотов, он не понимал и не принимал суть смешного подобных ситуаций; для Таксона же все было в порядке вещей, и в анекдоте он видел прямую аналогию своему теперешнему положению. Пятьдесят лет назад, когда кордон с Соединенными Федерациями был закрыт со стороны Республиканства, его здесь давно бы выследил покордонный наряд. И в таком виде — с удочками у заболоченного озера — никем иным, как шпионом-конфедератом он оказаться не мог. И ждала его тогда вечная каторга в каменоломнях Северной Пустоши. Кордон и сейчас был закрыт, правда, теперь со стороны Соединенных Федераций, где с нарушителями не церемонились. С вероятностью близкой к единице там Таксона Тея ждала участь его корабля.

Ряска у ног всколыхнулась, и на берег высунулась безобразная морда непонятного существа. Было в нем что-то от рыбы — беззвучно разинутый рот с оттопыренными белесыми губами, жабры, чешуя; было что-то и от рака телескопические глаза и клешни на месте поджаберных плавников. Существо с натугой приподнялось и передвинулось на несколько сантиметров вперед. И тогда стало заметно, что есть в нем кое-что и от лягушки — задние перепончатые лапы, выталкивающие существо на сушу. Судорожно извиваясь, шевеля клешнями и глазами, всхлипывая жабрами, оно стало подбираться к ботинку. Таксон Тей брезгливо отодвинул ногу, и существо застыло. Минуту они разглядывали друг друга, как вдруг на противоположном берегу с пушечным выстрелом сломалось мертвое дерево и ухнуло в озеро, подняв столб воды. Большая волна накатилась на берег, поглотила урода и смыла назад в озеро. На кромке берега остались комки тины и блестящая пленка слизи.

Нечто подобное и ожидал увидеть Таксон Тей. Вода в озере представляла собой биологически активный бульон. Он растворял оболочки икринок, а затем свободные органические радикалы произвольно сшивали хромосомы различных зародышей в хаотическом порядке. И одна на миллиард из таких структур оказывалась способной к развитию.

Хемомутанты. Именно из-за них был закрыт кордон, и покордонники Соединенных Федераций стреляли по любой движущейся мишени. Вначале стреляли, а потом разбирались — в кого.

Таксон Тей в сердцах сломал о колено удочки и забросил обломки в озеро. Затем вернулся к палатке, развел небольшой костер, разогрел на углях консервную банку с кашей. Позавтракав, не спеша упаковал рюкзак, засыпал костер, закопал пустую жестянку и двинулся в путь.

Немного попетляв по лиственному лесу, он выбрался на широкую дорогу, ведущую в Солдатский хутор. Психоматрица услужливо подсказала, что свое название хутор получил по основанию — лет двести назад, когда государь, понуждаемый политической ситуацией, отменил крепостное право и начал раздавать земельные наделы солдатам после тридцатилетней службы. Во времена Республиканства хутор переименовали в Червленую Дубраву, но пятьдесят лет назад, после экономического краха новой власти, старое название вернулось.

Припекало. Днем между хвойным и лиственным лесами устанавливалась еще большая разница микроклимата, чем ночью. В густом широколиственном лесу висел сырой, прохладный полумрак субтропиков, а в хвойном — давила сухая духота лесостепи. Редкая тень от хвойных гигантов не давала прохлады. И кустарник здесь не рос — подлесок просто не приживался на раскаленном песке.

Спина под рюкзаком мгновенно взмокла, по лицу чуть ли не ручейками катились крупные капли пота. Таксон Тей попытался идти лесом — шагать по ковру из опавшей хвои было значительно легче, чем по зыбкому песку, — но застойная духота быстро выгнала его на дорогу. Здесь хоть изредка овевало легким ветерком, сдувавшим с мокрого лица многочисленных мошек.

Таксон Тей шел не спеша, оценивал, сравнивал. Спешить было некуда жить здесь предстояло долго. Хвойный лес выглядел явно рукотворным: посажен ровными рядами, прорежен, ни одного ствола сухостоя. Прямо таки разительное несоответствие сведениям психоматрицы.

У молодой посадки за ним увязалась хохлатая кликуша. Она пролетала над самой головой, садилась метрах в десяти впереди на ветку и, пока Таксон Тей проходил мимо нее, сердито, потрясая хохолком, предупреждала: «Худо-тут! Худо-тут!» Хотя как раз хвойный лес, в отличие от озера, не давал повода для столь пессимистического заключения. Совершив с десяток перелетов, кликуша вдруг пронзительно закричала и, сорвавшись с ветки, улетела в чащу. Но только через несколько минут Таксон Тей понял, что ее спугнуло. Сзади, далеко-далеко в лесу, появился тонкий, как комариный, звон, который постепенно перешел в треск, а затем оформился в хорошо различимый рокот мотора.

«Вот и попутка», — подумал он, сошел на обочину и стал ждать. На удивление, ждать пришлось долго. Звук мотора все нарастал, приближался, усиливался, вот он перешел в грохот… С каждым натужным взревыванием казалось, что именно сейчас из-за поворота покажется машина… но рев мотора только продолжал наращивать децибелы, и Таксон Тей уже не мог себе представить металлического монстра, способного произвести такие звуки. Над дальними деревьями возникла пульсирующая струйка дыма, выбрасываемого машиной, что повергло Таксона Тея в ошарашенное недоумение. Создавалось впечатление, что по песчаной просеке идет паровоз. Без рельсов. Струйка дыма быстро превратилась в черно-белый столб, он достиг ближайшего поворота, рев стал совершенно несусветным, и только тогда на дорогу выкатилась громада лесовоза. Он действительно напоминал локомотив, но выглядел еще внушительней: тупая квадратная морда высотой в три человеческих роста, черная и безглазая — вместо ветровых стекол стояло забрало широкополосного жалюзи. И шел он внушительно, словно не ощущая сопротивления, веером разбрызгивая песок из-под широченных траков.

Таксон Тей неуверенно поднял руку и на всякий случай отступил подальше к обочине. Такая махина вполне могла не обратить на него внимания.

Но она обратила. Метрах в тридцати от него машина вдруг резко присела, словно готовясь подпрыгнуть, да так и застыла, окутавшись облаком стравливаемого пара. Рев турбины скачком перешел в редкое усталое чухканье.

Оглушенный наступившей тишиной, Таксон Тей еле расслышал окрик.

— Что?! — в свою очередь прокричал он.

— Руки подними!

Пар рассеялся, и Таксон Тей увидел, как между полосами жалюзи просунулся оружейный ствол. Дуло его было, что жерло.

Таксон было дернулся, чтобы поднять руки, но Тей глупо спросил:

— Зачем?

Из лесовоза отрывисто тявкнуло, у ног всплеснулся фонтан песка, и кинетическая энергия громадной пули, переданная грунту, швырнула Таксона Тея на колени.

«Дурак!» — прошипел Тею Таксон, вскидывая руки.

В машине гулко захохотали.

— Так-то лучше! Задавать вопросы и командовать буду я! — Из оружейного ствола сочилась тоненькая струйка дыма. — Теперь медленно, не опуская рук, встань. Так… Так же медленно снимай рюкзак… Стоп! Я сказал — медленно! И чтобы я руки видел!

Таксон Тей опустил рюкзак на песок и снова выпрямился с поднятыми руками.

— Соображаешь, — удовлетворенно донеслось с лесовоза. — Теперь — пять шагов вперед, — продолжал командовать голос. — На колени… А теперь — лечь ничком. Руки за голову, и морду из песка не вынимать!

Взвизгнул запор, громыхнула дверь, по металлической лесенке загремели шаги. Затем послышался скрип песка под ногами, и хозяин лесовоза приблизился.

— Ноги шире! — скомандовал он и ткнул в спину Таксона Тея стволом оружия. — Лежать!

Быстрыми уверенными движениями водитель обыскал его.

— Вставай!

Таксон Тей поднялся. Метрах в пяти от него стоял невысокий плотненький крепыш. В застиранных армейских брюках, ношенных, но еще крепких сапогах из толстой грубой кожи с короткими голенищами, в клетчатой расстегнутой рубашке с высоко закатанными рукавами. Обеими руками он держал у бедра страшного вида автоматическое ружье, больше напоминавшее гранатомет. Ремень ружья впивался в плечо, обширная плешь багровела от натуги, но по небритому, с двухдневной щетиной лицу блуждала самодовольная улыбка.

— Что в рюкзаке?

Таксон Тей стряхнул песок с губ и стал отплевываться.

— Палатка, спальник… Удочки…

— Что?! — взревел водитель. — Руки за голову и марш в машину!

Они зашли сбоку от лесовоза, и Таксон Тей, наконец, смог рассмотреть его. Машина действительно была чрезвычайно похожа на паровоз на гусеничном ходу. Только топка с котлом располагалась сзади кабины вместе с крытым тендером. За тендером на подвесной консоли торцами на крышу покоились десятка три толстенных бревен; их макушки метров за пятнадцать от лесовоза крепились на одноосной тележке.

— Залазь! — приказал водитель.

Таксон Тей ухватился за поручень.

— Куда?! — заорал водитель. — Цирроз тя в печень! В топочную!

Таксон Тей увидел рядом с дверью водительской кабины еще одну, к которой вели черные, заскорузлые от смолы скобы. С трудом отдирая ладони от липкой смолы, он забрался в топочное отделение. Сзади звякнула дверь, громыхнул засов. В топочном отделении было темно и невыносимо жарко от пылавших в топке угольев. От висевшей в воздухе сажи першило в горле; она покрывала стены, потолок, котел, ровно уложенные в тендере дрова; крупные частицы неприятно скрипели под ногами.

— Палатка, говоришь, — услышал Таксон Тей через переборку из водительской кабины. — Спальник с удочками… Счас посмотрим.

Таксон Тей заглянул сквозь мутное, залапанное руками окошечко в водительскую кабину. Хозяин лесовоза раздвинул стволом ружья жалюзи и прицелился. Вновь коротко рявкнул выстрел, и рюкзак пылающими ошметками разлетелся по песку. Некоторое время водитель рассматривал их в перископ, затем повернулся к окошечку.

— Гляди-ка, не соврал. — В голосе прозвучало открытое недоумение. Ты, часом, не сумасшедший?

Он вновь повернулся к приборной доске, нажал несколько клавиш. На крыше что-то громыхнуло и стало меткими плевками пены гасить тлеющие остатки рюкзака.

— Документы есть? — неожиданно спросил водитель.

«Может, с этого и надо было начинать?» — зло подумал Таксон Тей, но вслух ничего не сказал. Расстегнул нагрудный карман и достал удостоверение.

Водитель открыл окошко и взял документ. Прочитал, хмыкнул.

— Картон жестковат, а то бы в сортир с ним сходил! — швырнул удостоверение назад и захлопнул окошко.

— Поишачишь на меня с недельку кочегаром. — Цепким неприятным взглядом он посмотрел в глаза Таксону Тею и усмехнулся. — Впрочем, могу и пристрелить, — делано зевнул он. — Знаешь, в чьи владения забрался?

Таксон Тей не знал. Его вообще ошеломило, что лес в Республиканстве стал чьим-то частным владением. Впрочем, психоматрица снова подсказала, что после экономического краха в стране частная собственность стала возрождаться. Но чтобы до такой степени… Может, он ошибся в расчетах и попал на земли Соединенных Федераций? Да нет, места Таксону знакомые. Разве что кордон сдвинулся…

— Подбрось в топку дров, — приказал водитель. — Только не набивай доверху — гореть должно ровно и сильно. И вовремя убирай золу.

Он проследил, как выполняется приказание.

— Вот так-то, — удовлетворенно проговорил водитель и сел в кресло. Будешь нормально работать — еще и заплачу.

Лесовоз взревел и рванул с места. Куда они ехали, Таксон Тей не видел. Болтало в топочной немилосердно, огонь уничтожал дрова с необычайной прожорливостью, так что он едва успевал подбрасывать поленья и чистить топку от золы. Только через полчаса адской гонки по песку лесовоз сбросил скорость, и Таксон Тей получил возможность немного передохнуть и заглянуть в водительскую кабину.

Лесовоз выкатился из леса и теперь медленно направлялся к странному сооружению: высоченным воротам из металлических труб между двумя квадратными деревянными башнями, напоминавшими сторожевые вышки. В поле за башнями виднелись дома хутора, а когда лесовоз подъехал к воротам поближе, Таксон Тей сквозь мутное стекло и полуприкрытое жалюзи водительской кабины с трудом рассмотрел высокую ограду из крупноячеистой сетки, протянувшуюся от сторожевых башен вдоль кромки леса. Ограда была ровной, как струна, и психоматрица услужливо подсказала сравнение: такие же ровные, аккуратные, сливающиеся с пейзажем и не мозолящие глаза ограждения Таксон видел пятьдесят лет назад на берегу Теплого моря вокруг правительственных дач. Здесь ограда, похоже, опоясывала хутор.

В левой сторожевой башне открылась дверь, и оттуда вышел худой, длинный, как жердь, человек в такой же одежде, что и у водителя. Через плечо на ремне болтался маленький, словно игрушечный, автомат с коротким стволом. Водитель открыл жалюзи и что-то рявкнул. Скорее узнав водителя, чем услышав его из-за рева турбины, человек с автоматом приветственно махнул рукой и поспешно возвратился в башню.

Ворота распахнулись, и Таксон Тей перебрался к смотровой прорези у двери. Мимо проплыла бревенчатая стена, и на обратной стороне башни он увидел металлический щит с выгравированной надписью:

«Серебрянский питомник. Частное владение Сивера Юза».

Нет, не хутор огораживал забор.

Теперь лесовоз полз медленно, и Таксон Тей получил возможность наблюдать и сравнивать увиденное с данными психоматрицы. Солдатский хутор изменился. Словно время пошло вспять — в детство Таксона. Единственная улица, разделявшая около ста дворов почти поровну, сбросила гудронированный наст и вновь петляла широкой песчаной колеей. Дощатые заборы сменились плетеными из веток изгородями; крыши домов, крытые когда-то белой листовой черепицей, позеленели, замшились, металлические исчезли совсем — то здесь, то там дома покрывал толстый слой соломы. Кирпичные строения кое-где сохранились, но имели жалкий вид. В основном их сменили глиняные мазанки с маленькими окошечками — не больше одного-двух на стену.

Улица была пустынна. Только у одного плетня Таксон Тей увидел стоящую женщину и рядом с ней странную лысую корову — шерсть у нее росла только на загривке и на кончике хвоста. Корова тыкалась в грязный подол женщины, но та не обращала на нее внимания. Закутавшись в большой серый платок, она молча провожала взглядом лесовоз. По-мужски огромные руки в сине-черных буграх вздувшихся вен были судорожно сцеплены на груди.

Мимо лесовоза проплыл очередной двор, где голенькая девочка лет шести пыталась «журавлем» достать из колодца воду. Почему-то столь простая операция у нее не получалась. Она отпустила жердь и повернулась. И Таксон Тей с ужасом увидел ее руки, маленькие, как у двухлетнего ребенка, и дебильную маску лица, искаженного гримасой обиды. Обиды на весь мир.

— Заснул, что ли?! — гаркнул водитель.

Таксон Тей глянул на топку и бросился в тендер за дровами. Когда он снова получил возможность выглянуть в щель, хутора уже не было. Слева простиралась бескрайняя степь, справа — лес, огороженный все той же крупноячеистой сеткой. Вдоль ограды шли две дороги: твердая, меловая, и песчаная, по которой катил лесовоз. Похоже, не только лесовозы на гусеничном ходу существовали здесь.

Вид степи, поросшей редким блеклым разнотравьем, чертополем, перекатиполохом, перистой пушицей, снова отбросил Таксона в детство. Но тогда он видел лишь кусочек такой степи на выгоне за хутором. Мальчишкой он ловил там огромных прыгунцов с разноцветными прозрачными крыльями. А на месте теперешней степи всегда, сколько он помнил, были обобществленные культивируемые поля. Год сеяли злаки, год — масличные кружалки, иногда силосную качаницу. Сейчас он не увидел в степи даже извечного сорняка культурных полей — желтой свирепки. Давно здесь не пахали…

Водитель прибавил ходу, и снова пришлось метаться между ненасытной топкой и дровами в тендере. Одежду Таксон Тей, выкроив пару минут в бешеной работе, давно сбросил, спрятав в середине поленницы дров, чтобы хоть как-то уберечь от сажи. Зато сам до такой степени пропитался гарью, что капли пота, катившиеся градом, даже не прочерчивали светлых полос на теле.

«Как он ухитрялся один вести машину и кочегарить? Останавливался, загружал топку и снова двигался?» — мелькнула мысль, но бешеный темп работы быстро задавил ее. А через полчаса, когда мышцы начали уставать, взорвался Таксон: «К чертовой матери! Ты что, собираешься на него век ишачить?! Загипнотизируй его — или, как это у тебя там? — и давай отсюда!» Но Тей категорически отказался. Не стоило с первых же шагов здесь оставлять свои следы, блокируя чью-то память.

Небольшую передышку он получил только на маленькой железнодорожной станции, где, как догадался по звукам, срубленный лес отцепили. Он выглянул в смотровую щель, равнодушно посмотрел на борт товарного вагона, почти вплотную стоявшего рядом, и бессильно сполз на пол. Какие-либо мысли отсутствовали. Тупое рабское оцепенение охватило его. И лишь когда очередной окрик водителя поднял на ноги, сознание чисто функционально отметило, что уже вечер.

Теперь лесовоз катил налегке. Топка, словно насытившись, стала потреблять меньше дров, и тогда то самое рабское шевельнулось в душе и родило мысль, что вот так бы всегда. Будто иной жизни, чем возле топки, Таксон Тей не знал. Быстро человек адаптируется.

На этот раз ехали недолго. Машина вдруг остановилась, водитель стравил пар и заглушил турбину. В кабине зажегся свет, лязгнул засов внутренней двери.

— Спать будешь здесь, — сказал водитель и бросил на пол какую-то ветошь.

Он хмыкнул, увидев, как Таксон Тей повалился на тряпье, запер дверь и ушел. С улицы послышались приветственные возгласы, водитель стал что-то весело рассказывать, то и дело прерываемый взрывами женского смеха.

Минут через пять дверь кабины снова открылась.

— Эй, кто тут? — несмело позвал детский голос.

Таксон Тей поднялся.

— Возьми, твой хозяин передал.

Две руки подали в окошко большую глиняную миску с едой и флягу.

— Спасибо, — сумел выдавить из себя Таксон Тей.

В кабине, коленями на сиденье, стояла девчонка лет пятнадцати в одной дымчато-прозрачной рубашке, сквозь которую просвечивало узкобедрое, не оформившееся тело. На губах лежал профессиональный слой яркой помады, румяна играли на скулах, брови выщипаны в ниточку. Все в ней было вызывающе крикливым, но глаза из-под наклеенных ресниц смотрели с неожиданной болью и состраданием. Она потопталась коленями на сиденье и снова несмело предложила:

— Мне подождать?

— Не стоит.

Вот уж чего не переносил Таксон Тей, так это жалости к себе.

— Ты топку не гаси, — шепотом посоветовала она. — Здесь металл, а ночи холодные — околеешь.

Она выбралась из кабины и прикрыла дверь.

— Эй, сопля! — гаркнул снаружи голос водителя. — Свет в машине погаси и двери запри!

Девчонка снова залезла в кабину.

— Ты уж извини, — проговорила она, гася свет.

Она еще потопталась коленями по сиденью и неожиданно пожелала:

— Спокойной ночи…

— Взаимно, кроха.

Девчонка застыла на месте. Затем осторожно слезла с сиденья и тихонько, словно боясь потревожить Таксона Тея, прикрыла дверь. И ему почудилось, что она по-детски всхлипнула.

Таксон Тей с жадностью приложился к фляге и, не переводя дыхания, наполовину опорожнил ее, хотя вода оказалась теплой и безвкусной. Кипяченой. Затем он открыл заслонку на топке и при свете углей попытался рассмотреть содержимое миски. Какое-то овощное рагу. Ни ложки, ни вилки ему не дали, и он, кое-как ополоснув руки водой из фляги, с брезгливостью запустил в миску пальцы. И на ощупь и на вкус еда походила на тушеную репу. Неторопливо насытившись, он сел на ветоши и прислонился спиной к горячему боку топки.

Гам на улице, вызванный приездом лесовоза, стих. Таксон Тей посидел еще полчаса, затем решил, что пора. «Ишачить с неделю» кочегаром ему не улыбалось.

Он прикрыл глаза, напрягся, настроился и прошелся по телу большой волной психонастройки. Сверху вниз и обратно. А затем стал методично, клетка за клеткой, начиная с головы, изгонять из себя усталость. Пока не разрядился легким покалыванием в кончиках пальцев.

Первым делом он выглянул в щель. Был уже глубокий вечер. Слева от машины простиралась широкая темная улица, в глубине которой угадывались одноэтажные дома. Правым бортом лесовоз стоял к большому старому зданию с колоннами. «Палац наркульта», — с удивлением узнала психоматрица. В свое время таких палацев народной культуры понастроили чуть ли не в каждом околотке — по идее они служили рассадниками культуры, но большей частью бездействовали. Тогда. Пятьдесят лет назад. Сейчас этот палац работал. В окнах горел свет, слева между колоннами белым пятном высвечивало полотнище афиши.

Таксон Тей подошел к двери, приложил ладонь к замку. Сталь двери оказалась низкокачественной, сильно углеродистой, поэтому пришлось напрячься, чтобы просветить ее и разобраться в устройстве запора. Прижимая ладонь к двери, Таксон Тей заставил собачку замка повернуться, а затем провел рукой в сторону от щели. Замок щелкнул, и дверь открылась.

Прихватив узел с одеждой, он спрыгнул на землю и, обойдя лесовоз, приблизился к палацу. На афише красовалась обнаженная девица в непристойной позе. Сбоку люминесцентными красками светилась надпись:

«Сегодня и всегда для вас — веселые мохнатки!»

Далее шел перечень имен.

«Вот так! — ошарашено подумал Таксон Тей. — Из очагов культуры да в публичный дом!» Он задрал голову. Под козырьком крыши с трудом различались лепные буквы: «Палац наркультуры им…» Имя было основательно заляпано алебастром.

«Почему?» — спросил Тей психоматрицу.

«Потому!» — огрызнулся Таксон. Палац он узнал. Этот «рассадник наркультуры» находился в центре городка Крейдяное, получившего свое имя от местного названия кускового мела. По непонятной причине чехарда с названиями, в отличие от Солдатского хутора, его миновала.

Таксон Тей обошел палац сбоку и приблизился к зашторенному окну. Увидеть комнату сквозь шторы для него не составляло труда. Широкая кровать, на которой сплелись два обнаженных тела, трюмо, одежный шкаф. Две двери одна вела в коридор, другая, вероятно, в ванную комнату, так как за ней ощутимой сыростью играл масс-спектр молекул воды.

«Что мне и нужно», — подумал Таксон Тей. Он приказал телам заснуть, и они замерли. Затем легко открыл внутренние защелки окна и забрался в комнату.

Он долго и тщательно мылся под душем, стараясь, чтобы вода как можно реже попадала на лицо. Была она оборотной, не первого цикла, и на губах ощущался неприятный вкус органического инфильтрата. Впрочем, и на том спасибо, что моется не в биологически активном бульоне озера. Основательно, насколько можно, почистил одежду, оделся и тем же путем покинул комнату. Затворив окно и разбудив спящих.

Дорога к железнодорожной станции напоминала лесную просеку, засыпанную мелом. Та же темень, колдобины под ногами, в которых угадывались куски разбитого окаменевшего асфальта. Кое-где попадалась еще более древняя брусчатка. Хотя Таксон и бывал в Крейдяном лет шестьдесят назад, рассчитывать на его память в изменившемся мире не приходилось. Поэтому Тей ориентировался по следу лесовоза, искрящемуся инфраспектрами свежей гари и микрочастиц железа с траков.

То, что в городке не горел ни один фонарь, а в редком окне еле светилась масляная коптилка с экономно вытравленным фитилем, Таксон Тей понимал. Жесточайший топливный кризис, вызванный истощением месторождений. Но то, что кругом стояла необычная, как в поле, тишина, и за все время, пока он шел к станции, ни из одного двора его не облаяла ни одна собака, пониманию не поддавалось. Отсутствие собак нефтяным кризисом не объяснишь.

Станционное здание не изменилось. Как построили его еще во времена государя, так оно и просуществовало все режимы, сохранившись до сего времени. Когда-то красный обожженный кирпич, пропитавшись за полтора столетия паровозной гарью, почернел, местами, словно изъеденный оспой, выкрошился, но здание стояло крепко. На пустом перроне, судорожно вздрагивая, раскачивался единственный светильник — электрическая лампочка в конусе жестяного абажура. Раскачивался не ветром, а огромными, с ладонь, ночными бабочками, бьющимися об абажур. Хаотическое дрожание на земле вырезанного из темноты круга света вызывало ощущение ненатуральности, зыбкости, ставя под сомнение саму материальную сущность перрона, хотя ритмичное постукивание движка электростанции где-то в темноте за идеальными линиями отблескивающих рельсов и стоящим на дальнем пути товарным составом настаивало на реальности.

«Все-таки электричество здесь есть», — ехидно отметил Таксон Тей. С орбиты, в редкие проплешины возросшей за последние годы облачности, он видел на ночной стороне планеты сильно поредевшие электрические огни городов. Да и лесовоз освещался не коптилкой. Было здесь электричество. Сохранилось, хотя на месте распределительной подстанции, стоявшей когда-то по ту сторону путей возле леса, угадывались лишь насквозь проржавевшие остовы опор; столбы же вдоль путей с контактным проводом для электровозов исчезли совсем. Зато у входного семафора появилась водоразборная колонка для паровозов. На том же месте, что и лет восемьдесят назад. Под ней стоял паровоз и, шумно стравливая пар, заполнял котлы. Таксон Тей вошел в здание станции. Грязный, заплеванный, деревянный пол, стены с осыпавшейся местами штукатуркой, ряд лавок, на которых спали несколько шаромыг. Как в ночлежке. Только на стене вместо распорядка висело расписание, ставившее в известность, что через Крейдяное проходят три поезда дальнего следования и два местных. Не густо. Зато стояли они тут по полчаса — с давних времен Крейдяное славилось мягкой водой. Теперь же, если вспомнить, как ею пользовались в публичном доме… Впрочем, можно представить, что за вода в других местах, если именно тут все равно предпочитали заправлять паровозы.

Таксон Тей несмело постучал в закрытое окошко кассы. Никакого результата. Он постучал чуть громче. Окошко внезапно распахнулось, и оттуда выглянуло заспанное лицо кассирши.

— Э… — только и успел выдавить Таксон Тей.

— Билетов нет! — отрезала кассирша и захлопнула окошко. Ее натренированному взгляду хватило мгновения, чтобы оценить состоятельность пассажира.

Оторопевший Тей несколько минут разбирал ситуацию с психоматрицей, но, так и не уяснив нюансов необходимой линии поведения, полностью доверил Таксону уладить дела с билетом. Его начинала серьезно беспокоить раздвоенность личности — почему-то полного слияния сознания с наложенной психоматрицей до сих пор не наступило.

Таксон не стал стучать в окошко. По-хозяйски небрежно распахнул его и бросил перед дремавшей кассиршей несколько крупных купюр.

— От-тин п-пилет ф столитса, — подражая западному акценту, распорядился он. — Статша не нат-та!

Кассирша расцвела. Куда только сон девался.

— Люкс! — подмигнула она Таксону Тею будто старому знакомому и принялась оформлять билет.

Таксон Тей погадал, относилось ли ее восклицание к сумме денег или к классности вагона, и на всякий случай бросил такую же неопределенную фразу:

— Трасифо жит не сапретишь!

И нарвался. Ему объяснили не только, когда придет поезд, на какой путь, где остановится его вагон, и какое у него место, но и как зовут кассиршу, где она живет (а живет она одна), и как найти ее дом, если в следующий приезд в Крейдяное у него снова случится затруднение с билетом. На прощание кассирша томно вздохнула и, протягивая билет, влажно закатила глаза. Ей тоже хотелось «трасифо жит».

Таксон посмеивался над разыгранной им сценкой, Тей же был откровенно сконфужен и не заметил, как один из шаромыг начал сползать с лавки, чтобы последовать за ним на перрон. Но Таксон среагировал. Проходя мимо, небрежно прижал голову шаромыги к лавке и посоветовал:

— Па-аслушай! Лутше леши ст-тесь шифой, тшем там — с перересатым хорлой.

Совет оказался действенным, и оставшийся до прихода поезда час он провел на перроне в одиночестве. Но на душе у Тея было гадко. Он не мог представить, что после слияния с психоматрицей сможет не только произносить подобные фразы, но и соответствующим образом действовать. Его сознание, воспитанное высокогуманной моралью, основанной на неприкосновенности, уважении и любви к личности другого человека, бунтовало, и, вероятно, поэтому слияния с психоматрицей до сих пор не наступило.

Пока он ждал, на станцию дважды, меняя друг друга, подавались товарные составы, и их паровозы непременно загонялись под колонку. Наконец с получасовым опозданием прибыл «столичный». Вагон остановился там, где и предсказала кассирша, но тамбур никто не открыл. И Таксону Тею пришлось долго стучать, пока за стеклом не показалась заспанная физиономия проводника. Он окинул Таксона Тея придирчивым взглядом и, не открывая двери, недовольно спросил через стекло:

— Чего надо?

Таксон Тей усмехнулся и приложил билет к стеклу. Учитывая состояние его одежды, билет должен был оказаться более действенным средством, чем словесные уговоры. Он им и оказался, впрочем, все равно в недостаточной мере убедительным. Проводник дверь открыл, но, прежде чем впустить пассажира, долго изучал билет, поднеся его к самым глазам. Разве что на зуб не попробовал. Ему было явно в диковинку, что в такой глуши кто-то садится в люкс-вагон.

— Купе номер два, — наконец буркнул он и посторонился.

— А как насчет чаю? — спросил Таксон Тей.

Проводник снова смерил его взглядом. При свете тусклой лампочки в тамбуре костюм Таксона Тея выглядел еще непригляднее.

— В третьем часу ночи, — нехорошо оскалился проводник, — бог подаст!

— И поесть что-нибудь, — как ни в чем не бывало продолжил Таксон Тей. Галантным жестом он вложил крупную купюру в верхний карман кителя мгновенно присмиревшего проводника.

Конечно, до спального вагона времен Республиканства этому вагону было далеко. Исчезли пластик и алюминий, их место вновь заняло дерево. Купе, правда, оказалось шире: слева — две спальные полки одна над другой; справа — шкаф и умывальник; у окна — откидной столик. Зеркало отсутствовало, вода в умывальнике тоже.

Проводник возник в купе подобно исполнительному джинну — бесшумно и неожиданно быстро. На лице сияла в меру подобострастная улыбка, волосы аккуратно расчесаны на пробор посередине (и когда только успел), в руках поднос с бутылкой, стаканом и открытой консервной банкой. Содержимое бутылки поражало глубоко фиолетовым цветом истинных чернил, а банки рыбным запахом клейкой темно-зеленой массы.

— Извольте отведать! — Проводник лакейски шаркнул ногой, водрузил поднос на стол и, профессионально хлопнув пробкой, наполнил стакан. К селедочному запаху разлагающихся третичных аминов добавился тяжелый дух смеси этилового и метилового спиртов с сивушными маслами.

— Милейший! — Угодливость проводника неожиданно пробудила в Таксоне Тее высокомерную спесь, и он заговорил барским языком государевой эпохи. Я просил горячего, а не горячительного. Извольте заменить!

Кажется, проводник второй раз за ночь попал впросак.

— Премного извиняюсь… — залопотал он. — С водой нынче… Сами понимаете… А эт, значит, дезинфицирует, полезней для желудку…

— Ладно, оставь, — махнул рукой Таксон Тей. О содержимом консервной банки он не стал спрашивать. Вероятно, она была «значит, полезней для пищеводу и доброй работы мозги».

Проводник вновь встрепенулся.

— В скачках поучаствовать не желаете? — заговорщицки понизив голос, предложил он.

Не представляя, о чем идет речь, Таксон Тей изобразил на лице задумчивую нерешительность.

— Весьма рекомендую в первом заезде поставить на каурую. Ставки умеренные: три к двум против обычных. А во втором заезде рекомендую соловую кобылку. На вид неказиста, но оченно хороша в галопе!

Проводник рекламировал кобыл как хорошо вышколенный официант из приличного ресторана меню. Об ипподромах, дерби, тотализаторах, букмекерах Таксон Тей знал только понаслышке, но и этого хватило, чтобы почувствовать что-то не то. Вероятно, речь шла о каком-нибудь эрзаце, типа компьютерных игр. Похоже, в поезде процветало подпольное «компьютерное казино» на колесах, так как истощение месторождений редкоземельных элементов напрочь парализовало электронную промышленность, и лет десять назад компьютеры были изъяты из частных рук и теперь использовались лишь в государственных программах.

Видя нерешительность клиента, проводник предложил, словно отрывая от сердца, вороную кобылку, но при очень высоких ставках.

— Благодарю, — кивнул Таксон Тей. — Но я сегодня несколько устал, и мозгами шевелить не хочется. Лучше просто отдохну.

Фразы он подбирал осторожные, на все случаи жизни, но, тем не менее, на лице проводника проступила тень недоумения. Пришлось ее развеивать еще одной купюрой.

— Все путем, — расплылся проводник в улыбке и исчез за дверью.

Таксон Тей закрылся на щеколду, разделся, и тут поезд тронулся. Когда он набрал ход, Таксон Тей опустил окно и выбросил в темноту бутылку с банкой. При этом он напустил в купе паровозной гари, но, право слово, это было приятней перегарно-селедочной вони. Снова пожалев, что в умывальнике нет воды, он забрался на верхнюю полку и лег на сырые, серые простыни. И погасил свет.

— …Развратить человека гораздо проще, чем воспитать, — спокойно говорил Стокатор. — Он отличается от животного тем, что его естественные желания заперты моральными устоями, запрещающими ему возвратиться в первобытное состояние. От самых простых категорий — исключающих насилие одной личности над другой, до самых сложных — осознания равенства и единства с другой личностью. Бескорыстие, альтруизм, полная самоотдача, приоритет общественных ценностей над личными. Я, превращенное в МЫ. Это и есть наше общество. Единственное в изученной Вселенной. Остальные двадцать три известных нам цивилизации развиваются по принципу конкурентности личности, где каждый старается поднять свое «я» выше других. Естественно, что прогресс в конфликтных мирах идет быстрее, чем у нас, так как в его основе лежат закон борьбы за существование, выживаемости индивидуума, и примат материальных ценностей над духовными. Такой путь неприемлем для Парадаса. И потому существуем мы, Звездные, призванные охранять Парадас от контактов с конфликтными мирами. Потому что, чем выше моральные устои общества, тем они уязвимее, и тем проще их разрушить.

Они сидели в рубке орбитальной станции. Тей слушал Стокатора и со щемящей грустью смотрел сквозь прозрачную стену на вращающийся в пространстве шар Парадаса. Чем больше он узнавал о своем предназначении, тем муторнее становилось у него на душе. Дискомфорт между оставленным миром Парадаса, простым, светлым, добрым, жизнь на котором текла стабильно, размеренно, спокойно, и неустойчивым, переменчивым и потому зыбким, непонятным миром Звездных, требующим постоянного напряжения мысли, жестокости в принимаемых решениях — жутковатом мире дозволенного насилия над личностью, ввергал его в беспредельную депрессию. Избыток депрессии, могущий привести к необратимой ломке психики, снимался психоаналитиками, но все же большая ее часть оставлялась для адаптации личности к новым условиям. И это мучительное перерождение личности навсегда перечеркивало путь назад. На Родину. На Парадас.

— Тебе известно, — продолжал Стокатор, — что на Парадасе ведется генетический контроль беременных женщин. Психика еще не родившихся младенцев корректируется, чтобы не допустить появления моральных уродов. Но корректируются только аномальные отклонения, а так дети, как и положено, рождаются с индивидуальными особенностями, с разными способностями и наклонностями. В том числе и с завышенной самооценкой собственной личности. И те люди, у которых последующее воспитание не в силах сгладить врожденный эгоизм, приходят к нам. Это не насилие. Просто другого пути нет ни для личности, ни для общества. Останься такой человек на планете, и рано или поздно уязвленное самолюбие превратит его в закоренелого индивидуалиста, неудовлетворенного окружающим миром. И тогда он начнет расшатывать устои общества. Зачастую это делается из самых лучших побуждений — в попытке достичь гармонии общества с собственной личностью. К сожалению, такие люди не понимают, что гармония достигается перестройкой личности в соответствии с моралью общества, а не наоборот. Обратный процесс несет хаос…

Какая-то новая тревога извне вторглась в сознание Тея, приглушила речь Стокатора, заставила насторожиться. «Душеспасительные» беседы проводились с Теем в обязательном порядке раз в день кем-нибудь из аналитиков. По капле новые сведения о его предназначении проникали в сознание, меняя личность, приспосабливая к новым условиям. Тей относился к ним спокойно, с трезвым пониманием необходимости повторения азбучных истин для сохранения душевного равновесия. Но нарастающее чувство тревоги напрочь перечеркнуло сегодняшний сеанс психотерапии.

Странно, но беспокойство Тея никак не передалось Стокатору. Он продолжал размеренную, умиротворяющую речь, даже когда Тей, не найдя в рубке источника своей тревоги, встал и подошел к прозрачной стене. Именно там, в черноте космоса над абрисом Парадаса возникла белая, угрожающе быстро увеличивающаяся точка.

— Что это?.. — Тей резко повернулся к Стокатору и осекся. Стокатор по-прежнему продолжал разглагольствовать, обращаясь к пустому креслу.

И в этот момент точка стремительно превратилась в огромный бесформенный астероид, и он врезался в прозрачную стену, разлетевшуюся острыми льдистыми осколками…

Таксон Тей вскочил на полке. Сон исчез. Колеса вагона с успокаивающей равномерностью выбивали дробь на стыках рельсов, в окне мелькали розовые в свете восходящего солнца стволы смешанного леса, но чувство тревоги продолжало нарастать со скоростью мчащегося в пространстве астероида. И не успел Таксон Тей определить, откуда оно исходит, как где-то впереди состава громыхнул взрыв, и машинист включил экстренное торможение.

Сила инерции вдавила Таксона Тея в стену, а отдача бросила на пол. Вагоны судорожно дергались, бились друг о друга, и Таксона Тея швыряло от одной стены купе к другой. Наконец в последний раз взвизгнули тормозные колодки, заскрипели, распрямляясь, рессоры, и поезд остановился.

Таксон Тей бросился к окну. По полосе отчуждения к составу бежали люди, из лесу выкатывались пустые подводы, слышался сухой беспорядочный треск ружейной пальбы. Увиденное ввергло Таксона Тея в изумленный шок. Будто он неожиданно очутился на съемках исторического фильма времен становления Республиканства, когда в лесах орудовали различные крестьянские банды, не признававшие ни новую власть, ни старую. На некоторых подводах стояли пулеметы, разношерстно одетые налетчики были увешаны оружием, из которого и палили на бегу. Кто в воздух, кто по составу.

Шальная пуля пробила двойное стекло над головой Таксона Тея и вывела его из оцепенения. Он отпрянул. Нет, не кино здесь снималось. Он стал поспешно одеваться, но тут по коридору забухали сапоги, и дверь в купе с треском распахнулась.

— Приехали, красавец!

В дверях стоял бородатый, рыжий детина и довольно ухмылялся щербатым ртом. Ствол десантного автомата смотрел в живот Таксона Тея.

— Выходь!

Таксон Тей прихватил пиджак и нагнулся за ботинками, но детина сгреб его в охапку и вышвырнул из купе.

— В морге оденут! — гаркнул детина, отбирая пиджак и выталкивая Таксона Тея в тамбур. — Лехан, принимай!

На насыпи у вагона стоял необъятный увалень в тесной, не по размеру, и потому разошедшейся по многим швам, куртке. Его широкое добродушное лицо расплылось в приветливой улыбке швейцара, встречающего завсегдатая.

— А сюды, милок! — поманил он пальцем. Другой рукой он поигрывал обрезом охотничьей берданы. — Спускайся, родемый!

Таксон Тей спрыгнул на насыпь. Перемешанная с землей щебенка больно ударила по голым ступням. Давно не ходил он босиком по земле.

— Вон туды, родемый! — растекся радушием увалень, указывая обрезом. Постой, пакеда, тама.

Шагах в десяти от него стоял зеленый от страха, трясущийся проводник. Обшлагом кителя он непрерывно вытирал со лба обильно катящийся пот и тяжело, с надрывом дышал.

Таксон Тей стал рядом и посмотрел вдоль состава. Из их вагона больше не вышел никто. Слишком дорогое удовольствие — люкс. Зато из других вагонов сыпалась голосящая, пестрая толпа полуодетых пассажиров, которых точно также выстраивали вдоль вагонов. Там то и дело со звоном разлетались стекла, и в окна на насыпь выбрасывался разнообразный скарб. Не разбирая, не сортируя, налетчики спешно грузили его на подводы.

В этой кутерьме Таксон Тей не сразу заметил высокого поджарого человека, одетого во все черное, который неторопливо шагал вдоль вагонов. Черная рубашка военного покроя, обтягивающие брюки, заправленные в начищенные до лакированного блеска сапоги, портупея крест-накрест приковывали внимания своей аномалией аккуратности в разношерстно одетой ватаге налетчиков. Коротко подстриженный ежиком, гладко выбритый, он спокойно, словно прогуливаясь, шагал по кромке насыпи, скучающе постукивая стеком по голенищу. На холеном лице явственно проступали брезгливость и высокомерие. Лишь огромный с тонким длинным стволом револьвер в правой руке портил картину аристократической прогулки.

«Прямо белая косточка голубых кровей, — ошарашено подумал Таксон Тей. — Франт. Но в эти-то времена — откуда?!»

Подойдя к люкс-вагону франт равнодушно скользнул взглядом по Таксону Тею и остановился.

— Отсюда все? — спросил он у увальня с полным безразличием, словно ответ его абсолютно не интересовал.

— А не сезон для толстосумов, вашество! — почему-то радостно гыгыкнул увалень.

— Да, не сезон… — неожиданно согласился франт. Но Таксон Тей почувствовал, что и на это — сезон, не сезон — ему наплевать.

Франт поднял к лицу правую руку и уставился на револьвер, словно недоумевая, каким образом в ней оказалось оружие.

Проводник судорожно глотнул воздух и задышал еще надрывнее. Таксон Тей не понимал испуга проводника. От франта не исходило угрозы. Лишь скука и равнодушие. Таксону Тею ничего не стоило заставить его спрятать револьвер и продолжить высокомерное шествие вдоль состава. Но он не сделал этого.

И поплатился. Он не знал, что убивать можно и со скуки.

— Жаль… — протянул франт и нажал на курок. И прямо в лицо Таксону Тею полыхнуло пламя выстрела.

Проводник екнул, увидев посреди лба своего пассажира маленькую аккуратную дырочку, и мешком осел на землю.

Кажется, впервые за сегодняшний день на лице франта появилась заинтересованность. Он с удивлением уставился на два лежащих тела.

— Поди обмарался по самые уши! — заржал увалень и пнул ногой проводника.

Щека франта дернулась, брезгливость в удвоенной мере, будто компенсируя свое минутное отсутствие, проступила на лице. Он опустил револьвер в кобуру и продолжил свой неторопливый путь вдоль состава.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ровно в 7.30 на дисплее анализатора состава крови возникла бледная парабола инъекции адреналина. По мере своего роста кривая все больше набирала яркости. Достигнув интенсивно-розового цвета, парабола внезапно сломалась и перешла в прямую абсциссу. С заданным опозданием в четыре секунды с плутониевого элемента стал увеличиваться снимаемый потенциал на микропроцессор сердечного клапана. До сих пор равномерные редкие пики на дисплее регистратора сердечной деятельности начали учащаться, нарастая по амплитуде в соответствии с параболой инъекции адреналина. Пороком сердца страдала прабабка Маркстейна по отцовской линии и передала его по наследству всем своим потомкам.

Моросил мелкий дождь пополам с серо-желтой ледяной крупкой — ветер дул со стороны химического предприятия, где водяная морось захватывала пары сернистого ангидрида. Мостовая покрылась пупырчатой стеклоподобной броней, отблескивающей в свете редких фонарей черным металлом. Как всегда по такой погоде паробусы ходили нечасто. Таксон пропустил два, пока, наконец, не втиснулся в третий. Уцепившись за поручень, он повис на подножке.

— Братья и сестры! — возопил он гнусавым голосом служителя культа. Пожалейте раба божьего, сделайте выдох!

Впрочем, милости ожидать не приходилось, и Таксон, поднатужившись, втиснулся в салон. Дверь, чавкнув пневматикой, стала закрываться, и тут сзади пристроился еще один пассажир. Створки с трудом захлопнулись, толпа спружинила, и Таксона прижало спиной к ребристой двери. И он искренне посочувствовал стоящему за ним ступенькой ниже, припечатав своим крестцом его лицо.

В паробусе никак не отреагировали на шутку. Толпа стояла плотным сбитым монолитом; люди сипели, хрипели, но молчали. Попеременно, то в одном конце салона, то в другом кто-либо заходился кашлем — в спертом воздухе салона паробуса висел, перша в горле, терпкий запах разъедаемой сернистой кислотой одежды.

— Вошедшие, оплатите проезд! — заорала кондукторша. Было в ее крике что-то от злорадного: «Ага, попались!»

Таксон собрался полезть в карман, но тут почувствовал, как по бедру мягким, почти неощутимым движением прошлась чья-то рука.

— Ах ты…! — мгновенно вскипел он от негодования и надавил крестцом на голову вора. Но руку из-за тесноты перехватить не успел.

— Эй, полегче… — сдавленно пробулькало из-за спины.

— Полегче?! — завелся Таксон. — Да я тебя, подонок, сквозь двери выдавлю!

Он все-таки перехватил кисть карманника и заломил ему пальцы.

— Ты чо делаешь? — Парень, стоящий впереди, наглым взглядом вперился в Таксона. — Чо человека давишь?

— И ты туда же! — сориентировался Таксон. — На пару шарите?!

Но тут же понял, что ошибся. Интуиция, словно включавшаяся в нем в экстремальных ситуациях, подсказала, что у другой створки двери стоит третий.

— Чо, ввел пару кубиков и разошелся?! — продолжал свое наглый парень. Роль прикрывающего он выполнял четко. — Щас сдадим в околоток, там разберутся, кто здесь шарит!

Толпа в паробусе настороженно молчала. Она знала, чем заканчиваются подобные инциденты. Ее спрессованный монолит дрогнул — все старались оказаться подальше от свары, — и у дверей стало свободней. Ярость схлынула с Таксона. В голове осталась лишь ясная, холодная, расчетливая жестокость.

— Я вас троих, как щенят… — сквозь зубы процедил он, глядя прямо в глаза парню.

Похоже, парень уловил в его глазах эту жестокость. Он сунул руку в карман, но достать ничего не успел. Таксон боднул лбом его в лицо, нос парня хрустнул, кровь брызнула на куртку. Кондукторша истерично закричала, паробус стал резко тормозить, открывая на ходу двери, и дерущихся выбросило на обочину.

Руки карманника Таксон не выпустил. С трудом удержавшись на скользкой мостовой, он так завернул ее, что карманник с воплем крутнулся на месте, и его рука защелкнулась вывихнутым суставом где-то возле лопатки.

Из паробуса выпрыгнул еще кто-то, двери захлопнулись, кондукторша завопила: «Ехай!», — и машина тронулась с места. И Таксон остался один против троих в глухом месте у заброшенного парка. Впрочем, двое были относительно безопасны: одного Таксон держал с заломленной за спину рукой, другой сам держался за сломанный нос. Третьего же, подскочившего сзади, Таксон лягнул каблуком в пах, и тот, охнув и не удержавшись на ногах, скользнул с откоса. О мостовую что-то звякнуло.

— Даже так… — процедил Таксон. Не обращая внимания на сообщника с разбитым носом, он подтолкнул карманника к лестнице с откоса.

— Э, куда? — всполошился вор на ступеньках. — Околоток в другой стороне!

— А нам — туда! — отрезал Таксон.

Он спустился с карманником по ступенькам, перетащил его через подъездные пути к химкомбинату и поволок в парк. Вначале вор отчаянно сопротивлялся, оглашая окрестности то отборным матом, то слезливым визгом с просьбой отпустить, но когда они, спотыкаясь о взорванные корнями деревьев куски асфальта бывшей аллеи, углубились в чащу, он вдруг перешел к угрозам.

«Услышал то, что я давно вычислил, — понял Таксон. — Пора».

— Вот здесь и будем лясы тачать, — проговорил он, останавливаясь у покосившегося, насквозь проржавевшего фонарного столба. («И как он еще не упал, — отстранено пронеслась мысль, — ведь одна труха…»)

— Да, здесь, — сипло сказала выросшая за спиной тень. — Только говорить буду я.

— Это сколько угодно, — согласился Таксон и резко развернулся вместе с карманником к третьему сообщнику, действия которого предугадал еще спускаясь по лестнице. И почувствовал, как дрогнуло тело вора, насадившись на лезвие ножа. Тогда Таксон отпустил его руку, выхватил из-под мышки пистолет и выстрелил через голову оседающего карманника в лицо нападавшему.

— А-а! — дико закричал чуть в стороне вор с переломанным носом и стал в панике ломиться сквозь кусты к дороге.

Таксон хладнокровно выстрелил ему в спину.

— Тремя мразями меньше… — спокойно констатировал он, пряча пистолет. Двое были мертвы, третий, с ножом в брюшине, лежал тихо, боясь пошевелиться. Он понял, на кого они напоролись.

«Жил шакалом и подохнешь собакой», — подумал Таксон, перешагивая через него. Жить карманнику оставалось недолго — не более получаса.

И тогда сзади мягко, поддерживаемый ветвями, рухнул фонарный столб, расплющившись по земле ровной дорожкой ржавчины. Наконец-то он не выдержал.

Лед, сковавший рассудок, начал постепенно таять, расплывалась четкость восприятия, и, когда Таксон выбрался из парка, он уже не видел в ночи ни зги.

На трассе он сел в паробус, идущий в обратную сторону, и поехал на работу кружным путем. Опоздал почти на час. Кроме того, остановка этого маршрута располагалась на параллельной улице, и пришлось месить грязь, пробираясь через квартал заброшенных девятиэтажек. Впрочем, не совсем заброшенных. Когда отключили газ и отопление, на первых этажах жильцы остались. Соорудили в квартирах печурки, вырубили окрест деревья на дрова и кое-как перебивались зимами. Хорошо, электричество редко, с перебоями, но подавали. Гидроэлектростанции еще работали, чего нельзя было сказать о котельной в центре следующего квартала, куда и шел Таксон. Здесь находился пункт кабельного телевидения, где он работал. Смешно, но телевидение в стране функционировало. И когда отключали электричество, жильцы садились на самодельные велогенераторы, крутили педали и с неуемной ностальгией смотрели фильмы Золотого Века, когда были и газ, и вода, и еще много такого, о чем уже не помнили, и о назначении которого на следующий день ожесточенно, до хрипоты, спорили, доказывая друг другу свою правоту. До следующего фильма.

— Оп'адывашь, — обиженно встретил его Андрик, когда Таксон открыл дверь. Андрик исполнял роль вахтера, сидел в прихожей за старинным конторским столом и от нечего делать чистил ногти длинным узким ножом, выточенным из куска арматуры. Одна рука его была трехпалой, другая четырех. Керосиновая лампа тускло освещала несуразную фигуру, словно состоящую только из углов, и все его движения были такими же угловатыми, резкими, как бы разложенными в пространстве по векторам. Видимая несуразность телодвижений вызывала у постороннего обманчивую уверенность в его физической неполноценности. И напрасно. В бою Андрик обладал феноменальной реакцией. Когда он дрался, человеческий глаз был не в состоянии уловить перемещений его тела.

— Привет, — буркнул Таксон.

— П'ивет, — осветился дебильной радостью Андрик. — Су'огат бушь? — Он достал из-под стола чайник без носика. — Го'ячий!

Его плоское безобразное лицо, практически безносое, с одной вздрагивающей ноздрей посреди и навечно застывшим приоткрытым ртом родился он с нижней челюстью, намертво сросшейся с черепом, — производило впечатление театральной маски. Лишь глаза жили.

— Спасибо, нет, — отказался Таксон. — Меня кто-нибудь спрашивал?

Андрик обиженно засопел. Скучно ему было сидеть в одиночестве.

— Пет'ус тебя ис'ал.

— Случилось что? — спросил Таксон.

— Не с'аю. У меня в'е с'о'ойно.

— И отлично, — подбодрил его Таксон.

Не умел Андрик обижаться надолго. Стоило приветливо улыбнуться, как он сразу отходил. Имей он возможность улыбаться, рот бы его сейчас растянулся до ушей.

— У меня в'ег'а тип-топ! — самодовольно подтвердил он. Лицо просто лучилось собачьей преданностью. Так и хотелось подойти к нему и ободряюще потрепать по шевелюре. Но делать этого не следовало. Андрик не выносил жалости. Странное, несогласуемое сочетание готовности услужить, быть кому-то полезным и гипертрофированного болезненного достоинства единственных черт его характера — бросало настроение Андрика из крайности в крайность.

Таксон подмигнул Андрику и сунулся было в аппаратную, но Андрик остановил его.

— Он в коте'ной.

Дверь в котельную напоминала люк бомбоубежища. Таксон попытался повернуть штурвал, но он, как и положено, не поддался. Тогда Таксон достал из кармана ключ и постучал условным стуком: три удара и царапина по бугристой поверхности двери. Через некоторое время послышался щелчок разблокировки штурвала, он завращался, и дверь медленно распахнулась. На пороге стоял Петруз.

— Привет, — кивнул Таксон.

Петруз не ответил. Молча окинул взглядом фигуру Таксона, затем посторонился.

— Проходи.

Лицо его не обещало ничего хорошего.

В огромном зале котельной было сыро, холодно и темно. Только из дальнего угла струился рассеянный свет, оконтуривая ряд огромных, давно мертвых котлов, да в титане у стены сквозь заслонку мерцал огонь. Здесь кипятили воду для суррогата.

Петруз тщательно запер дверь, заблокировал штурвал.

— Ты, — утвердительно сказал он.

— Я, — согласился Таксон.

Петруз хмыкнул.

— Я имею в виду троих карманников в парке.

— Я — тоже.

Петруз повозился в темноте у стеллажа и швырнул под ноги Таксону пару стоптанных ботинок.

— Переобувайся.

— Уже оповестили? — спросил Таксон и стал безропотно переобуваться. Мои были покрепче, — пожалел он снятые ботинки.

— Информацию по ретрансляционному телевидению дали пятнадцать минут назад, — бесстрастно проговорил Петруз, бросая ботинки Таксона в топку титана и опуская заслонку.

— Останься лежать там я, так быстро бы не сообщили, — недовольно проворчал Таксон.

По центурским сводкам в городе за день совершалось более сотни ограблений, двадцати убийств и изнасилований, пять-шесть групповых драк между молодежными бандами. И чтобы попасть в новости РТВ, требовалось что-нибудь неординарное.

Петруз повернул лицо к Таксону.

— Даны приметы и объявлен розыск.

Таксон присвистнул.

— По-твоему, они начали охоту?

— А по-твоему? — Петруз требовательно смотрел в лицо Таксону.

— По-моему, они ведут ее давно.

— Да. Но до сих пор особых примет они не имели.

— Ты, как всегда, прав. Но мне-то что нужно было делать? Идти под нож?

— Не светиться! — гаркнул Петруз. — Идем.

В дальнем углу котельной в маленькой деревянной пристройке с не застекленным окном и без дверей сидело шесть человек. На столе стояла керосиновая лампа, лежали остатки нехитрой трапезы, а люди приглушенно спорили о баллистическом наведении кассетных ракет.

«Значит, достал таки Жолис кассету, — удовлетворенно отметил про себя Таксон, ухватив нить спора. — Наконец-то будет настоящее дело».

— Технарь, — проговорил Петруз, подходя к проему двери, — поменяй Таксону пушку.

Крайний слева коротышка, чуть ли не по глаза покрытый коростой псориаза, восхищенно уставился на Таксона.

— Так это все-таки ты! Ну, молоток! — воскликнул он, принимая у Таксона пистолет. Сидевшие за столом одобрительно загудели.

— В следующий раз я таким «молоткам» головы буду откручивать! — резко осадил Петруз. — Эту пушку к засвеченному оружию не класть и никому не выдавать. Трассологи в центурии хорошие — пусть думают, что к нам это дело отношения не имеет.

— Да ладно, тебе, знаем. Не пальцем деланы, — скривился Технарь и протянул Таксону другой пистолет. — Возьми мой. Чистенький.

Таксон опустил пистолет в карман и пошел вслед за махнувшим ему рукой Петрузом. Хотя с большим бы удовольствием ввязался в спор — акцию против губернского муниципалитета готовили давно, и дело было только за кассетными ракетами.

В аппаратной, маленькой комнате с зарешеченным окном, перед включенным видеомонитором сидел Никифр. Точнее, полулежал в кресле, уперши непомерно длинные ноги в блок усилителя. Попыхивая самокруткой, он прихлебывал из кружки суррогат и откровенно веселился. На экране видеомонитора смазливая девица перебирала на стеллаже супермаркета какие-то яркие коробки. Она никак не могла определить, что ей взять на сегодняшнюю вечеринку.

— Во, кобылка дает! — Никифр обернулся на звук открываемой двери и кивнул в сторону видеомонитора. — Мороженая отбивная ее не устраивает. А внучка ее сейчас, если на праздник собачатины с душком достанет, небось, хрумает так, что за ушами трещит!

— Смена, — сказал Петруз.

Никифр недоуменно выпучил глаза.

— Тебя здесь не было, — продолжил Петруз. — Весь вечер сегодня дежурил Таксон.

— Ага, — растерянно пробормотал Никифр, снял с усилителя ноги и выпрямился в кресле. Если полулежа его фигура почти ничем не отличалась от человеческой, то сидя он напоминал паука из-за несоразмерно короткого туловища и длинных рук и ног, имевших по два локтевых и коленных сустава. Чтобы скрыть свое уродство, он даже летом носил широкий длинный плащ-балахон, а руки, почти достигавшие земли, по вторые локти прятал в бездонные карманы.

— Ты? — спросил он Таксона, наконец поняв, в чем дело.

— Он, он, — поморщился Петруз. — Но повторять его «геройство» не советую. Дуй отсюда.

Никифр встал и запахнул полы плаща. Так он ничем не отличался от обыкновенного человека. Но в деле он обычно сидел за рулем и из машины не высовывался. Слишком неуклюжим выглядел в бою, зато за рулем равных ему не было.

— Счастливо отдежурить, — подмигнул он Таксону и вручил видеокассету. — Здесь о тебе. Прокрутишь на досуге.

Петруз промолчал, но, когда дверь за Никифром закрылась, поправил:

— Не на досуге. Пустишь ее по каналу между сеансами.

По распоряжению губернского муниципалитета все пункты кабельного телевидения в перерывах между фильмами обязывались передавать сводки новостей ретрансляционной станции. Большинство пунктов распоряжение игнорировало, но Петруз свято соблюдал принцип «не светиться», и везде, где только можно, подчеркивал свою лояльность властям.

На экране тем временем вполне пристойная вечеринка завершилась примирением героини со своим избранником, и долгий поцелуй венчал фильм традиционным хэппи эндом, сулящим столь же долгую и счастливую жизнь.

Таксон поменял кассету и бросил косой взгляд на Петруза. Тот, устроившись на столе, качал ногой и насуплено смотрел на видеомонитор. Словно не одобрял все, что творилось на экране. Можно было подумать, что современный мир ему более по душе.

Новости РТВ начались еженедельной речью Президента. Несмотря на свои девяносто восемь, Президент выглядел живчиком. Начав пятьдесят лет назад знаменитую перелицовку общества, он до сих пор ее успешно продолжал. Блестя аристократической лысиной и проникая в душу болящими за свой народ глазами, он в очередной раз поведал миру об общечеловеческих ценностях, к которым он ведет народ, и о том, насколько этот путь многотруден. И хотя общечеловеческие ценности он не конкретизировал, цели для него были ясны, дорога светла и альтернативы им не было.

После речи Президента пошла официальная хроника. В парламенте шли ожесточенные дебаты о признании статутов Лиги сексуальных меньшинств и Свободной хартии эксгибиционистов как двух официальных партий с правом выдвижения кандидатов в парламент. Дебаты продолжались почти полгода, но приближения консенсуса пока не ощущалось. Наоборот, парламент все более поляризовался, разделяясь на две практически равные половины. Особенно рьяно против официальных статусов выступали представительницы Женского союза профессиональной любви, мотивируя свое «нет» тем, что подобные объединения базируются не на профессиональной основе или в соответствии со своими убеждениями, как все другие партии, а на физиологических особенностях своих членов. Поэтому предоставление официоза данным союзам, по их мнению, равносильно признанию партий расистской направленности.

Затем последовал калейдоскоп событий в стране, представлявший собой окрошку, трудно перевариваемую рассудком.

В городе Кряже бастовали рудокопы государственных копей, недовольные низким коэффициентом повышения зарплаты, не поспевающим за ростом инфляции. Руда в копях давно кончилась, рудокопы «лопатили» породу, живя на государственной дотации, но свои права «качали» исправно. Плавильщики из Чавунска выражали им гневный коллективный протест, так как прекращение работ рудокопов вело к снижению поставок из Кряжа металлолома изношенного шахтного оборудования, что, естественно, сказывалось уже на зарплате плавильщиков.

В роддоме Зачатьева зарегистрировано появление на свет двоякодышащего младенца. На экране счастливая мать, сидя в ванне, кормила третьей надпупковой грудью новорожденного человека-амфибию. Рядом с ванной, застенчиво улыбаясь в телекамеру, стоял муж. Сконфуженный знаками внимания центрального телевидения, он растерянно поглаживал свою чешуйчатую шевелюру и только поддакивал словопению телекорреспондента.

В Пищеводске соревнование камнеедов закончилось победой столичного спортсмена, осилившего двенадцать килограммов гранулированного известняка. Победитель дал интервью, через слово прикладываясь к бутылке с пятипроцентной соляной кислотой и отрыгивая в микрофон углекислым газом. Он посвятил свою победу лидеру партии Национального возрождения и выразил соболезнование двум женам сильнейшего соперника, скончавшегося на одиннадцатом килограмме от разрыва кишечника из-за непроходимости газов.

Дали также новости из Соединенных Федераций Забугорья, показав офис бюро ликвидации, где занимались устранением не прошедших медицинский тест на генетическое соответствие узаконенному статуту, а также сафари с пулеметами в пустыне Браскана на ящероидных мутантов одичавших коров. Дипломатические отношения, в начале перелицовки Республиканства чуть ли не приведшие к братанию народов, уже лет тридцать были разорваны, и новости из Забугорья сейчас вылавливались из эфира. Основательно препарированные, они сопровождались гневным голосом диктора, обвинявшим забугорцев в антигуманизме, чуждом республиканскому народу.

Все информационные сообщения перемежались рекламой товарной биржи, предлагавшей широчайший ассортимент товаров от брикетов быстро разваривающегося высококалорийного супа, вырабатываемого из донного ила общебиологических отстойников, до мембранных контрацептивов многоразового пользования, не требующих стирки.

Наконец местное РТВ вклинилось со своими событиями. Губернский муниципалитет утвердил подушный налог за пользование общественными туалетами, поскольку начавшая взиматься полгода назад плата за их посещение отпугнула жителей, что привело к ухудшению санитарного состояния улиц и подворий. Одновременно на заседании муниципалитета рассматривался вопрос о расширении круга лиц, пользующихся бесплатным проездом в общественном транспорте. К уже имеющим эти льготы работникам муниципалитета и центурии были подключены престарелые, достигшие девяностопятилетнего возраста, а также обоюдобезногие калеки, получившие травмы на производстве. Проект постановления о включении в список на льготы одноногих лиц, а также лиц, получивших аналогичные травмы в бытовых условиях или с врожденным безножием, был забаллотирован и передан в подкомиссию социальной справедливости на доработку.

Центурскую сводку дали только в конце блока новостей. Миловидная дикторша, которой впору было рекламировать нательное белье, если бы она умела улыбаться и строить глазки, суконным языком поведала об убийстве в городском парке трех членов воровского цеха «ночной гвардии». По мнению центурии трое убитых были застрелены членами другой банды, претендующей на господство в этом околотке. Дикторша описала приметы одного из подозреваемых, а затем показала его фоторобот.

Увидев фоторобот на себя Таксон не удержался и хмыкнул.

— Доволен? — желчно осведомился Петруз.

Таксон пожал плечами.

— По такому фотороботу им нужно искать меня в гробу.

— Не понял? — поднял бровь Петруз.

— Здесь я больше похож на хлюпика, шарившего по моим карманам.

На скулах Петруза вздулись желваки.

— Идиот! — прошипел он. — Чему радуешься?! Думаешь, в центурии нет фотографий трупов?

Таксон смешался. Кажется, здесь интуиция подвела его.

— Плевать в центурии хотели на распри ночной гвардии. Там о них и так все знают — половина центурии на содержании цеха. Им нужна наша группа!

— Тогда зачем этот фоторобот?

— А чтобы тебя, болван, успокоить! Ты…

Тираду Петруза оборвал зуммер интеркома.

— Да? — включил динамик Петруз.

— Пет'ус? — спросил голос Андрика.

— Слушаю.

— Тебя 'ут какой-то цен'ур с'ашиват.

— Я что, сильно нужен?

— Угу.

Петруз помолчал, выразительно смотря на Таксона.

— Ладно, давай его сюда.

— Мне исчезнуть? — спросил Таксон, когда Петруз отключил интерком.

— Сиди! Если по твою душу — прочитаем по его реакции. Такого хода они от нас не ждут.

Дверь распахнулась, и в комнату вразвалочку, по-хозяйски, вошел пухлый, небольшого роста центур в форме лейб-поручика. Был он молод, но набрякшее, багровое лицо говорило о том, что кое-что от запретного плода в жизни ему перепало и даже пресытило.

Надменным взглядом обведя комнату, центур уставился на сидящего в кресле Таксона и спросил:

— Ты — Петруз?

— Я, — мрачно отозвался со стола Петруз. Правая нога его снова закачалась, а левую он поставил на пол в твердый упор. Из такого положения получался жестокий, неожиданный удар, способный сломать челюсть.

Таксон встал и сменил кассету в видеоприемнике.

Центур перевел взгляд на Петруза, икнул.

— Нормально.

Дохнув на Таксона перегаром, он отстранил его плечом и плюхнулся в кресло.

— Ниче живете…

Он снова посмотрел вокруг и, увидев кружку Никифра, сунул в нее нос.

— Фи, суррогат… — протянул разочарованно.

— Что надо? — грубо осадил Петруз.

— Пойла надо! — нагло заявил центур.

— Может, и кобылку предоставить?

Нижняя губа центура чванливо отвисла.

— Не гоношись, парень! — гаркнул он Петрузу, который годился ему в отцы. — Я от Вочека, за мздой. Так что, наливай.

— Ах, от Вочека… — Петруз встал и подошел к центуру. — Такого гостя уважим.

Коротким резким ударом в нос он опрокинул центура вместе с креслом. Описав сапогами широкую дугу в воздухе, лейб-поручик растянулся на полу. Петруз поднял его за шиворот.

— Еще уважить?

Центур обалдело смотрел в пространство. Похоже, удар вышиб из него остатки мозгов, и он не понимал, что от него хотят. Руки плетьми висели вдоль тела, и он даже не делал попытки вытереть с лица кровь.

Петруз вытащил из его кобуры пистолет, швырнул в угол и поволок незадачливого мздоимца к выходу. Андрик, наблюдавший всю сцену через приоткрытую дверь, бросился помогать.

— Будет ломиться назад, — спокойно сказал Петруз, — пристрели.

В глазах Андрика блеснул огонек.

— Может, с'шас? — прямо-таки загорелся он.

— Сделаешь, как я сказал, — остудил Петруз. Пинком в зад он столкнул лейб-поручика с крыльца в грязь и запер дверь.

Андрик недовольно крякнул и принялся нервно колесить по прихожей своей странной, подпрыгивающей походкой. Косясь на дверь, как хорошо вышколенный пес. Но, видимо, последние слова дошли до лейб-поручика, и назад он не сунулся.

Петруз возвратился в аппаратную и закрыл дверь.

— Подождем, — коротко бросил он, снова взгромождаясь на стол. На Таксона он принципиально не смотрел, вперившись в экран, по которому ползли титры фильма доперелицовочного времени.

— Не веришь? — спросил Таксон.

— Я не гадалка, — жестко отрубил Петруз, — и в игры «верю — не верю» не играю. Мое кредо: трезвый расчет, а не наитие. Иначе я давно бы сгнил в Северной Пустоши.

Таксон промолчал, поднял кресло и сел. Возразить было нечего. Петруз был идейным борцом. И бескорыстным. Никогда он не приближался к руководству каких-либо партий, хотя попеременно и состоял в боевиках почти всех оппозиционеров. Детство свое он встретил на баррикадах новодемократов, когда одряхлевшая клика республиканцев попыталась свергнуть Президента и восстановить свой режим. Тогда новодемократы победили, хоть и вышли с голыми руками против танков. Юность он провел уже на баррикадах соцнародников. Они тоже вышли с голыми руками против танков, но потерпели поражение, потому что танки новодемократической власти уже стреляли. Когда к власти все же пришли соцнародники, он ушел к постреспубликанцам, затем, при очередной смене правительства, — к демосоциалистам.

Всю свою жизнь Петруз находился в оппозиции. Он по-прежнему свято верил в лозунги о счастье, свободе, равенстве, благоденствии и процветании, но теперь к обещаниям этих свобод оппозиционными партиями, рвущимися к власти, уже относился скептически и брал в руки оружие не ЗА тех, кто пробивал себе дорогу наверх, а ПРОТИВ стоящих у руля государства. Раз десять он оказывался за решеткой, как антигосударственный элемент, и столько же раз выходил на свободу как герой сопротивления очередному свергнутому деспотическому режиму. Петруз словно олицетворял собой антипода Президента, который приветствовал любую новую власть, твердя, что это хорошо, что именно так демократия ширится и процветает, что именно такими путями и должна идти Перелицовка общества, и что именно так он ее и намечал, и что это есть благо. И все же, лет пять назад, поняв, что, каждый раз, уходя в подполье или поднимаясь на баррикады, он является лишь пешкой в грязных политических игрищах, Петруз покинул Столицу, уехал в провинцию, осел в губернском городе Бассграде, где организовал свою группу боевиков. Разуверившись в чистоте помыслов очередных претендентов на престольную власть и придя к неутешительному выводу, что сменой правительства святых истин не достигнешь, он занялся установлением справедливости, как сам ее понимал, снизу.

«Свинью нельзя научить вытирать рыло салфеткой после еды, горько сказал он как-то Таксону, — но чистить свинарник просто необходимо». И он занялся чисткой. Искушенный в политике, он пришел к выводу, что изменить человека к лучшему можно только воспитанием нового поколения на святых истинах, но, не видя силы, способной на это — слишком уж низменными устремлениями руководствовались все партии, рвущиеся к власти, — Петруз обратился к откровенному экстремизму. Прекрасно сознавая, что не в его силах изменить мораль общества, он занялся единственным делом, которое умел, определив себя на роль биологического санитара в экологической нише человека. Чистку общественного дна от отребья общества — карманников, сутенеров, торговцев наркотиками, рэкетиров — он вел жестко и беспощадно. Вот уже пять лет существовала его группа под прикрытием пункта кабельного телевидения и, благодаря четкой организации акций, железной дисциплине, до сих пор не вызывала подозрений в центурии, хотя поиски «чистильщиков», как называли группу в городе, велись весьма интенсивно. Досаждала она мафиозным образованьям как преступного мира, так и власть предержащим. Просто костью в горле стояла.

Телефон зазвонил через полчаса. Таксон протянул было руку к трубке, но Петруз жестом остановил его. Встал со стола, неторопливо подошел к телефону, переждал несколько звонков и только затем снял трубку. Таксон предусмотрительно убрал звук на мониторе.

— Петруз? — спросили по телефону.

— Да, — спокойно ответил тот и включил селектор, чтобы и Таксон слышал разговор.

— Вочек говорит. Что ж это ты, милый, моих людей так принимаешь?

— Это каких людей?

— Шибздика из себя не строй! — гаркнул в трубку Вочек. — Приходил к тебе сегодня центур?

— Приходил. Но на нем не было написано, что он твой человечек.

— Но он тебе, милый, это сказал?

— Сказал. Я тоже могу сказать, что я твой незаконнорожденный сын.

— Гы, — послышалось из трубки. — Веселый ты человек, Петруз. Но ведешь себя нехорошо. Ай, нехорошо, милый…

— Почему нехорошо? Наш с тобой день — послезавтра. И если бы сегодня от тебя пришел человек, которого я знаю, то поступил бы так же.

— Смотрю, ты моим людям не доверяешь?

— У меня договор с тобой, а не с твоими людьми. И я не хочу, заплатив мзду сегодня, платить ее еще раз послезавтра.

— Гы-гы! — довольно хохотнул Вочек. — С каждым разом, милый, ты мне все больше нравишься…

В трубке послышались гудки отбоя.

— Жаба, — спокойно констатировал Петруз.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Статс-лейнант Геннад не любил своего непосредственного начальника. Гросс-каптейн Дислав держал подчиненных на расстоянии, попыток сблизиться не предпринимал даже по работе, всегда был сух, корректен, требователен, действия своих сотрудников предвидел на три шага вперед. Удивительно, но своего превосходства при этом никогда не выказывал. Было в гросс-каптейне что-то от бесстрастной машины, поэтому за его спиной никто не злословил, но и любовью он не пользовался. Безмерная эрудиция, которую он никогда не выставлял напоказ, но которая исподволь непременно проявлялась при обсуждении дел, подавляла. И, хотя он всегда давал лишь общие указания, чувствовалось, что видит он гораздо дальше, а своими рекомендациями только ориентирует сотрудников в нужном направлении, уже известном ему до конца пути. Поэтому, когда он появлялся в кабинете статс-лейнанта, подсознательное понимание превосходства интеллекта гросс-каптейна над его собственным полностью выбивало Геннада из колеи, хотя среди оперативников он слыл одним из лучших.

На этот раз появление гросс-каптейна Геннад почувствовал за мгновение до того, как открылась дверь, и в проеме показалась сухопарая фигура начальника. Геннад поспешно вскочил, по-уставному дернув подбородком. Ладони у него вспотели.

«Пять лет в Управлении, а перед ним — как новобранец», — сумбурно пронеслось в голове. Еще на первом месяце работы к нему в кабинет для знакомства с новичком заглянул начальник Управления титул-генрал Васелс. «Что вы, право, — пожурил он Геннада, когда тот точно так же вскочил перед ним, — у нас здесь не казарма…» С тех пор у них с титул-генралом установились отечески-сыновьи отношения: Васелс изредка заходил в кабинет попить суррогата и послушать новые анекдоты, поставляемые подследственными. Даже раза три приглашал к себе домой. С начальником же отдела Диславлом такие отношения были немыслимы, хотя Геннад и понимал, что, останься он сейчас сидеть на месте, гросс-каптейн не сделал бы никакого замечания. И, тем не менее, словно пружина подбрасывала его со стула всякий раз, когда появлялся непосредственный начальник. Ситуация, в которой он может просто поднять голову от документов и кивнуть входящему гросс-каптейну, представлялась Геннаду несуразной до абсурда.

— День славный, статс-лейнант, — поздоровался Диславл. Взгляд его зимних голубых глаз, казалось, спокойно проникал в сознание Геннада. Возникало неприятное чувство, что этот человек знает о нем все: его достоинства и недостатки, промахи и удачи, — но при этом не проявляет ни симпатии, ни антипатии.

— Славный день, — эхом отозвался Геннад. Почему-то, только здороваясь с гросс-каптейном, он невольно отмечал нелепость укоренившегося древнего приветствия. При встречах с Диславлом настроение у Геннада становилось пасмурным.

— Садитесь, статс-лейнант, — предложил гросс-каптейн, устраиваясь на стуле напротив. — Чем сейчас занимаетесь?

— Делом шоу-бизнеса Рениты.

Геннад мог поклясться, что гросс-каптейн Диславл знает не только на каком этапе расследования он сейчас находится, но и какую страницу и строчку дела перечитывал минуту назад. Ощущая себя полным болваном, Геннад стал сбивчиво докладывать ход следствия.

— Понятно, — оборвал его где-то посередине Диславл. — Вы хорошо поработали и, как понимаю, близки к завершению дела. К сожалению, вынужден отстранить вас от следствия.

Он положил на стол тоненькую папочку.

— Займитесь этим человеком. Вы должны мне его найти.

Он снова заглянул в глаза Геннаду, и опять сознание статс-лейнанта обдало морозом славного зимнего дня.

— Только найти, — уточнил Диславл, вставая. И уже от двери сказал:

— Дело Рениты передайте лейнанту Лексу. Свою группу тоже.

И вышел.

Геннад запоздало вскочил и чертыхнулся. Этого можно было уже не делать — дверь за Диславлом закрылась. Чтобы привести в порядок мысли, Геннад прошелся по кабинету, вскипятил суррогату, хлебнул. В сейфе стояла фляжка очищенного денатурата, но приложиться к ней не рискнул — рабочий день только начинался. Геннад допил суррогат, затем, косясь на папку, собрал бумаги дела Рениты и отнес их в кабинет лейнанта Лекса.

Вернувшись, решительно сел за стол и пододвинул к себе папку. На ней стояло личное клише гросс-каптейна — значит, дело чисто конфиденциальное и о нем не имел права знать никто, в том числе и титул-генрал. Что ж, не впервой. Приходилось Геннаду заниматься «конфидентками», как их называли в Управлении, Диславла, но удовлетворения ему, как оперативному работнику, они не приносили. Такие дела заставляли статс-лейнанта чувствовать себя мальчиком на побегушках, собирающим отрывочную, зачастую не связанную между собой информацию, в аналитическую обработку которой его уже не посвящали.

В папке находились три листка, фотография судмедэкспертизы какого-то мертвеца и флюоритовая пластинка с отпечатками пальцев. Пластинка вызвала у Геннада легкое недоумение — такими пользовались лет сорок назад. Он отложил фотографию и пластинку в сторону и стал знакомиться со стандартным бланком описания личности.

«Имя — Таксон (предположительно). Год рождения — ? Место рождения — ? (Графы же о национальности, образовании, местах работы, родителях, семейном положении вообще были девственно чисты.)

Приметы: рост — средний (12,4 дланей). Худощав. Лицо овальное, нос прямой, глаза серые, волосы густые, темные. Особых примет нет. Фотография прилагается».

И все.

Геннад взял фотографию и тупо уставился на изображение мертвеца. Вот оно — овальное лицо, прямой нос, темные волосы. Глаза, правда, закрыты. И дырка посреди лба. Ничего себе — особых примет нет!

На всякий случай потряс оставшиеся два листка, но другого снимка оттуда не выпало, и тогда он стал их просматривать. Это был двухстраничный отчет о происшествии. После стандартной «шапки» отчета, уведомляющей, что он составлен региональным отделом по борьбе с организованной преступностью губернского города Бессграда, сообщалось, что «34-го дня летней гекатоды сего года (почти полгода назад, отметил Геннад) на поезд, следовавший по маршруту Теплые Воды — Столица, на перегоне Антракс — Соляные Столбы совершено нападение банды анархо-фундаменталистов Черного Аристократа. Состав разграблен, среди пассажиров имеются раненые (36 человек) и убитые (8 человек). Пострадавшие доставлены в окружную лечебницу города Бассграда. Искомое лицо обнаружено среди убитых (фотография высылается). К сожалению, труп отправить в Столицу не представляется возможным, поскольку он исчез из морга при весьма странных обстоятельствах. По сообщению дежурных патологоанатома и санитара, в ночь с 37-го по 38-ое летней гекатоды покойник самостоятельно вышел из ледника и, не обращая ни на кого внимания, направился к выходу. На требования санитара остановиться и вернуться на место реагировал бегством. Заключенные под стражу дежурные работники морга при форсированном допросе своих ранних показаний не изменили. Следствие по обнаружению трупа или его следов результатов не дало».

«Веселенькое дельце!» — подумал Геннад. Кого-кого, а покойников, тем более, ходячих, ему разыскивать не приходилось. Он представил себе ситуацию: выходящего из ледника покойника с дыркой во лбу, и истерический крик санитара: «Стой! Ты куда?! А ну ляг на место!» — и усмехнулся. «Реагировал бегством» — это хорошо сказано. Он еще раз перечитал отчет и поморщился. Исполнительность провинциальных центурий при запросе из Управления порой доходила до идиотизма. Это же надо — форсированный допрос свидетелей! после которого существует лишь два пути. Либо в инвалиды, либо в морг, но уже в качестве клиентов. Такой допрос не могла оправдать даже версия о том, что предполагаемые преступники пропустили труп через мясорубку, а фаршем начиняли пирожки — к сожалению, случаи каннибализма и некрофагии в провинции не были редкостью.

Уцепиться в отчете было не за что, поэтому Геннад обратился к единственной ниточке: ориентировке Управления на розыск. Он прикинул число, каким могла быть отправлена ориентировка — где-то после 34-го, но не позже 44-го летней гекатоды (неопознанные трупы содержатся в морге не более 10 дней), — и ввел запрос в компьютер. Ориентировка оказалась разосланной 37-го числа квадруплексом в четыре города: Крейдяное, Пограничье, Бассград и Станполь. Текст ее ничем не отличался от ориентировки в личном деле разыскиваемого, за исключением указания предположительного имени. Зато снимок прилагался другой: моложавый человек лет тридцати пяти, на этот раз без дырки в голове, в старомодном пиджаке и при галстуке. С тем же эффектом он мог сняться в латах и кирасе — они смотрелись бы не менее архаично.

Геннад ввел запрос на идентификацию фотографии, однако в банке данных этой информации не оказалось. Тогда без всякой надежды на успех он ввел запрос на имя Таксон и минут через десять к своему удивлению увидел высветившуюся на дисплее первую страницу досье. Запрошенный Таксон родился в 51-ом году Республиканства, был ученым-физиком, принимал активное участие в политической жизни начала Перелицовки (тогда на него и завели досье в Управлении), но затем, разочаровавшись в своих попытках переустроить мир, вернулся в науку. Здесь его успехи оказались более значительными. Его работа «Теоретическое обоснование прозрачности кристаллических диамагнетиков» вошла в основы современной физики. Судя по отсутствию штампа о смерти в досье, отец теории прозрачности (сдачу зачета по курсу которой в колледже Геннад вспомнил с содроганием) находился в полном здравии, хотя ему и перевалило за восемьдесят лет.

Конечно, лейб-физик, удостоенный столь высокого звания гонорис кауза, не имел никакого отношения к разыскиваемому, но других Таксонов в банке данных системы не оказалось, да и это досье, судя по времени поиска, компьютер извлек из архива. По инерции Геннад запросил фотографию лейб-физика… И замер в изумлении. С экрана на него высветилось лицо моложавого человека в пиджаке и галстуке, объявленного в ориентировке на розыск. Первой мыслью Геннада после испытанного шока была мысль о сбое в системе. Но повторное сличение фотографий из досье и ориентировки отвергло версию об ошибке, в то же время подтвердив идентичность снимков. Видно, фотографию на ориентировку взяли из досье.

Известие о том, что гоняться придется не только за покойником с дыркой во лбу, но и за пришельцем из прошлого, окончательно пришибло Геннада. Ну и ребус задал ему гросс-каптейн! Он нашел в досье адрес лейб-физика (где-то на окраине Столицы, на Околичной заставе) и вызвал по телефону центурию заставы. Оттуда его переправили в околоток, где Геннад и получил информацию о Таксоне. Околоточный, судя по голосу, развязный, самодовольный тип, хорошо знал лейб-физика. Он говорил исключительно на сленге и, похоже, не имел представления о нормальном человеческом языке. По его словам, Таксон был выжившим из… стариком, которому все по…, поэтому и околоточному на него… Оказывается, этот старый… положил… на переоформление своего допуска на привилегии, и околоточный, как последний…, должен был… за стариком, чтобы… заявление на переоформление. Скорее бы этот… уже…, чтобы свет белый без него… стал. Геннад корректно поинтересовался, есть ли фотография на новом допуске, и, получив утвердительный ответ, приказал, что если… (то есть, околоточный) и мать его хотят по-прежнему, чтобы он… околоточным, то этот снимок должен через полчаса… в Управлении и… на столе в его, Геннада, кабинете. Иначе… (околоточному), тот самый свет белый… с овчинку… и матери его.

Такой приказ оказал действие. Уже через треть часа запыхавшийся нарочный доставил Геннаду фотографию лысого старика с ехидным прищуром маленьких глаз и сложенными в брезгливую улыбку губами. Несмотря на последнее, старик вызывал симпатию.

«Мат и диамат всегда были движущей силой нашего общества», усмехнулся про себя Геннад, оценивая скорость, с которой нарочный мчался на мотоциклете с дальней заставы. Он подписал нарочному пропуск и снова посмотрел на снимок. Сходство с разыскиваемым было несомненным, несмотря на разницу в возрасте.

«Живчик», — отметил Геннад с завистью и подумал, что если ему сподобится дожить до таких преклонных лет, вряд ли он сумеет сохранить столь ироническое отношение к жизни и ясность мысли, которые читались на лице старика.

Не успел нарочный закрыть за собой дверь, как она снова распахнулась, и в кабинет вошла секретарша Диславла. Сухопарая жердь с зацементированным косметикой лицом вымершей болотной цапли. «Циркуль Диславла» — называли ее за глаза в Управлении. Что поделаешь, если симпатичные женщины любой работе предпочитали жизнь вольных кобылок.

— Вам командировка, — голосом, полным презрения ко всем мужчинам мира, отчеканила она. — Распишитесь.

Буквально с первых дней своей работы общение с секретаршей Диславла приучило Геннада бесстрастно принимать от нее любые бумаги. Ибо стоило задать вопрос или хотя бы выразить удивление на лице, как секретарша язвительно начинала проходиться по служебной квалификации сотрудников мужского пола. А связать работу сотрудника с природой ему данным естеством обиженная жизнью женщина умела виртуозно. Поэтому Геннад молча, с каменным лицом, расписался в получении и, только когда «Циркуль Диславла» вышла, посмотрел командировку.

«Без меня меня женили», — подумал он, прочитав, что ехать придется в Бассград. К командировке была подколота броня на поезд в люкс-вагон. Геннад посмотрел на время: поезд отходил через два часа. Диславл как всегда шел впереди него шагов на пять, но на этот раз уж очень спешил.

Работа оперативника приучила Геннада к готовности выехать в любую точку страны хоть сию минуту в чем есть, а поскольку до вокзала было всего четверть часа ходьбы, он решил еще поработать. Несмотря ни на что, свою работу Геннад любил, жил ею, и в сборе информации отличался особой скрупулезностью, не оставляя без внимания мельчайшие детали. Как правило, именно дотошность зачастую приводила его к успеху.

Он снова запросил досье Таксона, и снова пришлось ждать ответа минут десять. Но на этот раз вместо первого листа досье на экране зажглись строчки:

«Информация особо секретна. Введите код Вашего допуска».

В полном ошеломлении Геннад машинально достал из кармана личную карточку, вставил в дисковод… но на «ввод» так и не нажал. Он понял, что второй раз досье Таксона ему не прочитать. Его допуск окажется недостаточным. Однозначно. Не хотел Диславл, чтобы Геннад знал о существовании лейб-физика. В общем, это тоже информация… Только почему гросс-каптейн не засекретил досье раньше?

Вводить код своего допуска означало оставить свой запрос в памяти компьютера и дать понять Диславлу, что ему известна эта ниточка. Поэтому Геннад отменил команду и снова вызвал на дисплей текст квадруплекса на розыск. Четыре города: два губернских — Бассград и Станполь, и два поместных — Крейдяное и Пограничье. А вот над их выбором стоило поразмышлять. Геннад сменил на экране текст квадруплекса на карту страны. Так, любопытно. Между Столицей, Станполем и Бассградом почти равные отрезки пути, верст по двести. И от Бассграда до Крейдяного и Пограничья всего ничего — верст, этак, пятнадцать-двадцать. Чем же интересны эти два мелких поместных городка, если в квадруплексе им отдается предпочтение многим губернским? Тем, что они почти на кордоне с Соединенными Федерациями?

Повинуясь смутной догадке, Геннад запросил карту железных дорог и все понял. Попасть в столицу из Пограничья и Крейдяного можно было по двум веткам, которые сходились в Бассграде и далее шли через Станполь. А вот из Крейдяного в Пограничье попасть по железной дороге было нельзя.

— Такие наши пироги… — задумчиво протянул Геннад. Нападение на поезд Теплые Воды — Столица произошло тридцать четвертого числа, а ориентировка на розыск была разослана тридцать седьмого. Итого — трое суток. Предельный срок выхода агента на связь. Выходит, ждал гросс-каптейн три дня, а затем… Неприятно засосало под ложечкой. Получалось, что гросс-каптейн Диславл ждал человека из-за… Но, насколько известно Геннаду, к делам контрразведки гросс-каптейн не имеет никакого отношения. Значит, сам Диславл… Нет, ну это уже полная чепуха!

Геннад вскипятил еще суррогату и, прихлебывая из кружки, вывел на экран укрупненную карту Бассградской губернии. Да, удобное место для перехода. Между Крейдяным и Пограничьем расстилался смешанный лес, а по кордону с Соединенными Федерациями шла заболоченная старица реки Жеребец.

«Когда-то эта местность называлась Краем тысячи озер, — вспомнил Геннад. — Было время. А мы все загадили».

Он снова посмотрел на часы. До отхода поезда оставалось чуть более часа.

«Ладно, — решил он, — эту линию мы оставим для размышления в поезде».

Он просмотрел материалы дела еще раз, повертел в руках флюоритовую пластинку с отпечатками пальцев.

«А вот тобой я еще не интересовался», — подумал он. Судя по времени, когда такие пластинки перестали выпускать, отпечатки пальцев принадлежали лейб-физику. Спрашивается, зачем тогда Диславл приобщил ее к делу, если доступ к досье закрыл?

Геннад набрал номер своей группы, спросил, на месте ли Стасо, и вызвал его к себе. Стасо явился через минуту, держа под мышкой объемистую папку — видимо думал, что шеф вызывает его для отчета.

— День славный! — гаркнул с порога старший агент Стасо, явно ерничая над уставом, и шлепнулся на стул напротив начальника.

— Славный… — буркнул Геннад и жестом остановил Стасо, начавшего развязывать тесемки папки.

— Я уже не занимаюсь делом Рениты. С завтрашнего дня вы все переходите в распоряжение лейнанта Лекса.

Геннад сделал вид, что не замечает недоуменных глаз старшего агента.

— А сегодня, не в службу, а в дружбу, сделай мне одно одолжение. Сними-ка «пальчики» одного старика — лейб-физика Таксона, а завтра перешли мне в Бассградскую центурию. Только смотри, чтобы он ничего не заподозрил. Таксон — персона с привилегиями, и скандал нам не нужен. Адрес: Околичная застава, третья линия, дом двадцать шесть дробь два.

Стасо заерзал.

— И как же я это сделаю?

«Да уж, — подумал Геннад, — чему-чему, а этому оперативников не учат. Следить, морды бить, стрелять — это да. Здесь школа на высоте. А если «пальчики» снимать, так только после того, как их сломают».

— Возьми из середины стопки бланк Института общественного мнения, спокойно стал наставлять Геннад, — ну, скажем, анкету «Что Вы думаете о Президенте?» Аккуратно, чтобы не было подтеков, распыли на нем с обеих сторон тактильный раствор и положи в папочку поверх бланков. И, под видом сотрудника института, дуй к старику. Смотри, сам бери бланк только сверху, чтобы не залапать «пальчиков» Таксона.

— Па-анятно! — расплылся в улыбке Стасо. — Все?

Он встал со стула.

— Да, — сказал Геннад. — Только учти, дело «конфидентское», и знать о «пальчиках» должны только мы двое.

— Па-анятно! — смыл с лица улыбку старший агент. — Уже бегу.

И выскочил в коридор.

— Вот и хорошо, что понятно, — тихо проговорил Геннад и в очередной раз бросил взгляд на часы. Пора и ему было собираться. И тут, наконец, догадка, зачем Диславл засекретил досье, осенила его. Уж о чем-чем, а о скрупулезной дотошности Геннада гросс-каптейн знал как никто. И если он не оставит своего запроса о Таксоне в памяти компьютера, Диславл поймет, что о лейб-физике Геннаду известно.

Он снова запросил информацию на Таксона, по требованию компьютера ввел шифр своего допуска и, получив, как и ожидал, ответ о его недостаточности, с довольной улыбкой отключил компьютер. Наконец-то он хоть в чем-то перехитрил начальника.

На поезд уже нужно было бежать, поэтому Геннад поспешно сунул в карман фотографию покойника и флюоритовую пластинку, дело запер в сейф и покинул кабинет. И только сдавая на проходной ключи, он подумал: а почему Диславл еще раньше, скажем, полгода назад, не засекретил досье Таксона? В забывчивость гросс-каптейна почему-то не верилось.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В 7.30 в крови появился впрыснутый инсулин, и кривая содержания сахара медленно заскользила вниз, постепенно наливаясь синевой. В 7.41, когда ее цвет достиг глубокого ультрамарина, кривая резко бросилась вверх в оранжево-красную область, подстегнутая инъекцией глюкозы. Диабетом наградил Меркстейна прапрадед с материнской стороны.

Серый мглистый цвет — цвет глубокой городской осени. Унылый, монотонный, тоскливый. Липким туманом он окончательно размыл и без того блеклые краски Бассграда, до полпрозрачности растворил в себе ветхие, с осыпавшейся штукатуркой, дома, покрыл улицы слякотью, превратил людей в бесформенные привидения.

Барахолка производила на Таксона угнетающее впечатление. В той памяти, которая сохранилась у него, рынок выглядел совсем по-другому. Поэтому сейчас казалось, что он попал на городскую свалку: изношенные, почти до полной ветхости, одежда и обувь, обмылки, использованные лезвия, тупые ножницы, ржавые иглы, гнилые нитки, как ни странно, пользовались спросом. Практически полностью развалившаяся промышленность страны не могла предложить потребителю никакого товара, и в ход шли заплесневелые вещи Золотого Века. Особым спросом пользовались радиодетали, части электродвигателей, не раз и не два восстановленные холодильные компрессоры, телевизионные трубки, лампочки. Технический прогресс умирал мучительно, и люди, помнившие его блага, цеплялись за его остатки, продлевая агонию. Другого пути они не видели. И не хотели.

Таксон неторопливо прошелся между рядами, стараясь не смотреть на серые угрюмые лица продавцов. Взгляд в глаза они принимали за заинтересованность и начинали назойливо расхваливать свой товар. И отвязаться от них стоило больших трудов. Куски линялой материи, закристаллизовавшийся до мутной хрупкости хрусталь, сточенные до ширины шила ножи, обрывки проводов в самодельной оплетке из ветоши… Торговали, кто чем мог. Продавали, перепродавали, меняли.

У северного края барахолки, на пятачке между рядами, группа парней азартно резалась на ящике в три карты. Ажиотаж создавался ради зевак авось кто-нибудь соблазнится легким выигрышем и рискнет поставить на карту. Среди зевак уже крутились Костан и Андрик. Чуть в стороне, делая вид, что приценивается к разнокалиберному набору фаянсовых тарелок со съеденной местами эмалью, стоял Сашан. А за последним рядом прилавков на обочине дороги расплывался в тумане дизель-пикап. Отсюда Никифра, сидевшего в водительском кресле, видно не было, но Таксон легко представил, как он нервно перебрасывает на губах из угла в угол рта не зажженную папиросу.

Таксон настроился и безошибочно определил всех участников игры. Разыгрывающий, ловко тасующий три карты и бойко зазывающий сыграть с ним, четверо прикрывающих, попеременно выигрывающих крупные суммы и изображающих восторг дремучей деревенщины от свалившегося счастья, неприметный курьер для передачи денег облапошенного клиента банкиру. А вот и сам банкир поодаль, у соседнего ряда. Пухлый, розовощекий, гладко выбритый, с независимым видом, будто ничего его не касается, попыхивающий курительной трубкой. Ну-ну… Ого! А вот это уже новость. Телохранитель при банкире. Рыжий, горбатый здоровяк со сломанным носом. Впрочем, расплющенный в лепешку нос мог оказаться и мутационным дефектом. Как и горб. Здорово, однако, напугали кидал «чистильщики» Петруза, если они выходят на промысел с телохранителями!

Таксон подошел к играющим, постоял, посмотрел. Затем, словно в нерешительности, почесал затылок и увидел, как за лицевым стеклом пикапа вспыхнул огонек папиросы.

— А, была не была! — воскликнул Костан и достал деньги.

Прикрывающие засуетились, сгрудившись вокруг ящика, курьер занял позицию позади разыгрывающего, приготовившись к приему купюр.

Таксон сделал вид, что так и не решился, отвернулся и побрел вдоль рядов в сторону банкира. Он продолжал смотреть на прилавки, но боковым зрением отметил, что банкир стал к играющим спиной, а телохранитель придвинулся к нему и глубоко засунул руки в карманы.

Сзади послышался возмущенный возглас проигравшего Костана, и тогда Таксон выхватил из-за пазухи пистолет и выстрелил телохранителю прямо в лицо. И почти в унисон затявкали за спиной пистолеты Костана и Андрика.

Барахолка дрогнула; покупатели и продавцы молча бросились врассыпную. К перестрелкам в городе привыкли, на крик могли выстрелить, и попасть под шальную пулю никто не желал.

Трубка выпала у банкира изо рта, он присел от испуга, хотел было рвануть с места, но вместо этого плашмя рухнул в грязь, споткнувшись о выставленную ногу Таксона.

— Не брыкайся, парень, пристрелю! — пообещал Таксон.

Вдвоем с подоспевшим Сашаном они подхватили банкира, зашвырнули, как куль, в подъехавший пикап и вскочили сами.

— Все? — спокойно спросил Петруз, сидевший впереди рядом с Никифром. — Жми.

И Никифр выжал. Пикап крутнулся на пятачке, раздавив ящик и проехав по трупам, опрокинул прилавок, выскочил на дорогу и сразу же свернул в переулок.

И тут Таксон остро, всем телом, ощутил опасность.

— Пулемет! — гаркнул он, выхватывая его из рук Технаря.

Раздумывать было некогда, он стволом вышиб боковое стекло, и мортирный пулемет трижды рявкнул в туман. Взрывы вышибли из спрятанного в тумане дома стекла; щепа оконных рам, куски кирпича и кровавые ошметки полетели на мостовую.

— Не-ус-пе-ва-ю!.. — прошипел Таксон сквозь стиснутые зубы, разворачивая пулемет.

Из подворотни выскочил центур и полоснул по машине из автомата. С визгом треснуло лобовое стекло.

— Оп! — глотнул воздух Петруз.

Мортира рявкнула еще раз и смела центура. Был он, и нет его. Только отброшенный взрывом автомат затарахтел по разбитому асфальту.

— Куда? — обеспокоено спросил Таксон.

— В плечо, — глухо ответил Петруз, зажимая рану. Левая рука, неестественно вывернувшись, свесилась между сиденьями.

— Д'авай п'еревяжу, — предложил Андрик.

— Потом, — скривился Петруз. — Сворачивай на свалку! — приказал он Никифру.

— Так наши ждут в Волчьем овраге…

— С такими отметинами ты хочешь гнать через весь город?! — взорвался Петруз, кивая на дырки в лобовом стекле. — На свалку, я сказал! И скорость сбрось, не привлекай внимания.

— Нашим сообщить? — спросил Технарь.

— Передай, что мы перешли на вариант два.

Технарь достал из кармана радиотелефон.

— Да? — почти мгновенно откликнулся на вызов Жолис.

— Привет, гунявый!

— От сморчка слышу!

Технарь деланно расхохотался.

— Слышь, мне тут два пузыря сивухи подкинули. Подгребай вечерком, раздавим.

Жолис некоторое время молчал, осмысливая сообщение. «Два пузыря» второй вариант, «подгребай вечерком» — выезжай сейчас.

— Ну, ладно. Ты кого хочешь уговоришь. Кобылки будут?

— А это, дорогуша, уж ты обеспечь. А то все я да я.

— Черт с тобой. Заметано.

Технарь отключил радиотелефон.

— Говоришь много, — недовольно пробурчал Петруз. — Засекут.

— Авось, — отмахнулся Технарь.

— Я тебе дам — «авось»! — взбеленился Петруз. — Пять минут после акции — сейчас все пеленгуют!

На этот раз Технарь промолчал.

— Останови здесь, — распорядился Петруз. — Технарь, Андрик, Сашан, Костан — на выход! За углом остановка паробуса.

Технарь стал поспешно засовывать пулемет в чехол.

— Мортиру оставь!

— Да я ее… Тут же до базы два шага…

— Оставь, я сказал! — рубанул Петруз.

— Утопишь ведь… — убитым голосом простонал Технарь. Он аккуратно опустил пулемет на соседнее сидение и погладил ствол, прощаясь. Оружие он любил, холил и лелеял и после каждой акции расставался с ним с болью.

— Оружие всем сдать, — приказал Петруз. — На базе одежду сжечь. Сашан, проследишь.

Пистолеты полетели на то же сидение. Пока они выходили, Андрик на мгновение задержался и защелкнул наручники на руках забившегося в угол банкира кидал.

Никифр кратчайшим путем вывел пикап за город, свернул на проселок, и машина, переваливаясь на ухабах, скатилась в котлован старой заброшенной свалки. Горы сопревшего мусора высились справа и слева, а впереди булькало тошнотворными испарениями зеленое озеро химического отстойника.

— Здесь и поговорим, — сказал Петруз, развернувшись с креслом в салон, когда Никифр заглушил двигатель. — Минут пятнадцать у нас есть.

Банкир заерзал в углу, поняв, что это относится к нему.

— Давай, куртку помогу снять, — предложил Таксон.

Пока он перевязывал Петруза, Никифр обыскал банкира. Капусту купюр он рассовал по своим карманам, всякую мелочь: ключи, ручку, расческу, кисет с табаком, зажигалку — сложил на сиденье, а удостоверение, внимательно рассмотрев, протянул Петрузу.

— Ого! — развеселился Петруз. — Региональный отдел по борьбе с терроризмом и организованной преступностью. Серьезно за нас взялись… Фу, ну и воняет же здесь, — он покосился на разбитое стекло.

— Это от него, — хмыкнул Никифр, поднимая за ворот банкира и усаживая в кресло.

— Кость задета? — спросил Петруз Таксона.

— Ключица.

— Плохо, — спокойно констатировал Петруз, будто это касалось не его. Он протянул здоровую руку и взял пистолет.

— Слушай, инспектор, — сказал он банкиру, поигрывая оружием, — на барахолке были твои люди, или…?

Инспектор молчал, пустым взглядом смотря перед собой в никуда. Уж кто-кто, а он знал свою участь.

— Отвечай! — Никифр хлестнул его ладонью по лицу.

— Не надо, — остановил жестом Петруз. — Он все понимает.

— Моим был телохранитель, — разлепил губы инспектор. — Остальные настоящие кидалы из гильдии Хромоножки.

— Срослись… — брезгливо поморщился Петруз. — Тебе, инспектору, не противно? Ведь это ты, по всем законам, должен был их брать, а не я стрелять.

Инспектор равнодушно пожал плечами.

— Жизнь такая штука… — пробормотал он.

— Ладно философию разводить! — досадливо отмахнулся Петруз. Животные тоже живут. А совесть — категория человеческая…

— Почему сразу не пристрелили? — неожиданно спросил инспектор.

— Потому, что мне нужен Вочек. Кто он?

Инспектор молчал.

— Так что, пусть он живет?

В груди инспектора что-то заклекотало. По посеревшим щекам потекли слезы.

— Это статс-советник Шаболис…

— Спасибо, — сказал Петруз и выстрелил.

Они выбрались из пикапа, и Никифр, разогнав машину, сбросил ее в зеленое, лениво пузырящееся варево отстойника. Пикап канул в трясину, только пузыри пошли веселее.

— Ну и вонища, — пробормотал Никифр.

Таксон стащил с себя куртку и помог одеться Петрузу, чтобы скрыть бинты. Окровавленная куртка Петруза канула вместе с пикапом, оружием и трупом кидалы-инспектора.

Поддерживая Петруза с двух сторон, Таксон и Никифр выбрались на трассу. Минуты через три подкатила малолитражка Жолиса с уродливым горбом газогенератора на багажнике.

— Дай самогону, — прохрипел Петруз, забираясь на заднее сидение. Жолис достал бутылку. Петруз сделал несколько глотков, поморщился, протянул Таксону.

— Не хочу, — мотнул головой Таксон.

— Пей! Мы ездили на хутор специально за ним, понял?

Таксон отхлебнул и передал бутылку Никифру. Тот с удовольствием опорожнил ее и забросил в кусты.

Петруз чертыхнулся.

— А теперь сходи и подбери «вещдок»! — зло сказал он. — И быстро! Когда вас научишь нигде не оставлять свои «пальчики»…

Недовольно скривившись, Никифр полез в кусты. Вернувшись, бросил бутылку на пол и взгромоздился на переднее сидение.

— Дома хорошо вымоешь машину изнутри, — сказал Петруз Жолису. — Чтоб и духу свалки в ней не было! Поехали.

Они сделали крюк по окружной дороге и въехали в город по разбитому шоссе из Станполя. Здесь их остановил центурский патруль. Машину обыскали и конфисковали заранее заготовленную канистру самогона. Пьяный Никифр попытался артачиться, но, когда ему пообещали выписать повестку в суд за самогоноварение, стушевался и, обиженно покашливая, замер на сидении.

Но, стоило им отъехать от центурского поста, его покашливание перешло в смех, который все дружно подхватили. По понятной причине номер машины патруль не зарегистрировал.

Жолис провел машину к центру города, специально проехав мимо мэрии огромного двенадцатиэтажного здания из стекла и бетона, облицованного плитами розового мрамора. В начале Перелицовки, когда Слуг народа отсюда изгнали, газеты пестрели предложениями о передаче здания под больницу, лечебный центр, центр молодежных клубов, лицей… Но как-то тихо все предложения канули в Лету, и на протяжении последующих пятидесяти лет здесь по-прежнему размещались управленческие структуры города. Правда, теперь они менялись просто-таки с неприличной быстротой.

И потускневшая, изъеденная смогом мраморная громада продолжала незыблемой глыбой власти давить на город.

— Что смотришь? — поймал на себе вопросительный взгляд Таксона Петруз. — План остается в силе…

Тей сидел на лугу в кружке ребят, собравшихся вокруг воспитательницы Данисы, которая брала в руки то одну, то другую травинку и рассказывала детям о растениях. Запрокинув голову, Тей смотрел в пронзительно голубое небо, и оно представлялось ему огромной волшебной полусферой синевы, опрокинутой на изумрудный луг. А ласковое утреннее солнце — сказочным сияющим цветком.

— А солнце пахнет медуницей! — внезапно выпалил он.

Даниса засмеялась.

— У тебя богатое воображение, Тей, — сказал она. — Когда подрастешь, ты узнаешь, что на воображение огромное влияние оказывают ассоциативные связи. Сейчас пора цветения медуницы. Смотрите, ребята, вот этот желтенький невзрачный цветочек и есть медуница. Он маленький, неприметный, а солнце большое, яркое. Вот эта разница и вызвала у Тея ощущение, что именно солнце и источает запах, который сейчас висит над лугом.

Тей обиженно отодвинулся за спины ребят и лег на траву. Воспитательнице он не поверил. Он в и д е л, как солнце медленно расходящимися концентрическими кругами источает этот удивительный сияющий медовый запах.

Даниса продолжала рассказ о цветах-медоносах, но Тей слушал невнимательно, потому что вновь отвлекся. Оказалось, что если лечь ничком, и твои глаза окажутся вровень с землей, то ты попадаешь в удивительный мир. Становишься маленьким-маленьким, травинки вырастают в деревья, образующие сумрачную чащу, а мелкие букашки превращаются в огромных чудовищ. И все здесь необычно и непохоже на большой мир.

Огромная капля росы сферической глыбой полированного хрусталя застыла на листе, а когда Тей чуть тронул дерево-травинку, она стремительно соскользнула на землю, где разбрызнулась на мелкие искрящиеся шарики. Из чащи вынырнул черный мураш, похожий на планетоидный вездеход, немного постоял перед глазами Тея, подрагивая усиками-антеннами, затем сорвался с места и скрылся между стволами диковинного леса. А потом на поляну ступила огромная мохнатая суставчатая лапа. Тей скосил глаза вверх и увидел, что таких лап восемь и принадлежат они большому мохнатому пауку. Паук стоял, смотрел на Тея семью грустными глазами и шевелил хелицерами. А затем поднял одну из лап и поставил ее на нос Тея.

Тей испуганно отпрянул и возвратился в большой мир. Мстя за испуг, он схватил щепку и придавил ногу паука. Неожиданно легко нога отделилась и задергалась в траве, словно зажила собственной жизнью.

«Вот тебе, вот тебе!» — затыкал щепкой в паука Тей.

— Что ты делаешь?! — услышал он возмущенный голос Данисы. Воспитательница строго смотрела на него.

Тей поднял голову и встретился с двадцатью парами глаз своих сверстников.

— Бедный паучок… — тихо сказала одна девочка.

И от этих слов, от глаз ребят, осуждающих и отторгающих, Тею стало страшно и одиноко. И он громко, во весь голос заревел.

И тогда удивительный мир: мир небесного купола синевы, сияющий мир ласкового солнца, пахнущего медуницей, мир изумрудного росного луга рассыпался разноцветными стекляшками калейдоскопа…

Таксон очнулся. Неожиданно для себя он задремал в кресле в аппаратной. «Откуда этот удивительный мир?» — подумал он. Чужой, непонятный сон из чужого детства… Детство свое Таксон провел в Червленной Дубраве и тоже любил наблюдать за букашками в траве на выгоне за селом. Но почва там песчаная, трава сухая, редкая, мураши рыжие, а пауки поджарые, тонконогие, с гладким блестящим хитином… И всегда Таксон был на выгоне один.

Открылась дверь, и в аппаратную вошел Петруз. Лицо его осунулось, посерело, глаза воспаленно блестели.

— Отдохнул? — спросил он. — Молодец. Пошли.

В деревянной пристройке в котельной собралась вся группа. Андрик разливал из безносого чайника горячий суррогат, а Жолис передавал кружки по кругу.

— Будешь? — Жолис подвинулся на скамье, освобождая место Таксону, и поставил перед ним глиняную кружку.

— Значит, так, — проговорил Петруз, усаживаясь во главе стола. — План немного меняется. Таксон, Андрик и Костан идут на квартиру Шаболиса-Вочека. Старший — Таксон. Время акции — полночь. После ликвидации Вочека по сигналу «тип-топ» Технарь и Жолис выпускают кассету ракет по мэрии. Корректировщик — Сашан. Прикрывающие — Тирас и Алико. Здесь на связи — я и Никифр. После акции Таксон и Андрик уходят на квартиру к Костану и ночуют там. Группа Жолиса устраивает вечеринку у него в гараже. Но вечеринку тихую — пьете-то самогон. Обратят внимание — неплохое алиби. Нет — еще лучше. Оставшиеся кассеты — взорвать. Технарь, тебе все ясно?

Технарь угрюмо кивнул.

— Вопросы?

Вопросов не было. Акцию обстрела мэрии разрабатывали давно, ее детали тоже.

— Так Вочек — это Шаболис… — протянул Сашан. — Городской шеф центурии, наша опора и защита… Вот, гад! В соседнем доме живет. Здороваемся при встрече…

Отец Сашана занимал видный пост в городском управлении Республиканства. И квартира, доставшаяся Сашану в наследство, располагалась в престижном центральном околотке. Из ее окон открывался вид на площадь Свободы и мэрию. Удобное место для корректировщика.

— Меня интересуют вопросы, — жестко сказал Петруз.

— Есть, — кивнул Сашан. — Может, ребятам после Шаболиса лучше переночевать у меня? Ближе, как-никак.

— Нет. Во-первых, центральный околоток после акции оцепят. Все жители ночью либо утром пройдут проверку. А гостей заберут в центурию на допрос. Во-вторых, кто-нибудь из жильцов может видеть, как трое из подъезда Шаболиса пройдут в твой. Еще вопросы?

— Да чо там, — сказал Технарь. — Все давно разжевано. — Он поднял кружку. — Как говорится, за то, благодаря чему, мы несмотря ни на что!

«Плохо», — подумал Таксон, глядя из подворотни, как два центура меняются на посту во дворе дома работников мэрии. У оставшегося к портупее был пристегнут радиотелефон. Вызвать его могли в любую минуту.

Вперед нетерпеливо высунулся Андрик и поднял пистолет с глушителем. Таксон перехватил его руку и указал на одинокий светильник, освещавший лавочку и усевшегося на нее центура. Центур устроился на лавочке, похоже, надолго.

— Мяу, — жалобно сказал Костан.

Центур повернул голову в их сторону.

— Мя-ау, — еще жалобнее протянул Костан. Кошек и собак в городе давно съели, редкие экземпляры сохранились лишь у хозяев привилегированных домов.

Центур встал. Хозяева за найденное животное платили хорошее вознаграждение.

— Кис-кис! — сказал центур.

Костан отозвался, но тут пискнула рация, и голос дежурного поинтересовался, как дела на посту.

— Все в порядке, — ответил центур, отключил рацию и снова позвал: Кис-кис-кис!

С места он не сдвинулся.

Тогда Костан тихонько мяукнул сквозь ладони. Даже у Таксона создалось впечатление, что кошка уходит.

Центур немного постоял в нерешительности, а затем двинулся к подворотне. И только он перешагнул черту между светом и темнотой, как пистолет Андрика тихо покнул.

Таксон едва успел подскочить к центуру и подхватить падающее тело.

— Спешишь! — прошипел он Андрику, затаскивая тело за мусорный бак.

С кодом замка в подъезде Таксон справился в два счета, и они тенями скользнули внутрь. Единственная лампочка в подъезде горела на площадке второго этажа, и это было плохо. Именно на втором этаже жил Шаболис. Таксон приложил палец к губам и застыл, прислушиваясь к себе.

Так, квартира направо — Шаболиса. Уже спит. Третья комната от входной двери. В прихожей в кресле штатный центурский телохранитель. Тоже спит. А вот в квартире напротив не спят. Играют в карты. Четверо. И готовы по любому подозрительному шуму из квартиры Шаболиса прийти на помощь. Вот почему и лампочка горит на площадке. И не служат эти четверо в центурии. Они работают на Вочека.

Откуда у него это чутье, Таксон не знал. Не было ничего такого до того, как Петруз нашел его раненого в заброшенном доме, где группа хранила оружие. Впрочем, у Таксона к себе было много вопросов, на которые он не находил ответов. На амнезию после ранения в голову можно было списать отсутствие воспоминаний об огромном периоде жизни между падением Республиканства и сегодняшним днем, хотя этого промежутка хватило бы на целую человеческую жизнь, а ему, Таксону, было бы тогда за восемьдесят. Сюда же, с такой же большой натяжкой, можно было приложить и странные чужие сны. А вот что делать с его интуицией, видением в темноте, или вот с этим умением открывать любые замки?

Замок на двери Шаболиса-Вочека был настроен на папиллярный узор его большого пальца. Но для Таксона хитроумный замок оказался проще обыкновенной щеколды. Он приложил ладонь к двери чуть выше зрачка фотоэлемента, «увидел» нужный контакт идентичности изображения, и тот, послушный его желанию, самопроизвольно замкнулся. Замок щелкнул, и дверь открылась.

Первым проскользнул в квартиру Андрик, и тотчас оттуда донесся приглушенный всхлип телохранителя. Андрик видел в темноте не хуже Таксона.

Пропустив вперед Костана, Таксон аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Дальше — стоп! — шепотом приказал он Андрику.

Посреди прихожей, в кресле, широко раскинув ноги и запрокинув голову с перерезанным горлом, сидел центур. Похоже, проснуться он не успел. А вот Вочека нужно было разбудить.

Перешагнув через ноги трупа, Таксон прошел в спальню и включил свет. Шаболис-Вочек лежал на огромной двуспальной кровати, храпел во сне и, похоже, был мертвецки пьян.

Костан обошел кровать, отшвырнул ногой стоящий у изголовья столик на колесиках. На пол полетели хрустальные фужеры, полупустые бутылки. Перебивая застоявшийся дух перегара, по комнате поплыл запах дорогого, давно исчезнувшего для простых смертных коньяка.

«Некстати», — подумал Таксон, уловив, как в соседней квартире прекратили игру в карты и стали прислушиваться к шуму в квартире патрона.

Костан извлек из-под подушки пистолет, а затем поднял уцелевшую бутылку и стал лить из нее на лицо статс-советника. Шаболис замычал, заворочался и, отмахиваясь от струи, сел на постели.

— Пора трезветь, — брезгливо обронил Костан.

Статс-советник открыл глаза и отрезвел. При виде пистолета в руках Таксона глаза его выпучились, руки зашарили по одеялу.

Костан хмыкнул, вынул из конфискованного пистолета обойму.

— На! — Он бросил пистолет на одеяло. — Ты ведь его ищешь?

Статс-советник застыл, со страхом смотря на лежащее у него на коленях оружие.

Костан подошел к серванту, открыл дверцу и присвистнул. На нижней полке неряшливой горой лежали пачки денег. Сразу видно, что хозяин счета им не вел.

— Ты посмотри, насколько он уверен в себе, — презрительно хохотнул Костан. — Даже сейфа не установил.

Он стал сгребать деньги в пластиковый мешок.

Так и не решившись притронуться к пистолету на коленях, статс-советник поднял глаза на Таксона.

— Может, договоримся? — хрипло выдавил он. По его лицу пошли багровые разводы жестокого похмелья.

— С кем? — бесцветно спросил Таксон. — Со статс-советником Шаболисом или Мастером Цеха Вочеком? С Вочеком, милый, у нас разговор один…

Он выразительно повел стволом пистолета.

И тут неожиданно для Таксона треснул выстрел и статс-советник откинулся на кровати с дыркой между глаз. Таксон изумленно оглянулся. Андрик крутанул на пальце пистолет и неуловимым движением отправил его в карман.

— Ты что?! — взбеленился Таксон.

— Так ты едь сам… — Андрик повторил движение Таксона.

«Да, — расстроено подумал Таксон, — кроме себя, винить некого. Надо было Андрика оставить у входной двери. Слишком буквально он все понимает. И слишком хороша его исполнительская реакция. Плакали теперь сведения о цехе ночной гвардии и ее гильдиях…»

— Уходим, — буркнул он, но тут же предостерегающе поднял руку.

Четверо картежников не только бросили игру, но и вышли на лестничную площадку. Один стал осторожно спускаться по лестнице, двое остались, а последний вернулся в квартиру и стал по радиотелефону вызывать центурию.

— До чего срослись, — процедил сквозь зубы Таксон. — Просто родственные души!

— Андрик, приготовься, — шепотом распорядился он. — Костан — к двери. По звонку в дверь резко ее распахиваешь!

В спальне зазвонил телефон. Из центурии интересовались шумом в квартире губернского комиссара. Двое на лестничной площадке достали пистолеты и осторожно приблизились к двери. Один справа, другой слева. Тот, что вжался в левый косяк, протянул руку и нажал на кнопку звонка.

Костан сработал как автомат. Дверь распахнулась на всю ширь, на мгновение ошеломив телохранителей, и этого мгновения хватило Андрику, чтобы застрелить обоих и стремительной неуловимой тенью скользнуть в открытую соседнюю квартиру. Таксон бросился вслед за ним, но в дверях столкнулся с Костаном. Из пролета снизу грохнул выстрел. Не целясь, Таксон ответил.

«Попал, — рефлекторно отметило сознание и параллельно зарегистрировало, что Костан зашатался и замотал головой. — Касательное ранение в голову. Сильная контузия…»

— Вниз, быстро! — уже не таясь, крикнул Таксон вновь появившемуся на площадке Андрику и, забросив руку Костана себе через плечо, ссыпался с ним по лестнице.

Задворками они пробежали три квартала и выскочили на пустырь. Здесь Таксон остановился, достал радиотелефон и сказал в него:

— Тип-топ!

— Топ-тип, — мгновенно ответил Жолис.

«Вот и все, — облегченно подумал Таксон, загоняя антенну в радиотелефон. Со стороны площади Свободы донесся далекий вой сирены центурского патруля. — Поздно, парни…»

Он разорвал пакет нюхательной пыли, швырнул его под ноги, и они побежали дальше, в сторону от пустыря, вдоль прогнившей нитки надземного газопровода. И когда они почти добрались до заброшенного цементного завода, Таксон увидел, как над головой в загаженном до чернильной тьмы небе птичьим клином прошли семь блекло светящихся тире. А потом сзади загрохотало, и горизонт заполыхал неровным заревом, бликами очерчивая контуры мертвых строений.

Что-то знакомое почудилось Таксону в светящемся пунктире летящих в небе кассетных ракет и в зареве на горизонте. Но надо было быстро уходить, спешить, чтобы не нарваться на патруль, тащить на себе ничего не соображающего и не видящего в темноте Костана, и Таксон отбросил все посторонние мысли. Но весь оставшийся путь вместо обычного возбуждения от успешно проведенной операции он испытывал непонятную грусть и сожаление. Будто навсегда потерял что-то в своей душе, или что-то ушло из его жизни.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Поезд прибыл в Бассград около полудня, опоздав часа на четыре, что при нынешней нехватке дров было неплохо. Все утро Геннад продремал, поскольку нормально выспаться ночью не удалось. Где-то на перегоне возле Слюдяного окно в его купе разбили камнем, брошенным в состав на переезде, и проводник, клешнерукий мутант, около часа неуклюже возился, заколачивая проем куском фанеры. После себя он оставил в купе кислую вонь преющего грязного белья, которая так и не выветрилась до конца поездки, несмотря на настежь открытую дверь. Эта вонь настолько въелась в сознание, что, когда Геннад вышел из вагона на перрон, ему казалось, будто весь мир пропитан запахом потной гниющей одежды.

Толпа мешочников, по пути подсевших в поезд, запрудила привокзальную площадь. Из сел и хуторов в город везли продукты питания и изделия нехитрого кустарного промысла — рогожи, домотканое полотно, деревянную обувь. Здесь же, на площади, все это и продавалось, но чаще менялось на металлические изделия — ножи, гвозди, топоры, проволоку… На фоне серых бесформенных одежд пестрота лиц поражала. Здесь были лица с нежной блестящей пигментированной кожей земноводных; лица с ороговевшим бугристым панцирем рептилий; песиголовцы, заросшие длиной шерстью по самые глаза; с большими ушами, стоячими и висячими, острыми и круглыми; безухие, с кожистыми белесыми перепонками; с огромными глазами навыкате, влажными и сухими; со щелями-прорезями вместо глаз; со ртами на пол-лица, безгубыми, с ощеренными неровными зубами, и ртами, стянутыми в куриную гузку. Лысые, волосатые, чешуйчатые головы; головы с мясистыми, подрагивающими при каждом шаге, гребнями; головы с острыми роговыми наростами. Генофонд взбесился, и, хотя обыкновенных человеческих лиц было больше, с каждым годом их количество уменьшалась. Где-то на уровне колен в толпе шустро проскальзывали словно сдавленные прессом морщинистые карлики, а над головами медленно, будто на ходулях, брели гиганты постакселераты.

Выбираясь с привокзальной площади, Геннад долго шел за широкой спиной мутанта с лысым приплюснутым черепом и теменным глазом на затылке. Глаз смотрел на Геннада осуждающе и строго.

Паробус от вокзала ходил редко и нерегулярно, да и пассажиров в него набивалось сверх всякой меры — ехали, вися на подножках, на заднем бампере, забравшись на крышу. Поэтому Геннад, не пришедший в себя после бессонной ночи и вони в купе, не захотел забираться в еще одну душегубку и пошел пешком, хотя до управления губернской центурии было не близко.

Бассградская центурия походила на растревоженный шершиный улей. Сотрудники бегали по коридорам, орали друг на друга, и никто ничего объяснять Геннаду не желал. Только предъявив предписание и поругавшись с секретарем, Геннад прорвался в кабинет начальника информационной службы, поскольку все другое начальство отсутствовало. Начальником оказался багроволицый каптейн, который, увидев Геннада, тут же обложил его площадным матом и пытался выставить за дверь, но столичное предписание отрезвило его.

По-хозяйски расположившись в кресле каптейна, Геннад спокойно поинтересовался причиной переполоха в центурии и узнал, что сегодня ночью у себя на квартире застрелен губернский комиссар статс-советник Шаболис, а также взорвано здание мэрии. Оба случая приписывались в центурии одной и той же банде террористов.

— Это ваши проблемы, — не дослушав, махнул рукой Геннад, положил на стол ориентировку на розыск и пододвинул ее каптейну. Коррумпированность бассградской центурии и губернского муниципалитета, их мафиозная структура, намертво сросшаяся с преступным миром, были притчей во языцех даже в Столице.

Каптейн с недоумением ознакомился с документом и вернул Геннаду.

— Ну и что? — все еще строптиво спросил он. — А я здесь при чем?

— При том, — жестко осадил каптейна Геннад и жестом, не терпящим возражений, снова придвинул к нему бумагу. — Поскольку в оперативном отделе никого сейчас нет, я назначаю вас ответственным за поиск. Ваше имя?

— Каптейн Мишас.

— Так вот, каптейн Мишас, проведите мое распоряжение по инстанциям. И не дай бог оперотдел не окажет вам помощи! Мои полномочия вам известны, так что доведите их до сведения помощника комиссара. Мне ждать некогда.

Геннад встал.

— Через два часа я уезжаю в Крейдяное и вернусь через день. Поэтому послезавтра утром отчет о проделанной работе должен лежать на этом столе.

— Так что мне делать? — обескуражено проговорил каптейн. От его агрессивности почти не осталось следа.

— Искать эту личность.

— Что мне, все кладбища перекопать? — вновь попытался взбунтоваться начальник информационной службы. Его должность ни к чему не обязывала, рутинная работа приучила к размеренному образу жизни, и ему ох как не хотелось взваливать на свои плечи ответственность за оперативное дело.

Лицо Геннада окаменело. Бездельников он не любил.

— Встать! — процедил он сквозь зубы.

Каптейн вскочил и, вытаращив глаза, уставился на Геннада. Другого языка он, похоже, не понимал.

— Я вас разжалую. Ясно?

— Так точно!

— Вот и договорились…

Капитан прямо-таки ел глазами Геннада.

— Вы должны собрать все сведения об этом человеке, — не глядя на каптейна, проговорил Геннад. Все-таки следовало дать начальнику информационного отдела, далекому от следственной практики, ориентировочное направление работы. — Есть версия, что он жив.

Не прощаясь, Геннад направился к выходу, но у дверей оглянулся и бросил:

— Кстати, закажите мне билет в Крейдяное на трехчасовой поезд.

И вышел, оставив начальника информационного отдела в полном смятении.

Решение съездить в Крейдяное пришло Геннаду ночью в поезде, когда он мучился бессонницей от вони в купе. В поисках «живого мертвеца» в Бассграде он мог участвовать лишь как координатор, направляя и активизируя местную агентуру — что легче и проще делать тому же начальнику информационной службы, — и такая работа Геннада не устраивала. Исполнителем «от сих до сих» он никогда не был, всегда раскапывал горы хлама, добираясь до самых незначительных деталей. Поэтому и решил проследить весь путь псевдо-Таксона, хотя и понимал, что гросс-каптейну Диславлу его действия вряд ли понравятся. Как он тогда сказал: «Только найти…»

Толкаться в толпе мешочников на вокзале в ожидании поезда Геннаду не хотелось, и он, освежая голову после бессонной ночи, прошелся по улицам Бассграда. Когда-то большой город с миллионным населением, образовавшийся путем слияния нескольких десятков горняцких поселков, с истощением шахт обезлюдел и распался теперь уже на постиндустральные поселения, отделенные друг от друга кварталами рассыпавшихся панельных многоэтажек. Лишь центр города, построенный из добротного камня в период расцвета Республиканства, выглядел более-менее прилично. Впрочем, такая участь постигла все крупные города. После голодных бунтов начала Перелицовки горожане, не обеспеченные работой, топливом и пропитанием, устремились в сельскую местность. Началась гражданская война за передел земли, отголоски которой докатывались и до сегодняшнего дня. Население страны резко сократилось, и установилось шаткое равновесие, смещавшееся в сторону мира при хороших урожаях и войны — при плохих.

Центральную площадь оцепили спецотрядом центурской гвардии, и Геннад прошел через кордон только предъявив предписание. Ему приходилось бывать в Бассграде в служебных командировках, и он хорошо помнил величественное здание мэрии, возвышавшееся над городом. Сейчас от мэрии остались лишь дымящиеся компактные руины. Террористы хорошо знали свое дело. Обойма кассетных ракет с вакуумными боеголовками впрессовала здание в площадь, не причинив вреда соседним домам. Странные террористы. Требований не выдвигают, себя не афишируют… А искать их нужно среди ракетчиков — так аккуратно «положить» обойму мог только кадровый офицер. Возможно, бывший… Впрочем, это уже не его, Геннада, дело. Пусть у других голова болит, тем более что в глубине души Геннад был солидарен с отчаянным актом террористов, желавших покончить с коррумпированной вседозволенностью губернских властей. Но даже самому себе Геннад в этом признаться не мог, настолько не оформившимся, подсознательным было сочувственное понимание действий террористов. Одно он твердо мог сказать — поручи ему титул-генрал Васелс расследование терракта в Бассграде, он бы отказался.

На вокзал Геннад пришел за полчаса до отправления поезда, забрал билет у дежурного по вокзалу центура и за бешеные деньги, раз в двадцать превышающие суточные, перекусил в коммерческой едальне тушеными речными водорослями. В меню была еще соленая жабья икра, но цену на нее сложили вообще невообразимую, да и употреблять в пищу термически необработанные продукты Геннад опасался. Слишком велика вероятность активизации в организме чужеродных мутагенных органоидов.

Всю дорогу до Крейдяного Геннад проспал и ранним утром сошел на перрон свежим и бодрым, как никогда. Ночью в Крейдяном выпал первый снег, и хотя он уже начинал подтаивать, хлипкой кашей расползаясь под ногами, все же тонкой ажурной пелериной прикрыл изуродованную человеком землю и освежил воздух. Давно Геннад с таким удовольствием не дышал полной грудью и не видел столь чистой белизны снега. В Столице снег падал с неба серый и грязный, пополам с копотью.

Никто в Крейдяном с поезда больше не сошел, и никто не сел. На пустынной платформе, зябко переминаясь в разбитых валенках, стоял только коренастый небритый мужичок в засаленном ватном комбинезоне с подпалинами. Скукожившись от холода, он равнодушно наблюдал, как паровоз набирает воду под водоразборной колонкой. Лишь изрядно поношенная форменная фуражка на его голове говорила, что это не забулдыга, а работник станции.

Проходя мимо железнодорожника, Геннад увидел, что его левый пустой рукав аккуратно заправлен за туго перепоясывавший торс ремень. Невольно он замедлил шаг, рассматривая безрукого, и тут же наткнулся на взгляд ясных, живых, умных глаз, абсолютно не соответствующих внешнему виду железнодорожника. Стушевавшись, Геннад молча прошел мимо.

В жарко натопленной комнате дежурного по станции никого не было. На пустом конторском столе с покоробленной от древности столешницей стоял допотопный телефон, а в углу ржавела варварски ободранная многопанельная стойка компьютерного управления поездами. Один каркас — даже крепежная арматура была вырвана «с мясом». Геннад осторожно присел на колченогий с виду табурет, который, к удивлению, оказался на редкость устойчивым, и принялся ждать.

Ждать дежурного по станции пришлось долго. Только через полчаса, когда паровоз набрал воду, и состав тронулся, в дежурку по-хозяйски вошел однорукий железнодорожник. И только тогда Геннад понял, что именно он и есть дежурный по станции.

— Суррогат будете? — вместо приветствия спросил однорукий. Горяченького, с поезда, а?

Приятный мягкий голос так же разительно контрастировал с обликом, как и глаза, а интонация была доброжелательной и располагающей.

— Буду, — согласился Геннад. — С удовольствием.

Однорукий открыл заслонку на печи, поразбивал кочергой тлеющие угли, подбросил в огонь пару поленьев и поставил на плиту чайник.

— По делу к нам? — поинтересовался он, ставя на стол глиняные кружки. — Из центурии?

— Почему так сразу — из центурии? — удивился Геннад.

— А кому еще у нас может понадобиться дежурный по станции? — просто ответил однорукий, смотря в глаза Геннаду. — Для моего начальства есть телефон — почти пять лет я в глаза никого из них не видел. Транзитные пассажиры у нас не пересаживаются. Поэтому за мои двадцать лет службы по делу сюда заходил лишь наш околоточный.

Геннад рассмеялся.

— Да уж! Ну, а если я предприниматель и приехал договориться с вами насчет вагонов под отгрузку леса?

— Тогда грош тебе цена, как предпринимателю. Вагоны арендуют на узловой станции, а не здесь.

— Сдаюсь! — легко согласился Геннад. Разговаривать с дежурным по станции было приятно — ни заискивания, ни высокомерия, ни подобострастия с экивоками. Простой открытый разговор равного с равным. Удивительное чувство очищения души, испытанное Геннадом полчаса назад при виде снежной белизны, продолжалось общением с бесхитростным человеком.

— Да, из центурии, — признался он и тут же представился: — Геннад.

— Палуч, — в ответ кивнул железнодорожник. — Из Бассграда?

— Из Столицы.

— Тю-тю! — поднял брови Палуч. — Что ж к нам-то занесло?

— Дела, как ты говоришь, — отшутился Геннад. Как-то незаметно они перешли на «ты».

— Дела, так дела, — простодушно согласился Палуч и принялся разливать по кружкам вскипевший суррогат. — Крекеры будешь?

— Буду.

Палуч достал из стола холстяной мешочек, ловко развязал одной рукой.

— Угощайся.

Геннад осторожно положил в рот черный легкий кусочек, попытался, как Палуч, разгрызть его, но не смог. Тогда он отправил его за щеку и стал осторожно прихлебывать крутой суррогат. Горелый мучной камешек к печенью имел весьма отдаленное отношение.

— Бабка моя крекеры сухарями называла, — уловив тень недоумения на лице Геннада, сказал Палуч. — А я с детства по-забугорски их кликать привык. Мода тогда на забугорские словечки была: шузы, клоки, блейзеры… Так зачем я тебе нужен?

Геннад оставил кружку и достал из кармана фотографию.

— Тебе этот человек не встречался?

Палуч повертел в руках снимок.

— Не наш, — сказал он. — Я в Крейдяном многих в лицо знаю. Рано или поздно на станцию все приходят. И этого б запомнил. Лицо характерное.

— Летом он должен был садиться здесь на столичный поезд.

— Может, и садился, — пожал плечами Палуч. — Но я не видел. Я ведь здесь дежурю, а не кукую. Дом есть, и жена. Так что, извини. Видел бы сказал.

— А кто работал кассиром в ночь на тридцать четвертое летней гекатоды?

— Сейчас посмотрим. — Палуч достал из стола замызганный листок графика дежурств. — Должно быть, Лоши… Сам понимаешь, график — графиком, но могли быть и подмены. Да и вряд ли она его видела — поездные бригады почти не передают сведений о свободных местах. Разве что в люкс-вагон. Сами подрабатывают.

— Как мне эту Лоши найти?

— А она сейчас дежурит. Позвать?

— Если можно.

Палуч неожиданно рассмеялся.

— Слушай, Геннад, а ты, правда, центур?

Геннад молча протянул удостоверение.

— Да не надо! — отмахнулся Палуч. — Верю. Просто твое «если можно» не вяжется с привычным обликом центура. У вас что, в Столице все такие?

Геннад только вздохнул.

— Ладно. Сейчас позову, — кивнул Палуч.

Через пару минут он вернулся с полноватой, несколько испуганной кассиршей, закутанной в огромный вязаный платок.

— Кассир Лоши, — представил он. — Мне вас оставить?

— Ни к чему, — пожал плечами Геннад. — Садитесь, Лоши. День славный.

— Славный… — эхом отозвалась кассирша, нервно теребя концы завязанного на груди платка.

— Вам случайно не знаком этот человек? — Геннад протянул фотографию. И увидел, как расширились зрачки женщины при взгляде на снимок. Такой удачи он не ожидал.

— Где вы с ним встречались? — быстро спросил он, не давая опомниться кассирше.

— Его убили? — подняла она испуганные глаза.

— Как его зовут? — с нажимом повысил голос Геннад, уходя от ответа. С некоторых пор он взял себе за правило на вопросы не отвечать.

— Не знаю… — пролепетала кассирша. — Нет, правда, не знаю. Он покупал у меня билет в Столицу… И все. Я его один раз и видела…

— И чем же он вам запомнился? Ведь это было почти полгода назад?

— А он… он взял билет в люкс-вагон… А сам… Сам был такой грязный… Нет, лицо чистое, умытое, а костюм мятый, в саже… Словно с паровоза слез.

— Что-нибудь особенное запомнилось?

— Ну… — кассирша замялась и неожиданно зарделась. — Деньги он так небрежно швырнул… Крупные. И акцент у него западный такой, протяжный, с пришепетыванием.

— О чем вы говорили?

— Да так… Он билет покупал… О чем можно говорить? Говорил, любит «трасифо жить»…

— Когда он брал билет?

— Как когда?

— Днем, ночью?

— Ночью. Где-то за полночь.

— Что вы можете еще сообщить?

Кассирша вконец растерялась.

— Н-ничего…

— Спасибо. Благодарю за информацию. Вы свободны.

— Он мог быть из паровозной бригады? — спросил Геннад Палуча, когда дверь за кассиршей закрылась.

— Да ну! — отмахнулся Палуч. — Паровозные бригады у нас не меняются. А потом, в спецовках они все, Лоши бы сразу так и сказала. Да и зачем железнодорожнику билет брать — так бы сел.

— А взять пассажира на паровоз могут?

Брови Палуча взлетели. Минуту он сосредоточенно раздумывал, затем сказал:

— Вообще-то, могут. И на крыше вагона он мог ехать — там с паровозной трубы такую гарь несет, что пуще чем у топки сажей перепачкает. Но, с другой стороны, зачем ему мерзнуть на крыше или жариться возле топки, если при нем были крупные деньги? Ишь, в люкс-вагон билет взял. Да за пол этой цены его любой проводник как дорогого гостя бы устроил. А потом, помыться у нас негде, разве что под колонкой. Но паровозную гарь так просто не отмоешь. Лоши бы так и сказала. Она хоть и рохля, но чистюля, каких свет не видывал.

Геннад восстановил в памяти карту местной железнодорожной ветки. Перегон от Кабаньи до Крейдяного проходил лесом и верст двадцать пролегал вдоль кордона с Соединенными Федерациями. Именно здесь псевдо-Таксон и мог подсесть на поезд и забраться на крышу состава. Но где в Крейдяном он смог помыться?

— У вас баня есть?

— А как же. Еще дед срубил. Попариться с дороги?

Геннад рассмеялся.

— Нет, спасибо. Я прорабатываю версию, где мог помыться мой разыскиваемый. В Крейдяном общественная баня есть?

— Была. Но, когда в воде обнаружили мутагенные органоиды, ее закрыли. — Палуч призадумался. — Вот разве что в «стойле»…

— Это что — хутор?

— Нет, — на этот раз рассмеялся Палуч. — «Стойлом» у нас называют публичный дом. Кобылки там… Ну и душ, естественно, есть.

— И где находится ваше «стойло»? — спросил Геннад.

— А прямо по центральной улице. С версту отсюда, в бывшем палаце наркульта.

— Ну, спасибо.

Геннад встал.

— Ну, пожалуйста. Заходи еще. К нашему, так сказать, шалашу…

— При случае не премину, — улыбнулся Геннад.

— Не промини, не промини, — переиначил Палуч.

Они рассмеялись, пожали друг другу руки и расстались, довольные знакомством.

На улице неожиданно ярко светило солнце, первый снег таял на глазах, беззвучно ссыпаясь с деревьев, капелью срываясь с соломенных крыш. Местами обнажившаяся земля обманчиво пахла ранней весной. Выбирая, где посуше, Геннад зашагал по улице, но все равно, грязи пришлось помесить достаточно, пока добрался к бывшему палацу наркульта — помпезному зданию с колоннами и двускатной крышей, напоминавшему храмы перводемократической Греллады, существовавшей две тысячи лет назад.

Дверь долго не открывали, несмотря на то, что Геннад, выйдя из себя, забарабанил ногами. Оно и понятно — работа ночная… Наконец послышались торопливые шаги, громыхнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стояла, ежась от холода в одной ночной рубахе, заспанная толстуха.

— Чего спозарань надо? — сварливо гаркнула она. — Вечером приходи!

— Хозяйку надо! — безапелляционно заявил Геннад, наметанным взглядом определив в толстухе привратницу. Отстранив ее, он протиснулся в дверь и, сориентировавшись в коридоре, прошел в холл.

— Ходют тут всякие по утрам… Хозяйку им подавай… — семенила сзади привратница, сбитая с толку напористостью раннего гостя. — И откуда такие прыткие берутся…

Геннад развернулся и ткнул ей в лицо удостоверение.

— Такие прыткие берутся из Столицы, — отрезал он. — Одна нога здесь, другая — там. Чтобы через минуту хозяйка была тут.

Толстуха охнула, присела и выскочила в коридор. К исполнительной власти в домах терпимости относились с особой почтительностью.

Геннад осмотрелся. Большая комната, вдоль стен — диванчики, несколько столиков с мокрыми пятнами сивухи, на полу — окурки. Убирали тут, видно, позднее, после полудня. Он сел на диванчик и фривольно закинул ногу за ногу. С ботинка на пол сорвался увесистый ком грязи.

Через минуту в холл в сопровождении привратницы поспешно вплыла высокая моложавая женщина со слащавым лицом. Одной рукой она поддерживала не застегнутый халат, другой пыталась поправить всклокоченную прическу.

— Ах, какой гость! — с порога залебезила она приторным голоском. Какой гость у нас! День славный!

Геннад надменно кивнул и небрежно показал удостоверение.

— Статс-лейнант Геннад из столичной центурии. Мэдам…

— Кюши, — умильно подсказала хозяйка дома терпимости. — Мэдам Кюши.

— Мэдам Кюши, я хочу, чтобы вы сейчас собрали здесь всех своих девочек.

Мэдам только глянула на привратницу, и та вновь исчезла.

— Что привело к нам господина статс-лейнанта? — обворожительно улыбнулась мэдам Кюши и, вскинув подол халатика, села рядом с Геннадом вполоборота к нему. Ее маленькие глазки масляно блестели.

— Дела, — коротко бросил Геннад. Приходилось ему видеть сальные взгляды мужчин на женщин, но у женщин он такой взгляд встречал впервые.

— Мои кобылки проходят еженедельный медосмотр, — елейным голоском попыталась прощупать причину визита мэдам. — Пригласить нашего доктора?

— Я не из санстанции, — поморщился Геннад.

В комнату стали входить девицы. В халатиках, простоволосые, заспанные, зевающие. Они вяло здоровались сонными голосами и, повинуясь взгляду мэдам, останавливались посреди комнаты, выстраиваясь полукругом напротив Геннада. Как на смотрины.

— Это все мои девочки, — проворковала мэдам. — Девочки, этот господин из Столицы. Статс-лейнант Геннад. Он хочет…

Мэдам вопросительно посмотрела на Геннада.

— … Задать всем один вопрос, — закончил он за мэдам. — Этим летом одну из ночей у вас провел вот этот человек. — Он достал из кармана фотографию и передал мэдам. — Прошу ознакомиться.

Мэдам внимательно изучила снимок и передала его крайней девице.

— Вы знаете, не припоминаю, — страдающим контральто вывела мэдам. — У нас бывает столько посетителей…

Геннад не отреагировал. Он наблюдал за выражением лиц девиц, рассматривающих фотографию. Так, эта полногрудая, белокурая… Нет, не знает… Чернявая, худая, с большим горбатым носом… Нет, тоже не знает… Розовая пышечка — тоже нет… Стоп!

Маленькая замухрышка с размазанной по щекам краской для ресниц, до этого стоящая безучастной сомнамбулой, готовой упасть на пол и заснуть, словно пробудилась при виде лица разыскиваемого псевдо-Таксона и поспешно передала снимок дальше.

Наконец фотографию вернули.

— Так видел кто-нибудь этого человека?

Молчание, пожимание плечами, редкое «нет».

— Хорошо. Все свободны.

Геннад подождал, пока почти все вышли из комнаты, но когда к двери подошла та самая маленькая девица, тихо проговорил мэдам:

— А вот эта пусть останется.

Мэдам одарила Геннада всепонимающей обворожительной улыбкой.

— Наша замарашка? Что вы, статс-лейнант, она же ничего не умеет, на нее все клиенты жалуются. Я вам подберу такую огненную кобылку…

Встретив взгляд Геннада, мэдам осеклась.

— Контибель, — властно сказала она, — задержись.

Контибель застыла в дверях.

— Проходите, садитесь, — указал на место рядом с собой Геннад.

Контибель испуганно глянула на него и, вся сжавшись, прошла к дивану. Она села, съежившись совсем уж в комочек, словно ожидая, что ее будут бить.

Геннад подождал, пока за последней девицей закроется дверь, а затем резко поднес к лицу девицы фотографию и жестко спросил:

— Так как его звали?

Девица вздрогнула, затравленно глянула на мэдам и отрицательно замотала головой.

— Мэдам Кюши, — повернулся Геннад к хозяйке борделя, — я попрошу вас оставить нас наедине.

— Но может, я могу вам чем-то помочь? — предупредительно улыбнулась мэдам. — Контибель, детка, скажи господину статс-лейнанту, как звали этого человека?

— Мэдам!.. — чуть повысил голос Геннад.

— Хорошо, хорошо! — угодливо согласилась мэдам, с достоинством вставая. — Я на некоторое время покину вас.

И она величественно удалилась. Но дверь за собой прикрыла неплотно.

Геннад снова повернулся к Контибель и увидел, что ее глаза полны слез.

— Сколько тебе лет?

Она бросила беспомощный взгляд на дверь.

— Во-семнадцать…

— А на самом деле? — тихо попросил Геннад. — Дальше нас с тобой это не пойдет.

— Т-тринадцать, — одними губами прошептала Контибель. Лицо ее перекосилось, из глаз потекли слезы. Совсем по-детски она стала размазывать их по грязному лицу кулачками.

«Вот так, — подумал Геннад. — Вот так, господин Президент, мы достигли одной из провозглашенных вами общечеловеческих ценностей. Я знаю, господин Президент, что у вас есть дочь. Правда, она замужем. Но у вас есть и малолетняя внучка, господин Президент. От всей души желаю вашей внучке постичь ваши общечеловеческие ценности в таком же борделе».

— Ты была с ним? — мягко спросил Геннад, вновь указывая на снимок.

— Не-ет…

— А где ты его видела?

— В лесово-озе…

— В каком лесовозе? — удивился Геннад.

Контибель судорожно вздохнула и немного оправилась.

— Ездит тут к нам один… барчук из хутора. Лес на станцию возит, продает. Его отец угодья имеет. Поместье целое…

— Значит, в его лесовозе ты и видела этого человека?

— Угу… Кочегаром он у него… Он сюда на ночь приехал, а его в топочной запер. А я ему еду носила…

— Ему — это тому человеку? — уточнил Геннад.

— Да…

— Чем же он тебе так запомнился?

— А он был измотанный очень. На ногах от усталости не держался. И добрый… Спасибо… — тут у девчонки вновь перехватило горло и она всхлипнула. — «Спасибо» мне сказал…

«И вот так, — подумал Геннад. — Скажешь «спасибо» вконец затюканному человеку — уже добрый… Может, эта девчонка единственный раз в жизни слышала «спасибо».

— Когда это было?

— Ночью…

— А какого числа?

— Не помню… Летом. Накануне ночью забугорцы по небу к нам какую-то бомбу забросили и в лесу взорвали… У нас об этом потом еще много говорили… Даже из Столицы приезжали…

«Было такое, — вспомнил Геннад. — Проходила шифрограмма по Управлению. Комиссию межведомственную создали, но я туда не попал. Не по профилю. Так что детали мне не известны. Да и бог с ней, с бомбой».

— А как зовут этого барчука на лесовозе?

— Хьюс. Сивер Хьюс. Младший…

— С какого он хутора?

— С Солдатского…

«Ну, вот. Вроде бы все и выяснил. Можно уйти и дальше распутывать появившуюся ниточку. Сказать «спасибо» и остаться в памяти девчонки еще одним добрым человеком».

— Трудно тебе здесь? — неожиданно спросил Геннад.

Глаза девчонки на мгновение изумленно распахнулись, и она вновь залилась слезами.

— Боюсь я их… — прошептала она, содрогаясь всем телом.

— Кого?

— Мужчин… Больно мне…

Горло Геннада перехватило. «Господи! — взмолилось все его атеистическое существо. — Слава тебе, что не сподобился я жениться и нет у меня детей!»

— Мэдам Кюши! — позвал он хриплым голосом, повинуясь импульсу внезапного, еще не осознанного чувства.

— Да, господин статс-лейнант?

Мэдам мгновенно возникла в комнате со своей душной улыбкой. Явно подслушивала у двери.

— Я забираю девицу Контибель с собой в Столицу как особо важного свидетеля.

— Но… Господин статс-лейнант! — Впервые улыбка исчезла с лица мэдам, и оно, наконец, проявило ее настоящую сущность: чванливой, жестокой, себе на уме бабы. — У нас ведь с нею контракт. Я за нее очень много заплатила…

— Да? — высоко вскинул брови Геннад. — Может, вы мне и купчую покажете? Я ее за государственный кошт компенсую!

Он откинулся на спинку дивана и насмешливо посмотрел на мэдам.

Мэдам прикусила губу, поняв, что сморозила глупость. Продажа малолетних девочек в публичные дома шла в стране во всю, несмотря на то, что на словах строго преследовалась по закону. И хотя осужденных содержательниц борделей по этой статье можно было пересчитать по пальцам, мэдам Кюши знала, что перечить в таком деле не следует.

— Да нет, что вы, господин статс-лейнант, я понимаю, вы расследуете важное государственное дело. — Мэдам попыталась выдавить улыбку, но она застыла недовольной гримасой. — Надо, так надо. Забирайте.

— Дяденька, не надо! — взмолилась внезапно Контибель и зарыдала во весь голос. Слова Геннада она восприняла как свое перемещение из жуткого, но уже привычного для себя мира публичного дома в еще более ужасный, пугающий неизвестностью, мир тюрьмы.

Титаническим усилием воли Геннад задавил в себе желание как-то утешить девочку или хотя бы подбодрить ее.

— Девочку умыть, тепло одеть, подготовить вещи и документы, — сухим бесцветным голосом распорядился Геннад. — Документы — настоящие.

На последней фразе он сделал жестокое ударение.

Лицо мэдам наконец окаменело. Она подошла к Контибель, дернула ее за руку и поставила на ноги.

— Идем, — играя желваками, прошипела она.

С обреченностью приговоренной Контибель, тихо всхлипывая, поплелась за мэдам. Вероятно, точно в таком состоянии ее когда-то привели сюда.

Через четверть часа Контибель предстала перед Геннадом в старом огромном зипуне, таких же непомерно больших валенках, закутанная до глаз грубым домотканым платком. В руках она сжимала маленький узелок, взгляд ее безучастно смотрел в пространство.

Геннад принял от мэдам документы, внимательно изучил метрику. До тринадцати лет Контибель еще нужно было прожить половину зимней октаконты.

— Пойдем.

Геннад взял девочку за руку и направился к выходу.

— До свиданья, господин статс-лейнант, — лебезила сзади мэдам. — Я надеюсь, когда следствие закончится, вы вернете девочку? У нас ведь контракт…

— Обязательно, — не оборачиваясь, буркнул Геннад. — За ваш счет.

«Как же, жди», — подумал он про себя.

— И сами приезжайте, — продолжала мэдам. — В гости, так сказать. Примем по высшему разряду…

Геннад молча вышел на крыльцо и жадно вдохнул чистый воздух. Атмосфера этого дома была заражена миазмами человеческого разложения, которые были похуже мутагенных органоидов.

— Так до свиданья, — в последний раз прощебетала за спиной мэдам, и, наконец, послышался звук запираемой двери.

— Родители есть? — тихо спросил Геннад, стараясь приноровиться к неуклюжему шагу девочки.

— Нет. — Голос Контибель прозвучал бесцветно, мертво, будто принадлежал кому-то другому, неодушевленному и бесстрастному.

— Умерли?

— Умерли.

— Сколько тебе тогда было?

— Семь.

— А сюда кто продал?

— Тетя.

— Родная?

— Родная.

— Мамина сестра, папина?

— Мамина.

— А у тети дети есть?

— Есть.

— Свою дочь не продала бы…

Геннаду показалось, что эту фразу он только подумал, но когда Контибель все с той же отрешенной бесстрастностью ответила: — Тоже продала, — он понял, что сказал вслух.

Он ошеломленно остановился. Контибель продолжала идти с методичностью заведенной игрушки, но, так как Геннад держал ее за руку, ее очередной шаг повис в воздухе, и она стала заваливаться в грязь, даже не пытаясь удержаться на ногах.

Геннад подхватил девочку на руки, развернул лицом к себе и заглянул в глаза.

— Чью дочь продала тетя?!

— Свою…

Глаза Контибель были широко раскрыты, она смотрела на Геннада, но не видела его.

— Родную?!!

— Родную…

Мир завертелся вокруг Геннада злым черным смерчем. Так как, господин Президент?! Свою внучку в бордель продать не желаете, а? Ха-арошие деньги дадим!

Осторожно, боясь упасть, Геннад опустил Контибель на землю и, держась за нее, как за единственную опору в бесчеловечном мире, хрупкую, исковерканную чужой черствостью и жестокостью, все-таки устоял и постепенно пришел в себя.

— Слушай… — сбивчиво заговорил он. — Я тебя обманул… Извини… Никакая ты не свидетельница… Я просто тебя забрал из этого страшного дома… Жить будешь у меня, а?.. В школу пойдешь…

Контибель молчала.

— В школу хочешь?

Контибель молчала.

— Не хочешь?

— А что там делают? — спросила она тем же пустым голосом.

Она не верила.

— Там учатся. Тебя будут учить.

— Мэдам меня тоже учила…

— Не-ет! — заскрипев зубами, простонал Геннад, представив, чему учила мэдам. — Тебя будут учить читать, писать, рисовать!

— А что такое рисовать?

Геннад растерялся.

— Рисовать? Это… Это изображать красивый мир. Где все люди добрые, где светит солнце и звезды, где небо голубое и безоблачное, где все счастливы…

— И где нет мужчин… — эхом добавила Контибель.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Околоточный Мавриж оказался кряжистым мутантом с угрюмым собачьим лицом. Он принял Геннада на пороге своей хаты, молча ознакомился с предписанием статс-лейнанта, выслушал его и, ни слова не говоря, направился к хлеву. Сбитый с толку таким приемом Геннад остался стоять на крыльце. Тем временем околоточный вывел из хлева огромного, обросшего мхом вола и стал запрягать его в телегу.

— Садись, — мрачно буркнул Геннаду Мавриж, кивнув на телегу, и бросил на передок охапку сена.

С некоторой опаской Геннад взобрался на повозку. Вол косил на него красными выкаченными глазами, шумно выдыхая пар из ноздрей.

— Смирный, — успокоил Геннада околоточный, потрепал вола за холку и пошел в хату.

Вол повернул к Геннаду голову, облизал ноздри широченным языком и неожиданно завращал гнутыми острыми рогами, с противным скрипом потирая их друг о друга. Что-то не убеждало Геннада это движение в смиренности вола.

Через минуту Мавриж в полушубке и шапке вышел из хаты, держа в руках громадную трубу реактивного ружья. Усевшись на телегу, он положил ружье на колени, взял в руки вожжи и вопросительно посмотрел на статс-лейнанта.

— Поехали, — кивнул Геннад. Он понял, что сопровождающий ему попался на редкость исполнительный и немногословный.

— Как это у вас вола еще не съели? — спросил он.

— Ядовитый, — кратко изрек околоточный.

«Мог бы и сам догадаться», — подумал Геннад, ощущая тошнотворный запах, широким шлейфом тянувшийся за животным.

— До Солдатского хутора далеко?

— Два часа, — столь же экономно буркнул Мавриж.

Геннад замолчал. Похоже, разговора с околоточным не будет до самого хутора.

Возле хаты Палуча Геннад попросил подождать пару минут, спрыгнул с телеги и вошел в дом. Когда он привел к Палучу Контибель и попросил до вечера приютить девочку, Палуч отнесся к просьбе с пониманием. Но вот его жена встретила Контибель с предубеждением. Уж кто-кто, а женщины Крейдяного знали всех девиц «стойла» и, естественно, относились к их занятию весьма неприязненно. Слишком притягательным для мужчин городка был бывший палац культуры, чтобы женская половина относилась к ее обитательницам с терпимостью. И потому на душе у Геннада было неспокойно.

Контибель, свернувшись калачиком под одеялом, лежала на огромной кровати и широко раскрытыми глазами смотрела в потолок. Хозяйка, впустившая Геннада в дом, тут же ретировалась в соседнюю комнату.

— Как ты здесь? — спросил Геннад.

Контибель повернула к нему лицо.

— Ты правда меня не в тюрьму везешь? — тихо спросила она, глядя на него огромными, неподвижными глазами.

— Правда, — сглотнув ком в горле, сказал Геннад. — Отдыхай. Вечером я вернусь.

Контибель закрыла глаза, вздохнула и сразу уснула. То ли действительно поверила, то ли ее измученному детскому сознанию больше ничего не оставалось, как верить.

Осторожно ступая, Геннад вышел. Сердце его успокоилось. Честно говоря, не ожидал он от себя такого поступка. Следственная работа приучила спокойно относиться к человеческим порокам, и, хотя его дела за всю службу ни разу не пересекались с делами отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних, наслышан о таких преступлениях он был предостаточно. Поэтому казалось, что ничего не сможет потрясти его. И вот, поди же, впервые воочию столкнувшись с таким случаем, строгая логика, беспристрастность и отстраненность, взятые им за правило при разборе любого дела, рассыпались в прах от искренних детских слез.

Геннад вновь взобрался на телегу, и они поехали. Вол тянул телегу без видимых усилий. Ни рытвины, ни колдобины, ни вязкая грязь, ни ямы с водой, куда колеса ухали по самые рессоры, не могли остановить его мерной поступи. Казалось, сними колеса, и вол, не ощутив разницы, потащит телегу с той же легкостью. Одно досаждало — тошнотворный запах животного. Поэтому, когда они выехали из Крейдяного, и в поле задул небольшой боковой ветер, Геннад перебрался на середину телеги, куда запах не достигал.

Хляби суглинистой дороги сменились песком, заскрипевшим под колесами, слева вырос хвойный лес, огороженный крупноячеистой сеткой.

— Питомник? — спросил Геннад.

Мавриж кивнул головой.

— А ружье такое зачем взял?

Плечи околоточного неопределенно сдвинулись.

— Что, зверье из лесу выходит?

— Всяко бывает… — неохотно пробормотал Мавриж.

И тут Геннад увидел, как бывает. На протяжении метров двадцати на песке валялись обрывки металлической сетки; вывороченные с бетонными основаниями столбы были скручены чудовищными штопорами, местами на них виднелись глубокие следы острых зубов. Геннад попытался представить монстра, способного оставить на нержавеющей стали эти следы, и поежился. Таких животных просто не было, и на ум приходили разве что доисторические ящеры.

Брешь уже залатали — вкопали деревянные столбы, а пространство между ними оплели ржавой колючей проволокой. Это понятно — теперь не то, что нержавейки, обыкновенного железа не достанешь. Давненько видно Хьюз приобрел питомник, а, может, лес огородили еще до начала приватизации.

Хутор показался, как и обещал Мавриж, ровно через два часа. При столь размеренном ходе вола подобная точность была не удивительной. Хутор стоял в поле, в стороне от леса, невзрачный, серый, ни одного дерева не возвышалось над вдавленными в землю соломенными крышами мазанок. Дым из труб висел над хутором слоистым облаком. В стороне от хутора, возле леса, резко контрастируя с мазанками, высился двухэтажный каменный особняк, обнесенный такой же изгородью, что и питомник.

— Давай прямо к Хьюзу, — попросил Геннад.

Мавриж ничего не сказал, покосился на статс-лейнанта и свернул на дорогу к особняку. Возле изгороди он остановил вола, слез с телеги и, став спиной к дому, сумрачно изрек:

— Дальше сам. Я туда не пойду.

И по его позе, по тону, с каким он произнес эти слова, Геннад понял, что дальше он действительно с места не сдвинется.

На высоких арочных воротах черным нимбом на фоне блеклого неба стояли огромные металлические буквы:

ИМЕНИЕ СИВЕРА ЮЗА

Складывалось впечатление, что не только лес, земля, но и небо является неотъемлемой частью частного владения.

«Значит, Юза, а не Хьюза, — подумал Геннад. На местном диалекте к именам, начинающимся с гласных, добавлялись глухие или шипящие звуки. Пусть так…»

Он постучал в ворота. Неожиданно быстро дверь в доме открылась, и на крыльцо вышел долговязый парень в сапогах, легкой куртке и с автоматом на плече.

— Чего надо?! — крикнул он с порога.

— Не чего, а кого, — спокойно поправил Геннад. — Господина Сивера Юза.

— А ты кто такой?

— Есть такая организация — центурия называется. Так я оттуда.

Парень смерил его взглядом.

— А не врешь? — недоверчиво спросил он, но тон на всякий случай понизил. — Ладно, сейчас доложу.

Он скрылся за дверью и через пару минут появился на крыльце в сопровождении лысоватого мужчины в тапочках на босу ногу, галифе и клетчатой рубашке нараспашку. Мужчина что-то жевал на ходу, активно двигая квадратной челюстью.

— Я тебя слушаю! — гаркнул он с порога.

— Господин Сивер Юз? — корректно осведомился Геннад.

— Ну?

— Так вот, господин Юз, слушать меня будешь, когда впустишь, поставил его на место Геннад.

Челюсть Юза застыла.

— А ну-ка, впусти его, — кивнул он охраннику, вытирая ладонью жирные губы.

Охранник отпер ворота, и Геннад поднялся на крыльцо.

— Из центурии, говоришь? — недобро сказал Юз, сверля Геннада маленькими глазками. — Так вот, слушать будешь ты, а говорить буду я. Я тебя и твою центурию… — Он сделал недвусмысленный жест рукой. — Понял?! А теперь выметайся отсюда, пока мои парни в тебе дырок не наделали. И чтоб духу твоего здесь не было!

Охранник сорвал с плеча автомат и направил его на Геннада.

Кровь ударила Геннаду в голову, но он сдержался.

— Понял, — одними губами проговорил он. Повернулся, сделал шаг с крыльца мимо охранника, а затем резким движением рванул в сторону ствол автомата, одновременно проводя подсечку. Автомат затарахтел по ступенькам, а охранник полетел в грязь у крыльца. Увернувшись от кулака Юза, Геннад перехватил его запястье, завернул руку за спину и ткнул в лоснящийся подбородок Юза ствол пистолета.

— Учти, я успею нажать на курок даже с дыркой в голове, — сказал он в ухо Юзу. — Понятно?

Юз хрипел, брызгал слюной, брыкался, пытаясь освободиться. Охранник броском из лужи схватил автомат, перекатился по земле и навел его на Геннада.

— Отставить, — негромко прозвучало с порога. В дверях особняка стоял седой жилистый старик в парчовом халате. Лицо его было каменным и властным.

— Что здесь происходит?

Юз, наконец, перестал брыкаться, только шумно дышал и вращал налитыми кровью глазами, вывернув голову к стоящему за спиной Геннаду.

— А вы кто такой? — спросил Геннад.

— Владелец имения Сивер Юз, — все тем же негромким голосом проговорил старик.

— А это кто?

Геннад надавил стволом на подбородок лже-Юза.

— Мой сын. Сивер Юз-младший. Так что здесь происходит? — не меняя интонации, повторил старик.

— Оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, — усмехнулся Геннад.

Юз-старший махнул рукой охраннику. Тот опустил автомат и поднялся с земли.

— Я тебе сколько раз говорил, что власти нужно уважать, — сказал Юз-старший сыну и вновь обратился к Геннаду: — Вы можете предъявить документы?

— Кхм…

Геннад повертел пистолетом у лица Юза-младшего.

— Мне кажется, что при таких тылах, — Юз-старший кивнул в сторону ворот, — это излишне.

Геннад скосил глаза. У ограды, широко расставив ноги и взвалив на плечо реактивное ружье, стоял Мавриж. Ствол ружья был направлен на крыльцо. Что у Маврижа было с Юзами, из-за чего он отказался зайти во двор, неизвестно, но, по читавшейся на лице у околоточного решимости в случае чего без колебаний пустить парочку ракет, было видно, что ненавидел он обитателей особняка люто.

Геннад отпустил Юза-младшего и показал удостоверение старику.

— Из столицы? — Брови старика взлетели. Он бросил гневный взгляд на сына, и Геннад заметил, как тень недоумения и растерянности скользнула по лицу Юза-младшего.

— И что привело к нам господина статс-лейнанта?

— Я должен допросить вашего сына в качестве свидетеля.

— Свидетеля? — вновь удивился Юз-старший. — Свидетеля чего?

В старике ощущалось какое-то внутреннее напряжение, которое он умело скрывал. Связывало Юзов и околоточного что-то такое, чего в имении опасались. Искренне сожалея, что он и намеком не в курсе этой связи, Геннад протянул фотографию.

— Ваш сын встречался с этим человеком. Мне необходимо выяснить подробности встречи.

Старый Юз глянул на фотографию и передал ее сыну.

— Сопляк… — не сумел он скрыть облегчения.

Юз-младший растерянно уставился на снимок.

— Кто это? — спросил он.

— Я приношу извинения за поведение моего сына, — сказал Юз-старший. Это просто недоразумение. Власти мы уважаем… Да чего стоим на пороге? Прошу в дом. Я надеюсь, мы загладим инцидент.

— Просим, просим… — вторил за отцом Юз-младший. Он угодливо кланялся, махал руками, чуть ли не шаркая ногой. Превращение Юза-сына из крутого парня в подобострастного полового выглядело отвратительно.

Геннад оглянулся на Маврижа, все еще стоявшего у изгороди с базукой на плече, пожал плечами и шагнул в дом.

Как и ожидал Геннад, убранство дома отличалось крикливым богатством и столь же вопиющей безвкусицей. Все здесь было рассчитано не на удобство обитателей, а на то, чтобы поразить возможных гостей достатком хозяев.

Юз-старший провел Геннада в столовую, усадил за накрытый стол.

— Прибор гостю, — бросил он прислуге.

Тотчас перед Геннадом появилась тарелка, вилка, нож.

— Угощайтесь, чем бог послал, — широко развел руками хозяин.

Геннад окинул взглядом стол. Бог хорошо позаботился о хозяевах особняка. Блюда на столе словно сошли с иллюстраций поваренной книги доперелицовочного времени. И все это в фарфоре, в хрустале, со столовым серебром с вензелями.

— Вынеси Маврижу, — приказал Юз-старший, наливая рюмку. Прислуга поставила рюмку на поднос и вышла.

— Очищенная, — проговорил хозяин, наливая гостю прозрачную жидкость из графина. — Так сказать, за знакомство.

— Благодарю, но я недавно отобедал, — спокойно отказался Геннад. Кроме «крекера», которым его угостил Палуч, сегодня в желудке у него ничего не было, но принимать угощение от антипатичных ему людей было не в правилах Геннада.

— Батя! — предостерегающе воскликнул Юз-сын.

Лицо Юза-старшего снова окаменело. Он сел на стул напротив статс-лейнанта и внимательным неподвижным взглядом уставился на него.

— Обедайте без меня, — усмехнулся Геннад. — Я не помешаю вопросами.

Он повернулся к Юзу-младшему.

— Тридцать третьего дня летней гекатоды на вашем лесовозе в качестве кочегара работал этот человек. Кто он?

Юз-младший наморщил лоб, глядя на фотографию, затем расплылся в улыбке.

— А! — вспомнил он и, наконец, окончательно расслабился.

Залпом опрокинул в себя рюмку, рукой схватил клецку, обмакнул в сметану и целиком отправил ее в рот.

— Был такой, — хохотнув набитым ртом, проговорил он. — Я тебе, батя, рассказывал. Еду я, значит, по просеке из вырубки, а он стоит на обочине и так это ручкой мне машет. Голосует. Как на трассе. Ну, я ему и дал, чтобы в чужие владения не забирался. Шугнул как следует и заставил пахать на меня кочегаром.

— Кто он?

— А бог его знает. — Аппетит у Юза-младшего был просто нецензурный, а столовых приборов для него как бы не существовало. Он брал куски с блюд руками, откусывал, клал рядом с собой на скатерть и тут же запускал пятерню в следующее блюдо. Разноцветные соусы живописными разводами расплывались перед ним на скатерти. — Показал он мне какой-то документ. Из столичного института, что ли. Так я его ему в морду швырнул.

Геннад покосился на Юза-старшего. К свинскому поведению сына за столом он относился с аристократической невозмутимостью, задумчиво вращая в руках так и не пригубленную рюмку.

— Что он там делал?

— Да откуда мне знать?! Стоял и голосовал. Ну, я его и…

— Это я уже слышал, — оборвал Геннад. — При нем что-нибудь было?

— При нем? — Юз-младший вытаращился на статс-лейнанта. — Было! Рюкзак был. Я в него кинематическим зарядом ка-ак шарахнул — во фейерверк был! Все его удочки так и разлетелись!.. Ба! Да он же там рыбу ловил! Говорит, у меня в рюкзаке удочки, палатка… Только идиоту придет на ум в Клешне рыбу ловить!

— Клешня — это что? — попросил уточнить Геннад.

— Озеро на старице. Я как с вырубки ехал, так следы на песке видел. Я на просеку справа выехал, а его следы слева появились, как раз с тропки на Клешню.

— Значит, вы его как увидели, так «шугнули» и «определили» к себе на лесовоз кочегаром?

— Ну да. Пусть не шастает по чужим владениям.

— А ваш кочегар куда подевался?

Юз-младший поперхнулся.

— А там на вырубке одного лесовика бревном насмерть придавило. Так я своего кочегара на рубку поставил. Заказчику лес нужен, а они, скоты, еле шевелятся… Думал, до хутора дотяну, а здесь уж найму кого.

Врал Юз-младший беспардонно. Даже стажеру-следователю было бы ясно. Но к разыскиваемому Таксону это отношения не имело.

— Ладно. И на том спасибо.

Геннад встал. Очень ему не хотелось говорить «спасибо».

— Кстати, от Клешни до кордона далеко?

Вопрос неожиданно оказался «в точку». Юз-младший так и застыл с открытым ртом и протянутой над столом рукой. Старик выпрямился на стуле и поставил рюмку на стол.

— Верст десять будет… — медленно, с расстановкой холодным тоном сообщил он.

Геннад кивнул и ретировался. Кажется, он невзначай нащупал то, огласки чего так боялись в имении. Несомненно, что Юзы контактировали с забугорцами. Этим можно объяснить и отсутствие кочегара на лесовозе. Но, если Таксон и пришел оттуда, то не по установившемуся каналу с Юзами.

В сопровождении охранника Геннад покинул дом, пересек двор и вышел за ворота. При виде статс-лейнанта Мавриж взобрался на передок телеги и, подождав, пока Геннад усядется, тронулся с места.

Когда они подъехали к лесу, Мавриж неожиданно обернулся и спросил отстраненным голосом:

— Отобедал с ними?

— Нет.

Тогда околоточный достал из-за пазухи лепешку, разорвал ее и половину протянул Геннаду. И по тому, как Мавриж стал уплетать свой кусок лепешки, Геннад понял, что он тоже не принял юзовского угощения.

— Что у тебя с Юзами? — спросил он.

Мавриж только повел головой, не желая отвечать.

— Может, помочь?

— Я сам, — мрачно ответил околоточный.

Вряд ли его дело было связано с контактами Юзов с забугорцами. Здесь что-то личное. А там — чем черт не шутит! Геннад вспомнил застывшую над столом после его вопроса руку Юза-младшего и капающий с нее на скатерть красный соус.

— У тебя дома карта питомника есть? — без всякой надежды спросил он.

Мавриж бросил на него сумрачный взгляд, полез в карман и достал сложенную в несколько раз потертую карту.

«Ого!» — изумился Геннад. Вот уж чего не ожидал он, так это карты у околоточного и, тем более, что она сейчас при нем. Видно, далеко зашли отношения Маврижа с Юзами. Он вспомнил лицо околоточного, когда тот стоял за оградой и держал на плече реактивное ружье. Чуть ли не до боевых действий. Но сама карта поразила еще больше. Это была компьютерная распечатка аэросъемки с масштабом один к тысяче.

Он нашел на карте Клешню. Действительно, до кордона от озера около десяти верст. В озере не было ничего примечательного, а вот красный крестик, обведенный разноцветными концентрическими кругами, верстах в тридцати от озера на север вдоль кордона привлек внимание Геннада.

— Это что? — спросил он.

Мавриж посмотрел на карту.

— А! — пренебрежительно сказал он. — Летом забугорцы здесь что-то взорвали. Комиссия из Столицы приезжала…

— Карта у тебя от них?

Околоточный молча кивнул. Похоже, столь длинная фраза, исчерпала отпущенное ему природой на сегодня время на разговоры.

Геннад вновь обратился к карте. Красный крестик вызвал у него смутное беспокойство. По словам Контибель, она встретилась с Таксоном на следующий вечер после взрыва. Ночью взрыв, а днем лесовоз Юза подбирает Таксона на дороге. Так, вот дорога с лесоразработки, а вот еле приметная тропка от озера… Геннад прикинул расстояние, которое пришлось пройти Таксону. Если Юз подобрал его где-то здесь, то выходить от озера нужно было ранним утром. А если он шел от места взрыва? Нет, не получается. Взрыв произошел на севере, недалеко от юзовской лесоразработки. В принципе, за ночь до озера от места взрыва можно дойти. По прямой. Но здесь лес, болота… Да и зачем всю ночь идти вдоль кордона, а затем поворачивать на запад? Зачем делать такой крюк? Заблудился? Заблудившийся человек столько бы не прошел… Тем более, по болотам. Однако в случайное совпадение этих факторов верилось с трудом.

Геннад вздохнул и вернул карту. Нужно будет обязательно поднять из архива дело о взрыве в Крейдяном лесу. Если оно не засекречено.

Весь обратный путь они с Маврижем молчали. Впрочем, как и весь предыдущий. Но чувство товарищества, возникшее после съеденной пополам лепешки, соединило их взаимным молчаливым доверием.

В Крейдяное въехали, когда уже вечерело. Геннад слез у хаты Палуча, попрощался с околоточным. Мавриж сдержанно кивнул, и телега медленно покатила дальше, увозя неожиданно обретенного товарища. Безобразного, со звериным лицом, но который оказался Геннаду ближе, чем обитатели особняка на хуторе с человеческими лицами.

Палуч уже вернулся со службы, хозяйка накормила всех густой растительной похлебкой и, как не отказывался Геннад, собрала в дорогу небольшой узелок с провизией. Палуч проводил их с Контибель на поезд, посадил в вагон и пожелал всего доброго.

Они пожали друг другу руки и расстались. И Геннад подумал, что, несмотря на воцарившуюся в мире жестокость, сохранились в людях теплота и участие. Даже жена Палуча, вначале принявшая Контибель чуть ли ни в штыки, при расставании расчувствовалась и погладила девочку по голове.

Геннад застелил обе полки, закрыл купе, разделся и забрался на верхнюю. И только тогда обратил внимание, что Контибель стоит возле умывальника, боясь пошевелиться.

— Ложись спать, — мягко сказал он. — И погаси лампу.

Он отвернулся к стене и сразу заснул.

Разбудило его среди ночи прикосновение маленьких холодных рук. На стыках стучали колеса, вагон раскачивало. Контибель сидела рядом на полке и гладила его. Почувствовав, что Геннад проснулся, она прильнула к нему и поцеловала.

— Я пришла к тебе, — сбивчиво зашептала она. — Возьми меня… Я постараюсь не кричать… А ты не обращай внимания. Только не отдавай меня в тюрьму…

Геннада словно ударили. Он оторвал от себя худенькое голое тельце.

— Послушай… — хрипло выдавил он.

— Не отдавай меня в тюрьму… — беззвучно заплакала Контибель.

Геннад отстранил ее, спрыгнул с полки и зажег масляную лампу. Затем взял на руки плачущую девочку, уложил на нижнюю полку, укрыл одеялом.

— Слушай, девочка, — сказал он, садясь рядом, — ты ведь мне в дочки годишься…

Она замотала головой, подтягивая одеяло под самый подбородок.

— Я тебе не нравлюсь как женщина, да? — всхлипнула она.

— Ну-ну, — против воли усмехнулся он. — Какая ты женщина? Ты девчонка. — Он ласково вытер ладонью слезы с ее щек. — Забудь о том, что было в доме мэдам. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Контибель замерла, уставившись на него во все глаза.

— Тебе мама в детстве рассказывала сказки?

Девочка неуверенно кивнула.

— Вот и хорошо. А теперь представь, что ты маленькая девочка, а я, скажем, твой отец. Сижу рядом и рассказываю сказку.

Зрачки Контибель расширились, заполнили все глаза, застыв в неподвижности. Тяжелый был взгляд, не верящий.

— Тогда слушай, — проговорил Геннад, старательно избегая ее взгляда. — Жила-была маленькая девочка…

С трудом вспоминая сказку о красном башмачке, он повел неторопливый рассказ и вдруг где-то посередине с ужасом понял, что нельзя рассказывать ей эту сказку. Какой еще прекрасный принц?! Видывала она их, «принцев», во всей красе! Он скомкал середину сказки, лихорадочно перебирая в памяти полузабытые святочные истории, пока, наконец, не нашел нужную — сказку о временах года. Прекрасный принц сразу после бала превратился у него в чванливого избалованного мальчишку, пожелавшего на Новый год иметь букет весеннего первоцвета, фея-крестница — в Весну-девицу; и уже спокойно довел повествование до счастливого конца, где каждый получил свое. Принц — урок на всю жизнь не приставать к маленьким девочкам, злая тетка-мачеха превратилась в сторожевую собаку, а девочка зажила тихо и счастливо в уютном домике с названным отцом — добрым старым отставным солдатом.

— А так бывает? — совсем по-детски спросила Контибель. Она не уснула. Может, мать и рассказывала ей на ночь сказки, но это было так давно, что наивная история потрясла ее душу.

— Это было давным-давно, в сказочные времена, — сказал Геннад, аккуратно заправляя под нее одеяло. — А теперь спи.

— А ты был солдатом? — внезапно спросила Контибель.

Что-то кольнуло сердце Геннада.

— Я и сейчас солдат, — сказал он.

— Да? А почему ты не в форме?

— Потому, что служба такая. Форма висит дома. Спи.

Контибель заворочалась в постели, устраиваясь поудобнее. Она слушала сказку замерши, и тело ее затекло.

— Тетку-мачеху жалко. Зачем ее превратили в собаку? Они ведь с девочкой хорошо жили… Я тоже у своей тетки полы мыла, посуду…, на огороде, в хлеву помогала… И тетя меня не сильно ругала… И била редко…

«Конечно, — горько подумал Геннад, — и такая жизнь медом покажется, если после нее попадешь в публичный дом».

— Все, — мягко сказал он. — Будем спать. Закрывай глаза. Завтра рано вставать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — прошептала Контибель и послушно закрыла глаза. Но Геннад понял, что она еще долго не уснет. Вернулось к ней так и не прожитое детство.

Он погасил лампу и забрался на свою полку. Но спать не смог. Тревога за судьбу маленького человека навсегда вошла в него, разбудив глубинное, подсознательное чувство отцовства, до определенной поры дремлющее во всех нормальных мужчинах. И тогда впервые в жизни у него начало болеть сердце.

Все утро в Бассграде Геннад потратил на то, чтобы снять для Контибель подходящее жилье на несколько дней, пока он будет здесь работать. Перебрав около пяти квартир, сдававшихся в найм, он оставил девочку у благообразной глуховатой старушки и заспешил в центурию.

— День славный, статс-лейнант, — радушно встретил его каптейн Мишас в своем кабинете. Лицо начальника информационной службы расплылось в улыбке, он встал из-за стола.

— Славный, — коротко бросил Геннад, стремительно пересек кабинет и сел напротив. — Садитесь, каптейн. По вашему лицу вижу, что меня ждут хорошие новости.

— Да, — довольно кивнул каптейн. — Нашли мы вашего человечка. Кстати, это вам из Столицы.

Он подвинул по столу распечатанный конверт. Геннад взял конверт и вынул из него два листка. Сопроводительное письмо агента Стасо и монохромный снимок отпечатков пальцев лейб-физика Таксона.

— Почему конверт вскрыт?

— Наша канцелярия… — извиняясь, развел руками каптейн Мишас. — Но, благодаря этим отпечаткам, мы и вышли на разыскиваемого.

Геннад недоуменно поднял брови.

— Не понял?!

Каптейн Мишас поперхнулся и в растерянности вытаращил глаза.

— Так они же принадлежат разыскиваемому…

«Вот тебе, внучек, и калачик… — ошеломленно подумал Геннад. — Два калачика. Идентичных…»

Он перечитал сопроводительное письмо, осмотрел снимок с двух сторон. Как он и просил, Стасо не сообщал о принадлежности отпечатков пальцев лейб-физику. «Неужели клон?» — пронеслась в голове догадка. Работы по клонированию велись лет пятьдесят назад. Потом их то ли засекретили, то ли они были прерваны из-за отсутствия финансирования в начале Перелицовки… Скорее всего, первое. Иначе, откуда Диславл мог знать имя (как указано в ориентировке — «предположительное») человека, которого он ждал и не дождался тридцать седьмого числа летней гекатоды на Южном вокзале Столицы?

Геннад поднял холодные глаза на каптейна.

— Каптейн Мишас, да?

— Так точно! — вскочил с места и вытянулся во фрунт начальник информационной службы. Взгляд Геннада опек его.

— Эти «пальчики» были высланы вам вместе с ориентировкой на розыск еще летом. Что, необходим был мой приезд, чтобы вы зашевелились?

— Но… гм… — просипел каптейн. — Сами понимаете… Мы тогда искали труп. Кто мог поверить санитару морга, что покойник с такой раной… Потом, ведь акт медэкспертизы о смерти…

— Бумажкам мы верим больше, — процедил Геннад. — Ладно. Оставим это пока. Где сейчас находится фигурант?

— Он работает на точке кабельного телевидения. Владелец, некто Петруз, поручился за него при регистрации в центурии. Тогда же с него сняли «пальчики».

— Как его зовут?

— Таксон. Разве я не говорил? Таксон.

«Таки Таксон, — подумал Геннад. — Ну, а как же иначе? Клон лейб-физика…» Похоже, игра шла на самом высоком уровне.

— А что, когда снимали «пальчики», не могли сверить с ориентировкой?

Каптейн совсем увял.

— Дело к тому времени закрыли… Кто бы мог подумать? При регистрации нанимаемых на работу мы сверяем отпечатки их пальцев только с отпечатками преступников…

— Я бы хотел с ним встретиться.

— Уже сделано, — расправил плечи каптейн. — Я послал за ним наряд. Через полчаса…

Зазвонил телефон.

— Через полчаса его доставят сюда, — запнувшись, закончил каптейн. Вы позволите?

Геннад кивнул.

— Каптейн Мишас слушает!

В трубке что-то затараторили, и начальник информационной службы, воспрянувший было духом, мгновенно спал с лица.

— Быстро… — прохрипел он в трубку. — Немедленно… Гвардию в ружье! Машину туда… Нет, две машины!..

Он опустил трубку и растерянно посмотрел на Геннада.

— Двое из наряда, который я послал за Таксоном, убиты… Двое ведут бой…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Спустя минуту после введения глюкозы поползла вверх кривая кровяного давления. Чуть позже давление застабилизировалось инъекцией раунатина.

Стенокардию Меркстейн унаследовал от матери.

Все утро Таксон собирал из старых деталей, добытых на барахолке, компьютерную приставку. Дело шло туго: электричество в дневное время отключали, поэтому паяльник приходилось греть на масляной горелке, отчего его жало постоянно покрывалось копотью, и припой приставал с трудом. Работа отнимала все внимание, и чувство тревоги Таксон ощутил только тогда, когда в аппаратной включился интерком.

— Та'сон, — сказал в интерком Андрик. — С'есть д'а цен'ура…

— Минутку, — буркнул Таксон, откладывая паяльник и пытаясь уловить, что привело сюда центуров. Особой угрозы от них не исходило, но видеть Таксона они хотели непременно.

Он встал и открыл дверь.

Посреди прихожей стояли два центура в форме патрульных. Рядовой и срежант. За столом в напряженной позе сидел Андрик и не сводил с них глаз. Центуров он не переносил органически.

— В чем дело?

— Вы хозяин пункта?

— Хозяин уехал на неделю в Станполь за кассетами. Я за него.

— У вас работает некто Таксон. Можно его видеть?

Таксон промолчал, внимательно вглядываясь в лица центуров.

Видно, заикание Андрика помешало им понять, кого он вызывает по интеркому. Опасностью от них не веяло. Наоборот — от них исходило любопытство. Но чувство тревоги не исчезало, гнездилось маленькой свербящей точкой в глубине сознания.

— Я Таксон.

Центуры переглянулись.

— В таком случае, просим проехать с нами в центурию.

— По какому вопросу?

— Там вам объяснят.

Центуры действительно ничего не знали. Вот откуда их странное любопытство.

— У меня срочная работа, — попытался выгадать время Таксон. — Я подъеду через час.

Центуры как по команде расцвели ухмылками. Их забавляла наивность Таксона.

— Нам придется настоять на своем предложении, — ехидно хмыкнул срежант.

«Так вот откуда чувство опасности, — понял Таксон. — Им приказано разыскать меня и немедленно доставить в центурию. Хотя, судя по их поведению, ничего предосудительного за мной не числится».

— А если я откажусь?

Срежант осклабился еще больше.

— Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к силе.

Он кивнул рядовому. Тот отстегнул от ремня наручники и шагнул к Таксону.

— Нет! — крикнул Таксон Андрику, но не успел его остановить. Крик слился с двумя пистолетными выстрелами.

— Болван! — прошипел Таксон, подхватывая падающее на него тело центура. — К двери, быстро!

Он «увидел», как из стоявшей во дворе патрульной машины выскакивают двое центуров с автоматами и прячутся за ее корпусом.

Андрик рванул на себя дверь и тут же захлопнул. Автоматная очередь прошлась по двери дробящей щепу строчкой.

— Черт… — впервые не заикаясь, произнес Андрик и стал сползать по филенке. И было в этом медленном движении что-то несуразное, неестественное для порывистого и резкого Андрика. Он развернулся и сел на пол у стены. На груди быстро расплывалось кровавое пятно.

— Все… — выдохнул он и уронил голову на грудь.

Из машинного зала в прихожую ворвался Никифр и застыл, пораженный увиденным.

— Гранатомет мне! — свистящим шепотом приказал Таксон, и Никифр исчез.

Таксон вынул из кобуры убитого срежанта пистолет и, пригибаясь, сделал шаг к окну. Упреждая его, прогрохотала очередь, осколки стекла разлетелись по прихожей.

— Эй, там, в котельной! — донеслось со двора. — Сдавайтесь! Выходите по одному с поднятыми руками!

Таксон снова «увидел» патрульную машину и прячущихся за ней центуров. Один держал на прицеле выход из котельной, второй что-то быстро говорил в радиотелефон.

Сзади, хрустя стеклом, на четвереньках подполз Никифр, волоча за собой гранатомет и комплект боезапаса.

— Уходи черным ходом, — принимая гранатомет, сказал Таксон и отдал Никифру пистолет центура. — Предупреди наших.

Он увидел, что лицо у Никифра бледное и растерянное, и ободряюще хлопнул его по плечу.

— Давай.

Никифр кивнул и так же на четвереньках быстро уполз.

«Только бы успел», — подумал Таксон. Он оттащил труп Андрика на середину комнаты, сел на его место и стал заряжать гранатомет.

Из разбитого окна донесся приближающийся вой сирен.

«Быстро, парни», — подумал Таксон, уперся ногой в выступающий косяк неплотно прикрытой двери и толкнул ее. И пока центуры решетили дверь из автоматов, прыгнул к окну и всадил в машину гранату. Машина взорвалась огненным клубком, но выскочить в дверь Таксон не успел.

Во дворе стремительно разворачивались два гвардейских броневика. Таксон подбил один, но затем плотный заградительный огонь заставил его пригнуться и ретироваться в машинный зал. Он задраил за собой люк и бросился к черному ходу. Но и здесь не успел. Напротив входа стоял третий броневик, из которого выпрыгивали гвардейцы и быстро рассредоточивались у здания котельной. Никифра нигде не было. Похоже, ему удалось проскользнуть.

Едва Таксон захлопнул люк и завернул штурвал, как по железу загрохотали пули.

«Поздно, парни, поздно», — усмехнулся Таксон и стал неспешно готовиться к обороне. Его сознание словно раздвоилось. Одна половина по-прежнему продолжала управлять телом: чисто механически он открыл люк среднего котла, в котором хранилось оружие, и стал минировать его, одновременно «наблюдая», как гвардейцы снаружи забрасывают прихожую капсулами со слезоточивым газом, а затем проникают туда в противогазах. Вторая половина сознания воскресила память Таксона. Впервые с того времени, когда он очнулся в заброшенном доме под присмотром Костана, Таксон ясно, четко, со щемящей грустью вспомнил свою жизнь в доперелицовочном времени. Когда дома не превращались в развалины, а наоборот — строились, когда по улицам ходили веселые, хорошо одетые люди без оружия, когда не приходилось ожидать выстрела из-за угла, когда не грабили днем посреди улицы и даже ночью можно было спокойно гулять в хорошо освещенном парке. Когда все были обеспечены работой, в будущее смотрели с оптимизмом и не думали о куске хлеба. Голод тогда представлялся чем-то нереальным, невозможным, а уж войны между губерниями из-за стертых границ или на основе межнациональной розни дикостью.

Таксон прикручивал провода к взрывателю противопехотной мины и «видел», как гвардейцы врываются в аппаратную, и как под пулями вдребезги разлетаются монитор и компьютерная приставка, которую он так и не успел собрать. Во двор вкатила штабная машина, и оттуда выбрались рыхлый растерянный центур в форме каптейна и подтянутый хмурый парень в цивильной одежде. Каптейн сразу бросился разыскивать командира гвардейцев, каждому офицеру твердя: «Живым! Живым брать!», а хмурый парень остался стоять на месте, с неприкрытой неприязнью наблюдая, как гвардейцы готовятся к штурму котельной. Почему-то этот парень вызвал у Таксона симпатию.

Таксон разматывал провод и «видел», как почти синхронно с ним тем же делом занимаются саперы, минирующие все три входа в машинный зал. План гвардейцев был прост — одновременно взорвать все люки и ворваться в котельную с трех сторон. Таксон экстраполировал во времени действия гвардейцев, когда они взорвут люки и ринутся внутрь машинного зала, паля из автоматов направо и налево. Где уж тут его живым взять, как бы друг друга не перестреляли…

Проведя провода в деревянную пристройку, Таксон поставил магнето на стол и сел на скамью. При взрыве котла хилое сооружение его не защитит, но выбирать не приходилось. В любом случае жить ему оставалось недолго. Но напоследок он устроит такой фейерверк, который надолго запомнится в городе. И один он из жизни не уйдет. Добрая половина гвардейцев последует за ним.

Но затем он понял, что не сможет убить их. Одно дело — уголовники, которых он убивал без тени сомнения, или околоточные центуры, накрепко сросшиеся с уголовщиной. Центурская же гвардия была чисто военизированной организацией, парни, служившие в ней, кроме пайка и обмундирования ничего не имели, и не их вина, что служат они гнилому режиму.

Таксон снова «увидел» симпатичного ему хмурого парня, и, пожалев его, «приказал», чтобы тот отошел за броневик. И только когда парень скрылся за броней машины, повернул ключ магнето. За мгновение до того, как командир гвардейцев отдал приказ взорвать люки.

Он еще успел «увидеть», как обломки стены погребли под собой двух гвардейцев, а затем приподнятая взрывом кровля котельной рухнула на него.

Боли не было, хотя сознание не отключилось. Поперечная балка раздробила грудь, ноги по колени отсекло громадным осколком взорванного котла, но он жил. Жил вопреки всему. Вопреки всем законам жизни. Жил и слышал, как по руинам котельной ходили гвардейцы, разыскивая его останки. Слышал возгласы, когда обнаружили его оторванные ноги… Затем проржавевший лист кровли над ним сдвинулся, и он увидел в щели метрах в двух над собой перепачканное сажей лицо гвардейца.

— Здесь! — закричал гвардеец.

Таксону захотелось увидеть небо, но голова гвардейца в огромной каске заслоняла открывшуюся щель.

«Отойди. Не загораживай свет», — подумал Таксон. Сказать он ничего не мог. Уже минут пять его раздавленные легкие не сокращались.

Голова гвардейца исчезла, и Таксон, наконец, увидел небо. Кусочек неба, как из колодца, маленький, грязно-серый, еле видимый из-за висевшей в воздухе пыли. И посередине этого далекого-далекого обрывка неба чудом колодезного эффекта мерцала блеклая, едва видимая звездочка.

Потом он увидел лицо того самого хмурого парня.

«Жив», — удовлетворенно подумал Таксон.

— Раскопать, — приказал парень.

Еще несколько лиц заглянули в щель и исчезли. Звездочка мерцала.

— Да что там раскапывать? — возразил кто-то. — Месиво!

— Я сказал — раскопать! — гаркнул парень.

И тогда звездочка пыхнула ярчайшим магниевым огнем и погасла.

— Уговорили, — рассмеялась Даниса. — Будем строить замок!

— Ура! — закричали пятеро ребятишек, подпрыгивая вокруг воспитательницы.

— Только, чур, по памяти, — предупредила Даниса. — Фантазировать можете сколько угодно, но на стереомакет не подглядывать. Договорились?

— Да!

Они долго выбирали место на берегу речки, но, как всегда, лучшее, по мнению ребят, оказалось занято. На мшистом плоском камне лицом вверх лежал голый по пояс парень. Закрыв глаза, он глубоко дышал и улыбался. Услышав голоса ребят, он приподнялся на локте и посмотрел на них. Глаза у него были странные, неподвижные, как у глубокого старика, взгляд тяжелый и грустный.

— Доброе утро, — улыбнулся он одними губами.

— Здрасте, — нестройно ответили ребята.

— Я слышал, о чем вы спорили. — Парень слез с камня, прихватив снятую куртку. — Стройте здесь.

— Спасибо, — поблагодарил за всех Огон.

Парень замялся.

— Вы извините, — обратился он к Данисе, — что я забрался на территорию детской площадки. Но… Можно мне посмотреть, как они будут строить замок?

— Отчего же, смотрите, — пожала плечами воспитательница. Она запрограммировала сопровождавшего их кибера на изготовление строительных блоков детского конструктора. — Значит так, ребята. Чтобы не было сутолоки, распределим работы. Внутренний дворец строят Прис и Лор, стены и мост Шун, а угловые башни — Огон и Тей. Согласны?

— Согласны! — радостно прокричали Прис и Лор. Остальные только кивнули. Каждому хотелось строить дворец.

Даниса улыбнулась. В следующей игре более интересные задания получат другие.

Тей с рвением принялся за работу. Ему хотелось быстрее всех построить свои башни. Кирпичики с магнитным щелканьем слипались друг с другом, башня росла как на дрожжах: вот она открыла свои маленькие подслеповатые глазки первого ряда бойниц и угрюмо взглянула на мир…, вот еще два ряда бойниц…, вот она сузилась, и легли на нее поперечные балки верхней площадки… И только тогда Тей впервые посмотрел на работу Огона. Намного ли он опередил его?

Огон строил обстоятельно, не спеша, и его башня выглядела красавицей. С карнизами, витыми сосульками свисающими надо рвом, со сводчатыми окнами, со сложным переплетением врезанных в стену башни ступенек переходных лестниц, она превосходила угрюмую ровную башню Тея по всем параметрам.

Тей попытался пооригинальнее оформить верхнюю площадку своей башни, но работа у него разладилась, и зубцы, которыми он хотел увенчать башню, почему-то не желали выстраиваться в соответствии со строгой геометрией, а торчали вразнобой.

Он исподтишка огляделся. Даниса сидела на траве и увлеченно листала древнюю бумажную книгу, а парень, напросившийся посмотреть на строительство замка, полулежал на берегу и лениво бросал в речку маленькие камешки. На ребят он вроде бы не смотрел. И тогда Тей, в очередной раз набирая пригоршню кирпичиков из окошка выдачи кибера, быстрым движением нажал на три кнопки на его панели. Именно те, которые нажимала Даниса, когда с детской площадки требовалось убрать старое, уже не интересное ребятам сооружение.

Первым заметил Шун. Выстроенный им через ров перекидной мост не выдержал собственного веса и медленно, как пластилиновый, переломился пополам.

— Что это он? — удивился Шун.

И тогда увидели все остальные. Недостроенный замок оседал под собственной тяжестью, оплывая, как воск.

— Даниса! — закричал Огон.

Даниса отложила книгу.

— В чем дело?

— Почему он расползается?!

Даниса растерялась. Она встала и подошла к ребятам.

— Наверное, я по ошибке запрограммировала двухчасовые кирпичики… недоуменно развела она руками.

Парень, сидевший в стороне, рассмеялся.

— Что вы нашли смешного, молодой человек? — строго спросила воспитательница. Она не понимала, как можно смеяться в подобной ситуации.

— Да так…

Парень смутился, встал и набросил на плечи куртку. На черном шевроне рукава перемигивалась россыпь колючих звездочек.

— Понятно… — отстраненно произнесла Даниса. — Вы из Звездных. Голос ее стал холодным. — Уйдите отсюда.

Лицо парня перекосилось.

— Да уж… Не место мне в вашем непорочном мире, — горько проговорил он. — Только мне кажется, что одному из ваших парней прямая дорога к нам.

Он круто развернулся и быстро зашагал прочь вдоль берега.

Даниса растерянно посмотрела на ребят, перевела взгляд на кибера и все поняла. Она положила руку на плечо Тея и отвела его в сторону.

Сердце Тея сжалось. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он понял, что Даниса догадалась, чьих это рук дело.

— Послушай, Тей, — мягко сказала воспитательница, — зависть — не лучшее из чувств…

Тей строптиво сбросил руку Данисы с плеча и отбежал от нее к кромке берега. В спокойной воде отражались облака и перевернутый лес на другом берегу. На душе было больно и горько, но глаза оставались сухими. Он схватил большой камень и с силой зашвырнул его в реку. Перевернутый лес дрогнул и расслоился черными бликами…

— …Я многого насмотрелся, вскрывая трупы мутантов, — говорил голос из темноты, — но такое вижу впервые. Когда привезли труп вашего подопечного, я не стал делать вскрытие и сразу отправил его в морг. Тогда мне было все ясно. И только ваши настоятельные просьбы заставили меня на следующий день осмотреть труп. То, что я увидел, просто не может быть. Ваш подопечный все еще был трупом, но раны на его теле зарубцевались. Известно, что многие ткани, в частности, волосы, продолжают жить после смерти. Но такого… А когда вчера у него забилось сердце, меня чуть не хватила кондрашка. Это чудо! Самое настоящее чудо, не поддающееся объяснению. Ребра срослись, он уже дышит. И у него выросли оторванные ноги!

Таксон Тей почувствовал, как с него сдергивают покрывало.

— Посмотрите! Оторванные ноги лежат в леднике, уже начали разлагаться, а эти… Они не только отросли, но и подошвы ороговели, будто он новыми ногами ходил всю жизнь!

Таксон Тей открыл глаза. Над ним склонились патологоанатом бассградской лечебницы Коминь и статс-лейнант столичного Управления центурии Геннад. Сведения об этих людях появились в голове Таксона Тея как само собой разумеющееся. Патологоанатом просто-таки исходил восторгом от лицезрения чуда, а мысли статс-лейнанта — того самого хмурого парня, вылезшего из штабной машины у котельной, — витали далеко отсюда. На чудо воскрешения из мертвых ему было наплевать — он еще раньше подразумевал нечто подобное, — а думал он сейчас о том, как бы побыстрее вернуться домой и устроить свою дочь в школу. С дочкой у статс-лейнанта было что-то неладное, что-то темное и тяжелое давило на душу Геннада, но напрячься, чтобы разобраться в сумбуре, царившем в голове статс-лейнанта, у Таксона Тея не было сил.

— Вот, он и глаза открыл! — восторженно воскликнул Коминь.

Таксон Тей ощутил, как мысли о дочери в голове статс-лейнанта сместились на второй план.

— Вы меня видите? — спросил статс-лейнант.

С компьютерным безразличием Таксон Тей просчитал все вопросы статс-лейнанта о группе Петруза, о своей смерти в поезде от рук Черного Аристократа, и даже о взрыве корабля. Многое парень раскопал… Он вздохнул и закрыл глаза. Отвечать не хотелось. Слишком многое ему предстояло осмыслить. И заново прожить кровавую жизнь психоматрицы без сознания Тея.

— Оставьте меня в покое, — прошептал он.

Последующие четыре дня он провел в полузабытьи, изредка приходя в себя, но почти сразу отключаясь. Но сны Парадаса больше не приходили. Сознание Тея сливалось с психоматрицей, и этот болезненный процесс, как и восстановление изувеченного организма, забирал все силы. Лечебницкой баланды явно не хватало для регенерации тела, поэтому он катастрофически похудел, пустив на восстановление здоровые клетки. Хуже было с сознанием Таксона — прожитую им без Тея жизнь не перекроишь, как тело. Анализируя поступки психоматрицы, Таксон Тей мучительно переживал каждый свой день, проведенный в Бассграде после бегства из морга. Позицию Петруза он понимал, но его действия, сейчас, осмысливая новым сознанием, не принимал. А уж подбор группы Петруза, своих недельной давности единомышленников, товарищей, теперь вызывал у него содрогание.

Нет, не физическим уродством, а моральным. Начхать большинству в группе было на светлые идеи Петруза. Никифра в акциях больше всего интересовала экспроприированная сумма, на которую можно было безбедно существовать; Технаря, как сейчас он понимал, — не само оружие, а его действие, возможность с его помощью взорвать что-либо, разрушить, разнести в клочья; Костан упивался своей властью над чужими судьбами, и, единственное, что огорчало его, так то, что власть была тайной; а Андрик был просто патологическим убийцей. Пожалуй, один Жолис следовал за Петрузом по идейным соображениям. Но он тоже был озлобившимся функционером, не видящим других методов кроме террора.

Приходя в себя, Таксон Тей видел у своей постели сменявшиеся как в калейдоскопе лица санитаров, врачей, центуров. На вопросы он не отвечал, но сам от них постепенно «узнал», что Никифр и Жолис погибли через полчаса после осады котельной, подорвав себя в гараже Жолиса вместе с нарядом центуров. Сашан был убит на следующий день в перестрелке на площади Свободы, когда его случайно опознал кто-то из сослуживцев отца. Остальные ушли. Полученные из чужих голов сведения доставили Таксону Тею смешанное чувство горечи и облегчения. Горечи, что трое его бывших соратников погибли, облегчения, что остальные все-таки живы. И жив Петруз, а уж он-то не заляжет в берлогу, не утихомирится, а будет продолжать борьбу, пусть и неприемлемыми теперь для Таксона Тея методами. И это последнее вызвало у Таксона Тея чувство боли за этот застуженный холодом разобщенности мир, мир озлобленных одиночек, живущих сегодняшним днем, только своими идеями; декларирующих, что они борются за новый мир, а на самом деле просто ненавидящих этот, потому и берущих в руки оружие. Как же достичь нового мира они не знают. Как будто стоит только уничтожить всю мразь, и новый мир появится сам собой. Но самое страшное, болью свербевшее душу Таксона Тея, было то, что и он сам не знал, как построить такой мир без насилия.

На пятый день его вынесли на носилках из лечебницы, перевезли в крытой, чадящей древесной гарью машине на вокзал, и погрузили в тюремный вагон, стоявший в тупике. И только здесь Таксон Тей окончательно пришел в себя. Восстановление тела закончилось, он ощущал себя разбитым, слабым, но вполне здоровым.

Вагон вздрогнул и тихо покатил по рельсам. Таксон Тей «увидел», как маневровый паровоз вытащил его из тупика и прицепил к составу столичного поезда. Поднатужившись, Таксон Тей с трудом сел на нарах. Голова закружилась, стало поташнивать. Конвойный, молодой прыщавый парень, сидевший на табурете возле тамбура, с любопытством наблюдал за ним сквозь решетчатые клетки пустых камер. Вероятно, он впервые сопровождал тюремный вагон с одним единственным заключенным.

— Дайте попить, — попросил Таксон Тей. Голоса своего он не узнал. Еле слышный шепот, а не голос.

— Не положено, — неожиданным басом произнес конвойный. И ухмыльнулся.

Дверь тамбура распахнулась, и в вагон вошел статс-лейнант Геннад. Конвойный вскочил. Геннад кивнул ему и направился к камере Таксона Тея.

— Вечер славный, — проговорил он. — Смотрю, дела у вас идут на поправку.

Таксон Тей прикрыл глаза.

— Дайте воды… — просипел он.

— Хорошо, — кивнул статс-лейнант. — Есть еще какие-нибудь желания?

— И поесть…

— Конвойный! — окликнул Геннад. — Напоить и накормить!

— Сам с утра не жрамши… — пробасил конвойный.

Геннад рассвирепел.

— Начальника караула ко мне! — гаркнул он.

Конвойного как ветром сдуло. Через мгновение он появился в вагоне в сопровождении бравого срежанта в лихо заломленной фуражке.

— Господин статс-лейнант, — вытянулся тот в струнку перед Геннадом, осмелюсь доложить, но на заключенного довольствие не выписано.

Геннад чертыхнулся, и Таксон Тей понял, чьих это рук дело. Новому комиссару бассградской центурии не хотелось отправлять единственного подследственного из группы Петруза в Столицу. Слишком много он знал о связях центурии с преступным миром. Только настоятельные требования Геннада, подкрепленные шифрограммой из Столичного управления, заставили комиссара предоставить тюремный вагон. Но мелочную пакость он устроил.

— Насколько я знаю, — жестко проговорил Геннад в глаза срежанту, оформление довольствия заключенных входит в ваши прямые обязанности. И, если вы их не выполнили, извольте накормить заключенного собственным пайком.

Лицо срежанта вытянулось.

— Выполняйте приказ, — отрезал Геннад. — Я прослежу.

Срежант молча вышел в караулку и через минуту вернулся с кружкой воды и миской, в которой стояла открытая банка овощных консервов. Повинуясь взгляду статс-лейнанта, срежант вытряхнул содержимое банки в миску предметы с острыми краями передавать заключенным запрещалось.

— Лишней ложки нет, — буркнул срежант. — А свою не дам.

Геннад передал еду Таксону Тею.

— Еще просьбы будут? — спросил он.

— Холодно. Одеться бы…

Статс-лейнант только глянул на конвойного, и тот метнулся в караулку, откуда принес серую робу, засаленный ватник и разбитые всмятку ботинки.

— Еще что-нибудь? — повторил вопрос Геннад.

Таксон Тей покачал головой.

— Тогда до свидания. — Геннад повернулся и через плечо бросил срежанту: — Если что случиться, я в соседнем вагоне.

И вышел.

Срежант постоял немного, со злостью глядя, как заключенный поглощает его паек, затем витиевато выругался и, приказав конвойному забрать после еды кружку и миску, ушел в караулку.

Таксон Тей поел и расслабленно прислонился к стене вагона. Сытая осоловелость охватила его, и он не заметил, как поезд тронулся с места. Он «проник» в купе статс-лейнанта, и «увидел», что тот сидит на полке в ногах у свернувшейся в калачик под одеялом дочери и под размеренный стук колес рассказывает ей сказку. И столько доброты и участия к судьбе девочки было в душе Геннада, что у Таксона Тея, уже не ожидавшего встретить в этом злом мире человеческое сострадание, сжалось сердце. Но затем в сознание вторглись прозаические мысли прыщавого конвойного о том, как он нажрется в столице и пойдет к кобылкам. Мечтал конвойный о классной лихой кобылке из лучшего стойла, но, в то же время, трезво оценивая свои финансовые возможности, надеялся подцепить какую помоложе прямо на улице. Говорят, в Столице их пруд пруди.

Таксона Тея передернуло от такого диссонанса. Словно комок грязи в душу швырнули. Он приказал себе успокоиться и заснуть. И заснул.

Разбудил его скрежет металла. Конвойного в вагоне не было, а у его камеры стоял срежант и ломиком пытался раздвинуть прутья решетки. Мгновения хватило, чтобы все понять. В том числе и то, почему на него не оформили довольствия.

— Не так это делается, — усмехнулся он.

Срежант чертыхнулся и уронил ломик.

Таксон Тей встал, подошел к решетке и взялся за нее руками. Настроившись, он почувствовал, как металл стал размягчаться, и легко, словно прутья были сделаны из пластилина, раздвинул их.

Срежант отпрянул и побледнел. Рука его судорожно зашарила по кобуре он никак не мог ее расстегнуть. Взгляд срежанта точно прикипел к глубоким отпечаткам пальцев на металле.

— Не суетись, — тихо посоветовал Таксон Тей срежанту и заглянул ему в глаза.

Срежант обмяк.

— Убийство при попытке к бегству отменяется.

— Так точно, — глухим потусторонним голосом подтвердил срежант.

— Когда мы прибываем в Столицу?

— В четыре утра.

— Разбудишь меня в три, — сказал Таксон Тей. — Сам будешь стоять в карауле и не спать. Ясно?

— Так точно.

— Выполняй.

Таксон Тей вернулся на нары и сразу уснул.

Ровно в три ночи срежант разбудил его. Поезд уже стучал на стыках рельсов в предместьях Столицы, но до вокзала было еще далеко. Таксон Тей посмотрел в оловянные глаза срежанта и закодировал его на возвращение сознания по прибытии на вокзал. Затем вышел в тамбур, миновал караульное купе, где в унисон храпели двое конвойных, и приказал срежанту открыть дверь вагона.

Он спрыгнул с еле ковыляющего поезда у разрушенного элеватора. Тюремный вагон медленно прокатил мимо. Срежант стоял на подножке вытянувшись во фрунт и отдавая честь. Бог знает, кем он вообразил Таксона Тея своим закодированным сознанием.

«Вольно, парень», — усмехнулся про себя Таксон Тей и неожиданно подумал, что прыщавому конвойному не придется в Столице «нажраться», ни, тем более, «подцепить» кобылку. Сидеть ему в комендатуре и давать показания…

Проплутав с полчаса по развалинам элеватора, а затем по узким грязным улочкам предместья, он услышал приглушенную развеселую музыку и пошел на звук. Музыка доносилась из небольшого двухэтажного здания на перекрестке. Под козырьком крыши облупившимися люминесцентными красками светилась надпись: «Парадиз».

Первое мгновение Таксон Тей ошарашено смотрел на нее, недоумевая, откуда здесь знают о его родине, но затем вспомнил, что по-забугорски так называется рай. Совпадение было чисто случайным, хотя, попади кто-нибудь из местных жителей на Парадас, он наверняка принял бы его за рай.

«Ночной бар», — прочитал Таксон Тей на дверях и вошел.

Деньги у него, естественно, отсутствовали, поэтому билетер его «не заметил». Посетителей в баре было немного, но накурено так, что воздух казался осязаемо плотным. Таксон Тей сел за свободный столик и заказал ужин. В меню имелись только студень из пищевой плесени и брага, но выбирать не приходилось. Истощенный организм требовал свое. Расплатился он с официантом точно так же, как и с билетером.

Хорошо, что в баре было темно — лишь две масляные лампы освещали небольшую сцену, где, извиваясь под музыку, раздевалась костлявая девица, и Таксон Тей почти не видел содержимого тарелки. Медленно пережевывая пресную волокнистую пищу, он с горечью смотрел на сцену. Убогий же здесь рай.

Но посетители думали иначе. Разгоряченные брагой, они причмокивали от удовольствия и криками подбадривали девицу. Другой рай им был не нужен.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Холодные зимние глаза гросс-каптейна Диславла немигающе смотрели на Геннада. Странно, но былой робости перед начальником статс-лейнант не испытывал, хотя и отчитывался перед ним о побеге подследственного из тюремного вагона. Недельная командировка сильно изменила статс-лейнанта, развеяв остатки затянувшейся юношеской инфантильности.

— Я назначил вас сопровождать подследственного, — сухим ровным голосом проговорил Диславл, выслушав объяснения. — Почему в момент побега вы находились в соседнем вагоне?

Тяжелый вопрос. И правильный. Нарушение приказа налицо. Произойди подобное с Геннадом до его поездки в Крейдяное, он бы безоговорочно признал свою вину. Впрочем, тогда такого с ним произойти не могло.

— А вы полагаете, это что-нибудь изменило бы? — спокойно спросил Геннад, впервые смотря прямо в глаза гросс-каптейну. — По-моему, о способностях Таксона вы знаете несколько больше, чем я.

Статс-лейнант решил открыть свои карты. И это сработало. Диславл отвел глаза и забарабанил пальцами по столешнице.

— Мне нужен этот человек, — после некоторого молчания проговорил он. — У вас есть предложения по его розыску?

Геннад пожал плечами. Стандартный ход — разослать ориентировки по столичным околоткам — здесь явно не подходил. По всему видно, не устраивал он Диславла. Дело, конфиденциально начатое гросс-каптейном, и без того получило громкую огласку. Несомненно, что титул-генрал Васелс уже отдал такой приказ, хотя, конечно, имел в виду лишь линию бассградской террористической группы. Гросс-каптейн же питал к Таксону другой интерес. И тут неожиданно Геннад понял, где он может найти беглеца.

— Дайте мне три дня, и я возьму Таксона, — сказал он.

Брови Диславла взлетели.

— Один? — искренне удивился он.

— Да.

Впервые Геннад увидел проявление чувств на лице начальника. Он ожидал, что Диславл спросит: «Каким же образом?» — но ошибся. Диславл лишь долго с интересом смотрел на него, словно просчитывая все известные ему варианты поимки сбежавшего подследственного. Или пытаясь угадать, каким образом это удастся сделать Геннаду.

— Хорошо, — наконец кивнул он. И от того, каким тоном он это сказал, у Геннада появилось ощущение, что Диславл, как всегда, уже знает его план и своим «хорошо» его одобряет.

— Разрешите идти?

Геннад встал, приняв последнее слово Диславла как руководство к действию.

— Нет, — остановил его Диславл. — Садитесь, статс-лейнант. У меня к вам еще один вопрос.

Он покопался в столе, извлек лист бумаги и положил его перед Геннадом.

— Читайте.

Геннад принялся читать, и кровь ударила ему в голову. Теперь он понял, почему «Циркуль Диславла» встретила его в приемной столь презрительным взглядом. Перед ним лежал анонимный донос из Крейдяного, в котором сообщалось, что статс-лейнант Геннад, используя свое служебное положение, под видом расследования арестовал в публичном доме малолетнюю проститутку и повез ее в Столицу для удовлетворения своих низменных страстей.

«Сука! — с ненавистью подумал Геннад о мэдам. — И дура. Если начнут распутывать клубок, то тебя саму упекут!»

— Это правда? — холодно спросил гросс-каптейн.

Вместо ответа Геннад непослушными пальцами достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и протянул его Диславлу. Рука его дрожала, он еле сдерживал себя, чтобы не сорваться.

Гросс-каптейн развернул листок.

— Я не успел зайти в бюро регистрации, — хрипло выдавил Геннад. Это было заявление на удочерение Контибель.

Диславл молча вернул заявление, затем взял донос и не спеша разорвал его на мелкие клочки.

Геннад снова заглянул в глаза гросс-каптейна и неожиданно увидел в них понимание и сочувствие. Не такой уж бесстрастной и бездушной машиной оказался его начальник.

— Идите, статс-лейнант. Работайте, — ровным бесцветным голосом проговорил Диславл. Но для Геннада его глаза навсегда утратили свой зимний цвет.

С повышением давления нарушился ритм дыхания. На дисплее работы легких стал возрастать объем обменного воздуха, в то время как потребление кислорода уменьшилось. Инжектор выбросил из форсунки облачко аэрозоля, и он снял астматический спазм.

Астма пришла по цепочке предков Меркстейна тоже с материнской стороны.

Ночью подморозило, но утром на Столицу пал липкий густой туман, который незаметно перешел в мелкий, монотонный, нескончаемый дождь. Весь день Таксон Тей проспал на чердаке заброшенного дома на тюке старой, пыльной стекловаты и проснулся поздним вечером. Силы, наконец, полностью восстановились, сознание работало четко и ясно. Он выбрался на улицу и неожиданно узнал окрестности. Подсознательно он забрел на Околичную заставу, где абориген Таксон провел молодость. Дом, на чердаке которого он спал, когда-то принадлежал известному писателю времен Республиканства. Писатель создал всего одну книгу и потом всю жизнь «стриг» гонорары с ее последующих изданий. Купил дом, машину, ездил за кордон, выступал перед читателями, делился на страницах газет воспоминаниями… Но больше не писал. И после его смерти о нем и его книге забыли. Его сын пошел по стопам отца. Написал гораздо больше, издавался многотысячными тиражами, особенно в начале Перелицовки, но обесцененных инфляцией гонораров не хватало даже на еду, и он умер с голоду. А книги его жили до сих пор…

Свой дом Таксон Тей узнал с трудом. От палисадника не осталось и следа — голая земля. Видно, все давно пошло на растопку. Сам дом, построенный отцом собственными руками, стоял крепко, хоть и был обшарпан до неузнаваемости. Черепица местами потрескалась, штукатурка обвалилась, открыв шлакоблочную кладку. Деревянное крыльцо исчезло, вместо него у высокого порога высилась горка битых кирпичей.

Осторожно балансируя на кирпичах, Таксон Тей поднялся к двери и взялся за ручку. Дверь оказалась не запертой.

Пол в прихожей устилал толстый слой многолетней пыли, но пересекавшая прихожую тропинка из засохшей, нанесенной с улицы грязи, говорила о том, что здесь жили.

— Что стоите у порога? — донеслось из-за двери. — Входите, только двери за собой закрывайте. Холодно.

В комнате было темно, сыро и зябко. Потолок змеился трещинами и ржавыми разводами; вероятно, та же участь постигла и стены, но они были наглухо заставлены стеллажами с книгами. У окна, рядом с приземистой печкой, сооруженной из металлической бочки, полулежал в кресле, укутавшись в одеяло, толстый неповоротливый старик.

— Не желаете ли кипяточку? — спросил он. Глаза у старика были живые и хитрые.

— Не откажусь, — хрипло сказал Таксон Тей. Он узнал старика. Перед ним сидел Таксон. Настоящий. Таксон-первый. Его матрица. Любопытно увидеть, каким ты станешь через пятьдесят лет.

— Тогда сходите в соседний дом — он заброшен — и наберите там чего-нибудь, что может гореть.

Таксон-первый лукаво улыбнулся.

— М-да, — хмыкнул Таксон Тей. — Отличный способ приглашать в гости.

Когда в печке весело затрещал огонь, старик зашевелился, откинул одеяло и протянул к огню руки.

— Чайник за печкой, — сказал он. Оказалось, Таксон-первый был сухощав, просто одеяло скрывало надетую на него латаную ватную телогрейку.

— А куда за водой идти?

Таксон-первый засмеялся.

— Тут вам не повезло. Чайник полон воды.

Таксон Тей нашел чайник и поставил его на печку.

— Не боитесь меня?

— Нет, — спокойно возразил старик. — Единственное мое богатство книги. Но они сейчас никому не нужны, разве что на растопку. А свой паек я предусмотрительно съедаю среди дня, когда возвращаюсь из продуктового распределителя. Сам же я старый, костлявый, мясо у меня жилистое и вонючее. Да-да, вонючее! Месяца два, как не мылся. А потом, мой организм все еще вырабатывает стероиды, если вы, конечно, понимаете, какое это имеет отношение к вонючести.

Таксон Тей только улыбнулся.

— Где у вас свет включается?

— А… — начал было Таксон-первый, но закончил с неожиданным лукавством: — А возле двери.

Таксон Тей посмотрел на лампочку под потолком и понял, что его ожидает очередной розыгрыш. Лампочка давно перегорела. «Ладно, — весело подумал он. — Игру принимаю». Он настроился и восстановил вольфрамовую нить. Затем подошел к выключателю и повернул его.

При щелчке выключателя Таксон-первый было хихикнул, но, когда вспыхнул свет, искренне изумился.

— Вот черт! Она же два года, как перегорела!

Теперь, уже при свете, Таксон Тей оглядел комнату. Стеллажи с книгами закрывали все стены до самого потолка, беспорядочная гора книг и папок с бумагами была свалена на пол в углу за креслом, на столе также громоздились книги и папки, и лишь небольшой участок стены над столом был свободен. Здесь, на вылинявших до полной бесцветности обоях, вкривь и вкось были наклеены листки пожелтевшей бумаги, испещренные корявым почерком.

«Разум — это стремление существа к бесконечному познанию», — прочитал Таксон Тей на листке в левом верхнем углу. Чуть ниже висел листок с сентенцией:

«Цивилизация — есть сообщество существ, искусственным путем расширяющих свою экологическую нишу».

Он перевел взгляд в правый угол.

«Борщ вкусный, а лом тяжелый».

— Слева — ранний Таксон, — объяснил старик. — Справа — поздний.

— Ясный перец! — с видом знатока безапелляционно заключил Таксон Тей. — Это и коню понятно. Рост философской мысли налицо!

Таксон-первый кивнул и заперхал.

— Вот-вот, — сдерживая смех, выдавал он. — Приятно встретиться с образованным человеком…

И тут погас свет.

— Ага! — победно воскликнул Таксон-первый. — Физика торжествует! Так сказать, причинно-следственные связи — перегоревшее гореть не может. Флюктуации возможны, но они нестабильны.

— Просто свет отключили.

— Фи, какой вы, право, материалист! — разочарованно протянул старик. — Там на столе — коптилка. Зажгите, если масло еще осталось.

Таксон Тей зажег коптилку.

— Послушайте, а ведь мы с вами где-то встречались, — заявил Таксон-первый. — Лицо знакомое…

— Встречались. Лет тридцать назад, — согласился Таксон Тей, а про себя добавил: «В зеркале». Но вслух сказал: — На улице. Я в девятиэтажке жил, в трех кварталах отсюда.

— Да нет. Тридцать лет назад, вы, наверное, мальчишкой были. А мне ваше лицо знакомо именно таким.

Таксон Тей поморщился. С тридцатью годами он дал маху.

— Я очень похож на своего отца, — нашелся он. — Он работал слесарем в околотке. Возможно, и у вас чинил канализацию. Когда она еще была.

— Возможно. — Таксон-первый потерял интерес к личности собеседника и окинул взглядом его одежду. — Давно из зоны?

— Вчера, — честно признался Таксон Тей.

— Воровство, разбой?

— Помилуйте! — рассмеялся Таксон Тей. — Разве сейчас это преступление? Политика.

— Все деретесь… — вздохнул старик. — Не надоело?

— Надоело.

— Нет, правда надоело? — оживился Таксон-первый. — Впервые вижу человека, которому надоели политические игры.

— Если не ошибаюсь, то вы сами когда-то поступили точно так же.

— Было дело… — мечтательно протянул Таксон-первый. — Молодо-зелено. И мы были рысаками. Но у одного меня хватило клепки, чтобы сойти с глупой бесконечной дистанции! — самодовольно закончил он.

— Почему так?

— Что — почему?

— О людях так плохо. Словно вы избранный.

Таксон-первый с любопытством уставился на своего двойника.

— Хм… — он пожевал губами. — Насчет избранности я как-то… А вот о людях действительно думаю плохо. В молодости я думал о человеке как о венце творения. Но годы жизни разубедили меня. Личностей нет — есть самовлюбленные ублюдки, карабкающиеся по трупам к личному благосостоянию и власти. А все остальные — толпа со стадными инстинктами.

— Жестко, — констатировал Таксон Тей и поискал по комнате глазами, на что бы сесть.

— Табурет под столом, — подсказал Таксон-первый. — Он, к счастью для гостей, из негорючего пластика. А то бы давно сгорел в печке, и тогда бы вам пришлось сидеть на полу.

Он подождал, пока Таксон Тей достал табурет и уселся возле печки.

— А насчет жесткости определения, вы ошибаетесь. Это не эфемеризм, а суть нашей жизни. Когда в начале Республиканства после братоубийственной резни стали строить общество равных, я, воспитанный на этих идеях, питал к его зачаткам самые радужные чувства. Но строительство продолжалось недолго — его быстро скомкала ублюдочная сущность личностей, стоящих во главе Республиканства. И тогда зачинщик Перелицовки, кстати, из той же когорты, провозгласил отринуть идеалы общества равных, потому что такого общества никогда не было и, следовательно, быть не может, и возродить идеалы старого общества. По его мнению, деление людей на богатых и бедных предопределено законами развития, и эти самые бедные только тогда смогут жить нормально и счастливо, когда богатые будут одарять их своей благосклонностью. Кстати, это счастье и это благоденствие мы сейчас пожинаем. Но тогда, как ни странно, сию собачью чушь приняли «на ура». Потому, что каждый видел себя только богатым, хотя их единицы, и никто бедным, то есть среди миллионов. И никто не задумывался, что благотворительность проявляется только тогда, когда с бедного взять уже нечего, и только затем, чтобы он не бунтовал. Впрочем, все это частности. Больше всего меня поражает то, что словам лидеров — будь-то в обществе равных, или неравных — толпа верит бездумно и бездумно им следует. Больно и горько сознавать, что людьми, с гордым названием разумные, любые сентенции любого общества воспринимаются не трезвым рассудком, а слепыми инстинктами стада, следующего за вожаком.

— Я вижу, вы стали приверженцем Республиканства. А ведь когда-то были ярым сторонником перелицовки.

— Неверно. В отличие от наших лидеров, я своих убеждений не меняю. Тогда я надеялся, что перелицовкой нам удастся возродить идеи общества равных, которое к исходу Республиканства успешно похоронили под идеологическими догмами. Но потом понял, что наша цивилизация развивается не по законам разума, но инстинкта, и что в обществе торжествует чисто биологический закон, применимый, наряду с животным миром, и к человеческому. Закон отрицания отрицания. Всякое последующее поколение подвергает обструкции, а затем и гонению достижения предыдущего. Оно и понятно. На смену героям, вознесенным на вершину пирамиды общества, на правах наследования приходят их безвольные и бесхребетные потомки, и тогда новые герои берут пирамиду за основание и переворачивают ее вверх дном. Называйте это как хотите: путчем, революцией, перелицовкой… Точно так молодой сильный самец в стае хищников перегрызает горло одряхлевшему вожаку. Точно так и человечество существует все обозримое время.

— Ве-еселый разговор, — протянул Таксон Тей.

— Вот! — неожиданно рассмеялся Таксон-первый. — Сколько раз давал себе слово не воспринимать наше общество серьезно, и столько же раз срывался. Кстати, вода-то вскипела.

Он извлек из-за кресла две кружки и налил в них кипятку.

— Уж не обессудьте, угостить нечем.

Таксон Тей взял в руки кружку.

— Почему — не серьезно? — спросил он.

— Потому, что театр абсурда нельзя воспринимать с этих позиций. Можно свихнуться. Когда я был таким же молодым, как вы, я чуть не перешагнул эту грань.

Он подул на воду и отхлебнул из кружки.

— Эх, какими мы были! — мечтательно протянул он. — Горластыми да самоуверенными. Запальчивыми. Какие речи говорили…

Он поставил кружку на пол, выудил из бумажного хлама позади себя замызганную, ветхую от частого употребления папку и раскрыл ее. В папке находились такие же ветхие, чуть ли не распадающиеся, зачитанные до дыр газетные вырезки.

— Вот послушайте.

«…Кто-то из классиков литературы сказал, что лучший способ избавиться от перхоти — гильотина. Но это вовсе не означает, что невозможность применения такого метода исключает другие способы. Наши же новодемократы исходят именно из этого принципа — если общество равных строилось гильотинным способом, то и идея его неверна. А между тем новодемократы столь же разительно не соответствуют основам демократии, как свергнутые и затоптанные республиканцы — идеям общества равных…»

Или вот еще:

«…Я согласен с материалистами, что материя первична, а сознание вторично. Но в жизни человека первичной должна быть духовность, а материальное благосостояние лишь сопутствовать. Только тогда человек из животного становится разумным существом…»

Нет, о каких высоких материях мы говорили с трибун, и сколь высокопарным слогом!

Таксон-первый швырнул папку на пол и снова взялся за кружку. Из папки выпал листок и спланировал к ногам Таксона Тея.

— А хорошо — горяченького! — воскликнул старик, прихлебывая из кружки. — Между прочим, это все я, — с наигранным кокетством заявил он. Детские игры в сорокалетнем возрасте… К счастью, я их скоро забросил и «ударился» в науку.

Таксон Тей поднял листок.

«До боли нежен яблоневый цвет в лучах заходящего солнца.

Завтра он опадет.

Так и мы умираем»,

— прочитал он.

Он протянул листок старику.

— А это уже дряхлый Таксон, — мельком глянув на строчки, сказал старик и небрежно швырнул листок на хлам позади себя.

— Как я вижу, — Таксон Тей обвел глазами комнату, — ваше «ударение» в науку прошло с тем же успехом.

— Почему же, — безразлично пожал плечами Таксон-первый. — Как раз с большим. Вы слышали о теории прозрачности?

— Да.

— Вряд ли. Скорее всего, просто пользовались некоторыми бытовыми предметами, становящимися по вашему желанию прозрачными.

Таксон Тей сдержался. Действительно, откуда старик мог предположить, что боевику известна одна из канонических теорий оптики.

— Если бы вы знали нелинейную оптику, а, тем паче, теорию прозрачности, то вспомнили бы, что в основополагающей формуле есть установочный коэффициент между длиной волны излучения и размерами электронного облака молекулы. Так вот, этот коэффициент носит название коэффициента прозрачности Таксона.

«Вот это да!» — изумился Таксон Тей. Теорию прозрачности он знал, но не в местной интерпретации.

— А как же тогда объяснить все это? — он снова обвел глазами комнату.

— А! — небрежно махнул рукой Таксон-первый. — Обыкновенно. В нашем обществе плодами науки в первую очередь пользуются так называемые «оборотистые люди». Я к их числу не принадлежу.

И в этот момент Таксон Тей уловил какое-то движение в прихожей. Он настроился и «увидел» там статс-лейнанта Геннада с пистолетом в руке.

«Да, — восхитился он, — голова у статс-лейнанта работает неплохо! Знает, где меня искать…» Он проник в мысли Геннада и понял, как тот собирается его арестовывать. План статс-лейнанта был прост. Не надеясь ни на свой пистолет, ни на свою реакцию — слишком сильное впечатление в его памяти оставил побег Таксона Тея из тюремного вагона: ничего не помнящий начальник караула, впечатанные в металл решетки следы рук, — статс-лейнант уповал лишь на узы клонового родства Таксонов. Поскольку для клона потеря одного из членов равносильна потере части тела для обыкновенного человека, он надеялся, что, пригрозив Таксону-второму смертью Таксона-первого, ему удастся арестовать его. Геннад, конечно, не знал, что вовсе не клоновое родство связывает Таксонов, не догадывался и о том, что Таксон-второй может легко стереть это знание из его памяти, но в одном Геннад был прав, подставить под удар жизнь лейб-физика Таксон Тей не смог бы.

Таксон Тей уже собрался аннулировать в сознание статс-лейнанта знание о двойниках Таксонах, как вдруг обнаружил, что о нем известно еще одному человеку. И этот человек обладает сильными психокинетическими способностями и поставил жесткую блокаду в памяти Геннада о себе.

И тогда Таксон Тей сдался.

— Входите, Геннад, — громко пригласил он. — И спрячьте свой пистолет, он вам не понадобится. Я сдаюсь.

Таксон-первый, собиравшийся продолжить воспоминания, икнул и с недоумением уставился на свое «эго». А когда в дверях появился статс-лейнант с пистолетом в руке, в глазах лейб-физика мелькнул страх. Страх человека, давно ждущего, когда за ним придут и со всей строгостью беззакония потребуют отчитаться в своих убеждениях.

— Это за мной, — успокоил его Таксон Тей и встал.

Статс-лейнант открыл было рот, но Таксон Тей опередил его.

— Я знаю, статс-лейнант, что вы хотите сказать. Поэтому сопротивления оказывать не буду. — Очень не хотелось Таксону Тею, чтобы лейб-физик знал о их психологическом родстве. — Да спрячьте вы, наконец, свой дурацкий пистолет!

Геннад растерянно опустил пистолет в карман.

— Послушайте, Таксон, — проговорил Таксон Тей. — Извините нас за сцену из театра абсурда, разыгранную в вашем доме. Разрешите на прощанье один вопрос?

Таксон-первый сдержанно кивнул.

— Вы действительно верите в свою теорию стадного общества?

Таксон-первый невесело улыбнулся.

— Я не верю ни во что. И ни в кого. Но то, что на бойню стадо ведет вожак-козел, есть непреложная истина.

Глаза старика по-плутовски блестели. Нет, не боялся никого дух лейб-физика. Трепетало лишь его тело.

— Спасибо, — кивнул Таксон Тей и, подхватив под локоть статс-лейнанта, вывел его в прихожую.

Геннад опомнился только на улице.

— Стойте! — запротестовал он, вырвался, отстегнул от пояса наручники и с профессиональной сноровкой защелкнул их на запястьях подследственного.

— Ну что вы, статс-лейнант, — укоризненно пожурил его Таксон Тей. Вы же прекрасно понимаете, если понадобится, это меня не остановит.

Наручники расстегнулись сами собой, и он вернул их Геннаду.

Вконец растерявшись, статс-лейнант провел его в соседний переулок и усадил в паромобиль. Машину для поимки сбежавшего подследственного выделил ему гросс-каптейн Диславл. Он словно предвидел такой исход, при котором вызывать патрульную машину было бы стыдно, а вести Таксона в общественном транспорте — неприлично.

Геннад разжег в топке древесный уголь, подождал, пока в не успевшем остыть котле поднимется давление пара, и тронул машину с места.

Наконец-то Таксон Тей увидел Столицу во всей «красе». Темнота и так и не прекратившийся монотонный бесконечный дождь не мешали ему. От былого величия города, на которое когда-то работала вся страна, не осталось и следа. Громады домов зияли глазницами пустых окон, по когда-то прямым улицам среди куч мусора и обрушившихся зданий петляли извилистые колеи. У одного перекрестка разлилось зловонное болото нечистот — здесь находилась станция подземной узкоколейки, но прогнившая канализационная система прорвала во многих местах стены бетонных туннелей и затопила метро. То тут, то там на развалинах уродливыми поганками выросли собранные из обломков карикатурные подобия то ли домиков, то ли хижин. Жилищ. Над некоторыми из труб курился дым — здесь еще жили. Но большинство жилищ, как и их многоэтажные собратья, стояли мертво и холодно. Жильцов в них не было. Центр Столицы выглядел приличнее, хотя и тут хватало безглазых небоскребов. Но изредка попадались трех- и даже пятиэтажные дома с рамами и застекленными окнами, в которых горел свет. Как понял Таксон Тей, ремонтировали их за счет небоскребов — жить-то как-то было нужно…

Слева показалась высокая каменная стена с натянутой поверх колючей проволокой, и Геннад притормозил возле железных ворот. Из будки вышел охранник, проверил пропуск, посветил фонариком в салон машины.

— Это со мной, — буркнул Геннад, когда луч фонаря уперся в лицо Таксона Тея.

Ворота раскрылись, и Геннад ввел машину во двор Управления центурии. Поднявшись вместе с подследственным на третий этаж, он открыл свой кабинет, включил свет и пригласил Таксона Тея.

— Садитесь, — буркнул он, указывая на стул. Открыл сейф, достал тонкую папку и тоже сел за стол.

«С чего бы начать?» — уловил Таксон Тей мысль статс-лейнанта.

— У вас перекусить ничего не найдется? — спросил он.

— Что?! — Глаза Геннада округлились от такой наглости.

— Перекусить, — спокойно повторил Таксон Тей. — Я с утра ничего не ел.

Геннад растерялся. Он рефлекторно спрятал папку в ящик стола, встал и снова открыл сейф. На нижней полке лежала пачка галет из водорослей и стояла бутылка денатурата.

«Хлебнуть, что ли? — пронеслась шальная мысль, и ее тут же догнала еще более безумная: — И ему предложить…»

— Спасибо, но денатурат я не буду, — прочитал мысли Геннада Таксон Тей. — А вот от кружки горячего суррогата не откажусь.

На ватных ногах статс-лейнант подошел к журнальному столику и включил кипятильник.

— Спасибо, — поблагодарил Таксон Тей, когда Геннад поставил перед ним кружку с суррогатом и положил пачку галет.

Геннад вернулся на свое место и достал папку.

«Так все же, с чего начать?» — тупо уставился он на папку.

В голове царил сумбур. Он отлично понимал, что содержимое папки подследственному известно, и во время допроса он будет на несколько ходов впереди.

На этот раз Таксон Тей не мешал ему. Он спокойно ел галеты, запивая суррогатом.

Геннад неторопливо перебирал документы в папке. Утром, после разговора с Диславлом, он зашел в архив и востребовал дело о взрыве в Крейдянском лесу. К его удивлению грифа «секретно» на деле не было, и ему без проволочек выдали трехтомный манускрипт. Четыре часа потратил Геннад на беглое знакомство с делом, но почти ничего, кроме головной боли, из него не извлек. Комиссия по расследованию насчитывала двадцать три человека из разных ведомств, которые, словно соревнуясь друг с другом, предоставили пространные, напичканные расплывчатыми выводами, отчеты. Поскольку практически никаких следов взрыва на месте происшествия обнаружено не было, заключение свелось к единственной версии — неудачной диверсионной акции забугорцев, направленной, по мнению комиссии, против дислоцировавшейся по соседству с Крейдяным ракетной части. И все же на один любопытный факт Геннад наткнулся.

В выводах биолога Герасита, исследовавшего срезы деревьев и микрофлору почвенных проб, говорилось, что полутораверстный в диаметре участок леса, подвергшийся воздействию взрыва, обладает необычной биологической аномалией. Вся растительность исследованного участка и даже почвенные бактерии были генетически стабильны, в то время как за пределами очерченного круга мутагенные изменения растительности достигали двадцати процентов, что составляло среднее значение мутагенного фактора для всей страны. Герасит высказывал мнение, что подобная аномалия является природной, так как и мысли не допускал, что возвращение биосферы участка леса в первозданное состояние возможно в результате воздействия взрыва. На основании своих выводов Герасит требовал субсидий для изучения этого феномена, поскольку считал, что глубокие научные исследования обнаруженного участка леса помогут, ни много, ни мало, отыскать ключ к решению проблемы генетической стабилизации взбесившегося генофонда. Субсидий он, конечно, не получил, а вот Геннад пищу для размышлений приобрел.

Уже на протяжении более тридцати лет в Соединенных Федерациях вели планомерное уничтожение генетически нестабильных биологических объектов. Вполне возможно, что велись у них и научные разработки по исправлению генетических мутаций, поэтому версию о влиянии взрыва на восстановление биологической сущности леса Геннад не счел абсурдной. Можно было допустить, что забугорцы провели испытание своего «стабилизационного снаряда», который случайно отклонился от курса и взорвался не над их полигоном, а над Крейдянским лесом. А может, и не по случайности. Трудно объяснить простым совпадением то, что одновременно с взрывом в Крейдянском лесу появляется некто Таксон. Вероятно, шел он из Соединенных Федераций к Диславлу именно с этой информацией. Правда, тогда не вязалось другое — почему не дошел, а осел в Бассграде и связался с группой террористов?

Геннад вздохнул и решил начать с самого простого. С начала. С той точки отсчета, которая, по его мнению, появилась лет тридцать-сорок назад. Он открыл дверцу стола и, делая вид, что достает ручку, включил магнитофон.

— Вам знаком этот снимок? — спросил он и аккуратно положил на стол перед Таксоном Теем пожелтевший картонный квадрат.

Таксон Тей взял окаменевшую от времени картонку. Снимок он знал. Пятьдесят лет назад младшего инженера Таксона поощрили выдвижением на Доску почета. Модно тогда такое было. На площади в центре города монументом народовластию красовался сваренный из листов нержавеющей стали правительственный иконостас, подновляющийся раз в полгода по большим праздникам: кому орденок новый пририсовать, кого переставить поближе к Главе, кого — отодвинуть. «Святые» были постоянными, заменялись на другие лица редко, исключительно по скорбному для народа случаю. Перед зданием мэрии стоял иконостас поменьше — на нем отцы-старейшины губернии воссияли добротой и неусыпным радением о благе народа. У входа в парк культуры и свободного времяпрепровождения глаза жителей города радовала околоточная Доска почета — здесь изредка попадались лица передовиков планового вала. В холле же Управления делами муниципалитета, где работал Таксон, стояла Доска почета управленцев. А в коридоре третьего этажа висела Доска почета отдела. Вот на нее и угодил младший инженер науки и реализации разработок сотоварищ Таксон. На полгода, согласно плану по передовикам, до следующих святцев. В принципе, каждый из шестидесяти человек отдела раз в три года удостаивался такой чести.

«Просто удивительно, как они в теперешнем бедламе разыскали фотографию». В Таксоне Тее шевельнулось нечто вроде уважения к расторопности аппарата центурии.

— Фотомонтаж? — спросил он. — Не могу понять только, что он вам дает? Будь я здесь в форме штурмовика с базукой наперевес — тогда понятно. А так… В костюме прошлого века… Вы бы меня еще во фраке изобразили!

— Снимку пятьдесят шесть лет. На нем изображен некто сотоварищ Таксон, младший инженер одной из городских служб.

— Ах, родственничек… Похож. — Таксон Тей расслабленно откинулся на спинку стула. — К сожалению, в наш век не помнящих родства мне не известны даже родители.

— А детдом, где вы воспитывались, уничтожен взрывом потерпевшего аварию авиалайнера.

— Военного самолета, — мрачно поправил Таксон Тей. — Была в моей жизни такая печальная история…

Детдом находился в трех километрах от военного аэродрома. Той ночью дозаправщик стратегических бомбардировщиков при взлете потерпел аварию и упал прямо на детдом с полными баками горючего. По «легенде» Таксон Тей уцелел случайно, но все документы сгорели.

— Значит, вы утверждаете, что не знаете своего родственника?

— Откуда?

Геннад стал медленно закипать.

— Именно с ним вы беседовали два часа назад во время ареста.

— Так это он? — изобразил искреннее изумление Таксон Тей. — Скажите, пожалуйста, какое совпадение!

— Послушайте, — наконец не выдержал Геннад, — перестаньте ломать комедию! Вы ведь умный человек!

— Спасибо за оценку моих умственных способностей, — улыбнулся Таксон Тей. — И за угощение. — Он отодвинул кружку. — А комедию я не буду ломать, когда вы выключите магнитофон.

Геннад немного подумал, затем достал магнитофон, поставил его на стол и отключил. И оторопел, увидев, как сама собой нажимается кнопка обратной перемотки, а затем включается стирание записи.

— Так будет лучше, — спокойно прокомментировал Таксон Тей.

И в этот момент дверь в кабинет открылась, и вошел гросс-каптейн Диславл.

— Славная ночь, статс-лейнант, — поздоровался Диславл. — Работаете?

Геннад встал. Вот уж кого он не ждал среди ночи!

Таксон Тей с любопытством оглянулся на вошедшего и не «увидел» его. Мозг маленького лысоватого человека, со строгими прозрачными глазами, был наглухо экранирован.

— Оставьте нас, — проговорил гросс-каптейн статс-лейнанту.

— Но… — попробовал заупрямиться Геннад и наткнулся на острый, не терпящий возражений взгляд начальника. Такого взгляда у Диславла он никогда не видел. Геннад молча закрыл папку, положил ее в сейф и вышел.

Диславл обошел вокруг стола и сел на место статс-лейнанта.

«Вот, значит, кто стоял за спиной Геннада, — подумал Таксон Тей. Серьезный соперник…»

— Ну, здравствуй, Таксон Тей, — тихо сказал гросс-каптейн по-парадасски.

Словно что-то ухнуло внутри Таксона Тея. Он выпрямился и посмотрел в глаза Диславлу.

— Значит, это я к тебе шел…

— Ко мне.

— …И не дошел, — горько закончил Таксон Тей.

— В конце концов дошел.

— Но каким! — сцепив зубы, процедил Таксон Тей.

Диславл вздохнул.

— Думаешь, я здесь чистенький да благородный?

Таксон Тей опустил голову.

— Но не убиваешь же…

— По-разному бывает, — смешался Диславл. — Будем считать, что стажировку ты прошел.

— Ничего себе — стажировка! — взорвался Таксон Тей. — И какое же ты мне место подготовил? Свое?

— Нет. Полгода назад готовил свое. Теперь ты для него не подходишь.

— Грязный… — едко усмехнулся Таксон Тей.

— Да, грязный! — повысил голос Диславл. — И я грязный! И все Звездные в грязи по уши! Прекрати самобичевание и воспринимай мир объективно. По той «легенде», с которой ты шел ко мне, ты подходил на мое место. Сейчас — нет! К «легенде» ты дописал новую биографию.

Таксон Тей помолчал. Мысли в голове ворочались тяжело, с натугой. Жить не хотелось. «Так и мы умираем…» — вспомнились стихи старого Таксона.

— Ладно, уговорил, — грустно усмехнулся он.

— Вот и хорошо.

— А как быть с ним? — кивнул Таксон Тей на дверь. — Он много знает…

— Ты думаешь, в Звездных работают одни парадасцы? Слишком мало на Парадасе таких уродов, как мы. Нет, — предупредил Диславл вопрос Таксона Тея, — Геннад еще не наш. Но будет нашим. И это теперь твоя задача, сделать его Звездным.

— Даже так…

— Именно так.

— Как тебя хоть зовут?

— Здесь — Диславл. — Гросс-каптейн встал. — Пойдем.

— Куда?

— Пока отдыхать. Я снял тебе квартиру.

— Нет, погоди…

Что-то вертелось в голове Таксона Тея, что-то, что он непременно должен был еще узнать об этом мире, чтобы хаотичная мозаика наконец сложилась в целостную картину. Абсурдную и несуразную. «Театр абсурда, всплыли в памяти слова лейб-физика. — Стадное общество, ведомое…»

Он встал.

— Я бы хотел встретиться с Президентом.

Брови Диславла взлетели.

— А это тебе зачем?

— Кажется, это последнее звено, которое необходимо мне, чтобы понять их мир.

— Понять их мир? Увидев Президента? — Диславл откровенно рассмеялся. — Я вижу, психоматрица пустила в тебя глубокие корни. Вера в доброго батюшку-царя, правящего народом по справедливости. За двадцать лет работы я так и не понял их мира.

— С ним что, нельзя встретиться? — твердо спросил Таксон Тей. Смех Диславла не задел его.

— Да нет, — пожал плечами Диславл. — Это как раз просто. — Он глянул на часы. — Сейчас утро. Семь сорок шесть. Самое время. Он еще не проснулся. Точнее, его еще не разбудили. Идем.

— Куда?

Диславл сделал приглашающий жест в сторону стены. Таксон Тей посмотрел и увидел — куда. И шагнул в стену.

Они очутились в обширной комнате, одна из стен которой была полностью заставлена дисплеями. На экранах пульсировали и извивались разноцветные кривые, монотонно гудели охлаждающие компьютеры вентиляторы, изредка стрекотали принтеры, выплевывая прямо на пол узкие полоски регистрационных лент. А посреди комнаты стояла высокая хромированная кровать, на которой, опутанный проводами с датчиками и трубками капельниц, лежал человек.

Диславл подошел к изголовью.

— Президент Меркстейн. Девяносто восемь лет, — бесцветным менторским тоном представил он. — Хронические болезни: астма, стенокардия, порок сердца, диабет, язва желудка, остеохондроз, атеросклероз и прочая. Последние пять лет страдает прогрессирующим слабоумием, связанным с размягчением мозга. Кроме того…

— Хватит! — оборвал Таксон Тей. — А как же его ежедневные выступления по телевидению?

Диславл грустно улыбнулся. Теперь он понял, что Таксону Тею действительно нужно было увидеть Президента.

— Обыкновенная компьютерная компиляция…

Таксон Тей отошел к огромному окну и прислонился к стеклу лбом. Последняя, совсем хилая, несуразная, но все же имеющая право на существование версия о каком-то подобии логического устройства этого мира рухнула. Остался хаос. Действительно — театр абсурда…

«Резиденция» Президента находилась на двадцатом этаже высотного здания, стоящего на холме, и отсюда открывался вид на Столицу. Грязную, запущенную, разоренную и разворованную, обезображенную человеческой дикостью. Стыдливо затянутую дымкой промышленных выбросов. Когда-то точно так же прислонившись лбом к холодному прозрачному силициловому пластику обзорной площадки орбитальной станции, Тей заворожено, словно в гипнотическом трансе, смотрел на медленно вращающийся под ним Парадас. Тогда он поймал себя на мысли, что бездумное созерцание родной планеты из космоса сходно по чувству с созерцанием лика океана. Какая-то атавистическая ностальгия по покинутой в незапамятные палеонтологические времена водной среде обитания: мира, которого ты никогда не знал, но который отозвался в тебе отголоском генетической памяти тела, непонятному разуму и потому не больному, а такому вот, завораживающе-притягательному. При виде родной планеты у Тея щемило сердце. Сейчас тоже.

Только теперь он понял, что никогда не вернуться ему на Парадас. Дорога туда для таких, как он, заказана. Не вернуться ему в мир, где люди как ЛЮДИ, где нравственный закон превыше всего. Не вернуться потому, что он познал нравственное падение, познал, что такое власть, что такое убийство, что такое алчность, пошлость, вожделение, разврат, страх и животная радость, дурман веры и дурман наркотиков. Он отторгнул эту грязь, но она коркой покрыла его душу — он знал о ней, и прикосновение к его душе могло заразить помимо его желания. Потому и закрыт ему путь на Парадас, и никто его туда не пустит. Да и сам себе он не позволит туда вернуться. Разве что «облетевшим яблоневым цветом…» Он обязан остаться, чтобы таким вот, в нечистотах, в коросте запекшейся на душе чужой крови охранять мир Парадаса от вторжения разрушающей, развращающей психологии человека-животного. И ради этого светлого, удивительного, чистого и прекрасного мира, ради мечты о нем, следовало жить.

ЖИЛ-БЫЛ КУДЕСНИК

Вот уже два месяца, как я, вернувшись с работы домой, занимался «ничегонеделанием». Садился перед телевизором и впадал в тупое оцепенение. На экране мелькали кадры локальных войн на территории бывшего СССР, перемежавшиеся пестрой рекламой недоступных подавляющему большинству населения товаров. Трупы детей и женщин, погибших от голода, холода, обстрела установками «град» и бомбовых ударов стратегической авиации (созданной в былые времена для защиты этих самых женщин и детей), соседствующие с IBM-совместимыми компьютерами и шоколадными батончиками «Mars», уже не вызывали у меня шока.

Как, кажется, это не задевало сознание и не бередило душу ни у кого: ни в правительствах СНГ, ни в самых низах, среди тех же гибнущих неизвестно за что людей. Похоже, это действительно были те общечеловеческие ценности, к которым мы стремились на протяжении последних лет и которых, наконец, достигли, ведомые новыми (на самом деле теми же, но совершившими резкий политический overstag[1]) лидерами. Раздробленная на удельные княжества страна катилась не просто в пропасть, а в бездну, и остановить падение уже ничто не могло.

В свое время к «подталкиванию» страны в пропасть приложил руку и я. Нет, я не заседал в Верховных Советах и не принимал участия в митингах и забастовках. Я творил. За последние три года я написал восемь фантастических повестей и пару дюжин рассказов, в которых пытался проповедовать свою концепцию переустройства мира. Первое время мои творения шли нарасхват (как я теперь понимаю, интересовали в них обывателя отнюдь не концептуальные проповеди, а исключительно сцены мордобоев и постельных баталий, введенные мною в сюжеты для «оживляжа»). Появившиеся как грибы после дождя коммерческие издательства скупали мои произведения нарасхват. Но затем вздувшиеся безбожно цены заставили обнищавшего потребителя отвернуться от книжных прилавков к продовольственным, и коммерческие издательства быстро переориентировались на другие виды продукции.

И моя писанина стала никому не нужна. Никому не нужна оказалась и моя научная деятельность в институте, поскольку последнюю разработку — экологически безвредной технологии производства ртутных соединений — так никто и не внедрил. Видно где-то посчитали, что солнечные батареи на основе красного оксида ртути сейчас государству не нужны, а от площицы лучшим препаратом является не серая ртутная мазь, а известное народное средство — керосин. Впрочем, меня это тоже не особенно волновало: внедрение технологии ртутных соединений никак бы не отразилось на моей зарплате. А ее хватало ровно на буханку хлеба и бутылку кефира в день и полкило колбасы в месяц. Правда, колбаса предназначалась исключительно для кошки, черной красавицы со строптивым именем Шипуша, изредка еще снисходившей до кефира, но от хлеба категорически воротившей нос. Выбросить же на улицу привередливое животное у меня рука не поднималась. Выросшая в квартире и видевшая улицу только из окна, кошка просто не выжила бы в нашем безумном мире при полном отсутствии объедков в мусорных баках.

Нужно было менять свое поле деятельности, но, пару раз наведавшись на биржу труда, я оставил надежду найти работу по специальности. Многочисленным совместным предприятиям, коммерческим структурам и им подобным организациям требовались исключительно грузчики. Зарабатывали грузчики относительно неплохо — во всяком случае, голодать нам с кошкой не пришлось бы, — но идти на такую работу я не хотел. И не мог. Не потому, что был хил — как раз здоровьем природа меня не обидела, — а потому, что переводить свои жизненные рельсы на чисто физиологическое существование мне не позволяло мое сознание. Какой-никакой интеллект у меня все-таки был, а работа грузчика его напрочь отвергала. Или наоборот. Как моя кошка — хлеб. То есть, уходить в грузчики было для меня равносильно самоубийству. Что, кстати, гораздо проще сделал один из моих сослуживцев, выбросившись из окна. Но для столь радикального решения я был трусоват.

В этот вечер, купив после работы хлеб и кефир, я вернулся домой, накормил кошку, сменил ей песок в ящике и уселся перед телевизором. И тут понял, что больше так не могу. Тупое созерцание экрана ничем не отличалось от бездумных трудовых будней грузчика. Мозг требовал свое. Интеллект не хотел умирать ни на физических работах, ни у телевизора.

Я сел за пишущую машинку и вставил чистый лист бумаги. Кошка привычно взгромоздилась на мои колени и стала заглядывать мне в глаза. Понимала она меня, как никто. Не будь ее, может, и я выбросился бы из окна.

Впервые я сел за пишущую машинку, не имея ничего за душой. Обычно сюжеты в моей голове появлялись как джинн из бутылки — готовыми и полностью сформировавшимися, — и на их схематический скелет оставалось лишь нарастить литературное мясо. Впрочем, все это ложь и лукавство — литературное творчество сделало из меня неплохого аналитика, в достаточной степени разбирающегося не только в психике своих героев, но и в своей собственной. На самом деле я долго вынашивал в себе ту или иную идею, кружа в переносном смысле вокруг письменного стола порой несколько месяцев. И только затем сюжет действительно возникал спонтанно, со стремительностью кристаллизации переохлажденных расплавов. Хотя иногда новый сюжет, а то и несколько, возникали в сознании во время написания очередного произведения. Но на сей раз я действительно был пуст. Одно желание теплилось во мне — создать что-то чистое и светлое, в противовес окружающей действительности.

Молодые авторы часто жалуются, что их герои где-то в середине произведения начинают жить своей жизнью и перестают слушаться своего создателя. По замыслу автора герой должен поступить вот так, а он (герой, то есть) хочет вот этак. И, мало того, так и поступает, словно водя рукой автора, вопреки его воле. Объясняется это прозаично: молодому автору не хватает элементарной практики литературного ремесла, ошибочно принимаемого многими за мастерство. Если герой не слушается автора, значит он (теперь уже автор) не сумел создать такую правдоподобную психологическую обстановку для героя, в которой бы герой чувствовал себя комфортно и поступал согласно замыслу. Когда я пытался это объяснять начинающим литераторам, то, зачастую, натыкался на глухую стену непонимания. Литераторы, как правило, чрезвычайно себялюбивы и амбициозны в своих заблуждениях. Они либо «переболевают» этой детской болезнью роста, либо, идя на поводу своих героев, переходят в разряд графоманов. Или — больших писателей, интуитивно следуя психологическим установкам созданных ими героев.

Слава большого писателя меня не прельщала (этим я, в отличие от большинства литераторов, давно переболел), но не писать я уже не мог. Каторжное литературное поприще наркотическим ядом въелось в сознание, и поэтому я и сидел сейчас за пишущей машинкой, как настоящий наркоман с пустым шприцем.

Я снял кошку с колен, посадил ее на книжную полку над настольной лампой (откуда она, млея от восходящего от лампы тепла, имела обыкновение наблюдать за моими творческими муками) и тупо уставился в чистый лист бумаги. О чем же писать? Если уж «чистое и светлое» — то это только сказка. Сказочный мир с добрыми, бесхитростными, бескорыстными персонажами. Где зло — зримо и наказуемо, а доброта — бесконечна и всепобеждающа. И никаких людей, никакой политики.

И черт с ним, что я еще не придумал сюжета, и, тем более, героев! Пойду по тропе графоманов и больших писателей, авось все это и появится. А для начала создам МИР…

Лишь зарделась заря над лугом, как жужинья Тенка выбралась из гамака, натянутого под лопухом, и зябко расправила прозрачные крылья.

— Бр-р! — фыркнула она, плеснув себе в лицо росой.

— Привет! — перевесился через лист лопуха жужил Ситка. — Полетели в тумане купаться?

— Холодно… — жеманно поежилась Тенка.

— И ничего подобного! — возмутился Ситка. — Солнце встает.

Он заерзал на лопухе, и на землю обрушился росный водопад.

— Эй, молодежь, — заворчал из гнезда под лопухом ласк Петун, — дайте поспать!

Жужинья Тенка прыснула в ладошку.

— Извините, дядюшка Петун, — смиренно проговорила она, — Ситка нечаянно…

— Знаю я это нечаянно, — продолжал бурчать ласк Петун. — Что ни утро, то нечаянно…

Каждый вечер ласк Петун бражничал до поздней ночи с другими ласками, распевая под звездами фривольные песни и мешая отдыхать всей округе. Но сам поспать любил, дрых по утрам чуть ли не до полудня и очень обижался, если его будили.

Не удержавшись, жужинья Тенка хихикнула и вспорхнула. Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, но небосвод уже поблек, одна за другой гасли звезды, а по лугу, степенно скатываясь в низину, медленно плыли клубы тумана. Из травы выпархивали жужилы и небольшими стайками направлялись к озеру. Лишь первый луч солнца выстрелит из-за леса, как начнется жужилье купание. С веселым гиканьем, писком жужилы устремятся в холодную морось тумана, чтобы тут же с визгом вынырнуть из нее и окунуться в первые лучи солнца. А затем снова вниз, и снова вверх. И еще, и еще, и еще… И тогда водяная пыль, слетающая с трепещущих крыльев жужил, расцветет радугой, и наступит утро. И долина проснется.

— Так полетели? — возбужденно порхал вокруг Тенки жужил Ситка. — Полетели купаться?

— Нет, — отрезала Тенка, — лети сам.

— А ты куда? — растерялся Ситка.

— Не твое дело.

Жужинья Тенка развернулась и полетела к холму Государыни.

— Опять к Летописцу спешишь? — с обидой выкрикнул Ситка, заложил в воздухе крутой вираж и устремился за жужиньей. — Вот погоди, я все матери расскажу!

— Отстань, липучка! — бросила на лету Тенка. — Можешь рассказывать, кому хочешь!

Она отчаянно замахала крыльями и резко увеличила скорость. Не жужилу Ситке тягаться с ней наперегонки.

— И расскажу! — безнадежно отставая, прокричал вслед Ситка.

У подножья холма Тенка оглянулась и увидела, как Ситка, прекратив преследование, присоединился к стайке жужил, летящих к озеру. Жужинья Тенка перевела дух и теперь свободно, без напряжения, заскользила по воздуху над посыпанной песком тропинкой, взбирающейся на холм. Где-то на полпути к вершине она свернула в березовую рощицу, посреди которой высился островерхий бревенчатый терем с деревянным петухом на крыше, и влетела в открытое окно.

— Доброе утро, кроха, — встретил ее широкой улыбкой Жилбыл Летописец. Он сидел за столом в неизменной опрятной полотняной рубахе до пят и ел из миски березовую кашу.

— Кашу будешь? — предложил он жужинье.

— Еще чего! — буркнул малец ростом с палец Друзяка, сидевший на стремянке возле котелка с кашей. — Мы только на тебя готовим.

— Не жадничай, — урезонил мальца Жилбыл. — Так гостью не встречают. — Он снял с головы обруч и положил его на стол. — Присаживайтесь, царевна.

Жужинья Тенка мягко спланировала вниз и аккуратно уселась на заушину обруча, широко распахнув прозрачные крылья.

— Здравствуйте, — ангельским голоском проговорила она.

Малец Друзяка недовольно засопел, перегнулся через край котелка и зачерпнул лепестком розы кашу. Держа лепесток на ладонях, он, балансируя на стремянке, спустился на стол и зашагал к жужинье.

— Угощайтесь, — неприветливо буркнул он, протягивая Тенке лепесток с кашей.

— Спасибо, — скромно поблагодарила она.

— Ложку дай гостье, — подсказал мальцу Жилбыл, усмехаясь сквозь рыжую бороду с высоты своего громадного роста.

Друзяка хмуро бросил на него недовольный взгляд.

— Если все жужилы будут сюда летать, то каши не напасешься, — пробурчал он, но ложку жужинье дал.

Ворчал Друзяка для порядка, такой уж у него характер. Еду для Летописца мальцы всегда готовили с избытком; после обеда спускали на тросах котелок со стола на пол, выкатывали его на тележке во двор, где кормили затем весь люд Светлой Страны. На пиршество слетались жужилы, летяги, стрекуны, приходили топотуны, ласки и всем хватало. Но мальцы все равно при этом ворчали, ворчали…

— А кто радугу творить будет, если все жужилы спозаранку сюда прилетят кашу есть? — не унимаясь, бурчал себе под нос Друзяка.

— Вкусная каша, — похвалила Тенка.

— Другой не варим, — обиделся Друзяка, будто его оскорбили в лучших чувствах.

Краешек солнца наконец показался из-за леса, окрасил верхушку холма розовым светом и коснулся лучом деревянного петуха на маковке терема. Петух встрепенулся, захлопал крыльями и хрипло закричал.

— Пора, — сказал Жилбыл Летописец, отложил ложку и встал.

— Спасибо, Друзяка. Может, помочь? — предложил он мальцу, намекая на то, чтобы вынести котелок во двор.

— Иди уж, — замахал руками Друзяка. — Каждый должен заниматься своим делом.

Трое мальцов на полу уже подкатили тележку к столу.

— Твоя правда, — согласился Жилбыл.

Тенка вспорхнула с обруча, но, когда Летописец, пригладив длинные волосы, водрузил обруч на голову, вновь уселась на него.

— Идем, моя диадема, — усмехнулся Жилбыл и, спустившись по скрипучим деревянным ступеням во двор, зашагал по тропинке вначале вниз, а затем, достигнув луга, вокруг холма.

По восточному склону холма к его вершине змеилась узкая мраморная лестница с ажурными перилами по левую сторону и безобразным рваным шрамом спекшейся земли по правую. За этим шрамом холма не было. Срастаясь с лестницей, там простиралось ровное плоское поле, сплошь поросшее седым ковылем. Просто удивительно, как могло сочетаться ровное горизонтальное поле со склоном холма, но так было. Когда-то, давным-давно, Великий Кудесник разделил Волшебную Страну на две: Светлую и Темную, а затем сшил их так, замкнув каждую саму на себя, чтобы они никогда более не соприкасались друг с другом.

«А вот так я отделю Зло от Добра, — подумал я. — Как ножницами — раз, и все. И сошью страну по науке — с искривлением пространства».

Жилбыл взобрался по лестнице до половины холма и оглянулся. Тень все еще покрывала луг, над озером висело облако тумана, но над туманом уже играла трепещущая искрами жужильих крыльев широкая семицветная радуга. Звон крыльев жужил и веселые восхищенные выкрики сливались в единый светлый тон, дарующий люду долины радость пробуждения нового дня.

— Красиво в моей стране, Летописец? — грустно спросила за спиной Жилбыла Государыня.

Летописец повернулся. Государыня как всегда возникла на лестнице тихо, незаметно и неожиданно. Она стояла ступеньками тремя выше, правым боком к Летописцу и смотрела на него скосив глаз. Вечно юная и вечно молодая в неизменной белой государевой пелерине.

Все в Стране Света было неизменным. И белая пелерина Государыни, и полотняная рубаха Летописца, и жужилье купание, и радуга по утрам. И березовая каша мальцов, и вечерние песни ласков. И изуродованная лестница на холме, и ежеутренние встречи на ней Государыни и Летописца. И улыбка Государыни.

— Красиво, — привычно согласился Жилбыл и тут только увидел, что сегодня улыбки на лице Государыни нет.

— Что с тобой, матушка? — изумился он.

Государыня вздохнула.

— Неспокойно мне что-то, Летописец. Сердце болит…

Она подняла руку к груди, но, будто наткнувшись на невидимую стену, опустила ее. Никогда не видел Жилбыл ни левой половины лица Государыни, ни ее левой руки. Всегда она стояла к нему правым боком. Поговаривали, что Кудесник изуродовал Государыню столь же страшно, как и лестницу.

— Тысячи лет мы жили в счастье и спокойствии без него, — продолжала Государыня. — А сейчас он вспомнил о нас. Что-то случится.

— Кто — он? — опешил Жилбыл.

— Кудесник, — просто сказала Государыня.

Летописец смешался.

— Но ведь Кудесник хороший, — вставила свое слово жужинья Тенка.

— Нет, — горько возразила Государыня. — Кудесник не хороший. И не плохой. Он — Кудесник. Вершитель судеб.

— Он что-то замышляет?

— Не знаю, — вновь вздохнула Государыня. — И он сам не знает. Пока только наблюдает за нами.

«Началось, — подумал я. — Стоило только довериться героям, как все мои благие намерения пошли насмарку. Какой там к черту счастливый добрый мир, «погрязший» по самые уши в небесной чистоте! Не хотят они в нем жить. Пресно им, видите ли! Ишь, Кудесник объявился!»

Врал я, конечно, самому себе. Я действительно полностью отпустил авторские вожжи и абсолютно не представлял, что же должно случиться в Светлой Стране. Просто перенес на героев свое раздражение от личных глупостей и ошибок, совершенных в ту пору, когда мне самому казалось, что мой настоящий мир, в котором жил, пресен, погряз в застое и потому требует перестройки. Впрочем, перестройки мой мир действительно требовал. Но не бомбовыми ударами по женщинам и детям…

Государыня посмотрела на Летописца и вымученно улыбнулась.

— Тенка, — спросила она, меняя тему, — ты опять сегодня радугу не делаешь?

Не было в ее голосе строгости, ни кого она не наказывала и не ругала. Никогда. Разве что мягко журила.

— Нет, Государыня, — покраснела жужинья.

— Смотри, крылья поблекнут, и ты летать не сможешь.

— Хорошо, Государыня…

— Не хорошо, а плохо, — грустно усмехнулась Государыня.

— Я буду делать радугу, — совсем смутившись, поправилась жужинья.

— А то кашей угощать не стану, — нарочито строго поддержал Государыню Жилбыл.

— Это вряд ли, — не приняла его поддержку Государыня. — Не в твоем характере…

Она замолчала, устремив куда-то вдаль задумчивый взгляд. Будто пытаясь высмотреть, прочитать в непонятном, недоступном Летописцу далеке судьбу своей страны.

— Государыня… — осторожно начал Летописец.

Но она лишь взмахнула рукой, останавливая его. Знала она, что он скажет. Знала, что думает и говорит в каждый миг бытия любой житель ее страны. Не в утешении и поддержке нуждалась Государыня — этим она сама одаривала всех. А хотела Государыня знать, что задумал Кудесник. Чувствовала она его присутствие, но в мысли проникнуть не могла. И от неизвестности и неопределенности будущего страны сердце Государыни болело.

— Ладно уж, идите, — отпустила она Тенку и Жилбыла. — Тебя работа ждет, Летописец. Будь аккуратен.

И она стала отдаляться, скользя над ступенями без единого движения. Лишь пелерина чуть колыхалась от слабого ветра.

Летописец поклонился удаляющейся Государыне и начал подниматься вслед за ней по лестнице. Но, странное дело, вершина холма, до которой быстро и легко добралась Государыня, к Летописцу не приближалась. По левую сторону лестницы за ажурными перилами проплывали вниз деревья и кустарник, а по правую струилось волнами колышущегося ковыля горизонтальное поле. Наконец слева, среди берез и елей, показалась белоснежная мраморная беседка с медной, покрытой темно-зеленой патиной, крышей. Здесь склон холма был крутой, и беседка, заглубленная в холм, почти срасталась крышей со склоном.

Жилбыл остановился у калитки в ажурных перилах напротив беседки и посмотрел вверх. Государыня уже сидела на троне на вершине холма под половиной арки, обрезанной как раз посередине над шрамом спекшейся земли. Трон был установлен правым боком к лестнице, и застывший профиль Государыни четко выделялся на фоне кристально-голубого неба.

— Будь аккуратен, — вновь донеслись с вершины холма последние слова Государыни.

Жилбыл кивнул, открыл калитку и вошел в беседку. В беседке было прохладно, уютно и светло, несмотря на то, что ее правую сторону закрывал почти вертикальный склон холма, весь в переплетении корней росших выше берез. Перед этой нерукотворной стеной стоял стол, а за ним, упираясь спинкой в корни, — стул. Здесь было рабочее место Летописца.

— Наконец-то, — донесся откуда-то из-за корней дребезжащий недовольный возглас.

Корни над столом раздвинулись, на пол беседки посыпались сухие комочки земли, и из открывшейся в склоне холма темной норы выбрался волосатый семиногий Лет. Он поставил на стол чернильницу, налил в нее из бутыли чернила, воткнул перо и положил на столешницу стопку чистых листов. Делал все это Лет одновременно, благо руконог у него хватало.

— Сколько живу, но такого безалаберного и необязательного Летописца вижу впервые… — ворчал он.

— Здравствуй, Лет! — нарочито громко сказал Жилбыл.

— Я-то здравствую, — сварливо отозвался Лет, — а вот ты, судя по тому, что опаздываешь, вряд ли…

— Да что это мне за наказание! — насмешливо возмутился Летописец. — Дома мальцы ворчат, здесь — ты. Так и я скоро начну.

— Нас Государыня задержала, — вступилась за Жилбыла Тенка.

— А ты вообще молчи, — огрызнулся Лет. — Тебе здесь находиться не положено.

Он посмотрел на Тенку большими, безвекими, и потому казавшимися добрыми, желтыми глазами и неожиданно смущенно шмыгнул огромным, как груша, носом. Лет и на самом деле был добрым и ворчал больше от старости.

— Ладно уж, оставайся, только не мешай, — разрешил он и легко для своего вековечного возраста вскарабкался по колонне под крышу беседки.

— А ты садись и работай! — задребезжал он оттуда Летописцу, устроившись на перекрестье балок.

— Слушаюсь и повинуюсь! — съерничал Жилбыл и сел за стол.

Отсюда, с этого места беседки, открывался вид на всю Светлую Страну. А заглянув в Волшебную Линзу, подвешенную на шнурах между мраморными колоннами, можно было приблизить любой уголок страны и рассмотреть его во всех деталях.

— Ну, так что тебе сегодня показать? — нетерпеливо заерзал под крышей Лет, подергивая за шнуры Линзу.

— Пока ничего. Пока я опишу то, что было утром, — сказал Летописец.

Он обмакнул перо в чернила и начал писать:

«Лишь зарделась заря над лугом, как жужинья Тенка выбралась из гамака, натянутого под лопухом, и зябко расправила прозрачные крылья…»

Пронзительный среди ночи телефонный звонок вырвал меня из Светлой Страны. Перепуганная кошка стрелой слетела с книжной полки и дала деру на кухню за холодильник. Боялась она резких звуков, моего повышенного голоса и гостей. А за холодильником у нее было укромное место, где она отсиживалась, выслушивая нотации по поводу изодранных обоев, или дожидаясь ухода моих друзей.

Я бросил взгляд на часы. Половина третьего ночи. Черт, кому это не спится? Опять чей-нибудь отроческий дискант попросит к телефону Свету или Милу.

— Да? — раздраженно гаркнул в трубку.

— Извините, квартира Бескровного? — спросил женский голос.

— Да, — сменил я тон.

— Здравствуй, Валик. Это Таня.

«Гм…» — сказал я про себя и стал перебирать в уме знакомых мне Тань. Той, которая могла позвонить в третьем часу ночи, среди них не оказалось, и я благоразумно промолчал.

— Алло?

— Я слушаю.

— Ты меня не узнал? Я — Таня Рудчук.

Я чуть не выронил трубку. Вот уж кого не ждал! Двадцать лет… Или двадцать пять?! Я растерянно замычал в трубку.

— Что? — спросила она.

— Ты… — наконец с трудом выдавил я. — Ты откуда?

— С вокзала. Только что приехала.

И снова у меня перехватило горло. Но верить я себе не хотел.

— П-проездом? — понял я. — У тебя здесь пересадка?

— Нет, — просто сказала она. — Пока нас направили сюда. А потом — не знаю. Переночевать пустишь?

Здесь я совсем растерялся. Кто направил, зачем, кого — нас?

— А что… — глупо начал я, но затем, справившись с собой, выдавил: — П-приезжай.

— Сейчас буду, — сказала она и повесила трубку.

С минуту я сидел абсолютно оторопевший. Татьяна… Сколько мне тогда лет было? Шестнадцать?.. Или семнадцать? Да нет, и шестнадцать, и семнадцать, и восемнадцать. Три года. Три года все это длилось. А может, и все четыре…

И только тут я спохватился. Как же она доберется ко мне в третьем часу ночи? Живу, как схимник, старыми реалиями, когда взять такси в это время на вокзале не составляло проблемы. Ни в материальном, ни в прочих смыслах. А сейчас, при практически полном отсутствии бензина, можно найти, и то с трудом, лишь лихого предпринимателя, дерущего за полтора километра от вокзала к моему дому не меньше моей месячной зарплаты. Впрочем, муж у нее, кажется, генерал… Хотя неизвестно, что зарабатывают генералы по нынешним временам, да и не попала ли должность ее мужа под колеса конверсии… Нужно было сказать, чтобы подождала меня на вокзале. Что мне тут идти — десять-пятнадцать минут…

Татьяна была моей первой любовью. И это чувство было самым сокровенным в моей жизни. И самым светлым. И чистым. Вот о чем бы писать… Впрочем, когда-то пытался. Начинал… и бросал. Больно было от каждой строчки. Потом… Потом окунулся по самую макушку в жесткую «прозу» жизни, и первая любовь стала для меня чем-то неприкасаемым. И я даже не пробовал что-либо написать — не мог позволить своему развращенному обыденностью сознанию обыгрывать самое прекрасное и светлое чувство в своей жизни, боясь, что от критического взора автора оно непременно потускнеет.

То, что она не выйдет за меня замуж, было ясно с самого начала. И безысходность этого непреложного факта наложила отпечаток на всю мою последующую жизнь. Женился я лет через пять после ее свадьбы. Женился не по любви, а из жалости. Говорят, что падшие женщины становятся отличными женами и прекрасными матерями. Но так только говорят. В который раз я убедился, что душещипательным слезливым историям сентиментального толка грош цена. Только в мелодрамах потаскушки превращаются в добродетельных матрон — в жизни все остается по-прежнему. В конце концов мы разошлись, и от нашей глупой семейной связи остался сын, которого я теперь не видел, и который, как я понимаю, воспитывался в откровенной ненависти ко мне. Слишком я его любил, чтобы «добродетельная матрона», в кою так и не превратилась моя жена, могла позволить мне встречаться с ним. А оббивать порог ее дома, пытаясь встретиться с сыном, я себе запретил, прекрасно понимая, что именно этого и добивается моя бывшая жена. Наплевать ей на сына — главное, лишний раз унизить меня отказом. Но я боялся не унижений, а неизбежных при наших встречах скандалов, несомненно, и так уже отразившихся на психике мальчишки. Не мог я позволить себе делать из него неврастеника. Пусть уж воспитывается в ненависти ко мне. Перенесу и эту боль…

Как ни ожидал звонка в дверь, но, когда он прозвучал, я все равно вздрогнул. «Волнуешься, парень», — сказал я себе и посмотрел на часы. Быстро ей удалось найти машину. Ну, понятно, генеральские деньги…

Звонок тренькнул еще раз.

— Иду! — крикнул я и поспешил к двери. Сознание глупо отметило, что нас пока еще не довели до той степени социального благосостояния, когда за неуплату отключают электричество — иначе бы Татьяне пришлось стучать. Если бы меня не вышвырнули из квартиры из-за просроченных платежей.

Я открыл дверь и сразу узнал Татьяну. Время почти не коснулось ее. Такая же по-девичьи стройная, разве что темно-серые глаза, в которые я когда-то так любил окунаться, поблекли и приобрели стальной цвет, утратив загадочную глубину. Впрочем, может быть во всем виноват тусклый свет лампочки в коридоре. Рядом с Татьяной стояла бесформенная женщина с равнодушным пустым взглядом. Но ее я отметил мельком, не отрывая глаз от Татьяны.

— Здравствуй, — сказал я пересохшим горлом.

— Здравствуй, Валентин, — также изменившимся голосом сказала Татьяна. В ее глазах читалось, что время поработало надо мной гораздо усерднее, чем над ней. Брюшко, морщины на лице, седые космы поредевших волос…

— Это моя дочь, Елена, — кивнула Татьяна в сторону бесформенной женщины.

Дочь удостоила меня равнодушным неподвижным взглядом. Как таракана. Удивительно, до чего полнота старит. Можно подумать, что они с матерью ровесницы.

— Так что же мы стоим? — взял я инициативу в свои руки. — Заходите.

Елена пошла на меня танком, и я едва успел посторониться. Иначе, как мне показалось, она бы преодолела меня словно бруствер окопа.

Татьяна замялась.

— Заходи и ты, — усмехнулся я.

— Извини, там внизу такси… А водитель наших купонов не берет.

— Понятно, — кивнул я. — Заходи, а я пойду расплачусь.

Во дворе стоял новенький пикап чистейших инородных кровей. Хозяева таких машин не подрабатывают по ночам. Видно, шофер, тайком от хозяина, вел свой бизнес.

— Сколько? — заглянул я в открытую дверцу.

— Две, — нагло буркнул шофер.

Я протянул ему последнюю десятитысячную.

— Хватит с тебя, — столь же нагло отрезал я.

Шофер поднес купюру к приборной доске. Свет в салоне он предусмотрительно не зажигал.

— Но! — возмутился он. — Договаривались за двадцать!

— А ветровое стекло от жадности не лопнет? — вкрадчиво спросил я. — Как я понимаю, машина-то не твоя?

— Но!.. — по-дурному взревел шофер и полез под сидение за монтировкой.

— Парень, не шали, — тихо сказал я и засунул руку в пустой карман. — Я разрешаю тебе сказать только спасибо.

— Мать твою… — зло выдохнул шофер и рванул инопородный пикап с места в карьер. Подстегнуть «кобылу» своим «но» он забыл.

«Вот так вот, — с грустью подумал я. — Проходили мы в школе, что при капитализме homo homini lupus est.[2] Кажется, lupus из меня начинает получаться…»

Елена встретила меня угрюмым злым взглядом. И хотя сидела она на краешке стула, казалось бы, как подобает стеснительной гостье, тем не менее, вся ее поза выражала основательность и монументальность. Подобно скифской бабе.

— А где вещи? — наконец услышал я ее голос. Голос оказался под стать фигуре — глухой, низкий, неприятный.

— Вещи? — не понимая в чем дело, я недоуменно вскинул брови.

— Чемодан! — почти истерически взорвалась Елена. — Мы его оставили в машине в залог!

«Так почему не предупредили?» — чуть было не вырвалось у меня, но я сдержался и сконфуженно развел руками. Чересчур много я возомнил о себе. Какой там из меня lupus! Так, щенок…

Татьяна, сидевшая, устало откинувшись на спинку софы, только вздохнула.

— Бог с ним, с чемоданом, дочка, — сказала она. — Счастье, что из Россиянска живыми выбрались…

К моему удивлению Елена промолчала. Но одарила меня настолько тяжелым взглядом, что я почувствовал себя размазанным по стене. Манной кашей. Кажется, так как-то в сердцах назвала меня Татьяна в далекие дни юности. Не размазней, а именно манной кашей.

— Соорудить что поесть? — спросил я, но тут же, прикусив язык, выругался про себя. В холодильнике кроме обветренного куска колбасы для кошки ничего не было. Я мог предложить разве что пачку вермишели, выкупленную по талону за прошлый квартал. Хранил я ее как зеницу ока на черный день. Конечно, вермишель я бы сварил — но с чем ее подать? Полагающуюся мне пачку маргарина, также выделяемую по талонам раз в квартал, я так и не смог приобрести. Что поделаешь — талоны не карточки, а Сизомордин не Сталин. Не расстреливают сейчас торгашей, если талоны не отовариваются.

— Спасибо, но есть не хочется, — сказала Татьяна. — Мы бы поспали. Трое суток в пути…

— Тогда — чаю, — безапелляционно заявил я. — С дороги надо чего-то горячего. Сейчас заварю. А вы пока располагайтесь. Софу раздвиньте. Постель — в шкафу.

— А он спать где будет? — недовольным фальцетом резко спросила у матери Елена, словно я в комнате отсутствовал.

— На кухне, — усмехнулся я в каменное лицо Елены. И добавил про себя: «Чтобы не смущать твою девичью скромность».

Естественно, чаю у меня не было. Но был липовый цвет, который я короткой июльской ночью нарвал в придорожной аллее возле своего дома. Другие спокойно обрывали цвет среди бела дня, но моей интеллигентской сущности следовать их примеру было стыдно. Стыдно было брать что-то без спроса, стыдно спекулировать, стыдно обманывать… Стыдно за все наше общество, которое поголовно только этим и занималось. Я так не мог. Хотя и голодать тоже стыдился. Кто воспитал во мне эту уродливую по нашим временам честность: книги, родители, окружение, — я не знал и никогда над этим не задумывался. Знал лишь одно — когда мне станет стыдно за свое воспитание, я кончусь как личность.

Пока заваривался липовый цвет, я пошарил по навесным шкафам кухни. Полки шкафов ломились от рукописных черновиков (от руки я писал преимущественно на кухне — привычка, сохранившаяся со времен семейной жизни), и среди бумажного хлама с трудом отыскал две позапрошлогодние жестянки килек в томате и пол-литровую стеклянную банку домашнего варенья неизвестно из чего пятилетней давности. Прятал я их сам от себя непонятно зачем, поскольку такого запаса могло хватить лишь на один, но, наверное, очень черный день. Консервы я поставил в холодильник — гостям на завтрак, а варенье открыл и попробовал. То ли земляника, то ли малина, то ли смородина. За пять лет вкус у варенья исчез, но, слава богу, что закатанное металлической крышкой оно не испортилось. Главное — сладкое, так как мой талонный сахар постигла та же участь, что и маргарин.

Я нарезал остатки хлеба, поставил на стол варенье, налил в чашки липовый чай.

— Извольте-с чаевничать! — по-лакейски крикнул в коридор.

Первой в кухне появилась Елена. Пренебрежительно окинув взглядом убогий стол, она села и принялась равнодушно болтать ложкой в чашке.

— Липой пахнет… — мечтательно сказала Татьяна, появившись на кухне вслед за дочкой. — Совсем как в лесу.

На миг ее лицо осветилось, усталость сошла с него, и я, наконец, увидел Татьяну такой, какой знал в юности. Словно кто сжал мое сердце.

Я не стал разубеждать Татьяну в ее заблуждении относительно происхождения липового цвета и объяснять разницу между лесом и пришоссейной аллеей. В цветках «моей» липы было раза в три больше свинца, чем положено по санитарным нормам, а уж бензиновой гари столько, что радиоуглеродный анализ давал липе возраст около трехсот миллионов лет. Одним словом, мой чай был из каменноугольного периода.

— Подсластить не желаете-с? — Я пододвинул к Елене банку варенья, увидев, как она сморщилась, отхлебнув из чашки.

— А сахару нет? — спросила она, недоверчиво косясь на банку.

— А как же, всенепременно! Двенадцати сортов, — развеселился я и, открыв ящик стола, стал выкладывать перед Еленой талоны на сахар. — Вы какой предпочитаете-с? Вот январский, февральский, март… Нет, этот сорт не для юных дам…

— Валентин, — улыбнувшись, остановила меня Татьяна. — Не пошли.

Я вздохнул.

— Вот, и пошалить не дают.

Елена зачерпнула варенья, размешала его в чашке, отхлебнула. И тут ее глаза расширились, взгляд застыл, и она чуть не поперхнулась. Но не от чая.

Черной тенью из-за холодильника медленно и абсолютно бесшумно, как привидение, вытекала Шипуша. В полутьме, создаваемой слабой лампочкой бра над столом, ее появление представлялось постороннему человеку поистине демоническим зрелищем. Раскормленная на моих былых гонорарах, она выросла большой кошкой; а страх перед незнакомыми людьми, распушивший длинную шерсть, делал ее совсем громадной. Глаза ее хищно горели; она стлалась по полу осторожно, будто собираясь напасть. Один я знал, что это вовсе не готовность к атаке, а своеобразная мимикрия, как осиная раскраска некоторых мух. При малейшем намеке на опасность Шипуша была готова стремглав шмыгнуть за холодильник.

— Ой, мама, — низким, почти мужичьим голосом выдавила из себя Елена.

Кошка замерла, совсем распластавшись по полу, и зашипела, оправдывая свое имя. Шипение тоже относилось к элементам ее защиты.

— Шипуша, — тихо проговорил я, — это свои. Они тебя не обидят.

Нагнувшись, я погладил кошку. Кошки не собаки, слов не понимают, их нужно «уговаривать» лаской. Шипуша немного успокоилась, приподняла голову и посмотрела уже не столь перепуганным взглядом (ошибочно принимаемым моими друзьями за взгляд голодного хищника) на гостей. Затем осторожно подошла к ноге Татьяны и так же осторожно попыталась приластиться. Впервые я видел, как Шипуша с первого раза выказывает кому-то свое расположение.

— Брысь! — неожиданно взвизгнула Елена. Видно страх отпустил ее позже, чем кошку.

Мохнатой тенью Шипуша влетела за холодильник. Только когти звякнули по металлу.

— Гадость какая… — процедила Елена, и плечи ее брезгливо передернулись.

Я промолчал.

— Ты по-прежнему любишь кошек, — мягко, чтобы разрядить обстановку, сказала Татьяна.

— Да, — кивнул я. — В своих чувствах я стараюсь быть постоянным.

Я открыто посмотрел в глаза Татьяны и чуть было не утонул в них, как в юности.

— Так какими судьбами к нам? — хрипло спросил я, с трудом отведя взгляд. Хорошо бы сейчас чаю хлебнуть, чтобы прочистить горло, но руки я твердо держал на коленях. Не хотел показывать Елене, как они дрожат. Татьяне — другое дело.

— Какими… — тяжело вздохнула Татьяна. — Беженцы мы. Знаешь, наверное, что у нас в Россиянске творится…

Я знал. Резня. Горские народы вернулись к своему любимому занятию прошлого и позапрошлого веков. Свободе убивать. В сочетании с современным оружием это давало ошеломляющие результаты.

— А муж где?

— Там. — Голос Татьяны дрогнул. — Нас отправил с эшелоном, а сам…

Елена неожиданно оглушительно зевнула. Меня покоробило. Неужели ей все равно, что там с отцом?

— Знаешь, что, — тихо произнесла Татьяна, — давай поговорим обо всем завтра. Мы слишком устали. Трое суток почти не спали.

— Конечно-конечно, — засуетился я, вставая из-за стола.

— Где у тебя можно умыться с дороги?

Я сконфуженно развел руками.

— Извини, но воду дают только с семи утра.

— Плохо… Ну, да ладно, — махнула рукой Татьяна. — Нам уже не привыкать.

Я проводил их в комнату, взял будильник и, пожелав спокойной ночи, вернулся на кухню. Убрал со стола, завел будильник и сел на табурет. До ухода на работу оставалось еще четыре часа, но я прекрасно понимал, что сегодня ночью мне не уснуть. Тогда я встал, открыл навесной шкаф и, покопавшись в беспорядочно сваленных рукописях, извлек из них голубую пластиковую папку. В ней хранилось всего несколько пожелтевших от времени листков. То, что когда-то изливалось из меня кровью и болью. Уж и не помню, когда я в последний раз открывал эту папку.

Я аккуратно перебрал на столе бумаги: рукописные наброски на тетрадных и блокнотных листках, а один даже на салфетке из кафе. Без начала и конца. Я тогда эти наброски так и писал. Сердцем. Наверное, понимал, что никогда не смогу облачить их в одежды произведения.

…Аллея в сквере была выложена маленькими, с ладонь, серыми плитками, аккуратно, как шоколад, разграфленными на ячейки. Моросил мелкий-мелкий, почти неощутимый дождь, который, конденсируясь на широких листьях каштанов аллеи, срывался за шиворот огромными холодными каплями. Странно, Они ходили по этой аллее всего раза три, но каждый раз, как по заказу, моросил дождь.

Кажется, Они тогда были в плащах… Да, конечно же, в плащах. И на Ней были Ее любимые туфли: голубой замши, прошитой черными шнурами. Уезжая, Она оставила туфли в прихожей, словно собираясь вернуться. И они стояли там, брошенные, никому не нужные; пока однажды кто-то из гостей, уходя домой в ненастную погоду, не попросил их для своей жены — мол, она сейчас в новых французских и боится, что ее туфли пострадают от воды. И Он разрешил. Но при этом на душе у Него было пусто и больно, будто Он отдал хрустальные золушкины башмачки.

Такую же пустоту и боль Он испытывал каждый раз, когда проходил по каштановой аллее. А в дождь Он там вообще не ходил…

«Да, — подумал я, — о ее туфлях я совсем забыл. А вот аллею помню. Нет, уже не бередят душу воспоминания, когда я иду по этой аллее, но настроение непроизвольно настраивается на тихую ностальгическую грусть, хотя каштаны давно вырубили и на их месте посадили березы. А вот «ячеистая под шоколад» плитка осталась, но теперь никто не даст ее насечкам такое сравнение. Исчез плиточный шоколад с прилавков…»

Я взял несколько блокнотных листочков.

…Состав подали на перрон за полчаса до отправления поезда, и Они чуть ли не первыми вошли в вагон. Зашли в купе, Он задвинул дверь, сели. В зеркале на двери отражалось еще одно купе, и там тоже сидели двое. Он обнял Ее и стал целовать. За ухом, в щеку, в подбородок. Едва касаясь губами, Он ощущал горьковатый привкус хвои. Духи Ему не нравились, впрочем, Ей тоже.

Поцеловать в губы Он Ее не успел. Зеркальное купе резко, со стуком въехало в стену, и в дверном проеме возникла женщина с раскрасневшимся энергичным лицом. Не обращая на Них внимания, она поставила на сидение тяжелую объемистую сумку и что-то крикнула по коридору в конец вагона. Через мгновение к первой женщине присоединилась вторая, мальчик лет шести с автоматом, мальчик лет трех с мизинцем в носу и еще несколько чемоданов и сумок. Мальчишка с автоматом сразу забрался на верхнюю полку, и малыш тут же захотел к нему. Его подсадили, и он, усевшись рядом с братом, стал пускать ртом пузыри, вполне довольный собой. Женщины о чем-то посовещались и вышли, приказав обоим мальчишкам не свалиться.

Тогда Он повернулся к Ней и, наконец, поцеловал в губы.

— Не развращай несовершеннолетних, — прошептала Она.

Сверху, свесившись с полки, на Них долгим изучающим взглядом смотрел старший мальчишка.

— Я пойду, — сказал Он.

— Да, иди.

Он вышел на перрон и подошел к окну Ее купе. Окно было пыльным, и Ему вдруг захотелось написать на нем пальцем:«ЛЮБЛЮ».

Она постучала по стеклу с той стороны, махнула рукой — иди. Он улыбнулся, показал на часы — еще двадцать минут. И именно в этот момент Он понял, что это ВСЕ.

Он протянул было руку, чтобы наконец-то написать признание, но вместо этого махнул ладонью, повернулся и пошел прочь. Не оглядываясь, быстрым шагом вошел в здание вокзала, вышел на площадь.

Было ясное прохладное утро. Двадцать седьмое мая.

Он глубоко вздохнул, но не почувствовал ни облегчения, ни боли. Ничего. Пустота.

…Больше Они никогда не встретились.

«И все же встретились, — с грустью подумал я. — Спустя двадцать пять лет». Мой редакторский взгляд невольно отметил в тексте излишнюю долю мелодраматичности — то, от чего я сейчас категорическим образом избавлялся в своих повестях. Но, странно, сам текст меня задел. Быть может, потому, что все так и было? Или память просто романтизирует мою юность?

…Был сырой, промозглый, осенний вечер, лил сплошной холодный дождь, и Он напился. Утром Он сходил на почту и дал телеграмму: «Я тебя люблю». А вечером напился.

Он сидел в каком-то подвальчике на высоком табурете за круглым маленьким столиком. Воздух в подвальчике представлял собой белесый липкий коктейль из табачного дыма, сырости, перегара и тяжеловесных нецензурных мужских разговоров. По цветному стеклу полуподвального окна узорчатыми струйками стекала вода; Он заворожено смотрел на судорожно меняющиеся и вдруг замирающие узоры и пил. Пил за невесту, только за Нее, за Ее счастье, за… За Ее волосы, крашенные хной (Ее любимый цвет — тогда, по крайней мере), зачесанные назад и перехваченные резинкой; за Ее открытый чистый лоб с махоньким лукавым шрамом; за вечный румянец чуть припухлых щек. За Ее серые хорошие глаза — черные и чужие, когда Она задумывалась.

Потом Он выбрался из подвальчика по осклизлым, грязным, стоптанным ступеням в черную городскую ночь и побрел прямо по лужам посреди улицы, сгорбившись под проливным дождем. Пустой, ярко освещенный автобус сухим пристанищем ждал Его на перекрестке, но Он прошел мимо, и тогда шофер мягко тронул машину, с лязгом закрыв дверцы, и автобус, сияя пустыми окнами, медленно уплыл в дождливую тьму.

Домой Он пришел как-то быстро, словно Его дом стоял рядом, за углом, а не черт знает где. Дверь в квартиру была распахнута настежь, но Он не обратил на это никакого внимания. Вошел, постоял в коридоре, неуклюже раскорячившись между стенами и шумно дыша перегаром, затем пьяно икнул и ввалился в освещенный четырехугольник комнаты.

И отрезвел. Вода лилась с плаща на пол ручьями, растекаясь огромной холодной лужей.

— Ты… — прохрипел Он.

И Она в белом подвенечном платье — прямо со своей свадьбы — бросилась к Нему на грудь, уткнувшись в нее лицом. Что Она никогда — просто никогда! — не делала…

— Бог мой, ты мокрый, ты совсем мокрый, — прошептала Она, но, как Ему показалось, еще сильнее прижалась к груди.

— Ты… — прохрипел Он и задохнулся, зарывшись лицом в Ее волосы.

— Не обнимай так крепко…

Она застучала в Его спину кулачками.

— Эй, парень, — хмуро сказал бармен, тряся Его за плечо. — Мы закрываемся.

Он очнулся.

Был поздний промозглый осенний вечер. На улице лил сплошной холодный дождь. Он сидел в каком-то подвальчике на высоком табурете, край стола немилосердно давил в грудь. В помещении было пусто, неуютно и страшно грязно: столы завалены объедками, уставлены пустыми бутылками и пивными кружками; пол представлял собой мозаику из слякоти, занесенной с улицы, окурков и плевков.

Он выбрался по осклизлым стоптанным ступеням в ночь и в пьяном возбуждении побежал по лужам посреди улицы под проливным дождем. Пустой, ярко освещенный автобус, надеждой маячивший для Него на перекрестке, перед самым носом насмешливо лязгнул дверьми и, шипя разбрызгиваемыми лужами, неторопливо ушел в штрихованную дождем ночь.

Дом запропастился где-то в угольных ямах города, Он его долго искал, блуждая, как в лихорадке, по ставшими вдруг чужими, незнакомыми, улицам. Но все же отыскал, вбежал в подъезд, стремглав поднялся на второй этаж и, тяжело дыша, упершись руками в стены, остановился перед дверью своей квартиры.

«У Нее есть ключ», — убеждал Он себя, глядя на закрытую дверь.

У Нее был ключ. Уезжая, Она забыла его отдать, а Он не стал напоминать. Все надеялся…

Непослушными руками Он открыл дверь и вошел. И, не включая свет, все понял.

Вода лилась с плаща на пол ручьями, растекаясь огромной лужей. Пьяная дурь ударила в голову.

— Нет… — прохрипел Он и ничком упал на чистую не разобранную постель. Прямо в плаще, мокром и грязном.

И продолжал падать…

«Не так это было, — вздохнул я. — Не посылал ты ей телеграммы. Напился — это было. И ливень был. А вот сон был уже потом, дома, а не в пивной…»

Я собрал листки и сложил их в папку. Не нужно было их читать. Ни к чему это. Только разбередил душу.

Я снова спрятал папку под ворох рукописей и посмотрел на будильник. Часа три у меня еще есть. Надо попытаться заснуть и поспать хоть чуть-чуть. Завтра будет трудный день.

Бросив на пол старое пальто, я выключил свет и улегся. Вообще на такой случай у меня имелся надувной матрац, но он хранился в комнате, а будить гостей не хотелось. Ничего, как-нибудь и так…

Из-за холодильника, наконец, выбралась Шипуша, подошла ко мне, обнюхала, и, недовольно урча, стала устраиваться на ночлег возле моей груди. Ночь — ее время.

Я погладил кошку.

— Не ревнуй, пожалуйста, — тихо сказал я ей. — Ты ведь моя единственная любимица…

* * *

— Ну, чего ты сидишь, чего не пишешь? — возмущался на стропилах беседки Лет. Он нервно топтался по перекладине руконогами; сверху сыпалась труха, а Волшебная Линза дергалась на шнурах, показывая то один уголок Светлой Страны, то другой.

Жилбыл поднял голову и посмотрел в желтые глаза Лета.

— Почему Государыня сегодня грустит? — спросил он.

— Вот и пиши об этом! На то ты и Летописец! — раздраженно крикнул Лет.

— Но я не знаю — почему.

— А ты и не должен знать, — отрезал Лет. — Твое дело описывать каждый день то, что ты видишь. Вот и пиши: «Сегодня Государыня была грустна…» Или — «грустила»? Ну, тебе виднее, как.

— А кому это нужно? — неожиданно спросил Жилбыл. Впервые он подумал об этом и задал вопрос.

— Как — кому? — опешил Лет, но тут же нашелся. — Кому надо, тому и нужно! А кому нужна жужилья радуга? Ты так скоро спросишь, кому нужна Государыня!

— Я спрашиваю не о том, — досадливо поморщился Жилбыл. — Послушай, Лет, а Летопись вообще кто-нибудь читает?

Лет замер на стропилах. С минуту он молчал, затем неуверенно проговорил:

— Кто-то, наверное, когда-нибудь прочитает…

— Лет, ты ведь здесь с самого начала, — сказал Жилбыл. — Ты помнишь первого Летописца?

— Да, — буркнул Лет. — Ты на моей памяти семьдесят четвертый.

— Так что, за все это время никто и никогда не брал читать Летопись?

На этот раз Лет промолчал, сконфуженно спрятавшись за стропилами.

— Значит, никто… — вздохнул Жилбыл. — А мне можно?

— Что — можно?

Из-за балки появился один глаз Лета.

— Почитать.

— А зачем?

Теперь уже два глаза Лета настороженно смотрели из-под крыши беседки на Жилбыла.

— Быть может, я узнаю причину, так расстроившую Государыню сегодня.

Желтые немигающие глаза Лета пыхнули неодобрением. Но сам он молчал.

— Что — нельзя? — спросил Жилбыл.

Лет отвел взгляд и неуверенно затоптался на стропилах.

— Вообще-то запрета нет…

— Так дай мне Летопись!

Лет медленно спустился по колонне на пол беседки.

— Может, не надо? — просительно протянул он.

— Надо, — усмехнулся Жилбыл.

Тенка, сидевшая на обруче на голове, подхихикнула, и Жилбыл погрозил ей пальцем.

Лет тяжело вздохнул и полез в нору. Отсутствовал он долго, но, наконец, выбрался назад, держа в руколапах плоскую деревянную шкатулку со свисающими с нее обрывками пыльной паутины.

— Может, все-таки не будешь читать? — снова жалостливо попросил он.

— Буду, — решительно сказал Жилбыл.

Лет горестно покачал головой и, смахнув паутину, протянул шкатулку Жилбылу.

— Бери. Только будь аккуратен.

Жилбыл вздрогнул. О том же предупреждала его Государыня. Многое знает она. И многое предвидит…

— Это вся Летопись? — изумился он, взяв шкатулку. На удивление, она оказалась практически невесомой.

— Вся. Шкатулка волшебная. Сколько в нее листов не клади, или сколько не возьми, будет одинаково.

Жилбыл поставил шкатулку на стол и открыл. Любопытная Тенка спорхнула с обруча и чуть ли не нырнула в шкатулку.

— Не мешай, — строго сказал Жилбыл, и жужинья послушно взлетела выше, зависнув в воздухе рядом с его головой.

В шкатулке мерцал белый туман, в котором плавала тоненькая стопка листов.

«Лишь зарделась заря над лугом, как жужинья Тенка…» — прочитал Жилбыл последнюю строчку на верхнем листе, и его брови недоуменно поползли вверх.

— Так это же я писал! — вновь изумился он.

— А кто же еще, — язвительно буркнул Лет. — Ты не с той стороны открыл Летопись. Переверни ее.

Жилбыл закрыл шкатулку и увидел, что резная вязь на крышке складывается в слова: «Конец Летописи». Он перевернул шкатулку. На другой стороне было вырезано: «Начало». С благоговейным трепетом он открыл крышку и увидел там выцветший от времени древний лист пергамента, исписанный мелкими витиеватыми письменами.

— «Жил-был Летописец»… — с трудом разобрал он первые слова.

В это время сгорающая от любопытства Тенка опустилась ниже и зацепилась крыльями за перо, торчащее из чернильницы.

— Ах! — только и успела испуганно вскрикнуть она, как чернильница опрокинулась, и чернила выплеснулись на Летопись.

Земля дрогнула, и небо над Светлой Страной потемнело. Белый туман в шкатулке погас, а рукопись, залитая чернилами, стала коробиться, как от огня, превращаясь в прах.

— Вот и доигрались… — зловеще сказал Лет чужим голосом. Его желтые глаза стали наливаться кровавым светом.

Под крышей беседки вдруг противно захлопали кожистые крылья, и на пол посыпались комочки сухого помета. Беседка задрожала, по ее мраморным колоннам пошли трещины. Шнуры Волшебной Линзы лопнули, и она с грохотом обрушилась на пол, брызнув в стороны бесчисленными осколками.

Жилбыл вскочил и стремительно выбежал из беседки. То, что он увидел, ошеломило его. Исчез безобразный шрам на лестнице, а с ним и ровное ковыльное поле. Лестница стала шире, но ступени с правой стороны были выщербленными, с огромными трещинами и выбоинами, а вместо перил торчали ржавые острые шипы. Холм восстановился, и теперь по правую сторону от лестницы был голый каменистый склон, за которым открывался вид на сумрачную долину с диким непролазным лесом и черными мертвыми болотами, местами затянутыми слоистыми испарениями. Оттуда тянуло промозглой сыростью, гнилью и тлением.

— Государыня! — в ужасе закричал Жилбыл и вскинул взор к вершине холма. И увидел, как под восстановившейся аркой, увитой с левой стороны цветами, а с правой — сухой мертвой лозой плюща, медленно, со скрипом, поворачивается трон, являя ему и всему миру левый лик Государыни. Лик злобной костлявой старухи с всклокоченными седыми космами, облаченной в грязные черные лохмотья.

— Мне страшно… — цепляясь за рубаху Летописца, билась крыльями Тенка.

Жилбыл прикрыл ее ладонью, прижимая к сердцу. И только тут понял, что все: и добавившаяся половина лестницы, и восстановившийся склон холма, и открывшаяся ему панорама дикого леса с гнилыми болотами, — то, что он до сих пор считал правой стороной, на самом деле для Государыни было левой…

Будильник затрещал крупнокалиберным пулеметом, и я, бросившись на стол, как на амбразуру, накрыл будильник телом. Краем глаза я все же уловил, как Шипуша, с не уступающей моей реакции стремительностью, юркнула за холодильник.

Черт побери, ну и сон! Но почему именно Волшебная Страна? Согласно канонам психологии, должно было присниться что-то из блаженной юности… Да я вообще не думал, что усну!

Я поставил на плиту чайник, убрал в нишу пальто и направился в ванную комнату. Воду только начали подавать, и я, пережидая, пока кран раскашляется воздушными пробками, скопившимися за ночь в трубах, застыл перед зеркалом. Ну и вид у меня! Рубашка помята, седая борода всклокочена, как космы у левого лика Государыни, под глазами набрякшие сине-черные мешки. Хорошо бы сбрить бороду, но об этом можно только мечтать. Мыло у меня сохранилось еще из старых запасов, но вот лезвия, как, впрочем, и зубная паста, кончились, и сейчас мне не по карману.

Почистив зубы мылом и умывшись, я все-таки ножницами коротко подстриг бороду — уж больно непрезентабельный вид она имела, — кое-как разгладил мокрыми ладонями рубашку и вернулся на кухню. Вода в чайнике закипела, и я, разбавив ее настоем липового цвета, выпил две чашки не очень приятного без сахара напитка. К варенью притронуться не решился, оставив его гостьям. Чем-то же их кормить надо? Поставив на стол рядом с банкой варенья пачку вермишели, я написал записку: «Сварите вермишель, а в холодильнике возьмите консервы».

Вот вроде бы и все, что я мог им предложить. Пора на работу. Ах да, забыл о любимице. Я достал из холодильника колбасу, отрезал тоненький ломтик, мелко накрошил его на блюдце и поставил блюдце на пол у окна.

— Шипуша, кушать! — позвал я. Обычно слово «кушать» оказывало на кошку магическое действие, и она стремглав, где бы ни находилась, мчалась к блюдцу, стуча когтями по линолеуму. Но на сей раз кошка из-за холодильника не вышла. Обиделась.

— Тогда пока, — сказал я ей, оделся, осторожно, чтобы не хлопнула дверь, вышел из квартиры и пешком направился в институт. Раньше на работу ездил троллейбусом, но теперь общественный транспорт стал мне не по карману.

Осень в этом году грянула неожиданно и сразу, и намного раньше календарного срока. С дождем, холодом и ветром. Небывалые для конца августа в наших краях крепкие заморозки превратили не успевшие пожелтеть листья в зеленые тряпицы, и они висели на деревьях ослизлыми уродливыми сосульками. Шальной ветер раскачивал их, слепляя листья в тяжелые бесформенные гроздья, а затем срывал эти гроздья, и они падали на асфальт с неприятным чмокающим звуком. Кучки темно-зеленой слизи противно, как слякоть, расползались под ногами, но никто листья не убирал.

Оскальзываясь на киселе из зеленых листьев, я шел вдоль когда-то оживленной, запруженной транспортом, центральной улицы. Сейчас по ней лишь изредка на бешеной скорости проносились легковые иномарки, да совсем уж редко проползал битком набитый людьми обшарпанный отечественный троллейбус.

У городского парка я свернул на дамбу и пошел между прудами. Когда-то вдоль них, налезая друг на друга, ютились шахтерские мазанки времен царизма, непонятно по какой причине называемого ныне просвещенным. Стоки нечистот со дворов мазанок настолько загадили пруды, что превратили их в зловонные болота. При социализме мазанки снесли, пруды почистили, вдоль берегов посадили парк, и через тридцать лет в прудах наконец появилась рыба, а в камышах даже стали гнездиться утки. Сейчас, похоже, оздоровлению центральной зоны города пришел конец. Парк начал активно вырубаться якобы под застройку коттеджами для шахтеров, изъявивших будто бы во время последней забастовки желание вновь обосноваться на берегах прудов. По крайней мере так объяснял горсовет. То бишь, муниципалитет. Так я и поверил этой басне. Откуда шахтеру взять сумасшедшие деньги на строительство коттеджа, если в месяц он зарабатывает столько, сколько пронырливый спекулянт заколачивает за день, перепродав два-три ящика маргарина (того самого, который я так и не отоварил по талонам) в сопредельное независимое государство.

Впрочем, что мне сейчас до проблем воротил из муниципалитета? Мне бы поесть чего-нибудь, да гостей накормить… Что им та вермишель, да две банки консервов? И тут, уже подходя к институту, я внезапно подумал: а зачем я поставил консервы в холодильник? Это нелепое действие вызвало у меня улыбку, и на душе вдруг стало необычно хорошо. Как в юности. Как иногда мало нужно человеку для хорошего настроения.

Не заходя в лабораторию, я прямиком направился к директору. Как всегда с утра он проводил совещание, и я, немного поболтав с секретаршей, сел и тут же в приемной написал заявление на недельный отпуск за свой счет. Так что, когда директор освободился, я, как говорится, был во всеоружии.

— Можно? — спросил я от дверей, зайдя в кабинет.

Директор угрюмо кивнул, не поднимая головы и не отрывая взгляда от бумаг на столе. Свою фамилию Хмурый он оправдывал на все сто процентов. Его мрачное, синюшное то ли от какой-то болезни, то ли просто от душевной желчи лицо невольно наводило на мысль, что перед тобой либо отпетый человеконенавистник, либо отчаявшийся самоубийца — столько в его лице было открытой неприязни и отвращения к окружающему миру.

Я подошел к столу и протянул директору заявление.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Садись, — буркнул он вместо приветствия.

Я сел.

— Сдашь аннотацию за квартал, и можешь идти в свой отпуск, — прочитав заявление, тяжело обронил Хмурый, по-прежнему не поднимая на меня взгляда.

Я нормально реагирую, когда ко мне обращаются на «ты». То есть, когда собеседник общается со мной на равных, без проявлений высокомерия или уничижения. Кем бы ни был собеседник — бомжем, или министром. Моего же директора мне всегда хотелось одернуть. Корректно, с чувством собственного достоинства объяснить, что какой-никакой, а я все-таки член Союза Писателей, что в табели о рангах несколько выше, чем его кандидатская степень. Но я никогда этого не делал. Внутренне морщился, но молчал. Мало того, знал, что никогда не скажу ничего подобного. Воспитание не позволяло, хоть и получил я его не в кадетском корпусе.

— До конца квартала еще месяц, — спокойно возразил я. — Выйду из отпуска и напишу.

Хмурый наконец одарил меня тяжелым взглядом. Ох, и не любил он, когда ему возражали.

— Пока я здесь директор, распоряжения отдаю я. А ты их должен выполнять.

И все же я не выдержал.

— В таком случае я уйду в отпуск без вашего разрешения.

Болезненно темное лицо Хмурого совсем почернело.

— А я тебя уволю! — твердо пообещал он.

Странно, но эта фраза меня развеселила. Вести мою тему в институте никто бы не смог. А это означало, что тему с моим увольнением придется закрыть. Откуда следовало существенное сокращение финансирования программ института Комитетом по науке, что, в свою очередь, вело к снижению фонда зарплаты, и, самое главное для директора, основательно уменьшало грабительские отчисления с тематик на накладные расходы, с которых кормилась администрация и которые сама же администрация и назначала.

Меня так и подмывало спросить: «А что, руководство моей темой вы возьмете на себя? Или повысите и без того непомерные отчисления на накладные расходы?» Но я не спросил.

— Договорились, — кивнул я. — Буду надеяться, что найду работу с зарплатой, позволяющей не только существовать, но и жить.

— Сядь! — с трудом сдерживая себя, прорычал директор. Понимал он прекрасно, кто от кого зависит, да и повышать накладные расходы было уже некуда — тогда бы нечего было платить непосредственным исполнителям. Но покуражиться Хмурый обожал. Все они такие — кто из грязи, да в князи…

И я, начав было вставать, сел. Действительно, будь проклято мое воспитание — нет, чтобы с достоинством удалиться!

Хмурый снова уткнулся в мое заявление и перечитал его.

— Что это значит: «в связи с личными обстоятельствами»? — мрачно изрек он. — Фининспекция меня оштрафует.

И вот тут я уже сорвался. Я прекрасно понимал корявость этой фразы. Но не это интересовало Хмурого. И не в фининспекции было дело. Однако всему должен быть предел. Даже директорскому любопытству.

— А что, фининспекция по-прежнему требует, чтобы в больничных листках писали диагноз? Хорошо, давайте допишу: «По поводу лечения сифилиса».

Вот этого Хмурый от меня явно не ожидал. Будучи мягким человеком по своей сути (той самой «манной кашей» по определению Татьяны), я старался по мере сил не конфликтовать ни с кем. Поэтому и директору зачастую объяснял подноготную своих редких просьб. А тут, видишь ли, взбунтовался!

— Ладно, иди, — многообещающе буркнул Хмурый.

— Спасибо, — корректно поблагодарил я и направился к двери.

«За что!? — возмутилась моя гордость. — Он что — тебя облагодетельствовал? Это его обязанность!» «Так же, как и моя обязанность — быть вежливым, — не очень уверенно возразил я сам себе. — Не моя вина, что в наше время элементарную вежливость почему-то принимают за подобострастие…» А когда те, к кому она обращена, понимают, что это действительно просто вежливость и ничего более, они становятся твоими врагами. Как сейчас. Хотя друзьями с Хмурым мы никогда не были — слишком разные у нас интересы. Ну и черт с ним! Как-то на одном из писательских семинаров мой старый приятель Юра Минский, дня три активно повращавшись среди литераторов, ошеломил меня неожиданной репликой: «Слушай, а ты знаешь, что у тебя здесь много врагов?» Ничего об этом и не подозревавший, я, естественно, опешил, но все же нашелся: «Это их проблемы. Не хватало мне из-за этого переживать. Я переживаю только за друзей».

Перед уходом из института я зашел в свою лабораторию и дал сотрудникам задание на неделю. Черта с два, чтобы в мое отсутствие хоть кто-нибудь из них палец о палец ударил! Как однажды ответила одна лаборантка на мое замечание по поводу ее опоздания: «Скажите спасибо, что за такую зарплату я сюда вообще прихожу!» И таки она была права. Но, определив фронт работ для сотрудников, я, по крайней мере, успокоил свою совесть. Остатки порядочности по отношению к научной работе у меня еще сохранились.

Я вышел за проходную института и в нерешительности остановился. Хорошее настроение рассеялось как дым. Теперь предстояло совершить нечто противное моему естеству — пойти и просить с протянутой рукой. Раньше меценаты искали таланты, но теперь места поменялись, и все, кто имеет хоть какое-то отношение к культуре, в том числе и литераторы, сами ищут спонсоров. Впору мне, как Кикеро (в наше время почему-то называемого Цицироном), воскликнуть: «O tempora, o mores!»* *О времена, о нравы! (лат.)

Но деваться мне из своего времени было некуда, поэтому я взял себя, фигурально говоря, за шиворот и поволок на поклон к Сашке Устинову. Страстному поклоннику фантастической литературы, с которым мы на этой почве когда-то сошлись на книжном рынке. Когда-то — это при социализме, когда мы с ним были практически равны в своих финансовых возможностях. Сейчас же Устинов стал крупным преуспевающим бизнесменом, из Сашки превратился в Александра Ивановича, но фантастику по-прежнему любил. И моя писанина ему нравилась. Как-то он даже предложил издать мою книгу за его счет. Но тогда мои произведения еще шли в издательствах нарасхват, и я отказался.

Офис Устинова я нашел с трудом. Не был я у Сашки никогда: так, встречался пару раз на улице, да на книжном рынке, откуда и знал о его успехах в мире бизнеса. Собственно, офис — слишком презентабельное слово для трех комнатушек в какой-то конторе, типа многочисленных социалистических «упрснабсбытов», в свое время намертво проросших в коммуникационную сеть города. Как канализация. Сейчас свою коммуникационную сущность конторы утратили, но, тем не менее, перестав заниматься «снабом» и «сбытом», жили безбедно, сдавая в наем часть помещений новым коммерческим структурам.

Потыкавшись по комнатушкам конторы, я выяснил, где находится кабинет Устинова, и открыл дверь.

Устинов восседал за столом и развлекал стоявшую перед ним миловидную женщину отборным матом. Как я понял из обрывка фразы, тирада касалась то ли его компаньонов, то ли нового закона о предпринимательской деятельности, то ли того и другого вместе.

— Можно? — спросил я.

— Ба! — увидев меня, взревел Устинов, оборвав тираду где-то посередине. — Валичек, привет! Заходи!

Он расплылся в улыбке, встал из-за стола и крепко пожал мне руку.

— Это писатель, — представил он меня миловидной женщине и вплел в свою речь несколько непечатных идиоматических выражений, долженствующих означать превосходную степень. — Помнишь, я тебе о нем говорил.

«Вот оно — бремя славы!» — подумал я.

— Очень приятно, — корректно, низким голосом проговорила женщина.

— Здравствуйте, — сдержанно кивнул я, ожидая, что и из ее уст сейчас польется идиоматика. Но нет, похоже, здесь это было личной прерогативой Устинова.

— Садись! — радушно предложил Устинов, вновь водружая свое объемное тело за стол.

Я сел в кресло напротив, и тут же провалился в него. Колени взлетели вверх, тело само собой откинулось на спинку кресла, и я ощутил себя в каком-то странном беспомощном положении, словно спеленатым в люльке-шезлонге.

— «Массаракш»! — рассмеялся я, безуспешно пытаясь сесть нормально. — Под Стругацких работаешь?

— Не понял? — поднял брови Устинов.

— Твое кресло похоже на устройство Прокурора из «Обитаемого острова», — пояснил я.

Устинов деланно улыбнулся. Не помнил он этого.

— Я пойду. Не буду вам мешать, — корректно проговорила миловидная женщина.

— Погоди, — остановил ее Устинов. — Ты что будешь: кофе, пиво? — обратился он ко мне.

Я замялся. Уж и не помню, когда я в последний раз пил эти, ставшие теперь для меня экзотическими, напитки.

— Лучше пива.

— Скажи там, пусть ему пива принесут. А мне — чай, — распорядился Устинов.

— А ты что, пива не пьешь? — спросил я, когда двери за женщиной закрылись. В свое время Устинов зашибал крепко.

— Пиво иногда пью, а крепче — нет. На компьютер здорово действует, — постучал он себя пальцем по лбу. — Нужно либо коммерцией заниматься, либо пить.

Что ж, он прав. Хотя, честно говоря, от него этого не ожидал.

Через минуту передо мной, как по мановению руки, появилась банка пива, а перед Устиновым — чашка чаю. Устинов помешал чай ложечкой, отхлебнул.

— Ну, выкладывай, по какому делу, — взял он быка за рога.

Я снова рассмеялся.

— Ты чего? — подозрительно спросил Устинов. Обидчив он был, как ребенок.

— Анекдот вспомнил, — сказал я.

— Ну?

Я поерзал в кресле, пытаясь устроиться поудобнее. Естественно, что из этого ничего не получилось.

— Значит, так, — сказал я. — Приезжает наш турист во Францию. Еще в советские времена. В кармане у него, сам понимаешь, три франка, водят всю группу по Парижу толпой… Тяжко нашему туристу, а ведь у него мечта жизни сбылась — наконец-то он в Париже! И страшно ему хочется почувствовать себя настоящим парижанином, будто он всю жизнь здесь прожил. Короче, откололся он тихонько от группы и сел за столик под зонтиком в каком-то летнем кафе. Меню посмотрел — что там на три франка можно заказать? Только чай. Заказал чай. Сидит, ложечкой в чашке помешивает, на Париж смотрит.

И только он начинает себя истинным парижанином ощущать, как вдруг из-за соседнего столика к нему обращаются:

— Простите, вы русский?

— Да, — опешивает наш турист. — А как вы догадались?

— А вы, — говорят из-за соседнего столика, — когда чай перемешиваете, ложечкой в чашке звените.

Внял совету наш турист, размешал чай по-европейски, отхлебнул и снова попытался в образ парижанина войти.

Тут уже из-за другого столика к нему обращаются:

— Простите, вы русский?

— Да, — начинает уже сердиться наш турист. — А вы как догадались?

— А вы, когда чай пьете, — отвечают ему, — ложечку из чашки не вынимаете.

Вынул ложку из чашки турист, на блюдечко положил, и снова чай отхлебнул. Пусть теперь кто-нибудь в нем европейца не признает!

— Извините, — обращается к нему на ухо официант. — Вы русский?

Вздрагивает наш турист и смотрит на официанта обалдевшими глазами.

— А почему вы так решили? — спрашивает.

— А вы, когда чай пьете, глаз прищуриваете, будто у вас ложечка в чашке.

Устинов делано рассмеялся, вынул ложку из чашки и залпом опрокинул в себя чай.

— Вот-вот, — заметил я, откупоривая пиво. — Именно так, исконно по-русски, и поступил наш турист в конце истории.

— А я не собираюсь под Европу подделываться! — гаркнул Устинов. — Пусть принимают меня, мать их…, таким, какой я есть. Знаешь, как они на цырлах вокруг меня скачут: продай то, продай это?

Я тактично опустил глаза и отхлебнул пива. Кураж у Устинова тоже был посконно русским, купеческим.

— Ладно, не тяни кота за…! Говори, что там у тебя? — распорядился Устинов. Что-что, а нахрапистость всегда была у него в крови. Благодаря ей он и стал преуспевающим бизнесменом. Время первичного накопления капитала есть время беспринципных и наглых, если я правильно понимаю политэкономию.

Чтобы скрыть замешательство, я опять приложился к банке с пивом. Прямые вопросы, касающиеся меня лично, вызывали у меня нечто вроде речевого ступора. Я начинал мямлить, говорил невразумительно, что, естественно, производило отнюдь не благоприятное впечатление. А мне сейчас край как необходимо было получить поддержку от Устинова. Не для себя (хотя просить нужно было именно так) — сам я предпочел бы сдохнуть с голоду, чем унизиться до попрошайничества.

— Шурик, — собравшись с силами, начал я, — когда-то ты предлагал издать мою книгу за твой счет…

На большее меня не хватило. Я вновь замялся, вертя в руках пустую жестянку. Глаз на Устинова я поднять не мог — сгорел бы от стыда.

— Ну? — подстегнул он меня. Именно подстегнул, а не подбодрил. По-другому Устинов не умел. И не хотел.

— Как ты смотришь на это сейчас? — решил я уйти от прямой просьбы.

— Как бизнесмен, — мгновенно отреагировал он. — Сколько я буду с этого иметь?

Этого вопроса я и боялся. В нем была вся загвоздка. Похоже, я сейчас начал бы мямлить, и из этого ничего хорошего не получилось бы.

Выручила меня распахнувшаяся дверь. В кабинет колобком вкатился сияющий улыбкой толстячок в разноцветной куртке, обляпанной «лейбами» и исписанной призывами на английском языке покупать жевательную резинку, джинсах-галифе и кроссовках на толстенной подошве. Типичный сутенер по западным меркам. А по нашим — ярчайший представитель нарождающихся деловых кругов.

— Привет, Сашок! — заорал он с порога и швырнул на стол огромный складной нож. — Получай заказ!

— Здоров, Женечка, ядрена мать! — обрадовался Устинов. — Извини, — бросил он мне и снова обратился к «сутенеру»: — Привез? Как там Италия, мать…?

— А нормально!

— Колеса себе пригнал?

— А как же! «Хонду». И знаешь, какой мне номер здесь на нее дали? «я — 1941 СС»!

Устинов расхохотался. Я индифферентно промолчал, как бедный родственник. Но толстячок уставился на меня таким требовательным взглядом, будто обязывал разделить с ним веселье.

Я кашлянул. Никакого снисхождения — толстячок Женечка по-прежнему таращился на меня, требуя, как истый сутенер, соития с его радостью по поводу присвоения машине столь многозначительного номера.

— Н-да, — причмокнул я тогда и тоже представился: — А я — Валентин Бескровный. — Выдержал паузу и скромно добавил: — Писатель.

Улыбку с «сутенера» как ветром сдуло. Больше он на меня не смотрел.

— Кстати, — сказал он Устинову, — я тебе еще должен. Ты мне давал триста пятьдесят. Триста за нож, плюс шестнадцать… ну, ты помнишь за что… Итого с меня: тридцать четыре бакса.

Он достал объемистое портмоне, отсчитал деньги и положил их на стол.

— Извини, спешу. Созвонимся!

И он выскочил из кабинета, так больше и не удостоив меня взглядом.

— Пока! — бросил ему в спину Устинов. Инцидента между мной и «сутенером» он не заметил, с искренним, детским любопытством вертя в руках нож.

— Ты, прямо, как ребенок, — заметил я, наблюдая за ним.

— Да, — неожиданно согласился Устинов. — Нравятся мне такие штучки!

Он нажал на кнопку, и из колодочки ножа выскочило огромное лезвие.

— У меня дома и «винчестер» есть. Знаешь, как у американских полицейских, с продольно передергивающимся стволом?

Честно говоря, упоминание «винчестера» вызвало у меня в первый момент ассоциации с компьютером. Но у наших «деловых людей» несколько другие интересы и увлечения.

Дверь снова отворилась, и в нее вплыла давешняя миловидная женщина.

— Александр Иванович, вы просили деньги на карманные расходы, — пропела она грассирующим голосом и положила на стол две пачки купюр. То ли у нее действительно была такая манера разговора, то ли просто «строила глазки» писателю. Вообще странно, как меняются люди, стоит им услышать, что ты писатель. Словно ты какой-то идол, недоступный в своей лучезарности. Впрочем, я и сам когда-то, на заре своего творческого пути, чуть ли не в рот заглядывал писателям. Теперь же — насмотрелся…

Устинов разорвал одну пачку, небрежно пролистал ее, бросил на стол. Брови мои взлетели вверх. Это были наши родные «фантики» купюрами по пятьдесят тысяч.

— Хорошо, — буркнул он.

— Да, еще одно, Александр Иванович, — елеем расплылась «милашка». — У нас сейчас налоговая инспекция, мы подбиваем счета, так что просьба на карманные расходы много не брать.

— Много — это сколько? — раздраженно бросил Устинов.

— Ну, не больше десяти миллионов в день.

— Ладно, — отмахнулся Устинов, и «милашка» ретировалась, одарив меня на прощание многозначительным взглядом. Если бы она знала, сколько я сейчас зарабатываю, я бы не удостоился никакого.

— Черт его знает, что делается,…! — взорвался Устинов. — Своими деньгами распоряжаться не могу!

Я откровенно рассмеялся.

— Ты чего? — подозрительно уставился он на меня.

— Для меня подобные деньги — нечто несусветное.

— Разве это деньги? — поморщился Устинов. Он достал портмоне, расстегнул его и извлек толстую пачку зеленых купюр.

— Вот это деньги, — сказал он, протягивая мне одну купюру.

Я посмотрел. Купюра оказалась тысячедолларовым банкнотом. Который равнялся, уж и не знаю, скольким моим годовым зарплатам. Высоко у нас ценятся как научные работники, так и писатели…

— Неплохо живешь, — кивнул я, возвращая банкнот.

— Не жалуюсь, — отрезал Устинов. — Ну, так как: продолжим разговор о твоей книге?

— Сейчас на книгах ты ничего не заработаешь, — собравшись с духом, решился я. — С твоей стороны это может быть разве что благотворительной акцией.

Устинов поскучнел.

— И сколько это мне будет стоить?

Я прокашлялся.

— Двадцатилистовая книга… то есть, страниц на пятьсот, — запинаясь, проговорил я, — тиражом, скажем, тысяч тридцать…

— Так сколько?

— Миллионов сто, — нырнул я с головой в омут.

Устинов, изобразив на лице задумчивость, постучал пальцами по столу.

— Нет, — твердо сказал он. — Я денег на ветер не бросаю. За сто миллионов я могу взять две «иномарки», перепродать их и заработать еще столько же.

— Нет, так нет, — кивнул я. Честно говоря, ничего другого я и не ожидал. И все же решился на последнее унижение: — Слушай, а «придворный» писатель тебе не нужен? В принципе, я теперь стал не очень переборчив…

— Нет, — вновь отрезал Устинов, но тут же смягчился. — Ты что, совсем на мели?

— Да.

— Не понимаю, — пожал он плечами. — Сейчас столько возможностей… Приложи минимум усилий — и греби деньги лопатой!

Я горько усмехнулся. Психология наших «деловых людей» была мне хорошо известна. И то, что другой психологии они не понимали и не принимали — тоже.

— Знаешь, — сказал я, отнюдь не надеясь на понимание, а больше для самого себя, — у каждого в жизни есть своя стезя. У тебя — коммерсанта, у меня — писателя. Я надеюсь, что деньги для тебя не главное (каюсь, здесь я покривил душой, ибо был уверен в обратном). Главное, процесс их получения. Таким же главным для меня является писательский процесс. И я уже не в том возрасте, чтобы менять свои увлечения. Тем более что их в любом возрасте поменять практически невозможно.

Устинов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Кажется, я таки что-то зацепил в его душе. Вероятно, он еще не настолько закуклился в своем «коммерческом мирке», а, может, просто моя лесть о «стезе человеческой» бальзамом пролилась на его душу. Все-таки одно существенное отличие между нашими и западными коммерсантами есть. Там никто не смущается говорить, что он делает деньги, только деньги и исключительно деньги. Наши же «деловые люди» постоянно ищут оправдания своим действиям среди высоких материй. Основательно въелся в наше сознание, где-то на уровне подкорки, коммунистический лозунг о том, что деньги — лишь средство достижения цели. А сама цель может быть только светлой и прекрасной, но никак уж не самими деньгами.

— Я бы, конечно, мог дать тебе… — раздумчиво протянул Устинов тоном, явно намекающим на то, что я, как писатель — по идее: человек высоких моральных принципов, — попрошайничать не буду.

Не знал он, что я уже доведен до крайности. И просил не для себя.

— Так дай, — глухо оборвал его я, не поднимая глаз. — Считай, что я пришел к тебе с протянутой рукой.

Ничего не сказал Устинов. Не глядя, снял с разорванной пачки несколько «фантиков» и положил передо мной.

Я взял деньги, которые Устинов таковыми не считал, и встал.

— Спасибо, — кивнул я и попытался пошутить: — Будем полагать, что в моем лице ты спас от смерти отечественную фантастику.

Устинов только развел руками.

— Счастливо, — попрощался я, не протягивая руки. Вряд ли бы он ее пожал. Обманул я его в его ожиданиях.

— И тебе счастливо, — без улыбки сказал он.

И я вышел. И только тогда у меня пламенем стыда заполыхало лицо. Путь к Устинову на всю оставшуюся жизнь мне теперь был заказан. Не любят богатые нищих. Особенно наши — наших. Большинство из них изучало в свое время политэкономию — знают, за чей счет богаты.

Я вышел на улицу, но, странное дело, несмотря на горящее лицо, стыда не испытывал. Наоборот, приподнятое настроение царило в душе. Наверное, то же самое испытывают рэкетиры, «сняв» мзду с клиента. Хотя по Марксу и Ленину я сейчас совершил почти что акт экспроприации.

И все же не все так просто было на душе, потому что буквально через несколько шагов в голове зашумело, а ноги стали ватными. Я с трудом доплелся до ближайшей лавочки и рухнул на нее. Может, и не в душе было дело — все-таки хлеб и кефир не столь калорийная пища, которая может позволить человеку эмоциональную перегрузку.

* * *

Ветвистая молния со страшным грохотом разорвала небо на черные лоскуты. Ливень низвергался сплошной стеной, а порывистый резкий ветер волнами бросал эту стену на Летописца, сбивал с ног, вколачивая воду в легкие. Кашляя, спотыкаясь и скользя по раскисшей почве, Жилбыл пытался подняться по тропинке на холм к своему дому. Гнулись и трещали ели, березы швыряли в лицо охапки мокрых тяжелых листьев, стремительные дождевые ручьи с холма то и дело преграждали путь. Лес стонал, завывал, в нем кто-то хохотал, а с вершины холма неразборчивым речитативом что-то вещала своей стране преобразившаяся двуликая Государыня.

В очередной раз поскользнувшись на мокрой траве Жилбыл ухватился за куст, но его ветка оказалась толстенной змеей, которая тут же, зашипев, укусила в ладонь. Дикая боль пронзила Летописца, он отшвырнул змею и повалился под громадную ель.

— Плохо, — сказал Лесовичок, спрятавшийся от ливня в стволе ели. Зеленый, сморщенный, он почти не отличался ото мха, покрывавшего дерево. — Змеи Черной Государыни ядовиты. Высоси яд и сплюнь.

Превозмогая вдруг охватившую его слабость, Жилбыл припал губами к ранке на руке, отсосал кровь и сплюнул. Но это не помогло. Нахлынула дурнота, в глазах потемнело, и Жилбыл откинулся на спину.

— Дай сюда руку. — Лесовичок взял его ладонь прохладными, мокрыми от дождя пальцами и подул на рану. — Сейчас будет лучше. Приложим белый мох, обернем заячьим листом, а теперь обвяжем травой-липучкой…

Трава покрыла ладонь Жилбыла плотной зеленой рукавицей.

— Хорошо бы тебе корешок живолиста пожевать… — Лесовичок заглянул в глаза Летописца. — А, да ты сейчас его не найдешь.

Он хлопнул в ладоши, сбоку от сосны зашевелился дерн, и из него земляным червем стал выбираться розовый корень живолиста. Лесовичок, кряхтя, вылез из дерева и протянул к корешку руку. Но дотронуться до него не успел — из-за ели кто-то с гортанным злым хохотом по-богатырски дунул-плюнул на Лесовичка, и тот кубарем скатился в рытвину со стремительно несущейся с холма водой.

— Пожуй корень! — только и успел крикнуть Жилбылу Лесовичок, увлекаемый к подножию холма дождевым потоком. Но далеко его не унесло: с ближайших кустов к потоку свесилась бурая, вся в рыже-желтых прожилках, бесформенная груда плесени, выхватила Лесовичка из воды и втянула в себя.

— Корешок пожуй, — с утробным смешком передразнила она. — Сейчас мы тебя пожуем, вкусненький ты наш… — И заплямкала.

— Ах, ты… — попытался встать Жилбыл, оперся на локти, но это было его последним движением перед тем, как он потерял сознание.

Очнулся Летописец от холода и страшной боли в голове. Гроза прекратилась, утих и ветер, но дождь продолжался, перейдя из ливня в нудную бесконечную морось. Сил пошевелиться не было, тело одеревенело, глаза застилал туман. Несмотря на дождь, влага в рот не попадала, и в горле застрял сухой жгучий ком. А перед глазами маячила капля, которая медленно скатывалась по непонятно каким образом очутившейся во рту веточке. Жилбыл инстинктивно прикрыл рот, сжав зубами веточку. Капля, наконец, соскользнула в гортань и оказала волшебное действие. В глазах прояснилось, и Жилбыл увидел, что никакая это не веточка, а корешок живолиста, который, повинуясь последнему приказу Лесовичка, пророс прямо ему в рот.

«Спасибо», — скорбно поблагодарил про себя Лесовичка Летописец и, через силу ворочая челюстями, принялся жевать твердый волокнистый корень.

Силы вернулись к нему через несколько минут. Впрочем, не те силы, что были у него перед укусом змеи. Остатки сил. Но, все же, двигаться он мог. Он сел и посмотрел на руку. Ладонь опухла, посинела и почти не ощущалась. Он попробовал другой рукой зеленую повязку Лесовичка — не туго? Нет, нормально. Пошевелил распухшими, как сосиски, пальцами.

— Ху-ху, ожил! — сказала снизу бурая плесень, тяжелым комом сорвалась с куста и покатилась вниз, треща на своем пути буреломом.

Жилбыл тяжело вздохнул, присыпал землей остатки корня живолиста, затем с трудом встал и, пошатываясь, побрел к терему.

Терем было не узнать. Выбитые окна, сорванные с петель ставни и двери щепой и битым стеклом устилали подворье. У крыльца валялась раздавленная бочка из-под дождевой воды, здесь же — погнутый, сплющенный котелок, в котором мальцы варили березовую кашу. На коньке крыши сидел огромный седой черт, взъерошенный и мокрый от дождя, держал за ноги деревянного петуха и, довольно хохоча, ощипывал перья. Петух истерично орал, бил крыльями, но это еще больше веселило черта.

— Давай-давай, — подзадоривал он петуха, разжевывая острыми желтыми зубами деревянные перья и сплевывая труху на землю. — Громче! Мне нравится…

— Оставь петуха в покое… — сипло прохрипел черту Летописец. Голос подвел его, и вместо требовательного крика получилась тихая жалобная просьба.

Но черт ее услышал. Он свесился с крыши и заглянул в лицо Жилбыла красными недобрыми глазами.

— Покоя петуху просишь? — желчно переспросил он. — Так и быть — будет ему покой.

Он свернул петуху шею и швырнул его под ноги Летописцу.

— Вечный покой! — дико захохотал черт и сгинул.

Жилбыл присел перед горкой разбившегося в щепу деревянного петуха, потрогал ее здоровой рукой, взял одно перо.

«Отпелся ты, Петька, — горько подумал он. — Прости…»

В сенях терема Жилбыл споткнулся о перевернутую лавку и чуть не упал.

— Ну, ты, гляди, куда ступаешь! — хрипло крикнули ему откуда-то из угла сеней.

В полутьме Летописец с трудом разглядел сидевшего на корточках у стены мальца Друзяку. Всегда аккуратный, в чистой и опрятной одежде сейчас Друзяка выглядел настоящим оборванцем. Портки и рубаха на нем были какие-то чужие, латанные-перелатанные, с огромными прорехами и грязные до невозможности; сам он был небрит, лицо и руки перепачканы сажей. А голову прикрывал необычный полосатый колпак.

— Здравствуй, Друзяка, — обрадовался неожиданной встрече Жилбыл. Давно он не видел знакомого лица.

— Кому Друзяка, а кому и нет, — привычно заворчал малец. — Может, тебе еще и каши березовой подать?

— Неплохо бы, — усмехнулся Летописец.

— Раз просишь — будет тебе каша! — неожиданно без своего обычного ворчания согласился Друзяка. Он заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул.

Откуда ни возьмись в сенях появилось десятка два таких же грязных и оборванных мальцов.

— Летописец каши хочет, — злорадно оповестил их Друзяка. — Бере-озовой!

— Будет ему каша! — загалдели мальцы, налетели на Жилбыла, ухватили за руки-ноги и повалили лицом на пол.

— Эй, что вы делаете? — попробовал сопротивляться Летописец, но сил у него было мало, да и мальцы, похоже, знали, как удержать его прижатым к полу.

— Просил березовой каши? — спросил Друзяка. — Сейчас поддадим!

Мальцы задрали на Летописце рубаху, и в воздухе засвистели березовые прутья, жгучей болью впиваясь в голое тело. Ошеломленный, ничего не понимающий Жилбыл только вскрикивал при каждом ударе.

— Хватит, — неожиданно сказал гнусавый, глухой голос. — Тащите его ко мне.

Удары прекратились, мальцы вновь схватили Жилбыла за руки-ноги и поволокли в горницу. Здесь они бросили Летописца на пол и, беспорядочно топоча стоптанными сапожками, рассыпались в стороны по темным углам. Будто их и не было.

Жилбыл со стоном приподнялся на руках и сел. Вытер мокрым рукавом лицо и лишь тогда увидел сидевшего перед ним на стуле Урода.

Урод был всем уродам урод. Гол, грязен, с круглым, как шар, волосатым туловищем, из которого тоненькими кривыми веточками торчали рахитично скрюченные ножки и ручки. Непомерно огромные кисти рук, переплетенные между собой узловатыми в суставах пальцами, покоились на брюхе, закрывая чуть ли не половину туловища, а такие же несуразно громадные стопы с длинными скрюченными пальцами Урод водрузил на стол. Коническая лысая голова Урода словно вросла в плечи, мясистый бесформенный нос свисал ниже подбородка, полностью закрывая рот, розовые хрящеватые уши торчали подобно крыльям летучей мыши.

— Пожаловал, — прогнусавил Урод, уставившись в Летописца белыми круглыми глазами из-под кустистых бровей. — Давно поджидаем…

— Кто ты? — сдавленно выдавил Жилбыл.

— Ха, ха, — раздельно произнес Урод. — Я твой — Кошмар. Отныне и до скончания жизни.

Пальцы на ногах Урода шевелились, и из-за закрывающего рот мясистого носа, казалось, что это они произносят слова.

— Вижу, тебе по душе пришлась наша березовая каша, — продолжал Урод. — Еще хочешь?

Жилбыл молчал. Диким и несусветным казался ему новый мир. Он просто не имел права на существование.

— Не хочешь? Жаль… Хорошо отбитое мясо Летописца вкусно необычайно…

В печи вдруг сам собой полыхнул огонь, откуда ни возьмись появился огромный чан с клокочущим крутым кипятком.

— Ох, и поужинаю я знатно! — причмокнул Урод. Пальцы на животе расцепились, и громадные ладони потянулись к Летописцу.

— Я тебе что сказала? — внезапно загрохотал в тереме треснутый старушечий голос. — Не тронь его. Он мне еще нужен!

Словно кто ударил по рукам Урода. Он в страхе сжался на стуле.

— Прости, Государыня, не буду… — жалостливо проблеял он. — Уж больно аппетитен с виду твой Летописец…

Урод вдруг раздулся, покраснел от натуги и гаркнул на Жилбыла:

— Пошел вон! И чтоб глаза мои тебя не видели, а то сварю! Здесь я теперь живу!

И тотчас из печи в лицо Летописцу пыхнул вихрь огня и сажи, подхватил его и выбросил сквозь стену на сложенную во дворе поленницу дров. Под дождь и ветер, но, право слово, здесь было гораздо лучше, чем в полутьме смрадной горницы.

От свежего воздуха голова у Жилбыла закружилась, и он обессилено закрыл глаза.

Мелкая холодная морось сеялась на запрокинутое лицо; и это было приятно, и глаз открывать не хотелось. Двигаться не хотелось тоже, но кто-то настойчиво и в тоже время осторожно теребил меня за рубашку у сердца.

«Жужинья Тенка прилетела», — подумал я и, улыбнувшись, аккуратно накрыл ее ладонью. Но это была чья-то рука. В недоумении я открыл глаза и увидел над собой склоненное синюшное лицо бомжа.

— Тише, паря, тише, — свистящим шепотом проговорил он, дыша мне в лицо смрадом горницы Урода.

Я мгновенно все понял, крепко сжал ладонь бомжа и резко выпрямился на скамейке.

— Что-то ты, мужик, мне не нравишься… — процедил я.

— Ты чего? — перешел в атаку бомж. — Я тебе помочь хотел! Гляжу, дуба даешь…

Он дернулся, попытавшись вырвать руку, но я выбросил к его глазам два растопыренных пальца, и бомж сразу затих.

— Не рыпайся, глаза проткну! — зловеще пообещал я.

Кажется, бомж обделался. Во всяком случае, завоняло от него еще сильнее. Тогда я удобнее перехватил его руку, завернул ее, и бомж, охнув от боли, развернулся ко мне спиной.

— Стой так, — предупредил я и свободной рукой проверил свои карманы. Деньги были на месте. Не успел.

— Гуляй, мужик, — отпустил я бомжа, пнув ногой в зад. И он принялся улепетывать во все лопатки.

Но вонь с ним не ушла. Я посмотрел на ладонь, которой держал бомжа за руку. Вся ладонь была в грязных разводах, и смердело от руки немилосердно. Черт его знает, может, через полгода-год и я таким буду…

Я тщательно вымыл руки в луже, но от вони бомжа так и не избавился. Вероятно, он запачкал и мою куртку, а может, запах настолько въелся в обоняние, что действовал на меня чисто психологически. Знал я за своим чувством восприятия такие штучки. Теперь только посторонний человек мог определить, действительно ли от меня несет отбросами, или это шуточки моего гипервпечатлительного обоняния.

Морщась от преследующей меня вони, я зашел в магазин и купил буханку хлеба, два килограмма вареной отечественной колбасы и десяток яиц. Как ни манили меня пестрыми наклейками иностранные сыры, сервелат, шоколад и консервы, на большее я не решился, так как от устиновской «мзды» у меня остались лишь три купюры. На полкило датской ветчины, или десять кэгэ нашей синюшной варенки. Велика щедрость отечественных нуворишей! Четвертак мне бросил Устинов по советским временам. Впрочем, и на том спасибо — гостей кормить-то чем-то надо? Если разумно распределить, так недели на три хватит — ведь свою смехотворную зарплату я ухитрялся растягивать на месяц. А гости, кажется, у меня будут долго…

В овощном магазине я, стыдясь самого себя — чем гостей потчую? — приобрел килограммов пять сморщенной, гнилой картошки по бросовым ценам. А что делать, если на базаре нормальный картофель стоит почти как датская ветчина? Хотел купить еще и капусты, но борщ варить я не умел, поэтому махнул рукой и направился домой.

Тихонько открыв дверь квартиры, я бесшумно проскользнул в прихожую и, кажется, правильно сделал. Дверь в комнату была плотно закрыта, и в квартире стояла тишина. Отсыпаются мои гости… Сняв куртку и разувшись, я невольно отметил, что против обыкновения Шипуша у порога меня не встретила. Видно, сильно на нее подействовала ночная стрессовая ситуация. Впрочем, зайдя на кухню, я понял, что утром кошка заработала еще одно нервное потрясение — вермишель и обе банки консервов исчезли, как исчез из холодильника и обветренный кусок колбасы. Я сунул купленную колбасу и яйца в холодильник, хлеб водрузил на стол, сумку с картошкой бросил под стол, а сам быстренько юркнул в ванную комнату, чтобы хоть как-то отмыться от вони бомжа.

И здесь уже я испытал нечто вроде шока. Женщины есть женщины — на леске над ванной были развешены выстиранные предметы их нижнего туалета. Со времен семейной жизни моя квартира не видела такого. Особенно поражал бюстгальтер Елены: вот уж, действительно, не обидел бог дочь Татьяны — просто гамак какой-то! Стараясь не обращать на него внимания, я закрыл дверь, стащил с себя одежду и, сцепив зубы, стал обмываться холодной водой. А куда денешься, если горячую давали только по субботам, да и то всего на час.

Когда я уже заканчивал мыться, выбив-таки из ноздрей ледяной водой въедливый запах отбросов, из кухни до моего слуха донеслось тихое звяканье посуды.

«Татьяна», — с надеждой подумал я, одеваясь. Встречаться с Еленой почему-то не хотелось. То ли я действительно постарел и разучился находить общий язык с молодежью, то ли мы с Еленой, как это говорят, «не сошлись характерами».

К счастью, на кухне действительно была Татьяна.

— Привет, — шепотом сказала она.

— Привет, — так же шепотом отозвался я. — Дочка спит?

— Да, — кивнула Татьяна, чистя картошку. — И где ты только такой дряни купил?

Я покраснел и развел руками. Кажется, Татьяна поняла меня.

— Извини, — стушевалась она. — Я как-то не привыкла к такому. Даже сейчас у нас со снабжением было лучше, чем у всех. Сам понимаешь — армия…

— Я тоже к такому еще не привык, — кивнул я. — Всего год назад на моем столе такой пищи не было.

— Тебе картошку пожарить? — спросила Татьяна.

— На чем? — хмыкнул я. — Масла у меня нет…

— Тогда поставь на плиту кастрюлю с водой. Надеюсь, хоть соль-то у тебя есть?

Я включил конфорку, налил в кастрюлю воды и поставил на огонь.

— Посолить?

Татьяна фыркнула.

— Послушай, у меня создается впечатление, что ты живешь двойной жизнью. Сам обедаешь где-то в ресторане, а нас кормишь черт знает чем!

— Почему? — глупо спросил я.

— А что — правда? Потому, что картошку солят, когда вода закипит!

— Да? Не знал… — только и нашелся, что сказать. Не объяснять же Татьяне, что последние полгода я ничего кроме хлеба и кефира не ел. А картошку не то что варить — чистить как забыл.

— Что, у тебя сейчас действительно так трудно с деньгами? — тихо спросила она.

— Именно сейчас нет, — как можно более беспечно сказал я и уселся на табурет. — Видишь, колбасу купил, яйца… Недели на две хватит, а там еще что-нибудь придумаем.

Татьяна помыла начищенный картофель и высыпала его в кастрюлю.

— Слушай, — спросила она, — в городе есть где-нибудь обменный пункт? У нас осталось немного наших купонов…

— Нашла у кого спрашивать, — пожал я плечами. — Впрочем, вряд ли. Год назад ваши фантики еще пользовались спросом, когда через границу все, кому не лень, возили товары. Сейчас даже проезд не окупается.

Татьяна села рядом и положила руки на стол.

— Ты уж извини, что мы к тебе так — как снег на голову… Надеюсь, долго стеснять не будем. Завтра пойдем в Центр по делам беженцев — у нас и направление есть, — где-нибудь устроимся.

— Насчет работы — не знаю, а вот с жильем помогут вряд ли, — разочаровал я ее. — Но не переживай и не бери дурного в голову — не выгоню, — пошутил я. — Как-нибудь разместимся.

Я накрыл ладонью ее руку и пожал. Хотел подбодрить, хотя сам не представлял, как мы будем выкручиваться. В Центр по делам беженцев я не верил.

Ее рука под моей ладонью неожиданно оказалась холодной и каменной. Я поднял взгляд и увидел, что Татьяна напряглась. Глаза ее смотрели в сторону и в никуда, а лицо медленно заливала краска. У меня екнуло сердце, и руки тоже стали холодными. Совсем как когда-то. Словно юность вернулась, и не было между нами двадцати пяти годов.

Дверь на кухню отворилась, и вплыла Елена, закутанная до пят в мой халат.

— Воркуете, — безразлично констатировала она и зевнула. Была она заспанной и нечесаной. — Что у вас тут варится? — сунула она нос в кастрюлю.

Татьяна окончательно покраснела и высвободила свою ладонь из-под моей.

— Нам есть что вспомнить, дочка, — глухо проговорила она.

— Даже? — В равнодушных глаза Елены отразилось удивление. — А отец в курсе?

— Картошку есть будешь? — вместо ответа спросила Татьяна.

— Буду. А с чем?

— С хлебом и солью, — сказал я.

Елена поджала губы. Кажется, я был прав в своем первоначальном определении — на нюх она меня не переносила.

— Если будешь — иди умойся, — приказала Татьяна, и Елена молча ретировалась в ванную комнату.

Татьяна встала и, открыв сушильный шкаф, начала выставлять на стол тарелки.

— Сейчас мы поедим, — не глядя на меня, проговорила она, — а потом ты сходи, пожалуйста, и купи капусту, лук, свеклу и подсолнечное масло. Я борщ сварю.

Но я прекрасно понял, что не только это она хотела сказать.

— Лучше сходим вдвоем, — наперекор ее желанию возразил я. — Как видишь по картошке, я не очень-то в овощах разбираюсь.

Я достал из кармана деньги и положил на стол.

— Это у тебя все?

— Пока да, — беспечно ответил я, ставя на огонь чайник. Елена была права — без масла вареной картошкой можно подавиться.

Татьяна нарезала колбасу, разложила по тарелкам сваренную картошку и позвала Елену.

И мы сели есть. Гости ели с трудом — сразу видно, что не по ним такая пища, зато я проглотил свою порцию с превеликим удовольствием. И осоловел, словно принял сто граммов.

Татьяна заметила мое состояние.

— Спасибо, — поблагодарила она, забирая деньги со стола. — Сейчас мы с Еленой сходим в магазин, а ты, уж будь добр, помой посуду.

«Вот так вот, — подумал я. — Впрочем, ведь ты другого и не ожидал…»

Проводив Татьяну с дочкой, я помыл посуду и притащил из комнаты на кухню надувной матрас. Кошка, почувствовав отсутствие гостей, выбралась из-за холодильника и неотступно ходила за мной, постоянно путаясь под ногами.

— Понял, — наконец сообразил я, вытащил из-под мойки ящик с мокрым песком, вынес его в коридор и вытряхнул в мусоропровод. Затем набрал из ведра на лоджии сухого.

Шипуша встретила мои действия одобрительным мурканьем. Что-что, а поесть, поспать и пос… она любила. И к последнему относилась весьма капризно. Словно философ, раз и навсегда усвоивший, что дважды в одну воду не войдешь, она дважды на один и тот же песок не садилась. Говорят, что домашние животные перенимают у своих хозяев не только их привычки, но и психологию. Поэтому я, подтрунивая над собой и Шипушей, объяснял ее «философский» подход к проблемам туалета не моей чистоплотностью, а заумными exercices exegesis*, которые частенько вводил в свои произведения. *exercices (фр.) exegesis (лат.) — упражнениями в объяснении и толковании литературных текстов.

Накормив кошку колбасой, я снова сменил ей песок и, не найдя другого занятия, сел за стол и стал ждать возвращения гостей. Но послеобеденная осоловелость куда-то подевалась, и уже через пять минут я не находил себе места. Не получалась у меня бездеятельность — настолько привык загружать голову работой, что бездумное ожидание выводило из себя. Тогда я прошел в комнату и попытался воспользоваться привычным наркотиком — телевизором. Но и его хватило ровно на пять минут. По «ящику» шла реклама собачьих консервов, и мне сразу вспомнилось, как на моих глазах один уличный торговец-краснобай расхваливал сухой корм для собак «peddygree pal». Причем самым весомым аргументом было то, что эти сухарики чрезвычайно хороши с пивом!

Все-таки остатки человеческого достоинства у меня еще сохранились, потому как видеть, что к собакам в нашем «новообращенном мире» относятся лучше, чем к людям, я не мог. Не став переключать программы, боясь наткнуться еще на что-либо подобное, я выключил «ящик», взял в комнате начатую рукопись и по старой привычке сел с ней за стол на кухне.

Земля дрожала. Дрожала странной, размеренной дрожью, будто кто-то вбивал в нее сваи. Но по мере того, как дрожь усиливалась, Жилбыл понял, что это чьи-то шаги. Кто-то несуразно огромный, как гора, шел по лесу. Мимо Летописца промчалась, объятая ужасом, стая ласков, за нею, вывалив до земли язык и загнанно хрипя, пробежал топотун. Бежал он напролом через кусты и буераки, и пена из его пасти летела во все стороны.

— Верлиока, Верлиока! — полной ужаса разноголосицей захлестнуло лес.

Жилбыл оцепенел, мгновенно поняв, что от надвигающейся беды бегством не спастись. Шаг Верлиоки был воистину семимильным, и кому суждено попасть под его ступню — тому не уйти. И точно — огромная скала опустилась с небес совсем рядом, как травинки смяв деревья, и глубоко, словно в болото, погрузилась в землю. Последний шаг Верлиоки сотряс почву с такой силой, что Жилбыл не удержался на ногах и упал на колени. И он не увидел, как из низких облаков стремительно опустилась громадная рука. Она схватила Летописца как блоху и вознесла в облака.

От сумасшедшей скорости и дикой боли от сдавливавших его каменными глыбами пальцев Верлиоки Жилбылу стало дурно. Но тут подъем прекратился, хватка пальцев чудовища ослабла, и холодная морось облака привела Летописца в чувство. Облачный туман был таким густым, что только по темному пятну в нем Жилбыл догадался, что Верлиока его разглядывает.

— Козявка! — раскатами грома прогрохотал голос Верлиоки, и вихрь его дыхания разметал в клочья туман, открыв взору Жилбыла лицо великана. Но было оно настолько громадным, что Летописец увидел лишь горящий красным огнем единственный глаз и безобразный утес носа, поросший, как кустарником, дремучими спутанными волосами. В чаще волос деловито копошились какие-то белесые твари с огромными клешнями.

— И че-го Го-су-да-ры-ня с то-бой цац-ка-ет-ся?! — пророкотал Верлиока. — Раз-да-вить бы меж-ду паль-ца-ми, чтоб и мес-та мок-ро-го не ос-та-лось…

И снова захватило дух у Летописца — он пронесся сквозь облако, увидел стремительно надвигающийся холм Государыни и от страха закрыл глаза. Но у самой вершины холма Верлиока задержал руку и разжал пальцы. И Жилбыл упал на четвереньки на верхнюю ступеньку лестницы.

— Так и стой! — чванливо заскрипел старушечий голос.

Летописец открыл глаза и поднял голову. И содрогнулся.

Сбылась его мечта — он наконец-то добрался до вершины холма Государыни. Но не так он себе представлял это. В унизительной позе побитой собаки он стоял на четвереньках перед троном, и у самого лица мерно раскачивался грязный стоптанный башмак Черной Государыни. Правая хрустальная туфелька Белой Государыни стыдливо пряталась под трон.

Жилбыл задрал голову и впервые увидел вблизи свою двуликую властительницу. Черный левый глаз старухи сверлил его холодным огнем, а голубой правый вечно юной принцессы был затуманен слезой.

— Почему не работаешь, червь?! — злобно прошамкала Государыня левой половиной рта, в то время как правая скорбно поджалась. — Иль думаешь, что Упырь тебя не сварил по доброте душевной?

Старуха захохотала, словно закаркала, и черные листья мертвого плюща на левой половине арки металлически заскрежетали на ветру, а пожелтевшие листья вечнозеленой лозы на правой половине мелко затрепетали.

— Не знает Упырь доброты, и души у него нет! — прошипела старуха.

— Но… что я должен делать? — не понимая, выдавил Летописец.

Левый глаз прожег его насквозь.

— Писать! — прошипела старуха и стала ронять из угла рта слова. Словно капли яда. — Историю. Моей. Страны. Так. Как. Я. Того. Желаю!

С огромным трудом Летописец оторвал взгляд от глаза старухи и перевел его на лик Белой Государыни. В правой половине лица Государыни не было и кровинки. Застывший мрамор, а не лицо. И только живая слеза катилась по скорбному лику.

Желтый лист сорвался с лозы и медленно спланировал на землю. И это был ответ на немой вопрос Летописца. Осень пришла в страну вечной весны. Время скорби.

— Иди и пиши! — каркнула Черная Государыня и толкнула Летописца ногой.

И он покатился по ступеням…

«Что ж, неплохо, — подумал я, перечитав концовку. — А с желтым листом — вообще находка…»

Я представил, как бы отнеслись к моей рукописи на семинаре. Л. вероятно бы понравилось. Хотя она натура впечатлительная, ей нравится все. Т. зарубил бы рукопись «на корню». Ему вообще, кроме своей писанины, ничего не нравится. Впрочем, окружающим его писанина тоже. А вот мнение В.(Л.) трудно предсказать. Писатель он от бога, чье творчество я чрезвычайно ценю. И критик достаточно компетентный и жесткий. Правда, иногда при разборе чужих произведений идет на поводу у самого себя. Если уж начнет на чьем-то творчестве создавать свою концепцию — держись! Не поздоровится и «мэтрам» от литературы, и настоящим гениям.

Одно время я буквально заглядывал критикам в рот, пытаясь извлечь для себя рациональное зерно. И извлекал его, отсеивая плевелы. И это было хорошей школой. Потом вырос из детских штанишек литературной учебы и понял, что на том уровне, которого достиг, мне нужен только редактор — править несуразности. А судить мои концепции вправе уже только читатель. Ибо литература всегда была и есть исключительно вкусовщиной. Кому нравится поп, кому — попадья, а кому — попова дочка…

Я так заработался, что когда тренькнул звонок, только тогда увидел, что за окном уже ночь. Глянул на часы — полдесятого — и побежал к двери.

— Где это вас носило? — строго спросил Татьяну с дочкой, делая вид, что долго и с тревогой ждал их возвращения. На самом деле мне было ужасно стыдно за свое «выпадение» из действительности, в то время как любой нормальный человек на моем месте должен был места себе не находить, переживая столь длительное отсутствие гостей. А если бы?.. По вечерам в городе бывает «весело»… Сердце запоздало екнуло.

Елена молча обошла меня, будто столб, и скрылась в комнате. Словно видела меня насквозь.

— Извини, — сказала Татьяна, подавая мне тяжелую сумку. — Мы заодно посетили Центр по делам беженцев. И не-без-ус-пеш-но! — почти радостно закончила она.

Мои брови взлетели вверх. Вот уж чего не ожидал, так это положительного результата от посещения подобного учреждения. Словоблудие государственных чиновников, льющееся с экрана телевизора, породило во мне стойкую уверенность, что все структуры нового управленческого аппарата создаются исключительно для обеспечения средствами к существованию только работников этих самых учреждений, а отнюдь не для решения тех вопросов, которые им положено решать. Как говорится, была бы проблема, а уж нагромоздить на нее гору бумаг по согласованию разночтений в протоколе утверждения постановления о необходимости принятия безотлагательных мероприятий к устранению разногласий при выработке предварительного текста соответствующей статьи предполагаемого законопроекта — дело элементарной бюрократической техники, возведенной новой властью до недосягаемо абсурдных высот.

И все же, как вежливый хозяин, расспрашивать у порога о Центре по делам беженцев я Татьяну не стал.

— Наверное, проголодались? — спросил я, и тут же почувствовал, что сам-то уж точно голоден. Непривычно обильная пища сегодня в обед вызвала во мне «нездоровый» по нынешним временам аппетит. — Сейчас я картошки начищу.

— Не стоит, — удержала меня Татьяна. — Нас накормили бесплатным обедом.

— Чаю-то хоть на ночь выпьете? — предложил я и чуть было не добавил: «Меня ведь бесплатным обедом никто не кормил…» — но вовремя прикусил язык.

Но Татьяна все поняла.

— Чаю — обязательно. И причем — настоящего. Нам дали недельный сухой паек.

Это сообщение меня окончательно добило. Вот те на! Что ж это у нас за благотворительная организация объявилась, когда вся гуманитарная помощь Запада исчезает в госструктурах как в прорве, а те, кому помощь предназначена, видят ее остатки в виде наклеек и пустых жестянок разве что в мусорных баках.

Заинтригованный, я последовал за Татьяной на кухню и помог разгружать сумки. Давно я не видел такого изобилия! И что странно — ничего из импортных продуктов, заполонивших сейчас прилавки магазинов, здесь не было. Только отечественные продукты, причем почему-то в упаковке доперестроечных времен, что вызвало у меня легкое недоумение. Откуда, например, взялась фольга на пачках вологодского масла, если единственный завод по ее производству находился теперь в далеком, даже не сопредельном государстве — Армении, и, кроме того, уже шесть лет не работал? Или как умудрились в Грузии во время гражданской войны не просто собрать чай, а его элитный сорт — «Букет Абхазии»? Причем, если в первом случае можно было предположить, что какой-то рачительный хозяин молокозавода еще при социализме запасся фольгой впрок на всю оставшуюся жизнь, то запах чая полностью отвергал его «социалистическое» происхождение, несмотря на упаковку, где, естественно, даты выпуска не стояло, зато красовался советский ГОСТ от 1972 года. Вообще состав сухого пайка ввел меня в молчаливый ступор — создавалось впечатление, что выдали его в спецраспределителе застойных времен и явно по ошибке. Многих консервов я просто не знал, хотя кое-что доводилось пробовать. Например, мне было известно, что в высоких синих банках с прозаической надписью «Завтрак туриста» находится вовсе не смесь перловой каши с непотрошеной килькой (как в плоских, для обыкновенных граждан), а обезжиренная тушеная говядина. Понятно, узнал я и баночки с черной и красной икрой, баночки с крабами, пакетики растворимого кофе в аэрофлотовской золотистой упаковке на одну порцию. Но вот «цедевиты» в таких же пакетиках, а также двух брикетов вяленого до черноты мяса (именно мяса, а не колбасы!) мне не то что пробовать, но и видеть не приходилось.

Заставив этими баночками, пакетиками, свертками весь стол, Татьяна наконец извлекла со дна сумки купленные ранее небольшой качан капусты, свеклу, несколько морковок, пару луковиц и чекушку постного масла. Это последнее смотрелось рядом с деликатесами совковской эпохи как я рядом с Сашкой Устиновым. Весьма жалкое зрелище.

— Да… — только и пробормотал я. — Где уж нам уж…

— Борщ сегодня варить не будем, — опять поняла меня Татьяна. — Поздно. Поужинаем, чем бог послал, — улыбнулась она.

Как ни странно, но Елена ужинать отказалась — словно их кормили в Центре еще более шикарно. А может, просто устала — что мне, постившемуся вот уж который месяц, было абсолютно непонятно. Как там по народной мудрости: сытый голодного не понимает? Правда в моем случае все было наоборот, но не зря же одно из правил арифметики гласит, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

Пока я заваривал чай, Татьяна приготовила бутерброды. Словно почувствовав, что Елена ужинать с нами не будет, из-за холодильника выбралась Шипуша. Учуяв соблазнительные запахи, она повела себя до неприличия нагло и беспардонно. Каким-то своим, не знаю уж каким именно, чувством она уловила, что к ломящемуся от яств столу я не имею никакого отношения, поэтому, не обращая на меня внимания, напрямую обратилась к Татьяне. Став на задние лапы во весь свой громадный рост, она передними уцепилась за край стола и, урча на всю кухню, стала требовательно, взмуркивая, смотреть в глаза Татьяны. При этом когти одной лапы намертво вцепились в столешницу, а вторая лапа, словно непроизвольно, пыталась смести на пол хоть что-нибудь.

— Стыдно, Шипуша, — с укоризной сказал я, но кошка мое замечание проигнорировала.

Татьяна положила на блюдечко несколько ложек густой сметаны, вскрыла банку «Завтрак туриста» и, безмерно удивившись ее содержимому, половину вывалила на кошачью тарелку. И вот тут уж Шипуша повела себя совсем, если так можно сказать, нецензурно. Никогда мне не приходилось видеть кошек, жрущих (именно так!), как собаки: жадно, захлебываясь, громко чавкая и давясь.

Глядя на Шипушу, я старался есть чинно и одновременно слушать рассказ Татьяны, но, честно, и то и другое получалось плохо. В этот раз я не осоловел, как днем после обеда, а опьянел. Не знаю, что здесь сказалось — то ли деликатесы, то ли высококачественный чай, которого я (включая и самый низкосортный) не пил уже более года. Опьянел, словно русский солдат три столетия тому назад, когда в армии вместо водки стали выдавать чай. Тогда солдаты, чьи организмы генетически не знали тонина, хмелели от «горячего вина» на глазах.

Татьяна шепотом, боясь потревожить дочку, но приподнято, с воодушевлением, рассказала мне о сегодняшнем посещении Центра по делам беженцев. Гастроном по моей подсказке они нашли быстро, но, естественно, ничего из овощей приобрести не смогли. Купили все на стихийном рынке перед гастрономом, включая и постное масло. И тут на столбе увидели объявление Центра по делам беженцев с подробным указанием как к нему добраться. Они решили не откладывать дела в долгий ящик и сразу же направились туда. Добрались до Центра быстро, да и очереди там, на удивление, не было. А задержались из-за того, что пришлось проходить какие-то сложные медицинские тесты (я как-то слабо удивился — а это-то зачем? — но вслух не спросил). Именно на основании этих тестов им выдали сухой паек и пластиковые карточки на трудоустройство. Причем Татьяне почему-то карточку высшего класса, а Елене — третьего. И завтра им с утра нужно было снова идти в Центр, чтобы устраиваться на работу.

Татьяна достала из кармашка карточку и дала мне. Я тупо уставился на красный пластиковый квадрат с золочеными буквами: высший класс, фамилия, имя, отчество, возраст — а далее какая-то тарабарщина из непонятных символов, представляющих собой нечто среднее между греческими буквами и китайскими иероглифами.

Видимо заметив мое состояние, Татьяна быстро убрала со стола и, пожелав спокойной ночи, ушла в комнату.

А я, посидев еще немного, с трудом согнал с себя осоловелость и принялся надувать матрас.

* * *

Нет, не снилась мне в эту ночь Волшебная Страна. Не спал я. Не мог. Желудок, раскисший от «кефирной диеты», не принял высококачественное разнообразие «сухого пайка» Татьяны, и я, стиснув зубы от дикой боли, чтобы даже не пикнуть, почти всю ночь промучился на унитазе. В редкие минуты просветления, когда боль чуть затихала, в моей голове начинал навязчиво прокручиваться эпизод из «Крестового похода детей» Курта Воннегута. Почти тоже самое, что и со мной, случилось с пленными американскими солдатами во время Второй мировой войны. Неделю немцы везли их в крытом вагоне без пищи — а в лагере, куда американцев в конце концов доставили, их ждали английские летчики, по доброте душевной и с помощью Красного Креста накрывшие стол… И ни у меня, ни у американцев никаких лекарств не было. Но они могли хотя бы орать, а я даже воду из бачка старался спускать осторожно. Будь оно проклято мое воспитание!

Утро я встретил в сумеречном состоянии зомби. Серо-желтое лицо, застывший взгляд, полное отупение. Желудок, наконец, успокоился, но спать я себе позволить уже не мог — через час мои гости должны были проснуться и идти в Центр по делам беженцев устраиваться на работу. Представив лицо Елены, когда она появится на кухне и увидит на полу измученного поносом храпящего писателя, я спустил матрас, скатал его и умылся холодной водой.

Ледяная вода на некоторое время прочистила мозги, и я смог не только увидеть себя в зеркале, но и воспринять увиденное. Не помню, кто из мастеров кисти писал картину «Положение Христа во гроб», но натурщика он выбрал плохого. С меня надо было писать!

Я сел за стол и заставил себя перечитать концовку рукописи. Сваренные вкрутую второй бессонной ночью мозги слабо затрепыхались, в них со скрежетом сдвинулись шестеренки, и я, впав в привычный писательский транс, увидел, что случилось в Волшебной Стране дальше.

— Пиши, — грозно сказал Лет, бросил перед Жилбылом пачку листов и водрузил на стол чернильницу.

Из добродушного, стеснительного хранителя рукописи Лет превратился в сурового надсмотрщика. И хотя внешне он почти не изменился, лишь глаза из янтарно-желтых стали кроваво-красными, но степенная размеренная походка, повелительный тон сухой речи и равнодушный уничижительный взгляд, приобретенные им при слиянии двух частей Волшебной Страны, преобразовали Лета в совершенно другое существо. Теперь он не заглядывал через плечо Жилбыла, стараясь подсмотреть, что тот пишет. Появились у Лета новые обязанности. Тюремщика. Неторопливо, со знанием дела, он плел крепкую сеть паутины между колоннами беседки.

Жилбыл обмакнул в чернила перо и замер в нерешительности над чистым листом бумаги. Что писать он не знал. Склеенная лишь бы как Линза уродливо, с безобразным искажением, показывала сразу несколько уголков Волшебной Страны.

Где-то на болотах Темной половины трое вурдалаков пекли над костром нанизанную на вертел тушу топотуна. Старший из них, седой и плешивый, с обрюзгшим свиным рылом, угрюмо вращал вертел, а двое других, помоложе, но ничуть не краше, сидели по обе стороны от костра и, вперившись в тушу голодными глазами, пускали слюни.

Один из них монотонно бубнил:

— Гляди, не пережарь… Чтоб с кровью было…

Другой молчал, но его руки то и дело непроизвольно тянулись к туше. Старый вурдалак был начеку — бесстрастно, однако отнюдь не скупясь, он охаживал молодого дубиной по спине. Тот екал и отдергивал руки.

С каждым поворотом туши все повторялось.

— Чтоб с кровью…

— Е-ок!

Шипение на углях слюны, вылетевшей от удара изо рта нетерпеливого вурдалака, скрип вертела по деревянным рогулькам.

— Смотри, не пережарь…

— Е-о-ок!

Жилбыл перевел взгляд на другой осколок Линзы. В некогда Светлой половине Волшебной Страны было не лучше. В невесть откуда появившейся посреди луга рытвине, скрючившись, сидел ласк Петун. Еще совсем недавно упитанный, вальяжный, степенный, лоснящийся ухоженной шерстью, теперь он превратился в худого, грязного, в струпьях, насмерть перепуганного зверька. Затравленно кося глазами по сторонам, поминутно вздрагивая, он с лихорадочной быстротой подкапывал лапами корни пятилистника, выдергивал их и тут же отправлял в рот. Просто так, с комьями земли и неочищенной горькой кожицей. И это ласк, который раньше три раза очистит корешок, пять раз промоет его в воде и десять раз осмотрит со всех сторон, прежде чем отправит в рот…

Летописец застонал от жалости и бессилия, рука его дрогнула, и на чистый лист бумаги упала клякса. Минуту Жилбыл смотрел на нее. Эх, если бы тогда Тенка… Он скрипнул зубами. Ладно, хочет Черная Государыня, чтобы он писал историю ее страны, он будет писать.

Он снова обмакнул перо и начал:

«На шестом году работы семьдесят четвертого Летописца в Страну вечной весны пришла осень. И принесла она боль и смерть…»

— Ты что пишешь? — проскрипел над ухом раздраженный голос Черной Государыни.

— Ты что пишешь? — голосом Светлой Государыни спросила Татьяна.

Я вздрогнул и очутился у себя на кухне. Естественно, как вошла Татьяна, я не слышал. Во время работы мой мозг полностью отключался от внешнего мира.

— Да так… — смутился я. — Повесть новую. Я ведь, если до тебя доходили слухи, ко всему прочему еще и писатель.

Судя по выражению ее лица, слухи до нее не докатились. Татьяну никогда не интересовала фантастика. Да и не такая уж я величина, чтобы обо мне ходили слухи. Я совсем стушевался и перевернул исписанный лист.

Татьяна и тут поняла меня и сделала вид, что мои писательские потуги ей известны.

— Так ты всю ночь работал? — спросила она, наконец обратив внимание на мое лицо.

Неопределенно пожав плечами, я стал собирать листы, освобождая стол. Врать даже в мелочах я ей не хотел, но и сознаваться в том, что на всю ночь оккупировал унитаз отнюдь не в писательских потугах — тоже.

— Уже пора в Центр? — перевел я разговор на другую тему. — Сейчас чай заварю.

— Будь добр, — кивнула Татьяна. — Я разбужу дочку, мы умоемся, а потом что-нибудь сооружу на завтрак.

Я включил конфорку, поставил на плиту чайник и сел на табурет. Словно в полусне я слышал, как гости плескались в ванной комнате, а затем наблюдал, как Татьяна споро, на скорую руку готовила бутерброды.

Завтракать я отказался — вид бутербродов после ночных мук вызывал у меня стойкую антипатию. Но вот крепкого чаю выпил.

Гости мои спешили — как же, первый рабочий день, — поэтому разговоров мы практически не вели. И к лучшему. Меньше на меня обращали внимания, да и я со своими вареными мозгами вряд ли бы смог поддержать разговор. И был даже рад, когда они, попрощавшись, ушли.

Правда, тогда из-за холодильника на свет божий выбралась Шипуша и стала нагло требовать есть. Перед ней мне рисоваться было нечего — знали мы друг друга как облупленных, — поэтому я, не церемонясь, сгреб ей в блюдце со стола остатки завтрака, поменял песок, а затем рухнул на прибранную тахту, даже не подумав раздеться. И провалился в сон.

Насколько я могу судить по рассказам других людей о своих снах — я выродок. Или что-то в этом роде. Обычно людям снятся сны о них самих, и именно в ипостаси своей собственной личности они и принимают участие в сновидениях. Со мной не так. Нет, мне тоже снятся сны от первого лица. Но, за редким исключением, я, как личность, со своим «я» во сне ничего общего не имею. Как правило, мое «эго» в сновидении — это абсолютно другой человек, зачастую даже отдаленно не напоминающий меня не только внешним обликом, но и внутренним миром.

В этот раз произошло вообще что-то из ряда вон выходящее, чего никогда прежде со мной не было. Я не только проник в свой сон как личность (изредка такое случалось и ранее), но и слился воедино с Жилбылом. Впрочем, слился — это не совсем верно. Произошло как бы «содвоение» сознаний: персонажа Жилбыла Летописца и писателя Валентина Бескровного — в одном теле. При этом, сосуществуя, проникая друг в друга, личности, тем не менее, не объединялись в единое целое.

— Ты что пишешь? — снова прошипела над ухом Черная Государыня.

Жилбыл испуганно оглянулся. Но ответил за него я:

— Что хочу, то и пишу.

Я раздраженно швырнул перо на стол и встал. И увидел, как сгорбилась, стушевалась, узнав в Жилбыле МЕНЯ, Черная Государыня. Лик же Светлой Государыни смотрел на меня с болью и страданием. Впервые со времени слияния двух некогда разрозненных половинок Волшебной Страны она возобладала в теле Государыни.

— Зачем ты это сделал, Кудесник? — тихо спросила она.

— Я сделал? — Я рассмеялся, но тут же жестко отрезал: — Вы сами этого хотели.

И тут только понял, насколько близок наш мир миру Волшебной Страны. Мы тоже хотели перемен. И тогда наш «кудесник» такого натворил…

Я шагнул из беседки, и оплетшая колонны паутина, непреодолимая для Жилбыла, легко лопнула с сухим треском. Из-под ног испуганно шарахнулся Лет, но я на него не обратил внимания. Для меня он был букашкой — впрочем, как и все живое в этом мире. Твердой поступью Повелителя я зашагал по ступенькам на вершину холма, а за мной бестелесной тенью следовала Государыня. Наконец-то единая в двух лицах, ибо в моем присутствии она была никем.

Бесконечную лестницу, по которой Летописец никогда не мог подняться до конца, я одолел в несколько шагов, словно лестничный пролет в подъезде своего дома, — на то я и Кудесник. Но на вершине холма на трон не сел — настоящему Повелителю показуха ни к чему. Лишь оперся рукой о спинку трона и оглядел созданный мною мир. Бесстрастно, как и полагается Создателю.

Безобразный шрам рассекал холм и всю Волшебную Страну с востока на запад. По правую сторону раскинулись бесконечные непроходимые леса с редкими проплешинами гнилых болот Темной половины, а по левую — изумрудные луга с островками березовых рощ Светлой. И объединяло их небо со стремительно несущимися с севера на юг грозовыми облаками. Справа на горизонте у самого Ледяного моря клубился мглистый туман, формируя в своем киселе воинство Черной Государыни. В сполохах молний, раздирающих чернильные клубы, то и дело мелькали клыкастые морды вампиров, троллей, чешуя драконов, кожистые крылья нетопырей, белые саваны призраков. На противоположном горизонте у берегов Теплого моря в молочной пелене и в мягких отблесках зарниц рождалась рать Белой Государыни: зеленоликие смешливые дриады, прекрасные феи со стрекозиными крылышками, лучезарные фениксы…

Я нахмурился, повел бровями, и оба варева, что на севере, что на юге — черное и белое, — забурлили крутым кипятком, и лики воинств в них исчезли. Иноземных воинств я не хотел, а своих, славянских, к своему стыду, практически не знал. Точнее, некоторые имена мне были известны: навье да заложные, водяницы и самодивы, скарбники и лешие, трясовицы, огнеи и хрипуши, карачуны, ворожцы — но что эта нечисть конкретно каждая из себя представляет, я не имел понятия. Подобно «кудеснику» из нашего мира, «кашу» я заварил чисто по наитию, совершенно не предвидя, какие силы проснутся и примут участие в этом бедламе.

Звонок в дверь вырвал меня из сна как зов Иерихонской трубы праведника из гроба. Было темно, словно в могиле. Ничего спросонья не соображая, я вскочил с тахты, шагнул в сторону надрывавшегося звонка, споткнулся обо что-то и врезался головой в шкаф. Наконец с трудом сообразил, что я не на Страшном Суде, и меня зовут не на Армагеддон, нашарил на стене выключатель, зажег свет и поспешил к двери.

В коридоре стояла Елена. Одна. И вид у нее был такой, будто звонила в дверь с самого утра. Одарив свирепым взглядом, словно нерадивого привратника, Елена прошла практически сквозь меня в комнату и захлопнула за собой дверь.

Я зачем-то выглянул в коридор, тупо посмотрел на пустую лестничную площадку, но Татьяны не увидел. В голове царила сумятица — такое ощущение, словно работали оба полушария мозга, но мысли в них крутились в разную сторону, то и дело со скрежетом цепляясь друг за друга. Я посмотрел на часы. Начало девятого. Учила меня когда-то мать, что нельзя спать на заходе солнца. Ан, не в коня корм…

Я зашел в ванную комнату и сунул голову под холодную воду. Это помогло, но незначительно. В голове прояснилось, перестало скрежетать, но ощущение вращения полушарий в разные стороны продолжалось. Появилась звенящая пустота, а ясности мыслей не прибавилось.

Насухо вытерши голову, я причесался, но, к сожалению, сделать тоже самое с мыслями не смог. Может, и к лучшему, поскольку совершить то, что я сделал далее, никогда бы себе не позволил, находясь в нормальном, не заторможенном состоянии. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, я, вопреки своей «гипервоспитанности», вошел в комнату.

Елена сидела на тахте, рылась в сумке матери и встретила мое появление тем же свирепым взглядом, что и в прихожей.

— А где мама? — спросил я.

— Мама? — в голосе Елены проскользнула странная интонация, будто она появилась на свет из автоклава и о родителях не имеет ни малейшего представления. Впрочем, на это, вероятно, наложила отпечаток моя заторможенность, поскольку тон Елены сразу же изменился на ледяной.

— Мама. Осталась. На ночное. Дежурство. Работа. Такая. У нее.

Она отшвырнула сумку, встала и пошла на меня панцирным броненосцем. Нет, не южноамериканским насекомоядным, а такой это грозной боевой машиной — как на самураев в Приамурье в известной советской песне начала сороковых годов.

Я попятился, и Елена захлопнула дверь перед моим носом.

— И впредь не мешайте мне! — донеслось из комнаты. — Я устала и буду отдыхать.

Я потоптался перед дверью, тупо глядя на пол, но, так ничего и не придумав, поплелся на кухню. Заварил чай, сделал несколько бутербродов и, как мог, сервировал стол. Затем вновь подошел к двери в комнату, осторожно постучал и вежливо поинтересовался:

— Елена, вы ужинать будете?

Вместо ответа в комнате щелкнул выключатель, и узенькая полоска света, пробивавшаяся в коридор из щели у пола, погасла.

Я вернулся на кухню, выпил чаю, съел пару бутербродов. Но это отнюдь не помогло. Голова, что называется, «не варила», поэтому ни о какой работе речи быть не могло. Спать тоже не хотелось — и так целый день продрых.

Похлопав себя по коленям, я позвал Шипушу. В последнее время, когда я практически не писал, мы часто коротали время на кухне: я — бездумно глядя в пустоту перед собой, а она — устроившись у меня на коленях и мурлыча. Но кошка из-за холодильника не отозвалась. И у меня почему-то появилось ощущение, что будь у нее там люстра или хотя бы бра, то я бы услышал щелканье выключателя, и узкая полоска света из-за холодильника погасла бы.

Заметив на столе забытую Татьяной карточку, я взял ее в руки и только тут увидел отпечатанный адрес Центра по делам беженцев: «Первая линия, 13».

«А почему бы и нет?» — неожиданно подумал я. Сунул карточку в карман, надел плащ и вышел из квартиры.

На улице было холодно и ветрено. Чем-чем, а ветрами, переходившими иногда в пыльные бури, наш край славился. Не случайно высившийся здесь некогда горный кряж, ровесник по геологическому возрасту Уральскому хребту, уже давно превратился в степь. Сейчас ветры, похоже, стремились и город сравнять с землей, а наше правительство, полностью стреножившее своими софистическо-эмпирическими реформами промышленность, этому желанию сил природы усиленно способствовало.

Плохо, когда в политику приходят двоечники, составившие свое представление об экономике у мясного прилавка с фальшивыми разновесами. Все равно что назначить заведующим в мою лабораторию продавца бакалейного отдела. «А ну-ка, ливани в эту бутылочку (колбу то есть) вот этого зеленого, как мятный ликер… А теперь из этой стопки (мензурки) вот этого плесни, цвета 777-го портвейну… Ух ты, какой парок белесенький пошел!.. А ты чо упал, чо ногами сучаешь?!.. Ну да ладно, отрицательный результат — тоже результат. Теперича вот ты, в эту тарелку (выпарную чашу) порошочка серебристого сыпани, да поболе, не скупись… И вот этих кристалликов красных подмешай… Да на плитку ставь. Во, как рвануло! Ну, чо орешь? Чо орешь, спрашую?! Подумаешь, пальцы оторвало, да уши обуглились! Зато экскремент какой эпохальный!!!»

Каюсь, прочтение слова «эксперимент», как «экскремент» я содрал из известного телесериала шестидесятых годов. Наши новые политические «поводыри» разницу между этими словами знают, правда, не благодаря своей начитанности или образованности, а огромному штату референтов-толмачей. Но, к сожалению, сути дела это не меняет, ибо конечным продуктом во всех экспериментах наших реформаторов являются исключительно экскременты. Как это там у баснописца Крылова: «А вы, друзья, как ни садитесь…»

Я неплохо знал город, тем более его центральную улицу, вернувшую недавно свое первоначальное название: Первая линия (сто тридцать лет назад город начал строить заокеанский магнат, распланировав его по американскому образцу). Естественно, что дом под тринадцатым номером находился где-то в начале улицы, в восьми-десяти троллейбусных остановках от моего дома. Или в минутах двадцати езды, если бы троллейбусы в это время ходили.

Впрочем, до начала Первой линии было не далее, чем до моей работы, и я, поплотнее запахнув плащ, привычно зашагал в темноту. Вообще в это время на наши улицы лучше не выходить. Особенно женщинам. А мужчинам — не выезжать на «тойотах» и «мерседесах». За нуворишами у нас охота велась целенаправленно и планомерно как с автоматами, так и с базуками. Но я философски рассудил, что вроде бы ни под первую категорию риска, ни, тем более, под вторую моя персона не подходит. А шантрапа, ищущая непритязательных развлечений в виде мордобоя, с дылдой двухметрового роста связываться не станет. Ей бы похлипче кого, поскольку мордобой она предпочитает односторонний, и мазохистов в ее среде, как правило, нет.

И таки я оказался прав. Никому я не был нужен.

Шантрапа в столь промозглую погоду по улицам не шлялась, а больше я, пеший, ни для кого интереса не представлял. Зато на Центральной площади я удостоился чести лицезреть лицензионную охоту на нуворишей. Визжа тормозами на поворотах, из проулка выскочил «мерседес», промчал до перекрестка и резко свернул в переулок. За ним, как привязанный, стлался, полностью повторяя виражи «мерседеса», отечественный «москвич». И только они скрылись за поворотом, как загрохотала автоматная очередь. Кажется, на этот раз «дичи» удалось уйти, так как грохота разбившейся иномарки я не услышал. И я порадовался. Но не за «дичь», а за себя. Хорошо, что они начали стрелять в переулке — не хватало мне попасть под шальную пулю! Как иногда мало нужно человеку для счастья…

А вот с домом «13» мне не повезло. На Первой линии такого дома просто не оказалось. Были номер «11», номер «15», а между ними высилась недостроенная двенадцатиэтажка Дома политпросвещения. Во времена социализма возведение этого «объекта» почти в центре города разрекламировали чуть ли не как стройку века. Жизненно насущным представлялось это строительство бывшей политической власти. Нынешние же власти заканчивать здание не собирались. Деловые люди (они же и власть предержащие) предпочитали пускать деньги только в торговый оборот, а в производство и строительство предлагали вкладывать сбережения всему остальному населению, всучивая ему под этим видом ваучеры, сертификаты, акции и тому подобное. Но и эти суммы шли в оборот тех же чисто торговых сделок, все туже закручивавших спираль инфляции вопреки теории меркантилизма, благополучно похороненной на Западе еще в семнадцатом веке, но чисто эмпирически воскрешенной и успешно внедряемой в жизнь отечественными бизнесменами, которые не только о ней не слыхали, но и ничего не хотели знать.

Потоптавшись среди строительного мусора, я вдруг вспомнил, что старые постройки города, в противовес желанию заокеанского магната, отнюдь не стояли в одну линию. То есть, вначале так и было, но после Первой и Второй мировых войн архитекторы не раз и не два меняли планировку, в результате чего дома теперь стояли вразнобой, причем настолько, что номер «13» вполне мог оказаться по ту сторону замороженной «стройки века», чуть ли не на другой улице.

Проклиная отсутствие освещения, новые и старые власти, я поплелся вокруг «недостроя», увязая в грязи и рискуя свалиться в какой-нибудь котлован. Если есть бог, то он меня миловал, ибо я обошел долгострой без особых приключений. Но за ним никаких домов не было. Был пустырь с несколькими хилыми акациями, и был деревянный столб, с раскачивающейся тусклой лампочкой, невесть как уцелевшей в наше смутное время.

Я подошел к столбу и достал из кармана Татьянину карточку. Может, спросонья неправильно прочитал адрес?

Нет, все верно: «Первая линия, 13».

И в это время надо мной словно включили прожектор: золотое тиснение букв на карточке больно резануло по глазам, и я прищурился.

А когда глаза адаптировались, и я поднял голову, то не узнал вокруг ничего. Вместо деревянного столба стоял железобетонный, с ртутным лампионом. А окружали столб не хилые акации, а небольшой хорошо распланированный парк со стройными, ухоженными кленами.

Я ошарашено оглянулся на недостроенную двенадцатиэтажку и застыл в полном изумлении. Дом светился окнами почти на всех этажах, еще минуту назад неоштукатуренная кирпичная кладка стен, угольная в ночи, мягко отблескивала глазурью облицовочной плитки, а сквозь листву кленов проглядывал сияющий изнутри стеклянный вестибюль под бетонным козырьком.

«Кажется, начинается сдвиг по фазе…» — отрешенно подумал я и неожиданно ощутил, что полушария в голове перестали вращаться, и ясность мысли, наконец, восстановилась. «А может, сдвиг, наоборот, закончился, — утешил себя. — Учила меня мать, что на закате солнца нельзя… Впрочем, эта мысль у меня сегодня уже проскальзывала». Парадокс, но, будучи писателем-фантастом, я не верил ни в летающие тарелки, ни в зеленых человечков, ни в бога, ни в черта.

А в сумасшествие верил. Надеясь, что у меня тихое помешательство, я осторожно приблизился к одному из кленов и прикоснулся к нему рукой. Холодный и мокрый от осенней мороси, ствол дерева вовсе не был иллюзией. Что ж, будем считать, что помешательство не наступило, а наоборот, прошло — ведь зачем-то еще совсем недавно в моей голове крутились со скрипом полушария мозга? Не может быть, чтобы просто так.

На всякий случай прячась за деревьями (а вдруг диагноз ошибочен?), я осторожно приблизился к сияющему вестибюлю. Вывеска на дверях подтверждала, что здесь действительно располагается Центр по делам беженцев, но то, что я увидел в холле, скорее напоминало больницу или поликлинику. Слева, сразу у вестибюля, находился застекленный матовым стеклом гардероб, а напротив входа, у стены, что-то вроде регистратуры — длинная стойка из светлого пластика, за которой точно по центру сидела миловидная девушка в белоснежном халате и высоком докторском колпаке. А по обе стороны от стойки в глубь здания уходили хорошо освещенные коридоры — точь-в-точь как в суперсовременных больницах из американских фильмов.

«Ничего себе Центр по делам беженцев!» — подумал я, но тут же понял, что не прав. Не все беженцы из горячих точек некогда огромной страны попадают сюда как мои гостьи — целыми и невредимыми. Кстати, и многим целым и невредимым нужна если не медицинская помощь, то, по крайней мере, курс психологической адаптации. Но, странное дело, эти рассуждения меня почему-то не успокоили. Сидел во мне и точил мозги червячок недоверчивости. Точить-то точил, но очень уж невразумительно. На уровне подкорки.

Мои размышления прервал шум мотора, и я непроизвольно отпрянул за ствол дерева. К крыльцу здания подкатила «тойота», и из нее выбралась полная женщина с большой тяжелой сумкой. «Тойота» тут же отъехала, а женщина, волоча сумку впереди себя обеими руками, с трудом взобралась по ступенькам и вошла в холл.

И только когда у гардероба она сняла плащ и стала одевать выданный ей белоснежный халат, я узнал в ней Елену!

Одевшись, Елена издали показала девушке за стойкой свою карточку, рядом с гардеробом открылись двери лифта, и Елена, волоча сумку, вошла в него. Лифт, наверное, давно доставил ее на нужный этаж, а я продолжал оторопело стоять в парке с открытым ртом. В голове никак не совмещались созданные мною две реальности: дочь Татьяны, по идее спящая сейчас на тахте в моей квартире, и она же, приехавшая в полночь в Центр по делам беженцев. Не мог я почему-то никак соединить эти реальности в одно целое причинно-следственными связями, и они существовали отдельно друг от друга, словно в мире было две Елены.

Наконец я стряхнул с себя наваждение и, выйдя из-за дерева, открыто направился к вестибюлю. А что я, собственно, прячусь и веду себя как доморощенный частный детектив? Я поднялся по ступенькам и решительно открыл стеклянную дверь.

Девушка за стойкой встретила меня приветливым взглядом, и я направился к ней.

— Добрый вечер, — сказала она, чуть опередив меня.

И хотя сам собирался начать разговор именно этой дежурной фразой, но, услышав ее, тут же перестроился, и меня, что называется, «понесло».

— Вы в этом абсолютно уверены? — спросил я.

Брови девушки чуть приподнялись.

— В каком смысле? — ровным голосом поинтересовалась она.

— В обоих. Что полночь — это вечер, а если да, что он добрый?

Ничего не изменилось в лице девушки. Видимо, навидалась она психически неуравновешенных беженцев в достаточной мере.

— Извините, — по-прежнему ровным спокойным тоном проговорила она. — Я неправильно выразилась. Здравствуйте.

— Здравствуйте и вы тоже, — кивнул я, вложив в приветствие его первоначальный смысл.

Девушка скосила глаза на стойку перед собой, рукой сдвинула в сторону дисплей компьютера, висевший над столешницей на кронштейне, и сняла с открывшейся взгляду стопки каких-то бланков верхний.

— Беженец? — полуутвердительно спросила она, явно собираясь тут же всучить мне бланк, как я понял, опросного листа.

— Пока нет, — разочаровал я ее, но сразу же обнадежил: — Но если все будет и дальше катиться в пропасть — то непременно им стану.

А вот такой реакции на свой ответ я не ожидал. Глаза девушки округлились в неподдельном изумлении, бланк выскользнул из пальцев.

— Каким же образом вы сюда попали? — с непонятной тревогой, граничащей с испугом, выдавила она.

Теперь настала очередь удивляться мне.

— Как — каким? Обыкновенным. Через дверь.

Наш нелепый разговор прервало появление молодого человека в белом халате. Он вышел из левого коридора, толкая перед собой тележку, груженную штабелем небольших прозрачных коробочек, внутри которых подрагивали оранжевые, то ли светящиеся, то ли флюоресцирующие шарики, чем-то похожие на теннисные мячи. На ногах у молодого человека были белые бахилы, словно он работал в операционной. Спрашивается, а при чем тогда эти коробочки с мячиками? Впрочем, такие стерильные бахилы надевают не только в больницах во время операций, но и в лабораториях, ведущих ядерные исследования. Но какое все это — как первое, так и второе — может иметь отношение к Центру по делам беженцев?

Молодой человек остановил тележку, кивнул нам и сказал:

— Это — в хранилище. Вызовите лифт.

— Одиннадцатый этаж? — уточнила девушка за стойкой.

— Двенадцатый, — поправил ее парень и непонятно чему ухмыльнулся. — Сегодняшний улов на долгосрочное хранение.

Девушка нажала на пульте перед собой кнопку, уже знакомые мне двери распахнулись, и парень, вкатив тележку в лифт, уехал.

Я невольно задержал взгляд на дверях. Что-то странное было с этими то ли шариками, то ли мячиками. Когда парень остановил тележку, они, вопреки законам физики, продолжали подрагивать.

— Значит, надо понимать, вы — местный? — спросила меня девушка.

Я обернулся. Девушка почему-то не смотрела на меня: низко склонив голову, она уставилась в пульт перед собой. Только сейчас я уловил в ее голосе непередаваемый акцент правильной дикторской речи, как у телеведущих московского канала. Твердое «о», в нашем регионе произносимое, как нечто среднее между «о» и «а». И слово «что» у нее звучало как по писаному, а не как у нас — «што».

— Надо понимать, — согласился я. — Абориген, если угодно.

— Так что вы хотите в нашем Центре? — подняла она наконец глаза. От былой приветливости ее взгляда не осталось и следа. Холодное равнодушие и даже более — неприятие сквозило из глаз. — Ищите работу? К сожалению, свободные рабочие места мы предоставляем только беженцам.

— Нет, я ищу не работу. Я ищу свою знакомую, которая с сегодняшнего дня… Простите, уже со вчерашнего утра работает у вас. Татьяну Рудчук.

Девушка перевела взгляд на невидимый мне экран, и, хотя я мог дать голову на отсечение, что она не притронулась ни к одной клавише, изображение на дисплее стало быстро меняться, что угадывалось по еле различимому мерцанию отблесков на пластиковой панели стойки.

— У нас такой нет, — спокойно возразила девушка, когда мерцание на стойке прекратилось.

— То есть как? — изумился я, но тут же нашелся. — Тогда как быть с этим?

Я достал из кармана карточку и ткнул ее чуть ли не в лицо девушки. И до того неприветливое, оно превратилось в камень.

— Дайте сюда, — ледяным тоном сказала она и попыталась выхватить у меня карточку.

Но я вовремя отдернул руку.

— Это не ваше! — отчеканила девушка.

— И не ваше, — возразил я.

— Это — собственность Центра по делам беженцев! — повысила она голос.

— А по-моему, это собственность беженки из Россиянска Татьяны Рудчук. Поэтому отдам я карточку только ей.

На меня почему-то нахлынуло абсолютное спокойствие. Чем выше поднимала тон девушка, тем больше я чувствовал себя королем положения.

Несколько мгновений девушка испепеляла меня взглядом.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она и процедила сквозь зубы: — Сейчас я ее вызову…

И утопила клавишу на пульте.

Я чуть было сардонически не спросил: «Как же вы ее вызовете, если она у вас не работает?» — но тут увидел, как из левого коридора появился крепкого вида парень в белом халате и направился к стойке. Я мельком глянул на него, но, краем глаза уловив движение справа от себя, оглянулся. Из правого коридора выходил точно такой же парень. Словно близнец первого. Не успел я ни удивиться их схожести, ни такой синхронности появления, ни, тем более, заподозрить что-либо неладное, как парень слева подскочил ко мне и заломил руку за спину.

— Что вы… — ошарашено выдавил я чисто по-интеллигентски, пытаясь оглянуться на него, и тут же ощутил, что и мою вторую руку точно также заламывают.

— Да что тут происходит?! — заорал я в лицо девушке, так как из-за заломленных рук мышцы шеи одеревенели и не позволяли голове повернуться ни к одному из парней.

Ничего она не ответила, но от ледяной улыбки, вдруг появившейся на ее лице, меня бросило в жар. Было в этой улыбке что-то такое, что заставило меня позавидовать судьбам отечественных нуворишей, изрешеченных автоматными очередями рэкетиров. В медицинских Центрах, типа этого, иногда с людьми делают такое, что пуля в лоб кажется наградой. Вот тебе и король положения…

Вообще-то драться я не умею. Не приходилось как-то, вероятно, из-за моего мягкого и уступчивого характера. Но как это делается — знаю. На то и писатель. Проводились у нас на семинарах встречи с любопытнейшими личностями. «Самое главное, не обращать внимания на боль, — рассказывал нам обладатель черного пояса какого-то из экзотических восточных единоборств. — Помните анекдот, когда сэнсэя спрашивают: «Что делать, когда противник наносит удар двумя пальцами в глаза?» А сэнсэй отвечает: «Дайте пальцам противника проникнуть как можно глубже в ваши глазные яблоки, а затем резким движением головы ломайте их!» И в этом анекдоте есть доля истины…» — поучал нас обладатель черного пояса, а затем показал, что нужно делать, когда тебе заламывают руки.

Конечно, гибкость у меня уже не та, что в молодости, но что-то от занятий спортом в студенческие годы еще осталось. Не обращая внимания на треск в плечевых суставах, я резко прогнулся вперед и, подпрыгнув, попытался достать пяткой голову крепыша справа от себя. И достал-таки. Причем так, что тот кубарем отлетел в сторону. Правда, не тот, что справа, а слева. Тут бы мне освободившейся рукой и вмазать крепышу справа, но она застряла в бесчувственном положении где-то между лопаток. И я просто изо всей силы боднул его головой в лицо. Нос парня хрустнул, как стеклянный, а я, почувствовав свободу, ринулся из вестибюля на улицу.

Очнулся я на каких-то задворках в полной темноте, когда понял, что никто за мной не гонится. И вот тут-то боль меня и скрутила — чуть волком не взвыл. Оказывается, бежал я с вывернутыми за спину руками и чем открыл стеклянные двери Центра — головой, плечом — не помнил. Но вроде не разбивал. Стоя в луже под моросящим дождем я кое-как со стоном и зубовным скрежетом освободил руки из-за спины. Боль в суставах была немилосердной, но, к счастью, вывихов не было — кто бы мне их вправил? А когда освободил руки, и боль отпустила, со мной произошло то, что никогда не случается с киногероями в боевиках. Голова закружилась, слабость охватила тело, я упал на четвереньки в грязь, и меня стало выворачивать наизнанку.

Добирался я домой задворками: боялся, что крепыши из Центра по делам беженцев легко разыщут меня на улицах на иномарке — ишь, Елену на «тойоте» привезли! Но все обошлось.

К дому тоже подходил осторожно — вдруг Елена сообщила мой адрес? Но и здесь все было спокойно. На всякий случай я, не торопясь и внимательно осматриваясь, прошелся вокруг дома и нечаянно наступил на кошку. Она с диким мявом бросилась в кусты, перепугав меня похлеще, чем крепыши из Центра. И как ее угораздило мне под ноги сунуться? Вот и верь после этого, что кошки видят ночью лучше, чем днем.

Вошел я в квартиру осторожно, на цыпочках, — а вдруг обознался там, у Центра по делам беженцев, и Елена, как ни в чем не бывало, спит в комнате. Но нет, дверь в комнату была открыта, и я, включив в коридоре свет, убедился, что дочка Татьяны действительно уехала.

Тогда я поплелся в ванную и, увидев себя в зеркале, в очередной раз ужаснулся. Так заляпаться грязью даже при всем желании просто невозможно. Лишний раз убедился, что все, что совершается непроизвольно, получается более основательно, чем когда делаешь это же самое осмысленно. Если бы Елена оказалась дома, представляю себе ее реакцию на мое появление в таком виде!

На то, чтобы раздеться, я потратил добрых полчаса — руки не слушались, каждое движение отдавалось дикой болью в плечах. К счастью, теперь я мог не сдерживаться, как прошлой ночью, и настонался вдоволь. Впрочем, не очень громко — дом у нас панельный, и звукоизоляция ни к черту. Что подумают соседи?

Естественно, воды в кране не было. Однако, наученный горьким опытом, что воды может не быть не только ночью, но и целую неделю, я загодя наполнял эмалированное ведро. Так что умыться я умылся. Хотя грязь оказалась супергрязью: какой-то жирной, с автомобильными маслами, — которая сдиралась с тела только пемзой вместе с кожей. Еще одно подтверждение моей теории непреднамеренности действий: специально будешь искать такую — не найдешь.

Понятно, что с распухшими в плечах руками я сумел привести себя в порядок лишь кое-как, да и вымотался при этом основательно. Сил хватило лишь на то, чтобы доплестись до тахты и аккуратно положить на нее свое тело. Хотя последнее я сделал напрасно. Боль, пронзившая меня, была ничуть не меньше, чем если бы я просто рухнул. Причем мучила она меня в любом положении: лежал ли я на спине, на животе, ни говоря уже на боку. Однако попыток встать, либо приподняться, чтобы, «перекантовав» себя (иначе о таких потугах в моем положении и не скажешь), попытаться уснуть или хотя бы забыться, прислонившись спиной к стене, я не предпринимал. Знал, будет еще хуже.

* * *

Под утро, когда мне все же удалось забыться в полудреме, сон продолжился. Я вновь очутился в Волшебной стране в теле Летописца. И вновь мое сознание наложилось на его, и опять они не совместились. Правда, теперь телом управлял не я, а Жилбыл. При этом возникло странное, фантасмагорическое ощущение, возможное только во сне: я чувствовал, как болят мои руки в суставах, как они плетьми висят вдоль тела, и в то же время Жилбыл свободно ими двигал, будто тело было четырехруким, но моя больная пара была невидима.

— Любуйся, Кудесник, на свое творение… — тихим треснутым голосом выговаривал мне Летописец.

Мы стояли на вершине холма Государыни, но самой ее рядом не было. Не привыкла она быть на побегушках, привыкла властвовать единолично, а потому и не показывалась теперь на глаза Летописцу, опасаясь вновь увидеть в его лице меня. И все твари Черной Государыни обходили Жилбыла десятой дорогой.

С вершины открывался вид будто с высокой горы. Срезая половину холма, под нами стремительно неслись рваные облака, в просветы между которыми в сильно увеличенном виде, как в Волшебной Линзе, изредка проглядывали отдельные области Страны. Жутковатое зрелище. Бой, намечаемый мною между темными и светлыми силами, не состоялся. Какой к черту может быть бой, если мои светлые персонажи просто не умеют этого делать? Пожрать, поспать, песни погорланить — это да. А вот отстоять свое беззаботное времяпрепровождение — кишка тонка. Точь-в-точь как наша интеллигенция: поорала в свое удовольствие, что, мол, хочет «свежего ветра перемен», а как он задул, да с посвистом, да ледяными порывами, так уже никто не то, что орать — пикнуть не смеет… Аналогично произошло и здесь: легко, без всякого сопротивления, Темная страна поглотила Светлую. В просветы облаков я видел, как толпа бесенят с веселым гиканьем разносит вдребезги ажурные дворцы мурашей, а те с ужасом, но абсолютно безропотно взирают на вакханалию. Я видел, как несколько ведьм, поднимая метлами столбы пыли, сгоняют ласков в загон будто скот; как нетопыри, скользя бреющим полетом над озером, десятками заглатывают перепуганных, мечущихся в воздухе жужил…

— Что произошло в твоей стране, Кудесник, и почему ты перенес это на нас? — спросил Жилбыл, и я понял, что теперь мои мысли открыты для него точно так же, как когда-то его для меня.

Но я ничего не ответил.

— Придется мне придти к вам и самому посмотреть, — твердо сказал Летописец.

Против воли я криво усмехнулся. Если бы да кабы…

Из облаков вынырнула белесая точка и, мельтеша, неровно дергаясь из стороны в сторону, стала подниматься к нам на холм. Недоумевая, что бы это могло быть, я вгляделся, но лишь когда до нас осталось метров пять, я узнал жужинью Тенку. Трудно было ее узнать — еще совсем недавно блестящие, радужные крылья поблекли, став почти матовыми, а их края, словно вычерченные под лекало, обтрепались лохмотьями. Из последних сил она рванулась к Летописцу, но на плечо сесть не смогла, промахнулась и, ударившись ему в грудь, вцепилась в хламиду.

— Помоги мне… Спаси… — прерывисто прошептала Тенка.

Сердце Летописца застучало больно и гулко, в такт судорожному дыханию жужиньи. Он хотел прикрыть обессилившее тело ладонью, чтобы как-то защитить, но оказалось, что руки наши наконец-то совместились, и теперь он мог ими двигать только вместе со мной.

А я не мог. Не мог ничем помочь. Стоял, точно паралитик. Не был я в этом мире уже Кудесником, а так — сторонним наблюдателем, лишенным действия. Ничего у меня не получалось. Злясь на себя, на свою беспомощность, я принялся нагнетать в себя ярость, но лишь когда полностью превратился в сплошной клубок ненависти к самому себе, только тогда рука чуть двинулась вверх…

Жуткая боль рванула плечо, и я очнулся. Весь в холодном поту, с бешено прыгающим, неровно, словно на ухабах, сердцем. Превозмогая боль, я положил ладонь на грудь в область сердца, и она затрепыхалась под его ударами.

«Вот так зарабатывают инфаркты», — безразлично пронеслось в голове.

Подождав, пока сердце немного утихомирится, я, кряхтя как столетний дед, встал и побрел в ванную комнату. То, что я увидел в зеркале, заставило меня отшатнуться. Куда там вчерашнее сравнение с натурщиком распятого Христа! Вчерашний я был по сравнению со мной сегодняшним просто красавчиком. Даже давешний бомж со своей вонью рядом со мной выглядел аристократом. Мылся я вчера в угаре после драки и, естественно, как следует этого сделать не смог. Мало того, там, где я прошелся пемзой, краснела опухшая кожа, и грязно-красная пятнистость по всему телу производила отталкивающее впечатление, будто я заразился какой-то экзотической и явно инфекционной болезнью.

К счастью, воду уже дали. Я нагрел тазик и уже в этот раз вымылся не торопясь и основательно. От горячей воды и медленных движений боль в плечевых суставах постепенно притупилась и хоть совсем не ушла, но теперь я чувствовал себя достаточно сносно.

Осмотр одежды, разбросанной на полу в коридоре, произвел тягостное впечатление. В таком замызганном виде ее не принял бы и старьевщик. Рубашку, конечно, можно было попытаться отстирать, а вот костюм и плащ, похоже, пропали безвозвратно. Развесив одежду на лоджии для просушки — потом решу, что делать, — я напялил на себя свитер, старенькие джинсы и поплелся на кухню.

Открыв холодильник, я застыл в ступоре. Холодильник был девственно пуст. Исчезли не только деликатесы татьяниного сухого пайка, но даже постное масло и кошачья колбаса.

«Бедная Шипуша, — подумал я, — чем же тебя теперь кормить?»

И тут страшное предчувствие закралось в душу. Соскучившись одна в пустой квартире, кошка постоянно терлась у моих ног, а ночью забиралась ко мне в постель. Запоздало пришло понимание, что этой ночью я спал один и с утра ее не видел.

— Шипуша! — с замиранием сердца позвал я, но обычного в таком случае взмуркивания, переводимого мною как «Чего надо?», не услышал.

Первым делом я заглянул за холодильник, а затем полчаса тщательнейшим образом обследовал всю квартиру, в то же время сердцем понимая тщетность своих усилий. Шипуши нигде не было. Неожиданно я вспомнил, как вчера ночью, возвращаясь домой, наступил во дворе на кошку. Тогда я еще удивился — что это за кошка, которая в темноте ни черта не видит? Теперь я понял, кто это был…

Выбежав во двор, я битый час обшаривал все кусты, зовя свою любимицу. Но так и не нашел.

В угнетенном состоянии я вернулся домой. Уже давно заметил, что если случается какая-либо неприятность, то она никогда не бывает в единственном числе. Сломался будильник — значит, через день-два выйдет из строя телевизор или магнитофон. Метко отмечено житейской мудростью: беда идет и за собой беденка ведет. Вчера утром ушел и не вернулся любимый мною человек. А вечером пропало дорогое сердцу существо…

Бесцельно послонявшись по квартире, я зашел на кухню и поставил на плиту чайник. Как ни крути, а жизнь продолжалась. Хотя как ее проживать, я не знал. И не потому, что в доме не было ни крошки, а в кармане — ни копейки. Как вообще жить в этом мире?

Я сел на табурет и ногами зацепил за что-то под столом. Нагнулся и увидел сетку с остатками сморщенной картошки. Странно, но увиденное не добавило мне и толики оптимизма жизни. Только почему-то подумалось, что положи я картошку в холодильник, она бы исчезла вместе с деликатесами.

Подсчитав количество картофелин и прикинув, когда нам могут выдать уже три месяца не выплачиваемую зарплату, я взял две картофелины и очистил их с филигранной скрупулезностью, достойной мастера резьбы по мамонтовой кости. Сварил, как учила Татьяна, съел, а затем выпил и юшку. Видел бы меня сейчас кто из бывших друзей, еще пять лет назад восторгавшихся моим хлебосольством. Теперь друзей у меня не осталось. Многие из них влачат такое же нищее существование, и мы, по интеллигентской своей натуре, стыдимся друг друга. А некоторые… Я вспомнил встречу с Устиновым, и меня передернуло. Мечта каждого пишущего — быть независимым от быта и заниматься исключительно литературой. Где-то там, на «диком» Западе, такого можно добиться. А у нас, когда гонорара не хватит даже на веревку с мылом, чтобы повеситься, остается надеяться только на меценатов. Но они не спешат помогать. Самому же просить — спасибо, позавчера попробовал. Навек зарекся…

Я взял в руки тоненькую стопочку исписанных листков и попытался привести в порядок то, что написал и что появилось за два дня в голове, но ничего не получилось. Работа не шла. Как ни пытался заглушить в себе тревогу о судьбе Татьяны в этом странном Центре по делам беженцев, мне это не удавалось. Не верил я Елене, что с ее матерью все в порядке. Насмотрелся американских фильмов, где в подобных клиниках абсолютно здоровых людей разрезают на запчасти. Нет, конечно, это тоже казалось мне чушью, но в одном я был уверен точно: не могла Татьяна просто так уйти — обязательно бы позвонила.

Я швырнул листки на стол и встал. Пока лично не удостоверюсь, что с Татьяной все нормально, не успокоюсь. Что там я себе говорил с час назад о смысле жизни в этом поганом мире? Вот смысл и появился.

Другое дело, когда все выясню…

Под утро ударили заморозки. Они в мгновение ока высушили асфальт, лишь кое-где оставив сырые проплешины. Впервые за последнюю неделю небо очистилось, и солнце заливало улицы холодным, по-осеннему мертвенным светом, что особо подчеркивал вид голых деревьев, необычно рано и не по своей воле сбросивших листву.

Я сидел на лавочке в небольшом скверике напротив высотного здания Центра по делам беженцев и ломал голову, как туда проникнуть. Парадный вход исключался. Мне и так неимоверно повезло, что вырвался оттуда ночью, а теперь же, да еще с больными руками, нагло идти напролом было равносильно самоубийству. Впрочем, насчет убийства я, пожалуй, преувеличил. Как не обесценилась сейчас жизнь в республиках одиозного СНГ, вряд ли кто на мою личную специально и целенаправленно покусился бы. Скорее всего, в Центре у меня просто отобрали бы карточку, а самого вышибли пинком в зад.

В очередной раз я достал из кармана карточку и стал ее рассматривать. Но теперь я изучал не надписи, а ее фактуру. Карточка была плотной, не сгибалась, и тяжелее, чем положено пластику. Похоже, в нее был впрессован металл. Значит, моя догадка верна — это магнитный ключ от дверей, и именно поэтому карточку хотели отобрать. Никогда до этого я не держал в руках магнитный ключ, но в своем предположении был уверен на все сто.

Я опустил карточку в карман и снова стал наблюдать за зданием Центра. Теперь у меня появилась более конкретная цель — определить, где находится «черный» вход. Не могло его не быть у столь солидного заведения. Конечно, проще всего было обойти здание и посмотреть, но, хотя все окна Центра были зашторены белыми портьерами, я не мог поручиться, что оттуда не заметят любопытствующего прохожего.

Высока все-таки суггестия достоверности американских фильмов — даже на мое сознание, вроде бы трезво мыслящего человека, склонного к глубокому самоанализу, она накладывала органически совместимую кальку псевдореальности, трудно поддающуюся идентификации, а потому, помимо моей воли, смещающую восприятие действительности. Иначе, почему мне подумалось, что из окон Центра кто-то обязательно должен наблюдать за любопытствующими прохожими? В голливудских фильмах ужасов, кишащих параноиками, такое в порядке вещей, и, мало того, в это верится.

У нас же эти самые прохожие шли по тротуару мимо Центра по делам беженцев, большинство из них тащило за собой, или толкало впереди себя коляски, груженные ящиками, объемистыми сумками, тяжеленными мешками, и высотное здание их абсолютно не интересовало. Зато свой «колясочный бизнес»: купи здесь, продай там — они считали вершиной демократических свобод и ногами бы затоптали любого, кто попытался бы их в этом переубедить. Точно также они поступили бы в семидесятых годах с тем, кто попытался бы спрогнозировать, как через двадцать лет они будут заниматься подобным бизнесом, иметь с него миллионы в месяц, но этих денег, возможно, не будет хватать и на хлеб. Примеров такого поведения толпы, ведомой высокопоставленными поводырями, в истории пруд пруди. Это, скорее, правило, поскольку, как ни крути, человек — животное, в огромной степени склонное к общественному поведению. Не напрасно в христианской религии есть слово «паства», почти дословно переводимое как «послушное, управляемое стадо». Из того же лексикона и «агнцы божьи». Что же касается политических поводырей, так резко переменивших курс в восьмидесятых годах, то мне в свое время казалось, что в Ленгли таки удалось получить положительные результаты от нашумевшей некогда программы по модификации общественного поведения, которые затем были успешно опробованы на руководителях бывшего СССР. Впрочем, несколько позже, уяснив для себя интеллектуальный уровень наших политических поводырей, я понял, насколько глубоко заблуждался.

Помимо воли я отвлекся от наблюдения за зданием Центра и с любопытством разглядывал прохожих. Будучи чрезвычайно рассеянным, я обычно шел по улице углубленный в свои мысли и не обращал ни на кого внимания. Сейчас же, сидя на скамейке в непривычной для себя роли наблюдателя, я не только разглядывал прохожих, но и невольно стал сравнивать их с теми, кто ходил по этим улицам десять-двадцать лет назад. Сравнение было отнюдь не в пользу сегодняшних. И дело даже не в одежде, хотя она тоже претерпела изменение не в лучшую сторону, не в ее фасоне и покрое, а в отношении к ней: мятая, грязная, обтрепанная. Дело было в самих людях, в выражении их лиц. Печать озабоченности днем сегодняшним и завтрашним безрадостным клеймом лежала на них.

Я попытался найти среди прохожих хоть одного без сумки или коляски и, странное дело, нашел! Высокого рыжего парня с бородой и в нелепой хламиде до пят. В отличие от всех он шел не спеша, с любопытством оглядываясь по сторонам. Копна рыжих волос горела на солнце пожаром осенней листвы, создавая своеобразный ореол. Я улыбнулся своим мыслям и покачал головой. Парень был похож на моего персонажа — Жилбыла Летописца. Вполне возможно, что я и раньше встречал его на улице, но, по рассеянности, не замечал, хотя, естественно, что в подсознании его образ запечатлелся. И потом уже этот образ я извлек на свет божий, будто мною лично придуманный, и сделал его своим персонажем. Так сказать, на основе ассоциативных подкорковых связей… В жизни же этот парень в хламиде, вероятно, был последователем какой-либо буддистской секты — чего-чего, а их сейчас, в духовной пустоте, развелось неимоверное количество.

Тщедушный старичок с коляской чуть было не столкнулся с ним, съехал с тротуара на бетонную дорожку, ведущую к зданию Центра, и выматерился. Я хмыкнул, да так и застыл с кривой усмешкой на лице. Коляска по самые колеса провалилась в бетон. Старичок засуетился вокруг нее, с трудом вытащил на тротуар, и я увидел, что колеса сплошь покрыты грязью. Нет, явно что-то не то творилось с этим странным Центром по делам беженцев. Ведь и я вчера ночью бродил вокруг «недостроя» чуть ли не по уши в грязи. Похоже, не напрасно никто не обращал внимания на новое здание. Видел его, вероятно, один лишь я.

Странно, но фантасмагоричность ситуации почти никак не отразилась на моей психике. Не стал я ни протирать глаза, ни щипать себя. После ночного происшествия, когда «недострой» в одно мгновение превратился в добротное современное здание, мое сознание было готово к чему-либо подобному. Лишь сердце неприятно заныло от понимания, что это правда. Как-то мы с К., пишущим интеллектуальные новеллы, поспорили о боге. Поскольку он — человек верующий, а я — прагматичный атеист, и оба мы ко всему прочему интеллигенты, спора, как такового, не получилось. Ибо доказать, есть ли бог, или его нет, не орудуя при этом кулаками, невозможно. Получился долгий содержательный разговор, точку в котором поставил К. «Вот когда ты умрешь, — сказал он, — тогда поймешь, что бог все-таки есть». И если действительно будет так, то сердце мое также болезненно сожмется. Конечно при условии, что в «загробном мире» сердце у меня будет…

Я встал. Следуя элементарной логике: если здание настолько ирреально, что существует лишь для избранных с карточкой Центра в кармане, — мое сидение на лавочке в качестве «частного детектива» было глупым. Вычислить меня могли в любой момент — уж это мне, зубы съевшему на научной фантастике, было ясно, как дважды два. Впрочем, что пассивное наблюдение, что активная разведка в таком случае равнозначны. Поэтому я предпочел последнее и неторопливо пошел вокруг здания Центра, стараясь все-таки не переступать черту из реальности в ирреальность. Не успел я сделать и нескольких шагов, как из-за угла здания вынырнула черная «тойота», мягко прокатила по бетонной дорожке и вырулила на улицу. Проходя границу в реальный мир, она превратилась в замызганный отечественный пикапчик, каким, вероятно, его и видели прохожие с самого начала — едущим по грязи от заброшенной стройки.

Я невольно поежился, представив, что там, в Центре, могут еще делать, но от своего не отступил. Обойдя по переулку несуществующий для всех кленовый скверик, я увидел, что дорожка переходит в пандус, ведущий в подземный гараж под зданием, а в цоколе над гаражом обнаружил наконец дверь «черного» хода, выходящую на небольшую бетонную площадку с металлической лестницей с перилами.

Дверь открылась, и из нее вышла стройная женщина в строгом деловом костюме явно от парижского кутюрье. Как и каждый нормальный мужчина я с трудом отличаю блузку от блейзера, но вот качество одежды улавливаю мгновенно. Женщина спустилась на бетонную дорожку и, уверенно цокая каблучками, направилась к тротуару. Странно, что в таком костюме она не воспользовалась иномаркой.

Заинтригованный, я повернул назад и пошел за женщиной, по периметру огибая сквер. Близко знакомиться с ней я не хотел — хватит с меня вчерашнего «близкого» контакта с персоналом Центра, да и не с моим свиным рылом, тем более в стареньких куртке и джинсах, знакомиться на улице с такой расфуфыренной дамой, — но вот проследить, что она собирается делать в городе, не мешало.

Вышли мы на тротуар практически одновременно. Она — с бетонной дорожки, а я — с параллельного переулка. С одеждой женщины ничего не произошло, и это меня немного удивило. А вот прохожих, что расфуфыренная дама месит грязь модельными туфельками от стройки, — нисколько. Может, они ее просто не видели? Женщина на мгновение замешкалась, и я, надеясь, что она пойдет по улице к центру города, зашагал в ее сторону. Но она неожиданно повернулась и пошла мне навстречу. Старательно кося глаза в сторону, я неторопливо шел, и лишь когда между нами осталось шагов пять, посмотрел ей в лицо.

Сердце екнуло, и мой рот непроизвольно растянулся до ушей. И она ответила мне не менее открытой улыбкой.

— Фу-х! — облегченно выдавил я. — Здравствуй, Татьяна…

Татьяна неожиданно споткнулась на ровном месте, чуть не сломав каблук, и, удерживая равновесие, нелепо взмахнула руками. Улыбка исчезла с лица, она недоуменно оглянулась.

— П-простите, вы — мне?! — с непонятным испугом спросила она.

Я застыл. Недоумение и испуг были неподдельными.

— Тат… — попытался выдавить я, но, наткнувшись на ее холодный пристальный взгляд, осекся. У женщины были лицо Татьяны, ее фигура, наконец, ее глаза! Но никогда глаза Татьяны не имели такого выражения!

Не успел я прийти в себя, чтобы хоть что-то сказать, как к обочине, прошуршав шинами по асфальту, подкатила давешняя «тойота». Та самая, которая минут пять назад трансформировалась в отечественный пикапчик.

— Извините, но вы ошиблись, — холодно сказала женщина и села в машину. И «тойота» тут же отъехала, унося от меня Татьяну — в этом я был уверен абсолютно! — но почему-то такую вот, не узнающую меня, не признающую, не желающую признавать!.. И говорящую почему-то с тем же твердым столичным акцентом, что и медсестра вчера ночью…

Не помню, сколько я там простоял, потерянно глядя вслед уехавшей «тойоте». Все. Вот теперь мы простились навсегда. Так непонятно, а потому глупо, но окончательно и бесповоротно.

«Вот ты и выяснил, что хотел, — вяло подумал я. — И опять потерял смысл жизни…»

Даже не оглянувшись на здание Центра по делам беженцев, я поплелся домой.

Я вошел в квартиру и услышал, как на кухне кто-то размешивал чай в чашке. Ложка звякала по фаянсу, и этот простой, будничный звук был для меня сродни грому среди ясного неба. Я застыл у порога и боялся пошевелиться. Один раз я уже обманулся в этой квартире в своих ожиданиях. Двадцать пять лет тому назад.

Ложечка продолжала монотонно стучать.

И тогда я решился. Сердце обмерло в надежде, я сделал шаг… И остолбенел.

За кухонным столом сидел тот самый рыжебородый парень в хламиде и, размешивая чай, читал мою рукопись. При моем появлении он поднял голову и спокойно посмотрел мне в глаза.

— Здравствуй, Кудесник, — проговорил он. — Я обещал тебе прийти. Я пришел.

Сердце мое оборвалось. Его место заняла пустота. Не было мне никакого дела до сумасбродной ситуации, когда автора посещает собственный персонаж. Бездонная тоска заполонила душу. Все рукописи бы сжег, руки бы по локти обрубил, чтобы никогда не писать, — лишь бы за столом оказалась Она.

Летописец что-то сказал, но я не услышал. Лишь апатично отметил, как шевельнулись его губы.

«Так, наверное, сходят с ума», — безразлично констатировало сознание. По всем канонам сюжета мне полагалось при такой встрече грохнуться в обморок или заорать благим матом. Я не сделал ни того, ни другого. Вообще ничего. Впал в полную отрешенность.

Зато тело самостоятельно переместилось из коридора на кухню, село за стол, а глаза бездумно вперились в Летописца.

Жилбыл продолжал говорить, беззвучно шевеля губами. Нет, не обвинял он автора в его грехах, не укорял в безволии сюжета, не упрашивал изменить ход событий в повести. Знал он, что именно в этом произведении не автор строил сюжет, а сами персонажи.

Я не слышал его, не понимал, не хотел воспринимать, но холод его слов и тревожное обещание чего-то, звучавшее в них, пробились-таки сквозь панцирь моей апатии. Заизолированное сознание мелкими игольчатыми уколами с трудом проткнуло броню безразличия, и я, разлепив непослушные, одеревеневшие губы, спросил:

— Так чего ты хочешь?

Жилбыл оборвал беззвучную речь на полуслове и внимательно посмотрел мне в глаза. И тогда я, неверующий до мозга костей, увидел в его взгляде то, что истинные верующие, наверное, видят в Христе на иконах. Впрочем, может быть, я и не прав. Страдание и муку за весь род людской старались передать иконописцы. В глазах же Жилбыла было безграничное, всеобъемлющее понимание Создателя-Творца.

— Ничего я от тебя не хочу, — донеслось ко мне сквозь шум в ушах. Словно эховые радиоволны далекой станции пробились через эфир на динамик приемника. — Я прочитал тебя. Твою повесть и ТВОЮ ЖИЗНЬ. Ты выдохся. И не только как писатель. Ты уже ничего не сможешь ни придумать в своей повести, ни объяснить, что же происходит с самим тобой в реальном мире. Ты перестал быть Кудесником, ибо ему на роду написано всю свою жизнь целиком и без остатка сжигать в творчестве. А ты не смог. Поэтому ты сейчас и не можешь понять, откуда, почему и зачем появился в твоем мире Центр по делам беженцев, хотя был близок к разгадке, когда писал о слиянии Светлой и Темной сторон Волшебной Страны. Но тогда ты еще мог творить… Теперь же ты очутился в моей шкуре и будешь поступать не так, как хочешь, а так, как за тебя решат. Прощай.

Летописец встал.

— Это тебе, — сказал он, положил что-то поверх моей рукописи и ушел.

Как и куда — я не понял. Не было сил посмотреть вслед. Но звука захлопываемой входной двери не услышал.

Я сидел, тупо уставившись на его подарок. Это была мертвая бабочка с обтрепанными полупрозрачными крыльями. Но как ни старался рассмотреть ее тельце, у меня ничего не получалось. Что-то случилось с глазами. Не фокусировалась в них бабочка, расплывалась смутным пятном, словно у меня вдруг спонтанно проявилась дальнозоркость. И в то же время текст своей рукописи я видел отчетливо.

А затем все исчезло. Булавочные проколы в панцире апатии, сквозь которые сознание на минимально возможном пределе еще как-то пыталось контактировать с окружающим миром через тело, затянулись, и я впал в небытие. Очевидно, мои персонажи должны испытывать нечто подобное, когда в повествовании между главами появляется временной промежуток.

Впервые с того времени, как Урод выгнал его из дома, Жилбыл подошел к терему. Казалось, прошло столетие, и терем приобрел вид древней, заброшенной избы. Ставни сорваны, окна выбиты, резные наличники покоробились, дощатая крыша зияла прорехами, стены почернели, местами их покрывала зеленая плесень.

Твердой поступью хозяина Летописец ступил на крыльцо и вошел в сени. Словно крысы зашебаршились по углам — с такой прытью мальцы разбежались из-под ног. Жилбыл поднялся по скрипучей лестнице в светлицу и остановился на пороге.

Со времени его последнего посещения здесь ничего не изменилось. В печи полыхал огонь, в котле бурлил крутой кипяток, а на стуле в той же позе, водрузив скрюченные ноги на стол, восседал Урод. Только удушливого смрада стало больше, несмотря на выбитые окна и гуляющий по светлице сквозняк.

— Пришел-таки, — удовлетворенно зарокотал Урод. — Я тебе не Государыня и цацкаться с тобой не буду. Да и голоден я. — Бельма его глаз пыхнули огнем, и он гаркнул: — А ну, полезай в котел!

Жилбыл шагнул вперед, протянул к Уроду руку, но на мгновение замешкался. Голого и лысого Урода, ухватить, чтобы выбросить в окно, было не за что.

Урод воспользовался замешательством Летописца, раздул щеки, напыжился и что было силы дунул-плюнул на Жилбыла. Но ничего ровным счетом не произошло. Кончилась магия Кудесника, и даже плевок не попал на хламиду Летописца.

Брезгливо поморщившись, Жилбыл смял в ладони хрящеватые уши Урода и рывком вздернул его в воздух, как зайца. На удивление, в массивном с виду Уроде весу не было никакого.

Урод дико заверещал, дрыгая ногами и руками.

— Не ори, — спокойно сказал Летописец. — Здесь мой дом.

Урод умолк и безвольно повис в руке Жилбыла.

— Пожалей, мил человек, не губи, — внезапно писклявым голосом взмолился он. — Я для тебя что хош сделаю. Хош, терем твой восстановлю?

Сами собой возникли рамы с целыми стеклами, окна задернулись белоснежными занавесками, расшитыми красными петухами, с пола исчезли грязь, пыль, щепа, а на укрывшемся холщовой скатертью столе возник расписной горшок с исходящей паром березовой кашей.

— Ничего мне от тебя не надо, — покачал головой Летописец. Горшок с кашей исчез, в разбитые окна ворвался ветер. — Кроме одного: сгинь!

И Упырь исчез из его руки, будто его и не было.

Жилбыл обвел взглядом загаженную светлицу, вздохнул и принялся за уборку. Все теперь предстояло делать самому, ни на кого не надеясь, но и ни от кого не завися.

Три дня потратил Летописец на уборку и ремонт терема. Строгал, пилил, прибивал, выносил мусор, мыл, скоблил. Никогда до этого он не держал в руках никакого инструмента, кроме пера, и не все у него получалось. Он натрудил кровавые мозоли, но, несмотря ни на что, был доволен.

Когда на второй день Жилбыл перекрывал крышу, к нему на стропила взобрался малец Друзяка. Грязный, небритый, в замызганной рубахе и стоптанных сапогах, он долго стоял на коньке крыши и наблюдал, как Летописец неумело подгоняет доски, а затем прибивает их деревянными гвоздями. Потом Друзяка стащил с себя шапку, униженно помял в руках и робко предложил:

— Может, тебе помочь?

Ничего не ответил ему Летописец. Даже не посмотрел в его сторону.

Друзяка постоял еще немного, переминаясь с ноги на ногу, а затем, так и не надев шапки, спустился с крыши.

Но после этого Жилбыл заметил, что лестница в светлицу перестала скрипеть, кто-то подправил неумело сбитое им крыльцо, выскоблил до желтого блеска стол и лавки, законопатил щели в окнах. И снова ничего не сказал Летописец. Не поблагодарил, но и не выругал мальцов. Ничьей помощи он принимать не собирался, однако терем был не только его домом, а и домом мальцов, и жить нужно было в согласии.

Утром четвертого дня Жилбыл пошел на холм Государыни. Спокойной размеренной поступью он шагал по лестнице и знал, что теперь для него ее бесконечность кончилась. Он дойдет до вершины без напряжения и усталости. И еще знал, что не встретится там с Государыней. Не только там, на вершине, но и вообще нигде и никогда. Ибо теперь он сам стал Государем — хозяином собственной жизни — и больше не позволит никому ни помыкать собой, ни управлять.

И все же на середине лестницы у беседки он запнулся. Здесь в прошлой своей жизни он провел лучшие свои дни. Грусть по безвозвратно ушедшему счастливому времени уколола сердце, он остановился и долго смотрел на беседку. А затем вошел.

Пыль и запустение встретили его. Летописец смахнул со стула осколки Волшебной Линзы и сел. Вспомнилось, каким лучезарным и прекрасным видел он мир в Линзе. С каким упоением он описывал его, отмечая мельчайшие подробности. А затем вспомнил жужинью Тенку — бесхитростное и бескорыстное существо, беззаветно любившее его. И стало ему горько и грустно, и боль утраты сдавила сердце.

Сзади послышался шорох раздвигаемых корней, на пол беседки посыпались комья земли, и к столу, выбравшись из норы, грузно топая, подошел Лет. Он вытер стол, положил кипу листов, поставил чернильницу и воткнул в нее перо. Все это он делал молча, но на насупленном лице явственно проступало недовольство долгим отсутствием Летописца.

— Я не буду писать, — сказал Жилбыл.

— Что?! — начальственным тоном гаркнул Лет, и глаза его налились кровавым светом.

— Я сказал, что никогда больше не буду писать Летопись, — спокойно повторил Жилбыл.

Лет грозно ощетинился, напыжился, готовясь взорваться яростным криком… Но внезапно моргнул, тело его вдруг съежилось, а когда веки поднялись, то Жилбыл увидел перед собой глаза прежнего Лета — желтые, добрые и грустные.

— Никогда? — потерянно переспросил он.

— Никогда.

Лет шмыгнул носом, глаза заблестели от навернувшихся слез. Он отвернулся, неуверенной походкой отошел к краю беседки, и тут плечи у него затряслись.

— Никому… — сквозь всхлипывания донеслось до Летописца. — Никому я не нужен…

Очерствевшее после смерти Тенки сердце Жилбыла, не простившего ни Кудесника, ни Государыню, ни мальцов, неожиданно дрогнуло. И тогда он понял, чем будет заниматься всю оставшуюся жизнь.

— Я никогда не буду писать Летопись, — сказал он в спину Лета. — А писать буду. Но не здесь.

Лет замер. Затем неуверенно обернулся.

— Правда?

— Правда.

— А где ты будешь писать?

— У себя в тереме.

— Тебе… принести бумагу и чернила?

— Если тебе не трудно.

— Я сейчас… сейчас… — засуетился Лет, дрожащими от нетерпения руконогами собирая со стола письменные принадлежности. — Идем!

Жилбыл покачал головой.

— Иди сам. Я приду позже. Мне нужно подняться на холм.

— А ты… — Глаза Лета вдруг подернулись недоверчивой поволокой. — Не обманываешь меня?

Жилбыл только улыбнулся. И тогда окрыленный Лет, зажав в трех руконогах бумагу, чернильницу и перо, стремглав выскочил из беседки и шаром покатился вниз по ступеням.

— Я буду жда-ать! — удаляющимся эхом донеслось до Летописца.

Жилбыл встал со стула и зашагал по лестнице вверх.

Вынырнул я в реальность поздним вечером. Я стоял в кленовом сквере у здания Центра по делам беженцев и смотрел на его светящиеся окна. Надо же, сегодня вечером в целях экономии для всего города отключили электроэнергию, а эта двенадцатиэтажка иллюминировала новогодней елкой!

Что делал дома после ухода Летописца, я не помнил. И как добрался сюда — тоже. Раньше «выпадение из реальности» со мной происходило лишь во время творческих мук, и вот сейчас, впервые, это случилось не за письменным столом. Кажется, в медицине это называется первыми признаками старческого маразма.

Я опять провел параллель между собой и своими персонажами. Аналогия налицо. Так и хотелось поверить в существование бога, который сидит где-то там, на облачке, и скрупулезно выписывает историю человечества. Судя по алогичности поведения рода людского, писатель из него был никудышный.

Здесь я снова слукавил. Человеку свойственно оценивать окружающий мир сквозь призму личных знаний и увлечений. Вот и я попытался проанализировать свое «выпадание из реальности» с точки зрения профессионального писателя. Точно также один мой знакомый физик выводил знак равенства между внутриядерными процессами и сексуальным актом.

В руке у меня был полиэтиленовый пакет, я открыл его и посмотрел, что там находится. Белый лабораторный халат. Действительно, все, что происходило сегодня со мной, напоминало временной промежуток между главами. Как и когда я прихватил с собой халат, я не помнил, но вот зачем — знал. И знал, зачем здесь нахожусь. Как и любой пишущий, будь то графоман или настоящий писатель, я всю свою жизнь работал «на-после-смерти». Авось, хоть тогда оценят. Теперь же мне предстояло совершить нечто и в жизни. Все мы, пишущие, на словах интеллектуалы и супермены — не напрасно читатели отождествляют героев с автором, особенно, если произведение написано от первого лица. На самом деле автор пытается оживить хотя бы на бумаге свои грезы: кем он хотел быть, но кем ему никогда не стать. Сейчас же мне предстояло сделать нечто противоположное: стать суперменом не на бумаге, а в жизни.

Я глубоко вздохнул и зашагал к «черному» входу в здание Центра по делам беженцев.

Дверь, естественно, оказалась запертой. Будь я Шварценнегером, выбил бы ее пинком ноги или залпом из базуки. Но чего не дано, того не дано — мой вчерашний ночной «подвиг» был из разряда счастливых случаев с вероятностью единицы в шестом знаке после запятой.

Доставая из кармана карточку Татьяны, я заметил, что у меня дрожат руки. Тоже мне, супермен! Если моя догадка неверна, то придется возвращаться домой несолоно хлебавши. Я сунул карточку в дверную щель и провел сверху вниз — видел, как это делается в американских фильмах. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась.

Предательски заныло сердце. Подсознательно хотелось, чтобы замок не сработал, и я вернулся домой. Но что я тогда буду делать со своей совестью?

И я шагнул в дверь.

Попал я в небольшой хорошо освещенный зал, уставленный рядами белых металлических шкафов. Похоже на раздевалку, где сейчас, к моему счастью, никого не было. На дверцах большинства шкафов были наклеены таблички с непонятными письменами, как на карточке Татьяны. В дверцах же редких шкафов без табличек торчали ключи.

«Надо понимать, что эти шкафы свободны, — сообразил я. — Вот и хорошо. Не напяливать же халат поверх куртки».

Открыв один из шкафов, я увидел в нем белоснежный халат, докторскую шапочку и такие же белые бахилы. Знал бы заранее, не тащил с собой лабораторный халат, отнюдь не первой свежести, к тому же местами словно молью побитый — прожженный кислотами. Я снял куртку, повесил ее в шкаф, надел халат (естественно, не свой), напялил на голову шапочку и глянул на себя в зеркало на внутренней стороне дверцы. Нормально, хотя с видом работника Центра не совсем вязалась борода — хорошо еще, что подстриг ее два дня назад. Будь она как у Летописца — рыжая, да лопатой, — никто бы здесь не принял меня за своего. А так, может, и сойдет.

В некоторое смущение меня ввели бахилы. Я в нерешительности застыл над ними, пытаясь припомнить, были ли они на обуви персонала Центра. На Елене, когда она надела халат, бахил точно не было, ног же «регистраторши» за стойкой в вестибюле я не видел. А вот были ли они на тех двоих, что заламывали мне руки? Вроде бы тоже нет… Зато они точно были на парне, толкавшем тележку со штабелем прозрачных коробочек с прыгающими оранжевыми мячиками. Помню, я тогда сильно этому удивился.

«Была не была!» — решил я. Да и рассусоливать здесь особо не стоило — не ровен час, кто-нибудь войдет. Переложив карточку Татьяны в нагрудный карман халата, я нагнулся, чтобы затянуть завязки на бахилах, и карточка, выскользнув из кармана, ударилась уголком о паркетный пол и отлетела от меня метра на три.

И в тот же момент погас свет. Я так и застыл в согбенном состоянии. Вот так номер! Сейчас меня возьмут, как говорится, тепленьким…

Но вокруг было тихо. Я выпрямился и весь обратился в слух. Тишина была, что называется, мертвой. А потом я вдруг почувствовал, что воздух здесь сырой и холодный, и это показалось мне весьма странным — когда вошел с улицы, в помещении было тепло и сухо. Машинально, по давно забытой привычке, пошарил по карманам и неожиданно в джинсах обнаружил коробок спичек. Повезло, что в последний раз надевал джинсы, когда еще курил…

Старые спички не хотели зажигаться, и только третья или четвертая, прошипев, все-таки вспыхнула. Я оглянулся вокруг и обомлел. Очутился я совсем в другой комнате — ни одного шкафа, мало того, здесь явно велись строительные работы: неоштукатуренные стены горбатились неровной кладкой красного кирпича, а пол был усеян щепками, кусками ржавой арматуры и бетона. Точно как в компьютерной игре: герой идет себе спокойненько по роскошному залу дворца и вдруг — бряк! — проваливается в мрачное подземелье. Спичка догорела, обожгла пальцы, и я, чертыхнувшись, зажег новую. Теперь я разглядел, что на месте входной двери зияет пустой проем.

Значит, наваждение кончилось. Я понял, что стою в цоколе «недостроя века» нашего города. Наверное, в самом деле стоило обратиться к психиатру: то мне мерещится суперсовременное здание Центра по делам беженцев, внутри оказывающееся то ли больницей, то ли ядерной лабораторией, то меня на дому посещает собственный персонаж… Глядишь, скоро и инопланетяне пожалуют. Может, и приезд Татьяны из того же ряда?

Я зажег следующую спичку и, освещая пол, чтобы не спотыкаться об обломки кирпичей и куски окаменевшего раствора, двинулся к выходу. И тут увидел под ногами небольшой красный прямоугольник с золотым тиснением букв.

В этот раз спичка обожгла пальцы основательно. Я замахал рукой, затем схватился за мочку уха. Ну-ну. Сумасшествие продолжается. Больше не зажигая спичек, я присел и пошарил руками по полу перед собой. Но лишь только пальцы коснулись карточки, как вспыхнул свет, и я вновь очутился в раздевалке с рядами белых металлических шкафов.

Что ж, игру принимаю. Сходить с ума — так на полную катушку. Кто там сейчас управляет мною на компьютере?

Спокойная уверенность заполнила душу. А что мне, собственно, терять в этом мире, кроме рассудка? Пора трезво оценить свою жизнь и свое творчество: и то и другое практически в прошлом. Единственное, за что я еще цеплялся — это память о Татьяне. Не знаю, насколько реальным был ее приезд ко мне спустя двадцать пять лет, но я сделаю все, чтобы ее найти. Даже в этом ирреальном мире.

Я завязал тесемки бахил, сунул в карман карточку и, найдя следующую дверь, вышел в коридор Центра по делам беженцев.

Ожидая попасть в пустой, бесконечный, белый коридор, я был немного удивлен. Коридор на самом деле оказался белым и длинным, но люди здесь были. Все, как и я, в халатах, шапочках, некоторые в бахилах. Они входили в одни двери, выходили из других, бросали друг другу реплики, на ходу рассматривали какие-то диаграммы на бумажных рулонах… Одним словом, здесь царила нормальная деловая обстановка то ли больницы, то ли научного учреждения. Если бы только не поздний вечер.

На меня никто не обращал внимания, и я, оправившись от изумления, пошел по коридору уверенным деловым шагом, подражая сотрудникам Центра. Будто знал, куда идти и что делать. По пути я мельком заглядывал в стеклянные двери и видел, что почти в каждой комнате находится кровать с лежащим на ней человеком, опутанном проводами и трубками, ведущим к разнообразным приборам и датчикам. Все было как в американском медицинском центре высшего класса: палата на одного человека, обилие медицинской аппаратуры… Но у нас-то, при нашей нищете — откуда?!..

Дойдя до конца коридора, я обнаружил шахту лифта и рядом с ней лестничный марш. Не став рисковать — судя по тому, что видел вчера, лифт управлялся не из кабины, а с пульта «регистраторши», — я поднялся по лестнице на второй этаж и прошелся по его коридору. Здесь были такие же палаты, как и на первом этаже. На третьем этаже, поняв бесполезность праздного хождения, я уже более внимательно вглядывался в лица лежащих пациентов и персонала, пытаясь найти Татьяну, но ее среди них не было.

На четвертом этаже я чуть было нос к носу не столкнулся с Еленой. Она выскочила из лифта — вся какая-то возбужденная, не в себе — и, вихрем промчавшись по коридору, влетела в одну из комнат, сильно хлопнув дверью. Настолько сильно, что дверь снова приоткрылась.

Вовремя посторонившись, чтобы не столкнуться, я спокойным шагом последовал за Еленой и, обнаружив у стены каталку, стал у нее, делая вид, что поправляю простыню. А сам краем глаза заглянул в комнату.

Впервые я увидел не палату, а кабинет. За столом, вполоборота ко мне, сидел пожилой мужчина с непроницаемым лицом, естественно, в халате и шапочке, сбоку, на подоконнике, пристроился еще один врач помоложе, который с кислой миной смотрел на Елену, сидевшую напротив пожилого, что-то возбужденно ему доказывая.

— Как вы можете… — срывающимся голосом лепетала Елена. — Вы же обещали… В моем контракте записано, что оболочку матери вы предоставите мне… Я ее только что встретила, поздоровалась… А она… Смотрит на меня стеклянными глазами… Не она… Вы отдали оболочку другому…

— Успокойтесь, — сказал пожилой, и молодой при этом поморщился. — Да, такой пункт есть в вашем контракте. Но там не сказано, что оболочка Татьяны Рудчук будет предоставлена только вам и исключительно вам. Это во-первых. А во-вторых, учитывая сложившиеся обстоятельства с вашим знакомым, у которого вы остановились, вам сейчас лучше не появляться в городе.

— Но… Но я съехала с его квартиры! — почти истерично выпалила Елена.

— Кстати, хорошо, что вы зашли, — продолжил пожилой, будто не услышал ее реплики. Он открыл ящик стола, достал лист бумаги и желтую карточку. — Вам выдается новый пропуск. Распишитесь.

Елена размашисто расписалась.

— А старый сдайте.

Машинально Елена отдала старую карточку и взяла новую.

— И что мне это дает? — вдруг недоверчиво спросила она.

Ее собеседник спрятал старый пропуск в стол и сказал:

— По новому пропуску вы не сможете выйти из здания Центра.

— Что?.. — возмущенно задохнулась Елена. — Да вы что здесь… Меня… Арестовали?!..

— Зачем столько эмоций, — мягко проговорил пожилой. — Это для вашего же блага.

— Да я… Да я… — начала вставать Елена, но тут сидевший на подоконнике врач стремглав подскочил к ней сзади и приложил к затылку какой-то черный диск. Елена обмякла и упала лицом на стол.

Меня будто парализовало. Бешено заколотилось сердце, тело сковал столбняк. Убили?! Я не мог сделать ни одного движения, а только стоял и во все глаза смотрел на сидящее на стуле тело Елены, лицом на столе с раскинутыми по столешнице руками.

— Зачем? — недоуменно спросил пожилой.

— Тебе что, еще одного трупа девицы, выбросившейся из окна заброшенной стройки захотелось? — ядовито отрезал молодой.

Волосы на голове у меня зашевелились. Полгода назад местная пресса дала информацию о трупе девушки, которая то ли выбросилась, то ли была выброшена предположительно с седьмого-восьмого этажа «стройки века». Следственные органы просили помощи у населения в определении личности девушки. Ну и, естественно, расследование результатов не дало.

— На сколько ты ее? — равнодушно спросил пожилой «врач».

— На пятнадцать минут.

У меня отлегло от сердца. Кажется, жива…

— И что ты предлагаешь?

— Как всегда.

Пожилой достал из стола карточку Елены, посмотрел.

— Но у нее третий класс!

— Мог бы и не смотреть, — желчно хмыкнул молодой. — И так по телесам видно. Ничего, оболочку пока подключим к искусственному питанию, а сознание модифицируем на досуге. А через недельку восстановим в прежнем виде — вряд ли на третий класс кто позарится — и определим в подсобный персонал.

— Хорошо, — согласился пожилой. — Зови санитара.

Молодой «врач» выглянул в коридор, увидел меня и кивнул.

— Как раз кстати. Завози каталку.

Как сомнамбула я ввез каталку в кабинет и помог уложить на нее тело Елены. Тело было мягким, податливым, и я, подхватывая его под мышки, почувствовал биение сердца. Жива…

В сопровождении обоих «врачей» я доставил Елену в зал, напоминающий операционную, и перенес тело на стол. Сердце опять тревожно забилось, и я стал украдкой оглядываться по сторонам, в поисках чего-нибудь потяжелей. Ничего подходящего не увидел, кроме уложенного на тележку штабеля уже знакомых мне прозрачных коробочек со светящимися, подрагивающими шариками. В крайнем случае сойдет и это — пусть только кто-то из вас возьмет в руки скальпель!

Но никаких хирургических инструментов они в руки не взяли. Молодой «врач» подтянул висевшую на кронштейне над столом хромированную полусферу к самому лицу Елены и нажал на ней красную клавишу. Призрачный фиолетовый свет залил лицо Елены, она глубоко, вымученно вздохнула и задышала ровно и спокойно. Призрачный свет погас, в полусфере что-то щелкнуло, открылось прямоугольное окошко, и оттуда выдвинулся прозрачный коробок с оранжевым, дрожащим мячиком-шариком.

Пожилой взял коробок, посмотрел на еле заметную тарабарскую надпись на его грани, кивнул и поставил коробок в штабель.

— Комплект, — сказал он и обернулся ко мне. — Отвезете его, затем вернетесь и доставите оболочку в сто шестнадцатую палату.

— Куда отвести? — спросил я и понял, что сморозил глупость. Думать нужно, прежде чем открывать рот!

Пожилой «врач» недоуменно воззрился на меня, но тут же спохватился.

— Ах, да… Надо бы вообще на одиннадцатый, но там сейчас занято… Доставьте в долгосрочное хранилище, потом разберемся.

С трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, я неспешно выкатил тележку в коридор, подвез ее к лифту, вызвал кабину. Ах, Елена, Елена, мать продала… Дверь лифта закрылась за мной, и здесь я к своему ужасу обнаружил, что кнопок в кабине нет. Мысли лихорадочно заметались, и я, скорее интуитивно, подсознанием вспомнив, как пользовался вчера лифтом «медбрат», толкавший такую же тележку, громко сказал:

— В хранилище. На двенадцатый.

Кабина послушно поползла вверх.

Кажется, я начинал кое-что понимать. Голова заработала на удивление четко и ясно. Нет, на вопрос: кто и почему создал в нашем городе этот странный Центр по делам беженцев — я ответить не мог. Слишком скудны исходные данные. Но вот чем в Центре занимались — мне стало ясно. Только дураку после услышанного и увиденного мною будет непонятно, что такое оболочка, и что находится в маленьких прозрачных контейнерах. По-научному говоря, в Центре производили изолирование сознания от тела. Верующий бы сказал: извлечение души… При этом работали исключительно с беженцами — кто будет искать незнакомого человека в чужом городе? Как использовались тела, я более-менее представлял — встретил сегодня утром не Татьяну, а лишь ее оболочку с чужим сознанием. А вот что делают с изолированным сознанием, мне станет окончательно ясно с минуты на минуту, хотя невеселые догадки в этом направлении были. Хранилище. Все по аналогии с нашей страной. Тела государству нужны, чтобы посылать их на гражданские войны. А твой интеллект никого не интересует. Хоть закопай его, хоть выброси.

Кабина лифта остановилась, двери открылись, и я вкатил тележку в огромный зал, уставленный ровными рядами стеллажей до потолка, на полках которых пылились десятки, сотни, тысячи экранированных людских душ, никому не нужных. Святая святых для нормального человека и долговременное хранилище, а точнее, свалка отбросов для основателей Центра. И где-то среди этого сонма подрагивающих, светящихся, замкнутых в контейнеры людских индивидуальных вселенных находилась и душа Татьяны…

Я оставил тележку у лифта, подошел к ближайшему стеллажу, взял один контейнер, посмотрел на надпись. Непонятные значки напоминали надпись на карточке Татьяны. Я достал карточку и сравнил. Похоже, очень похоже, но не то. Взял следующий контейнер и опять сравнил — не то.

Меня охватило лихорадочное возбуждение. Бросился к следующему стеллажу — не то; к следующему — не то, не то, не то!!!

Минут через пятнадцать пришло отрезвление. Так я могу искать целые месяцы, если не годы. Требовался какой-то порядок. Я задумался. Душу у Татьяны «отняли», надо понимать, вчера. Значит, скорее всего, она находится где-то возле входа — уж слишком много пыли на дальних стеллажах. Я вернулся к лифту и подошел к самому крайнему, полупустому стеллажу. Теперь я не стал брать в руки прозрачные контейнеры, а просто поднес к ним карточку и стал сравнивать надписи по порядку. И вдруг краем глаза заметил, как на соседней полке один из оранжевых сгустков подпрыгнул, завибрировал, и засветился ярче остальных.

Я протянул дрожащую руку, осторожно взял этот контейнер и поднес его к карточке. Оранжевый сгусток неподвижно завис посередине контейнера и засветился ровным сильным светом. Тарабарская надпись на контейнере полностью совпала с такой же на карточке.

Здравствуй, Татьяна…

Сколько времени я провел так, в горестном созерцании души любимого человека, не помню. Впал в транс. Вывело меня из сомнамбулического состояния шипение открывающихся дверей лифта. Кто-то поднялся в хранилище вслед за мной.

Всполошенным зайцем метнулся я в глубь зала, пытаясь спрятаться за стеллажами и в то же время понимая, что их ровные ряды — убежище ненадежное. Но, добежав до стены, я увидел балконную дверь. Не раздумывая, открыл ее, выскользнул на балкон и, притворив за собой дверь, оставил небольшую щель. Прижав контейнер к сердцу, совсем как Летописец мертвое тельце жужиньи, я прильнул ухом к щели.

— Я тебе говорю, он только что был здесь! — бубнил чей-то голос. — Вот и тележка с капсулами стоит.

«Значит не контейнер, как я его окрестил, а капсула, — совсем некстати рефлекторно вывел я аналитическое заключение. — Ну правильно, капсулирование сознания более точное определение…»

— А почему он тогда не разложил капсулы? — возражал другой голос.

— Да потому, что не наш он. Не наш, я тебе говорю! Я потом подумал — откуда у нашего борода? Ищи!

Некоторое время в зале слышались только шаги.

— Да нет его здесь, — наконец сказал второй голос.

— Сам вижу, — буркнул первый. — А ты на балконе смотрел?

Сердце мое упало.

— Нет.

— Проверь!

«Что делать? Что делать?! — лихорадочно пульсировало в голове. — Это конец. Счастливого случая, как вчера, не предвидится…» Машинально глянув на зажатую в руке капсулу, я увидел карточку Татьяны. Вот, что делать! — и со всего размаху швырнул карточку с балкона.

Я еще успел увидеть, как она, мельтеша в воздухе, подобно бабочке, пролетела мимо освещенного окна нижнего этажа, и тут же все погрузилось в темень. Откуда-то налетел ледяной шквальный ветер, сыпанул в лицо моросью и сорвал с головы докторскую шапочку. Инстинктивно я схватился за перила, холодные и ржавые, и понял, что стою на последнем этаже заброшенной стройки в центре города.

Боясь, что вместе с карточкой и шапочкой сгинуло все, что принадлежало Центру по делам беженцев, я медленно перевел взгляд себе на грудь. В руке, мертвой хваткой прижатой к сердцу, билась, пульсировала, светилась и жила обнаженная душа самого дорогого мне человека. Там, внизу подо мной, раскинулся город, полностью обесточенный, укрытый мраком, а потому мертвый, наполненный лишь оболочками людей. Ничего живого, включая и меня, не было в городе, кроме этой лучащейся теплым светом души.

Я глянул с балкона вниз и ничего не увидел. Мрак. Беспредельный и беспросветный мрак бездны, зовущей к себе. И тогда я понял, что ничего в этом мире не сделал. Попытался написать одну светлую повесть и ту не довел до конца, потому что не знал, не мог даже представить, что будет делать Летописец на вершине холма, какими глазами будет смотреть на разоренную мною страну. Такими же, как я на свою?

Судорожно прижимая к сердцу все, что у меня осталось в жизни, я наклонился над перилами. Бездна манила.

Летописец ошибся, предполагая, что никогда больше не увидит Государыню. Но это была не его ошибка — последняя мысль Кудесника гаснущим огоньком трепыхнулась в Волшебной Стране и исчезла навсегда.

Государыня сидела на своем троне на вершине холма. Та, перед кем Летописец преклонялся, кого обожал, и та, которая наводила ужас, пред которой он унижался. Но пред ним сидела уже не грозная и прекрасная Государыня, а усталая, растерянная женщина, чья разноликость теперь не казалась диссонансом. Впервые Летописец без страха или восхищения посмотрел ей в глаза, и впервые она, а не он, отвела взгляд. Поняла Государыня, что стала никому не нужна в Волшебной Стане, а потому, так ничего и не сказав, медленно растаяла в воздухе. И ничто не откликнулось на ее исчезновение в душе Летописца.

Боги приходят и уходят, а люди остаются. Только так, а не наоборот.

Летописец повернулся и окинул взглядом Волшебную Страну, которую он когда-то считал родной, но оказавшуюся надуманной страной Кудесника. Он не испытывал тоски по былому, было лишь немного грустно, словно закончилось детство. Летописец знал, что именно это чувство он испытает, взобравшись на холм. Для этого он и шел на вершину, чтобы больше никогда сюда не подниматься. Все вокруг было чужим, и его прошлое тоже. С чем он и прощался без горести и уныния. Впереди его ждала с в о я жизнь и с в о я работа. Больше он никогда не будет писать по чужой указке. Он будет писать с в о е.

А начнет он так:

Вот уже два месяца, как я, вернувшись домой, занимался «ничегонеделанием».

Но напишет совсем по-иному.

Примечания

1

Overstag (гол.) — морская команда в парусном флоте. Крутой поворот судна против линии ветра с одного галса на другой практически на 180 градусов.

2

Человек человеку волк (лат.).

Content

Забирко Виталий Тени сна (сборник)

Виталий Забирко ТЕНИ СНА (сборник)

ВАРИАНТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ТЕНИ СНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЭПИЛОГ

ВЕЗДЕ ЧУЖОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЖИЛ-БЫЛ КУДЕСНИК

Примечания