Ирина Мельникова

Мой ласковый и нежный мент

Все происходящее в романе – полностью плод авторской фантазии, и потому совпадения с реальными событиями и людьми абсолютно случайны.

К северу от Саянской горной страны разлеглись на три стороны света, протянулись на десятки километров серые от дождей и промозглых ветров похолодевшие степи. Там все еще спокойно текут не скованные ледяным панцирем реки, а вершины гор за Вознесенском уже посеребрила зима.

Поредел опавший лес, открылись дальние дали, горы сделались пустынными, нерасчетливо открытыми для ветров и морозов. Только пихтовые и кедровые леса стоят по-прежнему сурово и строго, истинный бастион на пути вездесущих метелей и пронизывающего насквозь ветра. Снег припорошил сверху черно-зеленые конусы пихт и залихватски заломленные шапки великанов-кедров, улегся на ветках, но вниз не просыпался, лишь завалил опушки леса и сделал непроходимыми подступы к нему. В самой тайге стало темней, там по-прежнему лежала сухая хвоя, а в ней все еще шуршала и попискивала мелкая лесная живность.

Уже спустились с гор осторожные маралухи с подросшими оленятами, но на утренней заре они вновь уходили наверх, стараясь как можно ловчее укрыться от рыси, медведя и волка, и иногда захаживающего сюда с Алтая красавца снежного барса – ирбиса, – своих опасных соседей и врагов. Вместе с ними, держась особняком, совершали путешествие сверху вниз и обратно пугливые косули, изящные и быстроногие, получившие в наследство от предков по-девичьи смирный характер.

Застигнутые в горах обильным снегопадом или пургой маралы и косули ложились под защиту скал, густых кустов или в пихтарнике и долгими часами дремали, поджав ноги и полузакрыв крупные блестящие глаза. Только длинные чуткие уши их ни на минуту не переставали поворачиваться туда-сюда, прослушивая воздух и землю. Влажный черный нос ловил запахи леса и подрагивал, учуяв непонятное. Переждав ненастье, животные выбирались из своих укрытий и отправлялись по глубокому снегу в давно известном им направлении, высоко и грациозно поднимая ноги, или прыгали, обрушивая и приминая сугробы всей тяжестью тела.

Они знали, что человек не оставит их в беде. То в одном, то в другом ложке или на поляне поднимались стожки сена, лежали в кормушках березовые и ивовые веники, белела под навесами соль. И звери принимали людскую заботу как должное, как выплату процентов по тому долгосрочному кредиту, который те позаимствовали у природы, почти истребив в Саянах когда-то огромные стада маралов, косуль, гордых козерогов и диких северных оленей – сокжоев…

А день между тем тихо разгорался. Солнце хотя и поднялось над горизонтом, но спряталось за длинное белое облако, окрасив его в веселый розовый цвет…

Девушка еще затемно вышла из дома и уже несколько часов шла по тайге на лыжах, устала безмерно, но первый привал сделала, лишь пройдя самый сложный участок пути – огромные нагромождения камней на опушке пихтового леса. В двух километрах отсюда располагалась небольшая поляна, где на днях она с помощью своих учеников установила небольшой стожок для косуль и развесила на специальные вешала заготовленные с лета березовые веники. Вчера весь день шел обильный снег, и косули, а возможно, и ланки с оленятами должны прийти к кормушкам… Она посмотрела на часы, позволив себе еще пять минут отдыха. На душе ее было тихо и спокойно, как тих и спокоен был окружавший ее лес, застывшие в седоватой дымке горы за ее спиной и девственно чистые снега, тронутые редким звериным или птичьим следом…

Внезапно справа от нее хрустнула ветка, и на поляну красивым прыжком выскочил матерый марал. Девушка подавила в себе вздох восхищения: таких великолепных рогов, такой гордой осанки и благородной головы с ярко блестящими глазами она еще ни разу не видела. Олень находился в великолепной бойцовской форме, которую не остудили ни первые холода, ни ледяные метели.

Красавец фыркнул и, раззадоривая себя, ударил копытом, взбив невысокие снежные фонтанчики. Прислушался. И вдруг, закинув рога на спину и вытянув шею, смешно оттопырил губы, и дерзкое и вместе с тем тоскливое «бээ-уэ-эа-а!..» разнеслось далеко-далеко по горам – первобытный и дикий клич, будоражащий кровь, заставляющий учащенно биться сердце, древний как мир любовный призыв и одновременно вызов сопернику.

Марал снова прислушался, фыркнул и тут заметил наконец странную, неподвижную тень. Но не испугался, только скосил глаза и, грациозно переступая ногами, немного приблизился к ней. Может, он принял застывшую фигуру за противника, который никак не соберется с силами, чтобы ответить на честный вызов? Если это так, то держись, слабак!.. Олень стал обходить загадочное существо по кругу, а чтобы у того не осталось никаких сомнений насчет его истинных намерений, изредка опускал голову и поддавал снег рогами, так что тот летел во все стороны, а вместе с ним обломки веток и не успевшие опасть листья кашкары и карликовой березки. В довершение всего он то и дело принимался рыть снег копытом, а сам все шел и шел по кругу, пока налетевший ветер не кинул на него страшный запах человека и железа.

Секунда – нет, четверть секунды! – гигантский прыжок через кусты, скошенные в сторону смертельно испуганные глаза, треск ломающихся под тяжелым телом веток, грохот осыпающихся камней – и все стихло, исчезло, как видение…

Девушка печально усмехнулась. Вот как боится марал одного только запаха человеческого. Даже здесь, в заповеднике… Сколько все-таки зла принесли люди несчетным поколениям этих красивейших животных, если боязнь стала уже выверенным, запечатленным инстинктом!..

Она встала на лыжи, закинула карабин за спину и опять пошла-побежала по лесу, отмеряя последние сотни метров до кормушек. А вслед ей, отражаясь от скал и мрачной стены пихтарника, неслось торжественно-величавое «бээ-уэ-а-а-а… бэу-уээ-уа-а-а!..» измученного страстью марала. Он продолжал звать ланку. Он звал на бой соперников…

Глава 1

Подполковник милиции Денис Барсуков сидел, вытянув длинные ноги под столом, и усердно пытался изобразить на лице неподдельный интерес к пространным выступлениям многочисленных руководителей районного масштаба. Речь шла о подготовке хозяйств к зиме. Начальники разных рангов и уровней потрепаться любили и в тему, и особенно не по теме, поэтому вырваться раньше обеденного перерыва не получится. Барсуков посмотрел украдкой на часы, потом измерил на глазок количество желающих выступить и еще больше уверился в том, что обед – единственная возможность улизнуть с совещания и заняться своими непосредственными делами, количество которых, несмотря на ненормированный рабочий день, росло в геометрической прогрессии.

Определив лазейку, требовалось придумать причину, по которой ему надлежало смыться. И убедительно объяснить потом главе районной администрации Кубышкину Евгению Александровичу, что исчезновение начальника райотдела милиции подполковника Барсукова связано с выполнением какого-то очень важного задания, а отнюдь не по причине игнорирования им вопросов обеспечения крупнорогатого скота кормами, а сельчан – дровами и углем.

В кабинете было жарко, от сидевшего рядом редактора районной газеты Федюнина несло застарелым перегаром пшеничного самогона, который он тщетно пытался зажевать очередной горстью «Дирола». Но импортные ароматы оказались бессильны перед запахом сивухи. И хотя Федюнин старался дышать в сторону, потел и вздыхал он столь выразительно, что даже без сопоставления оперативных данных на основе только косвенных улик было ясно и понятно, кто еще, помимо подполковника Барсукова, лелеет тайную мечту исчезнуть со столь судьбоносного для района совещания.

Барсуков вновь взглянул на часы. До перерыва оставалось сорок минут, плюс как минимум еще пять минут уйдут на стягивание с трибуны очередного выступающего, не желающего считаться с достаточно громким и выразительным урчанием в желудках голодных коллег. Выходит, без малого час ему придется терпеть похмельные запахи справа и созерцать сытую физиономию своего визави – Игоря Ярославовича Надымова, бывшего председателя райпотребсоюза, а ныне удачливого предпринимателя, успевшего вовремя прибрать к рукам все торговые точки района. Надымов изредка ласково поглядывал на подполковника, а во время короткого перерыва вышел вслед за ним на крыльцо здания администрации подышать свежим воздухом и выкурить длинную заморскую сигаретку. Очень ему хотелось затеять разговор, вроде ни к чему не обязывающий, но способный помочь быстрому сближению. Совсем легкий разговор. Так себе, ни о чем. На затравку – совершенно невинная охотничья байка. Следом – безобидный анекдот. За ним – вздох по поводу скверной погоды и не менее скверных дорог. Мечтательное: «В баньку бы сейчас! А потом бы водочки холодненькой да под пельмени!» – и взгляд в сторону неулыбчивого начальника РОВД. Как реагирует? Понимает ли намек на возможность грядущих удовольствий в компании милого и приветливого Игоря Ярославовича?

Но подполковник на крыльце не задержался, а прямым ходом направился к желто-голубым «Жигулям», переговорил по рации с дежурным, дескать, все спокойно, начальство пока не тревожит, криминальная обстановка на десять утра существенных изменений не претерпела, правда, раскрыто по горячим следам утреннее преступление: кража козы Риголетты с подворья пенсионерки Симбирцевой.

Риголетту, известную своим вздорным нравом и противным голосом, по тембру напоминавшим голос самой Симбирцевой, видно, только в силу никудышного своего состояния – хронического похмельного синдрома – осмелился умыкнуть совсем разобидевшийся на постылую жизнь бывший кочегар районной котельной Васька Матвейчук. Более известный по кличке Пырей Ползучий, Васька был вечным обитателем изолятора временного содержания, местной свалки и огромной лужи аккурат под окнами главы администрации, которую светлые очи Евгения Александровича по какой-то причине не желали замечать все девять месяцев со дня его вступления в столь ответственную должность.

Риголетта, оказавшись вне привычных условий, и тем более привычного окружения, не стерпела подобного надругательства над собственной персоной. И сперва хорошенько поддала рогами под хлипкие коленки Пырея, а когда тот свалился на землю, весьма профессионально отдубасила его все теми же рогами и копытами. И при этом голосила так, что разбудила спящего мертвецким сном после празднования серебряной свадьбы участкового инспектора капитана Полосухина, который и взял с поличным и вора, и разбушевавшуюся не в меру козу. Отвесив обоим по крепкому милицейскому пинку, хмурый участковый сволок и козу, и протрезвевшего Матвейчука на подворье Симбирцевой, где похититель опять чуть было не схлопотал приличную оплеуху. Руку возмездия с зажатой в ней скалкой вовремя успел отвести от опухшей рожи Пырея сам Полосухин. Затем участковый весьма оперативно взял у разгневанной хозяйки заявление о краже, после этого записал показания очевидцев схватки козы с похитителем, скоренько оформил протоколом задержание и препроводил в ИВС злостного тунеядца, жулика и проходимца Пырея, тьфу! Как его? Матвейчука Василия Петровича. Тем самым повысив районный процент раскрываемости преступлений на одну десятую процента.

Перерыв закончился, и Игорь Ярославович, взгрустнув о чем-то своем, вероятно, светлом, но несостоявшемся, вернулся на прежнее, хорошо насиженное место. Следом появился подполковник с мелкими капельками воды от растаявшего снега на погонах, не слишком дружелюбно оглядел собравшихся и устроился рядом с еще более поскучневшим и осунувшимся от непомерного употребления «Дирола» Федюниным.

За окном продолжали тихо кружиться крупные, похожие на гусиный пух снежинки. Они ложились на окружавшие село рыжие сопки, на продрогшую землю, на серый, в цвет низкого неба асфальт, на плечи и головы редких прохожих, на крыши торговых киосков и автомобилей, скопившихся на стоянке перед зданием районной администрации, известного в народе больше как «Кактус». А прозвали его так, видно, в силу явной тропической внешности, которую придавала оному сооружению в самом центре села зеленая импортная краска. Призванная олицетворять свежие, как молодая листва, идеи и помыслы новой метлы района, это халтурное исчадие капиталистической промышленности в первый же месяц после ремонта пошло пузырями, покрылась сеточкой трещин, а в некоторых местах откровенно облезло, породив тем самым частушку, которую не преминула спеть на празднике урожая зловредная директриса районного очага культуры Антонина Веденеева:

Как в родном моем селе

Кактус вырос по весне.

Цветом он зелененький,

Словно доллар новенький.

Но осенний ветер дунул,

Кактус тут же захирел,

Весь морщинами покрылся,

Как коленка облысел…

Денис Барсуков вздохнул. Завтра на восемнадцать ноль-ноль у него назначена встреча с этой самой Веденеевой, которая командует единственной в республике народной дружиной и, как ни странно, весьма успешно со своим поручением справляется. Правда, за месяц пребывания в должности начальника РОВДа ему пришлось столкнуться с таким количеством нелепостей и несуразиц, что он почти не удивился, когда узнал, что во главе добровольных радетелей за мир и спокойствие в селе стоит молодая дама. И как отозвался о ней начальник милиции общественной безопасности Коля Кондратьев, особа довольно привлекательная, но настырная, упрямая и способная своими выходками довести до точки плавления даже бюст Петра Великого, установленный на месте памятника вождю мирового пролетариата. Засиженного голубями Ильича по настоянию все той же Тоньки снесли на усадьбу местного коммуниста Золотухина как раз на следующий день после прибытия Дениса Барсукова к месту своей новой службы.

Подполковник с головой погрузился в служебные дела, встревать в партийные баталии не собирался, поэтому известие о рокировке памятников пропустил мимо ушей, вызвав тем самым недовольство уборщицы тети Клавы, каждый вечер исправно разгоняющей пыль по углам его длинного и не очень уютного кабинета.

– Это что ж за безобразие получается, товарищ подполковник, сплошное самоуправство, а не демократия! – Тетя Клава деловито подоткнула подол, встала на колени и заглянула под тумбочку с телевизором, а потом повернула голову и снизу вверх осуждающе посмотрела на Барсукова. – Кто ж теперь, Денис Максимович, на эту площадь придет, чтоб свое недовольство выразить Евгению Санычу? Раньше Ильич так прямо ладошкой на его окна и показывал, дескать, вон он, вражина, возьми и врежь ему по сопатке, чтобы безобразиев не творил, а теперь что? Стоит эта голова с рачьими глазами да кошачьими усами, да так и пялится, так и пялится на тебя! Не по себе даже становится.

– Петр Алексеевич большим умельцем по разборкам с недовольными был. – Денис серьезно посмотрел на уборщицу, топтавшую ногой крупных рыжих тараканов, брызнувших из-под тумбочки в разные стороны. – Всех противников как тараканов давил, потому, вероятно, и в реформах преуспел.

– Реформы! – сплюнула тетя Клава прямо на казненных ею тараканов. – Сказала бы я пару ласковых про те реформы, так вы ж меня сей момент на пятнадцать суток отправите, улицы мести, а сами пылью по уши зарастете. Знаю я вас, мужиков, цветок и тот сроду не польете за субботу и воскресенье, только про энти реформы и горазды болтать! А земля в горшке – что твой камень. – Уборщица деловито потыкала пальцем в цветочный горшок и горестно вздохнула: – А что ж ей не сохнуть? Батареи так и жарят, так и жарят, значит, к весне опять угля в котельной не хватит, замерзать будем!..

Денис протянул руку и осторожно коснулся ладонью радиатора отопления. Права тетя Клава, ох права! Ладонь не терпит! Он посмотрел на тщедушного начальника коммунального хозяйства, который все совещание сидел, уткнувшись носом в ворот толстого, домашней вязки свитера, а во время своего двадцатиминутного отчета о готовности коммунальщиков к зиме больше сморкался и откашливался в носовой платок, и понял, что батареи будут жарить, похоже, еще с недельку, до полной ликвидации простуды и связанного с ней озноба у хлипкого коммунального начальства.

До обеденного перерыва оставалось уже совсем ничего, а подполковник так и не придумал убедительной причины, по какой ему надлежало в скорейшем времени исчезнуть с совещания. Он взглянул на Надымова, тот немедленно и мило улыбнулся ему, а Федюнин закряхтел, завозился на своем стуле, потом привстал и недовольно во весь голос произнес: «Господи! Духота какая! Неужто нельзя форточку открыть?»

Никто из присутствующих на совещании не успел отреагировать на реплику редактора должным образом, тем более открыть злополучную форточку, потому как из-за дверей кабинета донесся поначалу непонятный гвалт, затем более понятный грохот: кажется, кто-то отбросил в сторону стул. Но раздавшийся вслед за этим визгливый вскрик, а потом не менее громкий плаксивый речитатив любимой секретарши Кубышкина Верунчика подтвердил, что вместо стула, а вернее, вместе со стулом в сторону отлетела и сама Верунчик, стойко сдерживающая нахальных односельчан, извечно игнорирующих часы приема по личным вопросам и мешающих проводить совещания и заседания районного начальства. В довершение этого под дверями главы администрации послышался совсем уж непотребный шум и шипение, словно стая диких кошек принялась выяснять отношения.

В следующее мгновение двери распахнулись и на пороге появилась неизвестная Барсукову девица с короткой, почти как у самого подполковника милиции, стрижкой, раскрасневшимися щеками, яростно блестевшими глазами, одетая в распахнутый на груди, утепленный, военного образца бушлат с полуоторванным цигейковым воротником. В одной руке она держала песцовую ушанку, в другой – ножку от пострадавшего в схватке стула, а локтем пыталась отпихнуть секретаршу, ухватившуюся за нее мертвой хваткой бультерьера.

Верунчик силилась обойти девицу и перехватить инициативу, но та весьма успешно прижала ее бедром в пестрых камуфляжных брюках к дверному косяку и сердито приказала: «Верка, отвяжись!»

– Людмила! – ахнули одновременно директор заповедника Кочерян и глава администрации, а директор вскочил со своего стула и еще более растерянно добавил:

– Сейчас же покинь кабинет!

– Еще чего! Я сюда не для того пришла! – Девица резким движением сбросила с плеч бушлат, не глядя отправила за спину ушанку, следом последовала ножка стула. Верунчик только-только успела уклониться от летящих в ее сторону предметов одежды и остатков мебели, а неожиданная посетительница уже переступила порог, в два шага преодолела расстояние до Надымова и остановилась за его спиной.

Денис с удивлением отметил внезапную бледность, проступившую на пухлых щечках Игоря Ярославовича, и явный испуг в его всегда радостно распахнутых навстречу мирским соблазнам глазах. Но не успел он должным образом оценить это аномальное явление на весьма самоуверенной физиономии местного Рокфеллера, как девица ловко ухватила того левой рукой за галстук, а правой отвесила весьма звонкую и, несомненно, крепкую пощечину, потому что вздрогнула и качнулась, как от незначительного землетрясения, минеральная вода в пластиковых бутылках, а легкий шарфик, скрывающий полное отсутствие шеи у заведующей районными финансами Раисы Федоровны Олейниковой, нервно вспорхнул вверх и легким мотыльком опал на ее просторную грудь.

Верунчик и хозяйка шарфика испуганно вскрикнули. Все присутствующие загалдели, вскочили на ноги. Федюнин потянулся через стол и попытался удержать агрессивную девицу за руки, но та вырвалась и, ухватив Надымова за грудки, одарила редактора таким бешеным взглядом, что он невольно подался назад и чуть не сел мимо стула. С белоснежной сорочки Игоря Ярославовича в разные стороны брызнули пуговицы. Девица, захватив ее в кулак, приподняла свою жертву со стула, несколько раз сильно встряхнула и выкрикнула срывающимся от гнева голосом:

– Ах ты, мразь! Опять на косуль охотился? Дети их сеном подкармливают, от голода спасают, а ты на вездеходе, из карабина… – Она не договорила и вновь отвесила Надымову затрещину, теперь уже левой рукой по правому уху.

– Денис Максимович! Полковник! – Кубышкин, вероятно, от неожиданности повысил Дениса в звании, но тем не менее посмотрел на него крайне грозно. – Сейчас же прекратите это безобразие и удалите эту хулиганку из кабинета!

Худой и горбоносый Кочерян подскочил к девушке и попытался за локти оттащить ее от Надымова. Но она лишь разгневанно, словно скаковая лошадь на финише, раздула ноздри и прокричала с еще большей яростью:

– Отойди, Ашот! А то и тебе достанется! – Затем посмотрела с презрением на Надымова и с явным сожалением произнесла: – Скажи спасибо, тварь, что карабин дома оставила, а то не сносить бы тебе головы. – Она оттолкнула его от себя, брезгливо отряхнула руки и посмотрела на директора заповедника. – Как вы можете, Ашот Саркисович, сидеть за одним столом с этой гадиной? Ведь он со своими дружками не менее десятка косуль сегодня ночью положил. Сволочи! – Она посмотрела в сторону Надымова, торопливо поправляющего галстук и приводящего в порядок прическу. – Ничего, все равно я на этого подонка управу найду!

– Это я на тебя управу найду, Людочка! Допрыгалась, голубушка! Думаешь, все, что ты сейчас наговорила и натворила, тебе с рук сойдет? – процедил Надымов сквозь зубы, старательно отводя взгляд от девушки. – И за рукоприкладство ответишь, и за оскорбления, и за клевету… – Он посмотрел на продолжавшего молчать подполковника. – Сегодня я обязательно напишу заявление на ваше имя, Денис Максимович, а сейчас очень прошу задержать эту взбесившуюся особу, пока количество пострадавших ограничивается только мной и этой милой девочкой. – С прежней ласковой улыбкой он посмотрел в сторону Верунчика.

Но та вдруг неожиданно сердито сверкнула глазами и пробурчала:

– Вы себя защищайте, Игорь Ярославич, а за меня не беспокойтесь. С Людмилой мы и без вас разберемся. – И, подхватив вещи своей недавней противницы, секретарь покинула кабинет, хлопнув за собой дверью.

На мгновение в кабинете воцарилась тишина, все присутствующие вопросительно смотрели на начальника РОВД. Все, кроме самой возмутительницы спокойствия. Она ехидно усмехнулась и с вызовом оглядела подполковника с ног до головы:

– Прежде чем меня кто-то арестует, я все-таки успею разделаться с этой макакой! – Она выхватила из рук директора заповедника увесистую кожаную папку и занесла ее над ранней лысиной Игоря Ярославовича. Тот вздрогнул и прикрыл голову руками. Но удара не последовало. В последнее мгновение Барсуков успел схватить девушку за запястья, вырвать у нее из рук папку и отбросить ее в сторону. Девушка зашипела, как рассерженная кобра, попыталась вывернуться из милицейских объятий, а когда это не удалось, попробовала пнуть его по ноге. Подполковник вынужденно и неожиданно резко отклонился в сторону директора заповедника, тот, в свою очередь, подался назад, не удержался на ногах и упал на колени Раисе Федоровне лицом в декольте, прикрытое все тем же легким шелковым шарфиком.

Дама оглушительно взвизгнула, обозвала Кочеряна полуприличным словом, следом одновременно что-то выкрикнули Кубышкин и Надымов, но Денису было уже не до эмоций разгневанного начальства. Он был озабочен более серьезной проблемой: как вытолкать негодную девицу из кабинета. Отбивалась она отчаянно и, нужно признать, умело и так вывернула ему палец, что пришлось применить особый захват со спины, плотно прижать ее руки к телу и, слегка подпихивая коленом сзади, вывести вздорную нарушительницу из кабинета.

За дверями их встретила Верунчик и недружелюбно посмотрела на подполковника:

– Куда вы ее повели, Денис Максимович?

В этот момент девица сделала новую и почти удачную попытку освободиться от нежелательного захвата. Она внезапно присела и почти выскользнула из рук подполковника. В последнее мгновение Барсуков успел схватить ее за брючный ремень, но девица весьма ловко ударила его локтем в живот и, если бы Денис вовремя не среагировал и не напряг брюшные мышцы, вполне смогла бы отправить его в нокдаун.

После непродолжительной борьбы ему наконец удалось усадить девицу на диван. Она молча, с неприкрытой яростью смотрела на него и так же, как тогда в кабинете, в бешенстве раздувала крылья небольшого, аккуратно выточенного природой носа.

Верунчик подошла к задержанной, села рядом с ней и успокаивающе погладила по руке:

– Успокойся, Мила! – Она осуждающе посмотрела на подполковника, который сел за ее стол, открыл папку и достал лист чистой бумаги. – Протокол небось собираетесь писать?

– Собираюсь! – сухо сказал Барсуков, снял колпачок с авторучки и поднял глаза на девушку. – Потрудитесь сообщить свою фамилию, имя, отчество и род занятий.

Девушка устало махнула рукой:

– Отвяжитесь от меня! Ничего я вам не скажу, потому как знать вас не знаю и знать не хочу!

Денис строго посмотрел на нее:

– Не дерзите, гражданка! Я – начальник РОВД подполковник Барсуков и потому намерен вас задержать и проводить в отдел для выяснения обстоятельств хулиганства, которое имело место быть только что…

Девушка язвительно улыбнулась:

– Имело место быть… Вы по-человечески умеете выражаться, гражданин мент? Или только суконным языком протокола? – Она рассмеялась, слегка откинув голову назад, и опять повторила: – Имело место быть… Грамотей!

– Возможно, вы захотели усугубить ваше положение, гражданка, – спокойно произнес Барсуков, затем вернул бумагу в папку, застегнул ее на «молнию» и поднялся на ноги, – и потому решили намеренно оскорбить меня, обзывая ментом, но, к вашему сведению, именно так я себя и называю. – Он неожиданно и, возможно, излишне шумно перевел дыхание, но продолжал не менее строго: – И весьма горжусь, когда меня так называют другие. В особенности те, кого я исправно ловлю и отправляю в места не столь отдаленные.

– Ловят вошь в загашнике, – проворчала девица и протянула ему руки. – Надевайте наручники, господин мент, и пошли выяснять отношения, но учтите: дальнейшая жизнь вам сладкой не покажется! Уж это я вам обещаю!

– Во-первых, на дам наручники мы не надеваем, – учтиво произнес Барсуков и положил руку на девичье плечо. – Во-вторых, не забудьте одеться. ИВС не больница, и лечить ваши сопли там будет некому.

– В ИВС?! Это что ж, теперь так КПЗ называется? – Девица сбросила его руку со своего плеча и толкнула подполковника в грудь. – Отойди! От тебя ментурой за сто верст несет!

Денис неожиданно для себя сделал шаг назад и столкнулся взглядом с женскими глазами, смотревшими на него с таким презрением и ненавистью, что он, опять же крайне неожиданно для себя, смутился и впервые в своей практике не нашелся что ответить.

Верунчик с не меньшим негодованием смерила Барсукова взглядом, протянула девушке ее бушлат и ушанку и тихо сказала:

– Люда, не горячись! Сама знаешь, с милицией лучше не связываться! Да и против Надымова не попрешь, все у него давно куплено и перекуплено!

– Как ты можешь спокойно об этом говорить, Вера? – Девушка с неподдельной горечью посмотрела на нее. – Они же, сволочи, на джипах своих… с карабинами… И знают ведь, что не уйти косулям по глубокому снегу… Не убежать! – Она вновь опустилась на диван, уткнулась лицом в ушанку и всхлипнула. – Кормушки разнесли в щепки, сено, веники – все перемесили колесами… Да я их следы ни с чьими другими не спутаю… – Она подняла голову и гневно посмотрела на Дениса: – И только глубокоуважаемые господа менты изволят ничего не замечать, потому как все им по барабану…

– По барабану? – переспросил ошеломленно Денис. – По какому еще барабану?

– По африканскому! – постучала девушка ладонью себя по лбу. – По вашему деревянному тамтаму, господин милиционер! Потому что мыслите вы исключительно статьями Уголовного кодекса, а на то, что творится вокруг, вам глубоко плевать!

Барсуков скептически усмехнулся:

– А вам, выходит, не по тамтаму? Вы – активный борец с несправедливостью, но почему действуете незаконными методами? Или Уголовный кодекс для вас уже не указ?

– Только прекратите эту полицейскую дребедень! Меня от нее не просто тошнит, а скоро и вывернет наизнанку… – Людмила нахлобучила ушанку на голову, сердито буркнула: – Пошли, что ли? – и первой направилась к выходу.

Глава 2

– Садитесь в машину! – произнес в спину задержанной гражданке подполковник милиции Барсуков и открыл перед нею заднюю дверцу «Жигулей».

– Ах, какие предосторожности! – фыркнула девица и с вызовом посмотрела на Барсукова. – А почему бы вам лично не провести меня пешком через все село под усиленным конвоем, с автоматами и овчарками? Пусть все видят, что милиция не дремлет! И даже не боится ловить особо опасных преступников!

– Не тратьте свой яд понапрасну, гражданка! И садитесь в машину, пока я не превратился в особо опасного начальника милиции! – усмехнулся Денис. – По всему видно, не дают вам покоя лавры народной героини! Что ж, могу устроить по знакомству небольшой костерок на площади для новоявленной Жанны д'Арк! Но дрова и растопка за ваш счет! Увы, милицейский бюджет и так трещит по швам, а если проведем подобное мероприятие, окончательно вылетит в трубу!

Девица хмыкнула, окинула подполковника насмешливым взглядом и с почти елейной улыбкой на устах произнесла:

– Мерси боку за заботу, господин подполковник! И за счастье лицезреть легендарного Барса, кажется, так вас называют восторженные поклонницы? Видно, сам господь бог снизошел до нашей Тмутаракани и послал вас порядки наводить и преступников в каталажку определять! Ну что ж, желаю вам крепкого здоровья и успехов на столь благородном поприще, господин мент!

Барсуков только вздохнул в ответ – он терпеть не мог своего прозвища – и совсем уж собрался захлопнуть дверцу вслед за строптивой задержанной, которая наконец-то соизволила нырнуть в машину и устроиться в углу заднего сиденья. Но не тут-то было! Буквально в последнее мгновение девица с силой ударила ногой в дверцу, отчего подполковник, и так не слишком твердо державшийся в своих новых кожаных туфлях на покрытом тонким слоем льда асфальте, пушечным снарядом пролетел к крыльцу здания администрации и со всей тяжестью почти стокилограммового веса впечатался спиной в небольшой сугроб, скопившийся у подножия гипсовой урны.

Урна, крякнув от неожиданности, распалась на части. Над головой поверженного начальника РОВД взметнулся вихрь из конфетных фантиков и оберток от жвачки, и, приподнявшись на локтях, он увидел, как девица на всех парах мчится прочь от машины в компании двух лохматых подростков, по одежде которых совершенно не понять, мальчишки то или девчонки.

Барсуков встал на ноги, окинул грозным взглядом двух кумушек, притормозивших напротив и с неподдельным интересом наблюдавших за попытками подполковника побороть коварное притяжение земли и более основательно закрепиться на ее скользкой поверхности.

Причем молнии, которые метнули на них из-под сдвинутых на переносице бровей серые глаза милицейского начальства, не произвели на любопытных сельчанок совершенно никакого воздействия. Они лишь отступили на шаг от обочины и ехидно захихикали, подзывая жестами третью свою товарку, спешившую вдоль сельской улицы с детской коляской, полной пустых пивных бутылок. Но насладиться бесплатным зрелищем в полной мере им так и не удалось!

Из «Жигулей» выскочил верный водитель Барсукова Сережа, велел любопытным дамам закрыть варежки и следовать дальше давно выверенным курсом, что они незамедлительно и выполнили, узрев в руках сержанта милиции Коврова резиновую дубинку, или «демократизатор», которой он весьма многозначительно хлопнул себя пару раз по ладони.

– Что без толку на теток лаешься? – упрекнул Сергея начальник, когда, слегка прихрамывая, вернулся к служебному автомобилю и, прислонившись к капоту, достал из кармана кителя пачку сигарет. – А правонарушителя упустил!

– Да какой же она правонарушитель? – удивился водитель. – Это ж Людмила Алексеевна, она моего братишку в школе ботанике учит. Пестики, тычинки всякие…

Барсуков с неподдельным удивлением уставился на Сергея:

– Так эта хулиганка – учительница? Или ты мне голову морочишь?

Сергей пожал плечами и отвел взгляд в сторону.

– А какой мне резон вам голову морочить? Учительница – она и есть учительница, правда, не настоящая. В школе учителей не хватает, вот ее и попросили уроки биологии вести и, кажется, еще географии. А так она в заповеднике работает, по научной части. Замом у Ашота Саркисовича.

– Учительница? Зам по науке? – Барсуков озадаченно посмотрел на водителя и вдруг неожиданно для того расхохотался. – Ну и лихая дамочка эта твоя Людмила Алексеевна! И частенько она так по-хулигански себя ведет?

– Да нормальная она девка, Денис Максимович! Горячая больно, но без дела ни с кем ссориться не будет! А что, – он с явным интересом посмотрел на начальство, – Надымова она успела отлупить?

– А ты-то откуда знаешь? – опешил подполковник.

– Да не знаю я, а только предполагаю, – ответил уклончиво Сергей и смущенно отвел взгляд в сторону. – Я в машине сидел, вас дожидался. А Людмила подбежала, дверцу открыла – и ко мне: «Дай, – говорит, – на время свою дубинку, надо мне хорошенько одного стервеца отлупить!» Я, конечно, посмеялся, думал поначалу, что она шутит, а потом смотрю – она вся белая и от злости прямо невменяемая. «Стой, – кричу, – Людмила! Успокойся!» А она рукой махнула – и в администрацию. Ну, думаю, держись теперь, Надымов!

– Надымов? Так ты знаешь, по какой причине она его отлупила?

– Так эту причину с утра все село знает! Ругаются, плюются, а связываться в открытую боятся. Только вот одна Людмила и осмелилась ему репу почистить.

Барсуков хмуро посмотрел на Сергея, щелчком отправил окурок в сторону поверженной урны и скомандовал:

– Ладно, хватит об этом! Поехали в отдел!

Он сел рядом с водителем и сердито захлопнул за собой дверцу. Все село знает и плюется… Взбесившаяся учительница избивает местного богатея… События развиваются, как в дешевом романе, а он только по десятку бессвязных фраз может судить о том, что случилось нечто весьма незаурядное, возможно, криминальное, а он, начальник РОВД, даже не в курсе, что творится у него под носом.

– Поехали, – повторил он еще более недовольно, но тут заметил косой взгляд Сергея на свое плечо и чертыхнулся сквозь зубы: сержантской лычкой лег поперек погона вкладыш от жвачки, но не с невинной мордашкой Микки-Мауса, а с грудастой девицей в весьма откровенной позе. Водитель виновато улыбнулся, торопливо содрал с погона начальства наглую красотку, смахнул попутно с его рукава шелуху от семечек – явный результат столкновения с урной для мусора – и так же торопливо спросил:

– Может, проедем до пруда? Людмила ведь туда побежала. Не дай бог кому-нибудь голову оторвет!

– С чего ты взял? – опешил Барсуков. – Я думал, она убежала, потому что испугалась, что я и вправду ее задержу…

– Как же, испугается она! Она в прошлом году в одиночку шатуна завалила, а по весне двух «мичуринцев» с оружием задержала, – рассмеялся Сергей, – а дверью вас шарахнула из-за того, что Славку, брата своего, и Светку, девчонку его, в слезах увидела. На пруду в полынье лебедь-подранок живет. Они за ним присматривают, подкармливают. А тут, похоже, кто-то из местных бичей решил его на обед заполучить. Я толком ничего не понял, потому что вы в снег упали, Людмила ракетой из машины вылетела, Светка белугой ревет…

– Хорошо, поедем к пруду! – вздохнул подполковник. – Кажется, сегодня я только тем и буду заниматься, что защищать чужие физиономии от мордобития…

«Жигули» на предельно дозволенной скорости рванули через все село к старому пруду, на котором лет тридцать назад стояла колхозная мельница и где водилась пропасть карася, а в нынешние времена только пиявки да комары стали его постоянными обитателями. И лишь располневшие от избытка питания лягушки тревожили по весне его поверхность страстными прыжками в воду да зимой любители подводного лова баламутили густой и темный, как гуталин, ил в поисках мотыля – наживки для окуня и леща, которых в избытке было в ближайшем водохранилище.

Низкие берега пруда поросли боярышником и старыми ракитами, неряшливыми и растрепанными от постоянных ветров, имеющих паршивую склонность менять свое направление на данном участке местности чуть ли не ежечасно, отчего она и получила не совсем ласковое прозвище Лешачья Прялка.

К сожалению, они поспели лишь к заключительному акту трагедии. Бездыханный лебедь лежал на присыпанной снегом кочке. Перед ним на коленях стояла рыжеволосая девчонка и рыдала в голос, размазывая по щекам слезы вперемешку с грязью. Высокий парень с длинными светлыми, собранными в хвостик волосами стоял рядом с ней и угрюмо наблюдал за попытками Людмилы дотянуться длинной веткой до небритого субъекта в рваной телогрейке и грязных спортивных штанах, распластавшегося на животе на тонком, еще прозрачном льду по другую сторону от полыньи, в которой, вероятно, и плавал горемычный лебедь.

– Лежи спокойно, не шевелись! – крикнула наконец Людмила и, отбросив в сторону ветку, огляделась по сторонам, очевидно, в поисках более убедительного орудия то ли спасения, то ли наказания. Мужик, заметив милицию, заерзал брюхом по льду, выругался по матушке и попытался отползти подальше от полыньи по направлению к противоположному берегу. Лед тут же закряхтел и прямо на глазах стал прогибаться под тщедушным мужичьим телом.

– Кому сказала, не шевелись! – Людмила топнула сердито ногой и посмотрела на выскочивших из машины милиционеров. – Сергей, топор есть?

– Есть! – Сергей открыл багажник и вынул оттуда небольшой туристский топорик в брезентовом чехле. Людмила ловко поймала его за топорище и, не глядя на Дениса, ткнула топор ему в руки.

– Рубите слегу, да поживее! Надо этого придурка вызволять! – Она кивнула в сторону мужичонки, притихшего на льду в позе парашютиста, выполняющего затяжной прыжок.

Через несколько минут милиционеры перекинули два срубленных дерева с берега на лед. Ветки деревьев накрыли мужика с головой. Он шустро ухватился за них и, перебирая обеими руками по стволу, опасливо поглядывая на полынью и слегка поскуливая от страха, когда лед вдруг начинал «дышать» – потрескивать и постанывать от непосильной еще нагрузки, – заелозил ужом по направлению к берегу. Но где-то за метр до кромки берега заспешил, засуетился, приподнялся на коленях, и лед не выдержал, треснул и разошелся в стороны. Мужик отпустил спасительные ветки и, мгновенно оказавшись по пояс в воде, закричал отчаянно, забил по воде руками, подняв низкую черную волну, подернутую густым ледяным «салом».

– О черт! – Людмила отшвырнула носком ботинка ненужные теперь слеги, и не успел никто опомниться, а она уже заскочила по колено в воду, ухватила мужичонку за шиворот, рывком вытянула его на берег и, отвесив ему внушительный подзатыльник, толкнула в руки Дениса. – Забирайте это мокрое чмо, а не то я ему точно голову сверну, как он лебедю.

– Людмила Алексеевна, – кинулась к ней девчонка. – Переодевайтесь живее, а то застынете! – И протянула ей толстые шерстяные носки.

– Подожди, – отвела Людмила ее руку, посмотрела на подполковника и неожиданно виновато сказала: – Простите, что ударила вас дверцей, но у меня времени не было объяснять, что случилось…

– Пройдите в машину, – сухо сказал Барсуков. – Объясняться будете в отделе.

– Люда. – Светловолосый парень приблизился к ним. – Не спорь, поезжай в милицию, а то и вправду простынешь.

Людмила улыбнулась и лихо подмигнула девчонке, все еще протягивающей ей носки:

– А, была не была! Добровольно сдаюсь в руки правосудия!

Она присела на кочку рядом с убиенным лебедем, стянула с ног лыжные ботинки, вылила из них воду и перебросила их парню.

– Держи, Слава! – Потом молча сняла мокрые носки, закатала до колен промокшие штанины и взяла из рук девочки сухие носки. – Спасибо, Светлана! – И тут же прикрикнула на нее: – А ну, бегом домой! Сапоги небось на голую ногу надела?

– У меня колготки! – смутилась девчонка и, оглянувшись на лебедя, скривилась. – А что теперь с Гришаней делать? Похоронить?

Людмила надела носки и прямо в них прошла к машине. Мужичонка, успевший сделать пару глотков из фляжки Сергея, которую тот возил с собой на всякий экстраординарный случай, ожил, приободрился, а в присутствии надежной защиты в лице двух милиционеров несколько обнаглел.

– Ты, Светка, точно совсем с ума съехала! – высунулся он из машины. – Я что, зря жизнью рисковал, дичь добывал? Я из нее неделю похлебку варить буду, а ты в землю зарыть ее надумала…

– Заткнись, Пырей! – Сергей ухватил его за шиворот и втянул в машину. – Сиди, погань, и бога благодари, что из этой лужи вовремя вытащили, а надо было на льду оставить до следующего утра за дела твои сволочные. Ребятишки за этой птицей день и ночь присматривали, от лис и собак бродячих охраняли, так ты почище тех шавок зверюгой оказался.

– Так жрать ведь охота, начальник! – поскреб в затылке Пырей и вздохнул. – Надо было тебе, Людка, прискакать, такую закуску по твоей милости упустил. – Он грязно выругался, приоткрыл дверцу со своей стороны и смачно сплюнул на землю. Вытер щербатый рот рукавом и с вызовом произнес: – А посадить меня все равно не посадите, граждане начальники, птица эта ничейная и сдохла бы через неделю, если не раньше.

– За ворону, возможно, и не посадил бы, – спокойно произнес Барсуков, устраиваясь на сиденье рядом с Сергеем, – но ты забыл, что лебедь занесен в Красную книгу и потому находится под охраной государства, а это значит, что действия твои подпадают под определение «незаконная охота», то есть под двести пятьдесят восьмую статью УК. А по ней грозит тебе приличный штраф, который ты полжизни выплачивать будешь. И если учесть еще нецензурную брань в присутствии женщины и детей, а также представителей правоохранительных органов, то только за это суток десять-пятнадцать будешь работать на общее благо, к примеру на восстановлении порушенных кормушек. Как вы считаете, Людмила Алексеевна, это возместит ваши материальные и моральные потери?

Людмила опешила и не нашлась что ответить. Только слегка пожала плечами, дескать, как знать!

– За что, начальник? – Пырей нервно заерзал на сиденье, и Людмила отодвинулась поближе к дверце. От насквозь промокшего Пырея несло псиной, а на полу натекла уже приличная лужа. Девушка подтянула под себя ноги и брезгливо сморщилась.

– Давай, Сережа, езжай, а то от этой твари больно дух тяжелый, того гляди загнемся от токсинов, что его портки выделяют!

«Жигули» отправились в обратный путь. И в зеркало заднего обзора Денис заметил, что парень укладывает в спортивную сумку тушку лебедя. Девочка вынула из кармана куртки вязаную шапочку, нахлобучила ее на голову приятеля, потом поднялась на цыпочки и поцеловала того в щеку. И молодые люди стали медленно подниматься по косогору в сторону села.

– Это ваш брат, Людмила Алексеевна? – спросил Денис, не поворачивая головы.

– Да, – односложно ответила она и, помедлив секунду, глухо добавила: – Дети тут ни при чем! Это я загнала Пырея на лед. Вернее, он сам туда забрался, когда увидел, что я с ребятами бегу.

– А что ж ваш брат, по виду он крепкий парень, не в состоянии был защитить птицу от этого заморыша? – поинтересовался подполковник, по-прежнему не сводя взгляда с кочковатой проселочной дороги, спешащей под колеса автомобиля.

– Но его там не было в это время. Они со Светой из школы возвращались, а соседский мальчик навстречу им бежит, кричит, что Гришаню убивают! Он как раз дежурил на берегу, когда этот мерзавец, – кивнула она на притихшего Пырея, – вздумал на лебедя поохотиться. Мальчику всего десять лет, разве мог он взрослого стервеца, да еще с поленом в руках, остановить…

– Тебя бы, Пырей, этим самым поленом да по некоторым местам! Живодер проклятый! – произнес сквозь зубы Сергей. – Мало того что всех окрестных дворняг на унты да шапки извел, теперь ребячью забаву уничтожил. Ни стыда ни совести у тебя нет, как был гадом, так и сдохнешь им! – Сергей резко вывернул руль, объезжая воз с сеном, на вершине которого сидел известный в округе оптимист дед Банзай, по привычке горланящий: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…», и остановил «Жигули» в двух шагах от высокого крыльца районного отдела внутренних дел.

– Сергей, Матвейчука передай в дежурную часть, пусть пока оприходуют его в «клетку», а вы, гражданка, – повернулся он к Людмиле, – следуйте за мной… – Но, поймав ее взгляд, осекся: прямо у крыльца снег, разбитый колесами автомобилей, успел не только растаять, но и образовать приличную лужу. Денис хмыкнул и озадаченно посмотрел на Сергея. Шустрый водитель понял это по-своему. Оставив в покое шиворот Пырея, он подхватил Людмилу на руки, молча перенес ее через лужу и поставил на нижнюю ступеньку.

– Спасибо, – тихо сказала девушка и, не оглядываясь, поднялась на крыльцо.

Пырей, ворча и ругаясь себе под нос, рысцой преодолел ступеньки и прошмыгнул в дверь вслед за Людмилой, учтиво придержав створку перед Барсуковым.

Оперативный дежурный Орляк поднялся со стула, приветствуя начальство, и тут же расплылся в почти радостной улыбке.

– Опять, выходит, этого хмыря хлопнули, товарищ подполковник? Мы ж его и часа не прошло, как выпустили… По примирению сторон…

– Это он у нас по сто шестьдесят первой проходил? – Барсуков проследил, как заместитель дежурного старшина Вдовушкин водворяет Пырея в «клетку», незамысловатое сооружение из металлических, выкрашенных в синий цвет прутьев, рядом с дежуркой.

– По ней, родимой… Кража козы у гражданки Симбирцевой…

– Выходит, простила его гражданка Симбирцева? – сказал задумчиво подполковник. – Ну что ж, в следующий раз он удачливее будет.

– А мы о чем, товарищ подполковник? – вздохнул Орляк. – Мы ей то же самое пытались внушить, так нет, ни в какую! Видите ли, ее религиозные принципы не позволяют, чтобы эту погань отдали под суд.

– Что ж, поглядим на ее религиозные принципы, когда он эту козу на шашлыки пустит… – Барсуков посмотрел на девушку, присевшую на широкую скамью напротив дежурной части, и приказал освободившемуся Вдовушкину: – Старшина, проводите гражданку ко мне в кабинет и проследите, чтобы не сбежала, а я на несколько минут зайду к Дроботу.

Кабинет майора Станислава Васильевича Дробота, начальника криминальной милиции, располагался на первом этаже и выходил окнами на покосившееся от старости здание ИВС – изолятора временного содержания, в просторечии «иваси», в котором до поры до времени скучали задержанные по разным причинам жители Вознесенского района. Большую часть из них составляли осужденные по так называемой «хулиганской» статье мужики, подвергнутые административному аресту за различные смелые поступки в состоянии алкогольного опьянения.

Из-за двери раздавался громкий, слегка раздраженный голос Дробота, из чего Денис заключил, что тот не один, но тем не менее толкнул дверь и вошел в кабинет. Первым, кого он увидел, оказался Надымов, с неприкрытым негодованием взиравший на вальяжно раскинувшегося в своем кресле начальника криминальной милиции. Но Стас, несмотря на несколько томный вид, инициативу разговора держал в своих руках, это Барсуков определил по нервному подрагиванию пальцев Игоря Ярославовича, в которых тот сжимал листок белой бумаги, густо усыпанный мелкими фиолетовыми буковками.

– Денис Максимович, – произнес раздраженно Надымов и поднялся со стула, – как это ни странно, но мы не нашли взаимопонимания с вашим заместителем. Станислав Васильевич наотрез отказывается принять у меня заявление по поводу хулиганских действий Людмилы Ручейниковой.

– Я так понимаю, Игорек, тебе страсть как хочется засадить ее в «клетку» на пару с каким-нибудь алкашом? – произнес лениво Дробот и притушил сигарету о край пепельницы.

– Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость! – Надымов поджал губы и с осуждением посмотрел на подполковника, молча устроившегося на стуле рядом с книжным шкафом, забитым до самого верха пожелтевшими от времени бумажными бланками и засиженной мухами юридической литературой.

– Справедливость? – ласково протянул Дробот и вдруг почти незаметно для глаз сменил позу. Безмятежный повеса и бонвиван в мгновение ока уступил место жесткому и упрямому оперу, которым Стас и был на самом деле, лишь иногда в силу необъяснимых причин любивший изобразить из себя пресыщенного жизнью персидского кота. – Вы захотели справедливости, Игорь Ярославович? – Он пододвинул к себе кожаную папку, вынул из нее несколько листков серой бумаги и пробежался по ним глазами. – Будет вам справедливость! – Он прихлопнул листки ладонью и, перегнувшись через стол, пристально посмотрел на сморгнувшего от неожиданности Надымова. – Итак, сколько косуль вы добыли прошедшей ночью, господин хороший, подчеркиваю, незаконным способом с применением механических транспортных средств и в ночное время?

– На отстрел косуль у меня имеется лицензия…

– Возьми эту лицензию и подотрись ею! – ласково улыбнулся Дробот и вновь посуровел взглядом. – По моим сведениям – у вас были лицензии на трех косуль, а положили вы не меньше десятка, потому что с пьяного своего куража палили почем зря… Вот у меня показания свидетелей – и учти: нескольких, – которые представляют нам впечатляющую картину ваших похождений, гражданин Надымов, в компании с директором акционерного общества «Факел» Арцыбашевым и владельцем частного предприятия известного всем, как лесопилка, господином Ивантеевым. Вооружившись тремя карабинами, вы на принадлежащем лично вам, гражданин Надымов, джипе «Гранд Чероки» отправились ни близко ни далеко, а аккурат на известную всему Вознесенскому поляну в урочище Аян, где дети, возглавляемые гражданкой Ручейниковой, еще в сентябре соорудили специальные навесы-кормушки для косуль и маралов на случай экстремальных погодных условий, когда вышеозначенные животные не в состоянии добывать себе корм из-под глубокого снега…

– Мы охотились не на территории заповедника. – Надымов хмуро взглянул на Дробота, потом повернулся к Барсукову. – Товарищ подполковник, когда прекратится этот произвол в отношении уважаемых в районе людей? Я вам ответственно заявляю, что не намерен более терпеть оскорбления от вашего заместителя! Вы, вероятно, еще в не курсе…

– Я в курсе, – перебил его Барсуков и уточнил: – Я уже в курсе ваших художеств, господин Надымов. И намерен более детально заняться этим делом, в частности выяснить, какой материальный ущерб нанесен государственному заповеднику «Малый Айдат», на чьи средства были сооружены уничтоженные вами кормушки. Помимо этого есть еще одно существенное обстоятельство, которое характеризует вас не совсем положительным образом. – Подполковник поднялся со стула и, остановившись напротив Игоря Ярославовича, заложил руки за спину и произнес: – Я так думаю, вы уже успели распределить мясо добытых вами косуль под видом баранины в принадлежащие вам магазины и в колбасный цех? И справки о прохождении ветэкспертизы у вас имеются, липовые, естественно…

– Позвольте! – Пухлые щечки Надымова побагровели. – На каком основании?..

– На вполне законном, Игорь Ярославович, на вполне законном, – успокоил его Стас Дробот и, лениво потянувшись, окинул Надымова скучающим взором. – Грубо работаете, Надымов, грубо и нагло! Учтите: времена меняются – и ваши бывшие приятели кто на пенсии, а кто и того хуже, в местах не столь отдаленных. Местечко вам греют на нарах, скучают, болезные!

– А вы меня не пугайте, майор! – Надымов побагровел еще сильнее и стал ловить ртом воздух. – От заявления я все равно не откажусь, но только дополню его рассказом о том, как меня пытались запугать начальник районного отдела внутренних дел и его заместитель. Через час это самое заявление, – он потряс измятой бумажкой, – ляжет на стол прокурора района, и посмотрим тогда, кто из нас больше пострадает.

– Давай, дуй! – Дробот движением ладони показал Надымову на дверь и произнес уже в спину разгневанному предпринимателю: – Слушай, правдоискатель, может, посоветуешься с прокурором и насчет тех десяти бочек спирта, которые вчерашней же ночью сгрузили в подвал твоей бывшей тещи в Сухановке, где, по оперативным данным, действует подпольный заводик по производству бодяжной водки?

– Какой заводик? – прошептал растерянно Надымов и застыл на пороге, не решаясь переступить его.

– По всем расчетам, – Дробот посмотрел на часы, потом на Надымова, – мои ребята уже опечатали его и с минуты на минуту доставят твою бывшую разлюбезную тещу в сей кабинет. Представляешь, что она скажет, когда вы встретитесь здесь лицом к лицу? Ты же ей полную безопасность и неприкосновенность обещал, и вдруг такой конфуз!

– При чем тут я? – вскричал Надымов и вновь вернулся к столу. – Никаких отношений со своей бывшей тещей я не поддерживаю и ни о каких заводиках понятия не имею.

– Полностью с тобой согласен, – склонился в учтивом поклоне Дробот и вновь перешел на «вы»: – О заводике вы не знаете и, откуда фальсифицированная водка в ваши торговые точки поступает, – тоже ни сном ни духом не ведаете. Ох, Надымов, Надымов, – покачал он головой и преувеличенно тяжело вздохнул, – мы ведь с вами в одном классе учились, не подозревал, что вы настолько тупой и ограниченный гражданин…

– Хорошо, я понимаю, чего ты добиваешься. – Надымов медленно разорвал заявление на мелкие кусочки и высыпал их горкой на стол перед начальником криминальной милиции. – Черт с ней, с Людмилой! – Он перевел дух – Но про заводик ничего не докажете! Здесь я чист как стеклышко!

– Вали-ка ты отсюда кулем, Игорек, пока я добрый и тещенька твоя не прибыла! Глазоньки тебе она уж непременно постарается выцарапать, нутром чувствую, потому как с детства знаком с ее гнусной натурой!

Надымов вновь побагровел, но ничего не сказал, а лишь махнул с досадой рукой и покинул кабинет.

– Я смотрю, ты, как всегда, опередил события, Станислав Васильевич, – улыбнулся Барсуков. – А что теперь прикажете делать с этой самой гражданкой Ручейниковой, которая дожидается меня у дверей кабинета?

– А я предлагаю пойти на компромисс. Штрафанем ее рублей на двадцать, чтобы неповадно было морды бить в присутствии начальства, а вообще-то советую с ней познакомиться поближе. Верная подруга моей Тоньки и весьма оригинальная особа. Никакого внимания к собственной внешности, но в то же время – одна из самых красивых девок в селе. И не замужем, учти, начальник! Правда, где-то жених ошивается, но никто его не видел, и, на мой взгляд, это чисто индивидуальное средство защиты, вроде противогаза, от нежелательных ухажеров.

– Красивая, говоришь, и оригинальная? – усмехнулся Барсуков. – Честно сказать, мне обратное показалось. Весьма дерзкая и неприятная девица… Вздорная и недалекая…

– Ну-ну, – рассмеялся Дробот, – насчет дерзкой полностью согласен, а вот что касается всего остального… Ладно, не журись, Денис Максимыч! Пошли знакомиться! – Он поднялся из-за стола и удрученно вздохнул, кивнув в сторону окна, за которым обиженный Игорь Ярославович что-то весьма нервно выговаривал своему водителю. – Ох, чует мое бедное сердце, на этом не кончится история с мордобитием, попьет нашей кровушки Надымов и когда уж только захлебнется от жадности, кровопивец!

Барсуков промолчал, но одарил своего зама мрачным взглядом и первым вышел из кабинета.

Глава 3

– Нет, Людка, с тобой точно каши не сваришь! – Антонина прошлепала босыми ногами по кухне и остановилась напротив подруги, уперев руки в бока. – Ты только посмотри на себя! Разве ты похожа на передовую сельскую интеллигенцию, на представителя науки, наконец? – Она удрученно покачала головой, наблюдая, как Людмила молча раздевается и определяет многострадальный бушлат на вешалку. – Стас только что звонил, на тебя жаловался. Что ты на его нового начальника взъелась? Чего вы с ним не поделили?

– Препротивный товарищ этот новый начальник, грубый и неотесанный мужлан. – Людмила опустилась на табуретку у порога и вытянула ноги все в тех же шерстяных носках с черными от грязи подошвами по направлению к печной дверке.

Антонина с еще большим удивлением уставилась на ее ноги.

– Боже, Людка! Ты почему босиком? Или в милиции тебя разули, чтобы не сбежала, а ты…

– Естественно, сбежала! – Подруга с досадой посмотрела на нее. – Перекусила зубами решетки, на собственных колготках спустилась по отвесной скале и, подстрелив из пальца двух ментов, сумела уйти от погони. Ну что, спрячешь меня на некоторое время от своего злыдня Стаса? А потом в багажнике автомобиля переправишь за границы родной республики, в Минусинск, например, или дальше, в Туву…

– Ох, Людмила, Людмила, – улыбнулась Тонька, – хватит уже зубы заговаривать. Подвигай лучше табурет к столу, я тебя кормить буду. В милиции небось ужином не угостили?

Она засуетилась около плиты, забренчала крышками кастрюль, не переставая корить подругу:

– Сколько раз я тебе говорила, чтобы не связывалась с этим толстым отродьем. Стас говорит, еле отмазал тебя сегодня. Надымов крепко взъярился, даже хотел к прокурору идти жаловаться!

– Брешет он, пугает только, – сказала Людмила устало. – Он меня больше прокурора боится. А с заявлением в милицию потому пришел, чтобы нового начальника прощупать, посмотреть, чем тот дышит…

– И чем же, если не секрет, он дышит? – полюбопытствовала Антонина, подвигая ей тарелку с борщом.

Людмила задумчиво повертела в руках ложку и усмехнулась:

– Скверно он дышит, Тонечка, ох как скверно! Штраф мне надышал. Небольшой, правда, в двадцать рублей всего, но не это самое страшное. Завтра мне со школьной директрисой придется объясняться за пропущенные уроки, а ты знаешь, какие у нас с ней отношения.

– Ладно, ешь пока, а после решать будем, как дальше жить, – вздохнула Тонька и опустилась перед подругой на колени. – Давай носки снимай! А то весь пол мне затоптала…

Через пару минут Людмила отодвинула от себя пустую тарелку, потянулась к блюду с пирожками и опомнилась лишь тогда, когда и оно опустело. Девушка сконфуженно улыбнулась и развела руками.

– Прости, Тоня! Даже не заметила, как все съела! Наверное, опять без ужина тебя оставила?

– Не беспокойся, я твои таланты знаю, поэтому пирогов и на свою долю, и на Стаськину оставила, – успокоила ее подруга.

– Выходит, я не вовремя! – всполошилась Людмила. – Ты Стаса ждешь?

– Да я его каждый день жду, подруга, – вздохнула Антонина, – но сама знаешь, как часто он заглядывает. Нет мужика, но и Стас тоже не мужик! В кои-то веки забежит, супу похлебает, смотришь, а у него уже глаза закрываются. До постели еле-еле доплетется – и вся любовь! На кой ляд мне такие отношения? Я неделю его выглядываю, машину где увижу, сердце замирает, а он придет, наестся до упора, хорошо еще, если в щечку поцелует, спасибо, дескать, Тонечка, и на боковую. Ни ласки тебе, ни внимания. Поплачу у него под боком, а что толку?

– А может, вам пожениться?

– Чтобы он со мной по обязанности спал? Ну уж нет! Лучше соберусь я как-нибудь с духом да устрою ему от ворот поворот. И замуж выйду, например, за Пашку Ивантеева, по крайней мере, всегда с дровами буду. Давно он меня за себя зовет…

– И ты решишься променять Стаса на эту обезьяну?

– А что мне остается, Людочка? Лучше уж с обезьяной спать, чем с милиционером. У него вся энергия на преступников уходит, а на меня уже ничего не остается. А Ивантеев – он шустрый, так и скачет, так и скачет, как мартышка по веткам, – усмехнулась Антонина и вдруг уткнулась лицом в плечо подруги. – Что толку от красивого мужика, если он ни богу свечка ни черту кочерга… Это сейчас он хоть немного побаивается, что брошу его, где ж еще он на дурничку брюхо свое будет набивать, а распишемся – совсем обнаглеет, скажет: теперь уж никуда не денется.

– Да-а, дела, как сажа бела! – Людмила погладила подругу по голове. – А мне кажется, зря ты паникуешь, любит он тебя, просто работа у него такая.

– А мне от этого легче? – Антонина подняла голову и сердито сверкнула глазами. – Если появится сегодня, то с ходу вопрос ребром поставлю: или я, или работа его поганая!

– А если он все-таки работу выберет?

– А я, думаешь, сомневаюсь в этом? Она же для него и мать, и жена, и любовница. Мент проклятый! – выругалась Антонина и вытерла кулаком глаза. – Совсем у меня крыша от него поехала! – И разрыдалась окончательно. – Люблю я его, Мила, просто спасу нет, как люблю! Позвонит на работу, жди, мол, вечером, и я тут же все, готова, поплыла от счастья, ничего не вижу, не слышу, через десять минут на часы пялюсь, когда уж можно будет домой бежать, Стаську встречать. А дома тоже покоя нет, под окнами туда-сюда бегаю, все слушаю да выглядываю, не подъедет ли. И хорошо, если, как обещал, вечером придет, а то ведь и под утро завалится, ни рожи ни кожи от усталости, а зачастую бывает, и вообще не явится… – Она махнула рукой и опять обняла Людмилу за плечи. – Совет мой тебе, подружка, никогда не влюбляйся в милиционера, если лишних переживаний не хочешь.

Людмила усмехнулась:

– Вот уж на это точно не надейся! Я Вадика ни на какую милицейскую рожу не променяю, пусть она хоть золотой будет, или серебряной, или такой красивой, как у твоего драгоценного Стаса.

– Ну, это ты зря про рожу-то! – обиделась вдруг Антонина. – Сама знаешь, что сейчас в райотделе ни одного подонка не осталось, с которыми ты прежде воевала. Всех разогнали! Пара алкашей, правда, еще имеется! Но Стас говорит, Барсуков им предложил по собственной инициативе рапорты написать, пока дело до греха не дошло.

– Тоня, а за что его Барсом прозвали? – Людмила налила себе чаю из самовара и взяла из вазочки карамельку. – Шибко крутой, что ли?

– Говорят, что крутой! Стас с ним вместе в Высшей школе милиции в Омске учился, правда, на курс младше, так такие легенды о нем рассказывает!.. Девки за ним табуном бегали, в волейбол, в футбол как бог играл, чемпион по боксу… И опером был классным. – Антонина вздохнула. – Милицейская, как ты говоришь, рожа, а школу и академию с красным дипломом окончил. И звание досрочно по приказу министра получил. В тридцать пять уже подполковник. Это для тебя что-нибудь значит? Голова, выходит, у него соображает?

– Возможно, и соображает, только что ж он после академии и вдруг в нашу дыру согласился поехать? Или успел проштрафиться?

Антонина посмотрела на подругу и, присвистнув от удивления, покрутила пальцем у виска.

– Ты точно не от мира сего, Людка! Вся деревня уже в курсе, почему он сюда приехал.

– Ну, так будь добра, доведи до сведения своей непутевой подруги эти сплетни.

– Это не сплетни, – рассердилась вдруг Антонина. – Говорят, об этом даже в газетах писали. Дениса Барсукова лет пять назад жена бросила и замуж за какого-то банкира выскочила. Сына с собой забрала… А прошлой зимой этого самого банкира в машине вместе с женой и грохнули. Сынишка Дениса Максимовича только по счастливой случайности спасся. Его из машины взрывом выбросило. Тяжелая контузия, перелом ноги, но жив остался. Сейчас он в санатории вместе с дедом, отцом Барсукова. И все бы хорошо, да только не разговаривает мальчонка, то ли контузия на него повлияла, то ли до сих пор от шока прийти в себя не может.

– О господи! – Людмила вздохнула. – Бедный ребенок! Выходит, Барсуков из-за сынишки сюда приехал?

– Ну, наверное, не только из-за него. – Антонина внимательно посмотрела на нее. – Стас по секрету мне сказал, что Барсуков, когда тех поганцев брал, которые взрыв устроили, не слишком благородно с ними обошелся. А поначалу ему в городе хорошую должность предлагали…

– А сколько мальчику лет?

– Точно не знаю, но вроде лет шесть-семь.

– Маленький совсем! – снова вздохнула Людмила.

Антонина покосилась на нее.

– А теперь скажи, по-честному только, как тебе его папаша показался?

Людмила недовольно поморщилась:

– Опять ты за старое! Я же сказала: весьма неприятный тип. Мрачный, смотрит исподлобья…

Антонина закинула руки за голову и неожиданно громко рассмеялась:

– Мрачный, говоришь? А что ж тогда этот неприятный тип самолично тебя до моего дома довез?

– И до сих пор подобного порыва простить себе не может. Он, похоже, это из элементарной вежливости предложил и, поверь, даже зубами заскрипел от огорчения, когда я взяла вдруг да согласилась!

– Ох и дура ты все-таки, Милка, любые души прекрасные порывы готова осмеять и извратить самым непотребным образом. Потому и шарахаются от тебя мужики, что ты им никакой свободы слова и действия не позволяешь.

– У меня жених есть. – Людмила с неприязнью посмотрела на подругу. – Можешь что угодно по этому поводу думать, но я люблю Вадика и не собираюсь крутить за его спиной сомнительные романы.

– Ну как же, как же, тоже в школе учились и кое-что из классики помним. «Но я другому отдана и буду век ему верна…» Интересно, твой Вадим тоже посторонних женщин избегает или как? – Антонина с явно преувеличенным интересом заглянула в глаза подружки. – Сколько ему? Тридцать есть уже? Даже тридцать два? И как ты думаешь, он в вашу супружескую постель абсолютным девственником ляжет?

– Антонина! – Подруга грозно посмотрела на нее. – Иногда мне хочется тебя удавить!

– А мне тебя! – не растерялась Тонька. – Такой классный мужик в селе появился, а ты на него ноль внимания, фунт презрения! Да твой Вадик ему и в подметки не годится! Смотри, подруга, брошу я своего криминалиста и вплотную займусь этим Барсуковым. Что-то глаз у меня на него разгорелся!

– Это твое личное дело! – сухо сказала Людмила. – Смотри только, чтобы спираль не перегорела от чрезмерного усердия, а то придется в темноте не глазами сверкать, а тем фонарем отсвечивать, что Стас тебе навесит, когда о твоих новых интересах прознает.

– А ты за меня не бойся! – рассердилась Тонька. – Не хочешь любовь с милицейским начальством крутить – твое дело. Думаю, с этим у него и без тебя не заржавеет. Ко мне в дружину уже десять новых девок записались. Даже Надька из детсада рысью прибежала свой священный долг исполнить, а попутно, если получится, начальника РОВД закадрить. А мне что, пусть пытаются, главное, теперь никаких проблем с дискотеками не будет, вон сколько добровольных помощниц появилось.

– Что ж, этот Барсуков и на дискотеки твои ходит? – ехидно справилась Людмила.

– Естественно! Танцевать не танцует, но время от времени появляется, контролирует ситуацию, общается с народом и тут же проверяет, как милицейский наряд службу несет. Да, к слову, – Тонька посмотрела на часы, озабоченно покачала головой, но тут же перевела взгляд на подругу, – завтра мы с ним как раз по поводу народной дружины встречаемся. Вот уж присмотрюсь я к нему так присмотрюсь! – Она потерла ладони. – Точно не уйдет от меня живым, мамой клянусь!

– Не глупи, Антонина! – нахмурилась Людмила. – На кой ляд он тебе сдался! Со Стасом хотя бы поговорить можно, пошутить, посмеяться…

– А давай я его тебе уступлю. Испытания на разговорчивость он на ура прошел, и в постели, если расшевелишь, тоже очень даже неплох!..

– Дура ты, Тонька! – окончательно рассердилась на нее Людмила. – Все разговоры у тебя об одном и том же. Постыдилась бы!

– Ох, какая совестливая! Какая морально устойчивая! – Тонька сердито стукнула чашкой по столу, отчего остатки остывшего чая выплеснулись на клеенку. – Жди– дожидайся своего Вадима, пока окончательно в старую вешалку не превратишься! А он себе молодую найдет и скажет: прости, мол, дорогая, но я внезапно полюбил другую, а ты со своими несколько поблекшими внешними данными уже не соответствуешь моим возросшим эстетическим потребностям.

– Тоня, дай мне какую-нибудь обувку, и я оставлю тебя в покое, – тихо сказала Людмила и вдруг, отвернувшись от подруги, тихо всхлипнула.

Антонина подошла к ней сзади, обняла и прижала к себе.

– Прости меня, ради бога! Но я ж тебе добра желаю! Что ты, обсевок какой, Людка, чтобы так себя изводить? Красоту свою прятать… Что тебе одеться не во что, кроме этого бушлата? Ну какой мужик обратит на тебя внимание, если ты в подобных брюках мимо него пройдешь? Господи, только про Вадика своего больше ни слова, – замахала она руками, заметив, что Людмила пытается что-то сказать в ответ на ее обличительную тираду, – иначе соберусь с деньгами и найму киллера, чтобы пристрелил наконец, твоего жениха. Может, перестанет тогда из тебя жилы тянуть!

– Тонька! Я тебя ненавижу! – прошептала Людмила, схватила с печки пару подшитых резиной валенок, натянула их на ноги и выскочила за дверь, крикнув на прощанье: – Ноги моей у тебя больше не будет!

– Валенки верни сначала, а потом зарекайся! – крикнула ей вслед Антонина, подошла к ходикам, подтянула гирьку, с досадой посмотрела на циферблат и печально вздохнула. – Сегодня опять не придет, паразит! – Затем вернулась к столу, задумчиво повозила пальцем по желтой чайной лужице, медленно опустилась на табурет и вдруг легла щекой на клеенку, зарыдала в голос, с причитаниями и подвыванием, как деревенские бабы плачут в минуты безысходного горя, когда уже нет ни малейшего проблеска надежды.

Глава 4

– Тут не иначе как сто шестьдесят пятой пахнет. – Начальник угро положил перед Барсуковым несколько листков бумаги, явно вырванных из школьных тетрадей. – Шесть заявлений от граждан. В августе еще проехали по селам два хмыря из города, закупили мясо у частников, обещали через неделю расплатиться, и вот уже три месяца глаз не кажут. Эти заявления из Арыштаевки, но, насколько нам стало известно, имеется еще не меньше двух десятков потерпевших и по другим деревням.

– Договоры купли-продажи заключались? – Барсуков пробежал глазами одно заявление, другое… – Сколько уж можно попадаться на удочку разных проходимцев-перекупщиков и верить им на слово. Ладно, – прихлопнул он ладонью заявления, – поработайте пока на уровне оперативных мероприятий, проверьте личности этих мошенников, подключите своих оперов, пусть свяжутся с соседями. Вполне вероятно, что эти приятели и у них успели нагадить. Кто у нас за Арыштаевку отвечает? Ты, Безъязыков?

– Я, – встрепенулся тот. – Но мне машину надо, чтобы туда добраться.

– Объединись с Панферовым, он сегодня в Маркелово едет по краже скота, тебя попутно подбросит и на обратном пути заберет. Дня хватит тебе?

Аркаша Безъязыков, с белобрысым коротким чубчиком совсем еще юный младший оперуполномоченный уголовного розыска, тяжело вздохнул.

– Мне еще до Зинки Таманцевой добежать нужно. У нее насос со скважины кто-то свистнул. Нечем воды накачать. А у нее мал мала меньше…

– Хорошо, – почесал Барсуков в затылке ручкой. – Машина все равно раньше двенадцати не пойдет. Так что беги до Зинки. Да, ты ж сегодня прямо с дежурства? Поспать успел хоть немного? – справился начальник, но Безъязыков махнул рукой.

– Не удалось пока, да я в машине высплюсь!

Подполковник покачал головой, но ничего не сказал. Жалко мальчишку, рвет жилы на работе и, несмотря на чрезвычайно молодой возраст, уже один из лучших оперов в отделе. Но людей не хватает, и приходится закрывать глаза на то, что Аркадий уже сутки не спал, и нужно надеяться только на авось, чтобы не стряслось ничего серьезного и парень сумел бы сегодня хорошенько отоспаться.

Оперативники разбежались по своим делам, после них пришел черед инструктажа водителей ГАИ, потом начальник штаба принес на утверждение план проведения операции «Сигнал» и график оперативного дежурства. Барсуков тщательно проверил все пункты плана, подчеркнул карандашом неуклюжее словосочетание и внимательно посмотрел на начштаба.

– Опять мы с тобой бодаться будем, Василий Борисович? Смотрю, на выходные внештатников оперативными дежурными ставишь? А напортачат опять, кто за это отвечать будет?

– Но Орляк, сами знаете, дочку замуж отдает, Пекарев на операцию ложится… Не могу же я каждый день одного только Савельева ставить на дежурство…

– Конечно, не можешь, значит, проводи более тщательный инструктаж, учи их внимательнее и аккуратнее работать с документами. Да, а почему планы печатаются на серой бумаге?

– Потому что белой мало, но для вас я велел напечатать на белой…

– Вот я-то как раз и обойдусь серой, а те, что на белой, на стенды вывесь…

До обеда он ни разу не встал со своего кресла. Двери кабинета не закрывались ни на секунду, причем почти ничего конкретного из того, что он запланировал на день, пока выполнено не было. Текучка в очередной раз вцепилась в него зубами, наступила на горло благим порывам, а после обеда предстоит провести еще парочку совещаний, принять с десяток граждан по личным вопросам. Выходит, раньше восьми не уйдешь, но, возможно, это и к лучшему. Возвращаться в гостиничный номер с рассохшейся кроватью, колченогим столом и ржавыми потеками на стенах страсть как не хотелось.

Денис посмотрел на часы. Скоро обед, а значит, неизменные две порции пельменей, чай и пара пирожков с картошкой. Надо еще успеть в магазине что-нибудь на ужин купить, а то в холодильнике у него хоть шаром покати…

Он подошел к окну. Со второго этажа хорошо просматривалась центральная сельская улица: серые от непогоды дома, опустевшие, слегка прикрытые снегом черные квадраты огородов, разлохмаченные осенним ветром копны сена и кроны тополей. Из труб змеились сизые дымки, в доме напротив трепыхалось на веревке детское бельишко. Денис вздохнул, вспомнив вдруг сына. Через неделю Костя и отец появятся здесь, а у него до сих пор не решен вопрос с жильем. Придется опять выяснять отношения с Кубышкиным…

У крыльца остановилась красная «Нива». Из нее вышел Дробот, но в райотдел не поднялся, а, по-видимому, окликнул проходящую мимо молодую женщину, потому что та остановилась и, радостно улыбаясь, поспешила ему навстречу. Барсуков проследил, как незнакомка целует его подчиненного в щеку, тот с явным наслаждением трясет ее ладонь, и оба, счастливо улыбаясь, о чем-то щебечут рядом с открытой дверцей автомобиля.

За спиной подполковника послышались шаги. Он обернулся. Поглощенный созерцанием встречи Дробота с симпатичной гражданкой, он не расслышал, как открылись и закрылись двери за его заместителем по кадрам, спокойным и рассудительным Александром Генриховичем Келлером, немцем по национальности, педантичным порой до невозможности, но отменным исполнителем, в кабинете которого вечно цветут герани, кустится «Ванька мокрый», а в шкафу стоят чайные чашки, расписанные под хохлому, и любой не успевший вовремя поесть опер или следователь может всегда рассчитывать здесь на домашний пирожок или булочку, которые в изобилии печет Лидия Петровна, жена Келлера и по совместительству повар школьной столовой.

– Смотри-ка, Стас наш в своем репертуаре, – улыбнулся Келлер. – Вместо того чтобы к начальнику с докладом бежать, он ручки дамам целует. А кто ж это такая? – Он снял очки и вгляделся в молодую особу в узких черных брючках и короткой кожаной курточке. – Никак Людмила? Точно она! – Он озадаченно покачал головой. – Я ее и не узнал поначалу.

Барсуков неожиданно для себя судорожно сглотнул. Кажется, он тоже узнал ее. Но женщина, что стояла сейчас внизу и весело болтала с Дроботом, совсем не походила на ту разъяренную и растрепанную особу, что вчера бушевала у него в кабинете по поводу несчастной двадцатки, на которую ее оштрафовали. В какой-то момент он даже пожалел, что пошел на поводу у Стаса и не наказал эту нахалку на более существенную сумму. Вдобавок пришлось подвозить ее до дома, не мог же он позволить, чтобы она шлепала через все село в одних носках, породив массу слухов и домыслов, которых и так слишком много гуляет по району…

– Какая Людмила? – на всякий случай поинтересовался подполковник.

Келлер посмотрел с удивлением, но счел своим долгом объяснить:

– Ручейникова. Та самая, с которой вы вчера воевали.

Барсуков недовольно поморщился. Похоже, уже весь отдел в курсе вчерашних баталий в его кабинете, хотя проходили они в присутствии единственного свидетеля, Стаса Дробота, и за плотно закрытыми дверями.

– Хорошая девушка, – вздохнул за его спиной Александр Генрихович, – но не для Дробота, конечно! Тот со своей Антониной никак разобраться не может! Жениться ему надо, Денис Максимыч, а то окончательно избалуется!

– На его нынешней должности не сильно избалуешься! – усмехнулся Барсуков. – Наша святая обязанность загрузить его работой выше макушки, чтобы излишне по девкам не бегал!

– Да и без девок тоже плохо дело! – улыбнулся Келлер. – Он когда у Антонины переночует, после как на крыльях летает, да и процент раскрываемости прямо на глазах растет.

– Ну ты, Генрихович, и загнул! – рассмеялся Денис. – Выходит, показатель раскрываемости в нашем отделе зависит лишь от постельных побед начальника криминальной милиции? Ты об этом самому Стасу расскажи, представляю, как он воспрянет духом от твоих наблюдений.

– Да я ж пошутил, – сконфузился зам, – просто Антонину жалко! Мается девка, страдает…

– А ты-то откуда знаешь, что страдает? Или тебе в жилетку не только милиционеры плачутся?

– Мы с ней в одном доме живем. И Лидия моя у нее частенько пропадает! Поэтому я и в курсе некоторых событий. Вчера вот Стас не пришел и с Людмилой они поссорились, так что проревела Тонька весь вечер, расстроилась и сегодня точно не в духе, особенно если Стас ей с утра не позвонил. И чует мое сердце, что не позвонил, потому как в девять утра еще уехал на водохранилище. К утопленнику, о котором на планерке дежурный сообщил. А сейчас вон как живенько с Людмилой болтает, про Антонину небось и не вспомнил. А что? Ручейникова девица очень даже симпатичная, когда нормально оденется да причешется, не чета нашим сельским лохудрам, которые тонны краски на физиономии изводят, а толку ни на грош!

Барсуков открыл было рот, чтобы язвительно прокомментировать заключительную часть речи своего достопочтенного зама, но в этот момент женщина подняла глаза, и их взгляды встретились. Денис почувствовал нечто вроде молниеносного удара под коленки, а в кончики пальцев впились тысячи острых иголок, отчего он вздрогнул и испытал странное, совершенно необъяснимое смятение, словно его застали за чем-то неприличным.

Тонкие черные брови слегка приподнялись в удивлении, в больших темных глазах, опушенных густыми ресницами, промелькнула легкая усмешка. Женщина прикусила нижнюю губу, с вызовом посмотрела на начальника районной милиции и склонила голову в едва заметном приветствии.

Денис почувствовал совершенно ненормальное желание спрятаться за широкую спину своего заместителя, хотя то, что он ощутил в себе в данную минуту, совсем не походило на испуг и даже на те крайне отрицательные эмоции, которые он испытал вчера в здании районной администрации и позже в своем кабинете. И не потому, что девица на самом деле оказалась прехорошенькой и совершенно не походила на ту взъерошенную ведьму, которую ему с очевидным трудом пришлось выдворять из кабинета Кубышкина. Он вдруг, независимо от собственного сознания, понял, что откровенно завидует Стасу, так свободно разговаривающему и даже несколько панибратски ведущему себя с женщиной, о которой сам Денис не мог вспоминать без содрогания. Впервые в жизни он встретил женщину, которая совершенно безбоязненно дерзила ему, не терялась от его взгляда и, без всякого сомнения, обладала более острым и злым языком. Вчера он несколько раз ощущал себя на грани нокаута, да и сейчас оказался весьма близок к подобному состоянию, почувствовав внезапный укол самой что ни на есть настоящей ревности.

Он нахмурился, абсолютно недовольный собственной реакцией на эту бесцеремонную и не слишком воспитанную особу, но при этом вежливо улыбнулся и кивнул ей в ответ. Женщина откровенно насмешливо посмотрела на него и опять перевела взгляд на Стаса, что-то весело ему сказала, потом приподнялась на цыпочки, поцеловала того в щеку и, помахав рукой на прощанье, быстро, не оглядываясь, пошла в сторону центра села.

Через пару минут в кабинет ввалился Дробот. Слегка запыхавшись от стремительного подъема по лестнице, он быстро доложил о ситуации с утопленником. Похоже, парня пару раз ударили по затылку топором или чем-то подобным, а затем уже сбросили в воду. Лицо ему основательно подпортило долгое пребывание в воде. Никаких характерных примет на теле не наблюдалось, кроме, пожалуй, шрама от аппендицита. По ориентировкам о находящихся в розыске или пропавших гражданах подобный субъект не проходил, поэтому наверняка дело темное, если учесть, что в водохранилище впадает никак не меньше сотни речек, которые текут по территории двух республик и юга огромнейшего по площади края. С берега любой из них плевое дело отправить убитого в свободное плавание, а теперь ищи-свищи ветра в поле. Очередной неопознанный труп, а значит, убогая могила в дальнем углу кладбища с номером и надписью на фанерке «Неизвестный».

Барсуков, нахмурившись, пробежал глазами протокол осмотра места обнаружения трупа, не очень грамотное его описание, а также протоколы допроса, которые Стас снял с двух местных бомжей, решивших разжиться дровишками для костра и первыми заметивших труп, запутавшийся в корнях дерева, прибитого волной к берегу.

– Ладно, с этим все ясно. – Барсуков закрыл папку. – Но на всякий случай скажи Афимовичу, чтобы еще раз хорошенько осмотрел тело, может, какие-то зацепки появятся.

Афимович был судмедэкспертом, дело свое знал на пять с плюсом и не раз помогал следствию вывести, казалось бы, безнадежное дело из тупика.

– Завтра к вечеру он обещал сделать заключение по результатам вскрытия, но я не думаю, что это прибавит ясности, – поморщился Дробот.

Внезапный резкий звонок по внутренней связи заставил его замолчать.

– Денис Максимович! Евгений Александрович вас требует! – сообщила секретарша.

– Соедини! – Денис выключил кнопку громкой связи.

С первого вздоха главы администрации в трубку Барсуков понял, что тот в ярости. Не поздоровавшись, Кубышкин почти выкрикнул в трубку:

– Какого черта, Барсуков, тебе и твоим ментам государство зарплату платит?

– Не понял? – насторожился Денис. – С каких это пор наша зарплата стала причиной вашего недовольства?

– А с такого! – Кубышкин перешел на более высокие тона. – Пока ты задницу паришь в своем кабинете, главу администрации чуть ли не в заложники берут…

Денис перехватил трубку в другую руку и опять включил громкую связь, кивком головы предложив Дроботу и Келлеру подойти ближе.

Теперь голос Кубышкина грохотал, как пожарный набат:

– …и кто бы ты думал? Ребятишки из школы!

Дробот привстал со стула, сделал большие глаза и, кивнув в сторону окна, попытался что-то объяснить подполковнику на пальцах.

Денис недовольно покачал головой и движением руки приказал ему сесть.

– Чего они хотят? – спросил жестко Барсуков.

– Совсем ничего, сущие пустяки. Чисто детские требования у наших ребяток, – несколько сбавил тон Кубышкин, – но приемную мою взяли приступом весьма профессионально, насмотрелись западных боевиков, негодяи.

– Что все-таки происходит? – Барсуков протянул руку к стоящему рядом стулу, взял лежащую на нем фуражку и натянул ее на голову.

– Они требуют вернуть в школу их дорогую, драгоценную, любимейшую учительницу Людмилу Алексеевну Ручейникову, которую директор школы имела неосторожность отстранить от преподавания.

– И что, никак нельзя решить эту проблему более мирным путем? – справился учтиво Барсуков.

– Думаешь, ты самый умный? – в свою очередь спросил Кубышкин и нетерпеливо приказал: – Срочно пришли наряд, пусть этих безобразников выдворят из моей приемной. Я через час должен быть на совещании в правительстве, и, если я на него опоздаю, тебя ждут крупные неприятности.

– Сейчас сам буду! – Денис положил трубку и посмотрел на Дробота. – Ты в курсе, за что Ручейникову уволили?

– Формально все по закону, Денис Максимович, а если по совести… – Стас с досадой махнул рукой, поднялся со стула и подтянул вверх «молнию» на куртке. – Я вместе с вами еду, по дороге постараюсь все изложить в деталях…

На крыльце и на первом этаже здания администрации толпились учителя, ученики младших классов и несколько зевак из бабок, торгующих сигаретами и семечками около сельского универмага.

Ребятня с криками и свистом окружила две милицейские машины. Денис приказал начальнику МОБ Кондратьеву навести порядок на нижнем этаже, а сам в сопровождении Дробота и пяти сотрудников поднялся на второй этаж.

С пылкостью юной возлюбленной навстречу ему бросилась директор школы Полина Романовна Колыванова.

– Денис Максимович! Прекратите это безобразие! – Она схватилась за сердце. – Оба одиннадцатых класса там… в кабинете у Евгения Александровича!

Денис окинул ее взглядом и, не проронив слова, направился в приемную. Колыванова засеменила следом.

Дробот придержал ее за плечо и тихо попросил:

– Притормозите, пожалуйста, Полина Романовна. Наши сотрудники обойдутся без вашей помощи.

– Но там же дети! – Колыванова заломила руки. – Надеюсь, их не будут бить?

– Смею вас заверить, – усмехнулся майор, – бить кому-либо морду в нашу задачу не входит, а обеспечить порядок – наша прямая обязанность.

– Станислав Васильевич! – Колыванова ухватилась за его рукав. – Но я ведь ни в чем не виновата. Ручейникова постоянно играет с ними в демократию, вот и доигралась!

– Так вы ее за игры в демократию уволили? – поинтересовался, не поворачивая головы, Барсуков и толкнул дверь в приемную.

Не только на стульях, но и на подоконнике, и прямо на полу сидели десятка три мальчишек и девчонок, которые при появлении подполковника и сопровождавших его милиционеров поднялись на ноги.

– Что тут происходит, ребята? – Денис снял фуражку и пригладил рукой густой темно-русый ежик волос. – По какому праву вы заняли приемную главы администрации и мешаете ему нормально работать? – Он окинул школьников внимательным взглядом. – Предлагаю вам вернуться в школу и обещаю, что мы рассмотрим ваши требования и решим вопрос по справедливости.

– В вашу справедливость мы как раз и не верим. – Из-за спин одноклассников выдвинулась худенькая рыжеволосая девочка, и Денис сразу же узнал ее. Это она плакала вчера над убитым лебедем.

Девочка нервно сглотнула, поднесла руки к груди, но тем не менее продолжала твердо и решительно:

– Мы требуем, чтобы немедленно восстановили на работе Людмилу Алексеевну. Мы не уйдем отсюда, пока ее не вернут в школу. Мы передали наши требования Евгению Александровичу, а он только посмеялся над нами и велел Полине Романовне вызвать наших родителей в школу и разобраться с зачинщиками.

– Ваша Людмила Алексеевна не имеет педагогического образования, – вылезла из-за спины Стаса Колыванова. – Сейчас мы нашли педагога и, естественно, предложили Ручейниковой уволиться.

– Мне неудобно, Полина Романовна, уличать вас во лжи, – девочка склонила голову и исподлобья посмотрела на директрису, – но мы знаем, по какой причине вы уволили Людмилу Алексеевну.

– Светлана! – ахнула Колыванова. – Тебе же экзамены сдавать…

– А вы не пугайте нас экзаменами, – встал рядом с девочкой высокий паренек. – Размахиваете ими, как дубинкой, хотя прекрасно понимаете, что районо не позволит вам завалить кого-либо из выпускников. Но я лично готов пожертвовать золотой медалью, чтобы Людмилу Алексеевну вернули в школу.

Ребята загалдели, зашумели, обступили милиционеров плотным кольцом, но Светлана подняла руку, и шум мгновенно стих. Девочка сделала шаг вперед, подошла вплотную к подполковнику. Теперь ей пришлось слегка закинуть голову, чтобы видеть его лицо, а он неожиданно для себя отметил, что у нее поразительного цвета глаза, ярко-зеленые со странно смотрящимися черными пятнами зрачков.

– Денис Максимович! Мы считаем, что именно вы стали причиной того, что Полина Романовна решила уволить Людмилу Алексеевну. Если бы вы не задержали ее вчера или хотя бы не оштрафовали, Полине Романовне не к чему было бы придраться, а так мы знаем, что она давно повод ищет…

– Как ты смеешь, Светлана, – вскрикнула Колыванова, – повторять этот вздор, да еще в присутствии милиции!

– Погодите, Полина Романовна! – довольно неучтиво прервал ее Дробот. – Мы вам еще дадим слово.

Директриса побагровела, но отошла в сторону и, присев на освободившийся стул, принялась со стороны наблюдать за развитием событий.

Светлана перевела дух, окинула взглядом обступивших ее одноклассников и продолжала:

– Полина Романовна давно сердится на Людмилу Алексеевну. В прошлом году по весне опергруппа заповедника поймала ее мужа и сына на браконьерстве. Все село знает, какой они штраф заплатили, и во многом благодаря тому, что Людмила Алексеевна на этом настояла.

– Светлана, я прошу тебя не возводить на меня клевету. Предупреждаю, это может плохо для тебя кончиться! – с явной угрозой в голосе произнесла Колыванова, но, заметив пристальный взгляд подполковника, отвернулась и сделала вид, что сморкается в носовой платочек.

Девочка, даже не повернув головы в сторону школьной начальницы, произнесла весьма язвительно:

– А как тогда объяснить, что шесть лет до этого вы не могли нахвалиться Людмилой Алексеевной, или она в последнее время стала хуже работать?

– Вчера ваша дорогая Людмила Алексеевна сорвала пять уроков биологии. И, посудите сами, разве может называться педагогом человек, оштрафованный за хулиганство? Кроме того, я повторяю это уже в двадцатый раз, мы нашли человека с педагогическим образованием.

– Что ж вы раньше его не находили? – с изрядной порцией яда в голосе справился черноглазый паренек, решивший пожертвовать золотой медалью.

– Его и искать не требовалось! Всю жизнь в библиотеке работает! – выкрикнул девичий голосок из толпы школьников.

– Вы, Полина Романовна, кого угодно готовы взять, даже тех, кто в школе никогда не работал, лишь бы от Людмилы Алексеевне избавиться! – поддержал ее паренек с низким, по-мальчишески срывающимся баском. – Библиотекарша подорожник от крапивы отличить не может, зато будет малышей ботанике учить…

– Ну, все! – прекратил базар подполковник. – Теперь я вчерне знаком с вашими требованиями. А сейчас прошу остаться тех, кому вы доверите провести переговоры со школьной администрацией в присутствии, допустим, меня и Евгения Александровича.

Ребята столпились вокруг Светланы, сомкнули головы, зашептались. Барсуков окинул взглядом собравшихся. Долговязого светловолосого парня, брата Ручейниковой, в приемной не наблюдалось.

Он подошел к дверям, ведущим в кабинет Кубышкина, нажал на ручку. Дверь не поддалась.

Из-за детских спин вынырнула Верунчик и угрюмо пояснила:

– Я его заперла, чтобы эта банда туда не ворвалась!

Барсуков и Дробот переглянулись. Стас молча протянул руку, взял ключи и передал подполковнику.

Светлана и ее черноглазый одноклассник подошли к Барсукову.

– Мы идем с вами, Денис Максимович! – Девочка с вызовом посмотрела на него и добавила: – Мы надеемся на вашу порядочность и справедливость, но, если вы не поможете, завтра мы поедем в город, в Министерство образования.

– Что ж, постараюсь оправдать ваше доверие в меру своих сил и возможностей, – слегка улыбнулся Денис и открыл ключом дверь в кабинет Кубышкина.

Разъяренный хозяин района вырос на пороге. Барсуков мягко подтолкнул его в глубь кабинета и бросил через плечо:

– Полина Романовна, поспешите, пожалуйста! Давайте постараемся обсудить сложившееся положение, пока Евгений Александрович не уехал на совещание.

– Я уже пригласил заведующего отделом образования. – Кубышкин прошел к своему столу и сел в глубокое кожаное кресло. – Надеюсь, Полина Романовна, он даст должную оценку всем этим событиям.

– Я требую, чтобы данный вопрос обсуждался без детей. – Колыванова нервно тискала в руках платок, лицо ее пошло красными пятнами, и она слегка дрожащими пальцами оттянула от шеи высокий ворот связанного из ангорки свитера.

– Мы не уйдем из кабинета, пока вы не выслушаете нас, Евгений Александрович! – Света шагнула из-за спины Барсукова. Но он придержал ее за руку.

– Никто не собирается вас выгонять, – сказал он спокойно и показал на стулья, стоящие у стены. – Присядьте пока. – И опустился на стул рядом с детьми.

Колыванова смерила его недовольным взглядом, дернула сердито плечом, прошла и демонстративно села напротив.

Барсуков склонился к Светлане и спросил:

– А приятель твой где же? Он что, не поддерживает вас?

– Славка, что ли? – Девочка вздохнула. – Поддерживает, но он брат Людмилы Алексеевны, и мы решили, что он не должен идти с нами. – И добавила еще тише: – Чтобы Полина нас потом не обвинила, что мы пошли на поводу его личных интересов. Она и так на него все время бочку катит. Это он тогда по весне ее сына и мужа первым обнаружил прямо на месте преступления, за разделкой марала.

Дверь кабинета распахнулась. Через порог перешагнул заведующий районо Ерахтин и, оглядев из-под очков собравшихся, прошествовал, слегка выпятив круглый животик, через весь кабинет и сел рядом с Колывановой.

Кубышкин прошелся по всей компании тяжелым взглядом и предложил:

– Не будем тянуть время! – И посмотрел на Светлану. – Ну, кто из вас, террористов, первым будет говорить?

Глава 5

Людмила смела веником снег с валенок, стряхнула его с воротника полушубка и с ушанки. Оглядела двор и озадаченно покачала головой. Недавно выпавший снег был утоптан множеством ног. Выходит, дома опять аншлаг, и, как всегда, негде ногу поставить. Вероятно, ребята празднуют победу, которую одержали в сегодняшней схватке со зловредной директрисой Колывановой.

Она вздохнула и усмехнулась. Она была из тех людей, которые всегда усмехаются, если что-то их особо раздражает, и особенно улыбчивы при очередной подножке, подставленной им судьбой. Чем больше внешних раздражителей и неприятностей, тем чаще и язвительнее Людмила усмехалась. Чем сильнее она злилась, тем шире становилась ее улыбка.

Над сараем, который отделял двор от огорода, розовым покрывалом на бледно-сиреневом фоне закатного неба разлеглась вечерняя заря. Солнце только что спустилось за темную громаду горы Хан-Тегир, нависшей над селом своей трехглавой вершиной, словно орел над добычей. В складках горы уже угнездилась холодная ноябрьская ночь, и лишь укрытые глубоким снегом макушки все еще сияли отраженным солнечным светом.

Она вошла в дом и замерла на пороге. Похоже, сегодня здесь собрались не просто одноклассники брата, но и добрая половина школы. По крайней мере, она успела разглядеть нескольких шестиклассников, у которых вела географию. Убрав с пола ковер и сдвинув в углы немудреную мебель, вся эта шатия-братия разместилась вокруг огромного двухведерного самовара чуть ли не столетнего возраста с медалями на латунных боках и с крупной, выведенной старинной вязью надписью «Златоустъ».

Людмила обвела взглядом притихших при ее появлении мальчишек и девчонок. Кажется, посуду для совместного чаепития собирали со всех окрестностей, но и то ее не хватило, поэтому кто-то довольствовался стеклянными банками, кто-то эмалированными кружками, а два ближайших приятеля Славки, Артем и Димка, вместе с ее непутевым братцем делили на троих небольших размеров глиняную крынку, в которой она обычно топила молоко.

– Та-а-ак! – протянула Людмила задумчиво. Повесив на вешалку полушубок и определив поверх него ушанку, она присела на низкую скамеечку у входа, сняла валенки и надела на ноги мягкие замшевые тапочки, отороченные оленьим мехом, и только тогда спросила: – По какому случаю сабантуй?

– По случаю вашего восстановления на работе, Людмила Алексеевна! – Артем торжествующим жестом взметнул вверх руку с зажатой в ней крынкой. – Виват виктория! Виват победа!

Людмила улыбнулась и покачала головой:

– Хулиганы! Не успела я обрадоваться, что сбросила с плеч эту обузу, как вы тут как тут со своей инициативой! Ну что мне теперь делать? На завтра я запланировала поездку на кордон Туртагеш, а теперь все мои планы по вашей милости летят насмарку!

– Не сердитесь, Людмила Алексеевна! – сказала тихо Светка и виновато понурила голову. – Простите, что не предупредили вас! Но мы старались сделать лучше, и потом, мы совсем не хотим, чтобы уроки биологии у нас вела библиотекарь, которая сроду в школе не работала.

– Заврайоно так нам прямо и сказал, что приказ о вашем увольнении недействителен. – Артем поставил крынку на пол рядом с собой и поднялся на ноги. – Мы ведь знаем, что вы только для порядка на нас ворчите, а на самом деле рады не меньше нас, что в школу возвращаетесь. Но вы не бойтесь, мы уже не избалуемся, вышли из этого возраста, а некоторым соплякам, – он шлепнул по затылку некстати вынырнувшего из-под его руки шестиклассника и весело сверкнул черными глазами, – живо избиение младенцев устроим с отрыванием голов и выдергиванием конечностей, если успеваемость вздумают понизить по биологии или географии!

– Ребята, я очень вам благодарна, но, вероятно, не следовало применять столь неординарные меры. Ведь не каждый рассуждает так же, как вы, назавтра в поселке многие будут судачить, что это я вас настроила. Кроме того, я боюсь, что для вас это не пройдет бесследно, всем вам сдавать физику у Полины Романовны…

– Ничего она нам не сделает! – Димка тряхнул лохматой головой. – Денис Максимович за нас, и Евгений Александрович тоже во всем, кажется, разобрался и поддержал наши требования.

– Ну, хорошо. – Людмила обвела взглядом притихших ребят и улыбнулась: – Спасибо вам, братцы! Честно сказать, я ни на чью поддержку не рассчитывала, тем более, – подмигнула она озорно своим повеселевшим ученикам, – как вы говорите, Дениса Максимовича и Евгения Александровича.

– А ментовский начальник – во мужик! – выставил вверх большой палец Артем. – Четко и быстро так во всем разобрался и Колывановой тоже популярно объяснил, в чем она заблуждается. Кубышкин да Ерахтин только головами кивали. А потом до школы нас со Светкой довез и все расспрашивал, как наш экологический патруль действует, – оказывается, он в детстве тоже в зеленом патруле был.

– Ну и хорошо, – усмехнулась Людмила, – придется его теперь в почетные члены нашего клуба принимать, за особые заслуги, естественно.

– А он на Светку запал, потому и до школы вас довез! – ехидно пропел вдруг девчоночий голос, и Людмила заметила, как полыхнули яростью глаза ее до сих пор молчавшего брата. Но его подружка и сама была не промах и постоять за себя умела не хуже парня.

– Ты, Нинка, хоть и подруга мне, но мозги у тебя куриные. – Она брезгливо скривилась в сторону ехидной приятельницы и добавила: – Денис Максимович старый уже, почти в отцы мне годится.

– Ладно, хватит выяснять отношения! – прекратила разгорающуюся ссору Людмила. – Ночь на дворе, и у меня закралось подозрение, что ни у кого из вас уроки до сих пор не сделаны. Я, конечно, понимаю, триумф победителей и все такое, но зачем же его завтрашними двойками омрачать?

– На всех двоек все равно не хватит! – философски заметил Артем, но тем не менее приказал: – Давай по домам, ребята! Людмиле Алексеевне отдохнуть надо!

Ребята принялись разбирать сваленные в кучу пальто, шубейки, куртки, быстро одевались, натягивали ботинки, сапоги и, пробормотав: «До свидания, Людмила Алексеевна!», а то и просто кивнув головой на прощанье, потянулись гуськом к выходу. Остались только Светлана, Димка и Артем.

– Вы, Людмила Алексеевна, не расстраивайтесь, что мы тут натоптали! – засуетилась Светлана. – Идите в свою комнату, а мы здесь приберемся, я ужин приготовлю. Отдыхайте пока! – И не успела Людмила возразить, приказала Славке и двум его приятелям: – Ты, Артемка, быстренько садись картошку чистить, а ты, Вячеслав, и ты, Дмитрий, скоренько тряпки в руки – и полы мыть.

Людмила прошла в свою комнату, включила свет. Согнала с покрывала кошку Мавру и двух ее котят, которые ни в какую не желали обживать предназначенную для них корзину и ежедневно перекочевывали с помощью заботливой мамаши на кровать хозяйки. Сняла брюки, теплый свитер, переоделась в длинную юбку и светлую футболку, подошла к зеркалу и присела на стул рядом с ним. Интересно, когда она в последний раз столь пристально разглядывала себя в зеркало? Она запустила пальцы в волосы, слегка взлохматила их. Возможно, не следовало стричься слишком коротко. С такой прической она похожа на мальчишку-подростка с первыми, но еще почти незаметными морщинками вокруг глаз. Она приблизила лицо к зеркалу и вгляделась пристальнее. Нет, если не знаешь, то не заметишь! Но вот само лицо… Целый день провела на улице, а прежде нелюбимый ею румянец так и не проявился. И щеки излишне впалые, и губы шелушатся, потому что она постоянно забывает пользоваться помадой.

За спиной послышался шорох. Людмила повернулась и застала негодницу Мавру на месте преступления. Слепой еще котенок беспомощно болтался у нее в зубах, а второй снова ползал по покрывалу.

– Ну и пакостная же ты кошка, Мавра! Прикажешь мне в корзинке спать вместо твоих котят? – Она вновь переложила котят в корзину и пододвинула ее поближе к обогревателю. Мавра, мурлыча, потерлась головой о ее руку и вдруг, подняв хвост, резво помчалась на кухню.

Людмила слегка приоткрыла дверь. На плите в большой чугунной сковороде жарилось мясо, в эмалированной кастрюле варилась картошка, а Светлана, как заправская хозяйка, раскладывала по тарелкам квашеную капусту, соленые огурцы и помидоры. Заметив Людмилу, улыбнулась:

– Минуть десять еще погодите, Людмила Алексеевна! Я пока хлеба нарежу!

– А мальчишки где? – поинтересовалась Людмила.

– Телевизор смотрят. Спортивные новости.

– Что ж они тебе не помогают?

– Да ну их! – махнула рукой девочка. – Шуму и суеты много, а толку никакого! Слава богу, полы помыли да дров принесли. – Она заглянула в подпечье. – Теперь вам должно на утро хватить. Да, – Света искоса посмотрела на Людмилу, – я велела Славке еще до вашего прихода баню протопить на всякий случай, так что можете быстренько ополоснуться, пока ужин поспевает. Не должна еще баня остыть, как я думаю!

Людмила вышла из своей комнаты, обняла девочку за плечи, прижала к себе:

– Ох, Света, Света! Что бы мы со Славкой без тебя делали?

– А Славке это все до фонаря, Людмила Алексеевна! – тихо сказала девочка и вдруг уткнулась в ее плечо лбом и тихо всхлипнула. – Только и разговоров у него про город да как в институте учиться будет! А про меня и речи нет!

– А ты так и не надумала в институт поступать!

– Ну куда мне, Людмила Алексеевна? – Девочка подняла голову, шмыгнула носом и бросилась к плите, чтобы снять крышку с кастрюли, в которой кипящая вода переплескивалась через край. Попробовала вилкой на готовность картошку, слила воду и, только взяв в руки толкушку, проговорила: – Сами знаете, что мамка без меня окончательно сопьется и помрет. Тут я хоть вместо нее пенсию получаю да на улицу не выпускаю, когда у нее запои, а так кому она нужна? – Она тяжело вздохнула. – Буду в селе работать и, если получится, на заочный в юридический пойду. Мне пообещали, что секретарем в суд меня возьмут… Конечно, рано еще загадывать, всякое может случиться…

– Но Слава сказал, что вы вместе надумали в Красноярске поступать!

– Думали, да передумали, Людмила Алексеевна! Куда уж мне! Пусть уж с Димкой да Артемом едет. Ему с ними интереснее.

– Ну, ты прямо совсем уж в безнадегу какую-то впала. – Людмила села на табурет рядом с кухонным столом, наблюдая с веселым удивлением, как ловко подружка брата управляется с картошкой: толчет ее, добавляет кипяченого молока, масло. – Я думала, у меня невестка будет веселая да жизнерадостная, Славку поможет мне приструнить…

– А кто его знает. – Девочка исподлобья глянула на нее. – Может, такая вам и попадется. Городские ведь они шустрые, пронырливые, быстро вашего братца к рукам приберут!

– Света, – Людмила взяла ее за руку и притянула к себе, – а ну-ка, посмотри мне в глаза и объясни, какая кошка между вами пробежала?

– Да что тут объяснять? И так все понятно! – Девочка отвела глаза в сторону, закусила губу, с трудом сдерживая слезы. – Его ж сразу в оборот возьмут. Это здесь меня девки побаиваются, не шибко пристают, а там – полная свобода действий и выбора! Парень он видный, спортсмен, а ударник какой классный! Что ж, думаете, без внимания останется? А мне куда уж с городскими тягаться? Они и одеваются вон как, и на язык резвые, и в театры ходят, и косметики всякой у них навалом!.. – Она шмыгнула носом, провела ладонью по глазам и улыбнулась. – Да ладно, Людмила Алексеевна, не обращайте на меня внимания. Я…

Договорить она не успела. На крыльце кто-то громко затопал ногами, сбивая снег, и через несколько минут на пороге возникла Антонина в новой беличьей шубке и шапке из белого песца.

– Привет честной компании! – Она весело оглядела накрытый стол и потерла ладони. – Я как чуяла, когда сюда спешила, что здесь не иначе как пир горой затевается по случаю победы над супостатом! – Она достала из сумки бутылку шампанского и приказала Светлане: – А ну-ка, Светка, тащи бокалы! Будем шампанское пить, чтобы вашей директрисе икалось при этом!

– Тоня, ты немного выражения выбирай, у детей и так постоянные трения с Колывановой, – укорила ее Людмила, когда Светка, выполняя приказ Антонины, скрылась в комнате.

– У этих детей скоро свои дети появятся, и заметь – гораздо быстрее, чем у нас с тобой, – расхохоталась подруга и вдруг, склонившись к Людмиле, прошептала, как опытный заговорщик: – Как и обещала, разглядела я сегодня нашего легендарного Барса со всех сторон, от макушки до пяток, и скажу тебе… – Она осеклась. Мальчишки и Света показались в дверях кухни, и Антонина тут же переключилась на них: – А ну, паршивцы, живо за стол! Будем вашу победу праздновать! Уже вся деревня об этом гудит. Сегодня репетиция хора ветеранов из-за этого чуть не сорвалась. Вы и представить себе не можете, с каким восторгом бабули мыли-перемывали кости вашей директрисе, врагу такого не пожелаешь! Говорят, совсем детей, то есть вас, до ручки довела!

– Антонина! – произнесла угрожающе подруга, и та, прикрыв рот ладонью, зачастила: – Молчу, молчу! Мамой клянусь, больше никаких антипедагогических разговоров!

Ребята, сделав по нескольку глотков шампанского, быстро управились с картошкой и жареным мясом и заспешили домой. Славка ушел провожать Светлану, и подруги наконец остались одни.

Антонина вновь налила в бокалы шампанское, посмотрела сквозь него на свет и задумчиво сказала:

– Сдаем мы с тобой позиции, Мила, медленно, но верно сдаем. Еще годик-другой, и останемся, старые мы вешалки, у разбитого корыта.

– Откуда вдруг такой пессимизм, Тонечка? – усмехнулась Людмила. – Или опять со Стасом не лады?

– Лады, не лады… Какая разница, если в селе девки как грибы подрастают и все одна другой краше. – Она быстро, как водку, выпила шампанское и отставила бокал в сторону. – Собрала я сегодня свою боевую дружину, подруга, да лучше бы и не собирала. Пришли они на встречу с Барсуковым, вырядившись да накрасившись, словно на отборочный тур конкурса красоты. А в первом ряду самые нахальные устроились, нога на ногу, сапоги на высоких каблуках, юбки чуть ли не до пупка задраны. Мы на сцене с Кондратьевым и с этим Барсуковым за столом сидели. Так я со стыда чуть не умерла. Всех бы поубивала, будь моя воля! – Она подцепила на вилку кусочек мяса, задумчиво оглядела его со всех сторон, намазала горчицей и отправила в рот. – Ух и крепкая же, стерва! – Она быстро задышала открытым ртом, потом через силу выговорила: – Этой бы горчицей да моим дружинницам одно место намазать, чтобы неповадно было этим самым местом перед начальством крутить. Барсуков, когда закончил о целях и задачах народной дружины рассказывать, позволил себе вопросы задавать. Что тут началось! Я уже покаялась, что девок на эту встречу пригласила, вполне бы одних мужиков хватило. Сама знаешь, у нас их больше десятка, и люди все семейные, серьезные, а эти заразы им и рта не дали раскрыть. И Барсукова, похоже, достали до невозможности. Ни одного вопроса по делу не задали, все больше им самим интересовались, какие книги читает, какие фильмы любит, как свободное время проводит… Ну прямо «Любовь с первого взгляда», а не собрание добровольной народной дружины.

– И что же он, отвечал? – поинтересовалась Людмила. Она отодвинула от себя пустую тарелку. С одной стороны, ей и хотелось услышать продолжение рассказа Антонины, и в то же время она почувствовала нечто похожее на легкий озноб. Сходное ощущение она испытала, когда заметила устремленный на себя из окна мужской взгляд. Впервые в жизни она пережила подобное смятение и с трудом сдержалась, чтобы не отвести глаза первой. Как и тогда, она ощутила легкое подрагивание кончиков пальцев и странный холодок где-то в области сердца.

– Конечно, отвечал вежливо и корректно, но так, что девицы вмиг потеряли интерес к его личной и служебной жизни и разошлись по домам морально и сексуально неудовлетворенные. А Барсуков потом в дуэте с Кондратьевым еще с полчаса нотацию мне читал, дескать, несерьезно я подхожу к подбору кадров, и что народная дружина не ярмарка невест, а их самих демонстрацией голых коленок не удивишь, и что план выходов на дежурство в декабре до сих пор не составлен, и что рейдов совместных с оперативной группой заповедника не планируем, и что стенд никак не оформлю… В общем, долбили они меня, долбили, пока я окончательно не разозлилась. – Антонина подцепила вилкой очередной кусок мяса и отправила его в рот. – Словом, разжевала я их, как хотела, и выплюнула. Долго будут помнить, как с Антониной Веденеевой связываться. – Она отхлебнула чай из стоящей рядом большой фаянсовой кружки и весело подмигнула подруге. – Что я, нанималась их долбаной дружиной руководить? В рейдах, видите ли, им надо, чтобы мы участвовали. Да моя дружина потому и дружинит, что бесплатно в кино и на дискотеки пускаю. Хотела бы я полюбоваться на того героя, кто из одних идейных убеждений на дежурство придет! Раньше хоть три дня к отпуску давали, премировали, грамоты принародно вручали… А сейчас никто за просто так работать не будет, ради идеи никто грудью на амбразуру не ляжет. – Она отложила вилку в сторону и вдруг уткнулась лицом в ладони и расхохоталась. – Представляю, как Надька Портновская из детсада в ваш «уазик» садится. Оперативница, мать твою!.. Он же по самую крышу в снег уйдет, как та подводная лодка!

– Что ты на Надьку взъелась? Или она тебе дорогу перебежала?

– Не перебежала, так перебежит! Она меня на пять лет младше, и девка в самом соку, а не суповой набор, как мы с тобой, подруга! Сегодня Надька больше всех перед Барсуковым выпендривалась, а Лизка, продавщица, давеча рассказывала, как она в магазине Стаса обихаживала, и представь себе, ушли они вместе, и эта стерва висела на его руке, как та шишка на родном кедре. Да и он, если Лизка не врет, конечно, был тому обстоятельству очень рад и улыбался, подлец, на все тридцать два зуба. Вот и думаю я сейчас, что в первую очередь сделать: то ли Стаське зубы проредить, то ли этой лахудре кудри расчесать!

В сенях стукнула дверь, и на кухню ввалился Славка, с ног до головы облепленный снегом.

– Ой, мамочка милая! – всплеснула руками Антонина. – Тебя что, в снегу катали? Или снеговика лепили?

– Убирайся сейчас же в сени! – прикрикнула на брата Людмила. – Снега натащил, нет чтобы на крыльце его обмести!

– Ты посмотри, что на улице творится! – огрызнулся Славка, но из кухни вышел. Некоторое время из сеней доносилось его недовольное ворчание и резкие хлопки: Славка сбивал снег с полушубка.

Людмила подошла к окну и выглянула на улицу. Там вовсю крутила метель. Сплошная стена снега укрыла от взгляда деревья, дома на противоположной стороне улицы, даже забор из штакетника, окружающий палисадник, утонул в этой чудовищной круговерти, затеянной неожиданно налетевшим на село ветром.

– Ну и ну! – протянула за ее спиной Антонина и добавила: – Придется мне сегодня у вас ночевать, братцы-кролики. И еще неизвестно, как завтра до работы добираться, похоже, пурга не на один день. А ты как считаешь, Вячеслав? – обратилась она к Славке, который только что вернулся на кухню.

Тот взял со стола крынку с молоком, сделал несколько глотков, вытер белые молочные усы и весьма резонно заметил:

– Барометр падает, так что точно дня на три зарядит, если не больше! – С крынкой и куском хлеба он устроился на скамеечке у открытой духовки. – Бр-р! Промерз насквозь! Хлопотное, оказывается, дело, милые дамы, девчонок до дома провожать!

– Ну ты и поросенок, Славка, – протянула удивленно Антонина. – В наше время парни за честь считали девчонку проводить, а если уж она себя поцеловать позволит…

Славка пожал плечами и вновь отхлебнул из крынки.

– В ваше время, Антонина свет Сергеевна, и парни другие были, а девчонки тем более…

– Ишь ты, «ваше время»! – передразнила его Антонина. – Ты что ж, совсем нас за старух держишь?

– Ну-у-у! Для Станислава Васильевича вы, наверно, не совсем старуха, а для меня…

– Ах ты, негодяй! – рассмеялась Антонина и попыталась схватить Славку за ухо, но тут непонятный глухой удар за стеной заставил всех насторожиться. С лета никто во второй половине дома не проживал. И этот звук был более чем странен!

– Там кто-то есть! – прошептала Антонина и боязливо оглянулась на окна. – Привидения!

– Скелеты ожившие! – зловеще прошипел Славка. – В окровавленных саванах! Со свечой в костлявых пальцах!

– Слава, прекрати сейчас же! – прикрикнула на него Людмила и прислушалась. – Там определенно кто-то есть! Слышите, вроде шаги и, кажется, что-то передвигают!

– А я что говорю! – Славка допил молоко и поднялся со скамеечки. – Я когда домой возвращался, вдоль ограды шел, чтобы с дороги не сбиться, так еще внимание обратил – вроде в окне огонек светится.

– Ой, кто это? – Антонина всплеснула руками. – А если это беглые какие с зоны забрались? В такую пургу далеко не уйдешь!

– Да какие еще беглые? – отмахнулась от нее Людмила. – Вернее всего, бичи местные. Прознали, что квартира пустует. Не дай бог напьются и пожар устроят. Надо бы, Слава, проверить, кто там ночевать устроился.

– Я вас никуда не отпущу! – Антонина подошла к телефону. – Сейчас милицию вызову, пусть подъедут и проверят.

– А если там никого нет, может, это просто кошки хороводы водят? Представляешь, что нам менты скажут, когда по такой свистопляске впустую машину сгоняют!

– Не облезут! – проворчала Антонина, но от телефона отошла. – Эти кошки не иначе размером со слона или бегемота, слышь, как копытами стучат.

– Слава, неси мой карабин, а сам возьми «Рысь». Пойдем проверим на всякий случай, кто там шарится! – приказала брату Людмила и посмотрела на Антонину. – А ты сиди дома, чтобы под ногами не путалась. Если что, вызывай милицию!

– Ну уж нет, подруга! – сказала решительно Антонина и подошла к вешалке. – Как в жилетку поплакаться или десятку занять, так все: «Антонина, Антонина!..» А как подвиг совершить, сразу же: «Отойди в сторону!» Не дождетесь, дамы-господа, я тоже хочу, чтобы мое имя куда-нибудь золотыми буквами вписали…

Глава 6

Сначала они никак не могли выйти наружу. Порывы ветра были настолько сильными, что стоило им немного налечь на дверь и попытаться протиснуться в образовавшуюся щель, как тут же мощный снежный заряд обрушивался на дом. Двери словно припечатывало чьей-то богатырской ладонью, и в одну из таких попыток Антонине весьма ощутимо прищемило пальцы. Прошипев от боли ругательство, она принялась дуть на пальцы, успевая поносить на чем свет стоит так некстати разразившуюся пургу и неизвестного злоумышленника, вздумавшего залезть в соседнюю квартиру.

Людмила и Славка попытались вдвоем справиться с дверью, но сошедшая с ума стихия еще пару раз свела на нет их усилия, пока Славка не догадался вставить в образовавшуюся щель деревянный ящик, в котором они обычно держали соленое свиное сало.

Но борьба с дверью оказалась не самым страшным испытанием. На улице творилось что-то совсем уж невероятное! Снег, гонимый бурей, кружился вихрями и лип, как пластырь, к лицу и одежде. Все вокруг уже на расстоянии десятка шагов тонуло в непроницаемой темноте. Вьюга не позволяла двигаться прямо, а особо резкие порывы ветра, колотившие в грудь сильнее профессионального боксера, то и дело заставляли отступать назад, сбиваться с шага, падать на колени, а то и на бок. Ветер старался прижать их к земле, и стоило на мгновение остановиться, как он тут же кидался в атаку, забрасывал снегом, проникал под одежду…

До забора, разделяющего двор на две половины, было не более десятка метров, но добирались они до него, казалось, целую вечность. Потом, опять же целую вечность, пытались перебраться через сам забор, причем Славка умудрился зацепиться полушубком за гвоздь и только по счастливой случайности не вырвал из него приличный клок.

Пока Антонина освобождала Славу из ловушки, Людмила прокралась к окну и заглянула в него. Все стекло было забито снегом, обросло куржаком, так как окна никто и не собирался утеплять на зиму. Но пушистая бахрома инея указывала и на то, что из оконных щелей на улицу пробивался теплый воздух, а это означало одно: в доме топится печь и есть люди, которые эту печь затопили. Она встала на завалинку, сняла рукавичку и потерла пальцами забитое снегом стекло, подышала на него и вдруг отпрянула в сторону. В темноте комнаты проявился вдруг слабый огонек, задрожал, заколебался, и девушке показалось, что двинулся в сторону окна. Неужели ее заметили? Она скатилась с завалинки в снег.

Антонина и Славка подползли к ней, и они сомкнули головы, чтобы обсудить, что делать дальше. В доме определенно кто-то был, но по огню свечи не определишь, сколько там человек. Хорошо, если один, а если несколько?

– Ну их к черту! – прошептала Антонина и боязливо оглянулась на темные окна. – Может, и вправду бандиты какие! Ты в дверь, а они тебе пулю в лоб!

– Ага, как на Диком Западе! – захихикал Славка. – Вот пуля пролетела, и товарищ мой помёр, товарищ мой помёр!..

– Ах ты, негодяй! – Антонина схватила его за шиворот и несколько раз ткнула головой в снег.

Славка вывернулся, обхватил ее руками, повалил навзничь, потом оседлал верхом и принялся натирать щеки Антонины снегом, приговаривая:

– А, попалась, которая кусалась! Будешь знать, как мужское достоинство оскорблять.

– Твое мужское достоинство еще под микроскопом нужно разглядывать! – Антонина исхитрилась, вывернулась из-под него и, зачерпнув полную горсть снега, размазала его по мальчишеской физиономии. – Знай, ребенок, как со взрослыми тетеньками связываться!

– Прекратите возиться! – громким шепотом приказала им Людмила. Подняла лисью, свалившуюся с головы брата шапку, стряхнула с нее снег и натянула ему на голову. – По-моему, вы уже забыли, зачем мы сюда заявились.

Тонька поднялась из сугроба, попыталась сбить снег с шубы, но без особого результата, и погрозила Славке кулаком.

– Знала бы, что ты такой злодей, ни за что бы не сняла с гвоздя. Оставить надо было на ночь, чтобы сопли поморозил, может, научился бы старших уважать.

– Оба вы друг друга стоите! – подвела черту под их перепалкой Людмила и приказала: – Ты, Славка, становишься слева от двери, я – справа. Тоня, ты стучишь в дверь – и сразу же в сторону, ныряй в сугроб.

– Совсем девка сдурела! – выдохнула испуганно Антонина. – Ты что, решила их приступом взять?

– А что ж нам теперь, здесь до утра задницы морозить?

– Давай я все-таки побегу вызову милицию!

– Ты еще своих дружинниц кликни! – усмехнулась Людмила и придержала подругу за рукав. – Остынь, может, тут всего и дел, что бомж занюханный…

– Смотрите, а пурга ведь стихает помаленьку! Вон огни на водонапорной башне уже видны! – Славка вытянул руку в направлении светлого пятна, проступившего вдруг на фоне сплошной стены продолжающего идти снега. Но ветер и вправду стих, а они за спором и не заметили, что не бросается он в лицо разъяренно, не плюется больше снежной крупой и не кружит вихрем у ног.

Людмила вздохнула с облегчением: заваруха кончилась и, похоже, до утра уже не возобновится. Да, давненько столь сильная пурга не обрушивалась на село и тайгу, и такое количество снега всего за несколько часов уже года три как не выпадало. Вероятно, потому, что осень необычайно затянулась, слишком поздно облетела листва, а всего неделю назад вовсю еще поливал обильный, почти весенний ливень.

Вот и пожелала природа наверстать упущенное, обрушилась на землю шквальным ветром, почти в одночасье погребла ее под почти метровым снежным покровом. И неизвестно еще, получится ли завтра проехать к кормушкам, которые и наполовину не удалось восстановить после набега Надымова и его пакостных дружков. На машине туда вряд ли сейчас пробьешься, придется на «Буране» добираться или, скорее всего, на лыжах…

Она осторожно поднялась по крыльцу, превратившемуся в сугроб, как и все вокруг, и заняла ею же самой определенное место. Славка, приученный сестрой за долгую совместную жизнь и не к таким передрягам, в подобных случаях подчинялся ей беспрекословно и понимал с полуслова, поэтому лишь молча махнул рукой с противоположной стороны крыльца, дескать, готово! Выпускай Антонину!

Подруга несколько раз быстро перекрестилась и, как коза, пропрыгала по глубоким следам, проложенным Людмилой к порогу. Склонилась на мгновение к пробою, потом подняла лицо, тускло белеющее в темноте, и прошептала:

– А пробой-то на месте. Кажется, замок ключом открывали…

Людмила достала из-за пазухи фонарик, поставила синий фильтр и навела бледный пучок света на пробой. Следов взлома не наблюдалось. Выходит, в дом проникли цивилизованным путем, и вполне возможно…

Но слишком долго раздумывать им не позволили.

Дверь с треском распахнулась. В следующее мгновение Антонина, взвизгнув от неожиданности, отскочила в сторону и, оступившись, полетела с крыльца спиной в сугроб.

– Людка! У него пистолет! – заорал истошно Славка и бросился в ноги выскочившему на крыльцо человеку.

– Бросай оружие! – крикнула Людмила и попыталась ударом ноги выбить из рук противника пистолет, но валенки были слишком тяжелыми от налипшего на них снега, она поскользнулась и вместо намеченной цели угодила ногой в косяк и чуть не упала. Противник весьма ловко уклонился в сторону, перехватил пистолет в другую руку и сильным пинком отшвырнул Славку в сугроб, отчего вставшая было на ноги Тонька опять завалилась на спину и выругалась совсем уж неприлично, пытаясь столкнуть с себя мальчишку.

Дуло пистолета уткнулось Людмиле в лоб. Холодный металл обжег кожу. Девушка вздрогнула, а незнакомец, не опуская пистолет, попытался вырвать у нее из рук карабин. Она сжала зубы, но оружие из рук не выпустила.

– Дура, – пробормотал человек, – отдай карабин! – И резко притянул его к себе. Людмила уперлась носками валенок в порог, но оружие в руках удержала.

Краем глаза она заметила, что куча-мала из Славки и Антонины распалась на две части, и брат, стоя на коленях, поднял ружейный ствол в небо. Полыхнула вспышка, раздался гулкий, словно в бочку, выстрел. Человек быстро оглянулся, на долю секунды отвел пистолет от лица Людмилы и ослабил захват руки на карабине. Но ей было достаточно и этого. Что было сил она рванула карабин на себя, обледеневшей подошвой валенка ударила противника по правому колену, а приклад направила прямо в солнечное сплетение. Человек согнулся пополам, зашатался, и Людмила следующим ударом ноги отправила противника вниз головой с крыльца в тот же сугроб, из которого с грехом пополам выкарабкались Славка и Антонина.

Незнакомец приземлился на нетронутую еще снежную поверхность рядом с ямой, в которой только что барахтались его противники, попытался приподняться на руках и вдруг застонал и обессиленно упал в снег лицом.

– Господи! Ты что, его пристрелила? – прошептала Тонька и прижала руки к груди. Она потеряла в сугробе шапку, и теперь снег набился ей в волосы, они смерзлись в жалкие кудельки, но она не замечала этого, с испугом вглядываясь в неподвижную темную фигуру у их ног. – А здоровый бандюга, как он нас всех тут не прибил?

– Я в него не стреляла, только прикладом ударила. – Людмила спустилась с крыльца и подошла к обезвреженному противнику. Он не шевелился, похоже, потерял сознание, но она тем не менее приблизилась к нему весьма осторожно, закинула карабин за спину и, склонившись над неподвижным телом, ощутила вдруг нечто похожее на панику. Кажется, она изрядно перестаралась. Рядом с головой незнакомца расплывалось большое темное пятно. И это означало одно: он не просто потерял сознание, но еще и серьезно поранился.

– Тоня, кажется, он ранен! – Людмила перебросила карабин в руки брата, встала на колени рядом с мужчиной и попыталась перевернуть его на спину. Он был тяжел, как камень, и только когда Антонина пришла на помощь, им с трудом, но удалось выполнить задуманное.

Человек застонал, попытался подняться на локтях, но опять откинулся назад и замолчал. Людмила направила луч фонарика ему в лицо, но оно было покрыто обледеневшим снегом вперемешку с кровью, и она почувствовала уже не просто панику, а ужас.

– Людка, я в доме посмотрел, что к чему! – торопливо прошептал Славка. – Там кроме раскладушки и огарка свечи, ничего нет. Наверно, к нам домой его придется тащить.

– Да, теперь точно без милиции не обойдешься, да и врача, как ни крути, нужно вызывать, – вздохнула Антонина, – затаскают нас на допросы, замордуют объяснениями да снятием показаний, хорошо, если в каталажку не посадят!

– Давай пока не будем об этом. – Людмила скинула бушлат и расстелила его на снегу рядом с раненым. – Надо его как-то перенести в дом и перевязать хотя бы на первый случай.

Обратный путь показался им еще длиннее, хотя ветер почти стих и снег валил уже не с прежней силой. Но сначала пришлось откапывать калитку в одном дворе, потом в другом, а в промежутке тащить по снежной целине неподвижное тело. Но тяжелее всего было внести его в дом. Ступени покрылись скользкой ледяной коркой, и они чуть не уронили раненого сначала на крыльце, затем Славка, который придерживал бушлат сбоку, все-таки оторвал недавно пришитый воротник. Но в последний момент исхитрился подставить под спину раненого руки, и тот не успел грохнуться на пол теперь уже веранды. Наконец удалось затащить его на кухню и только здесь оценить его весьма нестандартные габариты. Незнакомец занял почти все свободное пространство от кухонного стола до дверей Людмилиной комнаты.

Людмила сняла с себя забитый снегом свитер и бросила его в угол, следом последовала ушанка и валенки, а она в одних носках перешагнула через раненого и прошла в свою комнату, чтобы взять аптечку.

Но не успела она протянуть руку к шкафчику, в котором хранились лекарства и бинты, как в кухне упало что-то стеклянное и, если судить по звуку, разбилось, а Антонина жалобно и вместе с тем испуганно вскрикнула:

– Е-мое, Людка, ты смотри, кого мы угрохали! – И добавила уже более сердито: – Ну как тут, Вячеслав, не выругаться? Гляди сюда! Это ж нам теперь век свободы не видать!

– Что случилось? – Людмила вернулась на кухню.

Антонина стояла на коленях к ней спиной и, склонившись над раненым, протирала ему лицо мокрым полотенцем.

Славка с другой стороны поддерживал его голову, и взгляд у брата был мрачнее тучи. Сердце у Людмилы сжалось. Бывший противник был одет в милицейские брюки и тельняшку. И она знала только одного человека в Вознесенском, кто был подобного роста и телосложения и носил к тому же форму милиционера.

Она молча опустилась на колени рядом с Антониной, уже не ожидая от дальнейшей жизни ничего хорошего. И зачем было затевать эту разведку боем? Теперь от ее художеств пострадают ни в чем не повинные брат и подруга…

– Как он? – спросила она шепотом.

Антонина отвела от лица Барсукова полотенце и вздохнула:

– Надо же, как не повезло! Пускай бы уж кто-нибудь из ментов попался, но не сам же начальник РОВДа. Интересно, по какой статье нас судить будут, а, Людка? Тут мелким хулиганством не отделаешься.

– Нанесение тяжких телесных повреждений, не иначе, – разъяснил им юридические аспекты Славка, – а так как мы чуть-чуть не угробили самого ментовского начальника, нам наверняка лет пятнадцать строгого режима светит…

– Спасибо, успокоил! – Антонина взяла из рук Людмилы бинт и с удивлением посмотрела на нее. – Ты что побелела вся? Вот уж не думала, что ты крови боишься!

– Прямо крови она боится! – заступился за сестру Славка. – Она за этого мента испугалась. Жалко небось стало?

– А ты как думаешь? – рассердилась Людмила. – Он мне особого вреда не причинил, да ты и сам сегодня ему дифирамбы пел.

– Я как раз не пел, – насупился брат, – это Артем да Светка изощрялись, а меня в конторе не было. Что я могу о нем сказать? А рана у него пустяковая, щеку немного ободрал и, видно, еще нос расквасил, а сознание потерял из-за того, что лбом к бревну приложился. Там еще с прошлой осени несколько березовых кругляков валяются. – Он взял с пола лежащий рядом карабин и, недолго думая, приложил ствол ко лбу подполковника. – Ничего, сейчас очухается и еще покажет нам кузькину мать!

– Ради бога, Вячеслав, убери эту дуру подальше! – приказала ему Антонина и покачала головой. – Да-а! Рана, конечно, невелика, ссадина просто приличная, но ты посмотри, какой рог у него на лбу вырос да вдобавок еще фингалы под обоими глазами!

– Он случайно переносицу себе не сломал? – Людмила осторожно дотронулась кончиками пальцев до переносицы Барсукова, потом проверила, целы ли кости носа, и облегченно вздохнула. Кажется, все в порядке. И только тут поняла, что ее трясет как в лихорадке, а кончики пальцев, которыми она продолжала исследовать его лицо, отплясывали поистине сумасшедший танец.

Множество раз ей приходилось оказывать первую помощь, обрабатывать и перевязывать и более страшные раны. А два года назад, когда сломалась машина и ей вместе с одним из егерей пришлось десять дней пешком выбираться из тайги, она самолично, когда уже не помогали ни травы, ни крутой кипяток, охотничьим ножом отрубила загнивший мизинец своего попутчика. Но здесь она испытала не просто страх. И не наказания она боялась. Тут было нечто другое. И как ни силилась, объяснения этим непонятным ощущениям пока не находила.

Антонина тем временем обработала края ссадины спиртом, затем подумала секунду, заклеила ее бактерицидным пластырем и, окинув критическим взором содеянное, преувеличенно громко вздохнула:

– А вам не кажется, господа хорошие, что у подполковника явно пиратская рожа. Наверняка в одной из своих прежних жизней он был каким-нибудь Джонни-Вырви-Глазом, а я – прекрасной маркизой, кем-то вроде донны Каролины или Магдалины. И любили мы друг друга, как два голубка, пока его не вздернули на рее, а я, скорее всего, с горя отравилась или вонзила стилет между своих роскошных грудей.

– Твои роскошные груди только под микроскопом и разглядывать, – мстительно хихикнул Славка, в ту же секунду схлопотал звонкую оплеуху и, подобрав оказавшийся под рукой веник, бросился в атаку на Антонину.

Та увернулась от удара, опрокинула стул и, подхватив его за ножки, вскочила с пола и загородилась им от Славки.

– Только тронь, паршивец! Давно ли я тебе сопли вытирала, а теперь вырос на две головы выше и рад, что с престарелой теткой справился!

– Господи, ну когда же вы успокоитесь? – взмолилась Людмила. – Или прикажете на цепь вас посадить?

Она капнула нашатыря на ватку и поднесла к носу Барсукова. Он чихнул, приоткрыл глаза и мутным взглядом уставился на девушку.

– Что здесь… происходит?

– Вот чисто милицейский вопрос! – Антонина опустилась на пол рядом с ними и приказала подруге: – Подними-ка ему голову выше, а то вдруг тошнить начнет. – И справилась у Дениса: – Голова не болит? Не кружится? Во рту не сушит?

– Нет вроде. – Денис провел ладонью по лицу, наткнулся на пластырь и уже более посветлевшим и удивленным взором обвел лица двух женщин и одно юношеское, склонившиеся над ним. – Откуда это украшение? – Он потрогал пластырь указательным пальцем. – И как вообще я здесь оказался?

Девушки переглянулись. И Людмила решительно сказала:

– Все случилось по моей вине. Дело в том, что мы услышали за стеной непонятный шум и подумали, что в пустую квартиру, вполне возможно, забрались какие-то бродяги. А они ведь, сами знаете, и пожар устроить могут, если напьются… Вот мы и отправились… проверить…

Денис оперся руками о пол и сел, прислонившись головой к печному обогревателю. Посмотрел на Славку и попросил:

– Попить принеси!

– А может, лучше выпить чего-нибудь? Покрепче? – вмешалась Антонина.

– Лучше! Если есть! – Барсуков потер пальцами виски и поморщился. – Чем это вы меня шарахнули?

– Это вы сами, Денис Максимович, с крыльца упали. – Антонина кокетливо улыбнулась и поднесла ему стопку водки и огурец на вилке. – Пожалуйте выпить и закусить! Если хотите, могу капустки предложить квашеной, с лучком и подсолнечным маслом, и картошечка есть, остыла только. Хотите, Денис Максимович?

– Хочу. – Подполковник, похоже, особой застенчивостью не отличался. Водку выпил не поморщившись и с огурцом расправился тоже без особых церемоний.

Но тут Антонине пришла в голову новая идея.

– А если пельменей сварить? Горяченького сейчас похлебать в самый раз. И мы с вами заодно, правда, Мила? А то я что-то до сих пор согреться не могу!

– Я не против! – Барсуков теперь уже без особых усилий поднялся на ноги, оглядел кухню и спросил Антонину, причем Людмиле показалось, что ее намеренно обошли взглядом: – Выходит, это я у вас в гостях?

– А вот и нет! – произнесла Антонина с торжеством и обняла Людмилу за плечи. – Мы с вами на пару в гостях у Людмилы Алексеевны и ее милейшего братца Вячеслава, который до отчества еще не дорос.

– Очень приятно! – буркнул Барсуков, не глядя в глаза хозяйке. – Значит, это о вас меня предупреждал Кубышкин?

– Предупреждал? – удивилась Людмила. – О чем он вас мог предупреждать?

– Да ничего особенного! – Подполковник пожал плечами. Потом вдруг озабоченно огляделся по сторонам. – У меня в руках ничего не было?

«Еще как было!» – подумала Людмила, но сказать ничего не успела, потому что Славка метнулся к своему полушубку, достал из кармана пистолет, протянул его Барсукову и вдруг, выхватив взглядом металлическую пластинку на рукоятке «макарова», выдохнул:

– Наградной?!

– Наградной, – сухо сказал подполковник, затолкал пистолет за пояс брюк и опустил тельняшку. – Пожалуй, я пойду!

– Никуда вы не пойдете! – Антонина показала ему на стул. – Садитесь и ждите, пока мы ужин приготовим. – Она посмотрела на часы и усмехнулась. – Одиннадцать уже, и ужин наш поздний будет, но чтобы закрепить добрососедские отношения, надо немного выпить и хорошенько закусить. Давай, Слава, неси-ка из сеней пельмени, а я пока воду для них поставлю. А ты, Мила, сальца нарежь, капустки достань, огурчиков, помидорчиков. – Она весело подмигнула Барсукову. – Гулять так гулять, любить так любить!

– Антонина Сергеевна! Может, не стоит так суетиться? Пить я больше не буду. Завтра мне на работу к семи. Так что спасибо за заботу. Все-таки мне лучше уйти.

– Куда вы пойдете? – подала голос Людмила. – У вас там ни света, ни воды, наверное? Сейчас Слава принесет вашу раскладушку… Переночуете у нас.

Барсуков с некоторым удивлением посмотрел на нее, помолчал долю секунды и неожиданно согласился.

– Хорошо! Только за вещами я сам схожу, а вы, Слава, если не трудно, помогите мне.

– Есть, товарищ подполковник, – лихо откозырял мальчишка и метнул на стол полотняный мешочек с пельменями. – Людка, ты папкин полушубок дай Денису Максимовичу, а то на улице, кажется, опять хиус задул.

Барсуков молча натянул предложенный ему полушубок и вышел вслед за Славкой в сени. Антонина посмотрела им вслед и тихо сказала:

– Неужто он ничего не помнит? Или придуряется? Боится, что мы ночью сбежим и уйдем от справедливого наказания? Потому и переночевать здесь согласился. Хотя если он сегодня свою рожу в зеркало увидит, то возмездия нам уже точно не избежать!

Глава 7

Денис посмотрел на светящийся циферблат часов. Начало шестого. Выходит, еще почти час до подъема, а он так и не решил, как ему поступить. Совершенно непонятно, по какой такой причине он согласился переночевать в этом доме, совсем упустив из виду, что ему придется подняться раньше хозяев, побриться, умыться, погладить брюки и свежую рубаху. Ну, с рубахой, допустим, можно как-то перебиться. Она лежит в чемодане, и если на ней и образовались складки, то их вполне закроет китель. Но вот брюки! Те, в которых он был вчера, конечно же, надевать нельзя. После вчерашней схватки вид у них весьма непрезентабельный, и если он в столь жеваном виде, да еще с соответствующим украшением на лице появится на планерке!..

Денис вздохнул. Не зря Кубышкин предупреждал его, что соседи у него люди беспокойные, шумные, одно хорошо, что не алкоголики. При этом он как-то странно посмотрел на Барсукова и даже покачал головой. И Денис только сейчас догадался, что было это не просто удивление, а скорее сочувствие и даже сожаление по поводу столь опрометчивого поступка нового начальника РОВД: не случалось еще в практике Евгения Александровича подобного события, чтобы кто-нибудь отказался от прекрасной благоустроенной квартиры в центре села и согласился поселиться чуть ли не на окраине в доме с печным отоплением, но с огородом и садом, да еще обрадовался, что от речки и леса недалеко. Барсуков был уверен, что мысленно Кубышкин уже не раз покрутил пальцем у виска. Конечно, квартира, которая предназначалась начальнику РОВД, ни в какое сравнение не шла с той, которую ему предоставили взамен. Даже при слабом свете свечи он разглядел, что штукатурка в комнатах кое-где отлетела, углы заросли паутиной, полы и подоконники щелястые, щербатые и давно не крашенные…

Даже самый примитивный ремонт влетит ему в копеечку, но что поделаешь, если в голову отца пришла идея завести свое хозяйство, собаку, кошку – удовольствия, которые он не мог себе позволить в городе. И Денис скрепя сердце согласился. Возможно, потому, что надеялся: возня с животными, прогулки вместе с дедом в лес и на речку помогут Косте гораздо быстрее выздороветь, окончательно прийти в себя и стать прежним веселым и озорным мальчишкой, гораздым на проказы и шалости.

Барсуков улыбнулся, вспомнив, как сын и отец любили петь дуэтом старые песни! Те дни, когда Лидия позволяла Косте переночевать у них, превращались в настоящие праздники. Дед брал в руки баян и запевал любимую «Тачанку»: «Ты лети с дороги, птица, зверь, с дороги уходи…»

Внук тоненько подхватывал: «Видишь, облако клубится, кони мчатся впереди…»

Денис с силой сжал зубы. Перед отъездом в Вознесенское он побывал в санатории, провел с сыном и отцом несколько часов. Но Костя по-прежнему старался не смотреть в его сторону, сидел рядом с дедом нахохлившимся воробышком и, если Денис спрашивал его о чем-то, бросал на него исподлобья мгновенный взгляд и тут же отворачивался.

Он переговорил с врачами. Все они в голос заявляли, что психических отклонений у мальчика не наблюдается, со здоровьем все в порядке, голосовой аппарат не нарушен, слух не поврежден, просто нужно дать ребенку время, чтобы он захотел говорить, и он заговорит, непременно заговорит, как прежде. Просто нужен какой-то особый толчок, способный заставить его сделать это снова.

Но с их последней встречи прошло уже две недели, а положение не изменилось. Так что единственной надеждой оставалось то, что идея деда оправдает себя. И общение с животными, близость леса и речки все-таки помогут мальчику преодолеть последствия того ужаса, который ему пришлось пережить чуть меньше года назад…

Денис осторожно перевернулся со спины на бок и вгляделся в едва заметный на фоне стены оконный проем. Похоже, пурга вновь взялась за свое. Ветер бился в стены, на оконных стеклах отплясывали причудливые тени. Придется вызывать машину… Он недовольно поморщился, представив себе удивленные взгляды подчиненных, когда он появится на службе. Мало кто поверит, что он поскользнулся на крыльце, но разве мог он признаться, что на самом деле эти «фонари» под обоими глазами – дело женских рук, таких маленьких и изящных на первый взгляд.

Конечно, он мог изобразить происшедшее с ним не просто как недоразумение, а с полным на то основанием подвести случившееся под соответствующую статью: посягательство на его жизнь, как ни суди, было; причем предпринятое вторично, если учесть, что он уже чуть не проломил себе голову об урну у здания администрации, и все с легкой руки этой девицы, его будущей соседки. Но ему почему-то совсем не хотелось заниматься соблюдением законности, тем более эта троица, по вине которой он будет некоторое время объектом ехидных усмешек и многозначительных вздохов за своей спиной, вчера из кожи вон лезла, чтобы угодить ему и загладить свою вину.

Хотя не совсем так. Людмила продолжала вести себя настороженно, и во время их позднего ужина он несколько раз ловил на себе ее хмурый, но какой-то потерянный и слегка виноватый взгляд. Но он тоже старался не расслабляться, держался невозмутимо и не поддался на те уловки, которые неоднократно предпринимала чрезмерно раскованная Антонина, пытаясь как бы невзначай разузнать подробности его личной жизни и планы на будущее.

Антонина была из тех современных девиц, чьи мысли и поступки он наловчился просчитывать наперед уже в первые десять, а то и пять минут знакомства. Но если рассуждать справедливо, она обладала по-настоящему бойцовским характером, и он уже отметил для себя ее несомненный талант гасить конфликты в момент их зарождения. Особенно явно это проявилось во время вечерней встречи с дружинницами, которую он тоже не мог вспоминать без содрогания. Давненько он не ловил на себе таких откровенных и даже наглых взглядов местных девиц, чьи вызывающие одежды и обилие косметики никак не вязались в его представлении с обликом милых и скромных пейзанок, которых он ожидал увидеть на этом собрании в районном Доме культуры.

Но, как всегда, его ожидания разошлись с действительностью. Девицы оказались развязными и болтливыми, и, похоже, только одна Антонина умела управляться с этой вольницей, которую с большой натяжкой можно было назвать народной дружиной. Но, по словам Кондратьева, с дежурством на дискотеках и сельских праздниках они каким-то необъяснимым образом справлялись и спуску местным хулиганам не давали, порой даже с большей результативностью, чем наряды милиции.

Барсуков опять посмотрел на часы. Осталось полчаса почти мучительных раздумий и сомнений. И он поймал себя на том, что впервые за долгие годы думает, проснувшись, не о предстоящей работе, а слишком уж много времени уделяет собственным проблемам, то и дело возвращаясь в мыслях к худенькой стройной женщине, успевшей за два последних дня причинить ему кучу неприятностей и довести до самой настоящей головной боли.

Сейчас она спит всего лишь через комнату от него. Вчера он случайно увидел, как она разбирает свою постель. Откидывает одеяло, взбивает подушки… И он неожиданно для себя представил, как уютно спать в подобной постели, особенно если рядом милая и желанная женщина… Теплая и нежная… Денис поправил под головой подушку и вздохнул. Странные мысли лезут ему в голову, абсолютно не подобающие его положению и совсем не помогающие настроиться на предстоящий по традиции уже нелегкий день, – например, надевает ли она ночную рубашку? В жизни у него было несколько женщин, и все они любили длинные трикотажные рубахи с колючими кружевами, вспыхивающие искрами при прикосновении. Жена любила фланелевые, мягкие, но спала в них даже летом… Он усмехнулся. Верно, вчерашнее соприкосновение с бревном окончательно лишило его рассудка, если он чуть ли не всерьез рассуждает о достоинствах женских ночных сорочек.

Но неожиданно для себя представил лежащей рядом с собой Людмилу и словно воочию ощутил под своими ладонями мягкое податливое женское тело, теплое и упругое, высокую грудь с затвердевшими от его прикосновений сосками… Его пальцы ласкали нежную шелковистую кожу ее живота, поглаживали бедра. Женщина прильнула к нему, едва слышно прошептала его имя, и он нашел в темноте ее горячие губы и прижался к ним со страстью и нетерпением. Она раскрылась ему навстречу, но в последний момент, когда, казалось, уже ничто не могло помешать им слиться в единое целое, женщина высвободилась из его объятий, быстро поцеловала в губы и прошептала: «Пора вставать!» Он попытался ухватить ее за руку, но она так быстро скользнула в темноту… Денис потянулся вслед за ней, хотел позвать ее, попросить, чтобы она осталась… и в следующее мгновение почувствовал, что с оглушительным грохотом и звоном летит куда-то вниз… «Ну, это слишком!» – успел он подумать, а полет уже закончился весьма жестким приземлением.

– Денис Максимыч! Что с вами? – послышалось над его головой. Он открыл глаза. Над ним возвышался в одних трусах еще не отошедший ото сна Славка.

Барсуков ошеломленно посмотрел на него, не понимая, где сон, а где явь. Ведь только что сестра этого мальчишки лежала рядом с ним и… Он чуть не сплюнул от досады. Мало того что совершенно дурацкий сон приснился, но он и сам из-за этой проклятой раскладушки, так некстати подломившейся под ним, опять оказался в нелепом положении.

Он поднялся с пола, с помощью Славки привел в порядок раскладушку, собрал постель и только тут увидел, что на кухне горит свет и пахнет, похоже, пирожками… Денис посмотрел на часы. Начало седьмого. И спал-то он минут десять всего, не более, но как много увидел…

Денис с досадой посмотрел на помятые, висевшие на спинке стула брюки, потом глянул на себя в большое зеркало и скривился от отвращения. Отросшая щетина, которая всегда была у него темнее, чем волосы, придавала ему откровенно криминальный вид. Он потер подбородок и оглянулся на Славку, который в отличие от гостя уже успел натянуть на себя спортивный костюм. И Денис вспомнил, что допустил очередную оплошность, не прихватив с собой из гостиницы спортивного костюма. И теперь надо было искать выход из сложившейся ситуации: как исхитриться погладить брюки и не показаться хозяйке в одних трусах и с голыми ногами.

Но тут его выручил Славка. Протянул ему широкие брюки, темно-синие с ярко-оранжевыми заплатами на коленях и пятой точке. И когда Денис, повертев их в руках, с недоумением уставился на него, пояснил:

– Я их сверху на лыжные брюки надеваю, чтобы не вымокнуть. Думаю, вам в самый раз будет.

Гость натянул на себя штаны, покачал головой и посмотрел на Славку. Мальчишка с явным трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Денис представил себе реакцию девушек на свое появление в кухне и как наяву услышал хихиканье и весьма ядовитые замечания, которые непременно прозвучат из уст этой змеи подколодной Антонины. Людмила, по всей вероятности, промолчит, но сколько откровенной насмешки будет в ее глазах. И повод есть посмеяться: широкие штанины едва доходили ему до щиколоток, а когда он подтянул шнуровку на поясе, стали еще короче.

Но подполковник потому и получил свое звание раньше положенного срока, что не привык избегать трудностей и всегда предпочитал получить удар в лоб, чем пониже спины.

– Слава, где и на чем у вас можно погладить брюки? – спросил он как ни в чем не бывало. И вслед за Славкой вышел на кухню.

Людмила стояла около плиты и переворачивала лопаточкой пирожки на сковороде, а Антонина пыталась выгнать полотенцем в приоткрытую дверь расползшийся по кухне сизоватый чад.

Девушки, к его удивлению, то ли сделали вид, что не поразились его наряду, то ли привыкли и не к таким испытаниям: они лишь улыбнулись приветливо, поздоровались, а через секунду Славка уже протащил мимо него в свою комнату гладильную доску. И пока Барсуков брился и умывался, на столе появилось блюдо с пирожками, глубокая керамическая миска с варенцом и чай.

– Садитесь завтракать, Денис Максимович! – почти промурлыкала Антонина и пододвинула ему единственный стул. Она сама и хозяйка довольствовались табуретками. – Вот вам пирожки с картошечкой, свеженькие. Людочка у нас большая мастерица пироги печь, да и по всему остальному…

«Да уж! – подумал про себя Барсуков. – Мастер ваша Людмила что надо! А прикладом орудует так, что любой спецназовец позавидует!» Но вслух сказал:

– Спасибо большое, но я обычно не завтракаю. – Он посмотрел на часы. До начала рабочего дня оставалось чуть более получаса. – Простите, но мне нужно еще успеть выгладить брюки и рубашку.

– Без проблем! – высунул голову из дверей Славка. – Оп-ля! – Жестом тореадора он выхватил из-за спины выглаженные милицейские брюки и, церемонно поклонившись, вручил их пораженному гостю. – Извольте принять работу, товарищ подполковник.

– Но зачем же так? – Барсуков растерянно посмотрел на Славку, потом на улыбающихся девушек и покачал головой. – Не стоило этого делать. Я привык сам за собой ухаживать.

– Да бросьте вы! – сказала глухо Людмила, выкладывая варенье из банки в вазочку. – Для Славы это хорошая практика. В институт не поступит – пойдет в армию! Там сестры рядом не будет, чтобы брюки ему чинить и стрелки наглаживать!

– Людмила! – Брат сердито нахмурился. – При чем тут я? Я ваши с Антониной ошибки исправляю, контакт пытаюсь наладить… Или это я, скажете, Дениса Максимовича в сугроб сковырнул?

– Ну ты и фрукт, Славка, – всплеснула руками Антонина. – Ты что же нас закладываешь? – Она посмотрела на Дениса и улыбнулась: – Вы ведь не принимаете слова этого малого за чистую монету? Никто не собирался на вас нападать! Мы просто решили проверить, не бродяги ли залезли в эту квартиру.

– Антонина, не оправдывайся! – Людмила исподлобья смерила Дениса взглядом и усмехнулась. – Идите, Денис Максимович, переоденьтесь, а потом за завтраком обо всем и поговорим.

Барсуков скрылся в Славкиной комнате, а Антонина сердито посмотрела на парня, прошептала одними губами что-то предельно сердитое и постучала себя кулаком по лбу.

– А что я такого сказал? – растерялся Славка. – Вы что ж, его совсем за дурака держите? Неужели он не догадался, кто его так отделал? Скажите спасибо, что еще вчера наряд не вызвал, а то бы ночевать нам всем в КПЗ как миленьким в компании алкашей.

– У них теперь не КПЗ, а ИВС называется! – пояснила Людмила и пододвинула брату чашку с чаем и блюдо с пирогами. – Ешь давай, Павлик Морозов, пользуйся, пока сеструху за решетку не поса… – Антонина ткнула ее в бок кулаком, и она замолчала на полуслове.

Барсуков вышел из комнаты с чемоданом в руках, который еще вчера захватил из своей квартиры.

– Простите, но мне нужно еще занести чемодан… – Он опять посмотрел на часы. – Если позволите, я по вашему телефону вызову машину.

– Да вы прямо сбежать от нас хотите, Денис Максимович! – Антонина подошла к нему, взяла из его рук чемодан и поставила на пол. – Или так мы вас напугали, что боитесь остаться с нами? Но мы же не со зла! Если бы вы со своим пистолетом не выскочили, мы бы тоже на вас не напали! Я ведь ненароком подумала, бандюга какой беглый в наши края забрел. Кто же знал, что это вы! У нас все начальство в центре живет!

– Я думаю, отношения мы выяснять не будем! – сказал сухо подполковник. – Сочтем это за печальное недоразумение! Но хотелось бы в похожих ситуациях с вами больше не встречаться. – Он неожиданно усмехнулся. – Насколько я понял, Людмила Алексеевна, у вас большой опыт в обезвреживании противника?

– С волками жить – по-волчьи выть, Денис Максимович, – ответила вместо хозяйки Антонина. – Людмила Алексеевна у нас наравне с мужиками в рейдах участвует. – Она обняла подругу за плечи и лихо подмигнула Барсукову. – Расскажи-ка, Мила, гражданину начальнику, как вы в прошлом году двух хмырей брали, которые решили в заповеднике на коз поохотиться.

– И что в этом интересного? – Людмила пожала плечами. – Можно подумать, Денису Максимовичу это в новинку. Нашла кого удивить. – Она глянула на гостя. – Садитесь лучше завтракать, пирожки совсем остыли…

Глава 8

Утро выдалось чистое и морозное. Всеми цветами радуги горели и переливались колючие льдинки на поверхности снега. И больно глазам и радостно наблюдать за фейерверком искр, быстро меняющимся калейдоскопом цветов и оттенков, вспыхивающих на поверхности снежного поля, сглаженного недавним снегопадом и устойчивым ветром, дующим снизу, из долин и горных ущелий.

От черного пихтового леса к прозрачному березняку на краю ущелья уже пролег хорошо видный свежий след: цепочка круглых и глубоких вмятин со слегка выдающимися вперед двумя средними пальцами. Любой охотник, взглянув на следы, сказал бы, что здесь недавно прошел волк. Но Людмила знала больше. Это был след Темуджина, волка-трехлетки, которого они вместе со Славкой спасли когда-то из-под оползня. Вылечили серому зверенышу сломанную лапу, выходили, а потом учили выслеживать добычу, охотиться самостоятельно, потому что понимали: место дикому зверю в тайге, а не на цепи рядом с конурой.

Волк, по всей вероятности, вернулся в свое логово после ночной охоты, и она не стала его беспокоить. Вот уже два с лишним года Темуджин живет на свободе, и только иногда, как сейчас, их следы пересекались, но волк никогда не подходил ближе, чем на десяток шагов. Предпочитал наблюдать за своей бывшей хозяйкой со стороны. Правда, порой выносил на тропу и оставлял в подарок то убитого зайца, то задавленную копалуху. Откуда Темуджину знать, что для человека охота в заповеднике запрещена раз и навсегда…

Людмила остановилась на краю ущелья, заглянула в его мрачные глубины, потом оттолкнулась лыжными палками и заскользила вниз по склону. До границы заповедника оставалось пятнадцать километров. И она уже два часа шла по лесу, возвращаясь с дальнего кордона Теплый ключ. Неделю назад после пурги егеря сообщили по рации в дирекцию заповедника, что видели на ближайшем гольце следы двух ирбисов. Субботу и воскресенье она провела на кордоне, и счастье на этот раз улыбнулось ей. Наконец-то удалось сфотографировать на узком скальном гребне двух вальяжных красавцев, самца и самку, с черными пятнами на белоснежных шубах…

Лыжня нырнула в распадок, потом вознесла ее на увал. И сразу же она уловила странный запах. Запах дыма, усложненный какой-то примесью. Похоже, где-то неподалеку горел костер, на котором коптилось мясо. Чужой заповедному лесу запах и потому особенно вызывающий и заметный в чистом воздухе высокогорья.

Людмила остановилась и тут же пожалела, что отказалась от предложения егеря проводить ее до границы заповедника. И Темуджин далеко, не позовешь, если что случится. И хотя волк остерегался подходить к ней, но девушка знала, что он всегда придет на помощь, не оставит в беде. Она перевесила карабин на грудь и, отталкиваясь палками, тихо заскользила через лес навстречу запаху. Сердце ее замирало от тревожных предчувствий. Сейчас что-то будет!

Запах тем временем усилился. Он шел из одной особенно густо заросшей расселины. Прямо перед ней поднимался метров на десять крутой, лишенный снега каменный взлобок. Он вырывался из цепких объятий пихтовых ветвей и почти до самой вершины густо зарос можжевельником и кашкарой. Но на него предстояло еще забраться.

Людмила сняла лыжи, сбросила с плеч рюкзак и пристроила их у подножия горушки в зарослях кустарника. Если с ней что и случится, оранжевый рюкзак подскажет спасателям, что она здесь побывала…

Что там за взлобком, девушка не знала, но догадывалась, какую смертельную опасность может таить для нее место, где горит запретный костер. И все-таки стала осторожно подниматься на скалу, цепляясь за упругие ветви и моля бога, чтобы камни не посыпались из-под ботинок и не выдали браконьерам, что кто-то подбирается к их тайному убежищу.

Легкий свист раздался вдруг левей скалы. Людмила мгновенно нырнула в заросли можжевельника и высунула ствол карабина перед собой. Свист повторился. Выходит, заметили. Она еще теснее вжалась в скалу, каждую секунду ожидая выстрела. Но все опять стихло. Минуту-другую вокруг стояла тишина, и вдруг в той стороне, откуда наносило дымом, закричала сердито и раздосадованно сорока. Закричала – и тут же запнулась, замолкла. Опасность!

Людмила передернула затвор, досылая патрон в ствол. Чужие люди в заповеднике. Это не туристы, по ошибке забредшие не туда, куда следует. Это – бывалые заготовители, которые валят не одного марала, а пять-шесть сразу, по числу лошадей, на которых они тайными тропами быстро проникают в самую глушь заповедника, делают свое черное дело и так же быстро и осторожно покидают его пределы. Но на этот раз браконьеры были то ли из особенно наглых и бесцеремонных, то ли совсем уж простые, неопытные. Додуматься устроить коптильню в зимнем лесу, где запахи чувствуются за несколько километров…

Людмила переждала пару минут и снова двинулась в сторону интересующих ее зарослей. И тут же из-за камня грохнул один выстрел, следом – второй, рассыпавшись на сотню повторов. Стреляли в нее. Одна из пуль ударилась о камень в метре от ее плеча, противно взвизгнув, она ушла рикошетом в сторону, а вторая сорвала кусок коры с молодой пихты буквально в пяти вершках от ее головы. Брызги древесины ударили ее по щеке. С головы свалилась ушанка. Людмила тоже упала как подкошенная, но упала очень умело, так что очутилась за обломком скалы, сплошь заросшим черным мхом. Но ствол ее карабина был по-прежнему направлен в ту сторону, где затаились преступники. Она была уверена, что их несколько. На такие дела в одиночку не ходят. Она расстегнула бушлат и проверила в нагрудном кармане комбинезона наличие запасных магазинов к карабину. Ей объявили войну. И она приняла эти условия.

Лес замолчал, затаился, напуганный грохотом выстрелов. Тишина. Даже вездесущая сорока притихла, а возможно, и улетела подальше от опасности. Все насторожилось. Ладно. Выждем. Кто кого! Минут через пять над дальним камнем поднялась рука с зажатой в ней винтовкой. Браконьеру не терпелось глянуть на дело рук своих. Вероятно, он думал, что прикончил или по крайней мере ранил настырную девицу, которая уже в печенках сидит у местных «мичуринцев». Эти чрезмерно нахальные рыцари ножа, ловушки и незарегистрированного карабина не ждут милостей от природы, а от охраны заповедника тем более и потому налеты на заповедную территорию совершают стремительно, так же быстро исчезают, но пакостят изрядно, и особенно в последнее время с небывалой доселе наглостью и дерзостью.

Но парень просчитался. Не успел он коснуться рукой камня, чтобы подняться из своего убежища, как со стороны противника раздался ответный выстрел. Хотя кровь, стекая по щеке, мешала Людмиле как следует прицелиться, она осталась верна своему охотничьему правилу – поражать цель с первого выстрела. Рука бандита повисла, а он сам закричал пронзительно от боли и испуга одновременно. Ружье звякнуло о камень и свалилось по другую от него сторону, а раненый вновь спрятался в своем укрытии.

Людмила подождала несколько мгновений. Больше выстрелов не последовало. Значит, браконьеры решили или уйти подобру-поздорову, или, что хуже, задумали окружить ее… И теперь если и будут в нее стрелять снова, то не с прежнего места, а, скорее всего, постараются обойти с флангов и зайти с тыла. Она вскочила на ноги и, петляя между огромных камней, помчалась вперед, как в атаку. Снег в расселине слежался, наст под ней не проваливался, а рифленая подошва ботинок не позволяла ногам соскользнуть с поверхности камней. Сквозь кусты она прошла, как бегущий марал, тараном. И очутилась на пустой поляне. Костер, сложенный из длинных и толстых бревен, должен был гореть долго и жарко. Языки пламени лизали три сухих бревна, возле них грудились раскаленные докрасна угли. Не один день горит этот костер в тайном распадке, и наверняка не в первый раз. Снег вокруг него хорошо утоптан. К бегущему неподалеку ручью проложена чуть ли не дорога, а в тени скалы пристроился вместительный балаган, внутри которого имеется даже небольшая чугунная печка и топчан.

Сторожко оглядываясь по сторонам, Людмила обошла поляну, стараясь не оставаться подолгу на открытых местах, каждую секунду ожидая выстрела, потому что спиной чуяла чужой враждебный взгляд, наблюдающий за ней из кустов на вершине увала.

Над костром был устроен навес из ветвей и толстая жердь на козлах. А на этой жерди висело мясо: просоленные, слегка закопченные окорока, грудина, нарезанные куски. Цех переработки. Вон как здорово и умело все организовано, только вот мастеров у огня не оказалось.

Людмила закинула карабин за спину. Похоже, опасность миновала.

Быстрым шагом она направилась к камню, за которым остался раненый. Если тот и сбежал, то винтовку, конечно, бросил, не до нее.

Так оно и оказалось. Вот он, тайный скрадок, примятый снег. Кровь. Обрывок рубахи, видно, руку бинтовали наспех. А по другую сторону камня валялась брошенная винтовка. Людмила подняла ее, оглядела и покачала головой. Очень дорогая винтовка. Немецкий «маузер», тяжелое и грозное оружие. И не с голодухи пришли сюда охотники, не бедняки, завалившие парочку коз детишкам на пропитание, а жадные до легкой наживы и потому беспринципные и наглые, способные даже на убийство выродки.

Когда она рассматривала трофей и размышляла, кому он мог принадлежать, издалека раздался приглушенный расстоянием крик. Он донесся сверху, с увала, покрытого кашкарой и молодым пихтовым лесом, из самой непролазной чащи. Не все разобрала она в этом яростном, дважды повторенном крике, но слова «…попадешься еще, чернявая сучка, отплатим…» донеслись отчетливо. Ясное дело, взбесились «мичуринцы». Такая добыча уплыла.

Ладно. На этот раз все обошлось более-менее благополучно, а к угрозам ей не привыкать.

Девушка вернулась на поляну, сняла с плеча тяжелые ружья. Потрогала запекшуюся кровь на щеке, осмотрелась.

Мясо продолжало коптиться. Много мяса, килограммов сто. И похоже, не одного марала свалили. Она прошла по кустам. Ага, вот и шкура, безрогая голова. Порядочная ланка. Второй шкуры она не нашла, зато в снегу рядом с балаганом обнаружила флягу с засоленными в ней шестнадцатью камусами. Значит, не менее четырех оленей поплатились на днях жизнью. И, вероятно, это еще не все. Дело здесь, судя по всему, поставлено на широкую ногу, что творится на дне распадка, сверху не слишком уж и разглядишь, и не сверни она сегодня на пару километров в сторону от привычного маршрута, в надежде повстречаться с Темуджином, неизвестно, сколько еще продолжал бы действовать этот тайный коптильный цех почти в самом сердце заповедника.

Она забросала костер снегом, мясо сложила на широкий брезент, обнаруженный в балагане под топчаном, завернула его и перевязала капроновой веревкой, которую всегда носила с собой в рюкзаке. Сначала она хотела сделать волокушу из лыж, чтобы спустить мясо к дороге, проходящей неподалеку от границ заповедника. Там можно было дождаться попутной машины, но потом передумала. По глубокому, свежевыпавшему снегу ей с подобным грузом до дороги и к вечеру не добраться, а появившиеся на горизонте облака, судя по всему, ничего хорошего не сулили.

Тогда она с трудом, волоком перетащила тюк с мясом в кусты у подножия увала, завалила его камнями, присыпала снегом. Конечно, слабая защита от зверя, но ничего лучшего в ее положении она придумать не могла.

К дороге она выбралась только во второй половине дня. Бежать на лыжах по наезженной колее было значительно удобнее, чем по снежной целине, но она еще не знала, что неожиданная схватка в таежном распадке была далеко не последним испытанием в этот с утра не задавшийся день.

Дорога привела ее в узкое ущелье. И Людмила поняла, почему ей до сих пор не попалась ни одна идущая машина: в теснине, расширенной при строительстве дороги, царил невообразимый хаос. Огромные глыбы снега, черные камни, пласты мерзлой земли, стволы деревьев, переломанные, как спички, загромождали устье ущелья. Лавина сошла совсем недавно. Воздух все еще был насыщен снежной пылью и какой-то неизъяснимой тревогой.

Она сняла лыжи и прошла вдоль границы сброса лавины, прихватившей вдобавок порядочную часть каменной осыпи. Посмотрела вверх. На краю скального карниза, словно надломленный козырек фуражки, оставался висеть все еще приличный снежный надув, только по счастливой случайности не сковырнувшийся вниз, но малейший неосторожный звук, свалившийся из-под ног зверя камень – и эта махина грохнется в ущелье, окончательно закупорив его.

Людмила вскарабкалась по спрессованным страшным ударом комьям снега как можно выше, но края лавины не увидела. Она простиралась вперед метров на двести и терялась за изгибом ущелья. Да-а! Работы дорожникам не меньше чем на неделю, и это в том случае, если снежный козырек не обвалится в самое ближайшее время.

Теперь ей придется возвращаться на кордон и пытаться связаться оттуда по рации с дирекцией заповедника, чтобы сообщить, по какой причине она задерживается. Но до него без малого тридцать километров, и у нее просто не хватит сил пройти это расстояние вторично. Значит, надо подбирать место для ночлега, а завтра попробовать найти дорогу через хребет…

Ночевки в тайге, к тому же в одиночку, не были для нее в диковинку. Людмила умела пережидать пургу под выворотнем старого дерева, разжигать костер в самую лютую непогоду, прятаться от леденящего холода в сугробе – этому ее научил отец, который с малых лет брал дочь в обходы по заповеднику. Правда, поначалу она большей частью путешествовала за его спиной в специальном рюкзаке, сшитом для этих целей мамой…

Людмила снова встала на лыжи, повесила на плечи рюкзак, тяжелые карабины закинула за спину и поспешила покинуть опасное место. На выходе из ущелья ее встретило яркое солнце, и, зажмурившись, она посмотрела на небо. Облака стали прозрачнее и невесомее. И она вздохнула с облегчением. Кажется, этой ночью ни ветра, ни снегопада не ожидается, поэтому есть возможность с утра пройти перевал, а это значительно сократит путь до Вознесенского.

Она огляделась по сторонам и решила переночевать под скальным выступом метрах в пятидесяти от дороги, но не успела она сделать и десятка шагов по снежной целине, как вдалеке послышался шум автомобильного мотора. Машина шла на приличной скорости со стороны последнего на этом участке трассы леспромхозовского поселка Ентаульский. Людмила приложила ладонь козырьком к глазам и присвистнула от удивления. К ущелью приближался желто-голубой милицейский «уазик» – любимое средство передвижения Стаса Дробота. На входе в ущелье автомобиль слегка притормозил, потом выбросил струйку газа из выхлопной трубы и, чихнув мотором, скрылся в узкой щели среди скал.

– О черт! – выругалась Людмила и, сбросив прямо в снег карабины и рюкзак, устремилась назад к ущелью. Вряд ли этот безответственный балбес удосужится посмотреть вверх, а если он вздумает газовать подобным образом и в ущелье, то нового схода лавины не миновать.

У входа в ущелье она скинула лыжи и со всех ног бросилась к машине. Стас – а был ли это он на самом деле, она не успела разглядеть: мешала тень, отбрасываемая утесами – открыл дверцу и, придерживая ту одной рукой, второй крутил баранку, стараясь развернуть машину. Она дала задний ход и опять оглушительно чихнула. Гулкое эхо ударилось о стенки ущелья и взметнулось вверх. В следующее мгновение Людмила услышала давно знакомый звук, почти стон, от которого у человека знающего волосы становятся дыбом. Гора у нее над головой словно вздохнула, освобождаясь от непомерного бремени, вслед за этим раздался едва различимый шорох, перерастающий в гул, страшный, отчаянно безысходный…

– Стас! Лавина! – крикнула она не своим голосом, рванулась к машине и каким-то нечеловеческим усилием буквально вырвала человека из кабины. – Быстрее! К скале! – Она уже не слышала за ревом лавины, ответил ли что-нибудь Стас, потому что как на крыльях летела к скальному выступу, единственной надежде на спасение…

Воздушная волна ударила ей в спину, она перекувырнулась через голову и в последний момент успела почувствовать что-то невыносимо тяжелое, накрывшее ее с головой и прижавшее к камням…

Теплая и сладкая жидкость заполнила ей рот. Девушка глотнула, ощутила вкус кофе и открыла глаза. Человек склонился над ней и опять поднес к ее губам алюминиевый стаканчик от термоса. Она сделала несколько глотков и прошептала:

– Спасибо, я больше не хочу!

Она приподнялась, села и огляделась по сторонам. Вторая лавина оказалась еще мощнее первой и полностью закупорила выход из ущелья. Но как им удалось спастись?

– Стас. – Она повернулась к своему спасителю и осеклась. Рядом с ней стоял на коленях подполковник милиции и нынешний ее сосед Денис Максимович Барсуков собственной персоной и укладывал ее термос в принадлежащий ей рюкзак.

Заметив ее удивление, он скривился в не слишком дружелюбной улыбке.

– Здравствуйте, Людмила Алексеевна! Вижу, не меня вы желали увидеть?

Она пожала плечами:

– При чем тут вас или не вас! Просто на этой машине чаще всего ездит Стас, а у меня, как вы понимаете, не было времени выяснять, кто на самом деле находится в кабине.

– Если бы не вы, я бы в блин превратился на пару с машиной, – произнес глухо Барсуков и вдруг улыбнулся, открыто и весело, как ни разу еще не улыбался в ее присутствии. – Простите, я, конечно, очень вам благодарен за спасение, но, кажется, это становится дурной приметой…

– Что именно? – спросила Людмила и поднялась на ноги.

– Каждая наша встреча заканчивается для меня определенными неприятностями.

– Это подтверждает очевидный факт, – усмехнулась девушка, – вы должны держаться от меня как можно дальше, иначе в следующий раз останетесь без головы.

– Да, предпосылки для этого имеются, и весьма существенные. – Денис тоже встал на ноги и проследил за ее взглядом, вновь устремленным на ущелье. – Но вы меня мастерски из кабины выдернули, прямо как пробку из бутылки. И бегал я так, наверное, впервые в жизни…

– Как вам удалось выбраться? – спросила девушка тихо. – Я ведь помню, что нас накрыло лавиной.

– Нет, это я на вас нечаянно свалился, а потом в последний момент успел затащить за скалу. Она-то нас и спасла, приняла на себя удар. Когда все стихло, я разгреб над головой снег, даже не снег, а снежную пыль, всего сантиметров двадцать толщиной, вылез сам, потом вытащил вас…

– Выходит, легко мы с вами отделались, но что все-таки с машиной?

– Я уже сказал. Всмятку. Я только что проверил. Над ней снега вперемешку с камнями метра два, не меньше. Думаю, смысла откапывать ее нет. Рация все равно разбита, так что на чью-то помощь рассчитывать не приходится.

Людмила окинула подполковника критическим взглядом и покачала головой.

– Что ж вы в ботинки да в куртку выфрантились? Надо потеплее одеваться, когда в дальнюю дорогу отправляетесь, – в унты, в полушубок… А теперь в тайге придется ночевать, а в вашем наряде живо дуба дашь.

– Вы полагаете, что нам придется ночевать в тайге? – Денис уставился на нее с откровенным удивлением. – Но мы же через пару часов в сосульку превратимся, даже если и костер сумеем развести!

– А нам ничего другого не остается. – Людмила подошла к рюкзаку, надела его на плечи, подняла из снега оба карабина. – Сейчас мы попытаемся добраться вон до тех камней, – кивнула она в сторону узкой полосы курумника, проглядывающей сквозь снежное покрывало. – Там всегда можно отыскать какое-нибудь укрытие. Если не получится, будем, как эскимосы, ночевать прямо в снегу, но предупреждаю: в этих ботиночках вам придется несладко. У меня в рюкзаке есть толстый свитер, могу поделиться, наденете под куртку, а вот насчет обуви не обессудьте, кроме лишней пары носков, ничего больше нет.

– И на том спасибо! – Барсуков опустил вниз уши форменной шапки и посмотрел на девушку. – Пошли, что ли?

– Пошли! – кивнула она головой и в последний раз оглянулась на ущелье. Лыжи тоже остались под лавиной, и теперь даже и речи не было, чтобы идти через перевал… – Людмила вздохнула, посмотрела на Барсукова и перекинула ему в руки «маузер». – Возьмите мой трофей! – И, заметив, с каким недоумением он рассматривает карабин, пояснила: – Сегодня мне его один «мичуринец» на память оставил. Жаль, что лыж нет, а то я бы вас непременно к балагану сгоняла, чтобы своими глазами увидели, что эти сволочи в заповеднике творят.

Подполковник подошел к ней ближе, внимательно посмотрел ей в глаза и вдруг коснулся кончиками пальцев царапины на ее щеке и глухо спросил:

– Это оттуда?

– Оттуда! – Людмила насмешливо посмотрела на Барсукова. – Как видите, не только в милиционеров стреляют, господин подполковник, но и в сотрудников заповедника. Но и меня этот мерзавец долго будет вспоминать, кажется, я ему руку перебила. Так что выберемся отсюда, проверьте, кто в больницу обращался с подобным ранением, хотя я не слишком верю, что он к врачу побежит, но все-таки.

– Где это случилось? Далеко отсюда?

– Далековато. В ваших ботиночках, да без лыж, как раз пару дней нужно добираться, если учесть, что снег в некоторых местах уже по пояс.

– Жалко, хотелось бы на месте посмотреть, что к чему.

– А там и смотреть особо нечего! Все как обычно: мясо, камусы засоленные, балаган… Снег весь истоптан, и каких-то характерных следов найти не удалось… Вот единственная улика. Карабин. Если он зарегистрирован, можно выйти на владельца.

– Если зарегистрирован, – вздохнул Барсуков. – Сталкивался я уже с подобным явлением. Зарегистрирован старенький дробовик, а когда по закромам пошаришь, парочку неучтенных карабинов обнаружишь…

– Ну, нам это тоже знакомо, – усмехнулась Людмила, – но «маузер» – оружие дорогое, первый раз такое в наших краях встречаю. Возможно, здесь кто-то из городских шакалов орудует, и не из простых. Слишком уж нагло действуют. Но в открытую нападать не стали, не решились по какой-то причине.

– Так там, выходит, не один браконьер был?

– Похоже, что не один. Я уверена, что свистели с двух сторон. И выстрела тоже два было. Один за другим…

Барсуков озадаченно покачал головой, но ничего не сказал. Эта девушка удивляла его все больше и больше. Не каждый мужик решится выступить против двух вооруженных бандитов, и тем более в тайге, где замести следы – плевое дело. Он почувствовал странную боль за грудиной и понял – это ноет сердце. Потому что воочию представил то страшное, что могло случиться с его несносной соседкой. Ему нестерпимо захотелось обнять ее, прижать женскую голову в мохнатой ушанке к своей груди, но девушка посмотрела на него так неприветливо, почти сердито, что он невольно смутился и отвел взгляд. Похоже, эта девица способна читать чужие мысли, иначе почему вдруг таким откровенным недружелюбием сверкнули ее глаза?

– Не будем терять времени. – Людмила в последний раз окинула его суровым взглядом и первой ступила от обочины в снег, тут же провалившись в него по колено. – Оглянулась на Барсукова и вдруг весело и лихо подмигнула ему: – Смелее, подполковник, если не хотите к утру, как сами говорите, в сосульку превратиться.

И он шагнул вслед за ней на снежную целину…

Зима… Мороз… Стылые камни и снежное море, сквозь которые к одной им ведомой цели пробираются две человеческие фигурки, такие крошечные на фоне безбрежной тайги и высоченных горных хребтов, подпирающих бездонное, белесое небо.

Черное пятно пихтового леса, словно клякса на ослепительно чистом листе бумаги… Мертвый шелест перемерзших ветвей… Стучит на сухостое работящий дятел, покрикивают, перелетая с дерева на дерево, сварливые сороки… Светит яркое холодное солнце, нестерпимо, обжигая глаза, блестит снег. Вершины гор стерегут девственную тишину высокогорья, а в глубине бледного, отрешенного от земных забот неба медленно-медленно плывет легкое и одинокое перистое облачко, точно морозный след на прозрачном стекле окна во вселенную.

Просторно, холодно, первозданно бело зимой в Саянской горной стране, что лежит в центре Азии, в самом ее сердце…

Глава 9

– Ну вот, кажется, здесь мы и переночуем. – Людмила остановилась около очередного нагромождения камней и, склонившись почти до земли, заглянула в узкую щель под широкой и плоской базальтовой плитой. – Сухо и не дует. – Она скинула рюкзак на камни и деловито огляделась по сторонам. – Сначала заготовим дрова для костра. Много дров, иначе загнемся до утра. Потом нарубим лапника, и надо будет оборудовать место для ночлега. – Она подошла к рюкзаку, достала из бокового клапана небольшой топор в брезентовом чехле и подала его Денису. – Разведайте пока ближайшие окрестности на предмет дров. И в снег не лезьте, лучше поднимитесь вверх по камням. Под ними можно найти сушняк и если повезет, то и приличную валежину.

Денис молча кивнул и стал подниматься вверх по склону. Кажется, эта девица полностью завладела инициативой, и ему ничего не остается, как подчиняться ей. Впрочем, он совсем даже не огорчился, отказавшись от командования. Похоже, все его знания и умения в сегодняшней ситуации ничего не значат по сравнению с опытом и сноровкой Людмилы Ручейниковой, которой, видимо, не впервой ночевать в подобных условиях, в снегу, при двадцатиградусном, если уже не больше, морозе на пару с чужим мужиком… Он усмехнулся. Интересно, сколько раз она попадала в сходную ситуацию, если не испытывает ни малейшего стеснения от того, что проведет ночь наедине с почти незнакомым, посторонним человеком в опасной близости и тесноте?..

Он почувствовал неприятную сухость во рту, зачерпнул горсть снега и, торопливо съев его, оглянулся назад. Людмилы за камнями видно не было, и он вдруг рассердился на самого себя: с чего это он вдруг так расслабился, позволив этой девице командовать собой? Не хватало еще, чтобы им помыкали, даже если он случайно и оказался в некоторой зависимости от нее.

Так, шаг за шагом, поругивая себя за непонятную уступчивость, он потихоньку-помаленьку достиг самой высокой точки косогора и огляделся по сторонам. Метрах в двухстах внизу копошилась маленькая девичья фигурка, но чем она занималась, он, как ни силился, разглядеть не сумел. По обе стороны от него простиралась длинная серая лента курумов. Позади – темный хвойный лес. Туда он решил не ходить, вспомнив наказ Людмилы не лезть в глубокий снег. Ботинки у него и так уже были полны снега, и стоило на несколько минут задержаться на одном месте, как ноги тут же весьма ощутимо замерзли. Да и ветер тут был злее и пронзительнее, чем внизу, так что пришлось десяток раз подпрыгнуть на месте, потом сделать несколько энергичных махов руками и только после этого отправиться в путь по камням в поисках дров.

Он еще раз огляделся по сторонам, выбирая маршрут, и решил идти вправо, там вроде и снега меньше, и спуск к их нечаянному лагерю более пологий…

Прыгая с камня на камень, спускаясь в узкие расселины, он обнаружил множество сухих веток и даже стволов деревьев, так что пришлось совершить несколько ходок вверх-вниз, чтобы принести сушняк к лагерю.

Но Людмила смилостивилась только тогда, когда куча дров по высоте сравнялась с самим Барсуковым, а по спине подполковника ручейками заструился пот. Но и после этого передохнуть ему не позволили. При помощи невесть откуда взявшейся двуручной пилы они распилили несколько особо толстых лесин на чурки, которые приказано было тут же расколоть на поленья. И к своему стыду, Денис изрядно помучился над ними, так как по-настоящему в последний раз колол дрова лет этак десять назад на даче у бывшего тестя. Но плохо или хорошо, но через час задание он выполнил и только тогда заметил, что под шумок Людмила перетащила все нарубленные им ветки и поленья в щель под плитой и сложила их в углу в аккуратную поленницу, отчего места в их будущем убежище осталось еще меньше. И Денис, усмехнувшись про себя, подумал, что их ложе на сегодняшнюю ночь окажется даже более узким, чем он предполагал до этого.

Но Людмилу, кажется, это совсем не беспокоило. Покончив с дровами, она приказала Денису заняться заготовкой лапника для постели, а для того чтобы срубленные ветки не слишком извалялись в снегу, посоветовала складывать их на спальник, который она успела вытащить из рюкзака и, расстегнув «молнию», превратила его в широкое пуховое одеяло ярко-пунцового цвета.

Заметив, с каким удивлением Барсуков рассматривает спальник, пояснила:

– Я его специально таким ярким нейлоном обшила. Два года назад мне это здорово помогло! Перед самым Новым годом попала в одну неприятную ситуацию. Не заметила под снегом промоину на льду озера. Влетела в нее лыжей «Бурана» на полном ходу. Правда, мне повезло: отбросило в сторону, иначе вместе с «Бураном» ушла бы на дно. Но ногу потянула сильно, не могла идти… – Она чуть исподлобья посмотрела на Дениса, словно проверяя его реакцию на свой рассказ, и продолжала: – Как на беду, запуржило… Двое суток отсиживалась в сугробе, потом услышала вертолет. И если бы не этот спальник, который мне удалось разложить на снегу, вряд ли меня заметили бы сверху, потому что вовсю еще мела поземка…

– Интересно, сколько нам придется тут проканителиться? – спросил Денис и добавил: – Может, из Ентаульского машина какая пройдет, вернемся в поселок, а оттуда по рации свяжемся с Вознесенском.

– Вряд ли сегодня появится машина с той стороны, – усомнилась Людмила. – Дорога сама по себе опасная даже днем, кто же решится по ней в ночь ехать? А утром нам смысла не будет назад возвращаться. Я думаю, в Вознесенском уже к ночи узнают, что сошла лавина и перекрыла трассу. Часа в четыре из района обычно идет машина, на которой везут хлеб в Ентаульский. Лавина упала часа этак в два пополудни, значит, хлебовозка не прошла и вернется назад в село, но не раньше восьми вечера… Да и наше с вами невозвращение в положенное время тоже, думаю, без внимания не останется. Так что не иначе как утром нужно ждать вертолет со спасателями. Они ведь не знают, прихватила кого-нибудь лавина или нет. А для начала зимы снега там грохнулось необычайно много… – Людмила из-под козырька ладони глянула на солнце, заходящее за полыхавшую багрянцем тучу, и вздохнула: – Поторапливаться надо, как бы опять метель не закружила.

Денис ничего не ответил, а только зябко поежился. Промокшая от пота тельняшка уже не согревала, и он, прихватив топор и спальник, поплелся к ближайшему леску за лапником. Помахав изрядно топором, он опять согрелся и даже воспрянул духом, когда вдруг заметил, как весело улыбнулась его подруга по несчастью, увидев перед собой поистине гигантскую гору пихтового лапника, но вслух пожурила:

– Кажется, вы все ближайшие пихты ободрали до самой верхушки. Вполне хватило бы и половины того, что вы нарубили.

– Надо было более четко определять задание! – огрызнулся подполковник, но Людмила, не обратив на это явно справедливое замечание никакого внимания, велела ему заделывать ветками щели, большие и маленькие, сверху присыпать снегом, а сама занялась обустройством их убежища изнутри.

Выполнить задание оказалось непросто. Сухой снег никак не желал задерживаться на ветвях, осыпался, и щели между камнями ликвидировать не удавалось даже при помощи дюжины особо крепких словечек, которыми он весьма успешно пользовался со времен своей службы на флоте не более десятка раз и только в тех случаях, когда ситуация внезапно выходила из-под контроля. Правда, произнести их вслух Денис так и не решился, зато вмиг сообразил, как справиться с заданием: пробил ногой лед и обмакнул ветви в пробегающий мимо ручей, потом обвалял их в снегу. Теперь работа пошла быстрее и стала походить на игру: в детстве они, проказливые и пронырливые деревенские пацаны, строили подобным образом целые крепости из веток, досок и снега, слегка политого водой.

– Денис Максимович! – Женский голос отвлек его от воспоминаний. Он оглянулся. Девушка стояла рядом и с откровенным удивлением разглядывала то, что успели сотворить по ее заданию руки подполковника милиции. – А у вас неплохо получается! – произнесла она, слегка растягивая слова, и одобрительно посмотрела на Барсукова.

И он вновь почувствовал себя пацаном, которого неожиданно погладили по голове, вместо того чтобы совершенно справедливо оттаскать за уши.

– Да-а! – Людмила озадаченно покачала головой. – В разведку с вами я бы все-таки пошла…

– А почему все-таки? Вы по-прежнему сомневаетесь во мне? – усмехнулся Денис.

Девушка пожала плечами, но не ответила, а обвела его озабоченным взглядом.

– Кажется, мы не учли одного обстоятельства: сумеете ли вы пролезть в это отверстие. – Она кивнула головой в сторону их убежища. – Честно сказать, я и то с трудом его прохожу.

Барсуков присел на корточки и озадаченно покрутил головой.

– Вы правы, Людмила Алексеевна! Вход придется расширить. Иначе ночевать мне на улице. Но вы же этого не желаете? – Он снизу вверх посмотрел на нее и улыбнулся. – Или я ошибаюсь?

– За кого вы меня принимаете? – улыбнулась Людмила в ответ и протянула ему топор. – Попробуйте расчистить вход от камней. Поддевайте их лезвием…

– Спасибо, – вежливо поблагодарил ее Денис, – вы так подробно меня инструктируете, словно я сроду ничего в руках, кроме ложки и вилки, не держал.

– Нет, почему же? Я вполне допускаю, что еще кое-что держали, пистолет, например, или ручку, чтобы протоколы писать!

Барсуков отвалил от входа несколько камней с прилипшими к ним пластами снега и, не поднимая головы, пробурчал:

– К слову, я родился в деревне и кое-что тоже умею руками делать. Например, коров доить…

– Да, это очень важное умение, особенно в нашем положении. – Людмила оттащила в сторону вывороченные камни и сложила из них небольшую пирамиду. Скептически оглядела ее и с явной издевкой посмотрела на подполковника. – Конечно, если есть захочешь, то и медведицу подоишь!

Подполковник поднялся с колен и теперь уже сверху вниз посмотрел на девушку.

– Надеюсь, гоняться за дойной медведицей вы меня не заставите?

– А разве я вас принуждаю что-то делать? Дело сугубо добровольное, хотите – работайте, хотите – на камушке отсиживайтесь. – Она пожала плечами. – Но только обстоятельства так сложились, что будешь сиднем сидеть – до утра не доживешь!

– Вас понял! – Барсуков вновь взялся за топор. – Что еще требуется порубить, подцепить, построить?

Людмила засмеялась, и Денис понял, что странное чувство скованности, владевшее им с того момента, как эта малознакомая ему девушка открыла глаза на обочине дороге, куда он принес ее из ущелья, еще как следует не опомнившийся, не осознавший до конца, что был всего на волосок от гибели, наконец-то отпустило его, и он вздохнул с облегчением. Ведь если бы не она, то лежать бы ему сейчас под спрессованной гигантской силой снежной массой, а все вокруг продолжало бы жить как ни в чем не бывало, существовало, как и прежде, но уже без него: и эти неяркие пока звезды на высоком небе, и остроконечные темные пихты, и снег, пахнущий свежим бельем и только что выловленной из ручья форелью… Барсуков перевел дыхание и уже без обычного замешательства встретил ее взгляд. И почему он думал, что у нее черные глаза? Никакие они не черные, а глубокого синего цвета, как только что распустившаяся горная фиалка…

Он невольно остановился взглядом на женских губах – полных, красиво очерченных, все еще свежих, не тронутых помадой. И внезапно подумал о том, какими мягкими и теплыми становятся губы желанной женщины, если прижать ее к груди, склониться к нежному лицу…

Денис почувствовал, как внезапно вспотели его ладони. Он поспешно отвел взгляд в сторону и глухо спросил:

– Почему вы смеетесь? Я что-то не то сказал?

– Простите. – Людмила прикрыла губы ладонью, пряча улыбку, и уже серьезно посмотрела на него. – Пора устраиваться на ночь. Попробуйте забраться вовнутрь, а я следом за вами…

Внутри было еще теснее, чем он предполагал. А лечь и выпрямиться в полный рост мешал костер. Людмила приказала Барсукову занять место рядом с поленницей в дальнем углу их убежища. Сама же устроилась ближе к выходу. Карабины она положила в изголовье, топор – рядом с собой. И, заметив недоуменный взгляд Дениса, пояснила:

– Завтра утром, если вход завалит, придется откапываться. Поэтому и кладу его ближе, чтобы потом в темноте не искать.

Денис снял куртку, затем подумал секунду и снял китель. Аккуратно свернул его и положил в изголовье. Людмила окинула его критическим взглядом и посоветовала:

– Кобуру снимите. Никто на ваш пистолет не позарится!

– Да уж куда мне против вашей артиллерии! – усмехнулся Барсуков, но кобуру тоже снял и пристроил все там же, в изголовье.

– Наденьте-ка это! – Людмила вытащила из рюкзака свитер и подала его Денису. – Как бы ни заделывали щели, сквозняк все равно чувствуется, а вы сейчас пропотели, так что лучше не рисковать…

Денис молча натянул свитер и озадаченно хмыкнул. Он был явно тесноват в плечах и в груди, а рукава едва доходили ему до локтя.

– А мне он почти до колен, – удивилась Людмила и добавила: – Больше двигаться надо, господин милиционер, или физическим трудом заниматься.

– Ох, Людмила Алексеевна, Людмила Алексеевна, все-то вам критиковать бы да обличать! Не надоело еще? – произнес он укоризненно и принялся разуваться.

– Простите, – неожиданно смутилась девушка, – я не хотела вас обидеть. Честно сказать, вы не похожи на человека, отрастившего себе зад на казенном кресле.

– Ну, спасибо! – протянул удивленно Барсуков. – И как я должен воспринять ваше замечание – за одобрение или за порицание?

– Только не как комплимент! Я знаю, что вы неплохой спортсмен, и если мне не изменяет память, то на днях волейбольная команда вашего отдела стала чемпионом района.

– К комплиментам я не приучен, потому как не дама, а что касается волейбола, то мы и вправду неплохо сыграли. Ваш знакомый, например, отличился, Станислав Васильевич.

– Я и без вас знаю, что Стас классно играет в волейбол и на лыжах неплохо бегает. В прошлом году на зимней спартакиаде первое место занял. А по субботам в спортзале Дома культуры школьников тренирует.

– Похоже, вы в курсе всех подвигов Дробота. Что это, особый личный интерес? – поинтересовался Барсуков.

– Возможно, – пожала плечами Людмила, – я ведь его всю жизнь знаю. На одной улице росли. Он, правда, на несколько лет старше. С братом Антонины дружил. А нас, малявок, они вроде как не замечали.

– И вас это сильно задевало?

– Нисколько. В детстве я его терпеть не могла. Он меня Людмилой-крокодилой называл. Я, конечно, в долгу не оставалась, за что получила массу подзатыльников.

– Никогда б не подумал, что Стас дрался с девчонками. Сейчас он к ним, если не ошибаюсь, питает несколько иные чувства.

– Ну, во-первых, дралась я не хуже мальчишки, и не каждый еще мог со мной справиться. Во-вторых, он и тогда девочками увлекался, за что ему периодически доставалось, и весьма прилично. После драки они с Пашкой, братом Тони, скрывались у них на сеновале. А мы им раны перевязывали, пятаки к синякам прикладывали…

– А я тоже в молодости любил подраться. У нас обычай такой раньше был: накануне Троицы собирались парни из двух соседних деревень на большой поляне за нашим селом и носы друг другу квасили будь здоров! Правда, никаких тебе велосипедных цепей, свинчаток, ножей тем более. Только палки, причем определенной длины, не больше метра. А мужики постарше со стороны за схваткой наблюдали. И если какой-нибудь удалец чересчур уж начнет кулаками махать, тут же его в сторону оттащат, успокоят по-своему. А на следующий день как ни в чем не бывало Троицу праздновали. С синяками, ссадинами, но опять друзья-товарищи, как и прежде.

– Но разве это настоящая драка, скорее инсценировка какая-то?

– Вернее, состязание, со своими правилами и определенным кодексом чести. Лежачего ведь не трогали и до крови не били. Хотя без этого не обходилось, кулаки-то здоровые, силы молодые, вот и не рассчитаешь, звезданешь кому-нибудь больше, чем следует, нос ненароком расквасишь или по зубам пройдешься…

– Что-то мы на ночь глядя разговор какой-то недобрый затеяли, – спохватилась вдруг Людмила. – Пора ужином заняться, вы не находите, что в нашем положении это будет гораздо интереснее и полезнее?

– Полностью с вами согласен! – Денис огляделся по сторонам и пожал в недоумении плечами. – Но я пока не вижу, из чего тут можно приготовить ужин, разве что по старинному рецепту – из топора?

– Плохо вы обо мне думаете, Денис Максимович! – улыбнулась Людмила. – Я ведь не первый день в тайге, а ночь тем более. Поэтому всегда имею при себе некий продуктовый запас… – Она расстелила на спальнике пестрое вафельное полотенце и выложила на него из рюкзака кусок соленого сала, хлеб, пару луковиц и мешочек с замороженными пельменями. – Большого разнообразия не обещаю, и досыта поесть тоже не получится, потому что неизвестно, сколько еще придется здесь отсиживаться. Если судить по звездам, то день завтра будет ясным, но кто его знает. Погода в горах – штука переменчивая.

Денис поднял голову и проследил за взглядом Людмилы. В потолке их убежища зияла узкая щель, через которую дым выходил наружу. И сквозь нее же подсматривала за ними любопытная звезда.

Людмила тем временем достала из клапана рюкзака две металлические рогатины, установила их над костром и, выбрав среди дров подходящую по толщине ветку, положила ее на них. Потом опять полезла в рюкзак и извлекла из него небольшой плоский алюминиевый котелок, в который, как, оказалось, входил еще один, меньший по размерам.

Девушка скользнула в узкий лаз, вылезла наружу и через минуту подала Денису оба котелка, наполненные водой из ручья.

– Повесьте над огнем. Сварим на ужин пельменей и вскипятим чай…

Глава 10

Людмила проснулась мгновенно, словно от удара. Вокруг царила кромешная темнота, и поначалу она не могла понять, где сейчас находится, почему эта тяжелая и теплая рука обнимает ее за талию и чье дыхание, отдающее запахом табака, она только что ощутила на своем лице. Она опасливо протянула руку перед собой. Пальцы легли на колючую от отросшей щетины щеку, и она вздрогнула от неожиданности, но зато сразу же вспомнила, где она и кто спит рядом с ней.

Девушка осторожно пошарила рукой по спальнику: она хорошо помнила, что перед сном положила карабин между собой и Барсуковым, то есть справа, но сейчас он, непонятно каким образом, оказался вдруг слева, за ее спиной, и можно было только подозревать, что перекочевал он туда не без помощи милиционера.

Она едва слышно чертыхнулась и попробовала перенести карабин на прежнее место, но сильные пальцы перехватили ее запястье, забрали оружие, и Барсуков положил его уже себе за спину, проворчав при этом:

– Да спите вы! Никто вас не тронет! – Он слегка повозился, устраиваясь поудобнее под своей курткой, потом, недовольно крякнув, сел и произнес в темноту: – Давайте все-таки разведем костер! А то я никак не могу согреться!

– Но тогда вам придется согнуться в три погибели, чтобы ноги не попали в огонь.

– Они ни в коей мере туда не попадут, если вы позволите лечь к вам ближе.

– Но вы и так лежали слишком близко! – рассердилась Людмила и неожиданно для себя повторила: – Слишком близко!

– Простите, – она могла дать голову на отсечение, что в мужском голосе прозвучала откровенная насмешка, – но я так замерз, а вы такая теплая. Это чисто инстинктивное чувство спящего человека прижаться к чему-нибудь теплому и мягкому.

– Это я-то мягкая? – От возмущения она чуть было не потеряла дар речи. – Что вы себе позволяете?

– Ничего противозаконного или чрезмерно оскорбительного для вашего самолюбия, – последовало в ответ, и Людмила поняла, что Барсуков опять усмехнулся. – Не хотите же вы, чтобы я назвал вас ледышкой и сухарем?

– Я вас прошу называть меня Людмилой Алексеевной. Это для меня более привычно, – сухо ответила девушка, достала из нагрудного кармана коробок со спичками и передала его Денису. – Черт с вами! Разводите костер!

Через минуту огонь весело побежал по веткам, озарив зыбким светом их ночное убежище, а Денис, с полным на то основанием, перебрался ближе к Людмиле и с облегчением вытянул ноги.

– Может, вы поделитесь со мной полушубком, а то куртка мне коротковата, ноги не закрывает?

– Ну, вы, подполковник, и фрукт! – произнесла с расстановкой Людмила. – Мало того что вы окончательно переместились на мою половину, так еще и полушубком пытаетесь завладеть.

– Если бы я пытался захватить ваш полушубок, то давно бы уже преуспел в этом, а вы бы куковали сейчас на морозе по ту сторону входа. Но я не обижаю женщин, поэтому предлагаю заключить договор о ненападении. При этом я обязуюсь не прикасаться к вам во сне, а вы позволите мне укрыться краешком вашего полушубка.

Людмила подбросила в костер несколько поленьев, поправила лежащий в изголовье рюкзак, помолчала некоторое время, потом согласно кивнула головой.

– Ладно, вы и так уже из меня веревки вьете! Укрывайтесь полушубком! – Она вновь легла и подвинулась, освобождая ему место.

Теперь Барсуков лежал почти вплотную к ней. Людмила ощутила его дыхание на своей щеке и удивилась, что даже на расстоянии чувствует тепло, исходящее от его тела, и, как ей показалась, более горячего, чем пламя костра, согревающее им ноги. И она застыла в странном оцепенении, боясь пошевелиться, сдвинуться с места, чтобы ненароком не коснуться его.

Лежа на спине и вытянув руки вдоль туловища, сквозь полузакрытые веки она наблюдала, как сизоватый дымок костра исчезает в отверстии между камнями. Барсуков пошевелился рядом, его рука скользнула под ее рюкзак и невольно коснулась ее головы. Девушка испуганно вздрогнула и тут же услышала его слегка смущенный голос:

– Простите, Людмила Алексеевна! Нечаянно задел вас. Просто не знаю, куда руки девать! Вы меня в такие условия поставили…

– Я смотрю, вам вообще никакого послабления давать нельзя… То вы замерзаете и согласны на краешек полушубка, а теперь я же еще должна найти место для ваших рук.

– Обычно я сам нахожу для них место, – пробурчал Барсуков над ее ухом. И вдруг мужская рука легла ей на талию, и Людмила оказалась прижатой к его телу. – Не брыкайтесь! Я просто обниму вас, так будет гораздо теплее и мне, и вам. И мы вполне благополучно переживем эту ночь.

И опять же совершенно неожиданно для себя она промолчала и даже не запротестовала, когда вторая его рука скользнула ей под голову и обхватила ее за плечи. Ей стало вдруг легко и спокойно, так, как не бывало, наверное, с тех самых пор, когда десятилетней девочкой осталась без матери, с поседевшим от горя отцом и грудным Славкой на руках.

Никогда еще Людмиле не приходилось засыпать в объятиях постороннего, вдобавок едва знакомого мужчины. Она по-прежнему боялась пошевелиться, к тому же непроизвольно затаила дыхание и поэтому, когда все-таки решилась перевести его, из груди вырвалось нечто похожее на жалобный всхлип.

– Господи! Что с вами? – Теплая со слегка шершавой кожей ладонь коснулась ее щеки. – Вы плачете?

– Еще заплакать мне не хватало. – Людмила оттолкнула его от себя и села, вытянув ноги к костру. – Весь сон мне перебили…

Денис приподнялся на локте, внимательно посмотрел на нее.

– Еще неизвестно, кто кому сон перебил. – И тоже сел. На какое-то мгновение их ноги соприкоснулись, и, заметив, что Людмила поспешно отодвинулась в сторону, усмехнулся: – Не думал, что вы такая трусиха. Или впервые рядом с мужчиной ночуете?

– Не впервые, но всегда на гораздо большем расстоянии друг от друга. К тому же это обычно или сотрудники заповедника, или мои друзья…

– Стас Дробот, например? – спросил Барсуков с явным ехидством в голосе и, отвернувшись от нее, подбросил пару веток в костер.

– При чем тут Стас Дробот? – рассердилась Людмила. – Вы что ж, считаете, что у нас какие-то особые отношения? Смею вас заверить, на честь и достоинство вашего заместителя никогда не покушалась и впредь этим заниматься не собираюсь! У него несколько другие интересы, и у меня, к вашему сведению, тоже!

– И кто же, если не секрет, является объектом вашего интереса?

– Не секрет! У меня есть жених, которого я очень люблю и скоро выхожу за него замуж.

– Он живет в Вознесенском?

И девушка, вместо того чтобы рассердиться на его чрезмерное любопытство, вдруг сказала:

– Нет, он учится в аспирантуре. В заочной. И преподает в университете. В краевом. Он тоже биолог, как и я.

– А что ж вы не пошли в аспирантуру? В двадцать семь еще не поздно. Я не думаю, что у вас для этого не хватило бы способностей. По крайней мере, в вашем возрасте мало кто занимает должность зама по науке, и, насколько мне известно, вы весьма неплохо с ней справляетесь.

– А что вам еще известно? – Людмила рассердилась. Эта поразительная осведомленность ей не совсем понравилась, особенно в той ее части, что касалась ее возраста и умственных способностей. – Я вижу, вы тоже неплохо справляетесь со своими обязанностями. Даже здесь умудряетесь найти тему для допроса.

– Не пойму, почему вы все время ершитесь, Людмила Алексеевна? – мягко спросил Барсуков. – Не хотите, не отвечайте. Только мне удивительно: почему такая красивая девушка до сих пор не замужем?

Людмила едва не поперхнулась от неожиданности.

– Ну, вы даете! Красивая… Никогда не думала, что комплимент от милиционера заработаю. Это ж все равно что целковый на дороге найти! – Она озадаченно посмотрела на него и покачала головой. – Вы что, серьезно озабочены этой проблемой?

– Какой еще проблемой? – Теперь настала пора удивляться Барсукову. – Выражайтесь яснее.

Людмила не ответила, а Денис взял стоящий сбоку котелок и заглянул в него.

– Тут пельмени остались. Давайте их доедим.

– Я не хочу, а вы доедайте, только разогрейте сначала. – Людмила решила не продолжать несколько щекотливое и не совсем приятное обсуждение ее матримониальных интересов, а пододвинулась к костру, обхватила колени руками и задумчиво проследила, как Барсуков повесил котелок с остатками пельменей над костром, и посоветовала: – Дров подбросьте, а то что-то опять похолодало.

Барсуков искоса посмотрел на нее, пододвинулся ближе и, внезапно обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Вы хотите узнать, какой проблемой я озабочен прежде всего? Конечно же, как дожить до утра! – Горячие губы нежданно-негаданно нашли ее рот, и уже в следующее мгновение Людмила почувствовала, что лежит на спине, прижатая к спальнику тяжелым мужским телом. Она попыталась освободиться, но поцелуй стал еще настойчивее, а руку, которой она попыталась оттолкнуть его от себя, стиснули сильные пальцы, и, на мгновение оторвавшись от нее, Денис прошептал: – Не сопротивляйся, если не хочешь окончательно свести меня с ума.

Людмила напряглась всем телом, рывком перевернулась на бок и выскользнула из-под Барсукова. Он отпустил ее руку, но остался лежать неподвижно, уткнувшись головой в собственный китель.

– Ну, вы – наглец! – протянула Людмила с расстановкой, поправила задравшийся свитер и перевела дух. – Воспользовались тем, что сильнее? А ведь я надеялась, что вы – порядочный человек!

– Я – порядочный человек, Людмила Алексеевна! – пробурчал, по-прежнему не поднимая головы, Барсуков. – Простите, но я, кажется, действительно сошел с ума. Вероятно, сегодняшние передряги на меня так подействовали.

– Как же вы со своими обязанностями справляетесь, если сходите с ума от подобных пустяков? – Людмила сняла с огня котелок и с прежней усмешкой спросила: – Надеюсь, аппетит ваш от этого не пострадал?

Денис молча сел и угрюмо посмотрел на нее. Знала бы эта чудачка, на что разыгрался у него аппетит, но, похоже, его настроения тут не разделяют и придется довольствоваться пельменями.

Людмила слегка отодвинулась от него и настороженно проследила за тем, как подполковник в мгновение ока расправился с пельменями, допил чай из второго котелка и отодвинул его в сторону, потом, не вымолвив ни единого слова, лег рядом с ней и натянул на себя свой край полушубка.

Людмила продолжала сидеть, боясь сдвинуться с места. Спина у нее ощутимо замерзла, ногам же, наоборот, было горячо от костра. Она сильнее поджала под себя ноги, обхватила плечи руками, пытаясь сдержать уже знакомый озноб. Не от холода, это она стерпеть еще смогла бы. От предчувствия того, что опять придется ложиться рядом с этим несносным милиционером, который даже не подозревает, насколько она сожалеет о прерванном поцелуе и как сильно жаждет его продолжения. Но разве посмела бы она показать этому верзиле, что более всего на свете хочет этого? До сегодняшнего дня, вернее, до сегодняшней ночи она и в мыслях своих не могла предположить, что позволит кому-либо прикоснуться к себе, помимо Вадима. Или права Антонина: она уже действительно переступила тот рубеж, когда женщина готова отдаться любому мужчине, потому что время пришло, вернее, вот-вот пройдет… «О черт!» – выругалась она мысленно. Никто и не собирался овладевать ею. Просто расслабился мужик в тепле и не удержался, всего-то и попытался поцеловать ее, а она уже неизвестно что представила…

Ох, дура она дура, совсем крыша у нее поехала, но, может, еще и потому, что Вадим никогда не целовал ее подобным образом? Да и сколько раз это происходило на самом деле? Если не считать торопливых поцелуев в щеку, то в губы они целовались раз пять или, кажется, шесть? И ни разу она не почувствовала подобного смятения и с трудом скрываемого желания, чтобы этот поцелуй продолжался бесконечно. И никогда ей не хотелось, чтобы жених поцеловал ее вторично, потому как ничего, кроме смущения и неловкости, при этом не испытывала. Да и сам Вадим, похоже, переживал те же чувства, иначе почему всякий раз пытался скорее проститься и уйти от нее… А ведь вопрос об их свадьбе давно решен, и тем более непонятно, почему он так сдержан до сих пор и осторожен? Не дети же они, в конце концов! Или у него кто-то есть? И именно на нее, неизвестную Людмиле девицу, тратит он свои силы и расходует свои чувства?

Людмила опять зябко поежилась и вдруг решительно нырнула под полушубок, не менее решительно пододвинулась к Барсукову и проговорила сквозь зубы:

– Можете обнять меня, но это только потому, что я замерзла до невозможности.

– Понял вас! – произнес над ее ухом мужской голос. Сильные руки обняли ее, и Людмила подумала, что нет ничего надежнее и теплее этих рук. И уже безбоязненно прильнула спиной к его груди. И, положив ладони под щеку, неожиданно быстро заснула, не подозревая, что Барсуков так и не сомкнул глаз, проклиная на чем свет стоит свою непонятную робость. За всю ночь он так и не решился сменить позу, боясь разбудить эту странную девушку, которая тихо посапывала на его плече, а он лежал рядом, почти уткнувшись носом в ее шею, ощущал запах ее кожи, волос… И кострового дыма, который исходил от ее свитера.

Денис нервно сглотнул и еще крепче прижал ее к себе. Впервые он находился рядом с женщиной в подобной ситуации и хотел ее, как никого в своей жизни еще не хотел, но даже в мыслях не смел себе признаться, что более всего на свете боится, что она опять оттолкнет его… И посмотрит с еще большим презрением, если не с отвращением… И самое диковинное заключалось в том, что до сих пор не было в его жизни случая, чтобы его атаку отбили на самых дальних подступах, не позволив даже невинного поцелуя. Подобного конфуза он никак не ожидал, а ведь ничто, казалось, не мешало им скрасить эту долгую, почти бесконечную ночь. Неужто она так предана своему жениху, что даже в мыслях не допускает измены? Или она ни разу не спала с мужчиной? Барсуков озадаченно хмыкнул про себя. Почему-то эта простая мысль никогда не приходила ему в голову…

Девушка у него под боком тихо вздохнула, повернулась к нему лицом и вдруг обняла Барсукова за шею и прижалась к нему. Денис закрыл глаза и стиснул зубы, едва сдержавшись, чтобы не перевернуть ее на спину и…

– Вадим, – прошептала она едва слышно, и словно ушат ледяной воды вылили на подполковника. Девичья ладонь коснулась его щеки, но он отвел ее от своего лица и недовольно произнес:

– Я не Вадим! Успокойтесь, Людмила Алексеевна! – И не слишком вежливо отвернулся от нее, а она от него.

Закусив от досады губу, Людмила проклинала тот момент, когда вздумала вдруг поиграть на мужском самолюбии, а ведь она кожей чувствовала, что Барсуков опять на грани того, чтобы поцеловать ее, иначе почему так подрагивали кончики его пальцев, когда убирал ее ладонь со своей щеки. Она тихо вздохнула: ну никак ей не избавиться от привычки самоутверждаться, давать отпор всякому, кто посмеет посягнуть на ее невостребованные пока добродетели. Но почему ж так неспокойно у нее на душе, почему слезы готовы вырваться на волю, хотя и на этот раз она одержала весьма утомительную победу, заставив настырного мента отказаться от своих намерений? Только сердце не обманешь, и болит оно нестерпимо, и щемит, потому что, сама того не сознавая, потерпела его хозяйка на сей раз сокрушительное поражение…

Так и пролежали они, отвернувшись друг от друга, до самого утра, пока первый луч солнца не проник в узкую щель между камнями. Пролежали, втайне от самих себя желая, чтобы кто-то оказался смелее и первым выкинул из головы эти нелепые и почти ненавистные приличия, которые мешали им повернуться друг к другу лицом и забыть наконец то, что стоило забыть, и подчиниться тому, чему ни в коей мере нельзя было сопротивляться… Ведь не случайно судьба преподнесла им эту ночь наедине, но они отказались принять ее подарок, не подозревая, что жизнь после этого завьется в еще более тугую спираль. Немало испытаний им придется пережить, и никто, кроме них самих, не сумеет распрямить ее и исправить новые ошибки, те, что придется совершить вслед за старыми и которые, как ни странно, они склонны будут принимать за победы. Но как часто мы заблуждаемся, гордясь достижениями, не догадываясь, что это – всего лишь очередная ошибка, которая не поднимает вверх, к вершинам, а отбрасывает к подножию, наполняя сердце горечью и отчаянием…

В девять утра они услышали вертолет и уже через полчаса вместе со спасателями обследовали лавину. Кроме милицейского «уазика», никто, к счастью, от схода лавины не пострадал, но машина превратилась в груду искореженного страшным ударом металла. И когда через час раскопок ее извлекли из-под снега, Барсуков невольно поежился и покосился на Людмилу. Если бы не она, то из кабины его тело вырезали бы не иначе как автогеном.

– Товарищ подполковник, возьмите! – Один из спасателей протянул ему папку с бумагами, которую только что подняли с изуродованного сиденья «уазика». – Смотрите, даже не пострадала.

Денис поймал взгляд Людмилы, устремленный на папку. Потом она подняла глаза и посмотрела на Барсукова.

– Счастливо отделались, товарищ подполковник! Долго жить будете!

– Вашими молитвами, – сухо ответил Денис и обратился к руководителю спасателей Демидову: – Олег, сколько вы еще планируете здесь оставаться?

– Часа два, не более! Ребята обследуют скалы поверху, чтобы определить количество снега, проведем фотосъемку – и назад!

– Лады, – кивнул головой Барсуков, – я думаю, ты позволишь воспользоваться вашим вертолетом. Нам с Людмилой Алексеевной необходимо посетить один тайный приют в горах. Браконьеры там коптильню устроили. Надо будет полазить, посмотреть, что к чему, да мясо забрать. Там его около центнера, если не больше. Думаю, как раз часа нам на это хватит.

– Лады, – в тон подполковнику ответил Демидов. – Я вам на подмогу пару парней снаряжу, они не хуже твоих сыщиков, подполковник, все вокруг обрыщут и вынюхают. Я на этих сволочей тоже зуб точу. По весне чуть наш вертолет не сбили из карабинов. Посчитали, видно, что охотинспекция их накрыла. Мы из Джедаша возвращались, там оползень часть железной дороги накрыл недалеко от туннеля. Два дня там кантовались вместе с железнодорожниками, дрезину откапывали, которая под него угодила. И в верховьях Кармалыка увидели их моторку. Рыбы, не поверишь, выше бортов! Там порог поблизости, грохот неимоверный, поэтому вертолет они услышали, когда мы уже из-за горы вынырнули. Зависли над ними, а они рыбу в воду торопятся сбрасывают, и невдомек им, что наш оператор их на камеру снимает. Потом мы чуток ниже опустились, тут уж они не выдержали. Запустили мотор и рванули по притоку в сторону, думали, видно, в тайге укрыться, да просчитались. Лодка с ходу на камни напоролась, хорошо так села, надежно… – Демидов усмехнулся. – И мы уже тут как тут. В принципе, мы их только попугать хотели. У нас всего пара пистолетов была, ракетница да карабин против их четырех «тигров», а получилось так, что они нас напугали. Как принялись палить по вертушке, ну чистые тебе душманы! Пришлось нам ретироваться с дырявым брюхом и основательно подмоченными штанами. Представляешь, если бы пуля угодила в бензобак нашей старушки, – кивнул он головой в сторону вертолета. Затем поднес к глазам бинокль и некоторое время пристально всматривался в вершины нависших над дорогой скал, потом облегченно вздохнул. – Слава богу, все возвращаются.

И они втроем принялись наблюдать, как человек пять спасателей быстро скользят по веревкам вниз.

Барсуков отвел взгляд первым и поинтересовался:

– И что, взяли тех орлов?

– Взяли, – ответил Демидов, – мы ведь тут же по рации сообщили об их художествах. Сами же, как говорится, на честном слове и на одном крыле доковыляли до Вознесенского, а через день узнаю, что наших приятелей задержали и через пару часов уже выпустили. Пока милиция прилетела, от рыбы они, естественно, успели избавиться, карабины и сети спрятали где-то в тайге, там их, сами знаете, всю жизнь можно искать, не найдешь, а наша кассета, которую мы передали в руки лично твоему предшественнику полковнику Зырянову, очень таинственным образом вдруг испортилась, а потом и совсем исчезла в неизвестном направлении. Так что никаких улик! А что дырки в борту, так это не доказательство, как Зырянов заявил, мать его за душу. – Спасатель сплюнул на снег. – Возможно, мы сами их гвоздем проковыряли для вентиляции. Ты видел, Барсуков, когда-нибудь такой гвоздь калибра семь шестьдесят два?

– Что же ты, Олег, не рассказываешь, кем были на самом деле эти стрелки по воздушным целям? – Людмила скептически усмехнулась. – И кассету я тебе советовала не отдавать Зырянову. Но ты же не послушался…

– Что теперь об этом говорить! Стрелки и вправду оказались навороченными, из соседнего края. Помощник губернатора со столичными банкирами. Думаю, они перед этим крепко к бутылке приложились, кто ж в здравом уме и на трезвую голову осмелится палить по вертолету. А мне потом крепко на орехи досталось! Чуть с работы не погнали, да еще начет сделали за ремонт… Газетчики меня доставали, и не только местные. Какой-то хмырь даже из Москвы прилетел. Думал свеженинки отведать, а дело оказалось тухлее некуда. Дырки эти самые к нему не пришьешь, а наши свидетельства – тьфу, кто им поверит? Тем более железнодорожное начальство подтвердило, что накануне вечером мы изрядно поддали по случаю досрочного освобождения дрезины из-под обвала… – Демидов подергал себя за мочку уха, выглядывающую из-под вязаной шапочки. – Ладно, дело прошлое! Стоит ли об этом вспоминать? – Он подмигнул Людмиле. – Ну, командир по науке, полетели к твоим «мичуринским» тайникам. А то мои ребята вот-вот работу закончат…

Глава 11

Людмила сидела, уставившись в окно, за которым с утра беспрестанно валил снег. За ее спиной открылась дверь, но она даже не повернулась, потому что знала, кто это. Вошедший смущенно прокашлялся, и она недовольно произнесла:

– Проходи, Ашот. Чего мнешься? Ты ведь начальник в некотором роде, чего ж перед подчиненной так тушуешься?

– Вот именно, что в некотором роде. – Кочерян сел напротив и тоскливо посмотрел на нее черными, слегка выпуклыми глазами. – Тебе воевать не надоело?

– Надоело! – Людмила нахмурилась. – Ты пришел договориться о перемирии? Так лично тебе я войну пока не объявляла. – Она внимательнее вгляделась в побледневшее лицо начальства и покачала головой. – А, понимаю, тебя в роли парламентера выставили? Интересно кто? Надымов? Или эти ребята, которые распоряжаются в заповеднике, как в собственной вотчине?

– Они гости правительства…

– А мне плевать, чьи они гости. Пускай хоть самого президента. И есть закон, которому мы – и они, кстати, тоже – обязаны подчиняться, – закон о заповедниках, в котором говорится, что никто, ты слышишь, никто не смеет не только охотиться, а даже появляться на этой территории с оружием, кроме особых, чрезвычайных случаев. – Людмила перевела дыхание. – Одно лишь в толк не возьму. Почему ты так лебезишь перед местным начальством? Мы подчиняемся федеральным властям…

– Но находимся на территории республики, и не тебе, а мне постоянно приходится общаться и выяснять отношения с этим самым начальством. Если бы мы находились на необитаемом острове… А так я словно между двух огней…

– Это ты точно сказал, Ашот! И ты не просто между двух огней! – усмехнулась Людмила, встала из-за стола и отошла к окну. – Ты – слуга двух, если не больше, господ. – Она принялась загибать пальцы: – Государства – раз, республиканского правительства – два, Кубышкина – три, местных воротил – четыре… Не многовато ли? – Она сжала пальцы в кулак и осуждающе посмотрела на директора. – Все ловчишь, лавируешь, дипломатию разводишь, угождаешь по мере сил… – Она гневно стукнула кулаком по подоконнику. – Зачем ты водку пьешь с Надымовым? Зачем эти сауны? Девочки-потаскушки, наконец?

– Д-девочки? – поперхнулся директор. – Что ты городишь?

– Ничего я не горожу. И ты это прекрасно знаешь! – сказала Людмила и отвернулась к окну. – Скажи, когда ты в последний раз был на кордонах? Что происходит с опергруппой? Машины стоят, бензина нет, и разве входит в мои должностные обязанности административная деятельность? Неужели я обязана выбивать тот же бензин, наконец? Я перестала заниматься научной работой, запустила свои дела, а у меня на носу делегация американцев, и как, спрашивается, я их приму в этих обшарпанных стенах за этим колченогим столом? – Она отошла от окна и остановилась напротив директора, заложив руки в карманы пиджака. – Вот уже полгода мы говорим о ремонте, а воз и ныне там. Летом мы слишком заняты, осенью не меньше, зимой с начальством кутим и баб в саунах… щупаем…

– Людмила! – Ашот Саркисович схватился за голову. – Ты совсем с ума сошла, если Марина услышит…

– Услышит, услышит и набьет тебе морду, а я очень этому событию порадуюсь. Возможно, тогда ты поймешь, что к чему, и не будешь вести себя как жертва общественного темперамента.

– Ты невозможна! – Кочерян устало махнул рукой. – Ремонт начнем с понедельника, это я тебе обещаю. А бензин поступит через два дня…

– Слава богу, успокоил! – Людмила опять села за свой стол и раскрыла потрепанный «Ежедневник». – Я думаю, тебе нужно договориться с Барсуковым о совместных рейдах. Я совершенно случайно обнаружила эту тайную коптильню, и подполковник вполне резонно заметил, что в тайге она, по всей вероятности, не одна… И, бесспорно, есть кто-то, на кого эти мерзавцы работают. Не от голода же они такую пропасть мяса заготовили? Естественно, они его кому-то сбывают. – Она вздохнула. – Браконьеры обнаглели до крайности, а что мы им можем противопоставить? Ты даже не идешь на контакт с милицией!

– На контакты с ней ты идешь, и семимильными шагами. – Ашот Саркисович успел собраться с мыслями, ободрился и потому позволил себе некоторую порцию яда в голосе. – В соседях числишься да еще в спасителях милицейского начальства. Говорят, Барсуков оценил это должным образом.

– Что значит «должным образом»? – Людмила сердито сдвинула брови. – На что ты намекаешь?

– Что ты, что ты, дорогая, разве я могу на что-то намекать? Но вы провели ночь вдвоем… – Директор достал из кармана пачку сигарет и повертел ее в руке, словно выбирал, то ли закурить вначале, то ли продолжать разговор.

Людмила перегнулась через стол, выхватила из его рук сигареты и стукнула пачкой по столу.

– Не отвлекайся, давай сообщай те гадости, что твои дружки уже напеть успели!

– Люда, поверь, мне наплевать на эти, как ты говоришь, «гадости», но сама понимаешь, ты мой заместитель, потом, ты постоянно в контрах с начальством. Поэтому я вынужден затеять этот разговор и предупредить тебя, что слухи ходят всякие…

– И какие же? Что я выстроилась в хвост длинной очереди к спальне Барсукова или что уже успела переспать с ним, не иначе как той ночью? Ты это решил мне сообщить? – Людмила оперлась ладонями о столешницу и с откровенной яростью посмотрела на Кочеряна. – Не думала, что ты поведешь себя как последняя баба! И, в конце концов, почему тебе нравится совать свой нос в чужие дела? – Она неожиданно усмехнулась и махнула рукой. – Ладно, черт с ними, со слухами! Я вполне допускаю, что скоро о том договорятся, что это я лавину на дорогу спустила, чтобы подполковника на себя затащить. Специально, дескать, его подкараулила! А то еще и слезу подпустят, пожалеют бедного мента. Ах, какой славный, невинный котенок, Барсик этакий, мягкий и пушистый, и вдруг эта зловредная стерва… Совратила и всяким Надькам да Зинкам не дала попользоваться! Ну разве можно стерпеть и косточки ей не помыть?

– Ладно тебе! – Кочерян явно смутился. – Действительно, ну их к черту! – Он накрыл ладонью Людмилину руку и слегка сжал ее. – Прости, что затеял этот разговор! Видишь, как неприятно оправдываться, когда ты ничего предосудительного не совершил…

Людмила поморщилась и с весьма язвительной усмешкой посмотрела на своего начальника, но сказать ничего не успела: зазвонил телефон.

Кочерян взял трубку, прижал ее к уху и тут же слегка отвел ее в сторону, закрыл микрофон ладонью и прошептал:

– Твой ненаглядный Барсик! Тут как тут! Легок на помине!

Людмила негодующе фыркнула, смерила начальника свирепым взглядом и выхватила у него трубку.

– Слушаю. Ручейникова.

– Здравствуйте, Людмила Алексеевна. – Она впервые слышала голос Барсукова по телефону и, если бы не подсказка Кочеряна, ни за что бы не узнала его. В трубке голос подполковника звучал неожиданно бодро и по-молодому звонко. – Я прошу вас приехать в отдел. Тут мы одного «мичуринца», так, кажется, вы их называете, задержали. Хотелось бы, чтобы вы кое-что нам разъяснили по этому вопросу.

– Это не тот, которого я подстрелила?

– Нет, не тот, к сожалению, но и с этим тоже очень интересная перспектива открывается. – Барсуков помолчал мгновение. И уже более глухо произнес: – Я могу машину за вами прислать? Минут этак через десять…

На пороге РОВД ее встретил Стас.

– Проходи ко мне! – Он взял Людмилу под локоть. – Кажется, намечается продолжение прошлогодней истории. Помнишь, когда дезертир со скалы сиганул?

Она с явным испугом посмотрела на него.

– Опять кто-то на кабаргу[1] охотился?

– И почему ты не у меня работаешь, Людочка? – Стас округлил в шутливом удивлении глаза и поднес ее руку к губам. – С твоими талантами и склонностью к аналитическому мышлению непременно нужно… – Он замер на полуслове, оставил руку Людмилы в покое и посмотрел куда-то через ее голову. Она обернулась. Подполковник Барсуков спускался со второго этажа и смотрел на них гораздо менее приветливо, чем она того ожидала.

Он вежливо поздоровался и перевел взгляд на Стаса:

– Станислав Васильевич! Задержанного привели?

– Нет пока. Я только-только решил обрисовать Людмиле Алексеевне ситуацию. Предварительно ознакомить с обстоятельствами, так сказать…

Барсуков обвел их взглядом, но промолчал, лишь жестом показал Людмиле на открытую дверь кабинета Дробота.

Стоило ей переступить порог, как она тут же почувствовала специфический запах мускуса, или «струи», кабарги. На столе Дробота возвышался яркий полиэтиленовый пакет. Людмила шагнула к нему и, разглядев содержимое, ахнула:

– Господи, это что ж такое творится! – Она повернулась к Барсукову. – Я так понимаю, вы задержали этого мерзавца?

– Задержать-то задержали, Людмила Алексеевна, – почесал в затылке Стас. – Но, похоже, не добытчика, а что-то вроде посредника. Пытался «струю» китайцам загнать. По доллару за грамм. Считай, раз в пять-шесть дешевле, чем обычно. А тут ее два килограмма пятьдесят граммов. Чуешь, сколько «зелененьких» получил бы ни за понюшку табака.

– Два килограмма? – прошептала Людмила потрясенно, приподняла пакет, словно проверяя его на вес, и обессиленно опустилась на стул. – Вы хотя бы представляете, сколько этот подлец животных загубил, если одна железа где-то граммов пятьдесят весит? К тому ж эти сволочи кабаргу ловушками ловят, а они не разбирают, где самец, а где самка. А на каждого убитого самца не меньше пяти-шести самок приходится. – Она обвела мужчин взглядом и гневно воскликнула: – Один человек здесь не справится! Тут несколько сволочей орудуют, причем в разных местах.

– Ничего себе! – Стас озадаченно почесал в затылке и посмотрел на Барсукова, потом на девушку. – Действительно, целая пропасть получается. Ты права, Людмила, дело тут поставлено на широкую ногу. Но, думаю, все-таки не на нашей территории, а у соседей.

– А что, от этого легче? – рассердилась Людмила. – Кабарга от них к нам мигрирует и обратно. Наша, не наша… Все тут наше, и не пытайся отбояриться от расследования. Я твою гнусную натуру знаю!

– От расследования никто отбояриваться не собирается! – сказал сухо Барсуков. – Тем более гражданин, которого задержали сегодня на китайском рынке, хорошо известен вам. Это Матвейчук по кличке Пырей…

– …Ползучий, – добавила Людмила машинально и развела руками. – И здесь, скотина такая, засветился. – Она с интересом посмотрела на Барсукова. – И как он объясняет, откуда у него «струя» кабарги? Охотой в настоящем смысле этого слова он не занимается, оружия сроду не имел…

– В прошлом году мы у него обрез изымали, Денис Максимович! – подал голос Стас. – Он им вздумал свою благоверную попугать, а ее черта с два напугаешь! Кинулась в драку и этим самым обрезом Пырея по макушке и припечатала. Тот с копыт сразу – брык! И глаза закатил. Супружница ноги в руки – и к нам, сдаваться: дескать, мужика грохнула. Пырей вскоре, конечно, очухался – и давай свое гнуть. Нашел, мол, его на огороде, когда картошку копал. В керосине подержал, почистил, смазал, и все – готов к употреблению! Потом, когда разглядели, действительно старье, проржавел весь и годен лишь на то, чтобы баб пугать! Вероятно, с Гражданской войны в земле валялся! – Он посмотрел на Барсукова. – Дело, конечно, заводить не стали, а вот десять суток за хулиганство Пырей схлопотал.

– Я уже сказала, Денис Максимович, что кабаргу ловушками добывают, – вздохнула Людмила. – Дело это нехитрое, при определенном навыке подросток справится. Но винтовка нужна, чтобы от волков отбиваться. Ведь «мичуринцы» у самца только железу вырезают, а тушки выбрасывают, как и погибших в ловушках самок. Вот волки и приходят поживиться дармовщинкой. Помнишь, Стас, того дезертира? Рядом с его избушкой в распадке целая стая кормилась.

– Как же мне его, Людочка, не помнить? – отозвался Дробот. – Он по дури со скалы спикировал, когда от моих хлопцев через осыпь пытался уйти, а мне в министерстве после того так по ушам настучали, что до сих пор чешутся. Так и не удалось выяснить, кто его нанял. Ведь не ветром же ему карабин занесло, да не какой-нибудь, а «вепрь», потом продукты… Даже рация у него была… Выходит, кто-то очень солидный пацана на это дело спонсировал!

– Ты вспомни, сколько у него желез нашли, кажется, килограмма три, не меньше?

– Никак не меньше, Людмила Алексеевна, – ответил вместо Стаса Барсуков, встал со стула и подошел к пакету. – Если в долларах, то около двадцати тысяч получается. Деньги солидные, и рисковать за них и впредь будут, это уж как пить дать будут! – Он повернулся к Дроботу. – Подключай угрозыск. Пусть берут Матвейчука за жабры. И объяснят ему популярно, по какой статье пойдет, если старые песни петь будет.

Стас вышел из кабинета, прихватив с собой пакет. Барсуков вернулся на прежнее место, заглянул в какую-то бумагу, потом отодвинул ее в сторону и, чуть насупившись, посмотрел на Людмилу.

– Как у вас дела, Людмила Алексеевна?

– Что конкретно вас интересует? – Она нахмурилась. – Скорее я должна вас спросить, как обстоят дела с розыском раненого браконьера. И что с «маузером»? Нашли владельца?

– Пока никаких результатов. Раненый так нигде и не объявился, карабина марки «маузер» с подобным номером в республике не существует, да, по правде, таковых вообще не зарегистрировано. – Барсуков вновь пододвинул к себе бумагу, задумчиво посмотрел на нее, но читать не стал, накрыл ладонью и посмотрел на девушку. – Но тут интересная штука получается, Людмила Алексеевна: где-то в середине августа, а вернее, шестнадцатого числа, появился в столице нашей республики некий гражданин из Турции, по документам Асхат Эгерлы, сотрудник музея естественной истории из города Мараш, имеющий лицензию на отстрел одного марала и одной ланки якобы на чучела. Сквозь таможню он прошел благополучно, причем, если судить по декларации, при нем был карабин «маузер» в разобранном виде… И номер-то один в один с вашим трофеем. – Он прихлопнул бумагу ладонью. – Час назад мы получили это сообщение из республиканской таможни.

Людмила с удивлением посмотрела на него.

– Вы что, серьезно считаете, что в меня этот турок стрелял? Ерунда какая-то получается. Не в партизаны ж он подался?

– Стрелял в вас, конечно же, не турок. Но вопрос не в этом. Сейчас нас очень интересует, как этот карабин оказался у браконьеров. Есть все основания полагать, что турок территории нашей республики не покидал, и, боюсь, не по своей воле. К тому же, как стало известно в ходе оперативно-розыскных мероприятий, он не появлялся ни в комитете по экологии, ни в охотинспекции. Прошел сквозь таможню в аэропорту и исчез, испарился… Пока никаких тревог по этому поводу не было, но турок должен был покинут Россию почти три месяца назад. Мы сделали запрос в Москву, откуда он должен был вылететь в Анкару, но ответа пока нет. Ориентировки на все вокзалы отправили, но там тоже никого похожего не видели, вернее, если и видели, то просто-напросто не обратили внимания. Наружностью он – явный кавказец. А сколько их по вокзалам шныряет… Поэтому нам остается лишь надеяться, что с ним не случилось ничего печального…

– Судя по интонации, вы не исключаете этого? – уточнила Людмила.

– Профессия такая, Людмила Алексеевна, – усмехнулся Барсуков. – Да и опыт какой-никакой имеется: раз карабин объявился, и без хозяина, причем весьма дорогой и для наших мест редкий, значит, хозяин с ним расстался, и, заметьте, опять же не по доброй воле, потому что обязан был предъявить его на таможне при выезде из России. Вывод один: у турка неприятности, если не хуже…

– Хорошо. – Людмила поднялась со стула и подала ему руку. – Вы очень толково объяснили, что дело с мертвой точки не сдвинулось и в перспективе ничего обнадеживающего не предвидится. Поэтому позвольте попрощаться, у меня на сегодня еще много дел запланировано, и я боюсь, что не управлюсь с ними до вечера.

Барсуков пожал протянутую ему руку, но не отпустил ее, задержал в своих ладонях и тихо спросил:

– Вы продолжаете сердиться на меня?

– За что мне на вас сердиться? – Людмила с едва заметной усмешкой посмотрела на него и попыталась освободить руку. – Да и стоит ли вспоминать о том, что необходимо как можно скорее забыть?

– Вы считаете, что это следует забыть? – Барсуков слегка сжал ее руку. – Вы хотите закрыть эту тему?

– Терпеть не могу, когда начинают говорить намеками! – рассердилась Людмила и не совсем вежливо выдернула руку из милицейских ладоней. – Да, я не хочу больше вспоминать ни о лавине, ни о…

– …о том, что мы провели ту ночь вместе?

– Вас что-то озаботило по этому поводу? – Людмила язвительно улыбнулась. – Лично к вам я никаких претензий не имею.

Барсуков улыбнулся:

– А вот я имею претензии, но не к вам, а к ночи. Вы не находите, что она слишком быстро закончилась? И не оставила нам даже светлых воспоминаний!

Он с удовлетворением отметил, что Людмила едва сдерживает гнев. Сузившиеся зрачки, раскрасневшиеся щеки… И он уже приготовился достойно встретить удар, что она вот-вот нанесет ему. Словесный, естественно. Он был уверен, что судьба Надымова ему не угрожает. Не станет же эта чудачка драться с ним, начальником районной милиции, да еще в кабинете его подчиненного?

И он оказался прав на этот раз. Хотя и отметил, как она сжала руки в кулаки. И с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Но сдержалась. Знал бы этот несносный и самоуверенный мент, чего ей это стоило!

– Простите, но я была о вас лучшего мнения, Денис Максимович! А вы, оказывается, такой же пошляк, как и все ваше окружение, – произнесла Людмила сквозь зубы. – И поэтому зарубите себе на носу – никаких общих воспоминаний у нас быть не может! Никогда! – Она нервно сглотнула, обвела взглядом кабинет и презрительно усмехнулась. – А что от вас ожидать? Здесь дух мента, ментом здесь пахнет! И дух этот, увы, никогда не выветрить! – Она шагнула к порогу, но у дверей на мгновение замедлила шаг, еще раз окинула явно неуважительным взглядом сконфуженного подполковника и покинула комнату.

А Денис удрученно покачал головой. Уязвленное самолюбие – плохой помощник в налаживании добрососедских отношений. И ведь поначалу он совсем не хотел ее обижать… Он стиснул голову руками. Почему в присутствии этой женщины он постоянно не только чувствует, но и ведет себя как последний идиот? Почему все его благие помыслы разбиваются о глухую стену недоверия, граничащую порой чуть ли не с откровенной ненавистью? Неужели виной тому единственный и почти невинный поцелуй, на который он решился той ночью? Ночью, которую, как ни силился, до сих пор не сумел забыть! И что такое она сотворила с ним, если при одном ее появлении на пороге РОВД у него словно зашкалило сердце и появилось с трудом подавленное желание схватить Стаса за шиворот и отправить туда, откуда этот самоуверенный красавчик не смог бы ни в коей мере дотянуться до его неуступчивой и строптивой соседки.

Глава 12

До самого вечера в голове у Людмилы царил полнейший сумбур. Смятение охватило ее с того момента, как она увидела этот угрюмый взгляд серых глаз, заставивший бешено забиться сердце, а потом вдруг скользнуть куда-то в пятки, когда рука Барсукова слегка стиснула ее ладонь и она прочитала в его глазах то, что боялась прочитать более всего на свете.

Она вздохнула, высунула голову из-под тулупа и огляделась вокруг. К вечеру снег идти перестал и ощутимо потеплело. Луна из-за сопок переместилась на ту половину неба, что простерлась над широкой поймой реки, над укрытыми снегом островами, протоками, старицами. Прибрежные заросли черемушника отбрасывали на дорогу причудливые узорчатые тени.

Дорога вилась по льду вдоль реки, обходя промоины, припорошенные снегом наледи и не замерзшие пока опасные быстрины.

Людмила села. Кутаясь в тулуп, она глядела на блестевшую в лунном свете, убегающую назад дорогу, на темные клочки сена, раструшенного по ней вперемешку с конским навозом.

– Надо бы уже в Вознесенском быть, – недовольно сказал дед Банзай, которого она подрядила свозить ее на кордон в Корсаковку, – зря в деревне задержались, ох как зря! – Он шмыгнул носом, провел под ним огромной овчинной рукавицей и пробурчал: – По телевизору кино интересное после «Времени», а перед ним – «Поле чудес», а я тут с тобой маюсь. – Он прикрикнул на лошадь, но та и ухом не повела и продолжала так же мерно, не убыстряя темпа, бежать по дороге в сторону Вознесенского, чьи далекие огни уже проблескивали сквозь густые прибрежные кусты и раскидистые ивы.

– Маетесь, Федор Яковлевич, но не бесплатно! За тридцатку, что вы с меня содрали, и без «Поля чудес» можно обойтись. – Людмила сбросила с себя тулуп и потянулась. – Ох и давно я уже на санях не каталась! Здорово-то как!

– Опять небось в конторе бензина нет? – справился Банзай, щелкнул кнутом и вновь прикрикнул на лошадь: – А ну, шевелись, волчья еда! – И пожаловался: – Вредная лошаденка, ни на кнут, ни на крик не реагирует, только если пару матюгов подпустишь, тогда, глядишь, шаг слегка прибавит.

– А давайте обойдемся без мата, – попросила Людмила. – Я понимаю, что вам хочется быстрее до дома добраться, поэтому, так и быть, еще пятерку добавлю, за моральный ущерб, так сказать.

Банзай хмыкнул и, обернувшись, язвительно усмехнулся:

– Что, шибко богатой стала, если пятерками разбрасываешься? Или начальник твой расщедрился, вместо бензина на овес деньгу стал выдавать?

– Как же, дождешься от него! – Людмила слегка прищурилась, вглядываясь в набегающие огни Вознесенского. – Все из собственного кармана, дорогой Федор Яковлевич. Правда, обещают оплатить… когда-нибудь, если деньги в кассе появятся. Но и то не все, а сколько там на командировочные расходы приходится. А они ведь не предусматривают, что возчику не терпится «Поле чудес» посмотреть!

– Знаешь, Людмила, девка ты, конечно, хорошая, работящая и даже красивая, когда бушлат свой скинешь, – посмотрел на нее Банзай. – Будь я лет на двадцать моложе, не ушла бы от меня, как пить дать не ушла бы. Но вот язык твой… Пошто ругаешься со всеми? Бабка моя говорит: замуж тебе пора! И злость твоя оттого, что мужика рядом нет! Мой тебе совет: выходи замуж поскорее, а то не ровен час еще и хворь какую подцепишь от недостатка мужского внимания.

– Ну ты, дядя Федор, и даешь! – поперхнулась от неожиданности Людмила. – Что же ты меня в такую стерву превращаешь? Я ведь без дела ни на кого не ругаюсь. И только если это касается заповедника…

– В том-то и дело, что из-за этого. Свирепствуешь ты без меры. Совершенно от тебя мужикам житья нет по этому поводу. Что ж такое получается? Испокон веку по тайге зверя били, шишковали, рыбу ловили, а теперь накося выкуси, кругом кордоны понаставили, не успел ружьишко в руки взять, как тут же тебя в браконьеры зачисляют. Этак вскоре в собственном огороде картошку только по лицензии будем копать. – Он крякнул и добавил еще более сердито: – Вот разрешили пасеку вывезти летом на границу заповедника, а ружье, дескать, ни-ни. А если медведь? Он ведь только прознает, что пасечник без оружия, все ульи позорит в одночасье. И матом его не проймешь. Зверь он серьезный, и когти тоже будь здоров! – Банзай горестно вздохнул: – Не обессудь, что я тебе это высказываю! Мы ведь с твоим отцом в приятелях ходили… – Он перекрестился. – Пусть земля ему пухом будет. Так и не нашли Алексея-то Николаевича, так и не нашли…

– Не надо об этом, дядя Федор, – ответила Людмила глухо и вновь легла на дно саней, укрывшись с головой тулупом. Слезы набежали на глаза, и она смахнула их ладонью. Давно уже ей так не хотелось плакать, как сегодня. И упреки Банзая стали тем клапаном, который открылся вдруг, выпустив на волю целый поток слез.

В мае будет два года, как исчез в тайге ее отец, начальник оперативной группы заповедника. На глухой таежной дороге нашли его «Ниву», разграбленную, со следами крови на пробитом выстрелом стекле. Дробот собственной головой поклялся найти убийц, дожидавшихся отца в засаде. Но щедрый таежный ливень размыл все следы и унес вместе с бурными дождевыми потоками и тайну гибели отца. До сих пор он числится без вести пропавшим, потому что тело его так и не нашли… И вряд ли найдут. В бескрайней сибирской тайге потеряться живому никакого труда не составит, тем более захоронить убитого в таких буераках, куда сроду нога человека не ступала. Да и зачем хоронить: оставь труп на звериной тропе, и через пару дней даже воспоминаний о нем не останется….

Она плакала, зарывшись лицом в старую овчину, и старалась дышать открытым ртом, чтобы не всхлипнуть ненароком и не выдать собственную слабость перед зловредным стариком. А то подумает, что она и вправду о ком-то страдает. Дела ей нет подобными глупостями заниматься. В августе она выйдет замуж за Вадима и уедет отсюда навсегда… Через год уже о ней забудут, и это чудовище в милицейских погонах в первую очередь. Она вновь представила себе этот не совсем приветливый взгляд, который так странно действовал на нее, словно прожигал насквозь, и от этого подрагивали пальцы, а ноги будто примораживало к полу…

Людмила чертыхнулась про себя, перевернулась на спину и вытерла лицо концом пуховой шали. Луна спряталась за низкими снеговыми тучами, которые наползали с запада, и сразу же резко стемнело.

Внезапно Банзай прикрикнул на лошадь, натянул вожжи, принуждая ее остановиться. Потом освободил одно ухо из-под шапки и прислушался.

– Чтой-то собаки сильно брешут? – Он повернулся к девушке. – Кажись, загнали кого-то, уж не зверя ли?

– На зверя они так не лают! – Людмила привстала на колени и приказала: – Гони, дед, да поживее! Как бы бродячие псы на бича какого не напали! Загрызут ведь, сволочи, если уже тот и сам в снегу не окочурился.

– Не-е, живой, на мертвяка они раззе бы лаяли, – успокоил ее Банзай и раскрутил кнут над головой. – А ну, тудыть твою мать, волчья закуска, давай, давай, шибче, шибче!

Дорога взлетела на крутой обрыв берега и запетляла между прибрежных кустов. Собачий лай приблизился, но был уже не таким остервенелым, как прежде. Псы как будто устали и лишь изредка побрехивали, словно напоминали, что отступать не собираются.

Людмила продолжала стоять на коленях, вглядываясь в темное пятно соснового бора, подходившего вплотную к селу. Она подвинула к себе карабин, по прошлому опыту зная, что озверевшая свора бродячих псов порой страшнее голодной волчьей стаи. Звуки выстрелов в отличие от диких собратьев их отнюдь не пугают, а, кажется, даже утраивают силы и непомерную лютую злобу.

За спиной осталось сельское кладбище, и уже был различим не просто общий лай, он распался на несколько голосов, и даже стало ясно слышно беспокойное поскуливание наиболее нетерпеливых из нападавших. А то, что собаки напали на кого-то, вернее, держат его в осаде, Людмила поняла по тому, что затихшие было псы взрывались вдруг неистовым лаем: вероятно, человек предпринимал очередную попытку улизнуть от обложившей его своры.

– Смотри, Людка, кажись, и вправду кого-то стерегут! – крикнул вдруг Банзай и, вытянув вперед руку с зажатым в ней кнутовищем, показал на одиноко стоящую кривобокую сосну, чей ствол по непонятно какой причине изгибался коленом метрах в двух над землей, а потом вновь устремлялся вверх. Вот на этом колене и виднелось черное пятно – сжавшаяся фигурка человека.

Людмила на ходу соскочила с саней и, подхватив карабин, бросилась к дереву.

– Людка, шальная! – крикнул Банзай и, привязав лошадь к кусту на обочине, устремился следом.

Глубокий снег мешал им бежать быстро. Дед пыхтел за ее спиной и, задыхаясь, матерился сквозь зубы. Людмила, не оглядываясь, прибавила шагу. Псы уже заметили бегущих людей, повернулись головами в их сторону и глухо заворчали. Самый крупный из них приподнялся на лапах и предупреждающе зарычал, показывая в оскале мощные клыки.

Людмила остановилась, огляделась по сторонам. Собак было не меньше десятка. И если ей удастся пристрелить даже парочку этих бродяг, остальные успеют вцепиться ей и деду в горло…

– Серьезные зверюги! – прошептал за ее спиной легкий на помине Банзай. – Так, с лету, их не возьмешь!

– Что будем делать? – прошептала Людмила в ответ, не выпуская из поля зрения насторожившихся псов.

Банзай поскреб пятерней под лохматым барсучьим малахаем и озадаченно повторил:

– Серьезные зверюги! Смотри, вожак у них не иначе как из медвежатников! Такой Михайлу Потапыча в одиночку завалит, не то что нас с тобой! – Он вгляделся в неподвижную, прижавшуюся к стволу человеческую фигурку и вдруг хлопнул себя руками по бокам. – Японска мать, Людка, а на дереве-то дите! Неужто мальца какого загнали? Как же он, болезный, от них ушел?

– Эта свора, видно, из тех собак, что на кладбище живут! А вот как ребенок тут оказался? Не забыли ли его во время похорон? До села, – Людмила прикинула на глаз расстояние, – километра три, если не больше… – Она вновь посмотрела на детскую фигурку. – Похоже, мальчишка. Девчонка вряд ли бы сумела так высоко забраться.

– Закоченел он там, на дереве! – пробурчал Банзай и вдруг взял ее за руку и прошептал еле слышно: – Порвет нас это зверье, японска мать, непременно порвет, если на военную хитрость не пойдем. Видишь вон ту маленькую сучку, что в стороне от всех лежит?

– Вижу, – прошептала Людмила, – но с чего ты взял, что это сучка?

– А потому что хитрее всех. Ввязываться в драку она не собирается, а ждет, когда кобели ее начнут. Нужно ее подстрелить в первую очередь, тогда свора кровь почует и бросится на нее, а в это время надо хватать мальчонку и бежать к саням.

– А если не бросится? – спросила Людмила, а сама уже наводила ствол карабина на тощую собачонку, затаившуюся под низким кустом боярышника.

– Ну, давай, Людка, с богом! – перекрестился дед.

Она нажала на курок, грохнул выстрел, и не успел он отразиться от глухой стены бора, как раздался оглушительный визг и собачонка, дернувшись несколько раз, затихла. Псы, как по команде, поднялись на лапы и с оглушительным лаем набросились на погибшую подружку. Через мгновение свора превратилась в один визжаще-рычащий клубок. От него во все стороны летели клочья шерсти, снег, прошлогодние смерзшиеся листья…

Людмила перебросила карабин Банзаю и со всех ног помчалась к дереву.

– Прыгай, я тебя поймаю! – крикнула она ребенку. Но он продолжал сидеть неподвижно, сжавшись в комочек и ухватившись за ствол дерева. – Ну прыгай же, – взмолилась девушка, – сейчас собаки вернутся!

Ребенок едва заметно шевельнулся и вдруг, не вымолвив ни слова, не спрыгнул, а свалился на нее сверху. Людмила протянула руки, но удержать его не сумела, и оба упали в сугроб.

– Людка, беги! – услышала она истошный крик Банзая, оглянулась и увидела огромного вожака, присевшего в прыжке в каком-то метре от них. В последний момент она успела загородить мальчишку своим телом и одновременно выхватить из ножен висевший на поясе охотничий нож. И тут же почувствовала резкую боль в руке: очевидно, пес все-таки успел рвануть ее зубами, но нож уже вошел в грудь собаки. Она утробно рыкнула, потом отчаянно завизжала, и в то же мгновение ее тяжелое лохматое тело навалилось на них, и Людмила ощутила резкий запах псины и свежей крови.

«Господи, сейчас вся стая будет здесь!» – успела она подумать, каким-то нечеловеческим усилием сбросила с себя все еще бьющегося в агонии пса, подхватила одной рукой мальчонку и бросилась к саням. Никогда она не бегала с такой скоростью! За ее спиной ударил выстрел, послышался трехэтажный мат, потом еще один выстрел и еще более отборный мат. Дед Банзай прикрывал их отход, и весьма успешно, если судить по истошному визгу и лаю, сопровождающим каждый его выстрел.

Добежав до дороги, она толкнула мальчонку в сани и укрыла его с головой тулупом.

В этот момент собаки настигли деда у обочины, и он, яростно матерясь, принялся отбиваться от них прикладом карабина.

Людмила подхватила лежащую на дне саней узкую доску, которую дед возил с собой на случай попадания в полынью, и со всех ног бросилась к нему на помощь.

Удары палкой оказались гораздо действеннее, чем выстрелы, и псы отступили на некоторое время, но не ушли, а залегли в снегу, сторожко поглядывая в сторону противника.

И пары минут, во время которых собаки приходили в себя и наскоро зализывали боевые раны, как раз и хватило их противникам, чтобы благополучно отступить к саням.

Людмила отсекла ножом поводья – распутывать дедов узел уже не было никакой возможности – и перебросила их Банзаю. Сама же упала в сани рядом со спасенным мальчиком и закричала не своим голосом:

– Гони, дядя Федор, гони!

Но тот и без подсказки поднялся в санях во весь рост, раскрутил кнут над головой и разразился очередной порцией мата, подобного которому Людмила в жизни своей еще не слышала.

Псы с громким лаем бросились в погоню. Людмила перевернулась на живот, подтянула к себе карабин. Лошадь, хотя и перешагнула пенсионный возраст, подгоняемая руганью Банзая и лаем настигающих их псов, прибавляла и прибавляла ходу, и вскоре сани словно взлетели на высокий увал, с которого дорога резко нырнула вниз и влилась в деревенскую улицу. Псы предприняли очередную попытку обойти сани с двух сторон и перекрыть дорогу, но Людмила прицелилась, и еще один из лохматых бродяг остался лежать темным пятном на сверкающем в лунном свете снегу.

Справа и слева от них мелькнули первые избы. Людмила приподнялась на коленях и облегченно вздохнула. Их преследователи в село не вошли. Эта территория им не принадлежала. Ее подлинные хозяева, почуяв чужаков, покинули подворотни и, не отряхнув лохматые шубы от снега, устремились к окраине села, чтобы грудью встать на охрану его границ.

– Кажись, живы? – радостно рассмеялся Банзай и, натянув вожжи, умерил пыл лошаденки. И она с явным облегчением вновь затрусила рысцой по сельской улице.

– Живы, живы. – Людмила откинула тулуп с ребенка. – А ну-ка, разбойник, признавайся, как за селом оказался? – Она погладила его по голове и спросила: – Ты чей?

Ребенок оттолкнул ее руку и потянул тулуп на себя.

– Ну нет, голубчик. – Людмила подхватила его под мышки и посадила рядом с собой. – Давай отвечай, не бойся! Скажи, где живешь? Куда нам тебя отвезти?

Мальчик продолжал молча и исподлобья наблюдать за ней. И Людмила вздохнула:

– Маугли какой-то, а не ребенок, – и снова погладила его по голове. – Придется, дядя Федор, везти его в милицию, пусть сами определяют, кто он и откуда, если с нами не желает разговаривать. Или напугался сильно? – Она склонилась к ребенку и заглянула ему в глаза. – Не бойся, теперь тебя никто не тронет. А в следующий раз помни, что нельзя одному за село выходить…

Она не успела договорить. Из-за угла послышался звук сирены, и дорогу им преградил «уазик» с проблесковым маячком на крыше.

– Вот тебе и милиция! Легкая на помине! – проворчал дед Банзай и остановил лошадь.

Из машины выскочили два человека. В одном Людмила узнала Барсукова, вторым был высокий, незнакомый Людмиле старик.

– Что ж вы, товарищ начальник, дорогу загораживаете? – крикнул им Банзай, сошел с саней в снег и потянул лошадь за уздцы в сторону. – Проезжайте уж…

– Постой! – крикнул Барсуков и подошел к саням. Увидел Людмилу и строго спросил: – Это не вы случайно стреляли где-то в районе кладбища?

Ребенок у нее под рукой шевельнулся, и Людмиле показалось, что он снова пытается спрятаться под тулуп.

– Послушайте, – Людмила прижала мальчика к себе, – с нами ребенок, он сильно напуган и, по-моему, вас боится не меньше, чем тех бродячих псов, от которых мы его только что отбили.

Даже в лунном свете стало заметно, как побледнел Барсуков и рывком откинул в сторону шубу. И прошептал:

– Костя! Сынок! – подхватил мальчика на руки и прижал его к груди. – Господи! Ну как ты там оказался?

Мальчик, по-прежнему молча, попытался вырваться из его рук, и Барсуков окликнул старика:

– Отец! Возьми Костю! – И опять повернулся к девушке. – Мы его уже три часа ищем. – Он оглянулся. Старик садился в машину. Сын, обхватив деда за шею, положил голову ему на плечо. Подполковник вздохнул и печально улыбнулся. – Никак ему внушить не можем, что мама его в другом городе, на другом кладбище похоронена. Но кто мог подумать, что он решится на такое…

– Благодари бога, начальник, что у Людки карабин с собой оказался, а то порвала бы нас собачня, как пить дать порвала бы! – подошел к ним Банзай и попросил у Барсукова сигаретку. Подполковник протянул ему пачку, и Людмила заметила, что пальцы его слегка подрагивают.

– Завтра же отправлю туда наряд, чтобы постреляли эту свору к чертовой матери! – произнес глухо подполковник и подал Людмиле руку. – Спасибо вам за Костю. – Он слегка сжал ее ладонь. – Он ведь и позвать на помощь не смог бы…

– Быстрее везите его в больницу! – Людмила осторожно освободила свою ладонь из милицейских пальцев. – А потом надо протопить баню и хорошенько мальчика пропарить. Он сильно замерз, когда сидел на дереве.

– Но у нас баня не готова! Мы только кое-какой ремонт в доме успели сделать. – Барсуков удрученно посмотрел на нее. – Может, позволите вашей воспользоваться?

– Конечно, без проблем! – улыбнулась Людмила. – Только поспешите! Нужно посмотреть, нет ли обморожений…

– Людмила Алексеевна, – сказал тихо Барсуков, – я не хочу везти его в больницу, он при виде белых халатов в истерику впадает…

– Везите его ко мне, – сказала она быстро и отвела взгляд. – Будем надеяться, что мы с дядей Федором успели вовремя и ваш Костя не успел обморозиться!

Глава 13

– Положите его на мою постель! – распорядилась Людмила и приняла мальчика из рук его деда. Согревшись в машине, Костя заснул и не проснулся даже тогда, когда они снимали с него теплую куртку, шапку и ботинки.

Негодница Мавра, не обращая внимания на заблаживших котят, тут же вспрыгнула на кровать и улеглась у него под боком. Людмила попробовала ее согнать, но она зафыркала негодующе, и Барсуков-старший прошептал:

– Оставьте ее! Костя любит кошек…

– Надо бы его разбудить, – произнес за их спинами Денис, – а то, не дай бог, напугается, когда начнем его осматривать.

– Не нужно его осматривать, – Людмила накрыла мальчика пледом, – пусть спит. Обморожений я не вижу, и это уже очень хорошо. А когда проснется, я его напою горячим молоком с маслом и натру барсучьим салом, чтобы пропотел. Думаю, этого вполне хватит.

– Вы что ж, хотите его у себя оставить? – Денис посмотрел на нее с недоумением. – Но я не вижу в этом особой необходимости. Мы заберем его домой, а молоком и сами напоим.

– Зачем тревожить ребенка? – Людмила жестом показала им на выход из спальни. – Если он проснется и не захочет оставаться у меня, я позову вас, так что всегда успеете его забрать. Посмотрите, как он раскраснелся, куда его сейчас на холод нести? Простудить хотите? – Она дотронулась ладонью до лба мальчика. – Температуры нет, и это самое главное сейчас!

– Постойте! – вскрикнул вдруг Барсуков, – А кровь откуда?

Рядом с головой мальчика на наволочке появилось вдруг небольшое темное пятно.

Людмила неловко улыбнулась.

– Это, видно, с моей руки.

– Так вы ранены? – Барсуков помог ей снять бушлат. Правый рукав промок насквозь. Он осторожно закатал рукав ее свитера, потом рубашки и озадаченно покачал головой. – Представляю, что было бы с вашей рукой, если бы не бушлат…

– Ничего страшного! Простой укус, причем не глубокий, рвануть он как следует не успел… – Она посмотрела на Барсукова-старшего и попросила: – В шкафчике рядом с кроватью – аптечка. Достаньте ее, пожалуйста.

Через четверть часа она с удивлением рассматривала аккуратную повязку, сделанную подполковником.

– А вы, оказывается, специалист по перевязке раненых, – улыбнулась она. – На курсах медсестер случайно не учились?

– На курсах не учился, все на практике осваивал.

Людмила удивленно посмотрела на Барсукова, ожидая объяснений, но за сына ответил отец:

– Денис эту практику в Чечне да в Таджикистане проходил, и не только…

– Прекрати, отец, – оборвал его недовольно подполковник, – не об этом сейчас разговор…

Старик пожал плечами, но замолчал, а Людмила подумала, что, вероятно, подполковник не из тех, кто любит афишировать свои подвиги в «горячих точках».

Они вышли на кухню, и Людмила с удивлением обнаружила на ней деда Банзая. Старик по-хозяйски возился у плиты, растапливая ее. Тулуп с торчащими во все стороны клочьями овчины валялся у порога, а сверху его украшала живописная композиция из огромных, подшитых резиной валенок и барсучьего малахая.

– Я тут, Людка, немного того, японска мать, распорядился, печь вот растопил. Изба у тебя остыла, видать, с утра не топлена?

Людмила улыбнулась.

– Спасибо, дядя Федор! – И повернулась к соседям: – Раздевайтесь, будем сейчас ужинать.

Мужчины переглянулись, но спорить не стали и принялись молча раздеваться.

– Особых разносолов не обещаю, но голодными отсюда не уйдете. – Людмила улыбнулась. Давненько на ее кухне такого не наблюдалось: три мужика одновременно, да еще один – совсем маленький – тихо посапывает на ее подушке в компании довольной Мавры.

Она принесла из сеней большую миску со свиным холодцом, разогрела сваренный еще с вечера борщ и поставила на стол блюдо с ватрушками, без которых Славка не мыслил своего существования.

– Богато живете, Людмила Алексеевна. – Денис радостно улыбнулся и потер ладони. – Смотри, отец, и учись, как вести хозяйство. Можешь уроки взять у нашей милой соседки, думаю, она не откажется поделиться опытом.

«С каких это пор я стала милой соседкой?» – хотела она съехидничать, но вдруг поймала его взгляд. Подполковник смотрел на нее несколько растерянно, и хотя продолжал улыбаться, улыбка тоже была немного сконфуженной. И она поняла, что сосед чувствует себя крайне неловко, но пытается бодриться перед отцом и Банзаем. Отсюда и эта неожиданная фамильярность, и явно преувеличенная веселость.

– Людмила – девка у нас, конечно, хозяйственная! – поддержал мысль подполковника Банзай. – Но вот один очень нужный компонент постоянно из внимания упускает. – Он почесал в затылке, обвел всех многозначительным взглядом и подмигнул хозяйке. – Сугрев организма – первейшее дело! Особенно для мужиков.

Людмила покачала головой и развела руками.

– Кроме брата, других мужских организмов у меня в доме не наблюдается, и поэтому необходимый опыт отсутствует. Но, думаю, я его наберусь, с вашей, естественно, помощью, Федор Яковлевич!

– Да я что! – захихикал Банзай. – Тут и без меня учителей хватает! – И скосив взгляд на Дениса, опять, и не менее лихо, подмигнул ему. – Не теряйся, начальник! Зачем далеко хозяйку искать, коли такая девка рядом на корню засыхает!

– А это уже не ваша забота, дядя Федор! – Людмила побледнела. – Придержите язык, если не хотите испортить нам ужин.

– Молчу, молчу, – засуетился старик и прикрыл ладонью щербатый рот. – Это у меня язык потому без меры болтается, что зубы теперь через один растут. Вот слова и не держатся, что те галки из гнезда вылетают.

Барсуковы деликатно промолчали, но Людмила отметила, что они обменялись взглядами, как будто предупредили друг друга о чем-то.

«Ну, чертов Банзай! – Людмила едва сдержалась, чтобы не высказаться вслух по поводу чрезмерной разговорчивости деда. – Теплая вода в одном месте не держится! Хлебом не корми, дай потрепаться». И как она могла упустить сей немаловажный момент и не выпроводить деда смотреть его любимое «Поле чудес»?

Она бросила взгляд на часы и обомлела. Какое там «Поле чудес»?! Двенадцатый час ночи… Но где же Славка? Только сейчас до нее дошло, что брата до сих пор нет дома. Вот так всегда, погрузившись в чужие заботы, она забыла о собственных. И вот результат: время близится к полуночи, а брат где-то бродит, не соизволив даже предупредить, что по какой-то причине задерживается.

Она обеспокоенно посмотрела на затянутые морозным кружевом окна, потом на двери, прикрывающие вход в спальню. Денис отметил эти торопливые взгляды и непонятную молчаливость хозяйки. Она, казалось, ничего не видела и не слышала вокруг. Занятая своими мыслями, она не обратила внимание, как ловко мужчины управились с холодцом и борщом, затем не менее сноровисто под чай и молоко – с ватрушками. Старики успели выпить по стопке-другой водки и собрались уже разлить по третьей, но поймали грозный взгляд Дениса и тут же принялись благодарить хозяйку и за ужин, и за своевременный «сугрев» организма в особенности.

Людмила вышла проводить гостей на крыльцо. Барсуков-старший и Банзай быстро миновали двор и вышли за ворота. И тут же она приметила закрасневшие глазки папирос. Старики, видно, не посмели закурить в доме и теперь, прежде чем разойтись по домам, решили наверстать упущенное.

– Спасибо, Людмила Алексеевна! – Денис задержался на крыльце. В тени, отбрасываемой верандой, она не видела его лица, но опять странным образом ощущала тепло, исходящее от него. И ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он обнял ее, прижался щекой к ее щеке, и уже от этого она была бы счастлива безмерно. Она непроизвольно потянулась к нему, оступилась и, если бы Барсуков не подхватил ее под локоть, непременно упала бы с крыльца. На мгновение Денис и вправду прижал ее к себе, но, словно испугавшись чего-то, отпрянул от нее и быстро прошептал:

– Осторожно, ступени скользкие… – Его рука отпустила ее локоть, и Людмила едва подавила разочарованный вздох. Ну что ему стоило, хотя бы из благодарности, поцеловать ее, пускай только в щеку? Ей бы и этого хватило, и, возможно, тогда воспоминания об этих настойчивых губах больше не тревожили бы ее по ночам…

– Денис, ты идешь? – послышалось из-за ворот. Барсуков оглянулся и недовольно бросил в темноту:

– Погоди, я сейчас! – И неожиданно попросил: – Можно мне пока остаться? Костя очень беспокойно ведет себя по ночам, и, как только он проснется, я тут же заберу его домой.

– Оставайтесь, – Людмила пожала плечами, – я чувствую, что вы не доверяете мне. – Она сделала несколько шагов по направлению к двери и остановилась на пороге. Оглянулась и насмешливо посмотрела на Барсукова. – К вашему сведению, у меня этак лет на десять больший опыт общения с детьми. Славе было всего два дня от роду, когда умерла наша мама.

– И вы одна его воспитывали? – Сосед прошел следом за ней на кухню и уже без приглашения разделся и присел на табурет рядом с кухонным столом.

– Нет, вместе с отцом. – Людмила налила полную кружку молока и пододвинула ее Денису. – Пейте! – А сама принялась убирать со стола грязную посуду.

Барсуков сделал несколько глотков и вдруг отставил кружку в сторону, обхватил голову руками и глухо, словно в подушку, произнес:

– Господи, кажется, только сейчас я понял, что Кости могло уже не быть в живых…

– Слава богу, все обошлось, но как он умудрился там оказаться?

– Отец ушел в магазин, а он оделся и, видно, отправился на кладбище. В Красноярске они с дедом каждую неделю ездили на кладбище, где похоронена его мать, моя бывшая жена. Но он достаточно умный мальчик, чтобы не сообразить, что здесь ее могилы нет. Поэтому никаких объяснений его поступку найти не могу, а сам Костя рассказать не может пока. И я, по правде, действительно не знаю, как мне вас благодарить. – Он перехватил у Людмилы посудное полотенце и тихо сказал: – Разве вот посуду помочь убрать?

– А это мне как раз очень нравится! – улыбнулась Людмила и вдруг, посмотрев на часы, испуганно охнула: – Второй час ночи… Где же Славка?

– Наверняка у друзей задержался, – попытался успокоить ее Барсуков. – Парень он достаточно взрослый, самостоятельный…

– У друзей он крайне редко задерживается. – Людмила опять посмотрела на часы. – И всегда предупреждает меня, если остается по какой-то причине ночевать. – Она перевела взгляд на телефон. – В любом случае неудобно уже звонить кому-то из его приятелей. Все спят…

– Если хотите, я позвоню дежурному, но думаю, это лишнее, если бы что-то случилось, меня давно бы известили об этом. Так что не беспокойтесь! Ложитесь спать, а уши надрать вашему негодному братцу доверьте мне, я это сделаю более профессионально…

– Ну, это еще неизвестно, как у вас получится! Славка – существо вредное и строптивое и не потерпит никаких посягательств на свои честь и достоинство. По правде говоря, у меня его честь и достоинство вот где сидят! – провела она ладонью по горлу и вздохнула. – Придется ложиться спать! – И спохватилась: – А вы как же? Давайте я вам на диване постелю? А сама лягу на раскладушке рядом с Костей.

– Ну уж нет! На раскладушке лягу я… – Барсуков замолчал на полуслове. Из спальни послышался вдруг шорох, стук, громко и недовольно запищал котенок, и, не сговариваясь, они бросились в комнату. На пороге остановились, пораженные увиденным. Костя сидел на постели и весело улыбался. Мавра лежала у него на коленях, блаженно щурилась, а два ее отпрыска с едва открывшимися, еще мутными глазками ползали по Костиной груди. Мальчик отрывал их от себя, щекотал им брюшко, прижимал к щеке и… бормотал что-то тихо-тихо, непонятно что, но это были первые более-менее членораздельные звуки, которые Барсуков услышал от него после того злополучного взрыва.

– Костя, сынок! – Денис бросился к нему, встал на колени перед кроватью. Прижался губами к маленькой мальчишечьей ладошке. – Повтори, что ты сказал?

Но мальчик вдруг испуганно вскрикнул, выдернул ладонь из рук отца и нырнул под одеяло с головой.

– Ну что такое? – с отчаянием сказал Денис и, не поднимаясь с колен, посмотрел на Людмилу. – Никак не пойму, то ли он меня боится, то ли обижен за что-то?

– Погодите! – Людмила опустилась на колени рядом с ним, слегка приподняла одеяло и осторожно погладила мальчика по голове. – Костя, ласточка моя! Ничего не бойся! – Она извлекла из-под одеяла одного котенка за другим и передала их Денису, потом пришел черед рассерженно зашипевшей Мавры, которую не слишком вежливо водворили в корзинку. – Идите на кухню! – прошептала девушка, не поворачивая головы в сторону Дениса, и, не дожидаясь, пока он покинет комнату, присела на постель рядом с мальчиком, склонилась к нему и поцеловала в щеку. – Хочешь на ручки, маленький?

Денис остановился на пороге. Сын беспрекословно перебрался на колени к женщине, которую впервые увидел несколько часов назад, да и вряд ли успел как следует разглядеть, но тем не менее позволил ей обнимать себя и что-то ласково шептать на ушко. Людмила поверх головы ребенка посмотрела на Барсукова и показала глазами, чтобы он сел рядом с ней. Подполковник осторожно, на цыпочках приблизился к кровати и опустился на постель.

Он сидел рядом с этой странной женщиной и молча наблюдал, как она укачивает на руках его сына. И Костя, прижавшись головой к ее груди, опять засыпает, ни разу не посмотрев в его сторону, не улыбнувшись, словно он, его отец, и есть тот чужой дядька, которого следует бояться и с кем ни в коем случае нельзя разговаривать. Денис осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до руки сына, задержал ее в ладони, ощущая одновременно тепло, исходящее от сына и от Людмилы. И ему вдруг невыносимо захотелось, как и Костя, уткнуться лицом в ее грудь, и чтобы она, будто мама в далеком-далеком детстве, ласково перебирала его волосы, слегка щекотала за ухом и приговаривала при этом:

– Чудной ты, Дениска! Носишься целый день по улице, а потом засыпаешь без задних ног, не поевши. Смотри, голодные волки приснятся, а это не к добру…

Он словно наяву услышал этот тихий и ласковый голос своей матушки и удивился: оказывается, жива она и вот даже стол к ужину накрывает и журит его, журит, своего младшенького, любимого… Но тут резкий телефонный звонок вторгся в его сознание, и он моментально пришел в себя. И явно смутился оттого, что тоже задремал на пару с сыном, прислонившись к теплому плечу соседки. Она умоляюще посмотрела на него и прошептала:

– Подойдите к телефону. Это наверняка Слава.

Но это был не Слава. Незнакомый мужской голос вежливо справился, с кем говорит, и, получив разъяснение, помолчал секунду, а потом не менее вежливо попросил подполковника милиции пригласить к телефону Людмилу Ручейникову, конечно, если он не ошибся номером. Денис также вежливо заверил, что нет, не ошибся, и он незамедлительно вручает трубочку самой Людмиле Алексеевне.

Людмила плечом прижала трубку к уху и молча посмотрела на Дениса. Тот понимающе кивнул головой и вышел из спальни. Соседка разговаривать при нем явно не хотела, да и он не горел особым желанием присутствовать при выяснении отношений, пусть даже и по телефону. А то, что оно непременно произойдет, он понял уже по той слегка раздраженной интонации, с которой были произнесены в его адрес слова благодарности от неизвестного ему абонента. Денис вернулся на свое прежнее место, допил молоко, потом пересел поближе к печи, открыл печную дверцу и закурил. Невольно он прислушивался к приглушенному разговору в спальне: Людмила, видно боясь разбудить Костю, говорила тихо и мало, и Денис так и не понял, о чем был этот поздний разговор. Но что-то ему подсказало, что звонит тот самый таинственный жених по имени Вадим, в которого так влюблена Людмила Ручейникова.

Денис опять прислушался. Похоже, соседка все-таки оправдывалась, и голос ее слегка подрагивал от волнения. Наверняка ее милый дружок заподозрил неладное. Вот он бы на его месте непременно взъярился! Еще бы, звонишь среди ночи своей невесте, а к телефону подходит какой-то посторонний мужик! Но кто их знает, этих интеллигентов! Вполне возможно, Вадим волнуется совсем по другому поводу? И он, Денис, тут совершенно ни при чем?

– Денис Максимович! – позвали его внезапно из спальни. – Возьмите, пожалуйста, телефон.

Он бросил окурок в печку, захлопнул дверцу и поспешил в спальню. Людмила молча подала ему телефон, и по тому, как она прятала откровенно покрасневшие глаза, Барсуков понял, что разговор состоялся не слишком приятный.

– Возьмите у меня Костю, только осторожно, не разбудите, – опять прошептала она, и Денис бережно принял у нее сына и положил его на постель. Людмила склонилась к мальчику, коснулась губами его лба, закрыла его одеялом, потом выпрямилась и посмотрела на стоящего рядом Барсукова. – Теперь он будет спать до утра. Пойдемте, не будем его беспокоить.

Они вернулись на кухню, и Денис опять поймал ее взгляд, брошенный на часы. Третий час ночи… Странное время выбирает для звонков ее драгоценный жених. И для прогулок – ее не менее драгоценный братец… Он искоса взглянул на Людмилу. Слезы одна за другой катились по ее щекам, пока она продолжала убирать в шкаф чистую посуду.

– Что с тобой? – Денис неожиданно для себя притянул девушку к своей груди и, обхватив ладонями ее голову, заглянул в полные слез глаза. – Дурочка, ну зачем же так из-за мужика убиваться, вон нас еще сколько, молодых и неженатых по свету бегает!

Людмила попыталась молча оттолкнуть его, но подполковник на этот раз держал ее крепко и, почувствовав сопротивление, еще теснее прижал ее к себе.

– Прекратите хватать меня, Барсуков! – прошептала она сердито и уперлась ладонями ему в грудь. – Что вы себе опять позволяете?

– Не опять, а снова! – Денис рассмеялся. – То, что я себе позволяю, вполне законно и, кажется, должно понравиться нам обоим! И, возможно, компенсирует те волнения, которые мы с тобой недавно пережили!

– По-ш-ш-шел вон! – Людмила с ненавистью посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, уткнулась лицом в его грудь и зарыдала, уже не стесняясь, почти в голос.

Денис молча гладил ее по голове, чувствуя, как промокает рубаха, а девушка, уже не стесняясь, обняла его; первые две пуговицы на его рубахе были расстегнуты, и теплые слезинки, скользнув по его груди, скатились до самого живота. И он понял, что умрет сейчас, если не поцелует ее. Мягкие теплые губы, солоноватые от слез, открылись ему навстречу, и некоторое время они молча целовались, и опять он слегка побаивался, что женщина вскоре придет в себя и выгонит его из своего дома к чертовой матери. Барсуков не знал, что она тоже боится, но не его, а тех объяснений, которых он потребует после этого слегка затянувшегося поцелуя.

– Люда! – Мужские губы осторожно коснулись ее ключицы, и Денис, задыхаясь, прошептал: – Родная моя! Не прогоняй меня!

– А разве я тебя прогоняю? – Женские пальцы пробежались по его щеке. – Какой ты колючий!

– Ну что ты. – Он прижал ее ладонь к своим губам и поцеловал. – На самом деле я очень мягкий, нежный и ласковый…

– Нежный и ласковый? – протянула Людмила с явным ехидством и подняла на него смеющиеся глаза. – Ласковый и нежный мент?.. По-моему, вы что-то не то говорите, гражданин начальник!

– А зачем говорить, когда это можно доказать на деле! – Его рука коснулась ее груди, а губы вновь заставили забиться ее сердце в неистовом темпе, да так, что он ощутил ладонью ее сердцебиение и, оторвавшись от ее губ, тихо спросил: – Ты когда-нибудь была с мужчиной?

– Нет, ну и что из того? – она с вызовом посмотрела на Дениса. – Ты боишься, что я заставлю тебя жениться на мне после этих поцелуев? – Она дернула плечом, словно освобождалась от пальцев, мягко поглаживающих ее грудь. – Я еще в состоянии отвечать за свои поступки и совсем не собираюсь ложиться с тобой в постель.

– Я тебе по какой-то причине не нравлюсь? – Денис попытался вновь привлечь ее к себе.

Но Людмила, закусив губу, что было сил уперлась ему в грудь руками, откинула назад голову и с яростью прошипела:

– Я тебя ненавижу, потому что ты всего лишь жалкий и бессовестный мент. Ты суешь свой нос повсюду, куда не следует, и пользуешься всяким удобным случаем, чтобы задрать кому-нибудь юбку.

– К сожалению, ты в число этих избранниц не входишь, потому что юбок не носишь, а расстегивать на даме брюки – это, прости, уже извращение! – Денис убрал руки с ее талии и отряхнул брезгливо ладони. – Честно сказать, я позволил себе подумать, что ты лучше, чем пытаешься казаться! Но, выходит, ты такая, какая есть, и нет для тебя ничего святого…

– Святого? – вскинулась Людмила. – О чем ты говоришь? Ты, который лезет с поцелуями к женщине, только что переговорившей по телефону со своим женихом!

– Мне плевать на такого жениха, который звонит своей невесте в третьем часу ночи, да еще заставляет ее плакать при этом.

– Не тебе об этом судить! Может, я от счастья плакала?

– И поэтому бросилась в объятия жалкого и ничтожного мента, вероятно, чтобы и с ним поделиться своим великим счастьем?

– Не смейте говорить мне «ты»! – произнесла Людмила с расстановкой и в бешенстве посмотрела на Барсукова. – Сейчас же убирайтесь из моего дома!

– Слово хозяйки для меня закон! – Денис окинул ее насмешливым взглядом. – Кулаки разожмите, никто на вас нападать не собирается! – И кивнул головой в сторону спальни. – Надеюсь, на Костю ваш гнев не распространяется?

– Ваше ментовское воспитание, Барсуков, не дает вам никаких шансов стать нормальным человеком! – фыркнула Людмила и покрутила пальцем у виска. – Ментовский интеллект – это, говорят, надолго…

– Ты к тому же еще и дура, оказывается! – Денис покачал головой. – А я-то думал, что встретил наконец стоящую женщину… – Он подошел к вешалке, взял в руки куртку, шапку и направился к выходу.

Дверь распахнулась ему навстречу, и он чуть не столкнулся на пороге со Славкой. Парень отшатнулся в сторону и чуть не упал.

– Прости! – сквозь зубы буркнул подполковник и захлопнул за собой дверь.

– Что тут происходит? – Славка опустился на стульчик под вешалкой и попытался снять ботинок, но упал вдруг лицом вниз и громко выругался, чего никогда не позволял себе в присутствии сестры.

– Славка! – потрясенно ахнула Людмила, схватила брата за шиворот и привела его в сидячее положение. – Что случилось? – И тут же поняла что: Славка был пьян, и почти до невменяемого состояния.

– А что такое? – Он посмотрел на нее осоловевшими в тепле глазами и растянул в улыбке губы. – Что, небось помешал тебе трахаться с этим ментом? Или успели все-таки? – Славка издевательски расхохотался: – Ну и как он, ничего?

Вместо ответа Людмила отвесила ему звонкую пощечину и брезгливо произнесла:

– Не превращайся в пьяную свинью, Вячеслав! Быстро раздевайся, мойся и спать! А завтра объяснишь, с какой такой радости вздумал нажраться до поросячьего визга.

– А с такой, сестренка, – тихо сказал Славка и потянул с ноги второй ботинок, – что моя Светка трахается с Надымовым, и ей, в отличие от тебя, это очень нравится! – Он уткнулся лицом в колени сестры и зарыдал, как маленький. А она, потрясенная до глубины души, гладила его по голове, смотрела в темное, затянутое льдом окно и тоже плакала, потому что, как ни силилась перебороть себя, видела только серые, слегка прищуренные глаза, смотревшие на нее откровенно насмешливо и презрительно. Глаза человека, чей сынишка тихонько посапывал во сне в ее постели.

Глава 14

– Подожди, объясни все спокойно! – Антонина прижала пальцы к вискам. – Что ты раньше времени впадаешь в панику? Славка спьяну что угодно мог наболтать, а ты и поверила. Поругались, наверное, дети малые, вот и все!

– Светки уже два дня в школе нет! – Людмила угрюмо посмотрела на подругу. – А Славка лежит все эти дни на кровати лицом к стене, не ест, не пьет и разговаривать со мной отказывается!

– Ну прямо трагедия Шекспира какая-то! Ромео и Джульетта! – Тонька достала сигарету и прикурила от зажигалки. Пустила вверх тонкую струйку дыма и задумчиво произнесла: – Зачем Надымову Светка, скажи на милость? Ни кола ни двора, мама – конченая алкашка… Ему вполне девок постарше хватает, чтобы еще на эту зелень зариться.

– А ты его об этом лично спроси. Я сегодня ему весь день звоню, секретарша меня уже по голосу узнает, но постоянно отвечает, что Игорь Ярославович в городе… – Людмила выглянула в окно. – Обычно его джип около конторы стоит, а сегодня что-то не видно!

– И я его сегодня не видела! – Антонина привстала и посмотрела на здание конторы бывшего райпотребсоюза, а теперь офиса фирмы Надымова. – Кажется, вправду куда-то смылся! – Она затушила сигарету о дно пепельницы и деловито спросила: – А дома у Светки была?

– В том-то и дело, что была! – Людмила пожала плечами. – Тут уж точно ничего не понимаю. Похоже, что мамаши ее тоже дома нет. На дверях замок, в окнах темно. Ума не приложу, куда они подевались?

– Ладно, не паникуй раньше времени. Сейчас Стасу позвоню, пусть выяснит, куда наш драгоценный Игорек слинял! – Она подняла трубку телефона.

Но Людмила вдруг выхватила ее из рук подружки и бросила на рычаг.

– Еще твоей милиции тут не хватало! Если не терпится Стасу позвонить, найди для этого другой повод!

– А тебе что, милиция на хвост наехала? – съехидничала Антонина. – Или кто-то из отдельных ее представителей?

– У тебя, дорогая моя, на уме только менты, и это уже неизлечимо! – Людмила скривилась в презрительной усмешке. – И это тебе твой ненаглядный Стас на хвост наступил, а не мне. Поэтому постарайся это спецучреждение при мне не упоминать!

– Ой-е-е-ей! – расхохоталась Антонина, откинулась в кресле и положила ноги на стол. – Видно, здорово он тебя зацепил, если уже на подругу бросаешься!

– Никто меня не зацепил! – огрызнулась Людмила. – Но если ты не прекратишь свои шуточки… – Она вдруг жалобно посмотрела на Антонину. – Вадим звонил той ночью, а этот чертов Барсуков поднял трубку…

– И?.. – Тонька сняла ноги со стола и даже привстала в кресле, ожидая продолжения.

– Тебя интересует, как Вадим меня отчитывал? Он это весьма искусно делает! Не оскорбляет, не обзывает, только после этого жить не хочется!

– Но ты ему объяснила, по какой причине посторонний мужик, да еще мент, в твоем доме ошивается?

– С какой стати? – Людмила махнула рукой. – Не умею я оправдываться! Да и зачем? Вот приедет, все ему и объясню.

– Приедет?! – всплеснула руками Антонина. – Ну ты, Милка, даешь! Еще подругой называешься! Сидишь и помалкиваешь в тряпочку, что твой ненаглядный женишок вот-вот с визитом пожалует. Видать, забеспокоился, сердешный, что невесту ненароком и умыкнуть могут, пока он там свою диссертацию кропает?

– Ничего он не забеспокоился! Просто он будет сопровождать делегацию американских и канадских экологов, но, вполне возможно, останется на Новый год!

– Людка! Мой тебе совет, – глаза Антонины заполыхали огнем от возбуждения, – Новый год – прекрасный шанс выяснить, действительно ли он хочет на тебе жениться или волынку тянет по той простой причине, что ему выгодно тебя в невестах держать. Прости, но где еще он такую дуру найдет, которая на двух работах жилы рвет, чтобы одеть, обуть, да еще и брюхо набить своему ненаглядному Вадику? Признавайся, что он у тебя опять попросил в антракте между сценами ревности?

– Никаких сцен не было, я же говорю: он про Барсукова почти ничего не сказал, только поинтересовался, по какой причине он у меня дома пребывает. А выговаривал по поводу того, что я опять ввязываюсь в дела, которые меня совершенно не касаются. Кочерян, оказывается, встречался с ним на республиканской конференции и жаловался, что я ему работать мешаю…

– Не увиливай от ответа. – Антонина пристукнула по столу кулаком. – Я тебя в последний раз спрашиваю: что он опять у тебя попросил?

– Дубленку… Ему неудобно в старой перед иностранцами показываться…

– Ну, я тебе и скажу… – Антонина даже присвистнула. – Есть же на свете такие козлы, как твой Вадик, и он из них – первейший! Он хотя бы в курсе, что у Славки выпускной вечер на носу, а потом парню надо будет ехать поступать в институт?

– В курсе. – Людмила посмотрела на Антонину и печально улыбнулась. – Он обещал вернуть эти деньги в мае, с отпускных…

– Свежо предание! – Заложив руки за спину, Антонина несколько раз прошлась по кабинету. – С каких это великих денег ты решила ему дубленку купить или занять надумала?

– Те, что для Славки копила, я трогать, конечно, не буду, но думаю продать шубу, куда она мне в селе?

– А ты уверена, что этот хмырь болотный оценит когда-нибудь твои жертвы? – Подруга остановилась напротив и, сцепив руки за спиной, склонилась к Людмиле и заглянула ей в глаза. – Отвечай как на духу, ты что, его до сих пор без памяти любишь? Или откупаешься, чтобы вину загладить?

– Отвяжись! Нет у меня перед ним никакой вины! – Людмила отвела глаза в сторону. – И вообще, это мое личное дело!

Тонька со скептической усмешкой на устах покачала головой и собралась было сказать нечто не совсем приятное и наверняка уничижительное в адрес своей непутевой подружки, но тут в приоткрывшуюся дверь кабинета просунулась буйная шевелюра баяниста Панферова, который сообщил начальнице, что хор ветеранов в полной боевой готовности и дожидается Антонину Сергеевну на спевку.

– Изыди, сатана! – прикрикнула на него Антонина и уже более миролюбиво добавила: – Скажи бабулям, буду через десять минут. – И опять повернулась к Людмиле: – Все тебе личное дело! Смотри, допрыгаешься! Банзай вон на все село уже растрезвонил, что ты сынишку Барсукова от собак спасла, так неужели он тебе спасибо за всю ночь не сказал?

– Сказал. – Людмила устало улыбнулась. – И не только спасибо, а в придачу решил меня осчастливить…

– Небось в постель приглашал?

– Не приглашал, но был близок к этому.

– И ты послала его к чертовой матери?

– И как ты догадалась, подруга? Просто ума не приложу!

– Так у тебя все на лице написано, а у Барсукова тем более! Стас давеча рассказывал: проезжали вчера с ним по селу, а ты у конторы с кем-то из лесников разговаривала, так милицейский командир чуть из машины не выпал, на тебя мил-друг загляделся!

– Твой Стас и соврет – недорого возьмет! – Людмила отвернулась и потянулась за ушанкой, лежавшей на соседнем стуле. – Пойду-ка я домой, посмотрю, что там братец мой делает!

Но подруга ухватила ее за плечо и развернула к себе.

– Людка, у меня тут идея одна появилась. Хочешь узнать, как Барсуков к тебе на самом деле относится?

– Зачем мне это? – Людмила подозрительно посмотрела на подругу. – Опять в какую-нибудь авантюру пытаешься меня втянуть?

– Да в какую еще авантюру! Он же твой сосед, а о соседях надо всегда самую полную информацию иметь, – зачастила Антонина. – Послушай, как я Стаса в свое время подловила…

Людмила выслушала подругу неожиданно терпеливо и молча, но под конец рассказа все-таки не выдержала:

– Отвяжись от меня! Ты, видно, совсем за дуру меня держишь?

– Людочка, душечка, – с неприкрытой лестью в голосе почти пропела Антонина. – Ну что тебе стоит? Откуда он догадается, что все это подстроено? Такой мужик по тебе сохнет, зачем случай упускать?

– Да с чего ты взяла, что он сохнет? – скривилась Людмила. – У него работы невпроворот, вот по ней он и сохнет! Я же слышу, когда он приезжает домой и когда уезжает…

– Ага! – воскликнула, явно торжествуя, Тонька. – Выходит, уже замечаешь, когда он дома появляется, а это первый признак, что он тоже тебе не безразличен! По себе знаю…

– Ну, хорошо! Излагай свои доводы, почему я должна произвести сей замечательный эксперимент над нашим легендарным Барсом. – Людмила вздохнула, сдаваясь на милость победителю, потому что по прежнему опыту знала: если Тонька что-то вбила себе в голову, то не отступит, пока своего не добьется. – Все равно от тебя не отвяжешься!

– Это ты верно заметила, подруга! – улыбнулась польщенно Антонина. – Воспитание у меня такое: все задуманное доводить до логического конца. – Она притянула стул поближе к Людмиле и с видом опытного заговорщика произнесла: – Ты когда в последний раз в РОВД была?

– Век бы там не бывать! – проворчала Людмила и отвернулась.

– Все понятно! – поджала губы Тонька. – В тот раз, когда ко мне в одних носках притопала? – Подруга не ответила, а Тонька многозначительно усмехнулась и продолжала развивать свою мысль: – А побывать стоит, дорогая, хотя бы для того, чтобы посмотреть, что там твой сосед устроил!

В дверях вновь появился лохматый Панферов, и Антонина, не прерываясь, показала ему раскрытую пятерню. Баянист понимающе кивнул головой и скрылся с глаз долой.

– На днях надо мне было в райотдел по поводу аренды спортзала забежать, я только через порог ступила – и обалдела! Не поверишь, стою, рот разинула, не пойму, куда же запах сортира и портянок испарился? На окнах цветочки, шторы светленькие, стены и даже «клетка» в нежно-зеленый цвет выкрашены… Детский сад да и только! Я слышала, конечно, от Стаса, что Барсуков по поводу ремонта свирепствует, но не до такой же степени! Около крыльца ни одного окурка, а на лестничных площадках, где раньше только сифилиса не хватало, урны для мусора беленькие в форме тюльпанов…

– Ну и что? – строго спросила Людмила. – Ты мне предлагаешь пойти и в тот тюльпан плюнуть?

– Смотри, доплюешься! – фыркнула Антонина, но продолжала как ни в чем не бывало: – По спорту они теперь первые в республиканском МВД, и учти: Барсуков сам и в волейбол играет, и на лыжах бегает, и по стрельбе первое место отобрал чуть ли не у самого министра… И раскрываемость у них выше всех, и продавцов бодяжной водки основательно к ногтю прижали, и…

– Прости меня, Тонечка, – перебила разошедшуюся подругу Людмила, – но, может, хватит оды петь ментам и Барсукову в особенности? Мне по заповеднику они мало чем помогают. Ты в курсе, что они Пырея с двумя килограммами «струи» недавно задержали? И те подонки, что в меня стреляли, тоже пока на свободе бегают! Так что не заливай про их великие подвиги. Не знаю, что у них там с раскрываемостью, но я-то вижу: не слишком они мышей ловят. То есть ловят, но тех, которые сами к ним в мышеловку идут! Вот когда они мне хотя бы парочку тех стервецов, что кабаргу губят, поймают, я первой деньги сдам на памятник Барсукову. И даже цветы к его подножию буду носить ежедневно, если он еще и Надымова в места не столь отдаленные спровадит!

– Тьфу на тебя, Людка! – сплюнула сердито Антонина. – Постучи сейчас же по дереву! О каком ты памятнике говоришь? Разве можно о живом так… Смотри, сглазишь!

Людмила постучала по спинке стула:

– Я, конечно, понимаю, тебе меня по какой-то причине хочется записать в ментовские подружки. Но учти: меня их проблемы волнуют только в аспекте заповедника…

– Аспекте… заповедника… – скривилась Тонька и, заметив вновь возникшего на пороге Панферова, раздраженно крикнула: – Да иду, иду! Сгинь, нечистая сила! – И повернулась к подруге. – Серьги-то возьмешь?

Людмила, прикусив нижнюю губу, долю секунды смотрела на нее, потом неожиданно рассмеялась и махнула рукой.

– А, была не была! Возьму!

Бледная серая дымка затянула горизонт, и заходящее солнце, казалось, купалось в ней, словно большая красная птица в мутной речной воде. Над крышами домов стояли желтоватые столбики дымов, где-то лениво лаяла собака, во дворах побрякивали ведра, тихо мычали коровы, повизгивали поросята: хозяева разносили корм, и животные радовались этому как умели.

Людмила шла по сельской улице, вглядывалась в освещенные проемы окон: за каждым – люди, у которых своя жизнь, свои заботы, и нет им никакого дела до одиноко бредущей по обочине дороги женщины. Она кивком отвечала на приветствия редких прохожих и даже постаралась весело улыбнуться и махнуть отрицательно рукой в ответ на приглашение двух молодых людей явно кавказской национальности отведать под хорошее вино шашлыков в их маленьком придорожном кафе.

Отказать-то она им отказала, но поймала себя на мысли, что впервые не поинтересовалась, откуда они на этот раз взяли мясо на шашлыки. И хотя знала, что братцы-кавказцы непременно соврут, все-таки от привычки этой прежде никогда не отступала: давала понять, что она всегда начеку и ситуацию с поставкой мяса в подобные забегаловки контролирует. В прошлые годы именно в шашлычные уходила большая часть мяса забитых браконьерами маралов и косуль, но стараниями Алексея Ручейникова, а потом и его дочери, несколько наиболее ретивых скупщиков дешевого мяса были по-крупному оштрафованы, а один азербайджанец даже лишился лицензии на право торговли. И пусть эти жители солнечного Закавказья любви к ней особой не испытывали, но и ссориться остерегались, а при случае даже пытались прикормить шашлыками, но пока без особого успеха. Вредная замдиректора заповедника отшучивалась да посмеивалась, но на контакты со жгучими красавцами-брюнетами ни в какую не шла.

Людмила свернула в переулок, укорачивающий путь к дому, и в самом конце его увидела знакомую фигуру Надьки Портновской, воспитательницы детского сада и вероятной, по глубокому убеждению Антонины, претендентки на благосклонность Стаса Дробота. Девкой она была высокой, крупной и выделялась из всех местных молодаек и девиц на выданье какой-то особой, не по-здешнему яркой красотой и статью. Говорили, что в дедах или бабках были у нее то ли цыгане, то ли армяне, вероятно, из-за огромных Надькиных глаз с поволокой и черной как смоль косы. Слегка смуглая кожа, румянец на щеках, полные, словно тонкой беличьей кисточкой вырисованные губы – Надька знала себе цену и с кем попало, как ее многочисленные подружки, не хороводилась. И цели своей – достойно выйти замуж – не скрывала. Два года назад она окончила пединститут и теперь работала в одном из детских садов Вознесенского, пела в русском хоре, прекрасно играла в волейбол, а в последнее время стала еще и дружинницей. Из чего Антонина тут же сделала вывод, что Надька переместила свой интерес со Стаса на начальника РОВД, чему тайно и несказанно обрадовалась, но и позлорадствовать не преминула. Дружиной теперь полностью занимался Кондратьев, а Барсуков после той знаменательной встречи с дружинницами в районном Доме культуры ни разу больше на дежурствах не появлялся.

– Привет! – протянула Надька и с едва заметной усмешкой посмотрела на Людмилу. – Домой спешишь?

– Спешу, – вздохнула Людмила, поравнявшись с Портновской, и только сейчас заметила, что она держит за руку ребенка. Приглядевшись, с удивлением произнесла: – Костя? Откуда ты взялся?

Мальчик, за минуту до этого прятавший лицо в складках Надькиного пальто, настороженно взглянул на Людмилу и вдруг совершенно неожиданно улыбнулся. А потом, еще более неожиданно, высвободил руку в варежке из Надькиной ладони и важно, как взрослый, подал ее Людмиле и тут же молча, но требовательно потянул ее за собой.

– Ничего себе! – охнула Надька. – Я его через все село домой веду, и никакой благодарности! А в тебя смотри как вцепился!

– Его что ж, в садик к тебе отдали? – спросила Людмила.

– Да нет, всего на несколько дней, пока дед не выздоровеет. Барсуков попросил заведующую, а то мальчика не с кем оставить. А ты что, правда его от собак спасла? – Надька перехватила мальчика за вторую руку, но он вырвал ее из ладони воспитательницы и сердито нахмурился. – Ну, ты даешь, Константин! – удивилась воспитательница, озадаченно посмотрела на Людмилу и пожаловалась: – Вредничает, спасу нет!

– Не трогай его, Надя! – попросила Людмила. – Давай я его к деду отведу!

Надька поджала губы и окинула ее откровенно насмешливым взглядом:

– Контакты налаживаешь, подруга? Только с кем – с дедом или с папенькой?

– Отстань со своими подковырками, Надюха! – улыбнулась Людмила. – Самое дохлое дело налаживать контакты через ребенка. Так что не шибко старайся! Его сейчас все равно дома нет. Или до десяти вечера будешь дожидаться? Раньше он не появляется!

– А ты что, учет его рабочего времени ведешь? – съязвила Надька. – Знаешь, ведь я на личное знакомство с ним не напрашиваюсь. Моя обязанность ребенка домой доставить, если некому из садика забрать! Дед, говорят, с давлением лежит!

– А в чем тогда проблема? – усмехнулась Людмила и, не дожидаясь ответа, посмотрела на мальчика: – Пойдешь со мной?

Он усиленно закивал головой и еще настойчивее потянул ее к дому.

– Ну что ж, веди! – Надежда пожала плечами и удивленно проговорила: – Это ж надо, какие таланты в нас скрываются! Кажется, ты уже не только к папаше подобралась, но и мальчишку успела приручить. – Она с явной обидой посмотрела на Людмилу. – Зачем только тебе мужик с ребенком, Людка? Или что, своего жениха мало?

– Надежда, прекрати болтать чепуху! Я с этим Барсуковым едва знакома! – Людмила устало улыбнулась. – И дорогу тебе я не собираюсь перебегать, не бойся! Лови его, завлекай, если получится, конечно! Думаешь, я тебя обманываю, что он дома только ночует?

– Но не вечно же ему одному быть? – Надька жалобно скривилась. И Людмиле стало ее жалко.

– Конечно! Мужик он видный, ладный! В девках долго не засидится! Так что спеши, Надюха, пока свободен милиционер. Я тебе здесь не помеха. А Костю домой отведу, не беспокойся. С соседями я предпочитаю поддерживать добрые отношения, но не более. И ты права, у меня есть жених! И по этой причине мне твой разлюбезный ментовский начальник совершенно не в надобность.

– Ну, хорошо. – Надька, похоже, успокоилась и посмотрела на Людмилу уже дружелюбнее. – Ладно, веди парня домой! А то он меня то ли побаивается, то ли недолюбливает почему-то. – Она протянула руку, пытаясь погладить мальчика по голове, но он резко отскочил в сторону и с таким неприкрытым бешенством посмотрел на воспитательницу, что она лишь растерянно всплеснула руками и покачала головой.

– Надежда! – прошептала Людмила осуждающе. – Что мы, дуры, с тобой болтаем? Мальчик ведь не говорит, но слышать-то слышит! – И повернулась к Косте. – Успокойся, маленький, и пойдем домой. – Она осторожно приблизилась к ребенку, обняла за плечи, а потом вдруг склонилась к нему и поцеловала в щеку. – Пошли, дедушка, наверно, уже заждался тебя?

Глава 15

На крыльце они тщательно обмели веником ноги от снега и вошли на веранду. Несмотря на сумрак, Людмила рассмотрела несколько ведер с засохшей по краям краской и известкой, ящик с обрезками обоев, фанеры, каких-то досок и поняла, что ремонтом начальник РОВД занимается не только по месту службы.

Она осторожно постучала в дверь.

– Входите! Не заперто! – послышалось в ответ.

Костя прошмыгнул в дверь первым и, остановившись у порога, с нетерпением посмотрел на девушку.

– Кто там? – Низкий, с хрипотцой голос, несомненно, принадлежал старшему из Барсуковых. Людмила почувствовала облегчение: хотя и пыталась она убедить Надежду, что подполковник в это время на работе, тем не менее побаивалась, что, по закону подлости, он может на этот раз оказаться дома.

– Это я, Максим Андреевич! Соседка ваша, Людмила! Костю из садика привела. – Она слегка подтолкнула мальчика. – Иди поздоровайся с дедушкой. – Но Костя недовольно замычал что-то, ухватил ее за руку и закивал головой в сторону спальни, где лежал больной дед.

И ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

Максим Андреевич Барсуков лежал в постели, а рядом с ним на стуле стояли большая эмалированная кружка с водой и несколько пузырьков с лекарствами. Он виновато посмотрел на соседку и улыбнулся:

– Простите, ради бога, за беспокойство! Это Денис попросил Костю взять из садика?

– Нет, я воспитательницу недалеко от дома встретила. Вот и решила Костю у нее забрать, – пояснила Людмила и невольно огляделась по сторонам.

У квартиры вид был запущенный и неухоженный. Потолки белились, видно, совсем недавно и поэтому сияли белизной, а вот полы как следует не промыты, все в мутных разводах. И стены еще полностью не оклеены обоями, и оконные рамы не окрашены.

Барсуков заметил ее взгляд и стал оправдываться:

– Развели ремонт и сами уже не рады. Дениска сутками на работе пропадает, вечером с часок что-то поделает – и головой в подушку без задних ног… Я вот тоже работник… Попрыгал немного, одну стену обоями заклеил – и на тебе, свалился с давлением.

– Вы ели сегодня что-нибудь? – спросила Людмила и вдруг заметила, что изо рта вылетело небольшое облачко пара. – Так у вас же холод собачий, а я и не заметила с мороза! – И увидев, что Костя стягивает с себя шубейку, прикрикнула: – А ну-ка, дружок, не смей раздеваться!

– Так уж сегодня получилось, Людмила Алексеевна! Дениса в пять утра подняли, что-то там у них стряслось, видимо. За Костей он потом шофера своего Сережу прислал, чтобы в садик отвезти, а вот печь протопить не успел… А из меня видите какой истопник! – вздохнул Барсуков-старший.

– Значит, я правильно догадалась! – Людмила покачала головой. – Вы целый день лежите в холоде, голодный… Врача ваш сын хотя бы вызвал?

– Была вчера докторша. Уйму лекарств вон выписала и ни в коем случае не велела вставать, чтобы инсульт не заработать. А так бы я, право слово, что-нибудь сготовил. Но вы не осуждайте Дениса, – проговорил торопливо старик, – служба у него такая! Сам себе не принадлежит. И мы тут еще с Костей, обуза, каких поискать. – Он тоскливо посмотрел на девушку. – Жениться ему надо скорее. Косте материнская забота требуется, а из меня какой воспитатель!

Максим Андреевич попытался приподняться, но Людмила надавила ему на плечо ладонью и заставила снова лечь:

– Не смейте вставать! Я сейчас посмотрю, из чего можно быстро ужин приготовить, и печь растоплю, а потом Славу пришлю, чтобы вьюшку закрыл, когда дрова прогорят.

– Людмила Алексеевна, – с укоризной протянул старик, – вам и своих забот хватает, а тут мы еще со своими проблемами.

– Вы где раньше работали? – спросила Людмила и, взяв старика за запястье, посчитала пульс. – Да, пульс у вас нехороший, так что полежать вам еще придется, и, думаю, не один день.

– Я и сам это чувствую, – тихо сказал старик и поправил рукав пижамы. – А работал я учителем истории, возможно, и сейчас бы не ушел из школы, но… – Он посмотрел на внука. Костя присел на край стула и внимательно, переводя взгляд с Людмилы на деда и обратно, слушал, о чем говорят взрослые. Максим Андреевич неловко улыбнулся: – Вот каши ему не сварил…

Людмила прошла на кухню, открыла холодильник и присвистнула от удивления. Кроме двух пакетов молока, начатой банки с солеными огурцами да бутылки растительного масла, никаких других продуктов в нем не наблюдалось.

– Ладно. – Людмила снова вернулась в спальню. – Поступим сейчас следующим образом. Печь я вам растоплю, а Слава будет периодически прибегать и угля подбрасывать. Ужин сготовлю дома и принесу вам поесть, а вот Костю, – она посмотрела на мальчика, – если согласится, возьму с собой! Пусть у меня переночует. Все равно отец поздно возвращается, а утром за мной машина придет, я его в садик отвезу. Да, – спохватилась она, – белье, одежда чистая у него есть на завтра?

Дед не успел еще и слова сказать в ответ, а внук уже сорвался с места и бросился к большому шкафу, занимавшему угол спальни.

– Костя, осторожнее! – крикнула Людмила, но мальчик, не обращая на нее внимания, открыл дверцу, потом подтащил к шкафу стул, взгромоздился на него и принялся рыться в вещах, лежащих на полке. Переступая от нетерпения ногами, он вдруг наступил на самый край стула и непременно загремел бы вместе с ним на пол, но в последний момент Людмила подхватила мальчика на руки и прижала к себе.

– Ну артист, – перевел дыхание дед, – и неслух еще тот! Все самому непременно надо сделать. Нашел одежду? – обратился он к внуку, которого Людмила уже поставила на пол.

Внук торжествующе поднял вверх руку с зажатым в ней ярким пакетом, а Максим Андреевич пояснил:

– Дениска все его вещи по пакетам разложил на каждый день недели, чтобы не искать долго.

Людмила взяла пакет из рук мальчика, заглянула в него. Кажется, все в порядке. Белье, носки, костюмчик… Она улыбнулась. Хорошее настроение вновь вернулось к ней, и во многом благодаря той теплоте, с которой отец произносил имя своего сына. Дениска… Для него он действительно Дениска… А для нее? Сможет ли она когда-нибудь так же ласково и нежно назвать этого невозможного гордеца и грубияна? – подумала вдруг она и испугалась. С чего вдруг она так рассиропилась? Или здесь воздух особенный? Пропитанный легким запахом сигарет, которые курит Денис… А может, чересчур взволновал вид его форменной куртки, висящей на вешалке и в которой он был тогда, в лесу, той памятной ночью?.. Или небрежно брошенный на стул спортивный костюм и старенькие кроссовки рядом с диваном?.. Видно, утром он и впрямь сильно торопился и побросал все в спешке, не заботясь о порядке. Откуда ему было знать, что она заявится в его дом и будет созерцать этот беспорядок и неустроенность жилья, в котором хозяйничают трое мужчин, и хозяйничают неважно?..

Она вздохнула и перевела взгляд на мальчика. Костя в полной боевой готовности стоял у порога и выжидательно смотрел на нее. Людмила улыбнулась ему и повернулась к Максиму Андреевичу.

– Мы пошли. Я сейчас передам Костю Славику, а сама вернусь, растоплю печь…

– А может, все-таки не стоит, Людмила Алексеевна? – виновато посмотрел на нее старик. – Одеяло у меня теплое, потерплю до возвращения Дениски.

– С каким наслаждением я бы надрала уши вашему Дениске. – Людмила удивилась, как легко удалось произнести имя подполковника в подобной интерпретации, но виду не подала и не менее строго продолжала: – Простите, но я такого не понимаю. У вашего сына на первом месте карьера или семья? Маленький сын, больной отец… Неужели нельзя вырваться на несколько минут, чтобы затопить печь?.. Хлеба купить, наконец! У вас же пустой холодильник! Чем он думает кормить ребенка, не огурцами же одними?

– На первом месте у него служба, Людмила Алексеевна! – сказал тихо Барсуков-старший. – И тут уж ничего не поделаешь. Так мы его с матерью воспитали!

– Простите, – смутилась Людмила. – Я не имею никакого права указывать вам или вашему сыну, но я тоже знаю, почем фунт лиха. И брат вырос у меня на руках, потому что мама умерла родами. И отец был занят всегда выше головы, но я не помню ни одного случая, чтобы мы со Славкой целый день сидели голодными и холодными. Правда, я уже с десяти лет сама и обеды готовила, и за домом следила…

– Но и у нас не так уж все плохо, Людочка! – Старик улыбнулся. – Я ведь тоже и швец, и жнец, и на дуде игрец… Что-что, но без обеда никогда не оставались, но болезнь не спрашивает, когда в гости приходить!

– Не обижайтесь. – Людмила покраснела. – Я скоро вернусь и покормлю вас. – И добавила более тихо: – Думаю, и на долю Дениса Максимовича ужин тоже следует приготовить.

Старик вздохнул:

– Я буду очень признателен вам за это. А то ведь он звонил, предупредил, что не раньше полуночи вернется домой! А это значит, что будет ужинать одним молоком. Хлеба сегодня купить не удалось…

Беготня на два дома до такой степени измотала Людмилу, что она даже не заметила, как задремала, привалившись головой к спинке дивана. Она не слышала ни голоса диктора, сообщавшего последние новости, ни громкого хохота Славки в соседней комнате, ни тоненького смеха Кости… Мальчишки резвились вовсю с котятами и с довольной подобным вниманием Маврой.

Славка вытащил из-под кровати коробку с детской железной дорогой – подарок сестры десятилетней давности, разложил ее на ковре, и теперь, стоя на четвереньках, мальчишки хохотали от души, наблюдая за котятами, которых они вздумали прокатить на крышах вагончиков. Руки Кости покрывала уже густая сеточка царапин, но он ничего не замечал и даже повизгивал от восторга, когда Мавра сердито выгибала спину, фыркала и пыталась зацепить лапой паровозик, в очередной раз пробегавший мимо нее.

Грохот взрывов и автоматные очереди, прозвучавшие с экрана, заставили Людмилу вздрогнуть и открыть глаза. Показывали очередной боевик, и она некоторое время всматривалась в непонятное мельтешение на экране, с трудом вникая в происходящие на нем события. Фильм, похоже, перевалил на вторую половину, и ей совсем расхотелось тратить впустую время, разбираясь в хитростях сюжета, замешанного на крутой чужеземной фантазии.

Она выключила телевизор и прислушалась к шуму, доносившемуся из спальни брата. Вздохнула и вновь закрыла глаза. Пусть еще немного повеселятся, время пока позволяет…

Дремота, потревоженная громкими звуками с экрана, отступила, но вместо нее как-то незаметно подкралась тревога. Зачем она забрала у Надьки Костю? Девка, несомненно, влюблена в Барсукова, а ей-то он и даром не нужен, но что ж тогда заставило ее взять в свою руку маленькую ладошку в пушистой варежке? Зачем она зашла в его дом и теперь вот заботится о его отце, переживает за его сына?

Она судорожно сглотнула, вновь вспомнив суровый, почти безжалостный взгляд, побелевшие от ярости губы. Несомненно, Денис был оскорблен до глубины души, и все домыслы Антонины о его безусловной симпатии к ней, своей соседке с исключительно тяжелым и стервозным характером, абсолютно беспочвенны и бесперспективны.

Людмила поджала ноги, устраиваясь на диване поудобнее, и потянула на себя плед: уже привычный озноб заставил ее зябко поежиться. И она словно воочию ощутила тот непередаваемый восторг и необычное для нее волнение, когда мягко и ласково прикоснулись к ее губам его губы, а сильные пальцы сжали ее запястья… Она прижималась к его груди и боялась только одного – что это мгновение счастья слишком быстро закончится и останутся в ее душе обида и отчаяние, которые она пережила во время разговора с Вадимом. Она постаралась вспомнить, сколько раз испытала подобные чувства с человеком, которого до сих пор считала своим женихом. И с горечью призналась сама себе, что нет, ничего подобного в их отношениях не было. И ни разу она с таким нетерпением не ждала его прихода, как ждет сегодняшнего возвращения домой Дениса Барсукова. И тут же поймала себя на том, что даже на диване устроилась таким образом, чтобы видеть циферблат часов, но до полуночи оставалась еще пропасть времени, и не сидеть же ей под окном, подобно Тоньке, караулящей появление своего несравненного Стаса.

Она опять закрыла глаза. Но все мысли были о нем, и только о нем. Она перебирала в памяти все их не слишком долгие и веселые встречи, заново переживала тот стыд и раскаяние, испытанные ею в их ночном убежище, когда вопреки желанию, только из-за собственной вредности, прошептала совсем не то имя, которое хотела, и тогда он впервые оттолкнул ее. Но в последний раз он был так нежен с ней… Она по глазам видела, что он не притворяется и по-настоящему нуждается в ней… Но зачем ему понадобилось спросить ее, была ли она когда-нибудь с мужчиной? Не задай он этот вопрос, и все могло бы закончиться по-другому… Только стала бы она счастливее от этого? А чувство вины, которое она постоянно испытывает по отношению к Вадиму? Беспрерывно думая о совершенно чужом ей мужчине, она предает человека, который искренне верит ей и надеется на ее порядочность. Ведь именно эти слова сказал ей Вадим, когда она окончательно и бесповоротно решила не поступать в аспирантуру, справедливо полагая, что учиться одновременно двоим – непосильная тяжесть.

В душе, конечно, ей было немного обидно, что Вадим без тени сомнения, без единого слова возражения принял ее вариант, уточнив, что, устроившись на работу в заповедник, она поможет не только ему, но и брату, и отцу и, кроме того, у нее появится возможность собрать огромный материал для будущей своей диссертации. И что по этой части она окажется даже в более выгодном положении, чем сам Вадим, у которого руки будут связаны преподаванием на кафедре биологии. Видно, только по этой причине ему не удавалось поступить в аспирантуру целых три года, наконец получилось. К лету он окончит аспирантуру, защитится… И что потом?

Людмила переменила позу, вытянула затекшие ноги вдоль дивана и в который раз за вечер посмотрела на часы и удивилась, как медленно бежит время. До полуночи – еще три с лишним часа. Она сжала виски ладонями, словно пыталась изгнать из головы это так некстати охватившее ее наваждение. И зачем ей эта морока? Зачем эти никчемные переживания о человеке, которому она не дороже прошлогодней травы и растаявшего снега? Она обхватила голову руками, изо всех сил стараясь сдержать слезы. Тонька-дура и не подозревает, как сильно хочется узнать ее незадачливой подружке, на самом ли деле она небезразлична этому несносному менту…

Она достала из кармана юбки пару серебряных сережек в форме полумесяца с маленькой капелькой агата в центре. Повертела их в руках и вдела в уши. Посмотрела на часы и привычно выругала себя. И столь же привычно вздохнула. Слишком поздно Денис вернется сегодня домой и вряд ли вздумает выяснять, почему вдруг она заявилась к ним с неожиданным визитом да еще принялась распоряжаться и выговаривать его больному отцу за безответственность сына и, наконец, по какому праву вздумала забрать с собой Костю.

Прав Вадим, ох как прав, когда ругает ее за постоянную озабоченность чужими проблемами. Но не могла же она оставить мальчишку с больным дедом, без ужина, в этом неуютном, холодном доме?

Людмила решительно спустила ноги с дивана. Пора укладывать Костю спать. И если его отец соизволит осчастливить их своим появлением, то не посмеет забрать сонного сынишку, как бы сильно ему этого ни хотелось!

– Людка! Иди сюда! Скорее! – крикнул вдруг Славка из спальни. – Послушай, что Костя говорит!

– Говорит?! – Людмила вскочила с дивана, но мальчишки уже спешили ей навстречу.

Костя прижимал к груди одного из котят и, протянув его девушке, с усилием, но довольно чисто произнес:

– Ки-и-с! Ки-и-с!

– Господи! Костя! – Людмила прижала его к своей груди и, заглядывая в радостно сверкающие глазенки малыша, попросила: – Повтори, если сможешь, еще раз!

И когда мальчик повторил, да не один, а не менее пяти раз, Людмила подхватила его на руки и закружилась с ним по комнате, приговаривая:

– Молодчина, ох, какой же ты молодчина, Костя! – Потом поставила его на пол, опустилась перед ним на колени и притянула его голову к своей груди. – Видишь, ничего страшного, маленький, не произошло, а Мавра смотри как обрадовалась, когда ты ее позвал!

Костя засмеялся, обнял ее за шею и прошептал:

– Лю… Лю… – Но закашлялся, схватился за горло. Слезы ручьем побежали у него по щекам, и мальчик уткнулся лицом в плечо Людмилы.

Она гладила его по голове, приговаривая:

– Ничего, маленький, ничего, дружок, все еще впереди! И песни петь будешь, и стихи рассказывать, и книжки вслух дедушке читать…

– Пусть он со мной спать ложится, – попросил Славка. – Я ему песни спою, что ты мне раньше пела, про буденовцев и «Каховку». Он так быстрее успокоится.

– Хорошо, – согласилась Людмила и заглянула Косте в глаза. – Где ты хочешь спать – на диване или со Славой?

Мальчик шмыгнул носом, вытер кулаком глаза и улыбнулся Славке. Потом подхватил на руки ползающего по дивану котенка и направился в сторону спальни.

– Весьма решительный молодой человек! – переглянулись брат с сестрой, а Людмила догнала Костю на пороге спальни и отобрала котенка.

– А этому серому бродяге место определим в корзине, а то задавите его ночью ненароком!

Мальчик опять улыбнулся, жестом попросил ее наклониться, обнял за шею и поцеловал в щеку. Мавра спрыгнула с кровати и принялась тереться о его ноги. Костя взял ее на руки, погладил по голове, а потом передал Людмиле и с очевидным торжеством в голосе произнес:

– Ки-ис! Ки-ис!

Глава 16

«Самое страшное в наших отношениях – это постоянное ожидание. Жду Стаськиных звонков, как ненормальная! Жду, когда забежит: хотя бы на час! Иду по улице и надеюсь, малахольная а вдруг его машину нечаянно увижу или он сам из-за угла вынырнет. И совсем уж невыносимо становится, когда он из села уезжает, и, не дай бог, на несколько дней. Вся изведусь, его выглядывая. Не то что дни, часы, минуты считаю до его возвращения. И какие только страхи не мерещатся. То дороги скользкие, то пурга, то громы и молнии… И тупой ведь, стервец, до безобразия! Сколько уже твержу: «Ничего мне от тебя не надо, но выбери наконец минуту, отвлекись от своей долбаной работы и позвони хотя бы раз в двое суток. Жив, мол, здоров, чего и тебе желаю! И все! Положи трубку. Мне и от этого радости до небес! И на стену перестану лезть от беспокойства…» – вспомнились вдруг Людмиле вчерашние Тонькины слезы, и она со страхом поняла, что испытывает сейчас почти те же самые чувства и надежды. Потому и на часы беспрестанно поглядывает, и до боли в ушах вслушивается, не раздастся ли шум автомобильного мотора у соседских ворот. Уложив Костю, она сбегала в очередной раз проведать Максима Андреевича, напоила его чаем со свежими пирожками, проверила, полностью ли прогорели дрова в печи, и закрыла вьюшку.

Старший Барсуков явно повеселел и даже пытался подшучивать над собственной слабостью, но чувствовалось, что он уже не так смущается и с явным сожалением попрощался с ней, когда Людмила в очередной раз посмотрела на часы и ужаснулась – до указанного подполковником времени возвращения осталось чуть меньше часа.

Она вернулась домой, сняла валенки и полушубок и присела у кухонного стола. Пора ложиться спать, но она все никак не могла отважиться на это, словно какая-то неведомая сила приковала ее к стрелкам часов, которые так медленно, просто невыносимо медленно ползли по направлению к цифре «двенадцать», рубежу, который должен… А что он должен, она и сама не знала и даже надеяться боялась, что Денис Барсуков решится на столь поздний визит. Но именно этого она хотела более всего на свете!

– Людка! Ты почему не спишь? – послышалось у нее за спиной, и она вздрогнула от неожиданности. Славка в одних трусах босиком прошлепал к столу и, сев напротив, угрюмо посмотрел на нее. – Ждешь кого-то?

– Кого мне ждать? – Людмила пожала плечами и пожаловалась: – Пакостно на душе у меня, и сама не пойму, почему. – Она протянула руку через стол и взлохматила волосы брата. – И про Светку так ничего не узнала. Антонина пообещала со Стасом поговорить, чтобы выяснить, куда и по какой причине они с мамашей потерялись.

– Ничего не надо узнавать, – сказал тихо Славка и подпер щеку кулаком. – Она сама сегодня звонила…

– Звонила? И ты молчал до сих пор? – поразилась Людмила подобному обстоятельству. Слишком непохоже было на ее братца, чтобы после столь откровенной паники и расстройства чувств по поводу неожиданного и ничем не объяснимого исчезновения подружки не сообщить ей столь важного для него, да и для нее известия, а спокойно веселиться в компании Кости. Что-то здесь не так! Явно не так!

– А ну-ка посмотри мне в глаза и толково, без вранья объясни, что со Светкой? При чем тут Надымов? Или спьяну что показалось?

– Ничего не показалось! – Славка тоскливо посмотрел в темный проем кухонного окна, и Людмила заметила, как крошечная слезинка скользнула из глаза и застряла в темном пушке, покрывающем его верхнюю губу. Брат слизнул ее языком и виновато улыбнулся. – Ты меня извини, сеструха, но мне сейчас совсем не хочется о ней говорить!

– Нет, это ты меня извини! – Людмила привстала из-за стола и, нажав ладонью на мальчишеское плечо, словно припечатала его к стулу. – С места не сойдешь, пока все, что знаешь про Светку, не выложишь! – И добавила рассерженно: – Она у меня на глазах выросла, почитай с детского сада, а сколько за это время я вам соплей подтерла, сколько зеленки на коленки вылила, цыпки выводила, за уши и за косы таскала за двойки, а теперь, выходит, взрослыми стали, сами, дескать, с усами?

– Не стоит она того, чтобы о ней беспокоиться. – Славка окинул сестру скептическим взглядом. – Тем более тебе. Пора уже на носу зарубить, что добро наказуемо, а любви, той самой, о которой так красиво в книгах пишут, вообще не существует! Сказки все это! Лажа! Лапша на уши молодому поколению, чтобы предупредить сексуальную революцию и не дать нам погрязнуть в разврате! Вот основная цель подобных книжонок, которые пишут полные дегенераты или извращенцы, садисты, которые заставят сначала поверить в любовь, а потом… – Славка яростно стукнул кулаком по столешнице и вдруг упал лицом в ладони и заплакал навзрыд. Так он не плакал даже в те горькие, полные отчаяния дни, когда стало известно об исчезновении в тайге отца. Тогда плакала она, а Славка крепился, уговаривал ее успокоиться, и только неожиданно проступившая синева под глазами да беспокойная жилка на виске выдавали, как ему тяжело, просто невыносимо тяжело…

– Слава. – Людмила подошла к брату, обняла его за плечи и прижалась щекой к вихрам на затылке. – Ты только не таись, расскажи мне, что произошло на самом деле! Ребята все беспокоятся, учителя, соседи… Куда они могли исчезнуть?

– В городе они, – пробурчал Славка, по-прежнему не поднимая головы. – Там у Надымова хата новая, кирпичная… Светка говорит, в три этажа, с подземным гаражом и бассейном.

– Ну и что из этого? – удивилась Людмила. – Объясни толком, как она там оказалась? Я никогда не замечала особого интереса Надымова к ее персоне. Или было что-то, да вы от меня скрывали?

– Да нет, все случайно вышло! – Славка отстранился от Людмилы и попросил ее: – Сядь, пожалуйста! Я все сейчас расскажу. – Он встал из-за стола и, пересев на маленькую скамеечку, прислонился спиной к печному обогревателю. – Только ты ее не жалей, она нашего совета не спрашивала, когда из Вознесенского решила смыться!

– Славка, прекрати тянуть кота за хвост, немедленно рассказывай, что произошло! – окончательно рассердилась Людмила и опустилась на покинутый братом стул.

Он тяжело вздохнул, сжал руки в кулаки и с отчаянием посмотрел на сестру.

– Ну что ты ко мне пристала? Что ты мне жилы на кулак мотаешь?

– Этим, дружок, в первую очередь ты занимаешься, а я соответственно на твой выпендреж реагирую!

– Ну, хорошо! – Славка отвел взгляд в сторону. – Все это еще две недели назад началось. Светка запретила тебе говорить, но теперь это уже неважно. Она от матери пенсию, как всегда, спрятала, а та ее нашла и в один день с какими-то бомжами пропила. Вот и пошла Светка на поклон к Надымову, ему в одном из магазинов техничка требовалась. Эта скотина на работу ее взял, но зарплату пообещал платить продуктами. – Брат скривился, как от зубной боли, и почти прошептал: – Сначала она согласилась, чтобы я ей по вечерам помогал, а потом отказалась. Надымов ей запретил, чтобы я в магазине появлялся, вдруг позарюсь на какой-нибудь пряник или бутылку стяну…

– Но почему вы мне ничего не сказали? Я бы что-нибудь придумала!

– Я же сказал, Светка запретила говорить. У Людмилы Алексеевны, мол, на шее не только братец, то есть я, засиделся, но и женишок этот, Вадик ненаглядный!

– Опять тебя в сторону повело? – прикрикнула на брата Людмила и вновь посмотрела на часы. Осталось чуть больше двадцати минут… А может, во время спора со Славкой она прозевала шум мотора и Барсуков уже дома и не подозревает, что есть еще один человек на свете, кроме отца и сына, кто ждет его с нетерпением?..

Славка поймал ее взгляд, едва слышно хмыкнул и с еще большей неохотой продолжил свой рассказ:

– Она полы заканчивала мыть как раз перед закрытием магазина, я ее дожидался у входа, а потом провожал домой. Надымов расплачивался с ней ежедневно, и я сразу определил, что продуктов ей каждый день выдают рублей этак на пятьдесят, а зарплата технички не больше двухсот рублей в месяц. Копейки, в общем. Я ей говорю, что тут дело нечисто, а она смеется, дескать, Надымов к ней неровно дышит, но она не из тех, кто за кусок хлеба продается. Но вот, как видишь, продалась… – Он закусил нижнюю губу и с отчаянием посмотрел на сестру. – Уже в конце прошлой недели она мне так ненавязчиво намекнула, что я могу не дожидаться ее на морозе, дескать, Игорь Ярославович ее на машине домой подбросит. Я попробовал встать на дыбы, ну она тогда мне и выдала на всю катушку. Не хочет она, видите ли, прозябать всю жизнь в нашей грязной дыре, ей на простор захотелось. Другую жизнь посмотреть, себя показать! Не знаю, что уж там ей напел Надымов, но она мне твердо заявила, что не намерена повторять твой жизненный путь, тянуть лямку ради того, чтобы я выучился, а потом бросил ее ради какой-нибудь городской фифы. И поэтому она хочет в корне, с помощью добренького Игоря Ярославовича, естественно, полностью свою жизнь изменить и превратиться как раз в ту самую фифу, на которую мужики западать будут с первого взгляда.

– Подожди, подожди! – Людмила сжала пальцами виски и с недоумением посмотрела на брата. – Ничего не понимаю. Что за ерунду ты несешь? Что я, Светку не знаю? Не могла она такое сказать!

– А что, я ее не знаю? – усмехнулся Славка. – Ты что, в их хибаре не бывала или мамку ее с вечного похмелья не видела? Что ей в жизни улыбалось, кроме этого занюханного барака? И что я ей мог предложить? Счастливую семейную жизнь на студенческую стипендию?

– Так ты ее оправдываешь?

– Я ее ненавижу! – проговорил с расстановкой Славка. – Я бы ее задушил, попадись она мне сейчас в руки. – Он потерянно посмотрел на сестру и спросил: – Знаешь, почему я в тот вечер напился? – И сам же с горечью ответил: – Я в окно подсмотрел, как Светка с ним в постели кувыркалась… Ей-богу, не вру, Мила, да она и не скрывает этого. Я в окно камнем запустил сдуру-то, но Надымов милицию не стал вызывать, пинка только под зад дал, а я даже не ответил, потому что уже лыка не вязал. – Славка вздохнул и закрыл лицо ладонями. – Увез он ее на следующий день в город. А сегодня вечером, как раз перед твоим приходом, Светка позвонила и предупредила, чтобы шум не поднимали. Документы из школы Надымов скоренько и без особых возражений со стороны директрисы забрал. Мамашу ее в какую-то частную больницу на лечение определил. Светка останется жить в его городском доме, доучиваться будет в гимназии… А этот толстый кобелина, который ей почти в папаши годится, будет исправно туда наезжать и трахать в свое удовольствие в обмен на красивую жизнь. Дура эта похвасталась, что через месяц в городе собираются проводить республиканский конкурс красоты, так Надымов трех хмырей нанял, чтобы Светку к нему подготовили. Вот и воспарила она в поднебесные выси и сразу же все свои жизненные принципы забыла!

– Нет, я все-таки не верю, чтобы Света так быстро изменилась. – Людмила с недоумением посмотрела на брата. – Прости, но мне кажется, ты чего-то недоговариваешь! Вероятно, есть какие-то более веские причины, почему она пошла на это?

Славка с издевкой посмотрел на нее и усмехнулся:

– Наивный ты человек, сеструха! Три десятка лет скоро, а все в какие-то романтические бредни веришь? Эта дура вперед тебя поняла, что не светлые чувства, а толстый кошелек в этом мире превыше всего!

– Ну что поделаешь, если я такая дура! – Людмила печально улыбнулась. – Но что бы ты ни говорил, я в самое ближайшее время попытаюсь встретиться со Светой и поговорить с ней. Пока от нее не услышу, по какой причине она решила уехать из Вознесенского, никому не поверю, чтобы эта чистая и честная девочка продалась кому-то за деньги или…

И тут шум автомобильного мотора заставил ее прерваться на полуслове. Свет фар метнулся по окнам, а Славка, заметив враз побледневшее лицо сестры, ехидно усмехнулся:

– Кажется, мне пора в постель, сеструха, чтобы опять твоего милиционера не спугнуть! На этот раз держи его крепче, чтобы не вырвался!

Людмила от неожиданности даже поперхнулась:

– Как тебе не стыдно, Славка? Что за чушь ты несешь? При чем тут милиционер?

– А при том! – Брат мрачно и исподлобья посмотрел на нее. – Я же вижу, как у тебя нос вытягивается, и с каждым днем все сильнее, в сторону соседей. Он у тебя с недавних пор точно стрелка компаса – всегда в одном направлении смотрит!

– Выходит, тебе не понравилось, что я привела Костю к нам в дом? Ты считаешь, что я могла оставить его в холодном доме, голодного, рядом с больным стариком? – Людмила не на шутку рассердилась, и даже не из-за нелепых Славкиных подозрений, а из-за проступившего так внезапно и крайне неожиданно эгоизма младшего братца.

Но Славка в ответ на ее гневную тираду опять же неожиданно улыбнулся:

– При чем тут Костя? Классный пацан, хотя и маленький еще совсем, только мне тебя жалко, Людка! Мой тебе совет: избавляйся поскорее от этого козла Вадика и выходи замуж за Барсукова. Мужик он нормальный, а что не один, так это еще и лучше, ценить больше будет! Да и Вадька в случае чего в тряпочку промолчит, побоится, скотина, связываться! Милиционер его не иначе как в два раза по размерам превосходит, или я ошибаюсь? – Он откровенно ехидно усмехнулся и добавил: – Слышишь, кто-то ногами на крыльце шаркает, снег сбивает. – И глубокомысленно покачал головой. – Угадай с трех раз, кто бы это мог быть? – И заметив, что сестра приподнялась со стула и чуть ли не с ужасом смотрит на входную дверь, за которой раздавались действительно похожие на тяжелые мужские шаги звуки, рассмеялся: – Давай поспешай, встречай своего ненаглядного!

– Только посмей сбежать! – успела прошептать Людмила, но Славка, послав ей воздушный поцелуй, в мгновение ока ретировался в свою спальню. А она вздрогнула от негромкого, осторожного стука в дверь. Он ударил по ее нервам, как внезапный выстрел. И подобно тому, как громкий взрыв оглушительно больно бьет по барабанным перепонкам, лишая порой не только слуха, но и голоса, так и этот стук на долю секунды остановил ее изболевшееся в тоске сердце. Спина и лоб моментально покрылись холодной испариной. И Людмила обхватила себя руками, чтобы не выдать странное возбуждение, которое овладело ею при одной мысли о том, что Денис вот-вот появится на пороге.

Но прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она смогла вытолкнуть из пересохшего горла:

– Не заперто! Входите!

Денис возник на пороге и сконфуженно посмотрел на нее.

– Простите, я не посмел бы зайти, но вижу – свет горит… – Похоже, он не знал, куда деть руки, но все-таки нашел им применение: стянул с головы шапку и принялся вертеть ее в ладонях. И это необычное для нее проявление милицейской стеснительности подействовало на Людмилу самым наилучшим образом, помогло обрести утраченную уверенность и даже подкопить немного яда, который она совсем уж было решилась излить на окончательно стушевавшегося подполковника. Но в последний момент точно выключатель щелкнул у нее в голове и она словно воочию увидела себя такой, какой предстала перед Барсуковым в ту их первую встречу в кабинете Кубышкина… Красной, растрепанной, злой… И обретенная твердость духа чуть было не улетучилась опять. Но она собрала все свои силы в кулак и решительно произнесла:

– Если вы хотите забрать Костю, то я его вам не отдам! Он только недавно заснул, а завтра рано в садик.

– Людмила Алексеевна! – Желваки заходили на скулах подполковника, глаза сузились, и она поняла, что от смущения он тоже избавился, и едва ли не быстрее ее, и даже успел на нее рассердиться, хотя она ничего предосудительного не сказала. Оказывается, сказала… – Вы не имеете никакого права вмешиваться в мои семейные дела, Людмила Алексеевна! – произнес Барсуков жестко. – Но я не враг собственному сыну и поэтому не буду его будить, но в садик завтра отвезу его сам!

– Уже сегодня! – Людмила посмотрела на часы и покачала головой. – Уже сегодня, Денис Максимович! Первый час ночи… – Она опустилась на стул и с усмешкой оглядела высокую фигуру соседа в короткой, распахнутой настежь дубленке. – Не пылите, Барсуков, и не загадывайте дальше, чем на пару часов. Где гарантия, что вас опять не поднимут ни свет ни заря? И чем вы накормите мальчика утром? Соленым огурцом?

– Вы правы! – неожиданно согласился Барсуков и без приглашения сел на табурет рядом с вешалкой для одежды. И пристально посмотрел на нее. – Извините, я, наверное, как всегда, излишне погорячился, а ваши доводы весьма справедливы и убедительны. И если вы завтра отведете Костю в садик, я буду вам очень благодарен.

– Вот с этого и следовало начинать, Денис Максимович! – мягко сказала Людмила и поспешила отвести взгляд, чтобы не выдать своего торжества. Все-таки ей удалось скрыть и смятение и страх и даже выйти победительницей в этой короткой схватке. И положить этого гордеца и невежу на лопатки оказалось не так уж сложно, как и завладеть инициативой в разговоре. Эту позицию ей сдали, кажется, тоже без особых усилий и хлопот с ее стороны.

– Отец рассказал мне обо всем! – Барсуков тоже старался не смотреть ей в глаза и продолжал вертеть шапку в руках. – Но, право, не стоило беспокоиться…

– Знаете, Денис Максимович, – прервала его Людмила и окинула задумчивым взглядом, – честно сказать, мне уже надоело бесконечно ругаться с вами, а потом извиняться. Давайте поговорим серьезно. Нам с братом совершенно нетрудно протопить вовремя вашу печь, и я не развалюсь на части, если приготовлю обед на вашу долю, пока Максим Андреевич болеет, и за Костей пригляжу столько, сколько нужно. Да! – спохватилась она. – Я же вам самое главное не сказала. Костя сегодня очень хорошо произнес, и не менее десятка раз, «кис-кис».

– Он заговорил? – Денис выронил из рук шапку, но даже не заметил этого.

– Не совсем! Только одно это слово! И, похоже, пытался назвать меня по имени, но пока не получилось. – Она улыбнулась. – Теперь, будьте уверены, Костя изо всех сил будет пытаться говорить. Видели бы вы, с каким торжеством он звал Мавру, и она понимала это, мурлыкала и просилась к нему на руки…

– Дай-то бог! – прошептал Барсуков едва слышно и вдруг беспомощно посмотрел на нее. – Я не хочу уходить. Сижу, как последний болван, и никак не могу найти причину, чтобы остаться хотя бы еще минут на десять. Время позднее…

– Ну что ж, если вы такой ненаходчивый, то эту причину найду я. – Людмила смело посмотрела на него, стараясь не выдать того поистине сумасшедшего восторга, испытанного впервые в жизни и окончательно избавившего ее от сомнений и колебаний в правильности своего поведения. Конечно, в душе она понимала, что поступает опрометчиво, разрешая ему остаться. На какой срок и с какой целью, в этом она еще не определилась, но подозревала, что готова поддаться на любую провокацию с его стороны, если Денис решится преодолеть те барьеры, которые они так успешно воздвигали на пути друг к другу.

Барсуков вопросительно поднял брови и с интересом посмотрел на нее. И по блеску его глаз она без труда сообразила, что подполковник с ходу разгадал ее маневры, но, кажется, совсем не против передать бразды правления в ее руки.

– Раздевайтесь, будем ужинать! – Она улыбнулась. – Сознайтесь, сколько раз за день вы сегодня ели?

Денис снял дубленку, повесил ее на вешалку, подобрал с пола шапку и повесил на крючок сверху. И только пригладив волосы, смущенно ответил:

– По правде, не помню. Кажется, обошелся парой беляшей и чем-то запил… – Он пожал плечами. – Выезжали на сложное дело, там не до перекусов было. А беляши где-то Сергей купил…

– Точно некому вас за уши надрать! – Она слегка коснулась пальцами его уха, но Барсуков перехватил ее ладонь, прижал к своей щеке, а второй рукой обнял ее за талию и притянул к себе.

Его лицо вплотную приблизилось к ее лицу, и он, слегка задыхаясь, прошептал:

– Постарайся, найди причину, чтобы я остался с тобой до утра!

– С ума сошел! – прошептала она в ответ, освободила ладонь и обняла Дениса за шею. – Я ведь не одна! Мальчишки услышат…

– Ты опять права! – Денис коснулся губами ее шеи. – Я не сумею вести себя тихо, да и тебе не позволю. – Мужские губы переместились к уху, и Людмила услышала, как он едва слышно чертыхнулся, отстранился от нее и озадаченно произнес: – Я о твою сережку укололся, – и спросил: – Застегнуть ее или снять совсем?

– Застегнуть! – прошептала она, поворачивая голову и поднимая подбородок именно так, как учила ее Тонька, но Денис приказал: «Не шевелись!»

В следующее мгновение он прищемил ей мочку уха, да так, что она даже вскрикнула от боли, и уже более громко чертыхнулся снова.

– Что случилось? – спросила девушка с тревогой, почувствовав, что ее ухо оставили в покое. – Застегнул?

– Нет, – глухо произнес подполковник, – прости, но я, кажется, сломал замочек у сережки. Но ты не расстраивайся. – Он прочитал неподдельное отчаяние в девичьих глазах и поспешил ее заверить: – Я завтра же его припаяю, можешь не беспокоиться, тут работы всего на пару минут.

Людмила мягко отстранилась от него и, стараясь не глядеть ему в глаза, чтобы не выдать явного разочарования, прошептала:

– Ничего страшного! – И уже более громко приказала: – Мойте руки – и за стол. Думаю, нам стоит после слишком позднего ужина поскорее разбежаться по своим углам. Завтра у меня, а у вас тем более, очень тяжелый день…

– Значит, ты меня выпроваживаешь? – озадаченно спросил Денис.

– Выпроваживаю, – вздохнула Людмила, – ради вашего и моего блага. – И подумала, что достаточно одного слабого укола, чтобы прийти в себя и вновь обрести почву под ногами, которой она чуть было не лишилась под собой, поддавшись самым что ни на есть низким инстинктам. Таковыми она считала их по ряду причин, и одной из них было то самое слово, которое она когда-то дала своему жениху. И именно через это слово она так и не смогла переступить.

Глава 17

Мужик вроде как мужик, но было в его внешности нечто такое, что вызывало невольное раздражение! А что именно, Денис в этом пока не разобрался. Он окинул задержанного хмурым взглядом. В деревне на него нахвалиться не могут: и бондарь-то он хороший, и кузнец, и плотник… И не жадный, всегда согласен за мизерную плату, а порой и бесплатно что-то сколотить или отремонтировать. И пасечник тоже отменный! Денис вспомнил, с каким восторгом описывала таланты и дарования задержанного Цымбаря глава сельской администрации Гусева. Бывшая учительница, она ко всему подходила с позиций успешности учебно-воспитательной работы с подрастающим поколением, а Цымбарь в этом весьма преуспел: вел в школе кружок резьбы по дереву. Но попутно он преуспел и в другом: в подпольном изготовлении охотничьих – и не только – ножей, которые по внешнему виду и качеству на первый взгляд ничем не отличались от своих грозных зарубежных собратьев.

Впервые в своей практике Барсуков встретился с подобным явлением: в таежной глубинке было налажено прекрасным образом оборудованное производство холодного оружия. По оснащению оно ни в чем не уступало подпольному цеху, когда-то обнаруженному им под крышей одного очень известного завода, который, помимо товаров народного потребления, занимался изготовлением и кое-чего еще, о чем в недавние времена предпочитали не распространяться. Но там к услугам преступников был целый завод. А тут? Старая развалюха заимка. Тесное подполье… Два бомжа в подручных… И при этом каждый сработанный здесь нож был практически штучным изделием, а Цымбарь самолично выбивал или гравировал на нем клейма и якобы фабричные номера и фирменные знаки.

Дело было поставлено на широкую ногу. Заказчиков, судя по количеству заготовок и уже готовых изделий, хватало с избытком, но однажды Цымбарь неожиданно прокололся, выбив один и тот же номер сразу на двух ножах. Эти ножи приобрели два молодых человека, начинающих охотника, и приобрели-то скорее для форса, чем по необходимости, но тем не менее явились, вероятно по молодой дурости, поставить их на учет в милицию. Прийти-то пришли, но тут же попали в поле зрения ребят Стаса Дробота. Инспектору, ведающему регистрацией подобного оружия, никакого труда не составило определить абсолютную идентичность не только ножей, но и их номеров.

И уже к ночи Иван Цымбарь с явной неохотой демонстрировал милиционерам свои достижения на поприще преступного бизнеса. Но, видимо, гордость за отлично исполненную работу – а что тут скрывать, ножи у него получались отменные – все-таки победила страх перед наказанием. И Цымбарь через полчаса после начала обыска принялся с энтузиазмом рассказывать о самом процессе изготовления ножей, при этом полностью игнорируя вопросы оперативников о поставщиках дорогостоящего оборудования и высококачественной стали. А что таковые имелись, было понятно даже и без признаний самого мастера – золотые руки, как и большинство его односельчан, не нажившего себе ни высоких хором, ни великого богатства за два десятка лет работы в распавшемся недавно колхозе.

На вид Цымбарю перевалило уже на пятый десяток, и морщинами успел он покрыться изрядно, и волос на голове лишиться, только по бокам да на затылке осталась самая малость. По какой-то причине и щеки у него тоже не густо заросли, а пушились от висков, на подбородке и верхней губе редкими золотистыми волосиками с прожилками седины, делая его лицо деликатным, не мужицким. И глаза, отметил про себя Денис, словно от другого человека взяты – небольшие, светлые и уныло-задумчивые.

Подполковник поймал себя на мысли, что невольно примеряет Цымбарю женский платок для сокрытия лысины, и едва заметно усмехнулся. Вот что смущало его во внешности Ивана Цымбаря! Явное сходство с женщиной. И действительно, форменная тетка получится, если гладенько побрить. Не очень удачливая по жизни деревенская тетка, с заскорузлыми мужичьими руками и обломанными грязными ногтями – но очень похоже!

Денис посмотрел на часы, потер заросшую густой щетиной щеку. Последний раз он брился вчерашним утром, перед тем как отправиться в город. В министерстве проходила очередная коллегия по итогам работы за квартал, вел ее начальник штаба, но недавно прибывший в их благословенные края новый министр, кажется, уже неплохо вник в насущные проблемы министерства и весьма успешно прошелся дорожным катком по всем его службам и подразделениям.

Вознесенский РОВД в этом месяце оказался чемпионом по раскрываемости преступлений, но тем не менее досталось Денису изрядно и за перерасход бензина, и за рост краж домашнего скота. Кроме того, припомнили ему и раздавленный лавиной «уазик», а заодно и недостаточную, на взгляд начальства, расторопность и оперативность по пресечению фактов незаконной охоты в границах заповедника и безлицензионного отстрела животных за его пределами. Витиеватая формулировка прегрешений начальника Вознесенского РОВД, прозвучавшая из министерских уст, окончательно испортила Денису настроение, которое и так было не ахти с того момента, когда его в очередной раз выставили за порог. И даже здесь, в душном и переполненном сослуживцами зале заседаний, он то и дело ловил себя на мысли о той, что так неожиданно и настойчиво вторглась в его жизнь, повергла в смятение его, казалось, навсегда устоявшиеся чувства, стремления и желания, расстроила сложившуюся жизненную позицию и даже самым непотребным образом нарушила сердечный ритм и помутила рассудок.

Да и с дыханием серьезные проблемы появились! По крайней мере, непредсказуемость поведения и высказываний соседки постоянно вызывали у него нечто похожее на асфиксию, отчего он выглядел в собственных же глазах полнейшим идиотом. Да и как может выглядеть человек с красным, как от удушья, лицом и приоткрытым по той же причине ртом. И самое печальное, что он оказался не готов к подобным схваткам и с горечью сознавал, что проигрывает Людмиле по всем статьям. И пусть он никогда не жаловался на собственную реакцию и был очень даже неплохим боксером, но отвечать на женские выпады с подобающей же скоростью и остротой у него не получалось…

Он поймал на себе по-рысьи быстрый взгляд министра, моментально изобразил на лице заинтересованность, но еще пару минут не мог избавиться от наваждения: он словно наяву ощутил женские пальцы на своей щеке и усмехнулся про себя: знало бы строгое начальство, где на самом деле витают мысли их подчиненных…

– Денис Максимович! – окликнул его один из оперативников. – Смотрите, что мы обнаружили! – Он выложил на заляпанный машинным маслом стол два обреза. – Тут не только ножи клепали, но и кое-чем более серьезным баловались.

Денис окинул тяжелым взглядом вмиг словно ставшего меньше ростом Цымбаря. Даже в плечах он съежился, а лицом стал еще сильнее смахивать на деревенскую тетеху.

– Объясни, откуда у тебя обрезы, Цымбарь? – Барсуков показал жестом на лавку у стены и проговорил: – Приземляйся, а то, смотрю, уже коленки подгибаются.

– Не мое это, гражданин начальник, клянусь, не мое! – зачастил испуганно Цымбарь. И осенил себя крестом. – Ей-богу, ни сном ни духом не ведаю, откуда они здесь появились!

К столу подошел Дробот, внимательно осмотрел место распила ствола, провел по нему пальцем и покачал головой.

– Похоже, совсем свежие обрезики, господин мастеровой? – Он подошел к Цымбарю, какое-то мгновение пристально рассматривал испуганно взиравшего на него снизу вверх мужика и вдруг неожиданно, рывком за шиворот, заставил его подняться на ноги. Цымбарь вскрикнул и схватился за локоть.

Барсуков и его зам обменялись быстрыми взглядами.

– А ну, показывай свои грабли! – приказал задержанному Дробот и, не спрашивая согласия, потянул с его плеч грязный пиджак. И удовлетворенно хмыкнул. Из-под рубахи выглядывала порядком перепачканная гипсовая повязка. – Да-а, друг ты мой разлюбезный! – Стас озадаченно почесал в затылке. – Гипс тебе, ежу понятно, не в больнице накладывали… А теперь, – подступил он к мужику, – потрудись вспомнить, и как можно скорее, что под этим гипсом скрывается? И подчеркиваю: чистосердечное признание в содеянном безобразии значительно, учти, – он строго посмотрел на Цымбаря и с расстановкой повторил: – значительно облегчит тебе дальнейшую жизнь.

– А чего мне врать, гражданин начальник? Недавно споткнулся, руку сломал… – пробурчал мужик и исподлобья посмотрел на Дробота.

– Ага, – обрадовался тот, – старые песни о главном… О пень споткнулся, башкой навернулся, потом очнулся…

– Я же говорю, руку сломал, – не сдавался Цымбарь. Он отвел взгляд от майора и с тоской посмотрел на Барсукова. – Открытый перелом…

– А вот сейчас мы сами убедимся, какой у тебя там перелом, закрытый или – о ужас! – открытый! – Стас взял со стола большие ножницы и, зловеще улыбнувшись, поклацал лезвиями перед носом Цымбаря. – Давай сначала не с гипса начнем, а с твоего брехливого языка, Иван. Знаешь ведь, что через пару минут я тебя за этот язык на гвоздь повешу за дачу ложных показаний, треплешь им почем зря, вводишь товарищей ментов в заблуждение…

Цымбарь еще больше помрачнел и протянул ему руку. И через минуту Дробот с торжеством в голосе воскликнул:

– Ну вот! Финита ля комедия, гражданин Цымбарь! За что боролись, на то и напоролись! А напоролись вы, голубь сизокрылый, не иначе как на пулю, что и превратила вашу конечность в этакое уродство! – Стас посмотрел на Барсукова и весело подмигнул ему. – Наверняка тот самый, Людмилин подранок! Или я ошибаюсь, родной ты мой?

– Скажи спасибо, начальник, что мы эту Людмилу еще тогда, в тайге не урыли! Но допрыгается стерва, ох допрыгается! – процедил сквозь зубы Цымбарь, и глаза его полыхнули вдруг такой откровенной ненавистью, что Барсуков даже хмыкнул озадаченно: надо же так обмишулиться – сравнить этого отъявленного подонка с тупой деревенской бабой…

* * *

Стас похлопал себя по карманам и с досадой произнес:

– Надо же! Сигареты где-то выронил!

– Возьми мои! – Барсуков достал из кармана кителя начатую пачку и перебросил ее в руки Дроботу, сидевшему на заднем сиденье.

Тот вытащил две сигаретки: одну – сейчас, другую про запас – до ближайшего киоска езды по таежным, утонувшим в сугробах дорогам никак не менее часа… И присвистнул то ли от восторга, то ли от удивления:

– Ну ты даешь, начальник!

– Что случилось? – поинтересовался Барсуков, не сводя глаз с дороги. Их «Нива» форсировала глубокий сугроб в ложбине между двумя увалами.

– Потом! – коротко ответил Дробот. И со стоном зевнул. – Ох, жизнь наша каторжная, ментовская! Уже и не помню, когда высыпался как следует!.. – Но не прошло и минуты, как на заднем сиденье послышалось тихое посапывание, перемежаемое неясным бормотанием и даже всхрапыванием.

Некоторое время они ехали под сопровождение этих звуков, издаваемых горлом и носом бравого начальника криминальной милиции. Наконец в ответ на наиболее мощный выброс храпа Сергей не выдержал и весело посмотрел на подполковника.

– Ну и здоров же спать Станислав Васильевич! Помню, как-то всем отделом на природу ездили отдыхать. Так он с удочкой в руках умудрился задремать и свалился прямо в озеро. А один раз возвращались мы из Базынгета, есть такая деревушка в десяток домов в такой глухомани, что добраться туда можно летом только на моторке, а зимой – по льду реки. Живут там одни староверы, преступлений у них отродясь не бывало. А тут приехали несколько художников, говорят, на этюды, а по мне так водку жрать на свободе, подальше от городских проблем да баб своих…

– А ты поменьше трепись начальству, – раздалось у них за спиной. – В Базынгете именно ты, голубь, сел задницей в костер, и, если бы не я, иметь бы тебе бытовую травму в виде огромного волдыря на том месте, что неприлично дамам показывать.

– Так я ж про другой раз рассказываю, – смутился водитель.

– А про другой раз про других и рассказывай, – посоветовал Стас, потом с нарочито громким кряхтением потянулся и предложил: – Заночуем сегодня у меня, Денис Максимович? Думаю, нам есть о чем поговорить без подобных наглых свидетелей, – кивнул он в сторону Сергея, – да и выпить кое-что найдется по этому поводу. А в принципе, можно и без повода, просто за то, что день хороший и Цымбаря, ловчилу проклятого, в кутузку спровадили.

Они опять замолчали. Стас что-то тихо мурлыкал себе под нос, но время от времени весьма эмоционально выкрикивал в спину водителю набор из несколько фраз, суть которых сводилась к одному: «Куда прешь, Серый, не видишь, какую дуру там намело!»

Но пришлось миновать еще не один десяток подобных «дур», прежде чем показались огни Вознесенского…

Освободились они только к десяти вечера: за два дня отсутствия накопилось столько неотложных дел, что Денис с трудом выкроил пять минут, чтобы позвонить и справиться, как обстоят дела дома. Отец отвечал бодро и весело. Сообщил сыну, что потихоньку передвигается по квартире и даже выходил на улицу, но печь пока топит Слава. А сейчас он у него в гостях, консультируется по истории, которую ему сдавать на вступительных экзаменах в институт. Костя сегодня в садик не ходил. Людмила взяла его с собой в соседнее село на слет юных экологов, привезла домой сонным, и он опять остался у нее ночевать.

Денис рассердился:

– Зачем ты ей разрешаешь? Получается, что мы все заботы о Косте переложили на плечи чужой женщины! Сегодня я уже не успею, поэтому прошу тебя, поговори завтра с ней, извинись за все, и давай прекратим эту практику доверять Костю чужим людям.

– Вот ты и поговори, если такой умный, – сказал недовольно отец. – Тебе, вероятно, не привыкать обижать людей, но я к этому не приучен и ссориться с этой женщиной не желаю. Она искренне заботится о Косте, и я очень ей благодарен. И учти: именно при ней он произнес первое слово…

– Я понял тебя, – сказал сухо Денис, – но я и без твоих упреков догадываюсь, что плохой отец и не занимаюсь сыном в достаточной степени. Но ты должен понимать, что я не балду пинаю и не в бирюльки играю…

– Вот поэтому не мешай Людмиле и будь благодарен, что есть женщина, которая совершенно бескорыстно заботится о твоем сыне! – Старик бросил трубку, а Денис тяжело вздохнул и посмотрел на сидевшего напротив Стаса:

– У тебя действительно выпить найдется?

– В чем вопрос? – Стас хлопнул ладонью по столу. – Так ночуешь у меня или нет?

– Давай! – Денис посмотрел на часы. – Котелок совсем отказывается варить, и с чего бы это?

– Верно, вся вода выкипела? – поинтересовался Стас и успокоил начальника: – Щас мы по стопочке хлопнем, и все будет вери гуд!

– Ну, если только по стопочке… – улыбнулся Барсуков. И крикнул оперативному дежурному: – Я сегодня у майора ночую! Так что в случае аврала домой не звонить!

Глава 18

Денис огляделся по сторонам и озадаченно покачал головой:

– Да-а! Я думал, у меня в доме беспорядок, но ты, похоже, всех переплюнул!

– С чего ты взял, что это – беспорядок? – рассмеялся Стас. – Это художественно оформленный порядок. В душе я – художник-модернист, точнее абстракционист, правда, в самых крайних проявлениях!

– Значит, экстремист-модернист, говоришь? – усмехнулся Денис. – И как я раньше не догадался, что тоже подобными расстройствами психики страдаю? По крайней мере есть причина перед отцом оправдаться! – Он поднял с пола коробку с книгами и спросил: – Куда ее убрать, чтобы под ногами не мешала?

– Да бог с ней, переступим! – отмахнулся Стас. – Я уже пробовал кое-какие вещички с места на место перебрасывать, но толку никакого!

Он принес из кухни две стопки и тарелочку с соленым салом и холодным мясом. Денис нарезал хлеб, который они успели купить по дороге в одном из киосков, открыл банку рыбных консервов, выложил на бумажную салфетку ломтики сыра и колбасы – остатки сегодняшнего обеда. Не пропадать же добру! Именно Стас по-хозяйски бережно завернул их в салфетку и захватил с собой, по давнему опыту зная, что с устатку вряд ли захочется бегать по магазинам.

– Давай-ка пропустим по одной, пока картошка варится! – Стас оторвался наконец от плиты и сел в продавленное кресло рядом с кухонным столом. – Оприходуем, так сказать, некоторое количество спиртосодержащей жидкости и дадим ей экспертную оценку! – Он разлил водку по стопкам и посмотрел на Дениса. – Честно сказать, осточертела мне моя холостяцкая житуха, товарищ подполковник, но и в ярмо супружеской жизни страсть как впрягаться не хочется! И вот стою я перед этой дилеммой, как тот витязь на распутье: и хочется, и колется… – Он окинул задумчивым взглядом содержимое стопки, быстро опрокинул ее в рот и весело подмигнул. – За баб сегодня пить не будем, а то приснятся ненароком! Кошмар! – Он разлил по второй и поинтересовался: – А ты не кричишь ночью случайно от подобных кошмаров?

Денис едва заметно усмехнулся.

– Пока не страдаю! Да и некому, кажется, сниться!

– Ну, это дело скорое! Не успеешь оглянуться, как в капкан к какой-нибудь амазонке-охотнице попадешься, и тогда два варианта остается: или под венец ее тащить, или лапу самому себе перегрызть и бежать во все лопатки на тех, что остались… Только разве убежишь? Все равно догонит, поймает и обезвредит!..

– Тебя, гляжу, уже обезвредили? – Денис встал со стула, снял крышку с кастрюли и попробовал картошку вилкой. – Вроде готово!

– Так сцеди! – лениво отозвался Стас и, закинув одну руку за голову, второй включил стоящий рядом магнитофон. Грустная тягучая мелодия полилась из динамика. Майор закрыл глаза и замурлыкал.

Денис слил воду и вывалил картошку в глубокую фаянсовую тарелку.

– Масло в холодильнике! – сообщил Стас, не открывая глаз.

– Ты меня в подсобные рабочие пригласил? – поинтересовался Денис, но в холодильник все-таки полез и достал начатую пачку масла.

– Ну не все ж начальству кровь пить! – рассмеялся Стас и вдруг совершенно серьезно посмотрел на Барсукова. – Ты меня знаешь, Денис, не могу я ходить вокруг да около. – Он полез во внутренний карман пиджака. – Не хотелось мне этот разговор при Сергее затевать, хотя и уверен, что он выеденного яйца не стоит… – Он протянул Барсукову ладонь, на которой лежала маленькая серебряная сережка в форме полумесяца. – Скажи на милость, откуда в твоей пачке сигарет взялась Тонькина сережка?

– Тонькина? – несказанно удивился Денис. – Но с чего ты взял, что Тонькина?

– А с того, что я на пару с ее братом Пашкой выбирал их в подарок Антонине ко дню рождения. У нее целый комплект такой: кольцо, браслет и вот эти серьги. И я их ни с какими другими не спутаю. Видишь, – поднес он ладонь почти вплотную к глазам Дениса, – камушек выпадал, и я его самолично приклеил!

Денис пожал плечами.

– Ну и что из того? Разве твоя разлюбезная Антонина не могла дать поносить эти серьги кому-то другому?

– Постой, – Стас хитро прищурился, – на что ты намекаешь? Уж не с Людмилы ли вы, товарищ подполковник, сняли сей предмет? Потому как моя Антонина свет Сергеевна если с кем и поделится, то в первую очередь, конечно же, с Людкой Ручейниковой… – Он хлопнул себя по лбу. – Это ж надо! И как я сразу не догадался?

– И столько терпел? Начальство во всех грехах подозревал, страдал, ревновал, мучился! – съязвил Денис и уже более серьезно пояснил: – Я вправду не знал, что это сережка твоей Антонины. Людмила Алексеевна попросила починить застежку, вот я в городе и забежал в ювелирную мастерскую… А чтоб по карманам не завалялась, я ее в пачку сигарет положил…

– Что ж, так взяла вдруг и попросила, чтобы починил? – теперь пришел черед удивиться Стасу.

– Вот так взяла и попросила. – Денис насадил картофелину на вилку и обмакнул в масло. – Тем более что застежку я сам нечаянно и сломал.

– И каким это образом?

– Попытался застегнуть, но силы не рассчитал, вот и пришлось заглаживать вину…

Стас хмыкнул, заломил в удивлении густые черные брови и протянул:

– Понятно. – И предложил: – Сморгнем-ка еще по одной. – И разлил водку по стопкам. – А выпьем мы сейчас с тобой, Денис Максимыч, за то, чтобы женские сережки почаще в наших руках расстегивались, а попутно за здоровье одной чудесной девки, что никак счастье за хвост схватить не может. Ходит оно с ней рядом, а она даже близко его к себе не подпускает.

– Кого – его?

– Да кого ж еще, если не счастье! – усмехнулся Стас и притворно тяжело вздохнул. – Как ни крути, нет нам жизни без баб! Не хочешь пить за них, все равно напьешься, но Людка Ручейникова – девка особая, и потому выпить за нее стоит особо, и причем до дна!

Барсуков ничего не ответил, лишь глянул исподлобья на своего заместителя, но водку выпил. Стас от начальства отстать не посмел. Затем они изрядно закусили, потом пропустили еще по одной стопке, и только после этого Стас откинулся в своей излюбленной позе на спинку кресла и умиротворенно произнес:

– Ну вот! Теперь и покурить можно, и за жизнь потрепаться!

– Объясни, если не секрет, почему ты за Людмилу предложил выпить? – Денис пустил густую струйку дыма в сторону открытой форточки. – Или акценты сместились и ты решил сгулять налево?

– Ни налево, ни направо, Денис Максимыч! – Стас прикрыл глаза. – Просто хорошая она девка, действительно очень хорошая. Только вот и вправду в жизни у нее все как-то не так получается. Почитай, с самого детства постоянно кого-нибудь на своем горбу везет. Ведь она только с виду такая… сердитая, – усмехнулся он, открыл глаза и серьезно посмотрел на Барсукова. – С малехоньку без мамки осталась. Славку выпестовала, вон какой детина вымахал, а потом в университете Вадика своего встретила. Сейчас его обихаживает и нянчит. Видите ли, он в аспирантуре учится, ему специальные условия нужны, и кормежка особенная, и все остальное… И хоть бы было из-за кого так стараться! Видел я его, Денис. Щупленький, носатенький, в очочках, но гонору выше башни. А Людке только дай повод пожалеть… А к себе никого не подпускает и боится этой жалости – не приведи господь! Как кобылица брыкается! Мужики к ней на расстояние пушечного выстрела боятся подойти! А весна придет – посмотришь, что у нее во дворе будет твориться. Еще пожалеешь, что в соседях поселился. Думаешь, у нее сараи для домашней живности построены? Куда там! Всю весну, а то и лето подранков по тайге собирает, лечит, обихаживает… Кого потом назад возвращает, кого в городской зоопарк определяет. В прошлом году медвежонок жил, двух рысят ребята из соседней деревни принесли, потом лисенка где-то нашли… А года два или три назад все лето волчонка растила. Темуджином назвала. Он за ней хвостиком бегал. Ревела белугой, когда в тайгу его отпускала! А сейчас Тонька мне по секрету рассказала, что он до сих пор иногда Людку в тайге на тропе встречает и почти до дому провожает.

Денис озадаченно покачал головой, но спросил совсем не то, что хотелось:

– Зачем ты это мне рассказываешь?

– А просто так! Информация к размышлению о тех особах, чьи сережки имеют дурную привычку сами по себе расстегиваться… А стоит только к ушку наклониться, чтобы застегнуть, считай, все, пропал, душа моя! Окончательно и бесповоротно! Так уж она по-особому свой подбородок поднимет, щечку, а то и губы вместо уха подставит, глазки закроет… Хочешь не хочешь поцелуешь, а она тебя сразу – ап! И все тут, капкан захлопнулся!

Денис окинул Стаса еще более мрачным взглядом, встал со стула, подошел к окну и, опершись ладонями о подоконник, всмотрелся в глухую непроглядную темь. Низкие тучи заволокли небо, и лишь над дальними сопками сияла крупная голубая звезда, назло темноте, назло лютой стуже и студеным ветрам… И он вдруг вспомнил другую звезду, что так лихо подмигивала им сквозь щель в камнях, и теплоту женских губ вспомнил, и даже запах дыма от ее свитера… Он судорожно сглотнул и повернулся к Стасу. Посмотрел на него неожиданно потерянным взором и вновь спросил совсем не о том, на что рассчитывал получить исчерпывающий ответ:

– Как ты думаешь, откуда «маузер» мог попасть к Цымбарю?..

* * *

Людмила отодвинула в сторону бумаги и посмотрела на часы. Скоро одиннадцать… Она вздохнула, подняла трубку телефона и набрала номер соседей. И на протяжении трех гудков еще надеялась, что к телефону подойдет Денис, но трубку взял Максим Андреевич и тут же клятвенно заверил, что сей момент отпускает Славу домой.

Брат примчался через десять минут и застал сестру по-прежнему зарывшейся с головой в бумаги. Он уже знал, что она готовится к встрече представителей World Wide Centre Nature[2] и работает над проектом создания питомника для восстановления исчезающих птиц и животных, под который они с Кочеряном мечтали получить деньги от WWC.

Славка на цыпочках прокрался в свою комнату. Выложил из сумки учебники и тетради и, включив настольную лампу, оглянулся на Костю, который опять занял его кровать. Ему же сестра на этот раз постелила на диване. Костя спал неспокойно, постоянно норовил сбросить с себя одеяло, брыкался ногами и толкался локтями, поэтому Славка решил провести эту ночь пусть и менее комфортно, но зато выспаться как следует. Он быстро просмотрел записи, которые сделал вечером, во время встречи с Максимом Андреевичем. Старый учитель несказанно обрадовался, когда он обратился к нему за помощью, и они проговорили почти три часа. Сначала о некоторых вопросах становления российской государственности, а потом уже обо всем, что волновало или беспокоило обоих.

И так уж получилось, что незаметно для себя Славка рассказал соседу и об исчезнувшем в тайге отце, и о Светке, и о сестре, которая всю жизнь заботится о ком угодно, но только не о себе…

Он прислушался. Людмила тихо возилась на кухне. Вероятно, ставила чайник на плиту… Значит, опять будет сидеть чуть ли не до утра. А потом станет удивляться, почему вдруг появились синие круги под глазами…

Славка выключил лампу и нырнул под одеяло, не подозревая, что сестра, опустив руки на колени, сидит за кухонным столом, обреченно смотрит на часы и тихо, чтобы не услышал брат, плачет.

В последние дни она все чаще и чаще стала ловить себя на том, что голова ее забита весьма далекими от ее интересов проблемами, о которых она и не подозревала до того самого момента, когда отважилась на экзекуцию в кабинете Кубышкина.

Она закрыла глаза и как наяву увидела лицо Барсукова. Таким оно выглядело в их первую встречу: напряженное, с мрачным взглядом серых глаз под сердито насупленными бровями. Резко очерченные губы сжаты в тонкую полоску, на лбу залегла глубокая вертикальная складка… И разве могла она тогда предположить, что когда-нибудь эти глаза посмотрят на нее с искренней теплотой и нежностью, как это случилось в их последнюю встречу, да и в предпоследнюю тоже…

От одной мысли о нем ее начинает трясти как в лихорадке, странно немеет затылок, а горло сжимают спазмы, и до такой степени, что она полностью теряет над собой контроль и думает лишь о том, поцелует он ее или не поцелует… Словно она не взрослая женщина, а сопливая семиклассница, у которой все мысли только о мальчиках и поцелуйчиках… Но разве она позволила бы подобное к себе отношение, если бы не чувствовала и не понимала, что Денис не притворяется и действительно испытывает то, о чем она запрещала себе думать и к чему, вопреки призывам здравого смысла, все время возвращалась и в мыслях, и в воспоминаниях?

И эти воспоминания приобрели уже злокачественный характер, потому как зачастую, переплетаясь с фантазиями и мечтами, превращались в столь откровенную и очевидную блажь, до такой степени причудливую и нереальную, что она утыкалась лицом в подушку и ревела от души, после чего приходилось переворачивать подушку другой стороной, настолько она промокала от слез.

Вот и сейчас слезы текут по лицу независимо от желания не думать об этом человеке, который должен ей быть безразличен, хотя бы уже по той причине, что ничто не связывает их в этой жизни. Просто не должно связывать, потому что нет у них взаимных интересов, нет и не будет… С Вадимом иначе: у них общая работа и проблемы тоже общие… И во время не очень частых встреч им бывает совсем не до поцелуев и выяснения отношений, поэтому и до постели до сих пор не дошло, не то что с Барсуковым. С ним она почти переступила ею же самой обозначенную границу, допустив то, чего не позволяла Вадиму даже в мыслях. И прежде всего она сама виновата в том, что разрешила этому жалкому менту постоянно распускать руки и приставать к ней с недвусмысленными предложениями. И с какой стати она так раскисла перед ним, растеклась, точно блин по сковородке? В ее жизни встречались и более симпатичные, и более разговорчивые мужики, чем этот замордованный службой подполковник. И самое главное, в его отношении к ней нет и намека на любовь. Сплошное вожделение, слегка прикрытое неким подобием чувств, на которые она пусть тайно, но все-таки рассчитывала.

На плите закипел чайник. Людмила машинально сняла его с огня и застыла на месте, с трудом соображая, что же делать дальше. Время опять подходило к полуночи, а она до сих пор не знала, вернулся ли домой Денис после двухдневного отсутствия. Хотя узнать это не составляло никакого труда. По шагам за стеной она определила, что Максим Андреевич еще не спит, но, как ни старалась, так и не смогла найти убедительную и достаточно естественную причину, чтобы позвонить старику и успокоить свое растревоженное сердце.

И тогда, не придумав ничего лучшего, она сняла трубку и набрала номер Антонины. Подруга ответила сразу, словно ждала ее звонка, но если даже и не ее, то мастерски это утаила и даже не удивилась, когда Людмила потребовала, чтобы она немедленно, ну просто незамедлительно, приехала к ней. Только заворчала:

– На чем, интересно, я приеду? На метле или на швабре? Почитай, через все село добираться придется… – И тут же перешла на деловой тон: – Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем! – И положила трубку.

Через полчаса на крыльце послышались знакомые шаги, и Людмила распахнула дверь навстречу своей подружке, в очередной раз убедившись, что если Антонина Веденеева пообещала что-нибудь придумать, то, будьте уверены, придумает обязательно.

Еще четверть часа ушло на то, чтобы снять шубу, валенки, повертеться перед зеркалом и между делом рассказать, как пришлось идти на поклон к соседу, чтобы он попросил ребят, патрулирующих на «уазике» ночные улицы, подбросить Антонину к дому Людмилы. Келлера она подняла с постели, и Александр Генрихович спросонок ее, конечно, отругал, но оперативному дежурному позвонил, и тот прислал машину, хотя тоже долго ворчал по поводу неугомонных девок, которым и ночь не в ночь, когда в одном месте свербит.

– Ну, что у тебя? – Тонька наконец успокоилась и присела на скамеечку возле обогревателя. Будто избавляясь от ночного холода, она зябко поежилась и еще плотнее закуталась в большую пуховую шаль. И только тут заметила покрасневшие глаза Людмилы. – Ты что? Неужто ревела без меня?

– Ну и что в этом такого? – произнесла та с вызовом. – Сама, можно подумать, никогда не ревела!

Антонина глубокомысленно наморщила лоб.

– Дедуктивным методом я, не в пример некоторым, не владею, но своими слабыми мозгами пораскинуть попытаюсь. Из-за Славки и тем более по поводу Вадьки ты так убиваться не станешь: первому ты просто-напросто отвесишь подзатыльников, чтобы не огорчал чрезмерно. Второй слишком далеко, и не думаю, что его новая дубленка – повод для слез. Хотя лично мне твою шубу будет очень жалко! Остается пока один Кочерян. Но из-за него ты могла бы заплакать лет пять назад, а сейчас сам Ашотик ревмя ревет от тебя и волосенки свои кудрявенькие дергает от огорчения, что согласился взять тебя в замы… – Тонька ухмыльнулась и подмигнула подруге. – Выходит, тоже не он?

– А почему я должна из-за кого-то плакать? Может, у меня другие какие причины?

– Из-за других причин ты просто злишься, а не плачешь и в крайней степени ярости по морде бьешь или язвишь без меры, что равнозначно тому же мордобитию.

Людмила сердито нахмурилась:

– Хватит домыслы строить и допросы учинять. Оставь это на долю своего незабвенного Стаса.

– В том-то и дело, что незабвенного, – вздохнула Антонина и виновато улыбнулась, – оттого и на тебя шумлю, что уже третий день о нем ни слуху ни духу. Келлера пыталась достать по этому поводу, результатов – ноль! И один ответ – в засаде твой Стас! Только знаю я эти засады…

– Что ж, выходит, Стаса тоже нет в Вознесенском? – переспросила Людмила и осеклась, заметив, как быстро Тонькин виноватый взгляд сменился на торжествующий и немного злорадный:

– Ага! Попалась, которая кусалась! – Она даже подпрыгнула на скамеечке от восторга. – Не мне одной теперь мучиться!

Людмила поморщилась:

– Я как раз мучиться не собираюсь! Но я беспокоюсь за Костю и Максима Андреевича. И выскажу этому безмозглому менту все, что думаю по поводу его безответственного отношения к семье, как только он появится дома.

– Мальчишка опять у тебя ночует?

– Ночует! И что из того? Дома даже молока нет и хлеба. Я второй день обеды готовлю на два дома. Славка печь топит, за водой в колодец бегает. Скажи, мне это надо? У меня делегация центра на носу, а проект – еще не у шубы рукав! А он гуляет себе в городе и в ус не дует!

– С чего ты взяла, что он в городе? – удивилась Антонина. – Сам, что ли, проговорился?

– Да нет, Максим Андреевич сказал, что он на коллегию в министерство уехал. Но не три же дня эта коллегия продолжается…

– Ну так возьми и спроси у Максима Андреевича, когда его сынок вернется. Или стесняешься?

– Стесняюсь, – тихо сказала Людмила и вдруг беспомощно посмотрела на подругу. – Прости, что среди ночи тебя подняла… Но я не нахожу себе места… Не знаю, что со мной происходит. Стоит ему уехать из села, я словно заболеваю, у меня из рук все валится, а вечером машину услышу и успокаиваюсь. Хотя и за стеной, но все равно рядом… – Она пожала в недоумении плечами. – Точно зелья какого напилась, в зомби превратилась, потому что ни о чем и ни о ком больше, как об этом… человеке думать не могу. И знаю, что не нужен он мне, но избавиться никак не получается, хоть в церковь поезжай и свечку ставь во спасение души от подобного наваждения.

– Со свечкой ты пока погоди! – Антонина покачала головой. – Во сне его видишь?

– Каждую ночь, – сказала Людмила глухо и отвернулась. – И настолько ясно, что потом целый день чувствую, какие у него руки теплые или… губы…

– И о чем тогда базар, дорогая? – удивилась Антонина. – Диагноз ясен и без патологоанатома, как говорит мой Стасик. Ты ж втрескалась в него по уши, Людка, а все еще трепыхаешься, сопротивляешься…

– Тоня, я ничего не понимаю. Я ведь совсем его не знаю. – Слезы опять потекли по щекам, но Людмила их не замечала и лишь машинально смахивала ладонью, когда они скапливались на подбородке и в уголках рта. – В общей сложности мы и двух дней вместе не были. Как тут можно влюбиться? Ты со Стасом всю жизнь знакома и то не сразу решилась встречаться с ним! А тут…

– А что тут?

– А то, что при каждой нашей встрече он лезет ко мне с поцелуями и предлагает переспать с ним.

– И что тебе мешает?

– Не что, а кто! Не могу же я при детях…

– Вон оно что! – усмехнулась Тонька. – А я-то подумала, что ты про священный долг вспомнишь и про те обеты, что давала своему женишку.

– Да, и это тоже.

– Только почему ж ты поставила их на вторую позицию? Или, окажись вы без свидетелей, один на один, ты бы напрочь обо всем забыла?

Людмила пожала плечами и улыбнулась сквозь слезы:

– Наверняка забыла бы… Я про все забываю, когда он на пороге появляется… И уже на часах, кажется, дырку глазами провертела, пока его дожидаюсь… А его все нет и нет! Хоть бы позвонил, зараза этакий!.. Сыном поинтересовался!.. – Она опять всхлипнула.

Антонина поднялась на ноги и подошла к ней. Обняла за плечи и притянула голову подруги к себе.

– Успокойся, голубушка, но чувствует мое бедное истерзанное сердце, что дур, влюбленных в этих долбаных ментов, с сегодняшней ночи ощутимо прибавилось… – И продолжила уже более весело: – Все, Людка, аминь! Что нам и требовалось доказать!

Глава 19

– Денис Максимович, – бился в трубку дребезжащий голос Банзая, – срочное дело у меня до вас! Такое, что терпежу нет, потому из сторожки своей звоню, чтоб им пусто было!

– Объясните, что случилось, Федор Яковлевич? – Денис прижал левой рукой трубку к уху, а правой продолжал подписывать приказы, которые ему хорошо отработанным движением подпихивал начальник штаба.

– Не могу, – перешел почти на шепот Банзай, – оне все еще тут, товарищ подполковник, по джипам рассаживаются. Ящик водки загрузили, коробки всякие…

– Говорите яснее! – Барсуков едва сдерживался, чтобы не прикрикнуть на бестолкового старика. – Где вы находитесь? И почему решили нам позвонить?

– Да в сторожке я, на базе надымовской. Сторожу. А тут энти, на джипах… Грузят…

Денис выругался про себя, но вслух спросил вежливо:

– Кража, что ли?

– Да нет же! – Теперь уже Банзай рассердился на непонятливость подполковника. – Это дружки надымовские. И он вместе с ними… Дело они нехорошее затевают… Я случайно услышал… Но сказать не могу, вдруг застукают. Пришли, Денис Максимович, кого-нибудь, но лучше, когда они уедут… Поспеши только, а то поздно будет…

Денис посмотрел на часы. Седьмой час… На улице уже стемнело. Интересно, куда это Надымов с дружками решили направиться среди недели?

– Хорошо, Федор Яковлевич! – Он не успел договорить, а старик уже бросил трубку. Денис хмыкнул и посмотрел на начальника штаба. – У тебя все? – И вновь взглянул на часы. – Пошли кого-нибудь из оперативников до деда сбегать. Что-то там у него стряслось, не иначе…

* * *

– Проходи, Ашот! – Людмила открыла дверь и пропустила Кочеряна вперед. – Ужинать будем через полчаса. – Она опять уселась за стол, заваленный исписанными листами бумаги и толстыми книгами с бесчисленными закладками между страниц. – Ты располагайся, как удобней.

Кочерян огляделся по сторонам. Прошло всего лишь три часа, как он вернулся из Москвы. Его Марина вместе с детьми уже вторую неделю гостила в городе у больной матери, дома было холодно и по-холостяцки неуютно, и он с радостью принял предложение Людмилы поужинать у нее. Раздевшись, он пошел умываться, а когда вернулся, в глаза ему бросился вычищенный карабин на стене около вешалки, уложенный рюкзак и охотничий нож, лежащий поверх него. Значит, опять собралась в поход. Но Людмила не спешила делиться новостями.

Он сел напротив.

– Как маралы? – спросил он.

И его заместитель подняла усталые глаза от бумаг.

– Вчера насчитали одиннадцать штук в долине Тахтагола. И еще шесть в урочище Еремет пасутся. Вялые, неактивные, смотреть невозможно. – Она встала и отодвинула бумаги в сторону. – Снегу почти на два метра. Сокжои тоже не в лучшем положении. Целые траншеи пробили, пытаются до мха добраться… Видели ободранные осины, ивы. Всю кору на островах очистили с деревьев. Плохо им, Ашот.

Кочерян нахмурился:

– Что с вертолетом?

– Заказали на завтра, чтобы сбросить в три-четыре места сено и веники. Но метеопрогноз неблагоприятный. Сильный ветер, пурга… Вряд ли что получится. И еще, Ашот, весьма неприятная новость… – Людмила отвела взгляд в сторону и произнесла внезапно охрипшим голосом: – Особо крупный случай незаконного отстрела животных. Десять маралов убито. И знаешь где? На делянках Ентаульского леспромхоза. И три случая в границах заповедника. Завтра начинаем чистить…

– Выходит, облава?

– Выходит, так. Привлекаем ОМОН, и Барсуков дает своих сотрудников… Плюс наша опергруппа да вдобавок ребята из охотинспекции… Хороший отряд получается. – Она опять села и пододвинула Кочеряну листок с машинописным текстом. – Вот план операции. Сегодня с утра совещание в РОВД провели, все расписали, кто за что, где и когда… Омоновцы уже на месте, в общежитии СПТУ расположились. В четыре утра выступаем.

Кочерян внимательно просмотрел план, подчеркнул некоторые его пункты красным фломастером. Потом потянулся через стол, придвинул к себе карту и склонился над ней. Людмила ткнула пальцем в черный квадратик.

– Надымовскую заимку тоже не минуем. Барсуков на совещании сообщил, что, по оперативным данным, Игорь Ярославич на двух джипах и одной «Ниве» отправился с дружками на очередной сабантуй. И чует мое сердце, без шашлыков из свеженины опять не обойдется. Как удалось узнать, у них лицензия на одного марала. Но это, как всегда, для прикрытия… – Она вздохнула. – Дружки и на этот раз у него весьма крутые, Ашот! Так что готовься к неприятностям. А неприятности будут, я это кожей чувствую.

Кочерян угрюмо посмотрел на нее.

– А я вот, например, другое чувствую. Вычистят в первую очередь нас с тобой, а Надымов, как всегда, выйдет сухим из воды. Неужели нельзя было провести операцию чуть позже, когда они с заимки уберутся?

– Ни под кого я подстраиваться не буду! – Людмила яростно посмотрела на него. – И зачистку проведем в те сроки, которые определили еще две недели назад. В то время ты был не против, а сейчас пошел на попятную. Что ж ты так всего боишься, Ашот?

– Ну, хорошо! – буркнул тот сердито и опять уткнулся взглядом в карту. – Выгонят с работы, уеду наконец в город. Буду в университете преподавать, и никаких проблем!

– Ладно, успокойся! – улыбнулась Людмила. – Есть и хорошие новости. Три дня назад вместе с ребятами из МЧС пролетели на их вертолете над верховьем Енисея до Горячих ключей, потом ушли на Еринат, через Шапшальский хребет вышли на границу с Алтаем и Тувой, прошли долину Каратоша, обследовали место, где будет строиться турбаза… Но «космическое кладбище» не посещали. Запуск ракеты перенесли, так что на этот раз на тайгу ничего не свалилось…

– Это и есть то самое радостное известие?

– Нет, дорогой! – Людмила торжествующе улыбнулась. – С вертолета мы зафиксировали большое стадо козерогов. До полутора тысяч голов! А ведь, сам знаешь, еще недавно мы их единицы насчитывали. И не зря барс со своей подружкой к нам с визитом пожаловали. Почуяли красавцы, что теперь и у нас можно кое-чем поживиться.

– Так их опять видели?

– Конечно! После того как я барсов сфотографировала, их уже дважды заметили в районе Голых скал. Высота там под три тысячи метров, но этой парочке, кажется, и горя мало. Егеря обнаружили несколько лежек в скалах и остатки трапезы. Похоже, на глухарей охотятся, на коз. Так что если козероги и дальше станут столь же успешно размножаться, то корму для наших барсиков будет достаточно! Придет опять к нам барс с Алтая, Ашот! Непременно вернется!

– Ладно. – Кочерян отодвинул от себя бумаги. – Не будем мучить себя прогнозами, тем более на голодный желудок. – И преувеличенно сердито сдвинул брови. – Ужином меня кормить сегодня будут?

Через пять минут ужин стоял на столе. По привычке, усвоенной в горах, Кочерян ел не с вилки, а ложкой. И зная это, Людмила, чтобы не смущать начальство, тоже взялась за ложку. Между ними стояла сковорода с румяной картошкой с мясом и две большие кружки с молоком. Холодным молоком, чтобы запивать жареную картошку.

– Славка где? – спросил наконец Ашот Саркисович, отодвигая от себя пустую кружку. Ложка его покоилась рядом: он только что закончил вычищать кусочком хлеба остатки жира на дне сковороды.

– У соседей, – неохотно пояснила Людмила. – Занимается с Максимом Андреевичем по истории.

– Про Светку ничего не слышно?

Людмила пожала плечами:

– Пока все без изменений. Живут с мамашей в городском доме Надымова. Я с ним пробовала поговорить, так он меня даже слушать не стал. Крикнул, чтобы я не портила девчонке судьбу, и бросил трубку. А потом через одну из Светкиных подружек передал, чтобы даже не пытались встретиться с ней, хуже, дескать, будет! Я вот что думаю, Ашот. – Она посмотрела на него и перевела взгляд куда-то в угол. – Может, к Барсукову обратиться за помощью? Она ведь еще несовершеннолетняя…

– Ну и что твой Барсуков сделает? – Кочерян недоуменно посмотрел на нее. – Она же там с матерью живет. Вот если бы одна, тогда другое дело.

– Да, ты прав, Ашот, – вздохнула Людмила и посмотрела на часы. – Давай-ка домой, дорогой! А то не успеешь собраться. До подъема всего три часа осталось.

* * *

«Рафик» опергруппы заповедника не дошел до сторожки, потому что забуксовал в снегу, разбитом гусеницами тракторов. Похоже, все трактора леспромхоза побывали здесь. Шесть сотрудников охраны заповедника и пять милиционеров во главе с Барсуковым высыпали из машины и, закинув карабины за спину, быстро пошли к домику.

Людмила с ними не поехала. Вместе с группой, которую возглавлял Стас Дробот, они добрались на вездеходе до кладки через реку. Здесь было решено устроить первую засаду. Омоновцы разделились на две группы и устроили еще две засады: одну – ближе к перевалу, другую – в нагромождении камней у дороги, которая вела к заимке Надымова. Так распорядился Барсуков, и это решение было вполне обоснованным: если браконьеры станут отступать, то именно по этим направлениям они и будут пробиваться – через перевал и к мостку через реку. Другого пути из-за недавнего обильного снегопада просто-напросто не было. Сам Барсуков был с группой, которая проверяла лесорубов, и Людмила видела его только утром и то мельком, издалека, так что не сумела даже поздороваться.

В душе она восхищалась, как на удивление быстро и слаженно действует на этот раз милиция: ни суеты, ни лишней беготни и ругани, как бывало прежде. И с омоновцами без особых споров и выяснения отношений обошлось, без дележа полномочий и власти. И к охране заповедника с должным уважением отнеслись, определили ребятам одну из основных ролей в операции, и без всяких признаков профессионального снобизма и чванства.

Конечно, она понимала, что даже очень хорошо задуманная и тактически великолепно организованная операция может быть провалена из-за ничтожного пустяка, из-за чистой случайности, но пока все складывалось наилучшим образом, и она скрестила пальцы на обеих руках. На удачу!

…Сторожка стояла на опушке сильно изреженного, а вернее, попросту вырубленного леса. Черная от времени вместительная изба. Над высокой железной трубой клубился густой желтоватый дым, у входных дверей снег был истоптан множеством ног, залит мазутом и соляркой. Здесь же стояли прислоненные к стене ломы, пилы, валялись промасленные тряпки, пакля, и тут же выливались помои. Грязное, небрежное жилье людей, поселившихся здесь временно и ведущих себя в тайге соответственно извечному закону временщиков: после нас хоть трава не расти!

Рядом с избой стоял старый побитый трелевочный трактор. Недавно выключенный мотор звонко потрескивал: остывал. С гусениц все еще капала талая вода. Значит, жильцы в сторожке.

Хлопнула входная, обитая старым клетчатым одеялом дверь. На улицу высунулся дедок с редкой бороденкой, но, увидев милицию и лесную охрану, тотчас юркнул назад, а спустя пару секунд выскочил наружу и расплылся в приветливой улыбке.

– Моя милиция меня бережет! – продемонстрировал он знание классики неожиданно нежным и певучим голосом. – Давненько вас не видели. Заходите, заходите, – засуетился он, но глаза его смотрели настороженно, а на лице явно читалось: зачем заявились? По чью душу?

Согнувшись в дверях, Барсуков протиснулся в избу первым.

Сквозь грязные, давно не мытые стекла двух окон с трудом пробивался тусклый дневной свет. Пол тоже давно не подметали, а о мытье его, видно, испокон веку и речи не заходило. Семь коек, заправленные грязными одеялами, стояли рядком вдоль стен. Два человека в помятой одежде, вероятно, трактористы, старательно поправляли матрацы и подушки. Видно, спали и только что вскочили, предупрежденные дедом. Угол избы, отгороженный кусками фанеры, обозначал жилье деда.

– Предъявите документы! – приказал Барсуков, не здороваясь.

– А вы кто такой, позвольте спросить? – справился один из трактористов, а второй молча отступил за его спину и быстро переглянулся с дедом.

Денис отметил этот быстрый и настороженный взгляд, но представился и показал удостоверение. Тогда и парни назвались. Оказалось, живут в соседнем районе, но работают в леспромхозе, трелюют лес неподалеку. Вот, заехали дружка проведать… Дед согласно кивнул головой. Дескать, он и есть тот самый дружок.

Оперативная группа заповедника и милиционеры рассредоточились по комнате, заняли места возле окон и дверей. Двое лесников прошли в закуток деда, где что-то варилось на плите. Дед проводил их обеспокоенным взглядом, но тут же заулыбался и подтолкнул одного из трактористов к кровати:

– Сядь, Мишка, не крутись у начальства под ногами.

– Обыщите помещение! – опять приказал Барсуков.

– А по какому праву?.. – начал было дедок, но, встретив жесткий взгляд начальника РОВД, осекся и замолчал.

– Подымись! – Один из милиционеров подошел к Мишке. – Твоя постель?

– А тут, как при коммунизме, все общее! – Парень вставать не торопился, сидел себе, покачиваясь на пружинах, да еще издевательски ухмылялся при этом. Но теперь уже два милиционера не очень вежливо подхватили его под руки, оттолкнули в угол, сдернули с кровати матрац.

На сетке под матрацем лежал карабин.

– Твой?

– Я ж сказал, тут все общее! – оскалился парень в улыбке, показав желтые прокуренные зубы.

– Патроны где?

Мишка пожал плечами и отвернулся к окну, дескать, бог с тобой, какие патроны?

Второй тракторист отошел заранее и сел у запотевшего окна. Всем своим видом он старался показать, что он здесь в гостях и ему нет никакого дела ни до этой хаты, ни до ее обитателей.

Но под тем матрацем, на котором он лежал за несколько минут до обыска, обнаружили обрез и охотничий нож, явно работы Цымбаря.

– Твое добро? – спросил у него Барсуков.

– Понятия не имею. – Он делано усмехнулся. – Мы здесь чужие…

Дед заохал и проворно метнулся к дверям. Но его успели схватить за шиворот.

– Посиди-ка, дедуля, в избе! – предупредил его Барсуков. – Рано еще оповещать дружков. Мы уж как-нибудь сами с этим справимся.

Из-за куска фанеры выглянул один из лесников.

– Товарищ подполковник, тут тоже кое-что обнаружили…

В закутке топилась плита. А в большой эмалированной кастрюле варилось мясо.

– Маралятина, – пояснил Барсукову более опытный в подобных делах лесник и прикрикнул на старика: – А ну, вражье семя, покажи, где мясо рубил? Где туша?

– В магазине туша, – весело огрызнулся дед. Он все еще пытался обратить случившееся в шутку. – Двадцать пять рублей кило.

Два лесника вышли на улицу. Отыскать разрубленную тушу под снегом у задней стены избы особого труда не составило. А чуть дальше, заваленная пихтовыми ветками вперемешку со снегом, хранилась другая. Браконьеры, судя по всему, не слишком прятались.

Документы у трактористов пришлось брать силой. Барсуков спросил:

– Где остальные?

Судя по мятым постелям, постояльцев было никак не меньше семи человек. Значит, пятеро на охоте: под их матрацами оружия не оказалось.

Тем временем составили протокол, трактористов усадили в «рафик» и в сопровождении двух милиционеров отправили в Ентаульский, где намечался общий сбор всего отряда «чистильщиков» после проведения операции.

Остальные остались ждать, когда «мичуринцы» вернутся из леса.

Перевалило за полдень. Дедок, растеряв наигранное оживление, замкнулся, то и дело почесывал редкую кудлатую бороденку, охал, засматривался в окно.

– Нет, так дело не пойдет! – сказал наконец Барсуков. – Надо их встретить. А ну, старый, говори: сколько их на самом деле? Знаешь, кто такие?

Дед вздохнул и перекрестился:

– Как на духу, товарищ начальник! – Он отрешенно махнул рукой, видно, решился купить себе хоть какое-то снисхождение. – Пятеро пошли, все с ружьишками. А кто такие, вот как перед богом, не можу сказать. Пришли, переночевали и ушли в лес. «Дед, подай! Дед, свари!» Всю ночь пили, а утром на машины свои взгромоздились и слиняли. – Он перешел на шепот. – Кажись, они двух сохатых в тайге у перевала обложили. Там снега в этом годе боле двух метров навалило. Не уйти зверю, ох не уйти…

– Покажи точнее, куда они поехали! – потребовал Денис и развернул перед дедом карту.

– А вот сюда, к этой горке! Правее дороги! – Дед быстро ткнул пальцем в карту.

Барсуков поднялся и приказал четверым лесникам и трем оставшимся милиционерам следовать за ним. Они подхватили оружие и вышли наружу. Двое из охраны заповедника остались с дедом. Кто знает, не появятся ли новые любители зимней охоты. По всему было видно, что здесь у них давно обжитая и испытанная база.

Дедок вышел следом. Он топтался рядом с избой, почесывал бородку и бросал скорбные взгляды то на нежданных гостей, то влево, на пологую горушку с вырубленным лесом.

Барсуков перехватил его взгляд раз, другой и внезапно спросил:

– А может, все-таки скажешь, куда твои дружки-приятели направились?

– Какие дружки-приятели? – попытался удивиться дед, но подполковник, похоже, перестал реагировать на его потуги затянуть время и обвести милицию вокруг пальца, смотрел строго и неприветливо. И старый хитрец с притворным смирением развел руками. – А кто ж их знает? Чи вправо, чи влево – не углядел!

Глава 20

Быстро разобрали лыжи, но поначалу пошли пешком. Снег в тайге, избитый гусеницами тракторов, слежался, пожелтел и был сильно замусорен щепой, кусками коры, сучьями, опавшей хвоей. Повсюду виднелись свежие пихтовые и кедровые пни. По мере подъема в гору следов пребывания людей в лесу уменьшалось, а у самой вершины перевальчика они исчезли совсем. Только старая и новая лыжни уходили вниз, где за ручьем начинался заповедник. И Барсуков понял, что не обманулся в своих подозрениях. Дедку не удалось их запутать и сбить со следа.

– Вчетвером топали, – сказал один из лесников, внимательно обследовав лыжню, – на обычных лыжах, а один на «Буране» лыжню им торил. Наст тут толстый, хорошо держит, но кое-где проломился, выходит, «Буран» с грузом шел. – И, потрогав рукой кромку лыжни, уточнил: – А след свежий совсем, еще морозом не прихватило…

Ручей преодолели уже на лыжах. Вокруг стоял темный, неприветливый лес. Ветер печально посвистывал между деревьев, обивал шишки на пихтах. Стало холодней, все подняли воротники и надели рукавицы.

Когда поднялись на противоположный склон, поросший после давнего пожара березняком, сверху вдруг накинуло дымком далекого кострища.

– Теперь тихо! – приказал Барсуков. Разговоры моментально прекратились. Лесники передвинули карабины на грудь.

Лыжня перед ними разошлась веером. Но теперь ориентиром для них служил легкий дымок, застрявший между темных и светлых стволов редколесья. Подъем вновь сделался круче, но вдруг, словно надломившись, нырнул вниз, и началась плоская ступенька горы, густо заросшая пихтой. Тайга широким полукольцом охватила нижнюю часть высокого горного массива.

И тут из этого леса прямо на них выкатилась фигура человека. Бойко и весело отталкиваясь палками, «мичуринец» шел по старой лыжне. За его спиной возвышался вместительный рюкзак. Карабин болтался у него на груди. Уверенный в безопасности, разгоряченный удачной охотой, браконьер не смотрел ни вперед, ни по сторонам. И даже тогда, когда лыжню перегородили несколько человек, а дуло карабина почти уткнулось ему в грудь, он еще несколько секунд продолжал улыбаться, пока полностью не осознал случившееся.

А в следующее мгновение, сообразив, что к чему, упал вдруг на спину на грязный и мокрый от крови рюкзак с мясом, перехватил карабин, и не успели милиционеры навалиться на него и вырвать оружие, как прогремел выстрел, нацеленный не в людей – в небо. В ту же секунду «мичуринец» заработал такой удар прикладом, что только замычал от боли и выматерился сквозь зубы.

– Коростылев, отведешь этого мерзавца до зимовки, – приказал Барсуков одному из милиционеров. И вновь вся группа встала на лыжи. Нужно было спешить. Ведь те, что остались в тайге, слышали выстрел и, конечно, уже ударились в бега, и хорошо бы, если через перевал. К чему преследователи в принципе и стремились, пытаясь направить бегунцов в руки бравых парней из ОМОНа.

– Кого подстрелили? – спросил задержанного подполковник, проверяя крепления лыж и одновременно наблюдая за тем, как старший сержант Коростылев застегивает наручники на запястьях браконьера.

– Я не знаю, я только отношу… – затянул плаксиво пленник, утративший былые пыл и азарт. Вероятно, до него уже дошел весь трагизм его положения, и он понял, что его ждут теперь менее веселые приключения.

– Сколько твоих приятелей там, у костра?

– Не зна-аю, – скучнее прежнего завел он и вдруг, поперхнувшись, с очевидным злорадством посмотрел на Барсукова, который приготовился вести переговоры по рации.

Но тот перехватил его взгляд и довольно ухмыльнулся в ответ:

– Не радуйся раньше времени, нам хорошо известно, что рация у твоих приятелей на милицейскую волну настроена. Думаешь, они самые хитрые и умные? Так вот сейчас мы это и проверим.

В течение пары минут он быстро переговорил с командиром ОМОНа, а затем с Дроботом, старательно изображая возмущение, что из-за отсутствия лыж не сможет пройти через перевал и вынужден идти в обход.

– Ну вот! – Он спрятал рацию в чехол и повернулся к задержанному. – Теперь твои приятели непременно пойдут через перевал. Так сколько их на самом деле?

Парень, сердито поблескивая черными глазами, продолжал молчать. Коростылев схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Затем так же рывком намотал куртку на кулак и притянул «мичуринца» к себе:

– Ну?..

Парень упал на колени и заслонил лицо руками.

– Ч-четверо там.

– Четверо! – крикнул вслед начальнику Коростылев и сказал задержанному: – Учти: буду стрелять, если попытаешься удрать!..

…До костра оказалось метров шестьсот. Но там уже никого не было. Только следы преступления. Две лосиные головы с отпиленными рогами. Шкура, перевернутый впопыхах котелок с недоваренным мясом, даже начатая пачка американских сигарет, вдавленная в снег чьей-то ногой. «Быстро они слиняли!» – хмыкнул один из лесников. И Барсуков молча кивнул, соглашаясь. Да, быстро, очень быстро!..

А куда, спрашивается, убежишь, если снег кругом, и вот он, след лыжни, спешит выдать беглецов с головой?..

– Смотри-ка, а мясо забрали с собой и даже рога прихватили, – заметил один из лесников. – И винтовки не бросили. Ладно, пусть вытряхнут силенку на перевале, от нас все равно не уйдут! – Он посмотрел на белеющую впереди линию перевала и сплюнул в снег. – На высоте им и «Буран» в тягость покажется. Мотор не потянет, да и снегу там навалило пропасть. Застрянет снегоход, и бросят они его и мясо не пожалеют, чтобы не сдохнуть от натуги!

Барсуков достал планшет и сверил направление по карте. Точно, бегут мерзавцы в направлении перевала. Выходит, он не ошибся. Есть у них и рация, и настроена она на милицейскую волну.

У костра закурили, а передохнув, пошли по свежей лыжне, изредка отступая с нее, чтобы спрямить нервно петляющий след беглецов.

День уже клонился к вечеру, стало подмораживать. Лыжня браконьеров словно застекленела, идти по ней было легко, и группа преследования, не особо напрягаясь, настигала беглецов. Вскоре они обнаружили брошенный «Буран», а невдалеке поспешно присыпанные снегом рога.

– Видать, здоровые подлецы, если ни ружей, ни поклажи не скинули, – сказал лесник, идущий следом за Барсуковым.

– Надеются уйти, – отозвался подполковник, – по карте до моста шесть километров. Часа пути не осталось, все-таки под горку движемся.

Только один раз, когда перевалили небольшую высоту, удалось увидеть «мичуринцев» в бинокль. Впереди шел, судя по всему, самый крепкий и выносливый мужик, за ним еще трое, помельче и, видать, послабее. Потому что передний все время оглядывался и понукал отстающих. За спинами у всех четверых были высокие рюкзаки, винтовки висели на груди.

Не более полукилометра разделяло уже беглецов и преследователей, когда путь браконьерам преградила река. Она катила темные воды меж сжавших ее до узкой полосы белых берегов, глухо и сердито ворчала на перекате. Над водой держался белесый парок, и вид у зимней воды был до дрожи неприятен.

Браконьеры вышли точно на кладку. Соскочили с лыж, бросили их в кусты, и шедший первым мужик ступил на покрытые льдом бревна.

– Перейдем и скинем бревна, – торопливо приказал предводитель «мичуринцев» и с надеждой посмотрел на дорогу. Она была свободной. Он еще не знал, что омоновцы уже обнаружили в узком распадке и машины, и безмятежно спящих водителей.

И когда между берегом и браконьерами осталось метров пятнадцать, навстречу им из кустов вышли люди в сине-голубой пятнистой форме и черных трикотажных масках с прорезями для глаз.

Вожак остановился на мостках так резко, что идущий за ним подельник ткнулся в его рюкзак и недоуменно глянул через плечо ведущего. Попались! Сгоряча повернули назад. Но там дорогу перекрыла группа Барсукова. Догнали! И тогда передний взмахнул рукой – и в реку полетел карабин. Следом в воду с шумом и плеском упал рюкзак.

– Живо! В воду! – командовал мужик на виду у милиции и лесной охраны. С двух сторон на браконьеров бросились омоновцы и милиционеры Барсукова. Но прежде чем они их настигли, в воду полетел второй тяжелый рюкзак, следом – еще один карабин, третий рюкзак… Вожак знал, как поступать в подобных случаях. В первую очередь следует избавиться от вещественных доказательств…

Преследователи и беглецы схватились на мосту, и в этой неразберихе один из браконьеров, самый молодой и ловкий, ужом скользнул между омоновцев и выскочил на берег. Метнулся вдоль реки, пытаясь уйти от погони, но ему навстречу устремился Стас Дробот. Парень наотмашь ударил его ножом в грудь, и Дробот завалился навзничь, а снег под ним сразу же покраснел от крови.

Барсуков с мостков заметил, что к Дроботу кинулись двое милиционеров, и тут же увидел, как выскочившая из кустов Людмила наводит ствол карабина на убегающего негодяя.

– По ногам! Бей по ногам! – крикнул что было мочи Барсуков, но так и не понял, услышала ли его девушка за шумом реки и гвалтом разгоряченных схваткой омоновцев, которые выводили захваченных браконьеров с мостка на берег.

Парень тем временем вбежал на крутой взгорок, еще секунда, и он скроется из виду. Несколько рослых омоновцев бросились следом, но в тот момент, когда беглец оказался на самой вершине горушки, ударил выстрел. И парень, взмахнув руками, покатился кубарем вниз к реке… Холодная вода, словно боясь упустить его, тотчас накрыла с головой. А потом не мешкая понесла вниз, переворачивая и раскачивая, как долгожданную и желанную игрушку.

Все замерли. Погиб…

Барсуков рванулся по берегу, на ходу стаскивая с себя полушубок, шапку, кобуру. Проворно прыгая через кусты, он расстегивал пуговицы, ремень, снимал с себя все лишнее, но не спускал глаз с утопающего. Браконьер продолжал сопротивляться потоку, барахтался, бил по воде руками, всплывал, белое лицо его с вытаращенными от ужаса глазами то мелькало над водой, то снова погружалось. Поток вертел его как щепку, подбрасывал, переворачивал, крутил вокруг своей оси. И даже если он умел плавать, без помощи со стороны ему не спастись: тяжелая одежда утянет вниз, бешеный поток ударит еще разок-другой о камни, и тогда придется искать его останки далеко за грозными порогами ближайшего ущелья.

Парень был обречен.

Опередив погибающего, Денис уже у самой воды скинул ботинки и, не раздумывая, бросился наперерез. Несколько метров он пробежал по камням, но когда вода стала выше колен, поток сбил его с ног, и он поплыл наискосок по течению. Рубаха холодно облепила плечи, он повертел головой, ища утопающего, и в это мгновение ему под ноги подтащило уже ушедшее под воду тело. Барсуков схватил парня за воротник полушубка и, сильно отгребаясь одной рукой, поплыл назад к берегу.

Он уже видел, что по берегу и по мелководью навстречу ему бегут лесники и омоновцы. Утопающий навалился на него. И Денис, опасаясь судорожной хватки, скользнул над бьющимся телом и оказался чуть сзади. До берега оставалось совсем ничего, он попытался встать на ноги, с головой окунулся в яму, но воротника спасенного не отпустил. Сильно оттолкнувшись от дна, он оказался наконец на мелководье и, к великой своей радости, ощутил под ногами камни.

Вот она, отмель, покрытая валунами. Скользя на мокрых, омытых волнами камнях, падая и стуча зубами от леденящего холода, Денис вытянул браконьера на мелководье. Голова утопленника безвольно моталась: он все-таки успел захлебнуться. С ледяного припая прямо на отмель спрыгнули несколько здоровяков из ОМОНа. Весьма сноровисто в два приема вытряхнули из одежды и спасителя, и спасенного, завернули их в сухие бушлаты, а один из подоспевших лесников, стянув с себя мохнатые собачьи унты, заставил Дениса надеть их на ноги. И заметив, что подполковник все поглядывает на браконьера, с которым возились омоновцы, прикрикнул на него:

– А ну, бегом до лагеря! Мы тут и сами управимся!

Трещали кусты. Навстречу Денису бежали еще люди, но он искал глазами ту, о которой не переставал думать даже в те минуты, когда вода накрыла его с головой. Людмила подбежала первой, обняла его за талию и повела к жарко полыхающему костру. И тут же приказала бегать вокруг костра. Все в Денисе дрожало, его не просто трясло, как при сильнейшей лихорадке, он почти задыхался от холода. Не помогали ни бег, ни энергичные махи руками, ни тепло от костра…

Браконьера уже откачали. Он лежал у огня и хныкал, кого-то проклинал, бормотал что-то непонятное, и, кажется, еще не очень понимал, что за беда стряслась с ним десяток минут назад.

– Хлебните водки, – протянул Денису флягу Кочерян.

Тот хлебнул раз, другой и почувствовал, что тепло побежало по жилам и отступила неприятная, изматывающая тело и душу лихорадка. Через пару минут и подполковника, и браконьера усадили с подветренной стороны, и, невзирая на дым, искры и жгучее тепло, два крепыша в масках принялись энергично растирать их водкой.

Барсуков, кряхтя от чрезмерно усердных попыток привести его в божеский вид, все-таки исхитрился поверх голов рассмотреть, что там с Дроботом. Людмила сидела рядом с его заместителем, и он, кажется, был в состоянии говорить, потому что Денис услышал несколько слов, произнесенных Стасом тихо и медленно.

– У Дробота все в порядке? – справился он у Кочеряна.

Директор заповедника огорченно покачал головой.

– В грудь его мерзавец ударил, но спас бронежилет. Нож соскользнул и попал в мышцы предплечья. Поражен один из крупных сосудов, потеря крови, но Станислав Васильевич в сознании… Оказали ему первую помощь, так что угрозы для жизни нет.

– А с этим что? – кивнул Барсуков в сторону бывшего утопленника.

– Сквозное ранение. Пуля навылет пробила бедро… Что Людмиле за это будет, Денис Максимович? – спросил глухо Кочерян.

– Не беспокойтесь, Ашот Саркисович! Разберемся! – ответил Барсуков и тут же переключил свое внимание на подошедших в сопровождении двух бойцов ОМОНа браконьеров. Задержанные молча и безучастно окинули взглядом своего пострадавшего не на шутку приятеля и сели на камни чуть в стороне от костра. Стемнело. На лицах людей заиграл красный отсвет огня.

Вожак «мичуринцев» что-то тихо сказал сидящему рядом приятелю и сплюнул сквозь зубы в костер. Потом снял мохнатую шапку-ушанку и вытер ею лицо. И Барсуков вздрогнул от гнева. Он только что узнал его. Игорь Ярославович Надымов собственной персоной сидел в трех шагах от начальника РОВД и с кривой усмешкой на устах наблюдал за происходящим у костра.

– Надымов! – с трудом выдавил из себя Денис. Попытался приподняться, но растиравший его омоновец надавил ему на плечо.

– Не вставайте, товарищ подполковник! – И, оглянувшись на Надымова, приказал: – Снимай одежду!

Надымов запахнул плотнее полушубок и с вызовом произнес:

– Еще чего! Не имеете права!

– Еще как имеем! – усмехнулся боец, но голос его задрожал от бешенства, и это, видно, заставило Надымова поспешно сбросить с себя полушубок.

Шапку с него просто сорвали.

– Сапоги – живо! Брюки!

– Ну уж это слишком, – пробормотал Надымов, однако подчинился. Омоновцы помогли Барсукову переодеться в конфискованную одежду. И тот почувствовал себя гораздо уютнее.

К костру подошла Людмила, бросила в огонь окровавленные бинты и тихо сказала, не глядя на Надымова, который стоял на морозе в синих кальсонах и шерстяных носках и почесывал нога об ногу:

– Свитер с него тоже снимите! Пусть в одних подштанниках пробежится! – И, повернувшись к Надымову, окинула скукожившуюся фигуру предпринимателя ненавидящим взглядом. – Очень жалею, что не тебя подстрелила, сволочь ты ненасытная!

– Вы все еще за это ответите! – Надымов выругался матом и повернулся к сидевшему рядом приятелю: – Курить есть?

– Отобрали! – сказал тот угрюмо и, не поднимая глаз, обратился к Барсукову: – Подполковник, надо бы поговорить один на один…

– В чем дело? – Денис встал с бревна, сделал несколько шагов на непривычно подрагивающих ногах и остановился напротив браконьера. – О чем таком интересном вы желаете поговорить, гражданин… – Он оглянулся на бойца, помогавшего ему переодеться: – Документы у этого типа имеются?

– Ничего у них не имеется! И фамилии свои не называют! – К ним подошел командир ОМОНа. – Кроме этого вот! – Он кивнул в сторону Надымова. – Его ваши сразу опознали! Известная, выходит, личность, причем очень шустрая и инициативная. В наглую пытался от вещдоков избавиться…

– Я в курсе, – сухо сказал Барсуков, – и про его инициативы тоже не понаслышке знаю. – И посмотрел на незнакомого браконьера, пожелавшего говорить без свидетелей: – Я вас слушаю.

Задержанный проводил взглядом отошедших от костра омоновцев.

– Дело в том, что я ваш коллега, подполковник. Ответственный сотрудник УВД соседней области.

– Насколько ответственный? – вежливо справился Барсуков.

– Заместитель начальника по тылу. Полковник Устименко. Я здесь по приглашению Игоря Ярославовича.

– Остальные ваши приятели тоже здесь по приглашению?

– Один из них мой сын. – Полковник поднял глаза и тут же отвел их в сторону. – Вы его только что спасли… Я вам очень благодарен…

– Ваш сын ударил ножом майора Дробота. Получается, что жизнь человека для него дешевле рюкзака с мясом?

– Я уверен, что он ударил по инерции. У него особая реакция на нападение! Служил в спецназе… – Помолчав мгновение, полковник решительно произнес: – Надеюсь, вы сделаете соответствующие выводы, прежде чем сообщите об инциденте в вышестоящие органы?

– Я все выводы делаю своевременно и не допускаю опрометчивых решений. – Барсуков отвернулся от полковника и крикнул командиру ОМОНа: – Давай, Кривошеев, подгоняй технику, грузи юных друзей природы – и ко мне в отдел, а там разберемся, кто есть кто и что почем!

Глава 21

– Смотрите, Денис Максимыч, кажись, Людмила и Антонина на остановке мерзнут. Видно, Станислава Васильевича приезжали навестить. – Не дожидаясь согласия начальства, Сергей лихо притормозил у кромки тротуара, распахнул дверцу машины, весело крикнул: – Такси подано!

– Сережка, ты откуда взялся? – воскликнула удивленно Антонина, но, заметив рядом с водителем фигуру Барсукова, осеклась и уже более тихо пробормотала: – Думала, уж ангелы небесные за нами на землю спустились, а тут вдруг… – Она нырнула в теплые глубины «Волги» и прикрикнула на замешкавшуюся Людмилу: – Давай живее, подруга!

Людмила устроилась рядом с Антониной и молча кивнула повернувшемуся к ним Барсукову. Неожиданная для середины декабря оттепель к вечеру сменилась весьма крепким морозцем. И за час ожидания автобуса, на котором они собирались добраться до городской приятельницы Антонины, девушки основательно промерзли и испортили себе настроение.

У Людмилы в этот день все не ладилось с самого утра. Сначала поругалась с «ботаничкой» Сазоновой, которая из-за начавшегося в конторе ремонта перебралась на время в кабинет Людмилы и загромоздила не только свой, но и стол начальницы тьмой пыльных папок, россыпью фотографий и пучками сухой травы. В жизни девушка тихая и рассеянная, Катюша Сазонова мгновенно превращалась в разъяренную тигрицу, если кто-то вдруг решался посягнуть на ее гербарии или высказывал сомнение в полезности того непомерного объема работ по исследованию и описанию флоры заповедника, которые она проводила в течение всего года.

Но конфликт с Катюшей в конце концов перерос в дружеское чаепитие, которое было прервано звонком Вадима. Жених сообщил, что приезд делегации американских экологов ожидается на неделю позже. И что Людмиле, вероятно, это будет только на руку: есть еще время проверить и просчитать все доводы в пользу проекта, над которым она трудилась не покладая рук.

– Вадик. – Людмила приложила максимум усилий, чтобы голос не дрожал и не выдавал ее волнения. – Надеюсь, ты останешься на Новый год. Мы так давно не виделись…

– Постараюсь, дорогая. – Голос Вадима звучал мягко и ласково. – Я очень виноват перед тобой. Сейчас я так занят на кафедре, готовлюсь к встрече американцев, что не могу уделять тебе много внимания. Лайза Коушелл, директор центра, – особа капризная и непредсказуемая, поэтому, сама понимаешь, надо убрать все подводные камни, которые препятствуют нашему кораблю, то есть твоему проекту, благополучно доплыть до берега.

Вадим любил выражаться витиевато, и Людмила к этому в принципе привыкла, но словосочетание «нашему кораблю» все-таки неприятно резануло слух, и хотя он уточнил: «твоему проекту», она подумала о том, что Вадиму было бы очень выгодно войти в число его разработчиков. И это очередное подтверждение умению жениха из всего извлекать собственную выгоду так ее расстроило, что она даже забыла спросить, купил ли Вадим себе дубленку. Шубу она, поддавшись Тонькиным уговорам, так и не решилась продать, а заняв денег у Келлеров, передала их жениху неделю назад все с тем же Александром Генриховичем, ездившим в Красноярск повидать дочь…

Вслед за Вадимом позвонила Антонина, сказала, что едет в город навестить в больнице Стаса, и спросила, не хотела бы Людмила составить ей компанию. Людмила хотела, и поэтому уже через два часа они были в республиканской больнице, где выздоравливал после ранения Стас Дробот.

В палату к нему вдвоем их не пропустили, и Людмиле пришлось чуть ли ни час дожидаться своей очереди. Наконец у Антонины проснулась совесть, и она, улыбающаяся и счастливая, спустилась к уже вышедшей из себя Людмиле. Торопливо чмокнув ее в щеку, Тонька виновато пробормотала:

– Прости, не заметила даже, как время пролетело. У них сейчас обед, но я у врача для тебя десять минут выпросила.

И конечно же, этих десяти минут хватило лишь на то, чтобы выслушать жалобы Стаса на скукотищу, царящую в больнице, и явное нежелание медиков выписывать его, такого здорового и энергичного, из больницы. Но рука у Стаса все еще висела на повязке, и сам он выглядел бледным, похудевшим, и даже густые темные волосы, прежде не поддававшиеся никаким расческам, сейчас, казалось, тоже присмирели и лежали на голове ровненько и спокойно, словно поработали над ними руки опытного парикмахера…

– …Не меньше восьми маралов завалили, – пробился в ее сознание голос Барсукова. Она подняла глаза. Подполковник сидел вполоборота и смотрел на нее, хотя до этого весьма оживленно переговаривался с Антониной. – Так, по крайней мере, выяснилось на первых допросах.

– Их выпустили? – Людмила поморщилась. – И зачем я спрашиваю, и так понятно: не выпустили сегодня, выпустят завтра.

– На всех браконьеров заведено уголовное дело по факту незаконной охоты в заповеднике, – сухо ответил Барсуков. – Помимо этого много отягчающих обстоятельств: сопротивление при задержании, уничтожение улик, нападение на сотрудника милиции и причинение ему тяжких телесных повреждений… Некоторые из них отпущены под подписку о невыезде, но кое-кто и на нарах остался…

– А что с этим… – Людмила помедлила секунду. – Которого вы вытащили из воды? Его, надеюсь, не отпустили?

– Нет, этого как раз в первую очередь задержали, только он сейчас, как и Стас, в больнице, но уголовное дело, как я сказал, уже заведено, следствие ведется… А что касается его папаши, моего коллеги, так сказать, то ему тоже долго не захочется охотой забавляться. Из органов его, судя по всему, выгонят или, скорее всего, отправят на пенсию, а 258-я статья, по которой он обвиняется, предусматривает очень крупный штраф, или исправительные работы, или арест от четырех до шести месяцев.

– Честно сказать, ваш проказливый коллега меня интересует постольку-поскольку, – призналась Людмила, – гораздо больше меня волнует, чтобы Надымов не ушел от наказания. Сколько раз его уже задерживали за незаконную охоту, ну и что? Заплатит штраф и в ус себе не дует… Вспомните, как получилось с кормушками? Ведь вы так и не смогли доказать факт безлицензионной охоты. А та тысяча, что он заплатил за причиненный ущерб, это ведь курам на смех… Встретились мы после на крыльце «Кактуса», так он же надо мной и посмеялся: опять ты, дескать, Людочка, осталась на бобах, а я как ходил здесь гоголем, так и буду ходить, а тебе, мол, настоятельно советую остерегаться темных закоулков и проезжей части дороги.

– Пока Надымов тоже выпущен под подписку о невыезде, – вздохнул Барсуков, – но он – явный организатор всего этого мероприятия, поэтому не думаю, что он сумеет отвертеться на этот раз, но и здесь я вам ничего не гарантирую. Меру наказания ему определит суд.

– Плевать он, по-моему, хотел и на вашу подписку, и на ваш суд, – махнула рукой Антонина. – Сегодня мы попытались навестить подружку, бывшую подружку, – поправилась она поспешно, – брата Людмилы Алексеевны, которая сейчас дружит с Игорем Ярославичем и потому проживает в его доме. Сразу же после обеда, когда вернулись из больницы, поехали за город, где надымовская вилла находится. Но куда там! Нас только к воротам и подпустили. Охранник еще тот мордоворот, но вежливо так разъяснил, что Света на занятиях – по хореографии, поэтому суетиться не стоит, где проходят эти занятия он все равно не скажет. Но вскоре должен появиться сам Игорь Ярославович, – Антонина усмехнулась, – который, по вашим словам, Денис Максимович, должен сейчас на луну выть от невозможности выехать из Вознесенского. Вот он-то если посчитает нужным, то, возможно, и позволит нам поговорить с ней или с ее мамашей.

– Я так понимаю, что Игоря Ярославича вы не дождались, – констатировал Барсуков, – и основываетесь лишь на высказывании охранника о его предположительном приезде в город?

– Естественно, не дождались! – вздохнула Тонька и с горечью в голосе спросила: – Или вы думаете, что он позволил бы нам встретиться со Светланой? Ну почему вы не найдете на него управу? Он в открытую живет с семнадцатилетней девочкой, правда, с позволения мамаши, у которой крыша давно уже поехала, и никого это совершенно не волнует!

– В том-то и дело, что открыто, и вы верно заметили: с доброго согласия самой Светланы и ее мамаши, невменяемость которой еще доказать надо.

– Он же их обеих купил, неужели не понятно? – удивилась Людмила. – Наобещал три короба, накормил, одел, обул, а что еще девчонке надо, которая ничего в своей жизни слаще репы не ела? На красивую жизнь засмотрелась, а не видит, к какой пропасти он ее толкает. А у мамаши ее один свет в окне: бутылка. Ей даже закуски уже не требуется, высохла вся, почернела. Какая она защита Светке? Никакая. Пропила дочь, продала ее за бутылку и дорогие тряпки этому толстому мерзавцу – и горя ей мало!

– Надымова можно привлечь к ответственности только в том случае, если от Светланы или ее матери поступят заявления о каких-то насильственных или противоправных действиях, совершенных против них этим гражданином. Но на сегодня таковых заявлений, насколько мне известно, не поступало, поэтому мы не вправе затевать какое-либо расследование по данному вопросу.

– Выходит, пусть девчонка погибает? – всплеснула руками Антонина.

– Ну, насчет ее гибели, думаю, Антонина Сергеевна, вы сильно преувеличиваете! – улыбнулся Барсуков. – В отличие от вас охранник позволил мне поговорить со Светой. Выглядит она прекрасно, жизнью своей довольна, усиленно и целенаправленно готовится к конкурсу красоты… – Он замолчал на мгновение, отвернулся от своих неожиданных попутчиц и задумчиво произнес: – Возможно, это и делает женщину счастливой? Тряпки, украшения, косметика, отсутствие волнений о хлебе насущном? И в гимназии у нее все идет отлично. Я поговорил с классным руководителем. Учителя догадываются о роли Надымова, но помалкивают: главное, чтобы их отношения не сказывались на учебе, а остальное всем по барабану, как однажды очень метко заметила Людмила Алексеевна.

– Ну все, туши фонарь! У меня просто нет слов! – развела руками Антонина. – Куда ни кинь, всюду клин, Людочка! А может, Светка и вправду умнее всех оказалась? И нас с тобой в первую очередь? И для женщины главное не работа, а возможность выглядеть настоящей женщиной?

– И что тебя сдерживает, Тонечка? – не выдержал Сергей. – С твоими талантами ничего не стоит какого-нибудь приятеля Надымова подцепить! Станешь жить-поживать в свое удовольствие и передвигаться будешь на японских машинах, а не на милицейских, как теперь.

– Меня только то сдерживает, Сереженька, – ласково протянула Антонина, – что ты сейчас находишься при исполнении служебных обязанностей и под защитой своего начальства, а иначе узнал бы, как меня за дружков Надымова сватать. Мы с Людмилой Алексеевной привыкли сами решать свои проблемы, без чьих-либо подсказок и добрых советов, заруби себе на носу, дорогой!

Барсуков, словно потеряв интерес к разговору, на перепалку Антонины и Сергея внимания не обращал, а молча вглядывался в темноту, рассекаемую светом фар. Небо над подступившими к самой дороге горами было бархатно-черным и глубоким, густо усыпанным звездами, но на горизонте оно еще светилось розовато-сиреневым светом.

Внезапно из-за горы вынырнула полная круглощекая луна, зависла над поросшей редколесьем макушкой горы, осветив все вокруг мертвенно-бледным светом. Слева от дороги мелькнули тусклые огоньки деревни, навстречу прогудел тяжелый грузовик, и опять все исчезло, только высокие сугробы на обочине да безмолвные звезды на небосклоне обозначали границы того темного и неприветливого мира, сквозь который они спешили домой.

Денис откинулся головой на подголовник и закрыл глаза. Антонина, закончив пикироваться с Сергеем, о чем-то тихо переговаривалась с Людмилой. Девушки сдержанно смеялись, а потом стали говорить совсем уж шепотом, но имя Вадим, повторенное несколько раз обеими подругами, причем с разными интонациями, подсказало ему, что на заднем сиденье идет активное обсуждение какого-то события, наверняка связанного с Людмилиным женихом. Эта догадка неприятно поразила его. Неужели она все-таки собирается замуж, но когда? Вернее всего, на Новый год, подумал он с досадой, и это действительно самое подходящее время, и к тому же очень скоро. Он выпрямился, потер пальцами виски и выругал себя за чрезмерное внимание к чужим делам. Его не должно это волновать. Эта женщина ни в коей мере его не интересует…

На горизонте проявилась цепочка редких огней, потом скрылась за увалом, но это были огни Вознесенского, а это значило, что он вскоре избавится от двух возмутительниц своего спокойствия, которые, весело пересмеиваясь, продолжали шептаться на заднем сиденье.

– Денис Максимович, – вкрадчиво и тягуче, как ириска, прозвучал за его спиной голос Антонины. – А вы намерены участвовать в бале-маскараде?

– В каком еще бале-маскараде? – удивился Барсуков и даже сдвинул шапку на затылок. – В первый раз слышу, что я должен в нем участвовать. Это что ж, на Новый год затевается?

– Это вы правильно догадались, Денис Максимович, что на Новый год и что должны в нем участвовать! И уже сейчас нужно задуматься, какой костюм будете шить. Хотелось бы что-то такое, интересненькое! А то у бывших до вас начальников фантазии почему-то хватало только на Кота в сапогах или на Бармалея.

– Специфика профессии сказывается, – засмеялся Барсуков, – всю жизнь в сапогах, с соответствующим выражением на физиономии. Не Винни-Пуха же изображать.

– На Винни-Пуха у нас больше господин Надымов смахивает, а еще на Карлсона, который живет на крыше, – произнесла сердито Людмила, – только в камере этот Карлсон смотрелся бы гораздо лучше.

– Оставь ты наконец Надымова в покое! – рассердилась в свою очередь Антонина. – Не хватало еще перед сном о нем говорить! Не дай бог, если приснится! – И опять обратилась к Барсукову: – Я так и не поняла, вы собираетесь участвовать в маскараде?

– Антонина Сергеевна, – взмолился Барсуков, – о чем вы говорите? Какой костюм, какой маскарад? У меня перед Новым годом дел выше крыши, а вы хотите, чтобы я с иголкой по вечерам сидел! Да из меня портной, как из козы барабанщик!

– Не хотите – и не надо! – Тонька пожала плечами. – Только я одного не понимаю: разве нельзя на один вечер забыть о вашей треклятой работе? В новогоднюю ночь все пьют шампанское, веселятся, танцуют, и даже самые отъявленные жулики и самые трудолюбивые милиционеры…

– Ох, Антонина Сергеевна, Антонина Сергеевна! – вздохнул Барсуков. – Вашими бы устами да мед пить! Только жизнь такая вредная штука, что все получается не так, как нам хотелось бы! И как раз на Новый год происходит очень много квартирных и прочих краж. Преступники ловко вычисляют пустые квартиры по темным окнам.

– Хорошо, вы меня убедили. – Антонина с досадой махнула рукой. – Но хотя бы на часок заглянете старый год проводить, новый – встретить?..

– А это обязательно! И возможно, даже не на часок, а чуть больше. Единственно, не заставляйте меня влезать в какой-то маскарадный костюм!

– Ладно, по рукам! – улыбнулась Антонина и подмигнула Людмиле. – Сделаем на этот раз исключение, но при условии, что потом проводите Людмилу Алексеевну домой. А то дорога дальняя, вдруг заблудится…

– Антонина, – рассердилась Людмила, – что за глупые шутки? При чем тут Денис Максимович? Ты ведь прекрасно знаешь, что приезжает Вадим и на бал-маскарад я не пойду!

– Этот твой Вадим уже который год только языком тренькает, – недовольно прошипела Антонина и произнесла уже более громко: – Не выдумывай, приедет не приедет, это его личное дело, а твое дело готовиться к Новому году. А то смотри, прогуляться лунной ночью, да еще рядом с интересным мужчиной, много желающих найдется. Правда, Денис Максимович?

Людмила сверкнула на подругу глазами и подозрительно вежливо справилась:

– Ты имеешь в виду, что намечается еще целый взвод желающих, чтобы их проводил до дома лично товарищ подполковник? Так вот учти, Тонечка, я сама решаю, кого выбрать в провожатые. – И совсем уж насмешливо добавила: – Не хватало мне, чтобы меня милиция через все село сопровождала, пусть лучше своими непосредственные делами занимаются, больше пользы будет!

Барсуков резко повернулся к ним, смерил Людмилу откровенно яростным взглядом и столь же резко, не вымолвив ни слова, отвернулся. Антонина молча поднесла кулак к носу подруги. Но та оттолкнула ее руку и, откинувшись головой на спинку сиденья, закрыла глаза. Так было легче держать себя в руках, а ей очень хотелось выругать Тоньку последними словами. Хлебом не корми, дай все испортить! Как ей теперь смотреть в глаза Барсукову после столь откровенных Тонькиных высказываний?

Тонька в ответ на многозначительный взгляд Сергея в зеркальце над головой водителя лишь огорченно покачала головой и что-то прошептала одними губами. Кавалерийская атака на сей раз с треском провалилась, но она не теряла присутствия духа. Приучить двух упрямцев к мысли, что им не прожить друг без друга, становилось теперь делом чести. И хотя она впервые в жизни столкнулась со столь явным противодействием, отказываться от задуманного не собиралась…

…А укатанная колесами автомобилей дорога по-прежнему резво бежала им навстречу, пока огни Вознесенского не заполнили весь горизонт.

Глава 22

За горами тихо угасала вечерняя заря. Красное полотно на западе потускнело, сделалось сперва темно-малиновым, потом алым, а все высокое просторное небо над хребтом, над таежными увалами, дальше которых лежали такие же просторные, как небо, хакасские степи, – все бесконечное небо за каких-то полчаса превратилось из голубого в зеленое, потом в иссиня-черное, и на этом темном фоне, словно на негативе, проявились белые вершины, отливавшие серебром в свете восходящей над миром луны. Наступила ночь.

И все вдруг увиделось по-иному: загадочно и дико. От одного взгляда на недоступные, равнодушные вершины, над которыми опустилось черное небо, становилось холодно и жутковато.

Людмила зябко поежилась и вернулась в дом. Славка с приятелями ушли в лыжный поход и Новый год будут встречать в таежной избушке, а то и возле костра. До праздника оставалось два дня, но обычное для такой поры волнение в предчувствии чего-то неожиданного, долгожданного оставило ее сегодня утром, когда она попрощалась с делегацией американских экологов и с женихом, который, вопреки обещаниям, в очередной раз подтвердил опасения Антонины. Он не смог оставить без внимания Лайзу Коушелл и ее коллег, которые сегодня отправились с визитом в соседнюю республику, выразив сильнейшее желание, чтобы в этой поездке их сопровождал именно Вадим, Вадим Павлович Шатунов, таким уж он показался им милым, обходительным и знающим свое дело молодым русским ученым.

Американцы пробыли в Вознесенском три дня, и Людмиле лишь дважды удалось поговорить с Вадимом один на один. Ночевать в ее доме он наотрез отказался, объясняя тем, что вечерами американцы особенно нуждаются в нем. Переводчица, прибывшая с делегацией, не справляется с потоком документов по заповеднику, которые американцы изучают, чтобы определиться с решением, достоин ли проект того, чтобы принять его к рассмотрению. И если бы не его, Вадима, помощь, бедная Лайза не спала бы все ночи напролет.

Толстая, краснощекая Лайза совсем не походила на девицу, чрезмерно утомленную ночными бдениями над бумагами. Она громко хохотала по каждому поводу и столь же громко ругалась, когда кто-то из членов делегации опаздывал к завтраку или ужину. В остальное время она была очень даже дружелюбной и приветливой особой и могла бы понравиться Людмиле, если бы не одно обстоятельство: она ни на секунду не отпускала Вадима от себя. И он, похоже, этим нисколько не тяготился и был весьма рад столь явному вниманию со стороны Almighty Lizy[3], как без всякого стеснения именовала она саму себя.

И с этим определением способностей и возможностей Лайзы Людмила вынуждена была согласиться. С папиными миллионами за плечами легко чувствовать себя вершительницей и разрушительницей чужих судеб. И в какой-то момент ей даже стало жалко Вадима. Людмила отметила его чрезмерную суетливость и слегка виноватую улыбку на губах: жених одновременно побаивался Лайзу и стыдился своей робости и неожиданного, пускай по мелочам, угодничества перед богатой американкой.

Вечером накануне отъезда Вадим зашел к Людмиле в кабинет, присел рядом на стул и сообщил, что и на этот раз им не удастся провести Новый год вместе.

– Пойми меня, дорогая. – Он взял ее руку, на мгновение прижал к губам, ласково улыбнулся. – В наших условиях очень трудно получить признательность от зарубежных коллег. Знакомство с Лайзой может принести определенную выгоду, и не только мне одному.

– Я это заметила, Вадик, – улыбнулась Людмила. – Кажется, Лайза имеет в виду и собственную выгоду. Ты так мило за ней ухаживаешь, что она даже по нашему морозу без шапки бегает. В таком случае говорят: любовь греет! Чья только, не твоя ли?

– Не язви, дорогая! – Вадим удивленно приподнял бровь и даже снял очки. – Неужели ты меня ревнуешь? Я знаком с Лайзой чуть больше недели, и наши отношения строятся лишь на деловой основе.

– Слава богу, Вадик, – совсем уж ласково посмотрела на него Людмила. – Я совершенно не сомневаюсь в том, что ваши отношения строятся именно на этой основе и Лайза смотрит на тебя влюбленными глазами исключительно из деловых соображений.

– Ты решила поссориться со мной? – Вадим поджал губы и вновь надел очки. – Я ведь не анализирую и не подвожу базу под твои отношения с соседями, которых ты, по слухам, взяла под свое покровительство.

– Я не скрываю этого, дорогой, и учти: выгоды для себя никакой не ищу.

– Я этому не удивляюсь, но мне неприятно узнавать от посторонних людей, что ты водишь знакомство с ментами. Что может быть общего у тебя, научного работника, с тупым и ограниченным милиционером?

– Вадим, – Людмила встала со стула и сверху вниз посмотрела на жениха, – прошу тебя, выбирай выражения. Не дай бог кто-то позарится на твою дубленку, кого ты позовешь на помощь в первую очередь? Уверена, не Лайзу Коушелл, а тупого мента…

– Деньги за дубленку я тебе верну, и в самое ближайшее время. – Вадим тоже поднялся на ноги. – Могла бы и не намекать об этом, да еще таким образом. – Он окинул ее взглядом и презрительно усмехнулся. – А у тебя хорошо получается милицию защищать. Не зря в ментовских подружках числишься! – Он перехватил занесенную для пощечины руку невесты и отбросил ее в сторону. – На местных поклонниках тренируйся! А я в подобные игры не играю! – Вадим нахлобучил на голову шапку, застегнул дубленку и, не попрощавшись, вышел.

А утром, перед посадкой делегации в автобус, процедил сквозь зубы:

– Я тебе позвоню из Красноярска, – и пожал, может быть слишком официально, руку.

Антонина, наблюдавшая за ними с крыльца конторы заповедника, дождалась, когда автобус с гостями тронется с места, и подошла к подруге.

– Давай ко мне! Все равно работник из тебя сегодня аховый!

Дома у Тоньки было тепло и уютно, вкусно пахло свежей стряпней. Подруга пояснила:

– Всю ночь сегодня стряпала. Барсуков обещался к вечеру Стаса домой привезти. – И уточнила: – Ко мне домой. Я этого чубатого хохла от себя теперь ни на шаг не отпущу!

– Счастливая ты, Тонька! – вздохнула Людмила. – А у меня опять все наперекосяк. Думала, на Новый год все решится. Нет, не получается. Не захотел Вадим остаться. Работы, видишь ли, у него много.

– А ты что, на другое надеялась? – Антонина хотя и смотрела сочувственно, но, похоже, была рада подобному повороту событий и не скрывала этого. – Конечно, я Вадима плохо знаю, но, по некоторым приметам, он из тех молодчиков, что всегда готовы на чужом горбу в рай въехать. Но на этот раз он вот-вот с твоего горба на американский перепрыгнет. Он же намекнул, что там перспективы более радужные. Кстати, эта Лайза замужем?

– Была. Дважды. Сейчас в разводе. – Людмила с недоумением посмотрела на подругу. – Но она же почти на десять лет его старше.

– Ты думаешь это преграда в наше время? Ты только представь, что твоего Вадика ожидает, если он поддастся ее чарам или, вернее, клюнет на ее деньги. Она же его как экзотический сувенир, как матрешку из России привезет. Смотрите, мол, русского медведя себе отхватила ни за понюшку табака.

– Ну на медведя Вадим вряд ли смахивает, – улыбнулась Людмила, не чувствуя, что слезы бегут по щекам.

– И что ты, дура такая, по нему убиваешься? – Тонька притянула подругу к себе и вытерла ей щеки носовым платком. – Если он и похож на медведя, то лишь на того, который недавно из берлоги вылез. Худой, плешивый, голодный…

– Зря ты так, Тоня! Какой он плешивый и голодный? Вид у него сытый и ухоженный, только что худой… Себя он любит, лелеет, и если, как ты предполагаешь, Лайза вздумает пригласить его в Америку поработать, это будет для него величайшей удачей. Ты бы отказалась?

– Обо мне и речи не идет, но разве справедливо почти десять лет морочить девке голову, а потом слинять за бугор в одиночку? Он ведь даже и словом не обмолвился, что вы поедете туда вместе.

– Честно сказать, о своей поездке в Америку он даже не намекал, это все твои домыслы.

– Да какие к черту домыслы? – всплеснула руками Тонька. – Конечно, будь она простой русской бабой, эта Лайза, твой Вадик за версту бы ее обходил. Но она, к сожалению, очень богатая американская дама и имеет на него виды, это и козе понятно. И непременно его к рукам приберет, тут уж не сомневайся. И он на это пойдет добровольно и с большой охотой. – Она заглянула в глаза Людмиле. – Я тебе точно говорю, он за границу собрался. И Лайза тот самый парашют, с помощью которого он приземлится, и в самом скором времени, попомни мое слово, в каком-нибудь теплом и уютном штате.

– Тоня, милая, но что же мне делать? – взмолилась Людмила и вновь заплакала. – Я же действительно почти десять лет на него убила… И вот результат, он променял меня на эту толстую и лохматую бабу. Неужели…

– Людка, сдурела, нашла о ком реветь! – перебила ее Антонина. – Да твой Вадик из породы еще тех вампиров. Присосется и живет за чужой счет припеваючи. Посчитай, сколько денег он из тебя вытянул за это время? Ты же ни разу в отпуске как следует не отдохнула, все на подработках каких-то. Тянешь изо всех сил, жилы рвешь, а из-за кого, спрашивается? Ты его чуть ли не грудью вскормила, взлелеяла, выучила, наконец, а он тебе вот-вот ручкой помашет… Сколько раз я тебе говорила: бросай его, пока не поздно, ничего хорошего из этого не получится!

– Подожди, но он ведь и слова еще не сказал, что мы должны расстаться! – спохватилась Людмила.

– Не сказал, потому что до конца еще в Лайзе не уверен. Думаешь, она не знает о ваших отношениях? Как же! У тебя же все на морде написано. Они в Туве долго пробудут?

– С неделю…

– Ну вот, через неделю он тебе как пить дать все по телефону доложит. Хочешь, я тебе заранее скажу, что он в свое оправдание блеять будет?

Людмила молча кивнула головой.

– Людочка, дорогая, – Антонина сложила руки на груди и слащаво улыбнулась, – ты должна меня понять и простить. Внезапно я встретил женщину, которая стала смыслом моей жизни, моей единственной и неповторимой любовью. Я боюсь ее потерять и поэтому вынужден, слышишь, вынужден поехать за ней на край света…

– Ну и черт с ним, – прошептала Людмила и отвернулась от подруги, – пускай на ком хочет, на том и женится. Мне и одной хорошо.

– Ну зачем же одной, – удивилась Антонина, – когда рядом такие кадры пропадают!

– Ничего они не пропадают, – огрызнулась Людмила, – не дадут им завянуть в одиночестве.

Тонька окинула ее задумчивым взглядом.

– Много я дураков на свете видела, но таких, как вы с Барсуковым, еще не встречала. Сохнете друг по другу, а все равно фасон держите. Не дай бог свою слабость показать. Только не слабостью это называется, а любовью. Пройдешь мимо, потом всю жизнь каяться будешь. Настоящая любовь человеку один раз дается, а остальное все так… увлечения…

– А ты уверена, что это действительно любовь, а не увлечение? Может, именно Вадим – моя единственная любовь, а я так бездарно ею распоряжаюсь?

– Господи, – взмолилась Антонина, – это ж какое терпение нужно, чтобы тебя в чем-то переубедить. И ведь прекрасно знаешь, что я права, но споришь, доказываешь… Тебе самой еще не надоело сопротивляться?

– Хорошо, не буду сопротивляться, – согласилась с подругой Людмила, – но только не советуй падать Барсукову в ноги и умолять: люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья! Я на это под угрозой расстрела не пойду!

– Ну и ладушки, не ходи! – не расстроилась Антонина. – Он сам к тебе придет как миленький. А лучше всего, если ты у меня до вечера останешься. Он же обязательно зайдет вместе с Дроботом. Я его ужином пообещала накормить, если он Стаса сюда доставит. Вот и поможешь мне этот ужин приготовить.

– С ужином ты и одна управишься. – Людмила поднялась с дивана. – А я лучше домой пойду. Славка уехал, вот я и хочу в тишине посидеть, поработать спокойно…

– Давай проваливай! – рассердилась Тонька и бросила ей в руки шубу. – Я думала, хоть раз Барсуков тебя в нормальном обличье увидит, в платье, в шубе… А ты опять сбегаешь! Ну иди, иди, – махнула она рукой, заметив, что Людмила замешкалась на пороге, – мотай сопли на кулак, только потом не обижайся, что Надька Портновская ловчее тебя окажется…

Людмила посмотрела на заваленный бумагами стол и вздохнула. Сегодня ей удалось хорошо поработать, хотя мысли то и дело возвращались к утреннему разговору с Вадимом, а потом с Антониной… И, как ни странно, кроме обиды, она никаких других чувств не испытывала. И обида эта была не на Вадима, а, скорее всего, на саму себя, так бесталанно потратившую почти десять лет жизни на человека, который всегда был занят только своей персоной. И она знала об этом, но не хотела верить, убеждая себя, что он гораздо лучше, чем о нем думают. Или у нее просто в голове не укладывалось, что можно так бесцеремонно использовать любящего тебя человека для достижения своих, и только своих целей?

Она выключила свет и села прямо на пол у раскрытой печной дверцы. Обхватила колени руками, прижалась к ним щекой. Яркие всполохи огня играли на полу и на стенах, отодвигая темноту в глубь кухни. Раскаленные докрасна угли потрескивали и подмигивали синими язычками пламени. От печки тянуло жаром, и Людмила немного отодвинулась от огня. Темнота, обступившая ее со всех сторон, была чужой, неприветливой, и она еще сильнее почувствовала свое одиночество. Подбросив в печь пару березовых поленьев, она принялась наблюдать, как жадное пламя набросилось на них, и белая береста тут же почернела, закурчавилась от жара, задымила слегка и тут же вспыхнула с коротким выбросом искр и с треском, словно вскрикнула от боли.

Людмила судорожно перевела дыхание. Вот так же они сидели когда-то с Вадимом у затухающего костра, так же потрескивали, распадаясь, угли, а он говорил, что любит ее и не представляет дальнейшей жизни без нее. Она нахмурилась, припоминая: когда это было? Да, после второго курса, на летней ботанической практике… Тогда она не знала, что ответить, ведь Вадим был лучшим студентом факультета, гордостью института и вдруг обратил на нее внимание, на ничем не примечательную сокурсницу, которая никогда до этого ни с кем не дружила и даже побаивалась слишком пристальных взглядов мужчин. Но Вадим совсем не походил на других парней, шумных и слегка нагловатых студентов биофака. Большую часть своего времени они занимались спортом, устанавливали рекорды, зарабатывали грамоты и медали и потому лишь поплевывали на учебу с высоты чемпионских пьедесталов, зная наверняка, что никогда в дальнейшем жизнь свою с биологией не свяжут. Слава богу, икроножную мышцу от голеностопа научились отличать, и то ладно…

Да, Вадим не походил на них своей интеллигентностью, тихим голосом, вежливостью. Она никогда не слышала от него ни одного грубого слова, хотя и на ласковые он тоже был не слишком щедр. Но зато он умел вовремя сказать спасибо и так мило улыбнуться, заглянуть в глаза, отчего ее сердце тут же таяло, и она была готова выполнить все, что он ни попросит. Но только вот любила ли она его на самом деле? Разве кружилась ее голова так же, как при встрече с Барсуковым, и билось ли в запредельном режиме сердце? Нет, ни разу до встречи с Денисом ни о ком, даже о Вадиме, она не думала почти постоянно, не вставала и не засыпала с мыслями о нем, не вздрагивала от звука его голоса и не дрожала, как в лихорадке, стоило ему посмотреть на нее. И почему от одного взгляда на его руки или губы у нее пересыхает в горле и она почти теряет сознание, когда он прикасается к ней?.. И ей уже мало одних прикосновений и поцелуев…

Людмила посмотрела на часы. Вероятно, Барсуков сейчас в компании Стаса и Антонины отмечает благополучное возвращение в строй своего боевого заместителя. Как бы ей хотелось оказаться сейчас в гостях у Тоньки, а не сидеть, пригорюнившись, в темноте у печной дверки и не ждать, когда послышится под окнами звук автомобильного мотора.

Она с досадой чертыхнулась про себя. Больше ей дела нет, как опять забивать голову мыслями об этом несносном милиционере, который и влюбиться-то как следует не умеет. С этой проклятой работой он о сыне лишь перед сном вспоминает, а что тогда говорить о ней, с которой он едва знаком, а сейчас окончательно прекратил все попытки познакомиться ближе. И она до сих пор не смогла понять, по какой такой причине он постоянно торопил события, – то ли в силу профессиональной наглости, то ли из-за чрезмерной занятости, боясь понапрасну растратить даже минуту свободного времени.

Печные угли подернулись пеплом, посерели. Язычки синего пламени присмирели, лишь иногда короткими всполохами напоминая, что рано еще задвигать печную вьюшку. Людмила встала, потянулась, включила свет и подошла к телефону. Тонькин номер долго не отвечал. Наконец трубку подняли. Ответил Стас, обрадовался ей и тут же отругал за то, что опять поспешила улизнуть домой, словно у нее там семеро по лавкам сидят.

– Стас, я очень рада, что ты уже дома. Как твоя рука?

– Не заговаривай мне зубы, – приказал Стас, – ты прекрасно знаешь, что моя рука в полном порядке, как и все остальное. Признавайся, зачем позвонила?

– Позови Тоню!

– Не позову! Ей сейчас не до разговоров. И мне, к слову, тоже. Ты забыла, сколько дней мы с ней не виделись?

– Ну, прости, если не вовремя!

– Тебе что, так срочно нужно с ней поговорить?

Людмила вздохнула:

– Да нет! Позвонила по привычке. Мы с ней перед сном обычно свои дела обсуждаем…

– Теперь я эту практику прекращу! А то иногда по часу набираешь номер, а линия все занята и занята. Выходит, это вы о делах трепитесь? А я, грешным делом, думал, что о мальчиках…

Людмила сердито фыркнула и бросила трубку. И зачем она только позвонила Антонине? Неужели не понятно, что после почти двухнедельного отсутствия Стаса ей будет чем заняться вечером помимо болтовни с подругой по телефону? Людмиле захотелось заплакать. Но зазвонил телефон, и теперь уже Тонька быстро зашептала в трубку:

– Дура, почему не осталась?! Ты бы видела, как расстроился Барсуков, даже Стас заметил. А я еще жару добавила, про Вадима и эту американку рассказала.

– Кто тебя просил? – рассердилась Людмила.

Но Тонька, не слушая, зачастила в трубку:

– У него сразу глаза повеселели, но и только. Тут же разговор на другое перевел. А поначалу, когда я сказала, что ты не захотела остаться, у него глаза точно больными стали. Загрустил начальник и тоже засобирался домой. Вот и пришлось его порадовать, сказать, что ты со своим женишком почти что распрощалась.

– Ну кто тебя просил, – повторила растерянно Людмила, – и с чего ты взяла, что мы с Вадимом распрощались?

– Плевать я хотела на твоего Вадима, – сообщила в трубку Антонина. – Я Барсукову стимул дала для продолжения знакомства. Хоть бы спасибо сказала, неблагодарная! Он-то уж точно не скажет, не того воспитания, так постарайся за двоих, поблагодари свою заботливую подругу.

– Тебя не благодарить надо, а отлупить, как сидорову козу! – вздохнула Людмила. – Вечно ты наперед батьки в пекло лезешь!

– Ладно, ладно, не сердись! Барсуков стопку всего и выпил и домой как на крыльях полетел, так что готовься, авось и к тебе залетит… – Она не успела договорить, Стас, видно, перехватил у нее трубку, и после короткой борьбы, слегка задыхаясь, Тонька прокричала в микрофон: – Чертов мент, не дает поговорить как следует, но ты учти, что я сказала, свет пока не выключай… – И трубка зачастила короткими гудками.

Людмила несколько секунд продолжала держать ее в руках, потом бросила на аппарат и подошла к старинному, еще бабушкиному комоду. Выдвинула один ящик, другой… Наконец нашла то, что искала. Кусок плотного синего шелка, из которого она уже года два как собиралась сшить себе платье. Потом встала на стул и достала со шкафа стопку пыльных журналов. И опомнилась лишь через два часа, когда полностью раскроила и даже частично сметала платье. Платье, в котором она пойдет на Новый год. И, возможно, это позволит ей быстрее понять, что же ей надо на самом деле.

Она отложила платье в сторону, потерла виски пальцами и зевнула. Через четверть часа она потушила свет, нырнула под одеяло и, уже засыпая, подумала: «Нет, ошиблась на этот раз дорогая подруга, не привлек Барсукова свет в моем окошке». Так она и заснула, не подозревая, что объект ее беспокойства едва отогрелся у печки после часового хождения под окнами. Ее окнами…

Глава 23

Барсуков стоял под стеной из черно-желтого и коричневого камня, падающей отвесно вниз на полтораста-двести метров до скального карниза, по которому узкой лентой пролегла дорога. Слева от дороги, поросшее кустами ольхи, тополя и калины, тянулось ложе реки, которая несла свои воды со скоростью никак не меньше скорости автомобиля. И зимой не замерзает река, и лишь ледяные забереги несколько сужают ее русло, отчего водный поток кажется еще злее и яростнее. Вода в этом потоке даже летом не голубая, не зеленая, а белая. Ее сперва заперли в узкой горловине ущелья, а потом свили в тысячи жгутов, и эти жгуты захватили в себя вспененный воздух и побелели от бешеной скачки с порога на порог. Река грохотала так, что заглушала рев мощных грузовиков и лесовозов, с надрывом взбиравшихся на перевал.

Денис подошел к краю обрыва и посмотрел на кипящую далеко внизу воду. Какая рыба выдержит гонку возмущенного потока? Даже отчаянный хариус вряд ли сумеет преодолеть без потерь этот непрерывный, почти трехкилометровый водопад…

Поеживаясь от холодного ветра и пронизывающей насквозь сырости, он вновь вернулся в машину. Сергей попытался начать разговор, но начальник не ответил, и водитель замолчал. За два часа пути подполковник вымолвил едва ли с десяток слов, и Сергей изнывал от невозможности скрасить долгую дорогу интересным разговором. Он уже заметил, что Барсуков на этот раз не по обыкновению молчалив и задумчив, и объяснил это тем, что суровому начальству тоже совсем не хочется заниматься служебными делами за несколько часов до наступления нового года.

Стены ущелья тем временем сделались ниже, разошлись в ширину. Еще несколько минут езды, и они оказались на краю широкой замкнутой долины по другую сторону высокого горного хребта.

Прямо перед ними раскинулось небольшое село, вернее, деревня с кривыми улочками, тихими дымками, гомоном ребятишек, столпившихся неподалеку от Дома культуры.

Барсуков вышел из машины, огляделся. Хребет со стороны села плавно, как кабанья спина, поднимался вверх и зарос щетиной мелкого леса. В самой середине его чернела рваная рана ущелья, словно след от удара гигантского меча. Диво дивное, картина прямо, на удивление четко прорисованная!

Сергей остановил машину напротив здания сельской администрации, и Денис зашел поговорил о том о сем с нынешним сельским головой Трифоновым, бывшим школьным учителем и потому особенно внимательно слушающим приезжих начальников, а потом сказал:

– Нужен мне некто по фамилии Потрошилов Александр Викентьевич. Как его найти?

Трифонов засмеялся:

– Ищите ветра в поле, Денис Максимович! Самый непоседливый мужичонка. Если отыщете его сейчас, считайте – повезло! Вечно в разгоне, все у него какие-то дела. Живет он… – Трифонов подошел к окну. – Видите алюминиевую крышу? Он у нас первым такую сварганил, а все плачет, что денег нет. Еще увидите, какой у него дом.

– Работает где-нибудь?

– Сколько помню – нигде. Правда, иной год уходил с колхозным скотом за перевал на выпаса. Зимой на турбазе около лыжников околачивается. В общем, случайные и маленькие заработки. Но говорит, что скоро пенсию получит. С чего только ее начислять будут, думаю, даже господу богу неизвестно. – Он с интересом посмотрел на Барсукова. – Неужели натворил что-то?

– Нет, познакомиться приехал. Посмотрю, что к чему, – туманно ответил подполковник и, приказав Сергею дожидаться его у деревенского магазина, пешком отправился разыскивать гражданина Потрошилова А.В.

Дома Потрошилова не было, а большой навесной замок на дверях указывал на то, что хозяин удалился из дома надолго.

Денис пошел дальше по улице, пустынной в этот предвечерний час. Похоже, народу в селе осталось совсем немного. Все, кто мог, подались в район или того дальше – в город. Он прошел до конца улицы, но так никого не встретил. Огорченный неудачей он свернул к реке. Пробрался сквозь редкие лозняки и тут же увидел мужика, который сидел на поваленном стволе дерева лицом к воде и старательно плевал в поток. Стоящая рядом с ним наполовину опорожненная бутылка водки, лежащий на газетке шматок розоватого сала с более темными прожилками и надкусанная горбушка черного хлеба подсказали Денису, что незнакомец активно наслаждается собственным досугом.

На вид ему было под шестьдесят. Всерьез облысевший череп поблескивал из-под сдвинутой на самый затылок шапки, а волосы, которые не усидели на голове, без особых потерь перекочевали на лицо и превратились в небольшую, но густую бородку, тщательно причесанную и подрезанную квадратиком, не без претензий на моду. Цветом она была пепельная с проседью, как и пышные усы, теряющиеся концами в бороде. Заметное лицо, ничего не скажешь. Не сразу забудется.

Денис поздоровался и присел на другой конец бревна. Бородач равнодушно кивнул, даже не посмотрев на незнакомца. Потом медленно, словно воды отхлебнул, сделал пару глотков из бутылки, не глядя отломил от горбушки кусочек хлеба и с той же скоростью отправил его в рот, тщательно разжевал, проглотил и только после этого спросил, по-прежнему не глядя в сторону Барсукова:

– Выпьешь?

– Нет, спасибо, я за рулем, – отказался Денис.

Помолчали.

– Охотник? – внезапно спросил бородач.

Денис молча кивнул.

– Далеко ли собрался?

– Да туда. – Барсуков наугад ткнул пальцем в гору, возвышавшуюся к югу от села.

– Да-а, – протянул мечтательно бородач. – Места там для охоты отличные. Всех к себе тянут. Охотнички, я тебе скажу, так и прут косяками. В бытность мою парнем какая там пихта стояла! Закачаешься! А сегодня подросток один да сорняк ольховый на полянах растет. Все подчистую срубили. Да и я тоже грешным делом рубил.

– А зверя много там? – спросил Денис.

– Раньше больше было. Прямо кишмя кишел. Без ружья чтобы войти – ни боже мой! Того гляди ведьмедь на дерево загонит.

– А нынче как?

– Что нынче? Если мясца хошь, в заповедник надо шмыгать. А там, понимаешь, мил-человек, статья грозит. Охрана кругом так и шныряет.

– Медведя или марала можно ведь и не в заповеднике добыть, – намекнул Барсуков.

– Можно, чего ж нельзя! – покосился на него бородач. Он далеко и ловко сплюнул через зубы, ничуть не испачкав усов и бороды. – Я тех ведьмедей и маралов… – Он помолчал секунду, видно дожидаясь вопроса, но Денис деликатно молчал, и бородач уже с явным хвастовством добавил: – Тута, в деревне, мое прозвище знаешь какое? Сто Пятнадцать Ведьмедей, во какое! А это что означает? – И довольно улыбнулся, заметив изумление на лице неожиданного собеседника. – То-то и оно, господин хороший!

– Это вы столько убили медведей? – Денис и на самом деле удивился.

– Было, сынок, было. Зарубки на винтаре делал. Потом посчитал сам не поверил. Ведь я сызмальства в лесу – и завсегда с винтарем. Еще когда заповедник только учредили, гулял по его тропкам всласть. Его сперва только обозначили, на карте границы карандашиком обвели, а так ничего не изменилось. Охраны поначалу не было.

– Так вы без лицензии стреляли?

Сто Пятнадцать Ведьмедей засмеялся, почесал под шапкой лысину.

– Да кто там этими лицензиями занимался? Их уже потом для строгости и порядка сочинили. Ну, скажу тебе, трудно отвыкать от охоты, ох трудно. Шалил и потом, когда лицензии ввели и когда охрану поставили… А вот уже после перестройки попался раза два. Самогоном, тогда сухой закон были, едва-едва откупился, и пришлось завязать. Перестал я ходить в одиночку. Потом один малый познакомил с такими людьми, что ничего не боятся. Вот и стал шастать вместе с ними вроде законного егеря при высоких охотниках. – Бородач перевел дыхание и сделал глоток из бутылки. Закусывать не стал. – Приедут из городу или району господа хорошие, стрелить им ведьмедя желательно или пару-тройку маралов завалить требуется, а одним в горы идти боязно. И ко мне, значит, подъезжают. Давай, Сашка, поедем, загонишь на нас ведьмедя или на маралов наведешь. И заплатят хорошо, да еще несколько бутылок выставят. С такими-то грех не пойти. Едем, загоняю, они – пах-пах! – и мимо, а я опять же выручаю своим винтарем. Так вот и бивал, и ведьмедей, и маралов, и сокжоев, а уж сколько косуль да коз добыл, так и вообще море немереное, поле некошеное… Слух обо мне далеко прошел. За Сашкой-охотником и с Красноярска присылали, и из Новосибирска даже, а несколько раз гостей из Москвы обихаживал. Довольные уехали! – Он шмыгнул носом. – Без меня господа эти в тайге сразу бы, на первой же версте потерялись! А я что? Я тропы знаю, все берлоги у меня на учете, приведу их на место, по номерам расставлю, стреляй не хочу. Ведьмедь с лежки или с берлоги тольки на дыбки поднимется, стреляй – и вся недолга, они и зачинают палить, а я его тоже на мушке держу. Им приятно, когда безопасность рядом, а мне от их радости тоже перепадает.

– Вон вы какой знаменитый! – Денис подчеркнуто уважительно посмотрел на бородача.

– Ну уж и знаменитый… – Сто Пятнадцать Ведьмедей впервые открыто глянул на собеседника, остался доволен, но уточнил: – Так вы это… насчет того, чтобы… пальнуть?

– Пока только приглядываюсь. Да и лицензии еще нет.

– А то можно и сходить. Я тут знаю одного шатуна, он у нас овец задрал в прошлом годе. Стрелил я по ём два раза, да маху дал, видно, рука дрожать зачала от неврозу. Такой шатун огромный, у кого хошь рука задрожит, если от страху не отвалится.

Барсуков поднялся с бревна и спросил:

– Сейчас, наверное, мало охотников приезжает, я имею в виду тех, кто ничего не боится? Строго для них стало. Или нет?

– Как сказать! – Кряхтя, бородач поднялся следом. – Для кого как! Реже, конечно, но приезжают. Моложе стали охотнички-то, и винтари у них не нашенские, и машины… А стрелки аховые, как и те… ранешние. – Он махнул рукой. – Да мне что с того? Платят, и ладно. А насчет строгости ты прав. Строгости больше стало. Слышал я, тут недавно нескольких в заповеднике поймали на незаконке. Говорят, даже срок кое-кому грозит?

Барсуков пожал плечами, отвечать не стал, лишь уточнил:

– Так у вас сто пятнадцать медведей на счету? Завязать не хотите?

– Да-а, ведь как оно сказать… А може, и еще добавлю. Было б здоровье, глядишь – и подъедут какие важные. А им без дядьки Сашки никак нельзя. Призовут на службу, как тут отказаться?

Сто Пятнадцать Ведьмедей достал кисет, протянул Барсукову. Денис отказался. Тогда дядька Сашка закурил сам. Дым крепчайшей махорки даже видавшего и курившего всякое Барсукова заставил отвернуться и закашляться.

– Ну и махра у вас! – сказал он весело.

– Сам готовлю, томлю, понимаешь, в погребе. Не тольки ты вот закашлялся, эту махру даже ведьмеди как огня боятся. Они от нее за семь верст убегают.

– А вы их потом что, на вертолете догоняете?

– Не-е-ет! – засмеялся бородач. – Я перед охотой несколько дней не пью и не курю, дух выветриваю, чтобы зверь не учуял.

Он опять засмеялся и так, посмеиваясь, снял шапку, почесал лысину и, не попрощавшись, зашагал в деревню. Барсуков остался на берегу.

Из-за кустов ивняка он увидел: Сто Пятнадцать Ведьмедей остановился у крыльца дома, крытого блестящим алюминиевым шифером, и долго возился с замком, пока открыл его.

И у Дениса отпали последние сомнения: это и был Александр Викентьевич Потрошилов, у которого Иван Цымбарь приобрел за пять литров спирта «маузер» пропавшего без вести Асхата Эгерлы.

Он достал сигарету, раскурил ее и, заложив руки в карманы дубленки, медленно и слегка вразвалочку направился к дому Потрошилова.

* * *

– Я люблю его, люблю его, люблю… – повторяла про себя Людмила раз за разом, а потом как заклинание: – Но его нет, нет, нет… – Спохватившись, она привычно ругала себя за то, что разбрасывается словами, на самом деле она совсем его не любит, просто вступило что-то в голову, наваждение какое-то, от которого она тут же избавится, как только он появится на пороге… и опять мучительно морщилась: ну когда же он все-таки появится? Обещал ведь прийти…

Почти весь вечер она просидела в одиночестве за столиком, изредка, чтобы не заметили, бросая взгляд на дверь, но Барсуков, вопреки обещанию, на празднике так и не появился. Вокруг вовсю веселились, пили шампанское, танцевали, пели хором и в одиночку. Иногда к столу подбегали то Тонька, то Стас, старались вытащить Людмилу из-за стола, несколько раз они пытались сделать это вдвоем, призывали на помощь друзей и приятелей, подсылали перспективных кавалеров с приглашением на танец. Но она словно заледенела и все поглядывала и поглядывала на дверь: а вдруг Денис вернется вовремя из поездки, придет на праздник.

Но вот и полночь уже миновала под выстрелы шампанского, женские визги и громкий смех мужчин. Никогда еще Людмила так люто ненавидела этот праздник, когда-то самый любимый и желанный, но сейчас он окончательно разбил ее надежды, и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос на виду у веселящейся толпы.

Еще больше она ненавидела себя за то, что позволила себе поверить, что сможет вновь полюбить, придумала себе игрушку, чтобы только не заниматься делом, впустую тратит время на никчемные переживания. Она судорожно вздохнула, чтобы избавиться от застрявших в горле рыданий, и сжала руки в кулаки. Зачем она сшила это чертово платье? Для кого, спрашивается, старалась? Не спала ночами, все пальцы исколола, и все напрасно, хотя платье получилось на редкость удачным и очень шло к ее глазам. Даже без льстивых Тонькиных уверений и восторженного огонька в глазах Стаса она знала, что выглядит как никогда великолепно. В этом уверил ее и проблеск зависти, мелькнувший в глазах Надьки Портновской и десятка ее подружек, занявших несколько столов напротив. Судя по Надькиным быстрым взглядам в сторону двери, она, в отличие от Людмилы, и не думала прятаться, подполковника ждала с не меньшим нетерпением. И огорчение испытывала тоже неподдельное.

Людмила посмотрела на часы. Второй час ночи. И где его черти носят? Или он напрямик, не заезжая в Вознесенское, отправился в город, вслед за отцом и сыном, которые уехали погостить на праздники к старинным друзьям Максима Андреевича? Но что ему делать среди стариков?

Людмила закусила губу. Но кто его знает, может, там и не одни старики? И он сейчас веселится вовсю, напрочь забыв о своих обещаниях, да и что ему эти обещания? Он же не обязан проводить праздник с людьми, которые ему скучны и неинтересны…

Она огляделась по сторонам. Антонина и Стас танцевали в дальнем темном углу зала и не обращали на нее никакого внимания. И она решилась. Быстро проскользнула между танцующими, миновала полутемный коридор с целующимися в закутках парочками и прошла в гардероб. Гардеробщица тетя Ульяна осуждающе поджала губы, когда Людмила объяснила ей свое желание уйти с новогоднего бала внезапной головной болью. Поворчала для порядка, но шубу и сапоги взамен номерка подала, хотя и не преминула заметить:

– Такая ты красавица сегодня, Людмила Алексеевна, а домой без провожатого уходишь. Али все мужики враз ослепли, ежели такую бабу не заметили?

Тетке Ульяне, скучавшей в одиночку и в стороне от всеобщего веселья, страсть как хотелось поболтать, но Людмила разговора не поддержала, тихо и быстро оделась, попрощалась и направилась к выходу, провожаемая взглядом любопытной гардеробщицы.

Новогодняя ночь встретила ее резкими порывами ветра и почти кромешной темнотой, едва раздвигаемой светом единственного фонаря на фронтоне Дворца культуры. Она медленно сошла по ступеням вниз и тут же, испуганно вскрикнув, отпрянула в сторону. Из темноты вынырнула высокая мужская фигура, и знакомый, слегка простуженный голос произнес:

– Слава богу, вы еще не ушли, а то я боялся не выполнить приказ Антонины Сергеевны проводить вас до дому.

– Так уж и боялись. – Она попробовала изобразить усмешку, но голос прозвучал слишком жалобно, а теплая, несмотря на мороз, мужская рука накрыла ее ладонь, и она потянулась к нему, совершенно забыв о том, что несколько минут назад готова была разорвать этого человека на части.

Глава 24

– Осторожнее! – Барсуков придержал ее за локоть. – Куда вы торопитесь? – И предложил: – Давайте не спеша прогуляемся. – Он искоса посмотрел на Людмилу. – Но, если хотите, я могу вызвать машину.

– Не надо, – едва слышно прошептала она и тут же почувствовала, что Барсуков уже более основательно взял ее под руку, отчего она еще плотнее прижалась к нему. Так они и пошли по улице, прильнув друг к другу, впервые не стесняясь кого-либо, и в первую очередь самих себя.

Кружившая возле ног поземка притихла так же внезапно, как и началась. Медленно они миновали центральную, более-менее сносно освещенную улицу, но уже на соседней их окутала кромешная тьма, которую изредка пробивали желтоватые пятна света из окон, где вовсю шло новогоднее веселье.

Низкие темные тучи сыпанули на них снежком, из-за забора гавкнула собака, лениво, больше для порядка, ее поддержала другая, но тут же смолкла и, загремев цепью, полезла в конуру погрызть большую кость – щедрый подарок с праздничного хозяйского стола.

По-прежнему молча они продолжали идти вдоль улицы, и Людмиле казалось, что мужские пальцы, горячие и жесткие, прожигают ее насквозь, и, минуя один темный переулок за другим, она с отчаянием думала о том, что они прошли уже добрую половину пути и мало того что обменялись лишь десятком слов, но до сих пор Барсуков не предпринял ни единой попытки, чтобы показать ей свое особое расположение. И раньше бывало, что ее провожали до дому, и раньше кавалеры пытались выбирать более темные закоулки или более длинный путь до ее калитки, но провожания так на том и заканчивались, до объятий и тем паче поцелуев дело никогда не доходило. И не потому, что она не вызывала у парней определенных чувств или желаний, скорее, наоборот, вызывала и чувства, и желания, но держала себя слишком холодно и равнодушно, разбивая в пух и прах сокровенные мечты даже самых пылких и оттого крайне смелых кавалеров…

Дорога пошла под уклон. Барсуков опередил Людмилу на шаг. Продолжая придерживать ее за локоть, он принялся медленно спускаться вниз. И занятая мыслью о том, как не поскользнуться и не сбить с ног своего провожатого, Людмила совсем забыла о коварной ловушке, слегка присыпанной недавно выпавшим снегом. В дневное время она обходила этот переулок стороной: того гляди собьет с ног ребятня, летящая с ледяной, хорошо раскатанной горки на санках и кусках фанеры. Вспомнив про опасность, она судорожно схватила Барсукова за рукав, потянула в сторону, но подполковник уже ступил на лед, нелепо взмахнул руками и, охнув от неожиданности, покатился вниз, увлекая за собой Людмилу.

– Осторожнее! – только и успела она крикнуть и уже в следующее мгновение приземлилась рядом с ним. Больно ушибла локоть и зашипела от боли.

– Что с вами? – Барсуков первым поднялся на ноги и подал ей руку.

– Шапка. – Она потрогала рукой голову. – Шапку потеряла…

– Да вот же она! – улыбнулся Денис. – Под вашей… э-э-э… – Замялся, подыскивая слово, и, найдя выход, обрадовался. – Вы на ней сидите.

Людмила в сердцах слишком резко выдернула из-под себя шапку, нахлобучила ее на голову. Барсуков присел рядом с ней на корточки и принялся заботливо отряхивать снег с ее шубы.

– Не надо! – прошептала Людмила и взяла его за руку. – Помогите мне подняться.

Барсуков подхватил ее под локоть, она закусила губу: руку она зашибла основательно, но на ноги поднялась достаточно ловко и, что ей больно, виду не показала.

– Подождите, – попросил Барсуков внезапно и приблизился к ней вплотную. – Кажется, у вас сережка расстегнулась. Того гляди потеряется…

Людмила испуганно поднесла руку к уху: сережки были последним подарком отца, надевала она их только по особым случаям, потому что слишком боялась потерять.

Дотронувшись пальцами до замочка, она с недоумением посмотрела на Барсукова:

– Застегнуто!

– Не эта… Другая…

Его лицо приблизилось почти вплотную, и Людмила заметила, как сузились вдруг его глаза, встретившись с ее взглядом. Мужские пальцы осторожно коснулись мочки ее уха, слегка потянули за нее, поколдовали над ней какое-то мгновение, но боли не причинили. Но она не успела удивиться неожиданной ловкости милиционера, потому что ощутила на своей щеке слегка затрудненное дыхание, словно ее попутчик только что взбежал на крутую гору.

– Готово! – сказал Денис едва слышно, и тут же горячие губы нашли ее рот, язык настойчиво раздвинул зубы, и она, задохнувшись от непривычной для нее, подступившей к самому горлу нежности к этому большому и сильному человеку, обхватила его голову руками и почувствовала, как земля уходит из-под ног от непередаваемого вкуса желанного и долгожданного поцелуя.

Но, похоже, земля действительно ушла у них из-под ног, потому что уже в следующую секунду, не разжимая объятий, они опять покатились кубарем вниз. Причем сверху сначала оказалась она, потом Барсуков исхитрился и на последнем, самом крутом участке косогора встал на колени, обхватил Людмилу за талию и вновь попытался подняться. Но детвора знала свое дело и раскатала горку как следует: Барсуков опять не удержал равновесия и упал теперь на бок, самым неловким образом подмяв Людмилу под себя. Правая рука у нее оказалась под спиной, левой она попыталась оттолкнуться от утрамбованного множеством детских ног снега, но мужская ладонь проникла ей под шубу, легла на грудь, и Людмила лишь глубоко вздохнула, вмиг позабыв и про неловко подвернутую руку, и про то, что лежит навзничь чуть ли не посреди улицы под мужчиной и почему-то нисколечко не боится, что кто-то из односельчан обнаружит их в этой не слишком целомудренной позе.

…Никогда еще не целовали ее так неистово и самозабвенно. И ей не хотелось, чтобы эти сумасшедшие поцелуи вдруг прекратились и губы, прикосновения которых мучили ее во сне и были так нежны наяву, вдруг оторвались от ее исстрадавшегося от долгого ожидания рта, и едва слышно прошептали:

– Прости, я не хотел тебя обидеть…

Но именно это они и прошептали. Людмила с досадой освободилась из рук Барсукова, села и обнаружила, что шапка опять отлетела в сторону и ей нужно встать на ноги или хотя бы на колени, чтобы дотянуться до нее.

– Ты обиделась? – уже более настойчиво повторил Денис и неловко улыбнулся. – Прости, все так неожиданно получилось…

– Послушайте, подполковник. – Людмила все-таки умудрилась подняться на ноги без его помощи и добралась до шапки. Отряхнула ее от снега, надела на голову и лишь после этого, напитав до предела слова ядом, спросила: – Вы случайно не в институте благородных девиц воспитывались? То и дело в реверансах приседаете, извиняетесь, сожалеете о содеянном… А я вот в Смольных не училась, поэтому совершенно ни о чем не жалею. Что случилось, то случилось! – Она перевела дыхание, застегнула шубу и произнесла с подчеркнутым вызовом: – Не бойтесь, за подобные штучки к суду не привлекают и в загс за уши не волокут. Оставайтесь, пока! – Она помахала Барсукову рукой и быстрым шагом направилась к дому, до которого оставалось не более сотни метров и которые она в обычном состоянии духа преодолевала за минуту, не больше.

Но на этот раз она пробежала их с еще большей скоростью, но Барсуков каким-то непостижимым образом обогнал ее и загородил калитку:

– Люда, послушай. – Он шагнул ей навстречу и, положив руки на плечи, привлек к себе. – Я целый день ждал этой встречи. Тысячу раз проговаривал все слова, которые так давно собираюсь тебе сказать. Но эта проклятая ледяная горка окончательно отшибла мне мозги и память. И я думал лишь о том, что если тебя не поцелую, то не прощу себе этого всю оставшуюся жизнь…

– Ты считаешь, что провинился? – Она осторожно коснулась ладонью его щеки. – Не надо ни о чем жалеть, тем более извиняться. – Она чуть улыбнулась. – Честно сказать, я и подумать не могла, что сегодняшняя ночь так здорово для меня закончится…

– Но она еще не закончилась. – Денис поднес часы к глазам. – Три часа ночи. Детское время. – И умоляюще посмотрел на нее. – Пригласи меня к себе. Не заставишь же ты меня встречать Новый год в одиночку?

– А мы уже и так врозь встретили Новый год, – снова улыбнулась Людмила. – Значит, все оставшиеся триста шестьдесят четыре дня так и проживем, каждый за себя в ответе.

– Не скажи. – Он еще сильнее прижал ее к себе, нашел губами ее ухо и прошептал, слегка задыхаясь, прямо в него: – Только от тебя зависит, проведем мы эту ночь и всю нашу жизнь вместе или нет. Я по крайней мере надеюсь на твой здравый смысл. До меня уже дошло, что нам не прожить друг без друга. И я почти стопроцентно уверен, что ты хочешь этого не меньше, но постоянно находишь тысячу причин, чтобы оттянуть то, что давно должно было случиться.

– Ты предлагаешь мне… выйти за тебя замуж? – едва не потеряла дар речи Людмила. – Но мы так мало знакомы! Я почти ничего о тебе не знаю.

Денис слегка отстранился от нее, заглянул ей в глаза и улыбнулся.

– А мне кажется, что я знаю о тебе столько, что здесь уже клеточек не хватает, – он постучал пальцем себя по лбу, – чтобы вместить в себя всю информацию.

– Ты что ж, собираешь на меня досье? – поразилась Людмила. – Или как это у вас называется? Выясняешь, не имею ли я порочащих связей и тайного криминального прошлого? Ну, как? Нашлись темные пятна в моей биографии?

– Остынь, пожалуйста. – Барсуков, похоже, сконфузился. – Я уже понял, что с тобой как на минном поле, всегда уши топориком держать надо. Один неверный шаг, и все – вывешивай кишки на просушку! Никакого досье я на тебя не собираю, мне достаточно того, что о тебе ежедневно рассказывает дед, с которым ты общаешься гораздо чаще и успешнее, чем со мной. Они, похоже, с твоим братом чуть ли не закадычными друзьями стали. И Костя к тебе по-особому относится. Ты еще не видела, какую картину он нарисовал перед отъездом в город. – Денис вздохнул и еще крепче прижал Людмилу к себе, коснулся ее щеки губами и глухо проговорил: – Я ведь как ее увидел, у меня в голове словно выключатель щелкнул и свет включился: е-мое, думаю, что же я тяну?..

– По-моему, прежде всего ты тянешь кота за хвост, – рассердилась Людмила. – Говори скорее, что там Костя нарисовал?

– Три весьма страшненьких человечка. Стоят под елкой, держатся за руки, и под каждой фигурой подпись соответствующая сделана: «Папа, Костя… – Он перевел дыхание. – И Люда». А чуть дальше еще несколько фигурок. Под ними тоже необходимые пояснения, чтобы, дескать, не ошиблись, что это Слава, дед и кошка Мавра со своим выводком. По правде сказать, ты самая красивая получилась. В длинном платье и с бантом в прическе…

– Ну тогда это точно другая Люда, не я! – рассмеялась Людмила. – Чего-чего, но длинных платьев и бантиков никогда не носила. Ошибаешься, Денис Максимович, не меня твой Костя нарисовал…

– Он не просто нарисовал, – упрямо повторил Денис, – но и подписал. Это у него пока лучше получается, чем говорить. Но и то слава богу, теперь знаем хотя бы, что он хочет. Дед удивляется: сколько ни пытался научить его писать, ничего не получалось, а со Славкой, паршивец, за неделю все буквы выучил и теперь целыми днями только тем и занимаются, что с дедом письма друг другу пишут.

– Очень ему хочется говорить, Денис. – Людмила впервые назвала Барсукова по имени и удивилась, как легко, оказывается, оно произносится. – И я думаю, что в скором времени он еще надоест нам своей болтовней.

– Нам? – тихо переспросил Барсуков.

– Нам! – Она ласково провела ладонью по его щеке. – Уже щетиной зарос…

– Сущее наказание это, а не щетина. – Денис накрыл ее ладонь своей ладонью. – Растет прямо с космической скоростью. Как у цыгана. – И прошептал: – Ты меня накормишь ужином? Или завтраком? – Он опять посмотрел на часы и взмолился: – Людмила, не дай пропасть с голоду. В восемь я должен уже оперативных дежурных заслушать, а дома хоть шаром покати…

– Я словно знала, наготовила, как на Маланьину свадьбу. Но как мне кажется, это только на раз позавтракать одному голодному милиционеру. Или поужинать? – рассмеялась Людмила, распахнула калитку и, пропустив Дениса вперед, спросила: – Скажи, когда ты в последний раз ел?

– Не помню, – пожал он плечами. – Сегодня я у черта на куличках, в Мартыновке был. Познакомился с одним гражданином, очень занятным гражданином. Может, слышала: Сто Пятнадцать Ведьмедей?.. Он меня и напоить хотел, и накормить, но беседа наша, увы, к дружескому обеду не располагала…

– Выходит, попался стервец? – Людмила остановилась перед входной дверью да так и замерла с ключом в руке. – Давно у меня на него руки чешутся. Хотели на будущей неделе совместно с охотинспекцией побывать в тех краях. По слухам, Сашка и «струей» балуется, а летом и сапсанами не брезгует. Сапсаны сейчас в цене. Говорят, в Эмиратах за хорошего сокола от двадцати до ста тысяч долларов платят. А Сашка, по слухам, всего по сотне их продает. И желающие есть, покупают. В позапрошлом году на таможне одного турка задержали. Пытался провезти десять сапсанов, причем в ужасающих условиях. В коробке из-под телевизора. Птиц усыпили и поместили в отсеки из пенопласта. А отверстия для доступа воздуха сделали очень маленькие, чтобы в глаза слишком не бросались… Словом, когда открыли ящик, все птицы уже задохнулись. Турка выдворили, а соколов уже не вернешь. И никто этим делом даже заниматься не стал.

– Постой! – Денис взял ее за плечо, развернул лицом к себе. – Турок, говоришь? А ты случайно не помнишь, как его звали?

– Можно подумать, мне об этом доложили. Ашота вызывали, чтобы бумаги подписал, возможно, он помнит, как турка звали. Да и что его имя? Выперли его как миленького, под зад коленкой, чтобы неповадно было.

– Ну, хорошо! – Денис обнял ее, и они наконец вошли в дом. – Но скажи хотя бы, откуда ты взяла, что этих сапсанов турку продал Потрошилов?

– Не знаю я, кто их турку продал, но чует мое сердце, что без Сашки тут не обошлось, потому что не так много у нас мест гнездования сапсанов осталось. И вблизи Мартыновки как раз одно из них. Причем крайне удаленное и труднодоступное. А в Мартыновке даже дошкольнику известно, кто первейший «мичуринец» в селе… Сто Пятнадцать Ведьмедей его до перестройки звали, а сейчас не иначе как Джеком-потрошителем величают. Гнусный старикашка, пакостливый. Не щадит ни взрослых, ни малышей… Видел, какую домину себе отгрохал?

– Видел, еще бы не видеть! – вздохнул Денис. – У меня к этому Джеку тоже много вопросов накопилось, вот потому и остался я без обеда и без ужина.

– Бедный ты мой, бедный! – Людмила потерлась носом о шершавую мужскую щеку и прошептала: – Что ж это за служба такая, что Новый год встретить некогда, не то что нормально поужинать? – Она отстранилась от Барсукова и преувеличенно грозно произнесла: – Шагом марш раздеваться, мыть руки и – за стол!

– Слушаюсь, товарищ командир! – вскинул ладонь к виску Барсуков и вдруг подхватил девушку на руки и, слегка прикусив губами ее мочку уха, прошептал: – Все, пропал подполковник окончательно и бесповоротно…

– Не сходи с ума! – едва успела она сказать. Сильные руки бережно опустили ее на кровать, и Барсуков склонился над ней:

– Я согласен позавтракать чуть позже, а то ты опять что-нибудь придумаешь, чтобы избавиться от меня.

– Куда от тебя денешься, – притворно сердито вздохнула Людмила, обняла его за шею и притянула к себе, – упрямее и настойчивее человека я еще в жизни не встречала…

– Взаимно, – рассмеялся он и, прокравшись рукой под спину, весьма ловко расстегнул застежку на ее платье…

– Денис, шальной, – задохнулась она от неожиданности, когда в доли секунды он освободил ее от одежды и даже от последней весьма условной кружевной преграды избавился. Людмила попыталась прикрыть грудь рукой, потянула на себя одеяло, но оно тут же отлетело в сторону и, кажется, свалилось на пол. Но она не успела возмутиться подобным не слишком учтивым обращением. Горячая, слегка подрагивающая от возбуждения мужская ладонь легла ей на грудь, вторая скользнула под затылок, приподняла голову, и, прошептав нечто непонятное, Барсуков припал к ее губам с неожиданной силой. И она поняла, что те, совсем недавние поцелуи были лишь своеобразной разминкой, а не высшим проявлением страсти, как ей в силу малого личного опыта думалось там, у подножия ледяной горки. Его напряжение, неистовое, так долго сдерживаемое, проявилось вдруг в столь же необузданных и самозабвенных ласках, что уже через несколько мгновений она напрочь забыла о том, что впервые не просто лежит в объятиях мужчины, но лежит обнаженной и к тому же весьма успешно помогает ему избавиться от одежды.

Она не понимала ни слова из того, что шептал ей Денис, потому что тоже шептала какие-то слова в ответ, совершенно не задумываясь об их смысле и значении. И очень жалела, что у него всего лишь две руки, которые не в состоянии объять сразу все ее тело, жаждущее ласки.

И поцелуев ей тоже было уже мало. И когда его пальцы, пробежавшись по внутренней стороне бедра, слегка коснулись самого нежного участка ее тела, она выгнулась навстречу, вскрикнула и забилась в его руках от впервые испытанного непомерного наслаждения…

– Люда… – прошептал он и, подхватив за талию, слегка приподнял ее бедра над постелью. И в тот же миг она почувствовала его в себе, не поверив собственным ощущениям: она ожидала мгновенной и сильной боли, и она пришла, когда Денис сначала медленно, а потом все быстрее, быстрее задвигался в ней. Но боль эту, слегка саднящую, причиняющую скорее неудобство, чем страдания, заслонила вдруг новая волна восторга, еще более мощная, еще более волнующая. И уже не стесняясь, Людмила закричала, а потом обхватила Дениса руками за плечи, прижалась к его груди и, подчиняясь, заданному им темпу, задвигала бедрами в такт его движениям, боясь, что по какой-то причине он вдруг покинет ее и не позволит вновь насладиться тем взрывом счастья, которое ей хотелось испытывать снова и снова. Он подхватил ее руками под колени. Толчки стали еще сильнее, теперь он проникал в нее глубже, но ей и этого было мало. Людмила оперлась локтями о постель и все шептала, шептала пересохшими губами:

– Денис, родной, не бросай меня!

Третья волна, захлестнувшая их с головой, была настолько сильной, что ей показалось: еще мгновение, и она потеряет сознание. Людмила словно захлебнулась, задышала часто, несколько раз сильно и высоко подняла бедра, вскрикнула раз, другой… И вдруг ослабла в мужских руках и откинулась на подушки, разомкнув руки на его спине. Денис простонал, с силой сжал ее бедра и медленно опустился рядом на постель.

– Я думаю, мы должны немедленно пожениться. – Он мягко привлек ее к себе и поцеловал в обнаженное плечо. – Если, конечно, не забоишься взвалить на себя обузу в лице троих мужиков разного возраста.

– А мне не привыкать! – засмеялась она в ответ и уткнулась носом в его грудь. – Вот Тонька удивится! Она ведь чуть ли не с первого дня твоего появления в селе пытается нас свести.

– А ты что же?

– А ничего! Я всячески этому сопротивлялась… – Она обняла Дениса за шею и потянулась губами к его уху. – Тогда в кабинете у Кубышкина ты мне жутко не понравился!

– Честно сказать, я тоже не в восторге был от тебя… Послушай. – Денис заглянул ей в глаза. – Почему ты решилась променять своего умного и интеллигентного Вадима на тупого и ограниченного мента?

– Не кокетничай! – Людмила потянулась к нему и поцеловала в щеку. – На самом деле ты так не думаешь, не так ли?

– Ты права! Тупым и ограниченным меня, конечно, нельзя назвать, но изысканным и утонченным я тоже никогда не стану.

– А с чего ты взял, что Вадим – изысканный и утонченный?

– Ну с того, наверное, что он предпочитал изъясняться в любви и не спешил затащить тебя в постель, как я, например.

– Ты жалеешь, что он не затащил меня в постель раньше тебя?

– Не говори глупостей! – Денис сел на постели, взглянул на часы. – Три часа осталось до подъема. Поспим или все-таки перекусим немного? – Он потянулся к Людмиле, осторожно коснулся рукой ее щеки. – Прости, но я что-то еще сильнее есть захотел. – И усмехнулся. – Не пойму, с чего бы это?

– Все ты понимаешь. – Она шлепнула его по голой спине. – Подай мне халат и отвернись. – И пояснила: – Не привыкла я, чтобы меня голышом видели…

– Ох и дурная же ты, – покачал головой Барсуков, – я ведь тебя всю успел рассмотреть, чего теперь стесняться!

– Все равно отвернись, – приказала Людмила более сердито, – или не встану и кормить тебя не буду!

Денис слышал, как она шуршит за его спиной одеждой, и улыбнулся про себя. Наивная, смешная дурочка! Как долго она водила его за нос, то приближая к себе, то отталкивая. Как часто он был на грани того, чтобы потерять голову, и вот, кажется, потерял ее окончательно и бесповоротно. Женская рука легла ему на плечо, он стремительно оглянулся. В легком ситцевом халатике, раскрасневшаяся от недавних ласк, слегка смущаясь его настойчивого взгляда, Людмила стояла перед ним, прикрывая руками глубокий вырез халата, под которым, он был уверен, ничего не было…

– Люда, – простонал он и привлек ее к себе. – К черту завтрак, я снова хочу тебя…

И только очень глупая, полностью слетевшая с катушек женщина могла вновь ответить на его сумасшедшие ласки. И глупая женщина сделала это, прошептав нетерпеливо:

– Денис, только не останавливайся, а то я сойду с ума, – даже не удивившись собственному нахальству.

– Думаешь я хочу жениться на сумасшедшей? – успел прошептать он, а она уже забилась в его руках, постанывая и вскрикивая от непомерного восторга, накрывшего ее с головой. Она вцепилась в его плечи, влажные от пота…

Взрыв блаженства заставил ее закричать в полный голос, она еще сильнее впилась пальцами в его плечи, Денис вскрикнул в ответ, изо всех сил сжал ее ягодицы и простонал:

– Учти, если ты даже вздумаешь мне отказать, тебе ни с кем не будет так хорошо, как со мной!..

На этот раз у них уже не было сил говорить что-то. Просто лежали, прижавшись друг к другу, в сладкой истоме на грани сна. Мужские руки, сильные и горячие, обнимали ее за талию, ее нога лежала между его бедер, и, засыпая, она подумала, что как было бы хорошо, если бы Денис хотя бы на день забыл о своих обязанностях. Как здорово было бы проснуться в его объятиях, и не от звонка будильника, а от его поцелуев и тихого шепота: «Просыпайся, родная! Я уже соскучился по тебе!..»

Он ласково коснулся губами ее лица, потом отстранился и провел тыльной стороной ладони по ее подбородку.

– Какое счастье, что я поселился с тобой по соседству…

Она замерла, ожидая продолжения… Неужели сейчас он скажет наконец, как любит ее…

Но вместо этого Барсуков вдруг приподнялся на локте и спросил:

– Ты ведь не собираешься теперь выходить замуж за своего разлюбезного Вадика?

– И чего ты привязался к Вадику? – Людмила открыла глаза и с негодованием посмотрела на Барсукова. – Неужели не понятно, что я ни за что бы не легла с тобой в постель, если бы собиралась за него замуж?.. – Она помолчала секунду и тихо добавила: – К тому же он нашел себе другую невесту. Толстую лохматую американку… Ужасно богатую и пробивную… Она поможет ему уехать в Америку и сделать карьеру… Куда мне до нее… – Она вздохнула и виновато посмотрела на Дениса. – Конечно, это пока Тонькины домыслы, но, судя по всему, она недалека от истины.

– Выходит, если бы не эта американка, ты бы в мою сторону и не посмотрела бы?

– Я как раз в твою сторону и смотрела. Даже больше, чем положено! – рассердилась Людмила. – В чем ты меня подозреваешь? Я Вадиму почти десять лет назад слово дала выйти за него замуж. И если бы даже очень сильно влюбилась в тебя, это слово не смогла бы нарушить.

– Но ты же его нарушила?

– Что ты себе позволяешь? Какое твое дело, нарушила я свое слово, не нарушила!.. Главное, что я сейчас в постели с тобой, а не с Вадимом…

– А по-моему, главное в том, что тебе не представился случай лечь с ним в постель. Американка пошустрее, видно, да понаглее оказалась!

– Ты думаешь, что говоришь? – Людмила сбросила его руку с плеча. – В чем ты меня обвиняешь? Что не сразу бросилась в твои объятия или не легла под тебя еще тогда, в пещере? Ты же еще в ту ночь был не прочь переспать со мной, хотя почти не знал меня. – Она подхватила отброшенный в ноги халат, натянула его на себя и яростно прошипела: – Убирайся отсюда подобру-поздорову, мент поганый! Все мысли у тебя только об одном, как бабе ноги пошире раздвинуть да трахнуть ее покруче, чтобы визжала от восторга. Сегодня ты своего добился. Я и ноги раздвинула, и визжала добросовестно, но учти: в первый и в последний раз. – Она бросила ему одежду и смерила взглядом явно растерявшегося от ее слов подполковника. – Какая ж ты мразь, оказывается!

Ярость сверкнула в глазах Барсукова. И Людмила поняла, что переборщила. Она знала за собой подобный грех: ей и вправду зачастую не хватало гибкости. Если она что-то задумывала, то неуклонно шла к своей цели. И никогда не любила сюрпризов, особенно неприятных и неожиданных. И сегодняшний свой промах считала именно таким сюрпризом, потому что не ожидала ни от себя, ни от Барсукова такой реакции на их близость. Но этот шквал не просто подмял их под себя. Он лишил возможности сопротивляться слишком бурному потоку страсти и вожделения… именно вожделения, уточнила она про себя, отнял последние остатки разума… Вернее, разум он отнял только у нее, потому что ее партнер оказался трезвее и расчетливее, и теперь ей предстояло рассчитаться с ним по полной программе за собственные промахи и заблуждения.

– Убирайся сейчас же! – Она на всякий случай отошла в сторону. Побелевшее лицо подполковника ничего хорошего не предвещало. Сжатые в тонкую полоску губы, сверкающие бешенством серые глаза, в полумраке комнаты они казались почти черными, слегка подрагивающие пальцы, которые пытались застегнуть рубашку… Кое-как справившись с галстуком, Барсуков похлопал себя по карманам, видно, искал сигареты. Людмила быстро подала ему пачку, лежащую на прикроватной тумбочке. На мгновение их пальцы соприкоснулись. Она испуганно отдернула руку, а Барсуков окинув ее испепеляющим взглядом, стиснул пачку с такой силой, что крошево из сигарет посыпалось на пол. Он отшвырнул прочь истерзанную пачку и шагнул к порогу, не вымолвив ни единого слова в свое оправдание, не обвинив ее, не отругав… Хлопнул дверью, ушел, так и не обернувшись напоследок…

Неожиданно на глаза вновь навернулись слезы. Людмила быстро-быстро заморгала, чтобы не дать им пролиться. Да, милиционер не так прост, как показалось на первый взгляд. Он привык командовать, приказывать и не особо считается с чужим мнением. И это, видно, уже в крови, как и упрямство, от которого впору свихнуться. К чему она и сама неуклонно стремится, пытаясь доказать себе и ему нечто недоказуемое, то, что лежит на поверхности и от чего ей уже не спрятаться, как бы она ни пыталась это сделать.

Она вздохнула, закрыла входную дверь и, привалившись к ней спиной, ощутила вдруг дикую усталость, накопившуюся в ней за весь этот очень длинный и очень печальный день. «И ночь!» – подумала она и, опустившись на пол, обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Слишком много всего произошло за это время. И хорошо, что завтра ей не идти на работу, а Славка вернется только послезавтра. Ей надо побыть одной, чтобы немного привести себя в чувство и примириться с неизбежным: с Вадимом у нее все кончено, даже если он вдруг решит отказаться от американки, и с Денисом вряд ли что получится. Пожалуй, подполковник сейчас больше нуждается в наморднике, чем в ее объятиях. Она вспомнила его печальный и измученный взгляд, скользнувший по ней в тот момент, когда она передала ему пачку сигарет. И неожиданно сердце опять сжалось от нежности к нему и от чувства стыда за то, что она так гнусно и безжалостно обошлась с человеком, с которым ей совсем недавно было так хорошо, что она едва не сказала ему о своей любви… Людмила с остервенением стукнула мокрым от слез кулаком по ножке кухонного стола и вскрикнула от боли. Она совершенно забыла об ушибленном локте. Но эта боль не только привела ее в чувство. Она явственно поняла, что с первой минуты, как они встретились, Барсуков подобно торпеде вторгся в ее жизнь, и уже нет от этого никакого спасения, потому что, как ни сопротивляйся, как ни отговаривай себя, она все-таки любит его. И любит так, как никогда и никого в своей жизни не любила.

Глава 25

– Нет, это точно не Эгерлы. – Денис еще раз внимательно вгляделся в фотографию. – А что Кочерян говорит по этому поводу?

– Говорит, что не уверен, столько времени прошло. Тот с усами был и возрастом постарше. Лет сорока пяти или около того. А Эгерлы по документам двадцать восемь. Разница существенная, – пояснил Дробот и пододвинул к Денису тонкую серую папку. – Тут все, что я сумел узнать о Потрошилове, и его личные показания о том, как он нашел этот «маузер» в тайге, а потом продал его Цымбарю… Противоречий в показаниях того и другого обнаружить не удалось… Но вот одно обстоятельство мне показалось подозрительным… – Стас вытащил сигарету из пачки, но не закурил, задумчиво повертел в руках и положил на край пепельницы. – Фотографию Эгерлы я намеренно оставил на столе рядом с собой, и Потрошилов все время пытался ее рассмотреть, тянул шею, глазом косил и, похоже, даже обрадовался, когда я предложил ему взглянуть на нее и спросил, знает ли он этого гражданина. «В первый раз вижу, гражданин начальник», – говорит, а сам пот платком со лба вытирает, сукин сын, глазки туда-сюда, туда-сюда бегают, и фотографией тут же перестал интересоваться, поскучнел, посмурнел, бедный… Чует мое сердце, встречался он с этим турком, Денис.

– Пока это только предположение, а его к делу не пришьешь. – Денис открыл папку, всмотрелся в две мужские фотографии. На одной – выдворенный из страны любитель сапсанов Мустафа Ашкерен, на другой – Асхат Эгерлы, пропавший краевед из города Мараш. – Отдай-ка обе фотографии нашим криминалистам, пусть посмотрят. Может, и углядят что-нибудь. – Денис потер висок и исподлобья посмотрел на Дробота. – Ответ из Интерпола пришел на наш запрос?

– Сегодня утром в министерстве забрал, – вздохнул Дробот. – Отпечатки пальцев и справка лечащего врача-стоматолога. Вот и вся информация.

Денис усмехнулся:

– Прекрасная информация. Лучше некуда информация. Вот и отработай ее по тому трупу, что осенью из водохранилища подняли. Афимовича потревожь, а то, смотрю, в последнее время мы ему маловато работы подбрасываем.

– Накаркаешь, Денис Максимович. – Стас забрал папку и поднялся со стула. – Потрошилову подписку о невыезде оформляем или как?

– Или как. Отпускай его пока. Никуда он от своего дома с блестящей крышей не денется.

– Денис. – Дробот остановился на пороге и, непривычно замявшись, произнес: – Приходи в гости вечером после работы. Антонина грозилась какой-то особый пирог состряпать.

– Пирог? – Денис поднял глаза от бумаг и тут же опустил их. – Спасибо, но я обещал поиграть с Костей в шахматы. Они с дедом и Славкой какой-то там турнир затеяли и меня включили. Вот теперь по вечерам по очереди каждому из них проигрываю. Может, сегодня очко у сына отыграю.

– Ну смотри. – Стас покачал головой. – Все причины ищешь, чтобы с ней не встречаться?

– Что ты имеешь в виду? – Барсуков нахмурился. – Не жмись, говори прямо, тебя Антонина заставила меня на пирог пригласить?

– Было дело, заставляла, но я ведь тоже не слепой. Вижу, что маешься, места себе не находишь…

– Ты это брось! – рассердился Барсуков. – Не выдумывай того, чего нет. Иди-ка лучше к себе и займись справкой по Эгерлы. А мне предоставь самому решать свои проблемы.

Стас пожал плечами, кто ж тебе, дескать, мешает, и молча закрыл за собой дверь.

Денис снова потер пальцами виски, встал из-за стола и прошелся взад-вперед по кабинету. Развел несколько раз руки в стороны, разминая затекшую спину, и опять вернулся к столу.

Но тут вновь открылась дверь, и показалась голова секретарши Натальи Борисовны.

– Денис Максимович, уже двадцать пятнадцать, можно мне идти домой?

– Идите. – Денис посмотрел на часы. – А я еще поработаю. Скажите Сергею, чтобы довез вас, а то, похоже, опять запуржило?

– Запуржило, – вздохнула Наталья Борисовна. – Ни зги не видно. – Она перешагнула через порог и немного смущенно проговорила: – Я тут с собой на обед пирожков приносила, но закрутилась, так и не съела их. Может, чаю вам поставить, попьете с пирожками-то?

– Спасибо, Наталья Борисовна. От пирожков не откажусь, а вот чай сам поставлю, а вы езжайте домой, а то поздно уже. – Денис вновь посмотрел на часы. – А я поработаю еще часок.

Секретарша вздохнула.

– Не жалеете вы себя, Денис Максимович. Сегодня не иначе с семи утра работаете? И вчера допоздна сидели… И не евши все. – Она покачала осуждающе головой. – Испортите желудок… – Она замолчала на секунду и совсем уж смущенно произнесла: – По правде-то, не мои это пироги, принесли их вам, и еще… голубцы, кажется…

– Голубцы? – опешил Денис. – Какие еще голубцы?

– Обыкновенные. С мясом. В кастрюльке, еще горячие. – И торопливо, словно боясь, что ее сейчас выдворят из кабинета, спросила: – Так включать чайник или нет?

– Постойте, Наталья Борисовна. – Денис вышел из-за стола и, заложив руки за спину, остановился напротив секретарши. – Объясните мне популярно, кого вдруг так сильно озаботили проблемы моего желудка?

– Я не могу сказать. – Женщина покраснела и отвернулась.

– А если я прикажу?

– Нельзя так. – Наталья Борисовна умоляюще посмотрела на него. – Я думала, вы сами догадаетесь, но если не знаете, то я… – Она нервно сглотнула и оглянулась на дверь. – То я лучше хозяйке верну…

– Верните, – сухо сказал Барсуков и снова прошел к столу. Слегка нахмурив брови, окинул секретаршу суровым взглядом. – И передайте, пожалуйста, известной вам особе, что я привык ужинать дома, а не в кабинете. И о здоровье собственного желудка как-нибудь сам позабочусь. – Последние слова прозвучали особенно резко. Секретарша заметно съежилась, торопливо попрощалась и скрылась за дверями кабинета.

Денис озадаченно хмыкнул. Кому ж из милых сельских дам пришло вдруг в голову заботиться о нем? То, что это не Людмила, сомнений у него не вызывало. Не в ее характере бегать с судками по приемным, да еще окружать это тайной за семью печатями, вступать в сговор с секретаршей, заставлять ее краснеть перед строгим начальством. Он покачал головой. Детские игры какие-то, но почему вдруг серьезная и неприступная Наталья Борисовна решилась потакать чьим-то глупостям? Он опустился в кресло и тут же попытался выбросить все посторонние мысли из головы. Но неожиданно для себя поднялся на ноги и стремительно подошел к окну.

Пурга разыгралась не на шутку, но в зыбком свете фонаря над крыльцом райотдела он разглядел фигуры двух спустившихся с крыльца женщин. Пряча лица в высоко поднятые воротники, отворачиваясь от резких порывов ветра и снежных зарядов, они рысцой пробежали до машины. Сергей открыл перед ними заднюю дверцу «Волги», и они весьма резво нырнули в спасительное тепло автомобиля.

Одна из фигур, без сомнения, принадлежала Наталье Борисовне, а вторая – наверняка той самой таинственной благодетельнице, безуспешно пытавшейся накормить его голубцами, и, конечно же, она ни ростом, ни телосложением никоим образом не напоминала Людмилу Ручейникову. По габаритам неизвестная девица была раза в два крупнее его соседки, даже если сделать скидку на пальто и ночную темноту… Денис вздохнул и отошел от окна, укоряя себя за внезапную слабость: неужто не ясно, что непривычно Людмиле первой идти на мировую. Ему вполне хватило недели размышлений, чтобы понять: соседка сделала все, чтобы забыть о его существовании. Говорят, уехала на полмесяца на дальние кордоны, и он подозревал, что не случайно. Славка вчера за шахматами проболтался: сестра буквально наступила на горло Кочеряну, чтобы получить разрешение на поездку, и даже, ко всеобщему удивлению, на поклон к Колывановой сходила. И та соизволила дать ей отпуск без содержания на время школьных каникул.

Денис, в который раз за последние дни, поймал себя на том, что сидит, тупо уставившись взглядом в стол, нервно крутит в руках карандаш и думает совсем не о том, о чем положено думать начальнику райотдела внутренних дел накануне ответственного совещания в родном министерстве. Он чертыхнулся. Обломки очередного карандаша полетели в корзину для мусора. Денис подвинул к себе стопку бумаг, обхватил голову руками и погрузился в чтение текста завтрашнего выступления, правда, не удержался и подумал, что, несмотря ни на что, парочка пирожков и большая кружка горячего чая были бы сейчас очень и очень кстати.

* * *

Уже более трех часов пробирались они по горелой тайге. Два года тому назад прошел по здешним местам небывалый пал, оставив после себя мрачное кладбище: вековые пихты, покрывавшие окрестные горы, опустили к земле черные, скрюченные страшным жаром остатки ветвей, обгоревшая кора обнажила их стволы, шквальные ветры обломили верхушки… Ушел от огня за дальние увалы зверь, улетели немногие уцелевшие птицы, и лишь одинокая желна будоражит изредка тишину тоскливыми криками да то в одном, то в другом месте черной чащи вдруг застонет, закряхтит мертвая лесина в последней попытке не поддаться напору шального ветра. И тут же словно струна лопнет, пронесется над тайгой жалобный вздох и рухнет на землю погибший великан. Многие мертвые деревья упали на землю, образовали завалы, которые постоянно приходилось обходить стороной. И это не только удлиняло путь, но лишало путников какой-либо надежды выйти к жилью до наступления сумерек.

Неохотно пропускала людей мертвая тайга, а день уже заканчивался. За корявыми вершинами бывшего пихтача забагровело небо. Потемнели облака. Посерел снег. С ближайшей горы подул холодный ветер, взбил у ног сердитую поземку. Пришло время становиться на ночлег.

Забыв про голод и усталость, люди принялись за устройство лагеря: утаптывали снег на поляне, расчищали ее от валежника, таскали дрова, готовили подстилку для спальников. Людской говор, стук топоров, треск разгорающегося костра заглушили на время скрипы и шорохи мертвого леса. Особенно тоскливые с наступлением темноты, они наполнили все вокруг ощущением безысходности и уныния, словно с закатом солнца отступила последняя надежда, что когда-нибудь удастся миновать это угрюмое, мрачное место – приют злых ветров и стылых метелей.

Ужин приготовили на скорую руку: слишком уж вымотал людей этот нелегкий маршрут по горелой тайге. Никто не предполагал, что будет он так долог и труден. Еще утром надеялись, что вечером выйдут к Ентаульскому, но надежды не оправдались, и еще одну ночь придется коротать в тайге. Уже седьмую ночь…

Людмила присела около костра, обхватила колени руками. Рядом крепко спали ее спутники. На краю подстилки, почти на снегу, лежал Иван Шалгинов, давний ее товарищ и помощник, один из лучших лесничих заповедника. Спальником он никогда не пользовался, только закутывался в полушубок с головой, так и спал всю ночь, в любую погоду, ногами к костру, а для уставшего путника нет ничего милее горящего огня, сытного ужина после трудного дня, а если еще никто ночью не побеспокоит, не помешает выспаться, назавтра всю усталость словно вешними водами смоет. Такова она, сибирская тайга: днем вымотает до невозможности, но за ночь полностью восстановит силы, вернет утраченные было уверенность и надежду.

Сдвинув ближе к центру костра недогоревшие концы валежин, Людмила зябко поежилась и еще плотнее закуталась в бушлат. Треск костра разбудил Ивана. Он приподнялся, посмотрел на Людмилу сонными глазами, зевнул и снова почти упал на подстилку, натянув на лохматую голову бараний полушубок.

Людмила тоже зевнула, потянулась и залезла в спальный мешок. Но, вопреки ожиданиям, сон не приходил, и она опять вылезла наружу, чтобы не мешать спать своим уставшим товарищам…

Уже неделю они в тайге. После новогодней оттепели на тайгу навалился трехдневный снегопад. Снега выпало раз в пять больше нормы, и несколько десятков маралов и северных оленей оказались пленниками горных ущелий и таежных урочищ, в которых они спасались от задувших вслед за снегопадом лютых северо-западных ветров. Пурга мешала воспользоваться вертолетом, да и единственный его разведывательный полет обошелся заповеднику в такие деньги, что Кочерян схватился за голову. И если бы не поддержка МЧС, сотрудники заповедника, вероятно, надолго бы остались без зарплаты.

Но животных надо было спасать. От лесников уже поступили первые сообщения о падеже нескольких ланок и молодых оленей-сеголетков. Тогда-то и было решено отправить в тайгу группу научных сотрудников и егерей, чтобы попытаться спасти оставшихся животных.

Всю прошедшую неделю они трудились не покладая рук. Вертолетчики отработали деньги на совесть, обнаружив около пятидесяти погибающих животных в трех горных ущельях, выходы из которых закрыли огромные надувы свежего снега, олени проваливались в них почти по шею, а люди с трудом преодолевали их на лыжах. Животные уже почти не подавали признаков жизни, лежали в снегу и не сопротивлялись, когда работники заповедника на всякий случай связывали им ноги и укладывали на специальные сани-волокуши, чтобы перевезти из ущелья ближе к стожкам сена, заготовленного с лета егерями. Почти всех животных удалось спасти, но некоторые уже ослабли настолько, что не помогли даже инъекции глюкозы и витаминов, которые Людмила сделала четырем молодым оленям и двум старым ланкам. Они погибли при перевозке, но если бы люди не пришли вовремя на помощь, стадо маралов недосчиталось бы более четырех десятков голов…

Людмила тряхнула головой, стремясь отогнать от себя видение изможденных, полузасыпанных снегом животных, и постаралась вызвать в памяти лицо Вадима. Она вновь попыталась оправдать свой поступок обидой на чрезмерную холодность жениха, но особой вины за собой так и не почувствовала, как и особого сожаления, что ушла в тайгу, не дождавшись от него звонка, хотя точно знала, что Вадим уже вернулся в Красноярск и звонил Кочеряну по поводу проекта. Правда, поговорить с ней не удосужился, из чего она сделала соответствующий вывод: Вадим продолжал на нее сердиться. Но и это не слишком огорчило ее, вернее, совсем не огорчило. Гораздо сильнее она переживала совершенно нелепый разрыв с Барсуковым. И не о том она жалела, что так быстро уступила ему. А о том, что так по-детски глупо среагировала на вполне объяснимые вопросы Дениса о ее отношениях с бывшим женихом. Вся ее жизненная неустроенность, неуверенность в намерениях Барсукова, сомнения в собственных чувствах – все это свилось в такую тугую пружину, что, распрямившись, она ударила не только ее одну. И еще неизвестно, кого эта пружина задела больнее – ее или этого твердолобого мента, которого она так безоглядно решилась полюбить…

Она опять залезла в спальный мешок и, согревшись, наконец-то уснула. Но спала недолго. Внезапно в лагере поднялась суматоха. Люди вскакивали со своих мест, торопливо собирали вещи, потом сгрудились возле костра, с тревогой вглядываясь в небо.

С запада надвигались темные тучи. Они ползли, касаясь вершин гор, скатываясь в ущелья и зависая над погибшими деревьями… Воздух наполнился невероятным шумом и грохотом. Людмила тоже выскочила из спальника, бросилась к своим товарищам, но не успела она и слова сказать, как шквальный ветер налетел на поляну. Затрещали, закачались мертвые деревья, полетели во все стороны обломки сучьев, остатки обгоревшей коры. Застонал, задрожал под порывами ветра огромный кедр, и тут же, как спичка, лопнул его ствол и с ужасающим шумом рухнул на землю, сокрушая попутно более мелких и слабых собратьев. Люди, сбившись в кучу, молчали, а ветер становился все сильнее и сильнее и вскоре превратился в настоящий ураган. Казалось, между бурей и мертвым лесом происходила последняя, решающая схватка. И лес стонал, ломался, падал… Прошло всего несколько минут, как мощные порывы ветра обрушились на тайгу. Со скоростью курьерского поезда ураган пронесся на восток, оставляя за собой еще более сильные разрушения и хаос из поваленных стволов и переплетенных обгоревших веток.

Не успели люди прийти в себя и достать из-под обломков деревьев оставшиеся у костра вещи, а в воздухе закружились уже редкие пушинки снега. Они падали медленно, но все гуще и гуще, засыпая следы бесчинств, учиненных пролетевшим над тайгой ураганом…

Но к утру на небе не осталось ни единого облачка. Из-за гор медленно и степенно выплыло солнце, явив взору безрадостную картину мертвой тайги. Снег прикрыл следы ночной бури. Под лыжами слегка поскрипывал скованный ночным морозом снег. Люди спешили, чтобы до обеда выйти к жилью: хотелось побыстрее скинуть пропотевшую, пропахшую костром одежду, помыться в бане и избавиться наконец от ежедневной, изматывающей душу и тело усталости…

Путь их начался с подъема на отрог гольца, возвышавшегося над горелой тайгой. Склоны отрога также были завалены упавшим лесом. Впереди неторопливо шел на подъем Иван Шалгинов. Невысокий и коренастый, он обладал огромной силой. Его голова почти вросла в плечи. Длинные руки и крепкие, слегка кривые ноги – наследие предков-кочевников – никогда не знали усталости. И сейчас он не проявлял ни малейших признаков утомления. Под его собственной тяжестью и тридцатикилограммовым грузом, который он нес на спине, лыжи выгибались лучком и глубоко вязли в снегу. Следом, уже по готовой, хорошо спрессованной лыжне шел весь отряд.

А подъем становился все круче и круче. Правда, выбравшись на ребро отрога, путники были вознаграждены сторицею. Перед ними расстилалась зеленая, живая тайга. Погибший лес остался позади.

Внизу лежал обычный зимний пейзаж. У подножия гольца виднелись чаши стылых озер. Темную зелень пихтовой тайги, с более светлыми пятнами кедров, пронизывали стрелы заледеневших речушек и ключей, устремленных в синь далекого горизонта. Снежный покров чернили пятна курумников и недавних оползней.

Пока весь отряд отдыхал, неугомонный Иван спустился чуть ниже и вдруг присел, пристально рассматривая что-то на снегу. Зная о чрезмерном любопытстве своего приятеля, Людмила поначалу не обратила на это никакого внимания, но лесничий вдруг скользнул на лыжах в сторону огромной кучи валежника, скрылся за ней и тут же вынырнул обратно, замахал руками, закричал, призывая к себе оставшихся наверху спутников…

Ночная пурга пощадила лыжный след, который, судя по всему, был вчерашним. Человек, вероятно, остановился передохнуть, собирался развести костер, но что-то помешало ему… Иван показал на разбросанные дрова, потерянную варежку, на взрыхленную снежную целину: казалось, человек не просто топтался по ней, а метался по небольшой поляне в панике, проваливаясь в снег, падая и вновь поднимаясь.

– Рысь на него напала, – пояснил Шалгинов и, присев на корточки, обвел рукой характерные круглые следы большой таежной кошки, уходящие в сторону от места схватки. – Ранил он ее… Но не сильно, крови совсем мало… – Иван поднялся на ноги и, прищурив глаза, всмотрелся в убегающую лыжню. – Надо бы проверить, что за человек. Охотников здесь вроде не должно быть, да и «мичуринцы» в одиночку сюда не заглядывают. И на туриста тоже не похоже. Они на спортивных лыжах бегают, а этот на охотничьих… – Он посмотрел на Людмилу. – Позволь, Алексеевна, следом пробежаться, вдруг мужику помощь требуется.

– Давай, – кивнула головой Людмила и сказала: – Что ж он, если помощь требуется, в обратную от дороги сторону побежал? – В ответ Иван лишь пожал плечами, а Людмила посмотрела на остальных своих спутников. – До Ентаульского километров пятнадцать осталось. Думаю, часа через два выйдете к поселку. Баньку к нашему приходу протопите, а я вместе с Иваном по следу пройдусь. Посмотрим, кто это по заповеднику шастает…

Глава 26

Уже на первом километре пути они убедились, что шел или очень уставший, или больной человек. Едва заметная лыжня петляла и все дальше и дальше уходила в глубь заповедника. Вскоре они увидели несколько темных смерзшихся пятен. Иван зачерпнул горсть снега, и тотчас его пальцы окрасились растаявшей кровью. Человек был ранен, но только самоубийца мог уходить по все усиливающемуся морозу в сторону от человеческого жилья, от помощи, которая, несомненно, ему требовалась. Пятна крови стали попадаться все чаще и чаще. Незнакомец то и дело садился, прислоняясь спиной к камням. На одной из таких остановок они нашли кусок ткани в крови, очевидно, от нижней рубахи.

Людмила знала, что рысь крайне редко нападает на человека. Но в этот раз она, вероятно, так дошла от голода, что решилась спрыгнуть на него с кучи валежника. Злобная и дикая кошка, она наверняка хватила человека за шею. И если бы он не был по-зимнему тепло одет, то вполне мог стать ее добычей. Однажды Людмила видела пастуха с рваной раной на шее, оставленной когтями и зубами старой рыси, которая уже не могла охотиться на тетеревов и другую мелкую лесную живность. Пастуха с трудом удалось довезти до больницы и спасти, но он так и остался с искривленной шеей, рысь успела перекусить одно из сухожилий…

След лыжни то терялся под снежными заносами, то появлялся вновь, и наконец Иван остановился и крикнул Людмиле:

– Не иначе как к Джимбулаку идет, к ущелью, но там хода нет…

– Что ему там делать? – Людмила из-под ладони вгляделась в голец Джимбулак, у подножия которого лежало мрачное ущелье, вернее, узкая, не более ста метров, щель между двумя почти отвесными скальными стенами. Даже днем там было темно, а летом еще и сыро. Многочисленные ручьи сбегали со стен ущелья. Воздух был затхлым и отдавал погребом. Сюда не забегал зверь, не селились птицы…

– Думаю, следует туда наведаться. – Иван проследил за взглядом Людмилы, потом перевел его на вершину Джимбулака. – Странный какой-то гражданин попался, ты не находишь, Людмила Алексеевна?

– Боюсь, что сегодня мы с тобой опять в Ентаульский не попадем. Придется в тайге ночевать.

– Чует мое сердце, Людмила Алексеевна, что у этого хмыря тут где-то берлога поблизости, и не иначе как в ущелье. Только с чего бы ему в этой дыре прятаться?

– Я тоже об этом подумала. Кстати, ты когда в этих местах последний раз бывал?

Иван сдвинул шапку на затылок:

– Кажись, еще в апреле, когда оленей считали. А больше никто из егерей сюда не заглядывал. Точно знаю. Гиблое здесь место, гнилое. Зверь и то стороной обходит.

– В том-то и дело, что гиблое и людьми мало посещается. Тебе не кажется, что этот человек от кого-то тут скрывается?

– Беглый, что ли? – посмотрел на нее Иван. – Он что, дурак, зимой в такой дурнине прятаться? Да в городе сейчас гораздо легче укрыться, там и сытнее, и теплее.

– Ладно, пошли! – прервала Людмила лесничего. – Только осторожнее смотри! Раненый-то он раненый, а вот что у него на уме?

Они скользнули в распадок, потом на увал, с которого был ясно различим вход в ущелье. Летом он практически незаметен, так густо закрывают его заросли ольхи и карликовой березы, но сейчас деревья стояли без листьев, и черная щель в скале виднелась уже за километр.

Людмила в последний раз окинула взглядом вершину Джимбулака. Над гольцом зависла тонкая полоска мутного тумана. Но разве могла она вызвать подозрение, когда вокруг царила тишина и небо было чистое, почти бирюзового цвета?

Из ущелья на них пахнуло холодом, вырвавшийся навстречу ветер ударил в лицо снежной крупой, но лыжня вела дальше, в самую глубину, и они нырнули вслед за ней в мрачный зев ущелья.

И увидели настоящую тропу, проторенную среди высоких надувов снега. Неизвестный лыжник постарался на славу. Видно, не раз приходилось ему проходить этим путем в ущелье и обратно. По краям тропы он расставил длинные вешки, которые уже наполовину занесло снегом.

Теперь они шли молча и медленно, настороженно вглядываясь вперед. Неожиданно тропа резко вильнула в сторону и скрылась за огромным нагромождением камней, свалившихся когда-то с гольца. Чтобы заглянуть за поворот, они стали подниматься на более пологий откос вправо. Но так ничего нового и не увидели. Все то же пустое и мрачное ущелье.

Они долго вглядывались в снежное полотно, застилавшее дно ущелья, потом в недоумении переглянулись. Тропа терялась среди курумов – и никаких признаков жилья, никаких следов пребывания здесь человека…

– Смотри, смотри, – прошептал вдруг возбужденно Иван и поднес к ее глазам бинокль, – кажись, дым среди камней.

Но Людмила разглядела не только дым, но и тонкую железную трубу, из которой выбивалась едва заметная сизоватая струйка.

Они все-таки нашли убежище незнакомца – низкий балаган, по самую трубу занесенный снегом. Его почти невозможно было заметить невооруженным глазом, и, если бы не дым из трубы, они могли бы запросто пройти мимо.

– Надо разделиться, – предложил Иван. – Я пойду к избушке, а ты прикрывай меня. Кто его знает, что это за Робинзон в наших краях объявился?

– Хорошо. – Людмила скользнула к черной стене ущелья, а Иван, скинув лыжи и прячась за камнями, осторожно приблизился к балагану. Людмила переместилась правее, чтобы видеть вход в это примитивное убежище, приют неизвестного отшельника, по непонятной пока причине решившего укрыться в одном из самых недоступных мест заповедника.

Внезапно стемнело. Людмила в недоумении подняла голову. Что случилось? До наступления сумерек не меньше трех часов… И поняла причину. Сверху ущелье закрыло плотное серое одеяло тумана. И оно опускалось все ниже и ниже, размывая контуры гольцов, отдельно торчащих скал, а вместо окружавших ущелье огромных пихт виднелись лишь бесформенные силуэты. Потускневшее солнце, окаймленное оранжевым кругом, коснулось краем вершины Джимбулака. Как только оно нырнет за голец, в ущелье станет совсем темно.

Неожиданно налетел ветер и яростно набросился на заполняющий ущелье туман. Всколыхнулось белесое море, заходило волнами. Оторванные клочья тумана заметались между скалами, взлетая вверх и исчезая, растерзанные ветром.

Иван тем временем осторожно приблизился к балагану и, присев за высоким сугробом, помахал Людмиле рукой, дескать, жив-здоров пока! Затем так же осторожно прокрался к входу, замер на минуту, прислушиваясь, поднес руку к двери и толкнул ее. И вдруг словно взорвалась окружающая их гнетущая тишина. Людмила вскочила на ноги, передернула затвор карабина, досылая в ствол патрон. Хозяин балагана выстрелил первым, сквозь дверь, и сразу все встало на свои места: внутри скрывался человек, не ожидавший от встречи с людьми ничего хорошего. Забыв об опасности, она бросилась к Ивану, который отскочил от двери, схватившись за плечо.

– Иван! – крикнула она на бегу. – Ты ранен?

Лесничий повернул к ней голову, и Людмила увидела его побледневшее, искаженное болью лицо. От отнял руку от плеча, вся ладонь была залита кровью. Пытаясь что-то сказать, Иван вытянул вперед руку и вдруг повалился навзничь, захрипел и странно вытянулся.

– Иван! – закричала Людмила, бросилась к нему, но добежать не успела. Двери распахнулись настежь, и наружу выскочил, как ей показалось, огромного роста детина, заросший черной бородой, без шапки, в распахнутом полушубке. Не оглядываясь, он бросился влево, в глубь ущелья.

– Стой, сволочь! – Людмила навела карабин в спину убегающему. – Стой, стрелять буду!

Но человек даже не оглянулся, а продолжал бежать к огромной куче камней, перегораживающих русло ущелья. Еще мгновение, и он скроется за ними. И тогда она выстрелила…

Никогда прежде Людмила не поступала столь безрассудно. Что стоило глянуть наверх, на противоположную стену ущелья, еще до того, как ее затянуло туманным маревом! Нет, увлеченная происходящими возле балагана событиями, не осмотрелась вокруг как следует, не заметила, казалось, небольшого снежного карниза, нависшего над ущельем…

Выстрел всколыхнул воздух, и хотя эхо увязло в тумане, но и этого звука было достаточно…

Белоснежную поверхность снежного козырька перечеркнула вдруг извилистая черная линия – место отрыва лавины. Снег вспучился горбом и поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее помчался вниз. Людмила не увидела схода лавины, потому что низкие темные тучи накрыли ущелье, как покрывалом, но она услышала тяжелый приглушенный гул, словно огромный самолет вдруг пошел на посадку. Мгновенно он превратился в рев, раздирающий перепонки. На дне ущелья возле скал и деревьев метров на сто взлетел ввысь фонтан из комьев и снежной пыли. Это приближалась разрушительная воздушная волна, порожденная движением огромных масс снега.

Краем глаза Людмила заметила, что убегавший от нее человек развернулся и теперь мчится ей навстречу. В последний момент еще успела разглядеть его искривленный в крике рот, безумно вытаращенные глаза. Метнувшись в сторону балагана, она инстинктивно попыталась найти хоть какое-нибудь укрытие от надвигающейся беды. Но сдавленный, спрессованный воздух толкнул ее в спину. Воздушная волна подбросила ее в воздух, перевернула несколько раз, и тут же гигантская снежная лапа, казалось, прихлопнула ее, как муху на стекле. На мгновение в месиве из камней и снега мелькнула рука в красной варежке и исчезла в снежной пучине.

И напоследок точно парочка бомб взорвалась над ущельем. Это захлопнулась вакуумная труба. И тут же все стихло. Будто ничего не произошло. Лишь какое-то время стояла в воздухе туча снежной пыли, обозначившая границы падения лавины. И теперь дно ущелья представляло собой абсолютно ровное место. Словно легкий белый саван прикрыл погребенных под снегом людей. И только черная печная труба осталась торчать над снежной равниной. И сизый дымок как ни в чем не бывало продолжал куриться над ней.

* * *

Крупный серый волк долго стоял на краю ущелья, вглядываясь в снежное покрывало, укрывшее все следы пребывания здесь человека. Иногда, когда не удавалась охота, волк приходил сюда, к балагану, вернее, к узкой расселине, в которую человек сбрасывал кабарожьи тушки. Конечно, теплое мясо только что забитого оленя или горного козла ни в какое сравнение не шло с мерзлым мясом крошечной кабарги. Но когда на тайгу обрушивались метели, когда день-деньской дул пронизывающий ветер и все живое старалось как можно быстрее найти убежище, переждать непогоду в надежном укрытии, то выбирать не приходилось, и волк крадучись пробирался ночью в расселину, чтобы разжиться дармовым мясом.

Несколько раз он уносил мертвую кабаргу прямо из ловушки, а потом наблюдал, сытый и умиротворенный, как злится и что-то громко выкрикивает огромный, заросший, словно шерстью, густым черным волосом человек, с недавних пор поселившийся в ущелье, неподалеку от логова одинокого волка.

В этот день охота была не совсем удачной. За весь день ему удалось разжиться лишь ошалевшим полусонным тетеревом, вылетевшим из-под ног волка, когда он перепрыгнул через куст шиповника, направляясь выше в горы, где можно было поохотиться на козерогов или отбить от стада ослабевшего старого оленя, которого мать-природа уже приговорила к смерти. Но тут ему под ноги подвернулся бедняга тетерев. В стороны полетели черные перья, но добычи хватило только на то, чтобы разжечь аппетит. Волк окинул скорбным взглядом остатки трапезы, понюхал снег и тут же поднял голову, насторожился. Вытянув ее вперед, он некоторое время прислушивался, тщательно вынюхивал воздух, донесший сильный протяжный гул.

Волк резко изменил направление. Теперь он бежал на этот знакомый, обнадеживающий звук. Неподалеку упала лавина. Там можно найти поживу.

Выждав некоторое время, он спустился по камням к границе свалившегося снега и шустро пробежался вдоль нее взад и вперед. Его шуба покрылась снежной пылью. Нос нервно подрагивал. Но тут он почувствовал нечто такое, от чего сделал в прыжке сложный пируэт и, приземлившись, опустил голову и почти уткнулся носом в снег. Он уловил запах человека. Вздыбилась шерсть на загривке, хвост прижался к ногам, но волк и не подумал удирать. Наоборот, принялся кружить на одном месте. Сужая и сужая круги, он все ближе и ближе подходил к месту, откуда шел этот запах – запах живого человека!

Но внезапно забеспокоился, заметался, занервничал, воткнул нос прямо в снег, зафыркал и вдруг сел, поднял голову и тоскливо с надрывом завыл. Потом прислушался и снова завыл. Словно звал кого-то или оплакивал?..

Но никто не отозвался на его вой. Вокруг стояла тишина, даже ветер утих, перестал тревожить туман, окончательно заполнивший расселину. Звуки застревали в нем, как в вате, и волк не выдержал, принялся раскапывать снег. Сильные лапы легко отбрасывали еще не слежавшуюся снежную пыль. За минуту он весь зарылся в яму, сердито рычал там и фыркал, выбрасывая фонтаны белой пыли. Наконец он показался из ямы, вытягивая за ремень карабин, что уж вовсе необычно для дикого зверя, который как огня боится эту страшную палку, пахнущую железом и порохом. Она за сотню метров сваливает волка или приносит уцелевшему неимоверные страдания.

Но волк оттащил в сторону карабин и бросил его. А потом вновь завыл. Прислушался. Ничего. Только звон проснувшейся поземки. Тогда он снова влез в яму и, хрипло дыша, стал расширять ее, пока не показалась неуклюже подвернутая рука, потом склоненная голова без шапки и часть белого лица, от которого отвалилась, как маска, обледеневшая корка снега.

Волк зарычал. Глаза человека, а это была женщина, не открылись, но она задышала глубже и увереннее. Волк потянул ее за рукав, ткань бушлата с треском порвалась, но рука выпрямилась. И тогда неожиданно волк лизнул женщину в холодную влажную щеку и заскулил жалобно, по-щенячьи, словно умолял ее скорее очнуться и освободиться от мертвяще ледяных объятий снега.

Людмила находилась в глубоком обмороке. Постепенно сознание возвращалось к ней, но вместе с тем нарастало удушье, и ей мучительно хотелось освободиться, выйти из этого страшного состояния. Каким рыхлым ни казался заваливший ее снег, воздуха под ним явно не хватало, дыхание стало мелким и частым, а мозг не прояснялся. Чувство реальности так и не приходило, зато стали рождаться галлюцинации. Она все время куда-то проваливалась, плыла, раскачивалась на гигантских качелях, и этот сон-полуобморок, не раскопай ее волк, мог бы очень плохо для нее закончиться.

Внезапно ей стало легче, воздух свободно пошел в легкие, но галлюцинации продолжали цепко держать ее в плену. Неожиданно они приняли более ясную и четкую форму. Ей показалось, что она уже мертва и что безобразные, похожие на гиен существа отрывают ее из снега, чтобы… Она хотела закричать, но из горла выбился слабый, почти не слышный стон. Она с ужасом ощутила на своем лице дыхание отвратительных животных, но не могла даже поднять руку, не могла пошевелиться, чтобы защитить себя. Ей мерещилось, что она бежит изо всех сил, но в тот момент, когда чудовища почти настигли ее, ноги словно одеревенели и окончательно перестали слушаться ее. Она пыталась кричать, но голос застревал в горле, и даже заплакать от отчаяния не получалось. А опасность была уже рядом, дыхание оскаленной пасти ощущалось за спиной. Она оглянулась, чтобы запечатлеть в сознании распластанное в прыжке тело огромного зверя… и вдруг прохладная мужская рука легла на ее вспотевший лоб, и сквозь тяжелый, сковавший потрясенное сознание сон она услышала голос любимого, увидела его встревоженные глаза. Теплые губы коснулись ее щеки, и Денис, отгоняя все страхи, мягко и нежно прошептал: «Просыпайся, родная! Пора вставать!»

Когда волк лизнул женщину в лицо, она тихо ахнула и открыла глаза. Белая муть не отступала. Все тело пронизывали тысячи иголок, при малейшем движении мышцы сводило судорогой. Она застывала и, что самое страшное, сознавала это, но ничего не могла поделать. Тихое и радостное повизгивание раздалось у нее над головой. Людмила с усилием повернула голову. На краю ямы возвышался крупный волк и, вывалив от усталости язык, пристально смотрел на нее, словно просил: «Ну, что ты медлишь? Вылезай скорее!»

Одну короткую секунду она думала, что бред продолжается. Но ощущение реальной жизни вернулось к ней вместе с морозным ветром и страшным холодом, от которого сразу закоченели ноги и спина, – все это словно встряхнуло ее. С усилием, но она вспомнила и погоню за незнакомцем, выскочившим из балагана, и свой выстрел, и резкий толчок в спину, и падение, а потом черноту беспредельного ничто, поглотившего ее… И теплые губы, почти наяву коснувшиеся ее щеки… Преодолевая боль в груди, она глубоко вздохнула. Похоже, только волк существовал не во сне, и она даже не испугалась, потому что вспомнила… «Темуджин! – прошептала она с трудом, потому что губы и язык сводило от холода. – Темуджин!» И волк насторожился, склонил голову и вильнул хвостом, как будто дал понять, что понял ее. Он обогнул яму по кругу, не спуская взгляда со своей бывшей хозяйки, потом спрыгнул к ней, нетерпеливо ткнул ее носом, словно позвал ее за собой.

Но Людмила неимоверно устала от тех немногих движений, что ей удалось совершить. Апатия вновь завладела ею. Не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой, даже глаза открывать не хотелось, потому что это еще более усиливало страшную, почти смертельную усталость. Непомерная тяжесть навалилась на нее, сковала тело, сделала его вялым и безвольным. И даже Темуджин не взволновал ее, да и был ли волк на самом деле, как и тот мир, который так стремительно удалялся от нее в никуда… Все было видением, снежным миражом, не более… И она закрыла глаза…

Темуджин несколько раз спускался в яму, тянул зубами за бушлат, рычал сердито, теребил, трогал лапой обмякшее тело женщины, но она продолжала лежать абсолютно неподвижно, и начавшийся снег успел закрыть ее тонкой белой пеленой.

И волк понял, что бессилен спасти единственного человека, которого он любил. Он не мог вытащить женщину из ямы. Он не мог унести ее…

И тогда волк выскочил из ямы и огромными прыжками помчался к выходу из ущелья…

Глава 27

– Цымбарь начал давать показания. – Стас вошел в кабинет и положил бумаги на стол Барсукову. – Сегодня сам попросился на допрос, и вот смотри… – Он ткнул пальцем куда-то в середину протокола. – Уразов. Рубщик мяса из колбасного цеха, хозяином которого является господин Надымов. По весне мы его пытались арестовать по подозрению в убийстве фермера Ковальчука. У того в свое время возникли серьезные трения с Надымовым. Наш милый друг не заплатил ему за тонну свинины. Тянул месяца три, фермер начал возмущаться, пригрозил обратиться в милицию, а потом вдруг исчез… Нашли через месяц. В старом овраге водой размыло яму, куда его захоронили. В последний раз Ковальчука как раз у оврага и видели, причем в компании с этим самым Уразовым. Впрочем, свидетели не совсем были уверены. Стемнело уже… Решили мы все-таки Уразова брать. А он ждать не стал. Исчез. И концы в воду. Объявили в розыск, но пока никаких результатов. А он, выходит, рядом, если верить Цымбарю. В заповеднике прячется, в самой что ни на есть глуши. В ущелье под гольцом Джимбулак. «Струей» промышляет, и, чует мое исстрадавшееся сердце, не без помощи Надымова. Цымбарь показывает, что снаряжен Уразов по высшему классу: армейская радиостанция, карабин, продукты. Ну скажи на милость, кто еще в ближайшем нашем окружении способен так экипировать своего работничка?

– Что с Матвейчуком?

– С Пыреем-то? А все по-прежнему. Одно и то же талдычит изо дня в день: подошел, дескать, незнакомый мужик, попросил продать «струю» китайцам. Причем показал, к кому именно подойти. Сам остался ждать выручку за киоском. Обещал хорошо заплатить… Но описать его так и не сумел как следует. А вернее всего, боится. И, кажется, я знаю кого. – Стас потер ладони. – Теперь уж этой твари не отвертеться. Прищучу его, как пить дать прищучу!

– Уразова нужно срочно брать! – Барсуков встал из-за стола и подошел к окну. После вчерашней метели опять вовсю светило солнце, а на карнизе появилась пара сосулек: на улице ощутимо потеплело. – Вызывай вертолет. Готовь группу захвата… – Он не договорил. Зазвонил телефон, и, быстро вернувшись к столу, Денис взял трубку.

– Денис Максимович! – Наталья Борисовна говорила непривычно торопливо и взволнованно. – С Ентаульского участковый звонит, просит вас или Кондратьева. Но Николай Егорович сегодня в Арыштаевке.

– Что-то серьезное?

Секретарша перевела дух и совсем упавшим голосом сообщила:

– Людмила Алексеевна в поселок не вернулась к сроку. И лесничий. Шалгинов.

– К какому сроку?

Но ответил уже лейтенант Мамонтов, участковый поселка. Оказывается Людмилу и ее напарника ждали еще позавчера к вечеру. Но они не вышли из тайги. Вчера несколько егерей и оперативных сотрудников заповедника на двух «Буранах» отправились на поиски пропавших. Но метель замела все следы. Обследовали достаточно большой район. Работали до самых сумерек, пока хватило бензина, но вернулись назад ни с чем. Оставалась маленькая надежда, что Людмила и Шалгинов выйдут утром. Но они не появились и сегодня…

– Непременно с ними что-то случилось, товарищ подполковник! – Участковый был не на шутку встревожен. – Я Людмилу хорошо знаю, а Ивана тем более. Им пургу в тайге переждать – раз плюнуть! А раз не вышли, значит, в беду попали. Примерный район поисков мы знаем. Голец Джимбулак…

– Джимбулак? – Барсуков вопросительно посмотрел на Дробота и зажал микрофон ладонью. – Срочно свяжись с ОМОНом. Задача, несомненно, усложняется. Придется не только Уразова брать, но и Ручейникову спасать. Кажется, эта дама опять влипла в какую-то историю.

– Людка? – Стас стукнул кулаком о стол. – Не зря сегодня Антонина беспокоилась. Завтра Людмиле на работу выходить, а ее нет. Опять, говорит, себе на шею неприятностей ищет…

– И себе, и нам в первую очередь! – Денис открыл дверцу шкафа. – Я тоже лечу. Думаю, прежде чем заняться Уразовым, следует облететь район, в котором предположительно потерялись Ручейникова и ее спутник. Уразов вряд ли решится выдать свое присутствие, а если и решится, все равно никуда не денется. Конечно, если Цымбарь нам мозги не компостирует…

Тщательно, квадрат за квадратом, они обследовали район мертвой тайги и окружавшие ее горы. Лесничие, которым Людмила велела идти в Ентаульский, рассказали и о таинственной лыжне, и о неизвестном им человеке, на которого, судя по всему, напала рысь… В последний раз Людмилу и Ивана Шалгинова видели при подъеме на противоположный северо-западный склон горы, но куда они делись потом, об этом не знал никто. На четыре стороны света раскинулась горная тайга, попробуй определи, куда вывел пропавших случайно обнаруженный след…

И вот уже час вертолет с омоновцами на борту кружил и кружил над тайгой, но пока безрезультатно. Кроме небольшого стада маралов, вспугнутого, видно, с ночной лежки, они так ничего и не обнаружили. Наконец Барсуков махнул рукой: «Возвращаемся!» И вертолет взял курс на ущелье, в котором, по словам Цымбаря, скрывался от правосудия бывший рубщик мяса.

Сверху снежный покров казался девственно чистым и нетронутым, да так оно, вероятно, и было. Лишь сегодняшней ночью улеглись метели, и все живое еще только-только приходило в себя: стряхивало с меховых шуб снег, разминало косточки и мышцы, вынюхивало воздух, надеясь поживиться чем-нибудь съедобным.

Барсуков до боли в глазах вглядывался в искрящийся на солнце снег, хотя не слишком надеялся что-то там увидеть. С самого начала, с того самого момента, когда ему сообщили, что Людмила и ее спутник не вернулись из тайги, он почувствовал, что случилось нечто страшное, непоправимое, из чего Людмила не сумела на этот раз выпутаться. Из рассказов сотрудников заповедника он знал, что и Иван, и Людмила были хорошо вооружены, для ночевки в лесу у них имелись пуховые спальники, да и продуктов, при определенной экономии, хватило бы на три-четыре дня, не меньше. И, видно, произошло в тайге действительно что-то непредвиденное и настолько неожиданное, что помешало им вовремя вернуться. Схватка с браконьерами? Или внезапное нападение дикого зверя? Но эти версии он отбросил сразу и без колебаний. Иван и Людмила, по мнению сослуживцев, представляли собой отличный тандем, и даже хорошо вооруженным «мичуринцам», пусть и внезапно напавшим, вряд ли бы удалось расправиться с ними.

Боль в глазах стала совсем нестерпимой, и он вспомнил, что забыл надеть солнцезащитные очки. Но теперь они уже не помогут избавиться от рези в глазах, от которой выступают обильные слезы и мешают разглядеть как следует, что же происходит внизу.

Чуть не сбривая остроконечные верхушки обступивших ущелье пихт, вертолет прошелся над ним взад-вперед, но никаких признаков человеческого жилья так и не удалось обнаружить. Денис вздохнул. Придется возвращаться. Одно из двух: или Цымбарь по какой-то причине решил вдруг покуражиться над ними, или Уразова успели заблаговременно предупредить, еще до того, как Цымбарь дал показания против него. Куражиться Цымбарю резона нет, себе дороже встанет! Выходит, Уразову велели сматываться из укрывшего его ущелья… Но зачем? До весны, по крайней мере, его здесь ни одна живая душа не обнаружила бы…

Он похолодел от внезапной догадки. Людмила?! Неужели она шла по следу Уразова? И это на него напала рысь? Кто еще может бродить в этих глухих, запретных для людей местах? Но тогда?.. Барсуков сделал знак пилоту спуститься ниже и еще раз пройтись над ущельем. В ответ тот кивнул на скальные выступы прямо по курсу и постучал костяшкой пальца в изображение черепа рядом с одним из приборов. Под ним виднелась надпись: «Летай с мозгами, а не без!» Денис развел руками. Ну что тут поделаешь? Работа есть работа, хотя из-за нее и приходится рисковать своими и чужими мозгами, и опять склонился к окну.

Почувствовав за своей спиной какое-то движение, Барсуков оглянулся. И тут же Стас, сидевший напротив, ухватил его за плечо и что есть силы прокричал в ухо:

– Смотри! Волк внизу!

Денис не успел удивиться столь сильному интересу майора к обычному волку, потому что сам, хотя и с трудом, разглядел внизу зверя, чья серая, припорошенная снегом шуба едва просматривалась на искрящейся тысячами мельчайших солнц белоснежной поверхности.

– Смотри, – опять прокричал ему на ухо Стас. – Странный какой-то волк! Устроил себе логово посредине ущелья. Больной он, что ли, или раненый?

Зверь и вправду вел себя необычно. Вопреки древнейшему из инстинктов, он не помчался со всех ног, пытаясь скрыться от огромного железного чудовища, зависшего над его прибежищем и отбрасывающего на снег сизую тень, а закружил вдруг на месте, то и дело приседая на зад и вытягивая морду вверх в сторону вертолета. И когда тот, взметая клубы снежной пыли, опустился еще ниже, вдруг метнулся куда-то вниз, похоже, в яму, и принялся неистово рыть лапами снег, словно приглашая заняться этим делом вместе.

– Тво-ою мать! – неожиданно выругался Стас и, не дожидаясь команды, сдвинул в сторону дверь вертолета и с пятиметровой высоты сиганул в снег. Волк выскочил из ямы и, утопая в снегу, отбежал в сторону к камням и застыл там, настороженно наблюдая сверху, как слетевший с неба человек устремился к яме, из которой виднелся край желто-зеленой материи.

Денис махнул рукой командиру ОМОНа, и бойцы попрыгали вниз за Дроботом. Перед прыжком подполковник успел заметить, что Стас почти скрылся в яме, а его широкая спина не позволяет разглядеть, чем он там занимается…

С трудом выбравшись из сугроба, в который он погрузился чуть ли не по шею, Денис пробрался к яме и увидел, что Дробот стоит на коленях и осторожно сметает снег с человека, который полулежит в этой яме, склонив голову на грудь. Денис еще не увидел лица этого человека, а сердце поначалу мучительно заныло в груди, потом на долю секунду замерло и забилось вдруг столь неистово и тревожно, что Денис задохнулся и не смог сдержать судорожный вздох из сведенного спазмами горла.

Стас тем временем обмел снег с Людмилиного лица, почерневшего, опухшего, подвел руки ей под спину и осторожно поднял ее, казалось, совершенно невесомое и безвольное тело. Людмила была жива, это Барсуков осознал сразу. Он осторожно принял девушку из рук Стаса, склонился к ее губам и ощутил слабое дыхание. Он не ошибся, она была жива, пока жива! Стас тем временем скинул с себя бушлат. Денис опустил на него Людмилу, и тут же омоновский врач склонился над ней.

– Ах ты, сволочь! Уходит! – крикнул вдруг один из бойцов и потянул с плеча автомат. В суматохе они забыли про волка, а он тем временем неторопливо, словно нехотя, поднимался вверх по камням, изредка останавливаясь и наблюдая за суетящимися внизу людьми.

– Уйдет! Точно уйдет! – прокричал возбужденно омоновец и навел ствол автомата на зверя. – Зверюга! Он же загрызть ее хотел!..

Но одиночный выстрел ударил в небо, а омоновец полетел в снег от сильнейшего толчка в грудь, которым его наградил Дробот. И тут же помог парню подняться и виновато сказал:

– Прости, но по-другому объяснить не успел бы. Это же Людмилин волк! Темуджин! Он ее спасал, вместе с ней в этой яме лежал, согревал ее… Смотрите, даже еду ей носил. – Дробот вновь спрыгнул в яму и вытащил за ногу задушенного и уже успевшего превратиться на морозе в камень зайца. – А ты стрелять в него вздумал!

– Откуда ж я знал? – Омоновец потер щеку и подмигнул Стасу. – Пусть теперь этот Темуджин свечку за вас ставит, а то бы лежать ему сейчас с пробитой головой. – Заложив два пальца в рот, он оглушительно свистнул, и волк, который при звуке выстрела чуть ли не взлетел к краю ущелья, на мгновение остановился, в последний раз посмотрел на столпившихся внизу людей и теперь уже окончательно скрылся из виду.

– Я сам сегодня Темуджину свечку поставлю, – сказал глухо Дробот и повернулся к Барсукову. – Судя по всему, их лавиной накрыло. Значит, где-то здесь поблизости и Шалгинов. Боюсь только, что ему повезло меньше, чем Людмиле.

Разметив лавину на квадраты, они принялись исследовать ее. Лавинных зондов было всего два, поэтому вместо них использовали ветки и тонкие сухие сучья деревьев, которые удалось обнаружить среди камней. Но первой серьезной находкой оказалась полузасыпанная снегом печная труба. И омоновцы тут же принялись раскапывать ее саперными лопатками. Через полчаса показался вход в разрушенный лавиной балаган. Снег почти полностью заполнил его, но печь не пострадала, и в маленьком запечном пространстве они обнаружили скрюченную фигуру еще одного человека. Его вынесли на свет божий, и Стас опознал в нем Ивана Шалгинова. Лесничий тоже был без сознания, но, похоже, не от переохлаждения, а от потери крови и удушья. Как ни странно, но когда Барсуков дотронулся ладонью до железного бока печи, он был слегка теплым. Вероятно, в балагане оказался небольшой запас дров, что и помогло лесничему выжить и даже перевязать раненую руку обрывком рубахи.

Денис проследил взглядом, как омоновцы уносят на бушлатах Людмилу и Шалгинова наверх, к приземлившемуся неподалеку от ущелья вертолету, и повернулся к Стасу. Тот, нахмурившись, созерцал, как омоновцы очищают балаган от снега и раскладывают найденные в нем вещи на кусок брезента.

– Судя по снаряжению и рации, это и есть балаган Уразова. И это он стрелял в Ивана. Видишь пулевое отверстие в двери? И, вполне возможно, именно выстрел стал причиной схода лавины… Иван выстрелить не успел. Ребята уже осмотрели его карабин, он у самого входа в балаган лежал.

– Наверняка Уразов где-то здесь, под лавиной… – Барсуков огляделся, поднял из снега карабин Людмилы, обнаруженный бойцами неподалеку, и внимательно осмотрел его. – Гляди, – он щелкнул затвором. – Патрона в стволе нет, а в магазине их только шесть осталось, выходит, она тоже стреляла? Что не в Шалгинова, это точно! Значит, в Уразова! Так что будем искать!

Но только через два часа они нашли закоченевший труп Уразова. Воздушная волна ударила его о выступ скалы. Размозженный череп покрывала ярко-розовая ледяная корка, и, взглянув мельком на виновника разыгравшейся в ущелье трагедии, Денис принялся подниматься по камням к вертолету. Стас знал свое дело и не любил, когда ему мешали работать, даже если это было его непосредственное и тоже не лыком шитое начальство.

Глава 28

– Целоваться будем? – Стас поставил на прикроватную тумбочку пакет с фруктами и наклонился к Людмиле. – Могла бы и обрадоваться, и обнять за то, что твоего Темуджина первым увидел.

– Кто тебя пропустил? – тихо спросила Людмила. – Я ведь просила…

– Ну вот, – протянул Стас разочарованно, – я тут обрадовался, целоваться с тобой приготовился, а ты того гляди разборки начнешь с персоналом.

– Я ведь просила, – с отчаянием повторила Людмила и отвернулась к стене. – Уходи, прошу тебя!

– Люська, не будь дурой! – Стас опустился на стул рядом с кроватью. – Ты меня знаешь, не уйду, пока не прекратишь злиться. – Он тронул ее за плечо. – Повернись и давай поговорим по-человечески.

– Отвяжись, Стас! – Людмила попыталась с головой накрыться одеялом. Но Дробот придержал его за край.

– Не дури, тебе говорю! Не хочешь разговаривать, не разговаривай! Я рядышком посижу, подремлю даже. И так уже две ночи не спал. Просидел в засаде. Твоего любимого Надымова караулил…

– Взяли его? – буркнула Людмила через плечо.

– Увы и ах! – Стас развел руками. – Ушел в отрыв Игорь Ярославич. Сбежал в неизвестном направлении. Пришлось в розыск объявить.

– Заставь дураков богу молиться… – произнесла Людмила сквозь зубы. – За что бы ни взялись, все у вас через пень-колоду.

Стас вздохнул:

– Даже мое ангельское терпение может когда-нибудь кончится. – Он похлопал ее по плечу. – Кончай язвить и выслушай меня спокойно. За дверью меня ждут Антонина и Барсуков. Кого первым пропустить в палату? Подполковника?

– Нет, только не его! – испугалась Людмила и произнесла умоляюще: – Ради бога, Стас, уведи Барсукова. Я не хочу, чтобы он видел меня… в таком виде.

– Ну и трижды дура после этого. Под бинтами все равно ничего не видно.

– А запах? – спросила она жалобно. – Эта мазь так отвратительно воняет.

– Нормально воняет! – Стас втянул в себя воздух и шумно выдохнул его. – Бывает и хуже. Например, разложившийся утопленник. Вот мы месяца три назад одного такого выловили. Иностранцем оказался, турком по национальности. А вонял не меньше, чем наши отечественные топляки.

– Турок? – Людмила опять повернулась к нему. – Это не тот, у которого «маузер»?..

– Тот самый, родимый! – Стас сел верхом на стул и уперся подбородком в сложенные поверх спинки руки. – Господин Надымов мог бы многое нам рассказать по этому поводу, но, к сожалению, скрылся, подлец, не хочет делиться секретами. А у меня к нему с каждым днем все больше вопросов накапливается. Но ладно, – он упреждающе поднял ладонь, – не сверкай глазами. Я тебе и так слишком много рассказал. Служебная тайна, понимаешь?

– Знаю я тебя, – усмехнулась Людмила, – так ты и выболтаешь что-нибудь! Думаю, то, что ты мне сообщил, уже всему Вознесенскому известно.

Стас пожал плечами и деловито посмотрел на часы.

– Через час у нас совещание в министерстве. Сжалься над командиром, позволь поговорить с тобой. Четверть часа, надеюсь, не уморят тебя?

– Обо всем, что касается Уразова и лавины, я уже рассказала, – рассердилась Людмила. – И оставьте меня, пожалуйста, в покое. Я устала и спать хочу.

– Он что, тебя допрашивать приехал? – Стас, похоже, тоже разозлился. – Любит он тебя, дуру набитую. С лица спал, переживает…

– Это он тебе сказал, что переживает? – справилась Людмила.

– Не хватало, чтобы он в жилетку мне плакался. Я по глазам вижу, что запал на тебя мужик, а ты как ослица уперлась, капризы, обиды, губки надутые… Терпеть не могу эти бабские штучки. Скольким мужикам вы вот так жизнь поломали, не подумавши…

– Никому я жизнь не ломала и ломать не собираюсь! – сказала Людмила твердо. – Тем более твоему драгоценному Барсукову. Не хочу я его видеть, и точка! Ты понимаешь русский язык или нет? – Она повысила голос. – Не желаю я с ним разговаривать, сколько раз тебе повторять?

– Хорошо! – Стас поднялся со стула, отставил его в сторону. – Так и передам Барсукову. Поехала, мол, у Людки Ручейниковой крыша, и ничего тут, брат, не поделаешь!

– Вот так и передай! Поехала крыша и назад уже не приедет!

В ответ Стас покрутил у виска пальцем и, не попрощавшись, вышел из палаты.

Вновь открылась дверь, и на пороге возникла Антонина. Людмила вздохнула. В кои-то веки Стас послушался ее, но втайне-то она ждала совсем иного. Третий раз приезжает Денис в больницу, и в третий раз она отказывается встретиться с ним. Хотя только об этом и мечтает. Мысли о нем не покидают ее ни на минуту. Она перебирает в памяти мгновение за мгновением, каждую их встречу и каждое их расставание. Она как за соломинку цепляется за каждое его ласковое слово, за каждый намек, которые могли бы подтвердить его любовь к ней, и к вечеру настолько устает от этого, что начинает почти ненавидеть Дениса за те страдания, которые принесла ей эта безоглядная, сумасшедшая любовь.

Никогда она не заботилась о том, как выглядит в глазах окружающих, а теперь замучила лечащего врача расспросами, останутся ли шрамы на лице и как долго будут видны на коже следы обморожения. И хотя врач всякий раз принимался уверять ее в том, что она легко, благодаря Темуджину, отделалась, но в глаза при этом не смотрел, что уже само по себе было плохим признаком. А вчера вдруг затеял разговор о том, каких успехов достигла у нас пластическая хирургия и, если немного поднапрячься в финансовом отношении, вполне можно будет избавиться от тех почти незаметных рубцов, которые, возможно, он даже подчеркнул интонацией слово «возможно», останутся на правой щеке. И теперь на перевязках Людмила непременно просила принести зеркало и с отвращением вглядывалась в покрытое струпьями лицо, уже не надеясь когда-нибудь избавиться от этой ненавистной, отвратительно пахнущей мазью Вишневского маски. В некоторых местах струпья отвалились, и на их месте проглядывала ярко-розовая, блестящая, как после ожога, кожа…

– Привет, подруга! – Антонина с шумом придвинула стул к ее кровати и опустилась на него. – Все вредничаешь?

– Тоня, – Людмила умоляюще посмотрела на нее, – что вы меня в какую-то злобную кикимору превращаете? Почему вы меня понять не хотите?

– Мы как раз тебя прекрасно понимаем, но зачем же так издеваться над человеком? Скажи, у вас с ним что-то было?

– Какое теперь имеет значение – было, не было! – Людмила устало вздохнула. – Зачем ему сейчас подобная образина? Ты бы видела, что у меня под бинтами!

– Но ведь все пройдет! Подлечишься и еще красивее станешь! Врач говорит, первое время загорать нельзя будет, а потом кожа окрепнет и даже пятен не останется!

– Это он тебе говорит, а меня уже предупредил, чтобы деньги готовила на пластическую операцию, если не хочу на всю жизнь уродиной остаться. Мало у меня было проблем, так вот еще одна прибавилась! Так что, Антонина, успокойся, и закроем эту тему! А что касается Барсукова, то мне его жалость не нужна, и передай ему, пожалуйста, чтобы больше не приезжал. Пусть свои обязанности должным образом выполняет. А то Стас говорит, упустили все-таки этого подонка. Все вокруг да около расхаживали, приглядывались, принюхивались, пока он не слинял в неизвестном направлении.

– Светкина мать вернулась домой, – сказала тихо Антонина, – а Светка ни в какую. Надымовские дома и в городе, и в Вознесенском опечатали, жить негде, так Барсуков до окончания школы ее у своих родственников пристроил.

– А Слава был у меня, даже слова про нее не сказал.

– Скажет он, как же! Она неделю назад республиканский конкурс красоты выиграла. А теперь, если Надымов сбежал, все планы у нее могут рухнуть. Сейчас газеты бросились его хаять да разоблачать, а кое-кто даже утверждает, что и весь конкурс – чистейшей воды липа, все было подстроено так, что, кроме Светки, никому и не светило занять первое место. Не знаю, конечно, что и кому там светило, но я этот конкурс по телевизору видела, и нашей Светке там действительно равных не было!

– Не беспокойся, теперь она своего не упустит! Вот видишь, уже нового спонсора в лице Барсукова нашла!

– Не к той ревнуешь, подруга, – сказала Тонька тихо. – Конечно, Светка нам теперь сто очков вперед даст, но не шей Барсукову то, чего нет на самом деле. Человек он порядочный и справедливый и понимает, что пропадет она одна, без поддержки. Сколько сейчас вокруг нее разных мерзавцев вьется, не счесть! Вот он и взял ее под свою милицейскую крышу.

– Антонина, – произнесла Людмила с удивлением, – смотрю, ты не только Стаськины словечки переняла, но даже его манеры и интонацию.

– С кем поведешься, от того и наберешься! – констатировала подруга со вздохом и сообщила: – Он меня тут каждый день пытает, когда заявление в загс подадим, а я все оттягиваю, жду, когда ты из больницы выйдешь, кто ж у меня свидетелем на свадьбе будет?

– Решилась все-таки?

– Решилась! – Антонина смущенно хихикнула. – Как тут отвертишься, если скоро живот нос подпирать будет!

– Тоня! Милая! – Людмила приподнялась на подушке. – Что же ты молчала? Сколько уже?

– Да, почитай, два месяца. Я сначала сомневалась, а потом сходила все-таки на прием, а мне и говорят: мамашей вскорости станете, милочка. В августе. Представляешь, все лето с этаким пузом ходить? Стас клянется, что непременно мальчик будет. Но сама знаешь, как их ментовским клятвам верить.

– Тоня, – протянула Людмила мечтательно и вновь откинулась на подушки. – Если б ты знала, как я тебе завидую, а у нас ничего не получилось…

– Какие ваши годы! В следующий раз обязательно получится! – И деловито спросила: – Сколько раз ты с ним спала?

– Один, – ответила Людмила и потрясенно ахнула: – Тонька, зараза ты этакая, расколола меня все-таки!

Антонина польщенно улыбнулась:

– Стаськина школа, тут уж ничего не скажешь. А ты, смотрю, не меньше моего ментовских слов нахваталась. – И передразнила подругу: – Расколола! И кто, интересно, вас этому научил, мадам?

– Не язви! И без тебя тошно! Думаешь, легко мне сейчас? Я, конечно, дура, что уступила ему, но теперь уже ничего не изменишь!

– По всем правилам, подруга, я должна быть на твоей стороне, но прости меня, на этот раз я тебя категорически не одобряю. Если ты Барсукова проворонишь, я тебе век не прощу и, ей-богу, даже знаться с тобой перестану. Они все за тебя так переживают: и дед, и Денис, а про Костю ты что, совсем забыла? Приручила мальчишку, а теперь Надьке Портновской отдашь под крыло или как?

– При чем тут Надька?

– А при том, дурья твоя башка, что кружит она над Барсуковым, как орлица над орленком. Мне тут тетя Клава рассказывала, как Надька ее уговаривала по вечерам Барсукова пирогами подкармливать. Сама-то, видать, побаивается, что он ее вместе с пирогами из кабинета выставит, вот и пристала к тете Клаве: передай, мол, вечерком презент гражданину начальнику, а то болит девичье сердечко, мается бедное, оттого что подполковник до ночи в кабинете один-одинешенек сидит, голодный, без пригляда женского… Тетя Клава отказалась, так она, говорят, на секретаршу Барсукова, Наталью насела. А у той в Надькиной группе сын младшенький, ну как тут откажешь любимой воспитательнице!

– И давно она его подкармливает?

– Да не подкармливает она его, – рассердилась Тонька, – вечно ты перебиваешь, досказать не даешь! – Она перевела дыхание. – Барсуков на корню ее благодеяния пресек и, кажется, даже не поинтересовался, как юную тимуровку зовут. Но она в твое отсутствие непременно еще какую-нибудь пакость придумает, чтобы Барсукова завлечь.

– Тоня, давай прекратим эти разговоры о Барсукове. Расскажи лучше про Надымова. А то Стас наговорил тут сорок бочек арестантов, а конкретно только что в засаде две ночи сидел, а Надымова так и не поймал.

– Вот и спросила бы самого Барсукова, а я ведь почти ничего не знаю. Стас мне не слишком докладывает о своих подвигах.

– Но что-то все-таки докладывает?

– Ну, хорошо! Он тебе рассказал, что утопленник, которого подняли из водохранилища…

– Оказался турком, чей «маузер» я отбила у Цымбаря? Это я уже знаю, но как они вышли на Надымова?

– А через Потрошилова. Сто Пятнадцать Ведьмедей лишь про Уразова услышал – тут же прибежал добровольно сдаться в руки правосудия. Ему же не доложились, что Уразов под лавиной погиб. Вернее, сказали, что его бывший дружок пока в тяжелом состоянии, но вот-вот начнет давать показания. Ну дедок и поспешил облегчить свою душу чистосердечным признанием. Рассказал, как Уразов Ковальчука по приказу Надымова угрохал, а самое главное, как карабин турка у него оказался. Турка этого к нему тоже Надымов привез, чтобы несколько молодых сапсанов купить, которые дед специально для продажи поймал. Вот и углядели наши дружки-приятели, что у того большая сумма денег в долларах имеется. Тысяч десять, кажется. Ну и решили, недолго думая, отправить иностранного гостя в могилевскую губернию. Уразова, как заплечных дел мастера, для этого пригласили… Надымов и Уразов увезли турка обманом в тайгу, там его и прикончили… А «маузер» и остальные вещи турка Надымов приказал деду уничтожить, а он, видишь, пожадничал, оставил «маузер» себе да еще и продал потом Цымбарю. А при обыске у него дома вдобавок куртку нашли, кожаную, в которой турка на таможне видели…

– Жаль, что Надымова прошляпили, – вздохнула Людмила, – но теперь ему штрафом уже не отделаться. Поэтому и рванул когти, сволочь!

– Ничего, недолго ему бегать! Это дело на контроль в министерстве взяли, и Стасу уже основательно хвост накрутили и за Надымова, и за Уразова. Так что пожалела бы начальника, ему тоже попало по первое число, да ты еще такая бесчувственная! Поговори с ним, может, стимул какой появится, глядишь, и Надымова поймают быстрее…

– Тоня, – взмолилась Людмила, – кто о чем, а вшивый про баню… Ну как ты не поймешь, что мне совесть не позволяет амуры крутить в таком виде. Он, может, и пожалеет меня в силу своей порядочности, а если я этакой образиной на всю жизнь останусь? Зачем мужику жизнь портить?

– Ну и прокукуешь всю жизнь со своим благородством, а на его товар всегда купец найдется, вернее, купчиха вроде Надьки или той же Светки. Не смотри, что малолетка, живо окрутит твоего Барсукова!

– Зачем он Светке? На его зарплату манто из норки не купишь и на Багамы вряд ли получится слетать… А потом, ты же сама сказала, что он чисто по-человечески ей помогает…

– Знаешь, Мила, мужик в горячке таких дел натворить может, особенно если женщина, в которую он по уши втрескался, делает ему от ворот поворот… В последний раз тебе говорю, подумай, не отталкивай Барсукова… Да, – спохватилась она, – от Вадима по-прежнему ни ответа ни привета?

– Вчера Кочерян был, – с неохотой ответила Людмила, – передал от него посылку с лекарствами, а сам, говорит, приехать никак не может. У него ведь защита диссертации на носу…

– Диссертация… – язвительно хмыкнула Антонина. – Вот уж точно то понос, то золотуха у твоего Вадика.

– Антонина, – в дверь просунулась голова Стаса. – Я уже опаздываю на совещание, ждать тебя не буду.

– Сейчас, сейчас, – заспешила Антонина и, склонившись над Людмилой, прошептала: – Черт чубатый, теперь всю жизнь под его дела придется подстраиваться. – И уже громче произнесла: – Ну, до свидания. Дня через три-четыре опять приедем. Что тебе привезти?

– Тоня… – Людмила смешалась на секунду. – Славку привези и, если можно… Костю. – И тут же спохватилась: – Хотя нет, не надо, зачем ребенка пугать… Да и не отпустит его Барсуков…

– А может, я ему передам, и он сам вместе с Костей и дедом к тебе приедут? Максим Андреич все время про тебя спрашивает…

– Все, хватит об этом! – рассердилась Людмила. – Сама приезжай да Славку прихвати. Мне вас двоих хватит вот так, – она провела ребром ладони по горлу, – под завязку!

Глава 29

Прошло две недели. Струпья подсыхали и отваливались, но Людмила по-прежнему не могла смотреть на свое лицо без содрогания. Руки зажили раньше, но до сих пор их покрывали отвратительные розовые пятна, которые, стоило ей немного замерзнуть, приобретали сине-фиолетовый оттенок, и она с ужасом представляла, как же тогда будет выглядеть ее лицо, которое пострадало от мороза значительно сильнее.

Правда, присланные Вадимом лекарства, как выяснилось из его письма, купленные за большие деньги Лайзой Коушелл исключительно из чувства сострадания к своей чуть не погибшей коллеге, неплохо ей помогали. Но, самое главное, на ее лицо перестали накладывать тампоны с мазью Вишневского, отчего атмосфера в палате несколько улучшилась, а после того как врачи окончательно справились с ее бронхитом и высокой температурой, Людмиле позволили выходить поначалу в коридор, а потом и на обед в столовую.

Чтобы отвлечься от воспоминаний, она принялась читать все подряд: газеты, какие-то журналы, слезоточивые женские романы и скучнейшие детективы… Читала, спала, потом вновь читала и уже по сложившейся, иногда откровенно злившей ее привычке чуть ли не поминутно поглядывала на часы. Каждый вечер ее кто-нибудь обязательно навещал, чаще всего Антонина и Стас, но уже побывали и коллеги из заповедника, и учителя из школы. По воскресеньям приезжал Слава, который рассказывал ей о чем и о ком угодно, но ни разу даже не проговорился о Светке, хотя Людмила уже знала от Антонины, что та передала через Барсукова ее брату письмо. Но что было в этом письме, ответил ли Слава на него и, главное, встречался ли со Светланой, об этом он умалчивал, а сестра не слишком торопила события, зная, что со временем он все сам расскажет, если захочет, конечно. Только вот в последнее время Славкины хотения почему-то не совпадали с ее желаниями!

По вечерам было особенно тоскливо. За стенами палаты стихали все даже самые слабые шумы, соседки уходили в столовую смотреть телевизор. И Людмила оставалась одна на пару с тишиной. Первую неделю она еще надеялась, что Барсуков в конце концов наплюет на ее запреты и в один прекрасный, самый прекрасный день в ее жизни возникнет на пороге ее палаты. Возможно, с виноватой улыбкой на губах, а может, будет улыбаться с вызовом, чтобы скрыть свою растерянность при виде того безобразия, что творится сейчас с ее лицом…

Она представляла себе, как пытается он подавить разочарование… Или испуг? А скорее всего, отвращение… Все это слишком явно будет читаться в его глазах. Конечно, он будет вежлив, предельно вежлив, насколько позволит его ментовское воспитание… И она вряд ли прогонит его, хотя сердце будет разрываться на части, а слезы станут жечь веки и изъеденное морозом лицо…

Людмила зарывалась лицом в подушку, зажимала в зубах наволочку, чтобы не выдать себя ни стоном, ни всхлипом, потому что как ни старалась, но постоянно словно наяву видела перед собой лицо человека, которого так безоглядно решилась полюбить. И чаще всего в тот момент, когда он застегивал ее сережку в новогоднюю ночь на ледяной, раскатанной детьми горке… Именно тогда она почувствовала его любовь, непритворную и такую же сумасшедшую, именно эти мгновения заставили ее окончательно потерять голову и уступить человеку, одно воспоминание о котором приносит ей невыносимые страдания, гораздо большие, чем мысль о возможном уродстве…

Каждый вечер, по уже устоявшейся привычке, она смотрела на часы и отмечала про себя: шесть вечера… У Барсукова закончился рабочий день, но он наверняка не ушел из кабинета, и его окна, три окна на втором этаже, будут светиться до ночи, если не случится ничего серьезного, а если случится, то и позже, возможно, и до самого утра…

В десять вечера свет в палате выключали, и теперь уже в темноте она себе представляла, как Денис приезжает домой… Костя давно спит, Максим Андреевич кормит сына ужином… Потом они сидят на кухне, курят в открытую форточку, обсуждают события за день… Людмила привычно вздыхала. Максим Андреевич вряд ли догадывается, во что переросли их отношения. А если догадывается, то осуждает ли Дениса? И как относится к тому, что она не желает видеть его сына?..

Соседки, бойкие и разговорчивые деревенские бабенки, поначалу пытались откровенничать с ней на различные житейские темы. Но в ответ на их ежедневный треп о мужьях, детях и свекровях, соседях и начальстве Людмила большей частью отмалчивалась, загораживалась газетой или журналом, в результате прослыла в глазах теток гордячкой и задавакой, но это ее даже обрадовало, по крайней мере на нее перестали обращать внимание и не лезли с выводившими из себя расспросами.

Иногда она подходила к окну, садилась на широкий подоконник и наблюдала за автомобилями, что сновали мимо больничного корпуса сутки напролет. Вскоре это превратилось в своеобразную игру. Она загадывала желание на определенный цвет или марку автомобиля и несказанно радовалась в душе, когда из-за поворота выскакивала нужная машина. Но все эти желания были так себе и исполнились бы и без этих дополнительных усилий, но ни разу ни одного желания, которое хотя бы слегка касалось Барсукова, она не загадала. Вернее, боялась загадывать, потому что знала, какой силы будет разочарование, если загаданное не исполнится… И ведь прекрасно понимала, что это детская забава, но все-таки…

Но в последние перед выпиской выходные дни ее ожидали два сюрприза, два визита, совершенно неожиданные, но ознаменовавшие некоторые перемены в ее судьбе. Причем на второй, воскресный, она не только не надеялась, но даже представить себе не могла, что подобное может случиться…

В субботу, как обычно с утра, ее навестили Славка и Антонина. Брат похудел и осунулся, пиджак висел на нем, как на вешалке. И Людмила подозревала, что это не следствие хронического недоедания: уже с первого класса, если не раньше, он мог приготовить себе вполне съедобный обед, а к окончанию школы научился жарить не только яичницу, но и картошку с мясом. А в те дни, когда Людмила уезжала в тайгу или в город, варил приличные борщи и рассольники. Взялся как-то за холодец, но нечаянно заснул. В результате мясо и свиные ножки превратились в угли, а на кухне пришлось устроить внеплановую побелку потолка…

Так что не голод был причиной, а наверняка то самое письмо от Светланы. Но это были лишь догадки, а подтвердить или опровергнуть их даже Антонина не сумела, потому что Славку видела редко и поговорить с ним удалось только в автобусе, за время пути до города.

На этот раз и Антонина, и Славка странным образом спешили: быстро сообщили школьные и деревенские новости и уже через четверть часа стали прощаться. Как выяснилось, Барсуков совершенно случайно оказался в городе по делам и обещал довезти их до Вознесенского на своей машине. Причем Антонина сказала об этом абсолютно спокойно, без обычных подковырок в ее адрес, возможно, постеснялась при Славке или уже отступилась от своей несговорчивой подруги. Людмила в ответ чрезмерно весело попрощалась с ними, но по той лишь причине, что изо всех сил пыталась скрыть разочарование и… обиду. Наконец она поняла, что Барсуков уже никогда не навестит ее…

Но следующие посетители, хотя и на короткое время, развеяли ее дурные мысли, потому что впервые за эти дни ее навестили Максим Андреевич и Костя. И когда дед и внук возникли на пороге, она от неожиданности чуть не потеряла дар речи, но, главное, сердце вдруг забилось где-то в горле, и ей показалось, что вместе с голосом она потеряла и способность дышать. Неужели Барсуков решился наплевать на собственные принципы и все-таки приехал повидать ее?

Нет, не решился! Старший и младший из семейства Барсуковых хотя и приехали в город с Денисом, но проведать ее, как объяснил Максим Андреевич, надумали по собственной инициативе. Она ждала, что старик передаст ей хотя бы привет от своего несносного сына, но тот промолчал, а она не спросила… Видать, Максим Андреевич действительно не подозревает об их отношениях… Об их канувших в прошлое отношениях… И слава богу, что не догадывается, иначе она не смогла бы столь искренне радоваться их приходу.

И самое главное, что Костя нисколько не испугался ее необычного вида, от порога бросился к ней, радостно что-то бормоча и улыбаясь во весь рот. Без лишних церемоний обнял ее за шею, а потом и вовсе залез на колени, да так и просидел почти все время, что им позволили находиться в палате.

– Людмила Алексеевна! – Старик смущенно потер переносицу. – Простите, что не в свои дела лезу, но меня очень беспокоит Слава. В последнее время он, похоже, совсем перестал заниматься и, кажется, пропускает уроки в школе. Мне по-соседски видно, что он иногда в учебное время по двору бродит, и вечерами перестал нас с Костей навещать…

– О господи! – Людмила с ужасом посмотрела на соседа. – Я чувствовала, что с ним что-то нехорошее творится!

– Успокойтесь, пожалуйста, – еще больше смутился Максим Андреевич, – я думаю, все его смятение от этой девочки, от Светы, кажется, которая живет сейчас у моих родственников в городе. Денис пытался поговорить со Славой, но все напрасно. Одно только и твердит: «Она меня предала! Красивой жизни захотела! А я предателей не прощаю!» Гордый он у вас парень, неуступчивый…

– В том-то и дело! – вздохнула Людмила. – И я вот некстати в больницу попала. Сейчас мне надо рядом быть, стараться, чтобы глупостей не наделал… А так что, приедет раз в неделю, как следует поговорить времени нет, не то что на путь истинный наставить… – Она удрученно вздохнула, прижала Костю к себе и заглянула мальчику в глаза. – А ты, проказник, сильно дедушку огорчаешь?

Костя улыбнулся во весь рот, замычал и отрицательно покачал головой. Потом потянулся к сумке, которая стояла у деда на коленях, вытащил оттуда картонную папку и, пристроив у себя на коленях, раскрыл ее. В папке лежало несколько листов чистой бумаги и ручка.

Высунув язык от чрезмерного напряжения, мальчик крупными печатными буквами написал ее имя и с торжеством посмотрел на нее, ожидая, видимо, похвалы.

– Умница, молодчина! – Людмила ласково погладила его по голове. – А ну-ка покажи, что ты еще умеешь писать?

Костя серьезно посмотрел на нее, потом слез с колен и, придвинув стул к тумбочке, принялся то ли писать, то ли рисовать все на том же листе бумаге. И когда дед попытался заглянуть за его ладонь, сердито сверкнул на него глазами и, что-то пробурчав, повернулся к нему спиной, загораживая написанное.

– Ишь ты! – почесал в затылке Максим Андреевич и сокрушенно покачал головой. – И у этого уже свои секреты… Вы знаете, Людмила Алексеевна…

– Зовите меня просто по имени, – перебила она старика. – Мне этот официоз на работе надоел.

– Хорошо, Людочка, мне и самому давно хотелось так вас называть, но все как-то не решался! – Он слегка понизил голос. – Денис навещал вас?

– С какой стати? – Людмила пожала плечами. – У него своих забот хватает!

Максим Андреевич нахмурился:

– Не пойму, что с ним происходит! В последнее время стал таким раздражительным! Или по работе что-то не ладится? Слышал я, что упустили они этого подонка Надымова.

– Упустили, – подтвердила Людмила. – Да еще на пару с Дроботом нагоняй получили от начальства.

– Ну, нагоняи ему не впервой получать, тут что-то другое. – Старик окинул ее задумчивым взглядом. – Я уж думаю, не влюбился ли он в эту девочку. В городе чаще стал бывать и ночами не спит, все сидит около печки, курит без конца… После смерти Лидии он тоже ночами не спал, но по крайней мере не нервничал, как сейчас…

Максим Андреевич продолжал говорить, но она перестала не только понимать его, а даже слышать, словно что-то сломалось в ней и не осталось больше ни сил, ни желания воспринимать то, что происходит вокруг: ни любопытных взглядов соседок по палате, ни тихий голос старика… Что еще страшнее он мог сообщить ей, кроме этой новости, ошеломившей и поразившей ее, казалось, в самое сердце? Никогда Барсуков не любил ее, и почему она не поняла это сразу? Он до сих пор не может прийти в себя после гибели жены, вот и попытался забыться в постели с очередной не очень требовательной женщиной… Она отказала, на Светку перекинулся, какая ему разница, с кем любовь крутить в свободное от работы время? И под влиянием какого колдовского зелья, какого дурмана она возомнила, что он неравнодушен к ней, а возможно, даже страдает от неразделенной любви? Да и в состоянии ли он испытывать нормальные человеческие чувства?

– …три командировки в Таджикистан, две в Чечню, одна – в Дагестан, – ворвался в ее сознание голос Максима Андреевича. – Приезжал обычно выжатый как лимон, как сухарь черный от загара, а Лида сразу в атаку. Дескать, сидит как привязанная дома с маленьким ребенком, белого света не видит! Так и молодость пройдет! Я понимал, что не ладится у них, а все уговаривал Дениса потерпеть. А она чем дальше, тем больше! Уехал он в академию поступать, а она в это время собрала вещи и перебралась к своему бывшему однокласснику. У того и машина дорогая, и квартира… А с Денисом они в однокомнатной жили, кухня – четыре метра… Он вернулся из Москвы, пытался поговорить с ней, но куда там, она успела, оказывается, на развод подать! А новый муж уже норковую шубу ей купил, Костю в круглосуточный садик устроили… А нам раз в месяц позволяли с ним встречаться, чтобы не травмировали излишне детскую душу… В детской психологии Лида была хорошо подкована, хотя в школе ни дня не работала…

– Денис Максимович бывал в Чечне? – спросила Людмила, стараясь не выдать голосом, что почти раздавлена предыдущим сообщением.

– Бывал, но в боевых действиях не участвовал, их отряд охранял административную границу, но и перестрелки были, и минометные обстрелы, и прямые стычки с боевиками… Двух ребят в одной из командировок потеряли, но Денис, слава богу, вернулся жив и невредим, а вот в Таджикистане его слегка задело, в госпитале неделю лежал… Вот такие пироги получаются, Людочка! – вздохнул Максим Андреевич. – О новой женитьбе поначалу даже слышать не хотел, потом, когда все случилось… с Лидой и с Костей, много мы с ним по этому поводу говорили, и он признался, что смотрит теперь на каждую женщину с предубеждением и в первую очередь подсчитывает, какой срок она выдержит в роли милицейской жены…

– Да уж, – усмехнулась Людмила, – ваш сын великий мастер сроки определять!

– Вам он почему-то сильно не нравится, Людочка? – осторожно спросил Максим Андреевич. – А я-то, старый дурак, надеялся… – Он посмотрел на Костю, продолжающего пыхтеть над листком бумаги, и печально улыбнулся. – Разве Косте такая мать, как Света, нужна? И потом, эта девочка уже попробовала красивой жизни… Не пойму я Дениса, никак не пойму!

– Что ж, сердцу не прикажешь! – Людмила пожала плечами, надеясь, что достаточно убедительно изобразила равнодушие, хотя боль разрывала сердце и она почти задыхалась от желания броситься головой в подушку и зарыдать во весь голос, забиться в истерике от отчаяния: все ее надежды рухнули в одночасье. И ох как права оказалась Тонька, предрекая сей печальный момент, когда любимый мужчина уйдет к более молодой и красивой женщине…

Детская ладошка погладила ее по руке, заставив прийти в себя и вспомнить, что она во что бы то ни стало должна держать свои нервы в кулаке и не выдать соседу, насколько она раздавлена и опустошена свалившимся на нее известием о возможной любви Дениса к Светке. Костя смотрел на нее не по-детски серьезно, без улыбки, и она поняла, что этот маленький человечек каким-то образом чувствует ее тревогу и даже пытается успокоить, прижавшись вдруг щекой к ее ладони.

– Костя, маленький мой, – прошептала она, едва сдерживая слезы. – Покажи, что ты там написал?

Мальчик улыбнулся и протянул ей исписанный крупными каракулями лист. В верхней его части был нарисован человек с погонами и в фуражке с кокардой, рядом, чтобы не вызывало сомнения, кто это на самом деле, надпись: «Папа», чуть ниже красовались еще две фигуры, обозначенные как «Деда» и «Слава», а в самом низу – определенно женская фигурка держала за руку меньшую по размерам. «Мама и Костя», – подписал мальчик, и Людмила, вздохнув, погладила его по голове. «Молодец, Костя, ты очень похоже всех нарисовал, и мама у тебя очень красивая…»

Мальчик замотал протестующе головой, замычал, ткнул пальцем сначала в рисунок, потом – в Людмилу и, видя, что она не понимает, растерянно посмотрел на деда.

Старик виновато улыбнулся:

– Вы уж простите Костю, сам не знает, что творит, спасу от него нет! – И, слегка замявшись, пояснил: – Похоже, он вас уже определил к себе в… матери. Да вы не расстраивайтесь, – попытался он успокоить ее, заметив, что соседка крайне изумлена этим сообщением. – Мы пытаемся его каждый раз убедить, что нельзя так делать, некрасиво, а он все равно вашими портретами все стены завесил и не дает снимать. А когда узнал, что с вами несчастье случилось, очень долго плакал, а потом стал каждый день проситься съездить навестить вас.

Людмила потерла пальцами виски. Господи, и за что ей такое наказание? Она прижала мальчика к себе, не замечая, что слезы бегут по щекам, оставляя блестящие мокрые дорожки на багровых рубцах – следах обморожения.

Максим Андреевич отвернулся, стал торопливо собирать с тумбочки карандаши, бумагу, и все молча, словно боялся вновь заговорить после того, как признался в привязанности мальчика к этой обезображенной морозом женщине, которой никогда не стать женой его сына, а значит, и матерью его внука…

– Простите меня, Людмила Алексеевна. – Пряча глаза, он взял Костю за руку. – Пошли, малыш, а то папа нас, наверное, заждался…

Но мальчик выдернул руку и вновь прижался к Людмиле, обхватил ее колени и вдруг тоненько-тоненько заплакал.

Людмила снизу вверх посмотрела на Барсукова-старшего и с трудом произнесла сквозь слезы:

– Костик, милый, успокойся! Я скоро выйду из больницы, и тогда уж и в тайгу с тобой сходим, и на лошади покатаемся, а будешь хорошо себя вести – я тебе щеночка подарю, вот такого, мохнатого, зубастого. – Поцеловав мальчика в макушку, она улыбнулась сквозь слезы и быстро нарисовала на исписанном Костей листке бумаги крупного пушистого щенка с высунутым языком и задиристо торчащим хвостом. – А назовем его… Хватай!

Мальчик улыбнулся, вгляделся в рисунок и, помотав в знак несогласия головой, приписал рядом: «Смелый».

– Ну и отлично! Пусть будет Смелый! Самая подходящая кличка для собаки! – Людмила взяла рисунок из его рук. – А я с твоего позволения повешу это произведение искусства над своей кроватью. Согласен?

Глаза ребенка радостно вспыхнули, он опять закивал головой, но теперь уже в знак согласия, а потом приподнялся на цыпочках и поцеловал ее в щеку…

Барсуковы ушли, а она, отказавшись от ужина, уже привычно уткнулась лицом в наволочку. Да так и пролежала всю ночь напролет, не сомкнув ни на мгновение глаз, и промочив слезами злополучную подушку, почитай, насквозь…

А в воскресенье ее неожиданно навестила Лайза Коушелл. Американка возникла на пороге, несколько похудевшая, но по-прежнему улыбающаяся во весь рот, лохматая, в джинсовом, похожем больше на робу газосварщика комбинезоне и толстом свитере, из-под которого выглядывала клетчатая фланелевая рубаха: американка не слишком заботилась о своей внешности. Хотя, как подозревала Людмила, в вечернем или другом нарядном платье она смотрелась бы еще более нелепо.

– Хай! – Она, словно старая добрая подруга, еще от порога помахала всей палате рукой и, расплывшись в улыбке, прошествовала к Людмилиной кровати. Присела рядом на стул и, развернув бумагу, достала букет гвоздик. – Это от Вадима, – произнесла она довольно сносно по-русски и добавила: – Он не может приехать… Диссертация!

– От Вадима? – с удивлением протянула Людмила и, приняв букет, положила его поверх одеяла. Правда, подумала при этом, случайно или нет выбраны в подарок эти особенно нелюбимые ею цветы. Потом вспомнила, что Вадим действительно пару раз покупал ей именно гвоздики и когда она, возмутившись, спросила: «Я что тебе, памятник?» – Он несказанно удивился: —»При чем тут памятник?» – «При том, что гвоздики к памятникам возлагают, да к надгробиям…»

Вадим с недоумением посмотрел на нее и, если судить по последнему букету, так и не понял, то ли она пошутила, то ли действительно рассердилась…

А Лайза, не откладывая дела в долгий ящик, тут же взяла быка за рога:

– Людмила, я в курсе, что вы нуждаетесь в лечении. Вы очень красивая женщина, и нужно немедленно… – Она замялась на мгновение, подбирая слова, покрутила рукой возле лица и добавила уже по-английски: – Do this deformity away![4]

– Интересно, как вы это себе представляете? – вежливо справилась Людмила. – Операция, причем не одна, стоит бешеных денег. Мне их за десять лет не заработать…

– Мой центр заплатит за все. – Лайза улыбнулась и взяла ее за руку. – Соглашайтесь, Людмила! Мой друг Дэвид Нейл есть владелец клиники в Петербурге. Его врачи делают пластические операции по новой technology. Без пересадки кожи. Специальное лечение и лекарства… это, как сказать, smooth out scars and cicatrices[5]. И морщины тоже. – Она совсем уж громко расхохоталась и, наклонившись, поцеловала Людмилу в щеку. – Вы – смелая женщина и очень мне нравитесь.

– И как долго будет продолжаться лечение? – спросила Людмила.

– Это зависеть от состояния вашей кожи. Я спрашивала Дэвида. Нужно два или три месяца.

– Три месяца? – Людмила прикинула в уме, чего для нее будут стоить эти три месяца. Из школы определенно придется уйти, масса работы по заповеднику не будет выполнена, и к тому же Славка… Она не имеет права оставить брата одного в этот такой тяжелый для него момент. Того гляди школу бросит… Да и потом, как он будет жить без нее? Ведь он даже пенсию за отца не получает, потому как факт смерти до сих пор не подтвержден. Пропавший без вести – еще не значит погибший…

– Спасибо, Лайза! – Она неловко улыбнулась. – Но, кажется, мне придется отказаться от вашего предложения. У меня столько всяких проблем, и никто, кроме меня, не в состоянии их решить…

– Stop this nonsense![6] – Лайза решительно тряхнула головой, от чего ее шевелюра и вовсе стала походить на разлохмаченный ветром стог сена. – Ваш брат – взрослый человек. Я говорила с вашей подругой Антониной. Она и ее husband[7], очень приятные люди, обязательно позаботятся о нем, а со школой и заповедником я тоже улажу everything![8] Так что все будет о'кей, my darling[9].

– Вадим знает, что вы решили помочь мне?

– Вадим? – рассмеялась Лайза. – Нет, пока не знает. У русских есть поговорка «Меньше будет знать, лучше будет спать!». – Она расхохоталась во весь голос. – Видите, я совсем хорошо говорю по-русски. Вадим – замечательный человек и много занимается со мной русский язык. И перспективный ученый. Some his ideas[10] меня прямо… о-ша-ра-ши-ва-ют! – Лайза с трудом справилась с последним словом и победно улыбнулась. – Он будет very useful[11] нашему центру!

– Вадим будет работать в вашем центре?

– Of course, he does![12] Я не могу отказаться от ценного специалиста. После защиты диссертации мы вместе посетим заповедники и национальные парки Африки и Южной Америки.

– Вместе? Значит, он все-таки едет за границу?

– Вы удивлены? Но я думала, вы будете рады за своего друга. Он много рассказывал о вас и что вы хотели даже жениться… В молодости мы не всегда думаем над свои поступки. А потом очень жалеем!

– Жалеем? Вадим жалеет, что когда-то хотел жениться на мне?

– Нет, что вы! Он говорит, что это была почти детская любовь, но вы поняли это и, как это сказать, parted… расстались. Он говорит, что вы тоже любите другого человека?

– Тоже? – Людмила рассмеялась. – Выходит, Вадим влюбился, и я подозреваю в кого…

– Вы сердитесь на меня? – неожиданно смутилась Лайза. – Но Вадим сказал, что вы теперь просто друзья.

– Конечно, мы только друзья! И я очень рада за вас.

– Летом мы будем жениться! – Лайза с облегчением вздохнула. – Вы будете моя подружка…

– Прекрасно! – Людмила протянула ей руку. – Я искренне рада за вас и поздравляю с предстоящей свадьбой. И, кажется, я буду рада принять ваш подарок!

– Oh! Yes! – радостно вскрикнула Almighty Лайза и подпрыгнула на стуле от избытка чувств. А Людмила подумала: известие о том, что Вадим заочно дал ей отставку, не столько огорчило ее, сколько позабавило. Антонина, как всегда, оказалась права, почти со стопроцентной вероятностью предсказав дальнейший ход событий. Вадим уже к моменту их последней встречи наверняка все подсчитал и решил для себя. И ему не откажешь в сообразительности и в особом умении вовремя поставить на ту лошадку, которая быстрее всех придет к финишу… Хотя уже тогда Людмила почувствовала, что он что-то недоговаривает, если не скрывает от нее. Антонина только подтвердила ее подозрения. Но разве могла она признаться своей проницательной подружке в опасении, что жених водит ее за нос и очень умело пользуется ее доверчивостью? Слава богу, теперь после разговора с Лайзой у нее появилась возможность не выяснять отношения с Вадимом. В крайнем случае, она напишет ему письмо, а вернее всего, не напишет… Что можно написать и объяснить человеку, которого она, оказывается, никогда по-настоящему не любила? Но благодаря Вадиму она получила возможность сравнить чувства, которые прежде испытывала к своему жениху, и те, что переживает сейчас из-за человека, совершенно недостойного ее страданий и слез…

– Передайте Вадиму мои поздравления! – Она почти искренне улыбнулась американке и дружелюбно спросила: – Объясните, пожалуйста, что я должна сделать, чтобы поехать на лечение в Петербург?..

Глава 30

Прежде у нее никогда не болело сердце, до встречи с Барсуковым она и не помнила, где оно у нее находится. Но вот сейчас, остановившись посреди поляны, усыпанной распустившимися фиалками, расцвеченной огненными всполохами жарков, она поднесла к лицу букетик нежной кашкары и почувствовала вдруг приступ особенной щемящей тоски и мгновенно возникшую боль в левой стороне груди. Где ты, Денис? Вспоминаешь ли?

Из писем Антонины и Славки она знала, что Барсуков в составе группы работников МВД находится сейчас в Германии, а осенью ждет немцев с ответным визитом. Это событие несказанно удивило жителей Вознесенского, но их не слишком улыбчивый начальник милиции и вправду оказался вдруг победителем заочного профессионального конкурса, объявленного журналом «Policе Review», и теперь пожинал лавры в заграничном турне, обмениваясь опытом с немецкими коллегами…

Уже на следующий день после возвращения из Петербурга Людмила, к великой радости Кочеряна, вновь приступила к работе. Она безмерно устала за эти три месяца и от лечения в непривычной обстановке, среди людей, говоривших в основном по-английски, и от изматывающе болезненных процедур, и от ежедневного ожидания писем от Антонины и Славки, и от предчувствия каких-то неведомых бед и несчастий, которые вот-вот должны обрушиться на ее голову. И хотя она понимала, что все ее тревоги – следствие недавних стрессов, но мучилась и переживала от этого не меньше.

Благодаря заботам Антонины и угрозам Стаса выдрать кое-кого как сидорову козу, Славка окончил школу без троек и теперь готовился к выпускным экзаменам. И внешне он, кажется, вновь стал прежним Славкой, ее добрым и рассудительным братцем, только еще больше похудевшим и словно уменьшившимся в росте после столь печальных для него событий…

Сегодня она впервые после долгого отсутствия отправилась в обход вдоль границ заповедника, но основной ее задачей был пересчет оленей в двух горных долинах, лежащих по обе стороны хребта, на который она сейчас поднималась. Сапоги скользили по мокрой прошлогодней листве, под ней кое-где еще скрывался слой льда, а в затененных скалами местах по-прежнему лежали снежники, рыхлые и зернистые под лучами майского солнца…

Вскоре она оказалась на вершине, поросшей карликовой березкой и кашкарой. С обеих сторон разлеглись глубокие долины, забитые черным лесом, скальными выступами и россыпями огромных камней. Но видимость была плохой, и пришлось подняться на соседнюю, более высокую гору. Тут было холодней, свободней дул морозный ветерок, настывший над верховыми снегами. Людмила застегнула куртку, надела перчатки, натянула глубже вязаную шапочку. Думала, что начнет быстро мерзнуть лицо, но, видно, лечение и впрямь пошло ей на пользу, она почувствовала только, как загорелось оно румянцем. Да и Тонька сразу отметила, что подруга посвежела и, кажется, даже помолодела, и что удивительно, на коже и пятнышка не осталось от былых безобразных рубцов и похожих на лишай следов обморожения…

Пока она шла в легкой штормовке, с рюкзаком за плечами, где лежали и более теплая куртка, и кусок брезента вместо палатки. На поясе у нее висел отцовский нож в кожаных ножнах, поперек груди карабин, на который она, тоже по-отцовски, положила руки. Походка была по обычаю неторопливой, слегка пружинящей. С детства она, опять же от отца, усвоила эту особую горскую манеру ходить, которой Алексей Ручейников научился на Кавказе, работая в одном из тамошних заповедников начальником лесной охраны.

Наконец она добралась до бокового уступа, с которого хорошо просматривались обе долины. Каменная стенка с неглубокой нишей послужила ей хорошей защитой от верхового ветра. Две крестовины, установленные впереди, образовали опору для куска брезента, ветки пихтарника усыпали пол – вышло приличное временное стойбище. Затем она легла, подняла бинокль, осмотрела обе долины и поняла, что пришла рано. Достала из рюкзака книгу и притихла над рассказами Джека Лондона.

Но внутреннее чутье заставило ее через некоторое время отложить книгу в сторону и поднести бинокль к глазам. И она тут же увидела то, что искала весь день… Среди черных, обросших бородатым мхом елями мелькали светлые тени. Это шли маралы…

Их движение нельзя было определить как переход в прямом смысле этого слова. Олени просто паслись, хотя потихоньку уходили с нижних, небезопасных долин в верхние, где было глуше и спокойнее.

Отощавшие, с белесо-желтой, клочками свалявшейся шерстью, с темными от налипшей грязи ногами, они выглядели весьма жалко. Стадо, которое оказалось в поле зрения Людмилы, состояло из маралух, подростков и ланчуков прошлого года рождения. Ни одного рогастого самца даже поблизости не наблюдалось.

Вела стадо не одна маралуха, а две. Они шли впереди всех остальных, метров за пятьдесят друг от друга, и, часто оглядываясь, вытягивали тощие шеи, как будто давали советы опекаемой ими молодежи или произносили что-то по-учительски назидательное и строгое. Но стоило им достичь хорошо обтаявшего выгрева, и все – вожаки и даже малыши – как по команде нагибались и быстро-быстро стригли старый вейник и редкую пока зелень, кое-где показавшуюся среди мертвой травы.

Олени кружили на одном месте часа три и за это время передвинулись выше едва ли на полкилометра. Людмила успела не один раз пересчитать их, записала количество ланок и попыталась на глаз определить, сколько из них стельных.

Затем она перевела бинокль на долину справа. На ближней щеке хребта метрах в ста от ее убежища паслось большое стадо рогачей, а чуть ниже и дальше застыло, вслушиваясь в какие-то беспокоящие звуки, еще одно стадо маралух с молодняком, похожее на первое как две капли воды.

Людмила начала подсчитывать оленей, опасаясь, как бы они не ушли, испугавшись внезапного шума. Семь больших и значительно более опрятных, даже ладных маралов находились к ней ближе всех. Серо-бурая шерсть их тоже выглядела не слишком чистой и опрятной, но тела рогачей казались более округлыми, более сытыми. Головы они держали высоко и гордо, по горлу и груди у них свисала зимняя бахрома, а переступали они так грациозно и важно, будто ощущали на себе строгий оценивающий взгляд беспристрастного жюри и не хотели ударить в грязь лицом. Они и паслись с таким видом, словно делали одолжение и окружавшим их горным вершинам, и лесу, и похожей на свалявшийся войлок старой траве.

Вместе со взрослыми красавцами важно похаживали одиннадцать более молодых самцов.

Более часа рогачи кружили среди зарослей карликовой березки и кедрового сланника, топтались на месте, но вдруг прислушались и не торопясь, с достоинством удалились.

А на их место осторожно начало подниматься второе стадо из маралух и молоди, которые до этого паслись ниже, почти у самой реки. Видно, тут было больше травы и съедобного мха, чем внизу…

Стало смеркаться. Силуэты оленей были уже плохо различимы. С наступлением темноты они все чаще поднимали головы, вслушиваясь в глухой ропот готовящейся к ночи тайги. Внезапно в нескольких десятках метров от Людмилиного убежища посыпались камни: то ли зверь какой ненароком задел, то ли оттаяли и сами покатились вниз… Но как вздрогнули маралы, как напружинились их ноги! Четверть секунды, одно мгновение – и все стадо, сделав решительное «налево – кругом!», уже мчалось прочь от богатой травой поляны, где так хорошо им паслось.

Людмила чертыхнулась, но делать было нечего. Вспугнутые шумом бегущего сквозь заросли оленьего стада все обитатели правой долины с непостижимой быстротой покинули места, ставшие вдруг опасными.

Долины словно вымерли. Сумерки сгустились, стало тихо-тихо и еще прохладнее.

Людмила поправила сбитое полотнище над входом и принялась ладить костер. Нащепала косырем лучины, отобрала с десяток сухих веток, порубила их, поставила над лучиной шалашиком и, отыскав обрывок бересты, подожгла. Береста взялась огнем. Людмила сунула растопку под дрова, и вскоре бесшумный огонь принялся лизать каменную стену.

Ночь легла на горы, в темноте исчезли долины, тайга, скалы. Костер вырывал из темноты только кружок метра три в диаметре, а когда Людмила отводила глаза в сторону от пламени, то видела непроницаемую стену, за которой прятался таинственный и не совсем дружелюбный мир.

Запахло разваренной гречкой. Людмила достала банку тушенки, косырем вскрыла ее и вывалила мясо в котелок. Там сыто забулькало, и она потянулась к рюкзаку, чтобы достать ложку…

Восход солнца застал ее на берегу своенравной горной речушки, которых в тайге великое множество и чей вздорный нрав известен каждому, кто не единожды попадал под щедрый весенний ливень или затяжной, на всю ночь, дождь. Подпитанные водными потоками с неба, они дики и опасны. Старые завалы из выбеленных водой и солнцем стволов деревьев и обкатанных до гладкости детской щеки камней делают берега совершенно непроходимыми. Поток грохочет и рычит от непомерной злобы, точно посаженный на цепь дикий зверь. Все вокруг покрыто дремучим лесом, который словно запутался в бесконечных зарослях жимолости, черной и красной смородины, малины…

Людмила намеренно выбрала этот маршрут, чтобы забыться хотя бы на время от тех невыносимо тяжелых дум, которые, несмотря на сильнейшую усталость, не позволяли ей долго заснуть. Она вспоминала, как считала дни и часы до своего возвращения в Вознесенское, как надеялась увидеть Дениса и понять наконец, любит ли он ее или все случившееся с ними новогодней ночью давно забыто и вспоминается лишь как недоразумение, как нежелательный всплеск эмоций…

Пробираясь сквозь завалы, проваливаясь между поросшими толстым слоем зеленого мха камнями, оступаясь в промоины, Людмила нещадно ругала себя за свою почти патологическую влюбленность в это бесчувственное бревно, для которого нет ничего святее работы и карьеры… И чем трудней был путь, тем безжалостнее и злее она обвиняла, тем беспощаднее выбирала эпитеты, которыми награждала Барсукова, но становилось ли легче от этого на душе? Вряд ли. Потому что, несмотря ни на что, все сильнее и глубже ощущала чувство вины и даже жалости к человеку, который, впрочем, и не подозревает, что стал источником смуты, навсегда поселившейся в ней… И разве повинен он в том, что она не сумела разбудить его сердце и тронуть душу? Видно, не пришла пора раскрыться ему перед единственной и неповторимой женщиной, встречи с которой ждут порой годами, десятилетиями… Да так и проходят мимо, не заметив, пропустив в житейской чехарде, непрерывной сумятице взлетов и падений ту, чье сердце бьется в унисон с твоим, чьи мысли текут в одном с тобой направлении и чьей теплоты хватает зачастую не только на тебя, но и на тех людей, которые рядом…

Людмила четко осознавала ненормальность своей влюбленности, и сегодняшнее смятение чувств тоже было для нее малопривычным и крайне нежелательным… И находила этому только одно объяснение: сегодняшней ночью она впервые за последние три месяца увидела во сне Барсукова. И испугалась, потому что ничего, совершенно ничего к нему не почувствовала. Она до сих пор вспоминала охвативший ее ужас, когда поняла, что разлюбила этого человека… Но он протянул к ней руки, она уткнулась лицом в его плечо и… проснулась, потому что, как наяву, ощутила его запах, теплоту его тела и услышала тихий голос: «Ну что, сбежим куда-нибудь на пару часов?» За отсыревшей плащ-палаткой просматривалось серое предрассветное небо, костер, догорая, исходил едким дымком, а она вдруг уткнулась головой в колени и зарыдала во весь голос. Потому что все было по-прежнему: ее безответная любовь и полное расставание с надеждой на то, что стоит ей вновь встретить Дениса, и все ее тревоги и сомнения улетучатся как бы сами собой…

Малохоженая, едва заметная тропа виляла по правому берегу реки, подымалась на откосы, а местами шла так низко, что вода захлестывала ее, и Людмила, вымочив ноги, уже не обходила мутные потоки, а шла прямо по воде. Но скоро начался подъем, тропа повернула в ущелье и змейкой полезла на небольшой перевал по густому кедровому лесу… Сразу стало легче идти. Под ногами перестало чавкать, только опавшая хвоя слегка пружинила да тихо шуршала под сапогами…

Миновав перевальчик, Людмила впервые с утра увидела над собой кусочек голубого неба и обрадовалась. Отличный признак! Именно отсюда двигалась в горы хорошая погода. Она пошла быстрей, чтобы успеть до полудня выйти к дороге, но потом, подумав, несколько изменила маршрут. Неподалеку под выворотнем старого кедра еще по осени устроила себе берлогу молодая медведица. Наверняка она уже покинула свое зимнее пристанище и бродит где-нибудь поблизости на пару с малышом, а то и с двумя. А Людмиле страсть как хотелось понаблюдать за тем, как справляется со своими обязанностями молодая мамаша…

* * *

Темуджин, напугавший с вечера оленей, всю ночь напролет пролежал неподалеку от своей бывшей хозяйки. Волк с удовольствием вдыхал запах вареного мяса, но дым костра раздражал ноздри, и он даже пару раз чихнул в своем укрытии, спугнув двух беспечных сеноставок и любопытного бурундука, тут же юркнувшего в щель между камнями.

Уже под утро ему захотелось есть, и Темуджин решил поохотиться. Отходить далеко он не хотел и отправился в скалы, заросшие можжевельником, в надежде словить зазевавшегося глухаря.

Вскоре ему повезло. Волк наткнулся на гнездо и разорил его, пообедав глупой копалухой, которая считала, что стоит спрятать в валежнике свою пустую голову – и враг ничего не заметит и пробежит мимо.

Темуджина донимали комары, и он забрался еще выше на скалы. В горах есть много таких мест, где спокойный склон, поросший густой тайгой, вдруг неожиданно обрывается отвесной стеной или расщепляется на серые останцы с островками мха и кашкары на вершинах и бездонными провалами по сторонам.

Волк перепрыгнул через темную, неширокую трещину и очутился на маленьком продолговатом пятачке рядом с совсем уж крошечным кедром, единственным его обитателем. На высокой скале не было комаров, здесь свободно тянуло прохладным воздухом, а в три стороны открывался необыкновенно красивый вид на узкую зеленую долину и на небольшой, приподнятый над долиной скалистый цирк, поросший хилым высокогорным лесом.

С самого края этой лесной глухомани лениво поднималась жиденькая, едва заметная струйка прогоревшего костра.

Темуджин насторожился. Сонливость, овладевшая им после охоты, исчезла моментально, и, вытянув чуткий нос, волк принялся тщательно исследовать запахи. Ничего нового они не принесли. Слишком далеко был костер…

Он снова перескочил через трещину и, повинуясь безотчетному желанию известить об открытии свою бывшую хозяйку, направился к тропе, по которой она уходила в горы. Но не добежал десяток метров, потому что дикое восторжествовало и не позволило ему приблизиться. Тогда волк сделал вокруг Людмилы и звериной тропы обширный круг, чтобы узнать, кто же здесь ходит, кроме них двоих. След, на который он вскоре наткнулся, заставил его глухо заворчать. Из далекого прошлого вдруг высветилась картинка: полузасыпанный снегом балаган и чужие вооруженные люди, разделывающие только что добытого оленя…

Темуджин побежал по следу. Обогнул скалы, вступил на осыпь у самого их основания. Отличное место для укрытия – мелкий щебень, нависшие ветки кашкары, глубокие ниши в камнях – тут можно бесконечно долго жить, не опасаясь быть обнаруженным. Несколько дальше в едва намеченной расщелине бежал ручеек, родившийся из каменной стены, а за ручейком стояла палатка, прикрытая сверху пихтовыми ветками.

Перед палаткой лениво дымил костер, тот самый, который Темуждин увидел сверху. Жар покрылся белым пеплом, дымилось только бревно, положенное на угли.

У костра и в палатке никого не оказалось.

Волк обежал стороной опасное для него место и отыскал клад, куда уже обитатели этой укромной долины протоптали заметную дорожку. В глубоком и мокром ущелье сохранился еще приличных размеров снежник, сверху его заботливо накрыли ветками, чтобы не так быстро таял. От снежника исходил сильный запах парного мяса. Хранилище!

Темуджин заметался. И мясо бросить жалко, но и бывшую хозяйку как-то предупредить надо…

Неожиданно накинуло сильным запахом чужих людей, хотя нет, один из них был ему определенно знаком еще по той давней встрече у затерянного в горном ущелье балагана…

По лесу пробирались двое. В распахнутых теплых куртках, без головных уборов, со слипшимися от пота волосами. За их спинами возвышались тяжелые рюкзаки. Люди тяжело дышали и то и дело поправляли на плечах короткую жердь, на которой несли что-то тяжелое и мохнатое, свернутое и перетянутое веревкой. На Темуджина нанесло резким и неприятным запахом медведя. Он громко чихнул в кустах и прижал нос к земле, но люди не услышали его. Едва передвигая ногами от усталости, они шли к палатке.

Темуджин пропустил их и пошел следом…

* * *

Людмила не пошла по торной тропе, что выводила ее напрямую к тракту. Зачем ей людская дорога, по сторонам которой мертвая зона для диких животных.

Она свернула влево, поднялась по чавкающему мху на гору и тронулась через лес поперек склона, как ходят охотники: пересекая все звериные тропы, ведущие с высот к воде. Так было интереснее. Идешь, словно книгу читаешь…

Кедровый лес весело гудел от ветра. Этот напористый воздушный поток с северо-запада делал сейчас доброе дело: очищал кроны от сушняка, непрочных и поврежденных веток. Раскачивались кедры, сверху сыпалось все ненужное и отмершее за зиму, деревья свободно махали тяжелыми ветвями и шумели. Иной раз валились, отстояв свой срок. Тогда по лесу разносился тяжелый удар или треск разлома. Каждому – свое!

Ближе к полудню ветер стал стихать. Людмила поднялась еще выше по хребту, решив проверить попутно опасный участок туристской тропы, который всегда обрушивался за зиму, а уж потом спуститься к месту обитания молодой медведицы…

Через час, перепрыгивая с одного камня на другой, она миновала широкую полосу курумника, опоясывающего горный склон. До берлоги оставалось метров сто, не больше. Слева от нее погромыхивал камнями ручей, да где-то впереди громко каркали растревоженные вороны.

Людмила пошла прямо на этот вороний гвалт. Дело верное: санитары леса нашли себе какую-то работенку.

Предчувствие не обмануло ее. Над южным склоном, где росли редкие пихты, кружили хищники.

Но то, что она увидела в следующий момент, могло бы привести в бешенство даже самое равнодушное, каменное сердце…

…Медведица, видно, не ожидала нападения. Пуля настигла ее почти рядом с берлогой. Но, судя по кровавому следу, она все-таки проползла с десяток метров, но так и не дотянулась до убийц. Следы крови и разбросанные вокруг внутренности говорили об одном: убийцы спешили и, вероятно, просто не заметили маленького медвежонка, притаившегося в кустах.

Всю ночь малыш, едва живой от страха, просидел у входа в берлогу. А утром, когда слетелось воронье, он, пораженный странным отсутствием всегда такой заботливой родительницы, злой от голода и встревоженный, все-таки продолжал сидеть возле берлоги и сердито клацал зубами, отгоняя наглеющих птиц.

Шорох веток и фигура человека, возникшая вдруг в десятке метров от берлоги, так напугали медвежонка, что он резко отскочил в сторону и, смешно мелькая пятками, бросился наутек и моментально залез на дерево.

– Вот оно что! – пробормотала с огорчением Людмила и тронула носком сапога усыпанные мухами внутренности. Не обращая внимания на медвежонка, затаившегося на вершине жиденькой пихты, она стала изучать следы и вскоре отыскала место, где сидели охотники. Здесь на глинистом грунте отпечаталась четкая елочка от резиновых сапог. Сапоги было разными по размеру, значит, охотников было двое, иначе им не унести сразу такую прорву мяса и медвежью шкуру.

Медвежонок продолжал упорно цепляться за редкую верхушку дерева. Женщина вернулась, глянула на деревце раз, другой…

– Сколько же можно! – Она тяжело вздохнула и скомандовала: – А ну-ка, орел, слезай вниз!

Но «орел» полез еще выше. Молодая пихточка была тоньше руки толщиной. Медвежонок покачивался на самой вершине, ежеминутно рискуя сорваться.

– Ах ты, дурачина… – грустно сказала Людмила. Сняв с себя куртку, расстелила ее на всякий случай под деревом. Несколькими ударами косыря она перерубила зеленоватый смолистый ствол, но не позволила ему упасть, а поставила рядом с пеньком, укоротив его чуть ли не на метр. Медвежонок заголосил наверху, но держался на вершине крепко. Еще два удара, и снова деревце стало короче на метр, потом на два. Малыш затравленно косился вниз, оглядывался по сторонам. Наконец Людмила дотянулась до него и, разом сдернув с дерева, бросила орущее и царапающееся существо на куртку и тут же весьма умело и сноровисто запеленала маленького пленника так, что только нос остался торчать наружу. Потом подхватила брыкающуюся ношу на руки, в последний раз оглядела место побоища и, вздохнув, опять произнесла: – Ну сколько ж можно?

Глава 31

Мотор чихнул пару раз на перевале, и Денис выругался про себя. Не хватало, чтобы машина заглохла посреди дороги. Его «Волга» еще не вышла из ремонта, и он отправился в Мартыновку на желтом «козлике» Кондратьева, который от старости едва не распадался на запчасти, но службу нес достойно и ни разу еще не подводил безбожно его истязавшую милицию общественной безопасности. Не подвел и на этот раз, и хотя натужно ревел мотором, но перевал одолел и теперь шустро катился вниз, подставив нагревшийся мотор прохладному встречному ветерку, дующему с ближайших снежных вершин.

Вчера Денис вернулся из командировки в Германию, и отец тут же поспешил сообщить, что Людмила уже дома, вышла на работу, а позавчера отправилась на несколько дней в тайгу. Перед отъездом забежала к ним, но ненадолго, всего на четверть часа, чтобы попрощаться и вручить Косте давно обещанный подарок – крупного мохнатого щенка по кличке Смелый.

– Кавказец? – спросил Денис, наблюдая за толстым увальнем, пытающимся вслед за Костей преодолеть высокий порог. Мальчик оглянулся на отца, рассмеялся, схватил щенка поперек живота и потащил его во двор, где дед сколотил ему довольно приличную конуру.

– Кавказец, – подтвердил Максим Андреевич и посмотрел на сына.

Тот молча сидел у стола, курил в открытое окно и думал о чем-то своем, возможно, неприятном, потому что вдруг проявились две жесткие складки возле подбородка – верный признак того, что мысли в голове Дениса Барсукова витают отнюдь не веселые и не очень его радующие…

– Людмила прекрасно выглядит, – осторожно продолжил разговор Максим Андреевич, убирая после ужина грязную посуду со стола, – посвежела, на щеках румянец появился. И я думаю, что главное не в лечении, а в отдыхе. Столько времени отдавать работе, этого даже очень сильный человек не выдержит…

Сын хмуро посмотрел на него и вновь отвернулся к окну. Потом затушил окурок о дно пепельницы и спросил:

– Как Светлана?

Максим Андреевич пожал плечами:

– По-прежнему. В институт поступать не хочет. Говорит: «Пойду работать, чтобы ни у кого на шее не сидеть». На те деньги, что ей как победительнице конкурса полагались, сняла квартиру пока на три месяца и заплатила за курсы. Будет на бухгалтера учиться. Один из бывших приятелей Надымова пообещал ей место в своей фирме.

– Что еще за приятель?

– Стас его хорошо знает. Тоже его бывший одноклассник. Вроде бы порядочный человек. Женат, трое детей…

– Знаю я этих порядочных… – Денис посмотрел на часы. – Ты не видел, Славка дома?

– Час назад прибегал, интересовался, когда ты вернешься.

– Со Светланой он встречался?

– Нет, ни в какую не хотел, но она сама на днях приезжала, долго под окном стояла, пока он все-таки не сжалился, впустил ее. Как раз накануне Людмилиного возвращения это было. – Максим Андреевич поставил чистые тарелки в сушилку и присел на стул напротив сына. – Только через полчаса выскочила она от него вся в слезах. Я ее потом и водой отпаивал, и валерьянкой. Никогда я не видел, Денис, чтобы женщина так плакала… И поначалу никак не хотела говорить, чем ее Слава так сильно обидел, но потом все-таки проговорилась: поспорили они, видно, крепко, и она в сердцах сказала, что не желает, как Людмила Алексеевна, спину за гроши гнуть, ходить в чем попало и тащить на своем горбу мужика, который все равно на ней никогда не женится, потому что оказаться за границей ему гораздо приятнее, чем маяться с женщиной, которая за всю свою жизнь ни одного приличного платья не сносила… Вот Славка и велел ей убираться куда-нибудь подальше и на глаза ему больше не попадаться… Одним словом, прогнал девчонку…

– Ну в этом я его поддерживаю. За такие слова я бы точно вытолкал ее из дома, – процедил сквозь зубы Денис. – Она и у тетки не захотела жить, потому что уже почувствовала запах свободы. Зачем ей этот ежедневный контроль да догляд? Она даже мне заявила: «Что-то вы слишком часто ко мне в гости стали заглядывать, Денис Максимович. Поверить, что вы в меня влюбились, я все равно не поверю. И выпытать у меня, где скрывается Игорь Ярославович, тоже не надейтесь, потому что сама бы очень хотела знать, в каких краях он пребывает!» – Барсуков встал и прошелся по кухне от одного окна к другому, присел на подоконник и вздохнул. – И кто бы мог подумать, что из такой славной и милой девочки получится самая что ни на есть отъявленная и нахальная стерва!

– Все это деньги, Денис, – вздохнул Максим Андреевич. – Почувствовала девочка вкус богатства, да еще так легко оно в руки шло, практически без усилий, вот и сломалась, не выдержала… Но и осуждать ее тоже нельзя, в чем-то и понять можно… И потом, совесть у нее все-таки, наверное, не до конца выветрилась, если так настойчиво пыталась со Славой встретиться. Они ведь с детского сада дружили, да и первую любовь из сердца не сразу выбросишь!

– Вот я и хочу поговорить со Славкой, пока Людмилы нет, что же нам дальше со Светланой делать. Того гляди совсем закрутится, завертится среди этой мишуры. Пропадет ни за грош. Правда, совсем не уверен, согласится ли он со мной разговаривать на эту тему.

– Я тоже думаю, что это напрасный труд. – Старик внимательно посмотрел на сына. – И не со Славой тебе надо разговаривать, а в первую очередь с Людмилой и Антониной. Они лучше всех Светлану знают и в прежние времена всячески помогали ей.

– Не хватало еще нам военный совет в Филях устраивать. – Денис криво усмехнулся. – Как-нибудь обойдемся без их доброго участия.

– Денис, – Максим Андреевич строго посмотрел на сына, – объясни, какая вдруг кошка пробежала между вами? Почему испортились ваши отношения? Почему ты всячески стал избегать разговоров о Людмиле? Ведь, насколько мне помнится, по зиме ты только о ней и говорил. И очень благодарен был, правда, с оговорками, – усмехнулся Барсуков-старший, – за Костю. Это ведь при ней он произнес первое слово и даже не спросясь назначил себе в матери. Видно, решил отцу облегчить выбор…

– Прекрати, пожалуйста, эти разговоры, – недовольно поморщился Денис. – Все что касается Людмилы – моя личная проблема, которая никого, даже тебя, не касается. У нее есть жених, за которого она, по слухам, собирается замуж…

– Собирается? – удивился Максим Андреевич. – Помоему, тебе по роду службы положено владеть более полной информацией, чем мне. Ни за кого она уже не собирается, потому что Вадим в конце августа уезжает за границу со своей невестой Лайзой Коушелл.

– И все-то ты знаешь, – покачал головой Денис, – и ничего-то от тебя не скроешь! Интересно только, какая из сорок новости тебе носит?

– Да какая там сорока, – махнул рукой отец. – То Стас что-то брякнет, то Антонина проговорится, то Славик поделится… Так слово за словом и собирается все в кучку…

– А я и не подозревал, что за моей спиной столь мощный информационно-аналитический центр работает, – усмехнулся Денис. – Тебя бы к нам на службу, цены бы не было!

– Староват я для вашей службы, – улыбнулся Максим Андреевич. – Дай бог с внуком справиться да с этим мохнатым чудовищем! – Он кивнул на окно. – Тебе не кажется, что наш Константин готов уже в конуру переселиться к своему приятелю?..

* * *

Людмила сидела, прислонившись к стволу кедра, и прислушивалась к звукам леса. Снизу, из-за кустов ольховника, доносился ровный грохот реки, не знавшей ни сна, ни отдыха. Иногда по верхушкам кедров и пихт проносился ветер, тайга глубоко, как сонный человек, вздыхала и вновь затихала… С перевала вдруг прилетел короткий басовитый гром: это падали малые лавины. Где-то очень далеко ныла, выворачивая душу, чернявая желна, неспокойная птица, страдающая бессонницей, потом где-то в камнях провыл волк, и все опять стихло…

Медвежонок возился рядом, пытался освободиться от куртки, недовольно порыкивал и крутил черной пуговкой носа. Совсем еще маленький, но тяжелый, он оттянул ей все руки, и Людмила решила оставить его временно на пасеке, на которой с мая по август заправлял дед Банзай.

На небе уже проявились первые звезды, но до пасеки оставалось совсем немного, и она позволила себе этот короткий привал, присев на прогревшиеся камни и с удовольствием вытянув натруженные за день ноги. Вполне возможно, она и заночует на пасеке. Дед, славящийся своим гостеприимством и говорливостью, вряд ли отпустит ее в ночь…

С каждым годом количество пасек в горах увеличивалось. Их разрешали устраивать и вблизи границ заповедника, к чему Людмила относилась неодобрительно и воспринимала как лишнюю головную боль и только. Но с пасеками все-таки пришлось смириться. Дикоросы тоже нуждаются в опылении… Обычно на каждые сто ульев приходился один пасечник. Работали в основном старики, но в последнее время появились и крепкие сорокалетние мужики, и молодежь не старше тридцати лет. Месяцами жили они в полном одиночестве, и лишь раза три за лето приезжали на вьючных лошадях хозяева пасек, забирали мед, воск, взамен привозили продукты. Житье не слишком веселое и даже в нынешние времена на эту работу шли неохотно, и, может, поэтому среди пасечников попадались всякие люди – и те, кто бережно относился к природе, и те, кто жил одним днем, вернее, сезоном.

К большой поляне, на которой располагалась пасека, она вышла к девяти часам вечера. Множество цветов, трава по колено – здесь самое раздолье для пчел. Не зря дед Банзай вот уже больше десятка лет именно сюда вывозит свою пасеку, не доверяя ее ни сыновьям, ни внукам.

Людмила огляделась. Поляна с некошеной травой, яркими таежными цветами и более темными колодами ульев выглядела как иллюстрация к сказке. В стороне на фоне черного леса стоял домик, над ним курился дымок и пахло свежим хлебом. Она быстро пошла по тропе, но внезапно остановилась. На небольшом глинистом пятачке виднелся четкий след резинового сапога, точно такой же она видела неподалеку от берлоги…

Дед Банзай в компании с рыжим толстым котом встретил ее на крыльце и расплылся в радостной улыбке:

– Смотри-ка, кто к нам пожаловал! Людмила Алексеевна! – Прищурившись, он внимательно оглядел ее и одобрительно щелкнул языком. – А ничего смотришься! Я-то думал, что капиталисты непременно обманут, да еще и изуродуют, чтоб баб красивых у нас поменьше было!

– Они к нам деньги приехали зарабатывать, а не членовредительством заниматься, – улыбнулась Людмила.

– Ну тогда ладно. – Дед смахнул с широкой лавки запрыгнувшего туда рыжего кота, присел было сам, потом вскочил на ноги и, быстро оглянувшись по сторонам, пригласил: – Скидавай обувку, проходи в дом. А это что у тебя? – обратил он внимание на шевелящийся тючок, который она оставила около крыльца.

– Медвежонок! Какие-то сволочи еще вчера убили медведицу. Не оставлять же его одного в лесу. Погибнет…

– Погибнет, – согласился дед и спустился с крыльца. Освободил медвежонка от куртки, и тот сразу же облапил его ногу и тоненько заскулил. – Есть просит. – Лицо деда жалобно скривилось. – Сейчас мы ему сгущеночки разведем, накормим…

Через полчаса сытый медвежонок спал в глубокой плетеной корзине в обнимку с большой пластиковой бутылкой, в которую дед вставил тряпочную затычку. Через нее зверек приспособился тянуть разбавленное сгущенное молоко, слегка приправленное медом. Сначала медвежонок ворчал, пытался вытянуть зубами тряпку, но потом сладкие капельки попали ему на язык, и тут же дело пошло на лад. Насосавшись, медвежонок поворочался в корзине, поворчал для порядку и, уткнувшись носом в старую меховую шапку деда, затих.

– Федор Яковлевич, можно я оставлю его у вас на пару дней, пока работу не закончу, а то несподручно мне его таскать с собой? – попросила деда Людмила, когда, поужинав, они опять вышли наружу.

– Оставь, чего там! – согласился дед. – Авось не объест, да и коту моему все развлечение будет. А то, японска мать, расфыркался, расшипелся, корзину его, видишь ли, заняли…

Продолжая ворчать на кота, Банзай выставил на крыльцо небольшой столик, воздвиг на него самовар, принес кусок сотов, свежевыпеченный хлеб, и они продолжили чаевничать теперь уже на свежем воздухе и в компании кота, которому политически грамотный дед в приступе справедливого негодования дал когда-то кличку Красный Кхмер. Правда, в обиходе он употреблял упрощенный вариант клички, но при Людмиле величал его полным именем…

Отхлебывая чаек, дед посмеивался, то и дело поглядывал на Людмилу, потом с одобрением сказал:

– Аппетит у тебя хороший, авось войдешь в тело. Для бабы тело – первейшее дело, иначе кто ее заметит! – Он засмеялся, погладил Кхмера по рыжей спине и принялся вдруг рассказывать: – А ко мне тут один медведь повадился в гости ходить. Дурной, что ли? Хочу приручить, может, и выдрессирую, если получится. Зимой пойду с бубном по деревням, как цыгане ходят. – Он закурил длинную самокрутку и, затянувшись несколько раз, выпустил густую струю дыма. – Сижу намедни у костра, воск вытапливаю, а он вышел из тайги и стоит, носом водит, вынюхивает… От воска оно, конечно, медом наносит, у него, видно, слюна и побежала. Я сижу. А он все ближе и ближе подходит. Такой уже гладкий, глазки хитрые, желтые. И не боится, подлец! Я ему тогда вежливо так говорю: «А ну, проваливай отсюда, дармоед!» И даже поленом в него запустил. Увернулся, чертяка, а не уходит. И все носом водит. Духа моего, видно, не чует, медвяный запах пересиливает. Так весь день и проторчал поблизости. Поднялся я на ноги, ну тогда он бежать! А ночью все котлом гремел, вылизал до блеска. Потом еще пару раз заявлялся. Вот и стал я ему хлеб подкладывать, косточки разные, старые соты. Все подбирает и с каждым разом ко мне ближе и ближе подходит, признал, значит, за своего. Веришь, уже метров на двадцать приближается, не боится!

– Смотри, – сказала Людмила, – приучишь, а он потом тебе всю пасеку расшвыряет. Не ты первый рассказываешь про таких вот хулиганистых. Их только повадь…

– А ружье на что? – быстро сказал дед и осекся. Ружье он по договору не имел права держать. Пасека находилась практически на границе с заповедником. – Правда, какое там ружье, так, для острастки, пугануть кого, – добавил он смущенно, пытаясь сгладить неловкость. – Хочешь глянуть на моего дружка-приятеля? Он тут где-нибудь рядом. Подразню медом – не удержится, выйдет.

– Не надо. – Людмила зевнула и прикрыла рот ладонью. – Устала я очень, пойду прилягу. Завтра я от тебя часов в шесть уйду, по холодку.

– Ну и зря ты на медведя не хочешь посмотреть. Такую комедию в кино не увидишь. – Банзай встал следом, подтянул брюки на тощем животе.

– Дядя Федор, ты случайно вчера за перевальчик не ходил? – спросила вдруг Людмила и скользнула взглядом по его сапогам.

– В дождик-то? Дураков нет. Да и чего я там не видел? Ты вот все мои сапоги разглядываешь, понравились, что ли?

– Да вот заметила неподалеку след от твоих сапог и на тропе похожие видела. Так, говоришь, не ходил?

– Ну уж и от моих… – расстроенно развел руками дед. – Сколько людей в таких же резинках ходит. Самая удобная обувь в нашей тайге. А что? – Банзай внезапно насторожился, прислушался и вдруг, побледнев, перекрестился.

– И кто ж тут так настойчиво чужими сапогами интересуется? – прозвучал за спиной слишком хорошо знакомый ей голос, и, резко обернувшись, Людмила едва не вскрикнула от удивления. Игорь Ярославович Надымов с легкой, почти ласковой улыбкой стоял в двух шагах от крыльца и, заметив ее растерянность, рассмеялся уже во весь голос: – Что, не ожидала меня встретить, ментовская шлюха? Думала, видно, сгинул Надымов навеки, не потревожит больше твой покой? Рано обрадовалась, я еще не только твой покой нарушу, но и всем тем, кто мне жить, как я того хочу, не позволил!

– Много на себя берешь, Игорек. – Людмила язвительно улыбнулась. – И помяни мое слово, последние дни гуляешь на свободе, скоро сядешь на тюремные нары, а я буду этому очень рада!

– И кто ж меня туда, интересно, упрячет? – Надымов поднялся на крыльцо, отпихнул сапогом кота с дороги и подошел к Людмиле вплотную. – Уж не твой ли поганый мент или этот ублюдок Дробот? Да у них же вместо мозгов отруби! Как и у тебя, милочка. – Он ухватил ее за подбородок и притянул к себе. – Смотрю, доллары не зря потратила, теперь в гробу очень даже красивая лежать будешь!

– Игорь Ярославич, – робко проговорил за ее спиной Банзай, – не трогай девчонку, отпусти! Не бери греха на душу!

– Эта девчонка мне полжизни отравила. – Надымов оттолкнул ее от себя и крикнул в надвигающуюся от леса темноту: – Алик, давай ее в сарай! Завтра с утра разберемся с этой сукой! Неохота на ночь глядя о нее руки марать!..

Чернобородый Алик сноровисто стянул ей руки куском просмоленной веревки, что висела в сенках у деда, и, подталкивая в спину, повел к небольшому сараю, выстроенному рядом с домиком Банзая, в котором дед хранил свой нехитрый инвентарь.

– Надымов, учти, – прокричала уже от самого входа в сарай Людмила, – никуда тебе не уйти! Если не Дробот, то уж Барсуков наверняка не сегодня завтра тебя достанет!

Надымов расхохотался:

– Твой папаня тоже много чего кричал перед смертью, только где его косточки теперь? Тю-тю! Ветер развеял, зверье по лесу растащило…

– Сволочь! – выдохнула Людмила и, вывернувшись из-под руки удерживающего ее надымовского пособника, рванулась к крыльцу. – Я ж тебе… – но не договорила: удар прикладом в спину бросил ее на траву, и сквозь настигающую липкую черноту она расслышала голос Надымова:

– Пристрели эту тварь! – И провалилась вдруг в пустоту, не успев даже испугаться…

Глава 32

Темуджина клонило ко сну. Проводив Людмилу с километр от разоренной берлоги, волк дальше не пошел, заранее зная, что она направляется к домику, от которого пахнет дымом, железом и чужим человеком с белой, словно тополиный пух, головой. Человек этот мирно уживался с крошечными злющими существами, которых Темуджин не без основания опасался.

Открыв для себя тайник с дармовым мясом, волк обеспечил себе неплохой ужин, после которого отяжелел. Теперь было самое время поспать, но он все-таки проводил Людмилу, пока не удостоверился, что она ушла от таящего опасность места гибели медведицы. Пробежав по темному лесу километров пять, Темуджин замедлил шаг и стал осматриваться, подыскивая себе лежку. После утомительного бега и обильного пиршества за чужой счет волку нужен был отдых.

Лежка вскоре отыскалась – хорошие заросли непроходимого можжевельника, ковром лежащего на камнях. Свернувшись клубком под густой и колючей крышей, Темуджин несколько минут слушал тишину и, успокоившись, уснул.

Сон был, как всегда, чуткий и тревожный. Вдруг набросило знакомым запахом оленьего стада. Всего несколько минут бега – и можно хорошо поживиться недавно родившимся теленком. Но волк лишь выполз из-под куста, потянулся, зевая, но особой тяги к охоте не испытал, а когда запах стада растворился в привычных ароматах леса, снова забрался в нагретое гнездо и поспал еще, восстанавливая силы.

Утро застало его неподалеку от дома пасечника. Темуджин решил проведать бывшую свою хозяйку по пути к заветному снежнику. За несколько сот метров до пасеки волк остановился, исследуя воздух, и вдруг сжался, как пружина. По тропе важно шествовал рыжий кот – та самая бестия, на которую Темуджин по непонятной для себя причине не мог смотреть без омерзения. Ветер дул со стороны Кхмера, и кот не чувствовал волка. А тот застыл с поднятой лапой. Еще несколько шагов – и Темуджин придавит его к земле, как вонючего хорька, которого нельзя брать зубами.

Но, видно, под счастливой звездой родился рыжий дедов любимец. Он увидел врага за четверть секунды до собственной гибели. В лесу раздался вопль, от которого у зайцев происходит мгновенный паралич сердца. Будто подброшенный катапультой, Кхмер взлетел в воздух, комок острых зубов и когтей перескочил через Темуджина, едва не зацепив его взъерошенной спины, упал на ноги, оттолкнулся от земли еще раз и в следующий миг сидел уже на высоком кедре на недосягаемой высоте от опешившего от такой небывалой резвости волка и продолжал оглашать воздух дикими криками и сверкать зелеными ведьмиными глазами.

Волк понял, что злобное существо недосягаемо. Но попугать его все-таки стоило. Он подошел к кедру и поднялся на задние лапы, лязгая зубами. Боже, как завопил рыжий котище! Он переполошил всех зверей, птиц и даже бурых земляных лягушек, пригревшихся на солнышке у соседнего пня. Закаркали, слетаясь, вороны, уверенные, что на тропе происходит страшная сеча, после которой им достанется неплохая пожива. Заухал разбуженный филин. Со всех сторон мчались любопытные сороки и сплетницы-кедровки, а лесная мелкота, напротив, бежала прочь куда глаза глядят.

Темуджин тоже бежал. Кошачий голос терзал его нервы и уши. А Кхмер, отсидев с полчаса на кедре и надсадив горло до противной хрипоты, рискнул все-таки спуститься и, оглядываясь и торопясь вернуться на пасеку, где со вчерашнего вечера происходили непонятные события, от которых, вернее от тяжелых сапог пришельцев, он и решил укрыться на время в тайге. Но и здесь его поджидала чуть ли не смертельная опасность. Поэтому кот благоразумно выбрал наименьшее из зол и через четверть часа уже умывался лапкой на печной лежанке…

На перевальчике Темуджин остановился: по гребню в сторону пасеки шли два совсем еще свежих следа. И они были знакомы ему. Этих людей он встретил неподалеку от тайника с мясом. Этот же запах исходил от вещей в обнаруженной им палатке и от брезента, прикрывающего мясо в снежнике…

Волк тревожно поднял голову. Он не чувствовал запаха хозяйки, хотя знал наверняка, что пасеки она не покидала. Это он обнаружил несколько минут назад, обогнув поляну по кругу.

Еще пяти минут ему хватило, чтобы добежать до первых ульев. Тут он проявил максимальную осторожность. Несколько аккуратных шагов – и шерсть на загривке у него встала дыбом. Волк попятился. Оружие! В другое время так бы его тут и видели, но сейчас им руководила необходимость. Подавшись назад по своему собственному следу, волк обошел страшное место, где лежал припрятанный дробовик Банзая, и стал кружить вокруг дома, высматривая Людмилу.

Он не прошел и половины круга, как – о радость! – запах бывшей хозяйки достиг его носа. Она здесь, почти рядом. Выйти из кустов и приблизиться к ограде Темуджин не осмелился. Подрагивая от нетерпения, волк лег, выжидая и осматриваясь.

Человек с густой черной бородой и гладко выбритым черепом сидел на пороге домика и ел из котелка. Изредка он перекладывал ложку в левую руку, а правой, не вставая, нащупывал лежащую рядом длинную жердь и толкал сидящего около стены дома старика со связанными назад руками. Старик что-то глухо мычал в ответ, мотал головой, а чернобородой кричал: «Не дрыхни, старый кобель!» – или еще что-то такое, совсем уж непонятное для лесного зверя, но очень злое по тону.

Темуджин повел носом и слегка приподнялся на лапах. В доме был еще один человек, несомненно, вооруженный. Запах железа и оружейной смазки был самым неприятным из всех существующих на свете запахов. Но был и еще один запах, который заставил сильнее забиться волчье сердце, а кончик хвоста почти незаметно дрогнул. Волк понял, что его хозяйка находится в дощатой сараюшке, и всей шкурой почувствовал, что сейчас она даже в большей опасности, чем в тот момент, когда он обнаружил ее под лавиной. Почему она не покидает эту сараюшку, волк понять не мог, хотя прекрасно знал, что всякое ограничение свободы есть первый шаг на пути к гибели. Хозяйке грозила смерть?

Наевшись, человек вытер тряпкой взмокшую голову и лицо, сыто потянулся и вошел в дом. Оттуда сразу же послышался громкий и сердитый разговор, а Темуджин прополз на брюхе ближе к сараю и тихо заскулил, зовя хозяйку откликнуться. Человек опять появился на пороге. Теперь он держал в одной руке странную, какую-то кургузую винтовку и котелок – по-видимому, с водой. Темуджин опять отполз в кусты, прижался к земле, даже уши прижал, и полузакрыл внимательные желтые глаза. Серое короткое бревно лежало в траве, не больше. Напружиненные мышцы, страшное усилие над собой, чтобы не сорваться, свернутая пружина, готовая вот-вот распрямиться, – вот что такое волк, когда неподалеку враг и особенно когда этот враг – человек!

Чернобородый тем временем обогнул сидящего на земле старика, не преминув ткнуть его в бок носком сапога, потом подошел к сараю, прислушался, а затем, приоткрыв дверь, ногой же просунул туда котелок и сказал: «Пей, стерва, пока я добрый!» Подождал секунду-другую, опять заглянул в дверь сараюшки и проворчал: «Ну и черт с тобой, лежи, подыхай, нам забот меньше!»

Побродив бесцельно по двору, чернобородый заглянул в дом, получил при этом порцию ругани и, пожав плечами, устроился на крыльце. Прислонившись спиной к перилам, он зажал ружье между коленей и закрыл глаза, собираясь, видно, подремать под щедрыми лучами майского солнца.

Темуджин поднял голову. Все так же ползком, касаясь брюхом земли, неслышно подполз он к сараю и тихо заскулил. За дощатой стенкой послышалось движение, и к неширокой щели приник человеческий глаз в густой щеточке темных ресниц.

– Темуджин! – радостно прошептал женский голос. – Откуда ты взялся, паршивец?

Волк проворно обежал вокруг сарая в поисках лазейки, то и дело царапая доски когтями и вгрызаясь в них зубами. Осторожность все время заставляла его оглядываться на крыльцо, где безмятежно похрапывал чернобородый человек.

Изловчившись, он запрыгнул на крышу и зубами, когтями начал рвать дранку. Напрасно! Под темной и податливой дранкой оказались доски, разгрызть которые было ему не под силу.

Женщина внизу что-то тихо и успокаивающе говорила ему, волк чувствовал запах запекшейся крови и понимал, что его бывшей хозяйке плохо, очень плохо… И волновался, скулил, то жалостно, то гневно…

Наконец он вновь спрыгнул на землю, опять обежал сарай и быстро-быстро стал рыть влажную глинистую землю. Это была последняя возможность сделать лазейку!

Людмила прошептала что-то ободряющее, и волк с еще большим старанием принялся расширять выкопанную за считаные мгновения приличную яму. Теперь дело пошло лучше. Летела назад земля, лаз становился все глубже. Вот уже он весь спрятался в яму, пошла сухая земля, стало труднее рыть, волк запылился, шуба его посветлела, но вдруг тонкая перегородка рухнула и лапы Темуджина коснулись ног Людмилы.

Еще сотня быстрых, судорожных движений, проход стал чуточку шире, и наконец морда волка целиком просунулась в сарай. Весь вытянувшись, он протолкнул вперед лапы, грудь, а дальше уже легко, по-змеиному вполз вовнутрь и на мгновение позволил Людмиле прижаться к себе головой. Женщина сидела в углу сарая со странно завернутыми назад руками, и видно было, что каждое движение давалось ей с трудом. На виске ее запеклась кровь, лоб украшала приличная ссадина, но она весело улыбалась и благодарно шептала:

– Молодчина, Темуджин, молодчина! И как только ты меня нашел?

Волк нетерпеливо толкнул ее головой, словно приглашая следовать за собой. В воздухе висела ужасающая пыль, и для обретения свободы требовалось немало труда: ведь Людмила была гораздо крупнее волка, а проход едва-едва пропустил ее серого приятеля.

Вдруг волк потянул носом и припал к щели: чернобородый шел от крыльца к сараю, выставив перед собой обрез.

Темуджин отпрыгнул в угол на старые ульи и, поджав ноги, прицелился сверху на дверь. Пыль делала его невидимым, шкура неузнаваемо посерела.

– Эй ты, сука ментовская, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес чернобородый, – выползай! Игорь Ярославич говорить с тобой хочет…

Людмила успела заметить в приоткрытую дверь, что на крыльце появился Надымов с черным кожаным портфелем в руках.

Самонадеянность подвела бандита. В последний раз он видел Людмилу полумертвой, избитой и слабой. И когда пришел, не ожидал увидеть ее другой…

И вдруг произошло невероятное!

Темуджин бросился сверху на приоткрытую дверь, охваченный одним желанием – ухватить зубами голую и круглую голову врага, который несет в своих руках смерть. Удар его гибкого, подвижного тела отбросил бандита в сторону. Защищаясь, он инстинктивно выставил вперед руку с винтовкой, и жадная пасть успела рвануть мягкую руку так, как это умеют делать только волки: от клацнувших зубов остается не прикус, а рваная рана, которая потом очень трудно зарастает. Страшный, дикий крик огласил поляну. Боль, а еще больше испуг буквально сразили чернобородого. Он так и не понял, кто же все-таки напал на него. Единственно понял, что не человек, а зверь! Но откуда он взялся?! Не оборотень же, на самом деле? Мгновенно сразившая его мысль о чем-то сверхъестественном была так страшна, что он в два прыжка очутился за дверью сарая и только у крыльца дома догадался зажать рану, чтобы унять обильно брызнувшую кровь. Бледный, как луна в зените, смотрел на него Надымов. А потом опомнился, подхватил брошенный Аликом обрез, ринулся со всех ног в сарай, но там никого не было, только пыль медленно кружилась в воздухе и оседала на стены и пол убогого строения, в котором хранились отжившие свое ульи и разный необходимый в работе пасечника инвентарь.

– Что за черт! – Выставив перед собой винтовку, Надымов оглядел сарай. Пусто. Заметил свежий подкоп. Потом вошел. Никаких следов Людмилы – ни костей, ни крови, ни обрывков одежды. Он думал, что волки пришли на запах крови. Но он был опытным охотником и понимал, что даже самая отчаянная волчья стая не осмелится приблизиться к жилью человека днем, тем более в такое благодатное время, когда корму в тайге хватает на всех с избытком.

Но вещественное доказательство нападения – чернобородый Алик – корчилось у крыльца, прижимая к себе изуродованную руку. Надымов выругался, хлопнул сердито дверью сарая, вернулся к крыльцу, бросил обрез на траву и, присев на нижнюю ступеньку, закурил.

Наконец Алик застонал и открыл глаза. Похоже, он на минуту-другую потерял сознание, но боль вновь вернула его к действительности.

Надымов обвел его угрюмым взглядом, сплюнул сквозь зубы на ярко-желтые ноготки, росшие около крыльца, и спросил:

– Это волк напал на тебя?

– Не волк, а чистый оборотень! – чуть не захныкал от жалости к себе его напарник.

Надымов недоверчиво покачал головой и ухмыльнулся:

– Ну и мастер ты заливать! Что этому волку нужно было в сарае среди бела дня? Да и потом, куда Людмила подевалась? Не уволок же он ее, на самом деле?

Алик протянул ему руку.

– Я что, сам себя укусил? Смотри, чисто волчара рванул! А вдруг бешеный какой? Загнусь ведь…

Рука вроде бы убедила Надымова. Укус волка ни с чьим другим не спутаешь. Но тут же, пряча внезапно возникший в глазах злобный огонек, спросил:

– Медовуха у деда знатная. Признайся, кружки три тяпнул, пока на крыльце прохлаждался?

Алик яростно задышал на Игоря Ярославовича, божился, что трезв, как праведник на четвертой неделе поста, но без успеха. По собственному опыту Надымов знал, что после определенной дозы спиртного непременно начинает мерещиться всякая чертовщина. Скорее всего, Людка хватанула его незадачливого приятеля какой-нибудь железякой, которых в избытке валяется в сараюшке. Но как ей удалось освободиться? Заскорузлая просмоленная веревка прочнее проволоки охватывала ее запястья, да и оставшийся конец он натуго притянул к брючному ремню, так что она даже пальцем шевельнуть была не в состоянии…

Надымов нахмурился. Действительно, чертовщина какая-то получается… И вдруг вспомнил. Как наяву проявилась перед ним картина двухлетней, а то и трехлетней давности… Тогда он встретил Людмилу в тайге, километрах в пяти от Вознесенского. Уступая машине дорогу, девушка отошла на обочину, и вдруг непонятно откуда рядом с ней вырос небольшой еще волчонок, яростно оскалил зубы. И когда Надымов, открыв дверку, пригласил ее доехать с ним до села, звереныш, сердито рыча, бросился передними лапами на подножку джипа, а возможно, и цапнул бы за ботинок, если бы он вовремя не убрал ногу в салон.

Да-а, дела! Игорь Ярославович озадаченно покачал головой. Неужели на самом деле волк? Как же его звали? Кажется, Темуджин? Надымов вновь нахмурился. Тогда, три года назад, он по-настоящему был увлечен этой женщиной. Бесился, ревновал, а она словно не замечала его ухаживаний и не давала спуску даже за малейшее нарушение правил охоты или закона о заповедниках…

А потом произошла та неожиданная встреча на глухой таежной дороге, когда Алексей Ручейников узнал его машину и приказал остановиться, чтобы проверить документы и произвести досмотр багажника. Но разве мог Надымов подвести тех, кто сидел за его спиной на заднем сиденье? Слишком важные и известные в республике люди находились там, и им совсем не улыбалось засветиться на браконьерстве накануне выборов… Поэтому он не заглушил мотор. И стоило Ручейникову открыть дверцу джипа, резко рванул автомобиль с места. Егерь успел отскочить в сторону, бросился к своей «Ниве», но сквозь ветровое стекло, прямо в лицо ему ударил выстрел. И Игорь Ярославович до сих пор не знал, кто из его облеченных властью приятелей решил избавится таким образом от ненужного свидетеля. Ему было приказано молчать и навсегда забыть об этом происшествии. Но именно Надымова заставили оттащить труп в кусты… И у него даже не было времени, чтобы забросать его камнями. Высокопоставленные чиновники явно спешили покинуть место преступления и в выражениях не стеснялись…

С тех пор Надымов стал еще больше опасаться Людмилу. Боялся, что она все прочитает в его глазах… А со временем почти возненавидел ее. Правда, услышав от кого-то, что с Барсуковым у нее нечто вроде романа, хотя и не очень этому поверил, но сердце мучительно заныло, словно ушло от него что-то безвозвратно, навсегда…

Потом эта эпопея со Светкой… Поначалу он затеял ее с тайным желанием досадить Людмиле, но после понял, что девочка помогает ему забыться от проблем, уйти в другой мир, где нет лжи, предательства, смерти, наконец… Только и этот мир оказался обманчивым, созданный всего лишь его воображением…

– Темуджин! – проговорил он вслух и повторил уже более уверенно: – Конечно же, Темуджин!

Он поднялся на ноги, подошел вразвалку к Банзаю, приставил обрез к уху старика и кивнул головой в сторону сарая.

– Видел?

– Видел, – Банзай едва шевелил разбитыми губами, – как еще голову не оторвал стервецу…

Надымов опустился на корточки и притянул старика к себе за ворот рубахи.

– Людкин волк его рванул?

Банзай пожал плечами.

– Откель я знаю… На нем же не написано…

– Брешешь, сивый мерин! – Надымов оттолкнул его от себя. – Людкин волчара… Темуджин. – Он коротко выругался и сплюнул на траву. Потом посмотрел на Алика. – Вставай, хватит сопли пускать! Пошли Людку ловить. Далеко ей все равно не уйти! А против волка, – он ухмыльнулся, – у нас кое-что поострее клыков найдется!

Глава 33

Дорога опять пошла в гору. Денис скользнул взглядом по высоким елям, подступившим вплотную к дорожному полотну, потом по деревянному мосту через очередную горную речушку и непроизвольно нажал на тормоз. Внизу среди уже больших листьев борщевиков и аконита то появлялась, то исчезала голова человека. И он, несомненно, выбирался к дороге. Но не появление незнакомого человека в подобной глухомани встревожило Барсукова. Показалось или нет, но человек шел как пьяный. Без особой нужды хватался за кусты, падал и, опершись ладонями о землю, стоял некоторое время на коленях, словно не решался опять подняться на ноги.

Человек вряд ли заметил машину, иначе, Денис был в этом уверен, принялся бы кричать и махать рукой, тем более что явно нуждался в помощи.

Подполковник подал машину назад к обочине и, прихватив бинокль, вышел наружу. Человек скрылся за нагромождением валунов. И Денис, воспользовавшись этим, прилег за высокой насыпью и навел бинокль на камни. Через мгновение голова человека показалась над ними. И Барсуков, чуть не выронив от неожиданности бинокль, шепотом выругался. Линзы в несколько раз увеличили и почти вплотную приблизили хорошо знакомое лицо – лицо Федора Яковлевича Дергунова, истинную фамилию которого в Вознесенском давным-давно забыли, принимая за нее кличку, которую дед заработал, участвуя в разгроме Квантунской армии, о чем любил частенько похвастаться…

Старик с трудом взобрался на камни. А Денис даже присвистнул от удивления и покачал головой. Похоже, Банзаю крепко досталось. Голову старика охватывала грязная тряпица с проступавшими сквозь нее бурыми пятнами, под глазом отсвечивал внушительный «фонарь», да и по тому, как он морщился и то и дело хватался за плечо, Денис понял, что Банзай идет из последних сил…

– Федор Яковлевич! – Денис вскочил на ноги и, сложив ладони трубочкой, прокричал: – Оставайтесь на месте! Я сейчас спущусь к вам!

Дед что-то ответил, но рев водного потока заглушил слова, и Денис, махнув рукой, дескать, ничего не слышно, стал спускаться ему навстречу. Банзай опять прокричал что-то уже более сердитое, потом вытянул из-за плеча ружье и потряс им в воздухе. Денис остановился на мгновение, размышляя, стоит ли вытаскивать из кобуры пистолет, но потом раздумал. До деда оставалось около сотни метров, и если даже его преследует пока неизвестно кто и неизвестно почему, нужна секунда, не более, чтобы извлечь «макаров» на свет. Только за что могут преследовать по тайге совершенно мирного и старого пасечника?

Банзай уже не шел, а почти полз навстречу милиционеру и, когда тот приблизился к нему, упал на камни и заплакал:

– Денис Максимыч! Видно, есть все-таки бог на свете!..

* * *

Все ее тело сводило судорогой, ноги затекли, а руки она перестала ощущать с того самого момента, когда Надымов завел их назад и пристегнул наручники за дерево, росшее возле палатки. Она оказалась прижатой спиной к стволу и только по сыпавшимся сверху иголкам поняла, что сидит по елью. Браслеты наручников плотно врезались в кожу, обломок сучка впился в спину, но не это было самым страшным. Людмила не могла даже пошевелиться, чтобы отогнать с лица мух, облепивших ссадину на лице и липкую от крови повязку на лбу. Она пробовала их сдувать с лица, но это давало лишь временный результат. Жадные насекомые вновь покрывали лицо, и она почти сходила с ума от этого, но и показать Надымову, какие страдания при этом испытывает, ни в коей мере не хотела. И сдерживаясь из последних сил, чтобы не зарыдать, принималась раз за разом мотать головой из стороны в сторону, отгоняя ненасытных мух и совсем уж безжалостных слепней.

Солнце немилосердно припекало, и она молила бога, чтобы послал хоть какой-нибудь мало-мальский ветерок, который разогнал бы обнаглевших кровопивцев и немного смягчил жажду. А она с каждой минутой становилась все сильнее еще и потому, что в метре от прикованной к дереву пленницы протекал ручей, а она не в состоянии была до него дотянуться. Солнечные блики играли на воде, отражались на траве и даже на ее брюках и ботинках, ручей манил к себе, притягивал тихим шепотом струй и плеском в бочажках, над которыми кружили бабочки и первые пока стрекозы. Бойкая трясогузка приземлилась на один из камней и принялась пить из крошечной лужицы, смешно подрагивая хвостиком и то и дело поднимая голову, чтобы пропустить воду по горлышку.

Тугая вязкая слюна заполнила рот, спазм сжал горло, и Людмила мучительно закашлялась, чувствуя, что сейчас умрет, если не сделает хотя бы глоток: со вчерашнего вечера у нее не было ни капли воды во рту…

…А поначалу ей повезло. С трудом, но она преодолела лаз, прорытый Темуджином под стенкой сарая, но потом дела пошли хуже. Бежать по тайге на подгибающихся от слабости ногах еще куда ни шло, но если к тому же и руки связаны за спиной, а в голове гудит от недавнего удара прикладом, то можно понять, с каким трудом ей давалось не слишком быстрое передвижение сквозь таежные дебри. Она намеренно шла без тропы, затрудняя собственные поиски, хотя и была уверена, что Надымов в любом случае нагонит ее, рано или поздно, но все равно нагонит. Но продолжала идти, скользить, падать, с трудом подниматься на ноги, но идти, идти, во что бы то ни стало, и надеяться, что удача пока не отвернулась от нее и, возможно, ей все-таки удастся выйти к дороге. Но даже это еще не сулило избавленья. Машины шли по тракту редко, и Надымов со своим чернобородым приятелем могли схватить ее и на самой дороге, почти на самом финише долгого и трудного пути к спасению…

Но противник настиг ее все-таки неожиданно и пришел не с той стороны, откуда она его ожидала. Видно, успели сбегать до дороги и вернуться назад, пока она изо всех сил пыталась запутать следы и уйти от погони, хотя и знала об охотничьих талантах Надымова и не слишком надеялась сбить его с толку своими маневрами…

Первыми преследователей почувствовал Темуджин, вытянул вперед голову, закрутил носом, а потом вдруг сиганул в кусты и мгновенно скрылся из поля зрения. Против оружия волчьи зубы бессильны, и Людмиле оставалось только надеяться, что он не ушел, а продолжает наблюдать за происходящими событиями из какого-нибудь укрытия… По крайней мере, ей так хотелось думать. Присутствие верного ей существа в какой-то степени прибавляло и сил, и надежды на освобождение. Только надежда эта утекала, словно песок сквозь пальцы, с каждым мгновением, с каждым шагом приближающихся к ней бандитов. Надымов был в ярости. Алик злобно матерился. И Людмила уже приготовилась к тому, что если ее и не забьют ногами до смерти, то непременно пристрелят из автомата, который висел у Игоря Ярославовича на груди.

Но, видно, не входило в планы господина Надымова слишком быстро отправлять ее в мир иной, оттого он всего лишь ухватил ее за ворот куртки и прошептал в бешенстве:

– Сука! Не хватало мне за тобой по лесу бегать! – и толкнул в спину, иди, мол, по тропе, и пригрозил: – Пристрелю на месте, если вздумаешь в сторону отскочить!

Но какое там отскочить! Ей еле-еле хватало сил, чтобы переставлять ноги. Несколько раз они ее подводили, и Людмила опускалась прямо на тропу или на камни. Полнейшее безразличие овладело ею. Она прекрасно понимала, что жалостью или уговорами Надымова не проймешь, а только еще более озлобишь, поэтому старалась молчать и даже стоном не выдать своего отчаяния: из тайги ей на этот раз не выйти. И вряд ли кто узнает, что с нею случилось. К тому же она была уверена, что Банзая уже нет в живых. Сквозь щели в стене ей удалось разглядеть, как безвольно болтались руки деда, когда Алик тащил его тело по земле. Перед этим она слышала сдавленные крики Банзая и глухие удары. Бандиты избивали деда за то, что он не дал им расправиться с Людмилой и в последний буквально момент отвел дуло обреза от ее головы. За что и сам заработал сильнейший удар прикладом по спине…

Узнала она это из разговоров Надымова с его чернобородым сообщником, когда пришла в себя и поняла, что лежит в сарае со связанными за спиной руками, на земляном полу среди птичьего помета. Сарай еще в прошлом году служил деду курятником. Но устав бороться с прожорливыми хорьками, дед от кур избавился, но не посчитал нужным очистить сарай от следов их пребывания…

Против ее ожиданий, бандиты на пасеку не вернулись, а пошли в сторону крутого и опасного перевала Колдун, на котором вплоть до июля лежит снег и который только самые отчаянные смельчаки из заезжих туристов зачастую безуспешно пытались форсировать… Но сейчас, в конце мая, он был особенно опасен, и Людмила вздохнула с облегчением, когда поняла, что ее мучители в гору все-таки не пойдут. Их путь лежал к одному из самых труднодоступных участков заповедника, и она с тоской подумала, что здесь-то ее искать уж точно не будут. Слишком далеко от этого места лежал заявленный ею маршрут, который так и не удалось пройти до конца…

Кашель продолжал душить ее, она задыхалась, и наконец Надымов показался из палатки. Похоже, он основательно приложился к бутылке, потому что еле держался на ногах. Покачиваясь и беспрестанно вытирая рот тыльной стороной ладони, он подошел к Людмиле и, заложив руки в карманы брюк, принялся медленно раскачиваться. С пятки на носок, с пятки на носок… Потом столь же медленно опустился на корточки, вытащил из нагрудного кармана куртки носовой платок и тщательно протер ей лицо.

– Пить хочешь? – Он взглянул на платок и, сморщившись, отшвырнул в сторону. Потом склонился еще ниже, посмотрел ей в глаза и произнес уже утвердительно: – Пить хочешь! Только знаю тебя, помирать будешь, а не признаешься! Хоть лопну, но сдержу фасон! – Он расхохотался. – Ох и упрямая ты девка, Людка Ручейникова! Или уже не девка? – Он ухватил ее за подбородок и развернул к себе лицом. – Не крути мордой! С кем бабой стала? С женихом своим задрипанным или все-таки мент трахнул?

– Сволочь! – прошептала Людмила. – Какое твое собачье дело, кто меня трахнул? Главное, что не ты!

– Опять лаешься? – Надымов потянулся за ее спину и отстегнул наручники, но руки не развязал. – Пей, пока я добрый!

Людмила продолжала сидеть на том же месте, не в силах пошевелиться, настолько занемело все тело. Но Надымов понял это по-своему.

– Точно дура ты, Людка! Сдохнуть раньше времени хочешь? – Он вскочил на ноги. – Только не получится сдохнуть-то. Ты еще поживешь, правда, захочешь ли жить, вот в чем вопрос… – Он подхватил ее под мышки и поставил на ноги.

Но Людмила, охнув, сползла на землю.

– О черт! – Надымов склонился над ней. – Что, и вправду помирать надумала?

И тогда, сжавшись как пружина, собрав последние силы, она ударила его головой в лицо. Надымов вскрикнул, отпрянул от нее и схватился рукой за нос. Из-под пальцев хлынула кровь, и он, задыхаясь, проговорил:

– Действительно сука ты, Людка! А ведь я тебя любил! Ох как я тебя любил… А ты всю жизнь так, чуть что – сразу в морду… Другого, видно, не умеешь! – Он бросился к ручью и окунулся лицом в воду, потом быстро сел, подобрал брошенный платок, намочил его и приложил к переносице. Не обращая внимания на все еще текущую из носа кровь, Надымов вернулся на прежнее место. – Что ноги поджимаешь? – произнес он насмешливо в ответ на ее попытку отползти в сторону. – Думаешь, сейчас убивать буду? Да нет, это не интересно – сразу тебя убить… Хочется мне, чтобы ты как следует помучилась, как меня мучила все эти годы… Знала ведь, что влюблен в тебя? Знала? – повысил он голос и ухватил ее за отвороты куртки. – Что молчишь, подстилка ментовская? Знала или нет?

– Знала! – с трудом произнесла Людмила. Ворот, перекрученный в руках Надымова, стянул горло, и она опять задыхалась, но теперь уже не от жажды. – Злишься, что не твоей подстилкой стала?

– Слишком большая честь для тебя в моих подстилках состоять! – скривился Надымов. – Но кое-что могу тебе предложить. Например, местечко в портовом притоне в одной азиатской стране. А там, знаешь, только одни обезьяны! Желтые узкоглазые обезьяны! Представляешь, по веткам те, что поменьше, прыгают, а в бордель те, что побольше, захаживают. И белых баб они дорого ценят. В складчину человек этак пять возьмут белую девку, ну… и сама понимаешь, редко какая такой темп выдерживает! А они, азиаты, жуть какие темпераментные! Южная кровь!

– Заткнись, Надымов! – произнесла Людмила устало. – Ты до этого борделя доберись сначала!

– А что? И доберусь, да еще и заработаю на тебе энное количество долларов. Там подобный сервис очень даже хорошо оплачивается.

– Смотри геморрой не заработай от натуги! И губу подтяни, а то раскатал до невозможности! – Людмила окинула его насмешливым взглядом. – Ты у нас мастер деньги зарабатывать на всем, что движется и не движется…

– Язви, язви, только это тебе и остается! – Надымов посмотрел на часы. – По моим подсчетам, через час Алик вернется с лошадьми. И тогда прости, дорогая! Придется тебя на некоторое время превратить в недвижимость, чтобы не дергалась!

Людмила промолчала. Никчемная перепалка лишила ее последних сил, и, устало вздохнув, она закрыла глаза.

Надымов тоже замолчал, завозился рядом, и вдруг что-то металлическое ткнулось ей в губы. Она открыла глаза. Кружка! Кружка, полная холодной родниковой воды! И она не выдержала. Стала пить жадно, торопливо, не замечая, что вода льется по подбородку, стекает на грудь…

– Эх, Людка, Людка! – тоскливо сказал Надымов и отшвырнул пустую кружку в сторону. – И чего тебе стоило хотя бы раз ласково на меня посмотреть, может, и не сидели б тут сейчас… Я из тебя королеву бы сделал… – Он упал головой ей на грудь, обхватил за плечи, зашептал торопливо: – Сейчас поймешь, чего лишилась… Я ведь быстро… быстро…

Людмила почувствовала, как торопливые пальцы шарят по ее груди, пытаются расстегнуть куртку, изогнулась, стараясь сбросить его с себя, но Надымов ухватился за веревку, стягивающую ее запястья, и прижал их к земле.

– Что, под ментом небось так же крутилась? – Он дотянулся губами до ее шеи и прикусил зубами нежную кожу. – Давай крутись, покричать даже можешь! – Он рванул «молнию» на ее брюках. – Очень меня это возбуждает! Жаль, со Светкой не довелось тебе встретиться! Она б тебе рассказала, как я ее в первый раз в подсобке… Плакала поначалу, даже за нож хваталась! А потом понравилось, ох как ей понравилось, Людочка! Бывало, сама просила, умоляла…

– Скотина! – простонала Людмила, все еще стараясь освободиться. – Грязная и подлая скотина!

Жадная рука скользнула между ног, и Надымов расхохотался:

– Нашла, что беречь! Я уж думал, у тебя тут золотом вымощено…

В этот момент Людмиле каким-то чудом удалось вывернуться из-под него, но не тут-то было. Ее мучитель ухватил ее одной рукой за волосы, а другой отвесил сильнейшую затрещину. И тогда, не выдержав, Людмила закричала, вложив в этот крик весь свой гнев и все свое отчаяние…

* * *

– Нет, в хате их точно нет! – прошептал Банзай почти на самое ухо Денису. – Видно, в лагерь свой ушли…

– А ты что, знаешь, где их лагерь? – удивился Денис и, приподнявшись на локтях, обвел взглядом двор и домик пасечника. Тихо и мирно было кругом. Никаких тебе подозрительных движений или перемещений, ни шума, ни шороха, ни единой живой души, лишь рыжий кот, сидя на перилах крыльца, усердно намывал гостей.

– А что ж не знать! – почесал дед в затылке. – Это ж тайга, а не город. Я в городе частенько плутаю, а в тайге оно все на виду, чего сам не углядишь, то сороки непременно на хвосте принесут…

– Что ж в отдел не сообщил? Знал ведь, что Надымов который месяц уже в розыске…

– Ага, сообщи вам, – ехидно ухмыльнулся дед, – а вы его опять отпустите… И с кого он или дружки его окаянные с первого шкуру спустят? – Дед поправил повязку на лбу и поднялся на ноги. – Я хоть и старый, а пожить еще хочется…

Денис поднялся следом, заткнул пистолет за пояс и принялся отряхивать колени от старого бурьяна, облепившего брюки. Потом исподлобья посмотрел на Банзая.

– Говоришь, пожить хочется? А что ж тогда за ружье взялся? Или жареный петух в макушку клюнул?

– Петух не петух, – пожал дед плечами, – но шибко я рассердился на Игоря Ярославовича и этого Алика. Он раньше на базе экспедитором работал, и я сам видел, как он голубям головы рукой отрывал. На потеху начальству… И меня по ребрам он отходил, не иначе… До сих пор ни вдохнуть, ни выдохнуть…

Денис вновь посмотрел в сторону дома, надел пеструю камуфляжную кепку на голову.

– Ладно, все понятно! Идешь со мной?

Дед замялся, отвел глаза в сторону.

– Прости, Денис Максимович! Нельзя мне пасеку надолго оставлять! Медведь тут объявился неподалеку… Совсем близко к ульям подходит…

– Ясно, – протянул Денис насмешливо и переспросил: – Медведь, говоришь? Ну-ну!.. – И покачал головой. Потом оглянулся, словно примериваясь, в каком направлении идти дальше, спросил: – По карте показать сумеешь, где лагерь надымовский находится?

– А че показывать, – пожал плечами дед, – иди к Колдуну, там он где-то прячется, а больше сказать не могу, я в те края не ходок…

– Ну что ж, прощай пока. – Барсуков кивнул головой и шагнул на тропу, ведущую от пасеки в глубь тайги. Дед долго смотрел ему вслед, и даже когда милиционер скрылся среди редкого перелеска, все еще стоял у калитки, сморкался, что-то сердито бормотал и огорченно разводил руками…

Тропа была сырой и топкой, и уже через несколько шагов Денис вымок по колено. Он прекрасно понимал, что поступок его безрассуден. С одним пистолетом против автомата и двух обрезов ничего не поделаешь. Единственная надежда на внезапность нападения. Но и на это он тоже не слишком надеялся. Четыре месяца Надымов живет настороже, все его чувства обострены до предела, вряд ли получится захватить его врасплох… Но вместе с тем Денис понимал, что нет у него времени на раздумья, так как каждая секунда промедления грозила Людмиле гибелью. И он представлял, каково ей сейчас в лапах бандитов, озлобленных нападением волка и ее побегом.

Тропа вильнула и ушла в сторону, подтвердив опасения Дениса, что в здравом уме к Колдуну никто не ходит, особенно в это время года, когда перевал не до конца еще избавился от подтаявших зимних запасов и нависает над долиной тяжелой гирляндой грозящих вот-вот рухнуть снежных карнизов…

Теперь он шел без тропы и вымок уже по пояс, так как одну из речушек пришлось форсировать вброд, а она оказалась ко всему прочему еще и глубокой. Огромные россыпи камней, похожие друг на друга как две капли воды, то и дело преграждали путь. Барсуков миновал уже не менее десятка курумов, но количество их не убывало, как и расстояние до перевала, который по-прежнему маячил на горизонте, прикрывшись рваной пеленой облаков.

Денис поднялся на очередной увал и остановился в растерянности: бесконечные поля курумов раскинулись перед ним, и только изредка их серое и унылое однообразие нарушали пробивающиеся между камней чахлые, кривобокие пихты, желто-коричневые заросли кашкары и темно-зеленые – можжевельника…

Он выругался. Чертов Банзай! Струсил и даже не скрывает этого! Но и он тоже хорош! Помчался к перевалу очертя голову, не подумав, что искать хорошо замаскированный лагерь, даже не лагерь, а наверняка палатку или, того хуже, балаган в этой бесконечной мешанине болот, камней и валежника пустая трата времени, сил и нервов… Денис присел на первый попавшийся камень, вытащил из нагрудного кармана куртки пачку сигарет и чертыхнулся с еще большей досадой. Сигареты превратились в мокрое крошево, а курить хотелось с неимоверной силой… Он опять посмотрел в сторону перевала и вздрогнул от неожиданности. В десятке метров от него, опустив низко голову, стоял крупный волк и, казалось, выжидательно смотрел на него.

Денис потянул руку за спину, чтобы достать пистолет. Волк вскинул голову, но с места не сдвинулся, лишь нервно дернул боком и слегка приподнял и опустил шерсть на загривке. Предупредил: не балуй! И Денис понял, что баловать действительно не стоит.

– Ты – Темуджин? – спросил он и осторожно ступил навстречу волку, понимая, что дикий зверь никогда не приблизится к человеку, тем более в дневное время. Обойдет стороной, затаится в укромном месте, но не подойдет, правда, если не имел близких и доброжелательных контактов с человеком. А Денис знал только одного волка, который решился помочь человеку, когда-то спасшего его от верной гибели. – Темуджин! – повторил он уже более уверенно и протянул навстречу руку, но волк отступил ровно на шаг, глянул на Барсукова внимательными желтыми глазами и вдруг, развернувшись, перескочил на следующий камень, потом еще на один и опять остановился, всем своим видом говоря: «Ну что же ты медлишь?»

И Денис понял: волк знает, где хозяйка…

Глава 34

– Сука! Чего орешь! – Надымов зажал Людмиле рот ладонью и, задыхаясь от возбуждения, торопливо зашептал: – Не докричишься, лапушка! Не придет твой драгоценный мент!..

– Придет! – раздалось за спиной Игоря Ярославовича, и дуло пистолета уткнулось ему в затылок. – Вставай, приехали!

Надымов оцепенел.

– Слезь с бабы, кому я сказал! – Денис с размаху впечатал носок ботинка в бок бывшего предпринимателя. – Но сначала приведи ее в нормальное состояние!

Надымов поднялся на колени, запахнул куртку на груди Людмилы, подтянул «молнию» на джинсах…

– А руки? – справился Денис. – Руки я за тебя буду развязывать?

Надымов выполнил и это приказание, потом отполз в сторону. Поглядывая с опаской в сторону Барсукова, пристроился в выемке между камней.

– Сидеть! – прикрикнул на него Денис. – Сидеть и не шевелиться! – Потом обернулся к Людмиле. – Свяжите ему руки и привяжите к чему-нибудь, чтобы не смылся. Ему это все равно что утром побриться!

Людмила растерла затекшие запястья, но с заданием Барсукова справилась отменно, проявив при этом явную сноровку.

– Где его приятель? – спросил отрывисто Денис и в первый раз посмотрел пристально на ту, ради которой выдержал почти двухчасовой сумасшедший бег по тайге вслед за волком. Последние полкилометра до палатки Надымова Денис преодолел благодаря лишь вовремя открывшемуся второму дыханию. И только волк, казалось не зная устали, бежал ровно, в одном темпе и лишь изредка оборачивался, не замедляя шаг, с укоризной посматривал на Дениса, который уже с трудом преодолевал очередной подъем или чавкающее под ботинками высокогорное болото…

Теперь Темуджин сидел в полусотне метров от палатки и, склоняя свою большую голову то вправо, то влево, наблюдал за событиями, происходящими на небольшом, свободном от леса пятачке рядом с временным укрытием бандитов.

– За лошадьми отправился его приятель. – Людмила мрачно посмотрела на Барсукова. – Скоро должен вернуться – конечно, если верить этому подонку. – Она подошла к Надымову, склонилась над ним. – Чего молчишь или язык проглотил от неожиданности? Говори, когда твой приятель возвращается?

– Так я тебе и сказал. – Надымов с нагловатой усмешкой оглядел обоих. – И не один он вернется, учтите, голуби! Мотайте отсюда, пока не поздно, иначе рассержусь, тошно будет!

Людмила молча оглядела его с головы до ног, усмехнулась и нырнула в палатку. Сначала на свет божий появился один из обрезов, потом автомат, а вслед за этим показалась и сама Людмила с толстым черным портфелем в руках.

– Смотрите, Барсуков! – Она бросила портфель к ногам Дениса. – Всему вашему отделу таких денег за всю свою праведную жизнь не заработать…

– Людка! – рванулся к ней Надымов. – Сука!

– Не порти нервные клетки, Игорек! – Людмила дернула за веревку, которой тот был привязан к дереву, и Надымов упал на колени.

Барсуков приподнял его за шиворот и приказал:

– Лучше не дергайся! Еще раз прыгнешь, пеняй на себя! – Открыв портфель, присвистнул от удивления: – Ничего себе! – И посмотрел на Надымова. – Неужто все в долларах?

– Неужто! – огрызнулся Игорь Ярославович и добавил угрюмо: – Сначала попробуй докажи, что это все мое!

– Докажем, докажем! – пообещал Барсуков весело и похлопал Надымова по плечу. – Как пить дать докажем!

– Учти только, – Надымов с кривой ухмылкой на губах смерил его взглядом, – моих денег там раз, два и обчелся. Я их лишь хранил у себя… Так что меня возьмешь, а хозяева на свободе останутся. Что делать будешь, когда за долгом придут?

– Очень буду рад познакомиться! – Денис присел перед ним на корточки. – Думаешь, мы ушами хлопали, пока ты по тайге гастролировал? Думаешь, мы не расшифровали ту дискету, которую твой бухгалтер на даче у тещи прятал? – Он поднялся на ноги и уже сверху вниз посмотрел на скукожившегося в каменной выемке Игоря Ярославовича. – И деньги эти не самая главная улика в вашей преступной деятельности, гражданин Надымов! Загремите вы на нары под громкие фанфары по нескольким статьям, и на этот раз, сыном клянусь, от суда не отвертитесь, как бы сильно вам этого ни хотелось!

– Ну это еще баба надвое сказала, – хмыкнул Надымов и скосил глаза в сторону. И в ту же секунду в полуметре от Барсукова, взвизгнув, ударилась о камень пуля и, срикошетив, впилась в землю рядом с его ботинком. Но в следующее мгновение подполковник лежал уже за соседним камнем, поэтому вторая выпущенная из обреза пуля ударила в то место, где он только что стоял…

«Людмила? – метнулась в голове мысль. – Что с ней?» И словно в ответ, из-за соседнего камня ударил в сторону стрелявшего одиночный автоматный выстрел, потом другой… Он покачал в удивлении головой. Похоже, эта женщина среагировала на опасность гораздо быстрее и успешнее, потому что прихватила с собой трофейный автомат и теперь держала под обстрелом груду камней, откуда прозвучали первые выстрелы. Денис снял с головы кепку, нацепил ее на обломок ветки и осторожно приподнял над камнем. Два выстрела ударили почти одновременно. Пуля из обреза полоснула по ветке, переломив ее на двое. Автоматная ударила точнее, потому что из-за камней, где прятался противник, послышался короткий вскрик.

«Ну и зараза девка!» – ухмыльнулся про себя подполковник и юркой ящерицей метнулся между камней. Еще одна пуля просвистела у него над головой, но не в него, в этом он был уверен, как и в том, что стрелявший до сих пор считает, что он не сдвинулся с места. Людмила ответила короткой очередью. Противник грязно выругался, две пули подряд впились в камень, за которым скрывалась женщина. Денис обеспокоенно прислушался. Ни звука, ни движения! Но каким-то внутренним чутьем он почувствовал, что она жива и даже не ранена! Неожиданно для себя он мелко перекрестился и пополз дальше, стараясь не сдвинуть с места мелкие камни, не стукнуть, не зашуршать…

Где-то над головой жалобно тенькнула птица, и он застыл, прижавшись спиной к камню, приняв этот звук за свист пули. Противник был рядом, и, кажется, один. Неподалеку в кустах испуганно заржала лошадь, за ней другая, и Денис подумал, что Темуджин тоже где-то поблизости, хотя исчез из виду после первого же выстрела…

Чуть правее того места, где скрывалась Людмила, шевельнулись еловые ветки, и противник тут же среагировал на это движение последней оставшейся в магазине пулей. Теперь ему потребуется несколько секунд, чтобы перезарядить карабин… Именно этого мгновения и дожидался Денис…

Он привстал на ногах, оперся одной рукой о камень, приготовившись к броску, и удивленно покачал головой. На том месте, где, по его предположению, должен был находиться противник, никого не было.

«О черт!» – выругался он про себя и тут же уловил слабое движение воздуха справа. В долю секунды успел развернуться и перехватить занесенную над ним руку с зажатым в ней ножом. Молниеносная подсечка ногой, рука вывернута и заведена назад, противник падает лицом вниз в колючие кусты можжевельника, но в то же мгновение сжимается в клубок, совершает почти немыслимый кувырок назад, отталкивается ногами и в прыжке, почти не коснувшись земли, вновь бросается на опешившего от подобной резвости милиционера. Только секунду промедлил Денис, но она чуть не стоила ему жизни. Чернобородый Алик ногой выбил у него из руки нож, подхватил его на лету, и совсем бы худо пришлось подполковнику, не выскочи из-за камней со спины бандита Людмила с автоматом на изготовку и не крикни дрожащим от ярости голосом:

– Бросай нож, гад! – И когда Алик, выругавшись, отбросил нож в сторону, проговорила уже более спокойно: – Еще раз свою вонючую пасть откроешь, изрешечу на месте!

Она наклонилась, подняла нож и молча перебросила его Барсукову. И тут Алик вновь продемонстрировал небывалую прыть и полное пренебрежение опасностью, метнувшись в сторону Людмилы. Денис рванулся следом. Но бандит упредил его, ударив женщину в живот ногой, отчего она словно переломилась надвое, покачнулась, повалилась на камни и, не удержавшись на краю обрыва, покатилась кубарем вниз к шумящему далеко внизу водному потоку. Но и Алик не удержался на ногах. От полученного удара в челюсть он потерял равновесие, завалился за камни головой вниз и полетел, кувыркаясь, вслед за Людмилой, но в отличие от нее все же пытаясь ухватиться за камни и пролетающие мимо чахлые кусты ольхи и карликовой березы…

Не разбирая дороги, подполковник милиции Денис Барсуков мчался по откосу вниз, моля бога, чтобы Людмила осталась жива, а ему бы хватило сил догнать ее, не позволить упасть в реку, беснующуюся в узком ущелье между скал. Но ему опять помешал чернобородый приятель Надымова. Ухватившись руками за ствол молодого кривобокого кедра, он завис над обрывом и, как попавшийся в ловушку, почти до смерти затравленный зверь, смотрел снизу вверх на затормозившего над его головой Барсукова.

– Помоги! – прохрипел он, тужась подтянуться. Из-под корней кедра посыпались камни, и бандит затих, прошептав уже умоляюще: – Помоги, Аллахом прошу!

Денис выругался сквозь зубы, снял с пояса наручники, пристегнул ими Алика за ствол дерева и только после этого втянул его за шиворот наверх.

Спасая Алика, подполковник потерял из виду Людмилу, а спуск становился все круче и круче, и он вынужден был скользить вниз по откосу почти на спине, упираясь каблуками в склон и хватаясь за камни и мокрые от сочащейся отовсюду влаги кусты. Он вымок с головы до ног, ботинки и брюки покрывал толстый слой желтоватой глины. Да и куртка выглядела не лучшим образом: он где-то умудрился вырвать из нее порядочный клок материи, и поначалу тот попросту болтался на боку, но потом Денис оторвал его совсем, чтобы не мешал при движении.

– Люда! – позвал он осторожно, боясь вызвать криком подвижку каменной осыпи, которую только что чудом преодолел, и теперь, закрепившись в распоре в узкой расщелине, осматривал окрестности в бинокль, тоже чудом не пострадавший ни в схватке, ни во время этого почти безумного спуска к реке. Водный поток бушевал в полусотне метров внизу, и Денис не рассчитывал, что его голос долетит до Людмилы, и тем более не надеялся на ответ, но тихий стон он разобрал столь отчетливо, что поначалу даже не поверил своим ушам, приняв его за галлюцинацию. Но стон повторился снова, совсем близко, и ему даже показалось, что он слышит свое имя. Его звали, на его помощь надеялись… И опять, забыв про усталость, он бросился на этот голос…

Ухватившись за узкий каменный гребешок сбитыми в кровь пальцами, распластавшись на почти отвесном склоне, Людмила попыталась раздвинуть губы в улыбке, но не смогла и посмотрела виновато, словно просила прощения за доставленные хлопоты, будто ни о чем другом думать не могла, находясь на краю обрыва, ниже которого была только вода. Свитая чудовищной силой в тугие белесые жгуты, она металась, ревела, билась о камни и скалистые берега в бессильной ярости, отчаявшись раздвинуть каменные стены русла и вырваться на простор, чтобы дать выход скопившейся в ней колоссальной энергии…

– Держись, родная, держись! – Денис лег на живот и попытался дотянуться до руки Людмилы. Камни зашуршали и задвигались под ним, он рванулся в сторону и в следующее мгновение с ужасом увидел, как, разжав пальцы, Людмила с криком скользит все быстрее и быстрее вниз, и, не успев ни о чем подумать, прыгнул следом за ней в воду…

Он еще не достиг дна, а река уже подхватила его, понесла, закружила, завертела, не давая вынырнуть на поверхность. Еще секунда – и в легкие хлынет вода… Неимоверным, почти нечеловеческим усилием он оттолкнулся от камней, к которым его прижало безжалостным потоком, и выскочил из воды, глотнув воздух широко открытым ртом. Его тут же накрыло волной, но в последний момент он успел ухватиться за обломок дерева, торчащий между двух огромных валунов, и, вынырнув на поверхность, почувствовал себя увереннее и даже сумел оглядеться вокруг, но, кроме беснующейся воды, ничего увидеть не удалось. Денис подтянулся и сел верхом на бревно. Обзор улучшился, но опять ничего нового, кроме все тех же бьющихся о камни волн…

Вода захлестывала его с ног до головы, стекала ручьями по лицу, только почему-то вдруг стала солоноватой на вкус, и подполковник понял, что плачет навзрыд, как не плакал с того самого горького в его жизни дня, когда умерла матушка, внезапно, скоропостижно… Присела на стул, прижала руку к груди, только охнула тихо: «Сынок! Дениска!» – и умерла, так и не успев расписаться в школьном дневнике, не успев порадоваться пятерке по математике, которую с таким трудом ему удалось заработать…

Впервые после смерти матери он испытал подобное отчаяние. Измена жены, а потом ее гибель вызвали в нем лишь приступ ярости, направленный в первую очередь на самого себя. Ну не сумел он переступить через собственные принципы, не получилось у него стать более разворотливым, более удачливым… Ушла Лидка к богатому и предприимчивому сначала на соседнюю улицу, а потом и насовсем, оставив сына «жалкому, беспортошному милиционеришке», кажется, именно эти слова она прокричала через закрытую дверь, когда он пришел поговорить с ней о дальнейшей судьбе Кости за несколько дней до того злополучного взрыва…

Денис тряхнул головой. Нельзя сейчас вспоминать о мертвых! Людмила жива, непременно жива! Ведь он так и не успел сказать ей о своей любви! Он заскрипел зубами от непомерной горечи. Тупая, примитивная скотина! Ну что ему стоило еще тогда, в новогоднюю ночь, признаться ей в том, что страдает и любит ее, и ночами не спит, и под окнами уже тропку протоптал, только вот проклятая гордыня да, возможно, еще осторожность мешает. Обжегшись раз на молоке… Он вздохнул, в который раз окинув взглядом реку и противоположный, более пологий берег… Никого! Ни единой живой души!..

Он вскарабкался повыше и увидел, что камни почти вплотную подходят к берегу. Балансируя руками, оступаясь и скользя на мокрых валунах, Барсуков преодолел каменную запруду, почти перегородившую реку. Оставалось перепрыгнуть через узкий, метра в полтора шириной, но мчащийся с ужасающейся скоростью поток воды. Он слегка присел, изготовившись к прыжку, и вдруг поймал боковым зрением почти незаметное для глаза движение слева от себя. Стремительно оглянулся и увидел волка, пытавшегося справиться с буйным потоком и вместе с тем не выпускавшего из зубов край куртки, помогая Людмиле оставаться на плаву. Сама женщина, судя по всему, уже из последних сил держалась на поверхности: из воды выглядывала лишь ее голова, да иногда взлетала вверх рука, видно, все еще старалась помочь Темуджину выгрести на мелководье.

Денис не помнил, как очутился на берегу и, схватив первую подвернувшуюся под ноги лесину, устремился к воде… Темуджин был уже у самого берега, но когда Денис, бросившись к ним, ухватил Людмилу за воротник куртки и потянул ее к себе, испуганно метнулся в сторону, и поток тут же подхватил его, закрутил, ударил о камни…

– Темуджин! – закричал что было сил Денис, когда голова волка скрылась в воронке у подножия одного из валунов. – Темуджин! – опять прокричал он, но напрасно, волк не вынырнул, и Барсуков выругался яростно, во весь голос, отбросил от себя ненужную теперь лесину и склонился над Людмилой. Она была в сознании и смотрела на него полными слез глазами.

– Темуджин?.. – прошептала она едва слышно. – Темуджин… погиб?..

– Ну что ты! Выплыл твой Темуджин! – Денис встал перед ней на колени и принялся растирать Людмиле руки, пытаясь хоть немного согреть ее. Но она отстранила его, села и попыталась стащить с себя куртку. С трудом, но ей это удалось. Только отбросив вдруг ее в сторону, она уткнулась в колени лицом и зарыдала в голос. Денис обнял ее за плечи, потом привлек к себе. Женщина плакала у него на плече, повторяя как заклинание:

– Ну почему он не выплыл, почему же не выплыл?..

Денис гладил ее по спине, целовал в мокрую макушку и шептал:

– Твой волк – отменный пловец! И он непременно выберется! На то он и Темуджин!..

* * *

Целый час они поднимались по откосу вверх. Сначала сняли с дерева Алика, потом раз пять останавливались на более-менее пологих участках и по очереди старались рассмотреть в бинокль противоположный берег в надежде, что Темуджин все-таки справился с течением и выплыл. Людмила уже успела рассказать Денису, как спас ее волк, подрывшись под сарай, как порвал руку Алику. На что хмуро слушавший ее бандит бешено сверкнул глазами и пробормотал сквозь зубы, что Аллах наказал злобную тварь за его искалеченную руку, утопив волка в пороге.

– Заткнись, ублюдок! – прикрикнул на него Денис и повернулся к Людмиле: – Я уверен, что он выплыл, просто его очень трудно разглядеть среди камней, даже в бинокль.

Людмила печально улыбнулась и покачала головой.

– Возможно, вы правы, Денис Максимович. Будем надеяться, что все-таки выплыл…

Наконец они преодолели последний, самый трудный участок пути: мелкую осыпь, заросшую кедровым сланником, и Денис помог Людмиле вскарабкаться на крутой скальный карниз, с которого она слетела вниз. Потом пришла очередь бандита, который оставшиеся до вершины несколько десятков метров почти полз по камням, очевидно, сильно потянул ногу при падении, но мог с тем же успехом и притворяться, чтобы усыпить бдительность противника. Поэтому, чтобы не купиться на эту хитрость, Денис втянул его за шиворот наверх и приковал наручниками к толстому, выступающему над камнями корню огромного кряжистого кедра, росшего почти на самом краю обрыва. Затем поспешил вслед за Людмилой, но, услышав ее удивленный вскрик, припустил бегом, преодолел скопление камней, за которыми еще пару часов назад лежал, отстреливаясь, и тоже застыл в удивлении. А потом, выругавшись про себя, подошел ближе и поднял с земли обрывок веревки, которой также совсем недавно была связана Людмила. Ею же она привязала к дереву Надымова, которому самым необъяснимым образом удалось освободиться. Портфеля в камнях тоже не оказалось. И теперь, уже не стесняясь, Барсуков выругался вслух и принялся осматривать веревку более внимательно. Хмыкнул сердито и протянул ее Людмиле.

– Смотри! Перепилена! И весьма острым ножом, края не слишком разлохмачены… Но где он взял нож? – Он оглянулся по сторонам и вдруг с досадой хлопнул себя по лбу. – Придурок! Чего тут не понять! Видно, тот нож, что я в сторону отбросил, приземлился где-нибудь поблизости, вот этот подонок и воспользовался… – Денис огляделся по сторонам, потом посмотрел на Людмилу и огорченно вздохнул. – Как же я лопухнулся? Теперь он и вооружен, и при деньгах…

– Деньги и оружие, он, ясно, прихватил с собой… – Людмила прошла к палатке, заглянула внутрь. – Спальник тоже забрал и рюкзак с продуктами. Да, – она выпрямилась и посмотрела на Барсукова, – если он пешком решил удрать, вряд ли мы сумеем его быстро отыскать, а вот если на лошадях… – Она весело улыбнулась. – Мы его в два счета нагоним… Они подковами мох сдирают, да и сами следы разве только слепой не разглядит…

Денис посмотрел на ее улыбающееся лицо, радостно блестящие глаза, и сердце его мучительно сжалось. Еще совсем недавно он думал, что безвозвратно потерял ее. И готов был пожертвовать всем, чтобы только вновь увидеть эту ставшую для него единственной и неповторимой женщину живой и невредимой, пусть такой, как сейчас – чумазой, с синяками и ссадинами на лице, в изодранных о камни брюках и штормовке, с обломанными ногтями и просящими каши ботинками…

Она подняла в удивлении тонкие брови и посмотрела на него с едва заметной усмешкой в глазах. Точно так же она смотрела на него в тот день, когда он беззастенчиво пялился на нее из окна кабинета, а она мило улыбалась Стасу Дроботу. Именно тогда ему впервые нестерпимо захотелось обнять ее… А потом это желание не проходило никогда, хотя природная осторожность и здравый смысл всякий раз удерживали его от опрометчивого шага, пока не свела их вместе в тесном деревенском переулке незабываемая и безрассудная новогодняя ночь… Он нервно сглотнул, сцепил зубы и отвел глаза, чтобы не выдать взглядом, что испытывает сейчас, не показать, что рвется его душа на части, на мелкие кусочки, разлетается вдребезги, стоит ему только представить, как потянется ему навстречу эта смелая и отчаянная женщина, раскроет доверчиво губы и…

– Эй, начальник, – пробурчал за его спиной прикованный к дереву Алик, – руку перевяжи, закровила опять…

– Не сдохнешь! – Денис проверил пистолет, вставил новую обойму, подошел к бандиту и приказал: – Вставай! – И, когда тот с трудом поднялся на ноги, спросил: – Куда направляется Надымов?

Алик пожал плечами и, сплюнув, процедил сквозь зубы:

– Дорог в тайге много… Кто ж его знает?

– Выходит, не знаешь или, вернее, знаешь, но не скажешь?

– Тебе виднее, начальник! – Алик с откровенным злорадством посмотрел на Барсукова.

– Послушай, Аликпер. – Людмила подошла к ним. – Ты зря запираешься. Надымов от нас не уйдет. Часом раньше, часом позже, но мы нагоним его, только ведь и тебе с нами идти придется, а рана у тебя поганая, инфицированная… Загноится, что делать будем?

– Ничего, олений мох приложу, все пройдет! – Бандит ухмыльнулся. – А вот идти быстро я не смогу. Ноги болят, да и настроения нет…

– Ничего. – Денис похлопал его по плечу. – Ноги я тебе живо вылечу и настроение подниму до такой степени, что впереди нас вприпрыжку помчишься. – Он намотал рубашку бандита на кулак, притянул его к себе. – А не пойдешь с нужной скоростью, пристрелю при попытке к бегству. Тем более что она уже была, эта попытка. Чуешь, сволочь, что я говорю?

– Чую. – Алик отвел взгляд в сторону. – Ладно, начальник, твоя взяла, только и вправду нога болит, ушиб сильно, когда с горы летел…

– Ну что ж, тогда придется тебя оставить здесь, – развел руками Денис, – но только опять приковать к дереву. И учти: мы ведь можем не один день по тайге за твоим хозяином гоняться, а если вовсе не вернемся? Ты же особого интереса для следствия не представляешь…

– Как это не представляю? – Аликпер бешено сверкнул глазами. – Я, начальник, такое зна… – Далекий выстрел и раздавшийся вслед за ним приглушенный расстоянием крик заставили его замолчать. Денис быстро переглянулся с Людмилой. Надымов?!

…Через полчаса навстречу им из тайги вышел с дробовиком в руке торжествующий Банзай, ведущий в поводу двух лошадей. На одной из них лежал, перевалившись через круп, как мешок с мукой, Надымов, связанный по рукам и ногам, стенающий и кроющий во всю ивановскую проклятого старика, которому он вовремя не оторвал голову…

– Смотри, японска мать, как лается. – Старик удрученно крякнул и вдруг по-молодому бесшабашно рассмеялся, подмигнув ошеломленным донельзя Барсукову и Людмиле. – А что, лихо я ему задницу продырявил? – Он перекинул ружье Людмиле. – Подержи пока! – Потом строевым шагом, насколько позволяла чавкающая под ногами земная поверхность, подошел к Денису, поднес руку к виску. – Разрешите доложить, товарищ подполковник! Разыскиваемый вами беглый бандит задержан мной у Васильева ключа. Пытался бежать, поэтому пришлось стрелять по мягким местам. Кроме того, захвачены трофеи: две лошади, портфель с деньгами, автомат и обрез, а также нож. – Дед вытащил из-за голенища знакомый Денису клинок с широким лезвием и передал его подполковнику. – Будешь начальству докладывать, скажи, что дед Банзай не зря в свое время на самураях тренировался, ни одна дробинка мимо надымовской задницы не пролетела! – И хитро посмотрел на Людмилу. – Видишь, Людмилка, нет у меня никакой возможности без дробовика прожить, пока такие медведи по тайге шастают!

Глава 35

Банзай проводил их до самой дороги. Проследил, как Денис устраивает на заднем сиденье Надымова. Тот мог стоять лишь на коленях, и Барсуков пристегнул его наручниками к поручню над задней дверцей. Так что бывший предприниматель вынужден был всю дорогу находиться в несколько вытянутом положении. Ухватившись руками за поручень, он морщился от каждого мало-мальского толчка и ругался сквозь зубы, старательно отводя взгляд от Людмилы, которая сидела рядом с обрезом на коленях. Алику определили место рядом с Барсуковым, зацепив его наручниками за другой поручень перед ветровым стеклом. Тоже не совсем удобная позиция, но в отличие от своего хозяина бывший экспедитор ехал все-таки сидя.

Дед похлопал Дениса по плечу.

– Ничего, ловко ты с этой мерзостью обращаешься! Я всегда говорил, что настоящий мужик должен наперед действовать, а не размышлять! А то как начнут подсчитывать, раздумывать, вычислять, а дело-то и ни с места али совсем завяло! – Он высморкался на сухую прошлогоднюю траву и подмигнул Денису. – Зауважал я тебя сегодня, командир, право слово, зауважал. Ты ведь как настоящий волкодав работал, ей-богу, вот те крест! – Дед перекрестился.

– Ну ты и скажешь, Федор Яковлевич! – рассмеялся Денис. – Какой еще волкодав?

– Да ты не смейся, я ведь тоже не шишел-мышел в свое время был, – усмехнулся хитровато дед. – Но не хочешь говорить, и ладно! – Банзай прищурился, окинул взглядом Барсукова. – И не кори меня, что не пошел поначалу за тобой. Заробел, однако, под старость лет. А потом совесть начала грызть, ну прямо спасу нет. Вот и пришлось ружьишко выкопать…

– Ох, дядя Федор, дядя Федор, – укоризненно произнесла Людмила из машины, – как-нибудь дойдут у меня руки и до тебя!

– Так это еще когда они дойдут, – хихикнул Банзай и поднял с земли тючок с упакованным в него медвежонком. – Забирай-ка свое шкодье! Я грешным делом думал, что он от этих паразитов в тайгу сбежал, а он, вишь, под кровать забился… – Дед горестно вздохнул. – Всю избушку мне разорил, паршивец, а сахару сколько сожрал! Ну прямо пропасть целую! У-у, медвежья твоя морда! – Протянув руку в открытую дверцу, потрепал медвежонка за ухо. – Как еще до меда не добрался, японска мать!

– Не успел, видно! – рассмеялся Денис. – Вот подрастет и нагонит свое. Все ульи тебе пересчитает по старому знакомству. – Он сел за руль и протянул деду руку. – Ну, прощай пока, Федор Яковлевич! Спасибо за помощь и особенно за Надымова!

– Только не отпускай их, Денис Максимыч! – Старик поморщился. – Иначе никакой тебе веры больше не будет от народа. Шибко уж много они нагадили, нельзя их опять отпустить!

– Не бойся, Федор Яковлевич, теперь уж точно им суда не избежать, да и от срока приличного не отвертятся. – Денис поднес руку к козырьку. – Ну, бывай пока!

Машина рванулась с места, а дед, проводив ее взглядом, взгромоздился на лошадь, оставленную ему до установления истинного владельца во временное пользование, и потрусил медленно к пасеке, где его дожидались Красный Кхмер и разгромленное медвежонком жилище…

Денис сидел, положив перед собой руки на стол, и занимался тем, что сжимал и разжимал ладони. Это было все, на что он был сейчас способен. Потому что позволил себе слабину, разрешив мыслям о Людмиле заполонить разум. И все по той причине, что до сих пор так и не встретился с любимой женщиной, не объяснился, не признался ей в любви. И только собственной трусостью, а не чрезвычайной занятостью объяснял тот факт, что все три дня после возвращения из тайги он не вылезал из отдела и с Людмилой виделся лишь мельком сегодня утром, когда заехал домой, чтобы переодеться перед поездкой на совещание в город…

До Вознесенского они добрались уже за полночь. Пока Барсуков разбирался с задержанными, прибежал Дробот и на радостях отстранил начальника от дел и отправил его домой отдыхать. И только тогда Денис спохватился, что обещал Людмиле довезти ее до дома, но прошло уже более двух часов, а он совсем забыл за делами, что она дожидается его в машине. Чертыхнувшись с досады, он на рысях помчался извиняться, но дежурный водитель доложил ему, что по собственной инициативе отвез Людмилу Алексеевну домой, а то она совсем уже валилась с ног от усталости, да и медвежонок заблажил в голос, видно, с голодухи…

После этого она не позвонила ни разу, не объявилась, не поинтересовалась даже, как обстоят дела, хотя в последнем он несколько сомневался. Иметь в подругах столь квалифицированного информатора, как Антонина, и не знать последние милицейские новости? Барсуков подозревал, что в некоторых вопросах работы правоохранительных органов гражданская супруга его заместителя ориентировалась нисколько не хуже профессионального криминалиста, а интуиция, смекалка и природное чутье на разного рода происшествия и скандалы делали ее несомненным лидером в складывающемся семейном дуэте. Дробот не слишком распространялся перед начальством, в силу каких обстоятельств они не торопятся оформить свои отношения. Но заметно округлившийся живот Антонины и все более редкие уходы Стаса «в засаду» на собственную квартиру говорили о том, что вскоре в Вознесенском РОВД на одного холостяка станет меньше. Хотя и сейчас уже от его холостяцкой жизни остались рожки да ножки, как заявил будущий отец, наблюдая из окна кабинета, как его Антонина, переваливаясь, будто гусыня, спешит на работу в Дом культуры.

– Сегодня коляску едем покупать. – Он отвернулся от окна и задумчиво посмотрел на Дениса. – На УЗИ вчера Тоньку смотрели, сказали, что мальчик будет.

– А свадьбу что ж, с крестинами вместе объедините? – усмехнулся Денис.

– Да нет, неделю назад заявление подали, аккурат перед декретом и поженимся.

– А зачем тянуть было, если все уже и так решено?

– А это у Антонины спроси. Людмилу она ждала, никого больше не хотела в свидетельницы брать.

– Что за блажь такая? Потакаешь дамским капризам?

– Честно сказать, она мне проговорилась, что хотела бы Людку замуж раньше себя отдать, а то, мол, недосуг будет, когда ребенок родится, заниматься обустройством подружкиной судьбы.

– И за кого твоя Антонина собралась отдать ее замуж?

Стас хмыкнул, скосил глаза на окно, словно проверял, не стоит ли там его вездесущая половина, и огорченно покачал головой.

– Были тут две перспективные кандидатуры, но, как говорится, не судьба. Сойтись с Людмилой Алексеевной характерами – все равно что в «Спортлото» миллион выиграть: вроде бы и легко, но практически невозможно!

– Да, характер у нее не подарок! – согласился со Стасом Барсуков и перевел разговор в другое русло, профессиональное, что для него было и проще, и безопаснее…

Да, чего скрывать, он никогда не был любителем разводить турусы на колесах. Особенно когда это касалось женщин, и, к сожалению, даже тех немногих женщин, кого он искренне любил… Но если по совести, то всего двух женщин на свете он любил по-настоящему и любит до сих пор… Безвременно ушедшую матушку и ту, рядом с которой он постоянно чувствует себя чуть ли не последним идиотом… И опять, уже в который раз, Денис посмотрел на часы и чертыхнулся. До каких пор он будет вести себя как сопливый юнец? Никто и никогда не посмел бы обвинить его в трусости, но не чем иным, как опять же только трусостью, объяснял он сегодняшнее свое поведение и желание оттянуть разговор с Людмилой. И с каждой секундой промедления все более нещадно ругал себя, что ничего не сделал для того, чтобы избавиться от этого наваждения, путающего его мысли, мешающего работать и жить так, как ему всегда хотелось жить, и продолжал дурак дураком сидеть, сжимая и разжимая пальцы, да еще пялиться на часы… Восемнадцать ноль-ноль. Кончилось все-таки совещание в дирекции заповедника или нет?..

Утром перед поездкой в город ему позвонил Кочерян и попросил захватить его с собой, чтобы встретить высокого гостя из Красноярска. Его «Волга» стояла на приколе из-за отсутствия запчастей, и директор заповедника выходил из положения, напрашиваясь в попутчики к разного уровня местным начальникам.

Но на этот раз Барсукову пришлось не только терпеть чересчур говорливого спутника, но и везти его в аэропорт к самолету.

В здании аэропорта было безлюдно и прохладно, гораздо прохладнее, чем на улице. Ждали недолго. Бело-голубой «Ан» словно свалился с неба, пробежал немного по бетонной дорожке и замер напротив аэровокзала.

Денис курил около «Волги», когда возбужденный встречей гостя Кочерян появился на аллее, ведущей к автомобильной стоянке. Его спутник был довольно высокого роста и настолько увлечен беседой, что зацепился шляпой за ветку дерева и с несколько виноватой улыбкой подхватил ее. Светлые редкие волосы рассыпались по лбу, а глаза на худощавом, но слегка одутловатом лице посмотрели на Дениса с каким-то почти испуганным изумлением, и он сразу понял, почему Ашот Саркисович на протяжении всего пути до города старательно избегал называть важного визитера по имени.

А гость с перекинутым через руку плащом, сжимая в другой емкий коричневый портфель, вслед за Кочеряном приблизился к машине и подчеркнуто вежливо и с достоинством пожал руку Денису.

– Вадим Павлович Шатунов! – Рукопожатие оказалось неожиданно крепким, но настороженность в глазах, спрятанных за темными стеклами очков, проявилась в улыбке, и Денис понял, что гость нервничает, потому что тоже знает, кто он такой и почему не слишком дружелюбен в обращении…

Минутная стрелка отсчитала еще четверть часа, и Денис не выдержал, вызвал Сергея и поехал домой.

Отец копался на огороде и на вопрос сына, где Костя, махнул рукой в сторону соседей.

– У Славы в гостях, медведя кормят.

Мальчишки, устроившись на крыльце, с восторгом наблюдали за медвежонком, который, присев на тощий задок, одной лапой прижимал к себе бутылку с молоком, а второй замахивался на атакующего его щенка. Смелый, припадая передними лапами к земле, звонко лаял и даже пытался рычать на еще более мохнатого конкурента, появившегося в соседнем дворе.

Денис, облокотившись на забор, наблюдал за раскрасневшимся от смеха сыном. Мальчик хватал своего старшего приятеля за рукав, прижимался к его плечу головой и хохотал так, как еще ни разу не хохотал после смерти матери. Наконец медвежонку, видно, надоел наглый сотоварищ по двору, он сердито рявкнул на него и, смешно переваливаясь на бегу, устремился к крыльцу, мгновенно преодолел несколько ступенек и, обхватив Костю за ногу, заныл, заскулил, словно просил защиты от настырного собаченыша.

– Слава, смотри! – Костя вскочил на ноги. – Он мне руку сосет!

Денис выронил от неожиданности сигарету, которую собирался закурить, и застыл на месте, не веря своим ушам: Костя заговорил и произнес первые за весь год слова легко и свободно, словно и не было этих долгих месяцев молчания.

Славка тоже вскочил на ноги, уставился на Костю, как на чудо из чудес, потом заметил столь же ошеломленного Дениса, подхватил мальчика под мышки и слегка потряс его, словно проверяя себя и его, насколько реально то, что сейчас произошло.

– Костя, повтори, что ты сказал?

– Слава, он мне руку сосет, – повторил удивленно мальчик и добавил: – Молока хочет…

Денис перемахнул через забор, подхватил Костю на руки, прижал к себе.

– Скажи еще что-нибудь, не бойся!

Сын обнял его за шею и хитро улыбнулся:

– Папа, скажи дедушке, чтобы взял меня завтра на рыбалку.

– Господи, Костя! Заговорил? – Максим Андреевич спешил с огорода и, остановившись у забора, покачал головой. – Ах ты, негодник, выходит, захотел на рыбалку, так и заговорить решился.

– Его Мишка заставил, Максим Андреич, – засмеялся Славка. – Облапил его за ногу и давай канючить: «Есть давай! Есть давай!» Вот Костя и не выдержал.

Денис опустил Костю на землю и, словно боясь, что он опять замолчит, предложил:

– Приглашай своих приятелей к нам ужинать. – И уточнил: – И Славу, и этого хулигана – Мишку.

Славка смутился:

– Я не могу. Сестру жду. – И отвел глаза в сторону. – Тут к нам зачем-то Вадим приехал. И она велела ужин хороший приготовить. Видно, пригласила его…

Денис похолодел, но ни словом, ни взглядом не выдал, насколько ему тошно сейчас. Лишь кивнул на прощанье и, пересадив Костю и Смелого на свою сторону подворья, перелез через забор и скрылся вслед за ними в доме.

Максим Андреевич с интересом посмотрел на Славку.

– Ты что, специально решил Дениса поддеть?

– А что он все вокруг да около ходит? – пожал тот плечами. – Странный он у вас какой-то!

Максим Андреевич хмыкнул и покачал головой:

– Не странный… Слишком серьезный и осторожный.

– Вот и Людка такая же. Все осторожничает, сомневается, а сама ночами в подушку хлюпает, я ведь слышу, что она не спит. А днем опять нос задерет, вся из себя гордая и неприступная!

– Ты ей сказал уже, куда решил поступать?

Славка насупился:

– Нет еще! Завтра на тестирование в город съезжу, узнаю окончательные результаты, тогда и скажу.

– Рассердится ведь!

– А ей-то что! То же самое юридическое образование получу… Одно отличие, что милицейские погоны надену! Не было у нас в семье ментов, так теперь появятся…

Максим Андреевич нахмурился:

– Ты все-таки посоветуйся с сестрой. Профессию ты себе выбираешь неспокойную, не каждому она по силам.

– Сил у меня достаточно, – улыбнулся Славка. – Отучусь четыре года в Красноярске, вернусь в Вознесенское. К тому времени Дениса Максимовича непременно повысят, в город, если не дальше куда, заберут, а я его место займу. Еще увидите, я всю нашу местную нечисть к ногтю прижму. – За его спиной хлопнула калитка. Славка обернулся и с недоумением посмотрел на раскрасневшуюся сестру. – Ты почему одна? Куда Вадима задевала?

Людмила поздоровалась с Максимом Андреевичем и опустилась на скамью, врытую в землю около крыльца.

– Вадима Кочерян в баню повез, усталые телеса обмыть. Думаю, что мы их до завтрашнего утра не дождемся. Так что праздничный ужин и бутылка шампанского пропадают зря. – Она вскочила на ноги. – Хотя о чем это я? Есть чудесный повод выпить ее сегодня. – Она посмотрела на соседа. – Вадим мне очень лестное предложение привез от Лайзы…

– Какое? – в один голос перебили ее Славка и Максим Андреевич.

– А вот такое! – Людмила выставила вверх большой палец. – Предлагают мне, дорогие мои, пост исполнительного директора филиала Центра дикой природы.

– Здорово! – протянул удивленно Славка. – Он что, здесь, в Вознесенском, будет располагаться?

– То-то и оно, что нет! Придется в Красноярск переезжать! Но Лайза пообещала мне помочь с квартирой, да они уже, похоже, и место для офиса своего подобрали, и вопрос со штатным расписанием решили…

– Ну ты даешь! – Славка потрясенно смотрел на нее. – И ты решишься все это бросить? – Он обвел рукой дом и подворье. – А как же заповедник?

Людмила помрачнела:

– Думаю, что у меня появится больше возможностей и средств помогать заповедникам, и не только нашему, но и соседям. Филиал центра именно с этой целью и создается…

– Ну, смотри. – Славка посмотрел на Максима Андреевича. – Видите, все проблемы отпадают сами собой. Сеструха у меня их как семечки расщелкивает и выплевывает!

– О чем это ты? – Людмила с недоумением посмотрела на брата. – Что-то случилось?

– Случилось! – Брат непонятно с чего смотрел на нее хмуро, неприязненно. – Костя сегодня заговорил…

– Костя? – потрясенно выдохнула Людмила и вскочила на ноги. – Заговорил? И что ж вы молчите? – Она с укоризной посмотрела на Максима Андреевича. – Это ведь во много раз важнее, чем мои охи-вздохи по поводу центра. Где он? Куда вы его спрятали?

– Он с отцом, Людмила Алексеевна! – кивнул головой в сторону окон Максим Андреевич и протянул ей через забор руку. – Поздравляю и думаю, что все у вас получится самым наилучшим образом.

– Постараюсь, – ответила она тихо и пожала протянутую ладонь. – И вас тоже поздравляю. Я очень рада, что Костя заговорил. – Голос ее дрогнул на полуслове, но она справилась с волнением и даже попробовала улыбнуться. – Вот и у вас все решается, и тоже наилучшим образом. – Она кивнула ему на прощанье и направилась к крыльцу. Остановилась на первой ступеньке и посмотрела на Максима Андреевича. – Только я еще не дала своего окончательного согласия. Тем более с Вадимом мы сегодня крупно поругались…

– Ну ты и даешь! – Славка присвистнул. – Хлебом не корми, а дай поругаться! Что вы опять не поделили?

– Да… – Людмила махнула рукой. – Все как обычно: я еще не стала исполнительным директором, а Вадим уже принялся давить на меня. Оказывается, в их с Лайзой планы входит использовать дом на южном кордоне в своих целях. Я пыталась выяснить, в каких именно, но он крутился как уж на сковородке, вот и поссорились…

Глава 36

И действительно, все шло хорошо на совещании, пока ей в голову не пришло уточнить:

– Так зачем вам дом на южном кордоне? Кто будет наезжать туда, помимо ученых и сотрудников центра?

Или сам вопрос оказался трудным для Вадима, или наступившее вдруг настороженное молчание в кабинете Кочеряна так на него повлияло, но только он в одну минуту как-то вдруг обмяк и потерял недавнюю уверенность. Глаза забегали, щеки на заметно округлившемся лице обвисли, и весь его облик явил вдруг такую растерянность, что Людмила даже втайне пожалела его. И объяснять он тоже стал путано, старательно отводя взгляд в сторону.

– Вы же сами жаловались, что гостиница у вас хуже некуда, приезжим негде остановиться, а ведь с образованием центра в заповедник зачастят ученые, и не только наши, но и гости из-за рубежа. А им даже в лесу нужно создать цивилизованные условия…

Людмила жестко посмотрела на него.

– Дом стоит в глубине заповедника, и, чтобы создать соответствующие условия, нужно будет протянуть линию электропередачи или автономный движок установить… А это уже нарушение заповедного режима…

Вадим, похоже, собрался с силами и заговорил уже более уверенно:

– Подожди, подожди… Тут надо знать общую ситуацию… Чем-то нужно будет поступиться… Многие из приезжих – люди в возрасте, потом, положение их тоже обязывает… Не поместим же мы их в курной избе со свиньями рядом? И беспокоиться не стоит, вопрос уже неоднократно обсуждался на уровне Комитета по экологии и вашего правительства… Зла этот дом никому не принесет, уж будьте уверены…

– А эти… гости когда приедут? – спросил Кочерян.

– О, это еще не скоро, – улыбнулся Вадим. Он потер пальцами лоб, словно вспоминая что-то, и посмотрел на Людмилу. – Пока Людмила Алексеевна раздумывает, стоит ли ей занять столь ответственный пост, я сам займусь обустройством гостей в заповеднике. Мне это поручено Лайзой Коушелл, и тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. – И окинул потвердевшим взглядом присутствующих: – Есть еще вопросы, господа? По работе, проблемам…

«Господа» промолчали, и вскоре Людмила и Вадим вышли на улицу.

– А ты похорошела. – Вадим, почти как прежде, ласково посмотрел на нее. – Сколько мы с тобой не виделись? Почти полгода или чуть больше?

– Чуть больше, – сказала Людмила насмешливо. – Много воды с тех пор утекло…

– О да! События, перемены… Такова жизнь. – Он искоса посмотрел на нее. – Ты довольна предложением Лайзы?

Людмила пожала плечами:

– Слишком все неожиданно. Мне и здесь нравится. Но в центре возможностей больше, я ведь понимаю.

– Ну так соглашайся, чего тут раздумывать. Лайза из тех, что два раза не предлагают.

– По своему опыту знаешь?

– Ты имеешь в виду наши отношения? – Вадим как-то нехорошо засмеялся. – Фортуна! Как говорится, просто повезло, что она на меня свой взор обратила. Все в нашей жизни, Людочка, только от нас самих зависит. Как себя поведешь, с кем поведешься, и все такое прочее.

Он слегка, только краешками губ улыбнулся и окинул ее быстрым, изучающим взглядом – проверил реакцию на свои слова – и продолжал уже более серьезно и солидно:

– Может, это и цинично звучит, но я решил наплевать на свои принципы. Здесь я никто, а в наше время без мохнатой лапы, будь даже семи пядей во лбу, ничего не добьешься. А у Лайзы ко всему прочему лапка очень даже пушистая, но и когтистая тоже, не приведи господь!

Людмила молча слушала его. Во время совещания и теперь, пока они шли по сельской улице, ее не оставляла мысль о странной, почти фантастической перемене в характере и поступках человека, которого она, казалось, любила все эти долгие годы… Теперь все забыто, хотя и… Она нахмурилась. Что у нынешнего Вадима общего с тем Вадимом, в которого она так безоглядно когда-то влюбилась, – молодым, смелым, решительным? Совсем другой человек шел рядом с ней, с бегающими глазами, с то и дело вспыхивающим в них мгновенным испугом, который тут же перерастает в наглость и откровенный цинизм. Даже лицо у него изменилось – исчез полевой загар, побелело оно, слегка припухло, словно не тридцать ему с небольшим, а уже пятый десяток разменял… Все было непонятно в нем, неприятно, все отталкивало и вызывало у нее глухое раздражение. Может, из-за прошлого? Все может быть…

Она ругала себя последними словами, что пригласила Вадима на ужин, но и отказать ему тоже не посмела.

Вадим, видно, что-то понял, потому что замолчал и поскучнел.

– Когда у вас свадьба? – спросила Людмила, чтобы только что-нибудь спросить.

– А что? – В глазах Вадима мелькнул и исчез тот самый скорый испуг. – В июле планируем, как только с делами немного разделаемся. Ты ведь в курсе, что Лайза спит и видит меня в руководстве центра?

– Ты имеешь в виду там, в Америке?

Вадим самодовольно усмехнулся и многозначительно посмотрел на Людмилу.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но эта капризная и самодовольная баба практически пляшет под мою дудку. По правде сказать, она тебе вряд ли бы помогла, если бы я не настоял…

– Насколько я понимаю… – Людмила исподлобья посмотрела на бывшего жениха. Зрачки у нее сузились, и только такой самодовольный и пустоголовый болван, каким на самом деле оказался ее несостоявшийся муж, сумел не заметить, что она в ярости, – …деньги на мое лечение и предложение стать исполнительным директором шли не от чистого сердца, а лишь благодаря твоим настоятельным рекомендациям оказать мне помощь? Выходит, ты наступил на горло своей будущей супруге, чтобы осчастливить бывшую невесту?

– Людочка, давай не будем о том, что уже пройденный этап. – Вадим взял ее за руку. – Поговорим лучше о твоем будущем… – Он похлопал себя по карманам, видно, искал сигареты, потом с досадой махнул рукой и рассмеялся: – Вот уже две недели как бросил курить, а до сих пор как разволнуюсь – принимаюсь по карманам искать! – Он слегка притянул Людмилу к себе. – Не сердись, дружок, но тебе нужно непременно защититься… И условия у тебя для этого будут просто идеальные. Прежде всего горы материалов, отчеты со всех заповедников и заказников. Только успевай читать, обобщать. Кстати, среди гостей будут и те, кто шары бросает, поняла? Хочешь, я подберу тебе толкового руководителя? Я имею в виду профессора, доктора наук?

Людмила покачала головой:

– Прости, но я привыкла обходиться собственными силами, – и освободила руку из цепких пальцев Вадима.

– Напрасно, – не сдавался тот. – Хочешь, устрою знакомство? Тут как раз приедет один очень влиятельный…

– Спасибо. Обойдусь без этого… – Людмила покрутила перед лицом ладонью с разведенными в стороны пальцами.

Вадим недоуменно пожал плечами.

– Возможно, твой розовый идеализм кому-то и нравится, но в наше время он жить не помогает, скорее, напротив, вредит.

– Послушай, Шатунов. – Людмила отступила на шаг и с вызовом оглядела бывшего жениха. – Свои моральные установки оставь при себе. Честно сказать, я о тебе была лучшего мнения…

– Погоди, не кипятись. – Вадим положил ей руку на плечо. – Я и сам был о себе лучшего мнения, но обстоятельства таковы… – Он замялся, но потом решительно произнес: – Понимаешь, мне нужна твоя помощь. Придется встречать кое-какое местное начальство, а потом еще некоторых… очень нужных людей. Так вот хочу, чтобы ты поняла: от того, как мы их встретим, зависит не только твоя или моя карьера. От этого зависит будущее филиала центра на территории республики. Учти, Лайза не простит, если мы провалим это мероприятие!

– Мы?..

– Да, мы, если хочешь. Это такие люди, не нам с тобой чета… В общем, ты с ними рано или поздно должна будешь все равно встретиться. С твоими внешними данными и моей предприимчивостью нам ничего не будет стоить решить некоторые спорные вопросы…

– Послушай, Вадим, тебя, кажется, Кочерян в баню приглашал? – перебила его Людмила. – Так давай иди, а то мне тебя ужином кормить почему-то расхотелось! – Она повернулась и пошла по улице, затылком ощущая растерянный взгляд Вадима.

– Людмила! – крикнул он вслед. – Но как же так?..

– А вот так, – бросила она через плечо, – иди с Кочеряном о подобных услугах договаривайся, а меня уволь! Не умею я ублажать начальство, хоть зарежь!

Вадим быстрым шагом нагнал ее, схватил за плечо:

– С ума сошла! Остановись! Ты же три дня на обдумывание попросила?

– Вот и дай мне спокойно подумать. – Она развернулась и в упор посмотрела на него. – Еще раз повторяю, шагай к Кочеряну, а мне сейчас не до ужинов. И учти – мне завтра в лес топать, так что решай все дела пока без меня.

– Люда. – Вадим притянул ее к себе, заглянул в глаза. – Ты из-за Лайзы злишься на меня?

– Из-за Лайзы? – Людмила попробовала освободиться, но Вадим держал ее на этот раз крепко. – Разве можно сердиться на женщину, которую используют вместо подкидной доски для прыжка вверх? Она что, дура, не понимает, кого пригрела на своей груди?

– Если ты думаешь, что я влюблен в нее до беспамятства, – процедил Вадим сквозь зубы, – то сильно в этом ошибаешься, да и ей я нужен лишь как объект для еженощного траханья, к счастью, обладающий кое-какими познаниями в области биологии. Удачное сочетание приятного с полезным, не так ли, дорогая? Но, кажется, у тебя не хуже получается с твоим ментом? Или я ошибаюсь, он уже дал тебе от ворот поворот? Смотри, у них это в порядке вещей, что с бабой переспать, что…

Вадим не успел договорить. Людмила схватила его за грудки, занесла руку для пощечины, но, видно, передумала и просто оттолкнула его от себя. С презрением оглядела с ног до головы и медленно, с расстановкой проговорила:

– Надеюсь, свою почетную миссию ты выполнишь достойно – и Лайзу ублажишь как следует, и высоких гостей встретишь, как полагается. – И отряхнула ладони, словно избавилась от грязи. – Прощай, Вадим. – Она быстрым шагом пошла по улице.

Вадим с досадой смотрел ей вслед.

– Но как же быть с гостями, с центром? – крикнул он наконец.

Людмила на мгновение замедлила шаг, оглянулась и насмешливо произнесла:

– Насчет центра я поговорю с Лайзой завтра, а вот что касается высокопоставленных гостей, то, повторяю, решай эти проблемы самостоятельно, и не дай бог, – слегка повысила она голос, – если замечу, что они будут заниматься в заповеднике не только научными исследованиями!..

– Людка, что ты опять задумала? – Брат смотрел на нее требовательно и потерянно одновременно. – На кой ляд тебе этот центр сдался?

– Прости, но это не твоего ума дело! – Людмила вернулась на скамейку, вытянула ноги. – Честно говоря, сама не знаю, зачем я это делаю… Вот согласилась три дня подумать…

– Ты хоть и сестра мне, – тихо сказал Славка и оглянулся на соседские окна, – но ведешь себя как последняя дура! У тебя ж на лице написано, что ты как кошка влюбилась в Дениса Максимовича, вот и мечешься, выдумываешь что-то, чтобы он на тебя внимание обратил. Думаешь, он за тобой побежит? Позовет: «Вернись, дорогая, я все прощу!»? Черта лысого он за тобой побежит и позовет! Он работой загружен по самую макушку, чтобы за такими, как ты, бегать да уговаривать! Вон сколько девок в селе, которых и уговаривать не надо, только глазом моргни… Ты пока в больнице была, он два раза, сам видел, Надьку Портновскую на своей «Волге» подвозил, и она с ним любезничала и улыбалась не чета тебе, на все тридцать два зуба…

– С каких это пор, дорогой братец, ты стал ментовским адвокатом? – За чрезмерной язвительностью она попыталась скрыть крайнюю свою растерянность. Похоже, она утратила последнего союзника. Проворонила брата за три месяца отсутствия. Но сдаваться она тоже не спешила и поэтому, добавив до предела яда в слова, спросила: – Может, ты уже и на службе у них состоишь?

– Не состою, так буду состоять, – насупился брат. – Я уже рапорт написал и комиссию прошел…

– Комиссию?.. Рапорт?.. – Людмила ухватилась за края скамейки. – Постой, ты что надумал?

Брат насупился еще больше.

– Даже не думай меня отговаривать, я все для себя решил… – И, набрав полные легкие воздуха, как перед прыжком в воду, произнес, глядя сестре прямо в глаза: – Я буду поступать по направлению в юридический институт МВД. Тот самый, что в Красноярске… Буду работать в милиции, хотя ты не слишком эту профессию уважаешь.

– В милиции? – Людмила всплеснула руками. – Сдурел совсем! Рехнулся! Ты что, не понимаешь, в какую петлю голову суешь? Ты хотя бы представляешь, что это за собачья работа? А если на Кавказ пошлют или еще куда-нибудь, где стреляют?

– У нас тут тоже стреляют! – Глаза у Славки рассерженно блеснули. – И я хочу это дело прекратить, чтобы мою сестру с обрыва не сбрасывали и лавину на ее голову не спускали… Так что, сеструха, не паникуй раньше времени, не хочешь замуж за одного мента идти, будешь терпеть другого… Меня тебе не прогнать, а если ругаться будешь, я тебя суток на десять отправлю заниматься общественно значимым трудом, например лужу под окном у Кубышкина щебенкой засыпать.

– Ну и свинтус же ты, Слава! – засмеялась Людмила. Несмотря на столь неожиданное для нее заявление брата, она почему-то совсем не удивилась его решению, а в глубине души даже порадовалась неожиданной твердости и самостоятельности. Выходит, не зря почти четыре месяца он был под неусыпным контролем у Дробота, а возможно, и не только у него… «Надо же! – Она покачала озадаченно головой. – Видите ли, он все для себя решил…» – Я так понимаю, – спросила она осторожно, – мнение сестры для тебя уже не указ?

– Я всю жизнь жил по твоей указке. – Славка взбежал на крыльцо и, остановившись на верхней ступеньке, почти выкрикнул: – А теперь хочу жить своим умом, и не считай меня младенцем, я, может, несколько ночей не спал, пока решился пойти в милицию. Меня Денис Максимович сам в город возил и на комиссию, и на тестирование.

– Выходит, фамилия у змея-искусителя Барсуков?

– Людка, не язви! – Славка, похоже, не на шутку рассердился. – И не переноси свою злость на других. Ничем он меня не искушал! Я его сам попросил помочь с направлением, и он понял мои проблемы и помог. А ты, вместо того чтобы поблагодарить, плюешься, кусаешься, желчью исходишь!..

– Ну ты, голубь мой, и паршивец! Единственную сестру превращаешь чуть ли не в последнюю стерву!

– А ты не веди себя как последняя стерва! Пойди объяснись с Барсуковым. Порадуйтесь вместе, что Костя заговорил. Я уверен, что они ждут тебя. Сходи, а? – Славка смотрел на нее умоляюще и, когда она в ответ на его взгляд покачала отрицательно головой, сплюнул сквозь зубы и, хлопнув дверью, скрылся в доме.

Глава 37

Последний автобус выстрелил облаком выхлопных газов, мигнул желтым глазком поворотных огней и исчез за сплошной стеной дождя, истязавшего землю уже третий день подряд. Людмила зябко повела плечами, вскинула на плечо спортивную сумку, подхватила с земли тяжелый чемодан и направилась к магазину, работавшему круглосуточно. Уже в автобусе она вспомнила, что ничего не купила на ужин, и теперь собиралась исправить свой просчет, потому что знала: дома ее ждет пустой холодильник, который она отключила и вымыла перед отъездом…

Она намеренно купила билет на последний рейсовый автобус, чтобы добраться до дому незамеченной и не объяснять каждому встречному, по какой такой причине вдруг вернулась в село…

Но более всего на свете она боялась встречи с Барсуковым. Хотя, по правде сказать, именно недельной давности звонок Антонины вызвал у нее то самое душевное смятение, которое заставило ее принять непростое решение, на которое она не отваживалась все лето, но тайно холила и лелеяла вопреки всякому здравому смыслу.

Она понимала, что эмоции вновь взяли верх над рассудком, но разве могла она не сойти с ума, когда узнала, что Денис встречается с Надькой Портновской и, как поговаривают в селе, дело пахнет близкой свадьбой? По слухам, они даже съездили в город, чтобы присмотреть Надьке свадебный наряд, и купили обручальные кольца. А мать будущей невесты уже полсела оповестила, что венчаться молодые будут непременно в Минусинском соборе, там, где когда-то крестили новорожденную Надьку…

Антонина говорила торопливо, вполголоса, хотя двухнедельный Мишка, только что накормленный и завернутый в чистые пеленки, не реагировал пока ни на какие шумы и спал без задних ног.

– Мила, я тебе одно скажу: проворонила ты мужика по собственной вредности и глупости, как пить дать проворонила! – Антонина перевела дыхание и замолчала на мгновение, видно, прислушивалась, не заголосит ли ее драгоценное чадо. Потом продолжила: – Бросай к чертовой матери свой центр и приезжай сюда на несколько дней, отпуск возьми или в командировку соберись. Объяснись наконец с Барсуковым. Не может быть, чтобы он тебя так быстро забыл. – И, приглушив голос еще на полтона, почти прошептала: – Мне Стас запретил тебе говорить, но в тот день, когда ты уехала, Денис умчался к Банзаю на пасеку и три дня в отделе не показывался, пока Стас его оттуда не выцарапал. Потом они всю ночь на кухне сидели, водку пили. Я, конечно, не стала выступать, думаю, пусть начальство душу отведет… – Она вздохнула. – Бесчувственная ты баба, Людка! Ты почему не поговорила с ним перед отъездом, почему не попрощалась?

– Но он ведь знал, что я уезжаю, и по какой причине. Думаешь, отец ему не сказал? Да и Косте я тоже все объяснила…

– Встречала я на свете всяких дураков, но вы с Барсуковым просто уникальное явление! Выходит, ты ждала, когда он заявится к тебе с прощальными поцелуями, а он тоже терпел, надеялся, бедный, что ты соизволишь прийти и объясниться. И самое идиотское то, что рядышком живете, через стенку друг от друга спите, но первым переступить через свои дурацкие амбиции – ни боже мой!

– Он все дни в городе пропадал по надымовскому делу, помнишь, сколько возни вокруг него было… И потом, я думала, что на вашей свадьбе мы с ним встретимся и каким-то образом сумеем объясниться, но сама знаешь, меня Лайза срочно в Красноярск вызвала, потом все эти дела со Славкой… Разве могла я оставить его, когда он сдавал экзамены? Конкурс был страшенный, я до самой мандатной комиссии боялась даже надеяться, что он поступит. Сейчас он со своим курсом на учебной базе. Рад до безумия, что поступил…

– Это мы уже слышали, – прервала ее Антонина, – и надеюсь, еще обмоем его курсантские погоны, но я тебе, Мила, определенно скажу: Славка, как ни крути, уже отрезанный ломоть, у него теперь свои цели и задачи. А тебя за подругу перестану считать, если упустишь Барсукова. Такого мужика судьба один раз в жизни дарит, а ты этим подарком так безалаберно распорядилась. Ведь он на эту Надьку раньше и вполглаза не смотрел, а с нашей свадьбы они вдвоем ушли. Отсюда все и пошло-поехало. Теперь Надька его держит руками, ногами и еще зубами в придачу. Дробот говорит, что раз пять на дню в кабинет звонит, а в обед то пирожков чуть ли не на весь отдел принесет, то еще чего-нибудь… Но ты не огорчайся, я на сто процентов уверена, что Барсуков до сих пор по тебе мается. Стас на днях газету купил красноярскую с твоим интервью, так Барсуков без лишних церемоний забрал ее и до сих пор не отдает… Так что есть еще у тебя шанс, правда, последний… Приезжай, постарайся хотя бы дня на три, на четыре… А уж как вам встретиться – нечаянно, естественно, – я уж, наверное, придумаю в промежутках между Мишкиными кормежками и стирками пеленок. Стас-то у меня не слишком разбежится помочь, только и горазд, что слюни над дитем пускать. Всем уже уши прожужжал, что Миша на него похож. Я молчу, конечно, пусть думает до поры до времени, что в него, красавца, уродился…

Белая иномарка, заложив крутой вираж, затормозила у крыльца магазина, и Людмила едва увернулась от грязного фонтана, вылетевшего из-под колес и все-таки обдавшего чемодан, который в последний момент успел спасти ее плащ.

Открылась передняя дверца, и молодая, судя по легкости, с которой она перепрыгнула лужу, женщина вбежала на крыльцо и скрылась в магазине.

Людмила обогнула машину, дверца которой так и осталась открытой. В салоне было темно, но по запаху сигаретного дымка она догадалась, что водитель остался в машине. И даже остановилась от пришедшей в голову внезапной и шальной мысли: как здорово было бы, если бы судьба расщедрилась на сюрприз и в машине оказался бы не кто иной, как подполковник Барсуков собственной персоной… И тут же с досадой тряхнула головой… Какой еще Барсуков, да еще в дорогой иномарке, на которую ему за всю свою жизнь не заработать, разве только взятки стал бы брать или наследство получил богатое!..

Она усмехнулась, потому что версии были самые что ни на есть аховые и не подлежали никакой критике, и поднялась по усыпанным облетевшими листьями ступенькам в магазин.

В помещении было тепло и малолюдно, только одинокая покупательница у прилавка с сигаретами да продавщица Лиза, которая при виде Людмилы расплылась в радостной улыбке:

– Людмила Алексеевна, здравствуйте! Вы что, совсем вернулись?

Людмила не успела ответить, потому что стоящая к ней спиной молодая женщина в длинном светлом пальто с капюшоном мгновенно обернулась и тоже вскрикнула от удивления:

– Людмила Алексеевна! Вы?

Блок сигарет, который она собиралась положить в сумку, выпал из рук, но она даже не заметила этого, потому что бросилась Людмиле на шею и расплакалась.

– Господи! Света! – Людмила отставила в сторону чемодан, за ним последовала сумка, и она обняла девушку одной рукой за плечи, а другой достала из кармана носовой платок и принялась вытирать ее лицо, по которому, оставляя черные от размытой туши дорожки, ручьем бежали слезы. – Ну что ты, девочка? Успокойся! – уговаривала она ее полушепотом, но Света от этих уговоров только еще сильнее заходилась в плаче, пока Людмила не отстранила ее решительно и не приказала: – Сейчас же перестань реветь! Смотри, весь плащ мне промочила! – И упрекнула: —Мы с тобой почти год не виделись, тебе что, рассказать мне нечего?

– Людмила Алексеевна! – Продолжая хлюпать носом, Светлана настороженно оглянулась на Елизавету, явно навострившую уши в их сторону, и произнесла вполголоса: – Простите, что разревелась! Я ведь от неожиданности! Мне сказали, что вы навсегда из Вознесенского уехали. В Красноярск… Это правда, что навсегда?

– Честно сказать, я еще сама не решила, временно или насовсем. Это от многих обстоятельств зависит… – Людмила угрожающе посмотрела на Елизавету и примкнувшего к ней охранника, и те спешно ретировались – охранник в подсобку, а Елизавета в дальний конец магазина, где принялась наводить порядок на полках. Правда, то и дело с любопытством оглядывалась, но по крайней мере теперь не могла разобрать, о чем шепчутся две женщины, о которых по Вознесенскому гуляло в последнее время так много слухов и домыслов…

– А я мамку приезжала хоронить, – всхлипнула Светлана. – Она какой-то дури неделю назад напилась, вот почки и отказали… – Она промокнула глаза носовым платком, еще больше размазав тушь по щекам, виновато улыбнулась. – А я ведь насовсем из Вознесенского уехала… Сейчас вот в институте бизнеса учусь…

– В институте бизнеса? – удивилась Людмила. – Но ведь там, говорят, большие деньги надо платить за обучение?

– А я замуж вышла, – пояснила Светлана. – Мне муж учебу оплачивает. И устроить потом обещал в какую-нибудь престижную фирму.

– Прекрасно. – Людмила улыбнулась. – В таком случае поздравляю, только одного не пойму, тебе ведь нет еще восемнадцати?..

– А у нас гражданский брак. – Светлана бросила быстрый взгляд в сторону Елизаветы и почти прошептала: – Валерий сказал, что мы непременно обвенчаемся сразу же после Рождества, как только мне восемнадцать исполнится.

– Прекрасно, – повторила Людмила. – Очень рада за тебя!

– Людмила Алексеевна. – Светлана отвела взгляд в сторону и торопливо проговорила: – Как дела у Славы? Я слышала, он поступил…

– Поступил. Сейчас проходит курс молодого бойца. Через неделю возвращается в институт. Будет жить в казарме. До принятия присяги, правда, никаких увольнений. В письмах пишет, что всем доволен, все ему нравится… – Людмила вздохнула. – Что еще сказать? Форма ему идет. Выглядит в ней совершенно другим человеком. Да он, Света, и стал совсем другим человеком. Более взрослым и серьезным…

– Я знаю. – Светлана опустила голову и шмыгнула носом. – Я, пожалуй, пойду, Людмила Алексеевна! А то поздно уже, нам еще до города добираться нужно! – Наклонившись, она подняла с пола блок сигарет, затолкала его в сумку и вновь посмотрела на Людмилу удивительно зелеными глазами, полными слез и такой дикой тоски, что у Людмилы невольно сжалось сердце, а в горле неприятно запершило. – Передайте Славе, чтобы зла на меня не держал, может, это и хорошо, что мы с ним расстались… – Она нервно сглотнула и быстро, словно боялась, что не решится произнести всю фразу целиком, проговорила: – Пусть вспоминает меня… и знает, что никого я так не любила и не полюблю, как его… – Она склонила голову и, не попрощавшись, быстро пошла к выходу. Людмила проследила взглядом, как захлопнулась за ней дверь, и повернулась к Елизавете.

Та уже переместилась на свое законное место и с жадным любопытством наблюдала за Людмилой.

– Светку ведь и не узнать сразу, правда, Людмила Алексеевна? Такая красавица стала и разодета, как картинка! – Елизавета перевесилась мощным бюстом через прилавок и доверительно прошептала: – А вы знаете, за кого она выскочила? Говорят, он ее без малого лет на тридцать старше. Всех бандюг в городе на поводке держит, да и сам не один срок отмотал по лагерям… – И тут же быстро и деловито, видно желая вывести Людмилу из шокового состояния, спросила: – Что брать будем?

Людмила шла по главной улице села, той самой, по которой ходила изо дня в день почти тридцать лет, всю свою жизнь, и ей казалось, что она никогда не уезжала из Вознесенского, а четыре месяца работы в Красноярске – всего лишь длительная командировка, которая, к счастью, закончилась, и она опять дома. И снова дышит этим не сравнимым ни с чем запахом мокрой земли, увядшей травы, дымка из печных труб… И дождь не так уж страшен, и налипшая на туфли грязь, потому что совсем недалеко ее дом, в котором она может и согреться, и отмыться, и перевести наконец дух после красноярских суматошных дней и полных отчаяния ночей.

У Лайзы не ладилось с открытием филиала центра в Красноярске, она сердилась, брюзжала на сотрудников, покрикивала на Вадима, потом вдруг вновь превращалась в милую и смешливую Лайзу, пила кофе по кабинетам, пыталась рассказывать анекдоты… Ей кто-то сказал, что русские не мыслят своего существования без водки и парочки-другой анекдотов, поэтому зачастую выбрасывала их залпом во время беседы с тем или иным нужным ей чиновником, нисколько не заботясь об их возрасте, идеологической направленности и цензурной допустимости…

Да, она не слишком считалась с ситуацией, не подстраивалась под нее, как и под вкусы чиновников, с которыми имела дело, а неуклонно, с настойчивостью, достойной уважения, шла к намеченной цели. И Людмила понимала: в этом она уступает Лайзе почти по всем позициям, потому что не хватило ей ни выдержки, ни смелости. Сошла с трассы, когда до финиша оставались считаные метры, смалодушничала, запаниковала…

Людмила переложила чемодан из одной руки в другую и обнаружила, что остановилась напротив здания районной администрации, того самого здания, в котором она впервые встретилась с Денисом. Оглядевшись по сторонам, поняла, что заставило ее удивиться: она находилась сейчас как раз на том самом месте, которое с незапамятных времен занимала огромная зловонная лужа. Теперь оно была засыпано щебенкой и заасфальтировано. Людмила хмыкнула. Оказывается, и в Вознесенском кое-что изменилось во время ее отсутствия. И, несомненно, в лучшую сторону.

Некоторое время она потратила на раздумье, какой из двух вариантов выбрать: свернуть в переулок напротив и сократить путь до дома почти наполовину или пройти еще двести метров до здания РОВД, а потом еще чуть-чуть, чтобы миновать ту самую улицу, по которой они шли с Барсуковым новогодней ночью, последней счастливой ночью в ее жизни… И выбрала второй – экскурсию по местам, где она совсем было поверила, что взаимная любовь все-таки существует на свете…

Как давно это было, хотя и года не прошло с той сумасшедшей и до отчаяния горькой их первой и последней ночи любви… С тех пор ее жизнь неузнаваемо изменилась. И нужно честно признаться самой себе, что новость о предстоящей женитьбе Дениса окончательно выбила ее из колеи. Она потеряла интерес ко всему, потеряла кураж. Все ее мысли занимал только Барсуков, и только о нем она могла думать днем и ночью и впервые в жизни позволила себе забросить служебные дела и мчаться сломя в голову в Вознесенское, где ее почти никто не ждал и почти никому она не была нужна… Впервые рассудок изменил ей, впервые любовь подчинила ее себе. И в сравнении с этим чувством все остальное казалось ей мелким и незначительным. Но именно эта любовь, от которой ей нет никакого спасения, оказалась для нее фатально невозможной, потому что была безответной с самого начала.

Людмила тяжело вздохнула и перешла на другую сторону улицы, чтобы не проходить мимо райотдела. Но все-таки замедлила на мгновение шаг, а сердце неприятно екнуло в груди и сбилось с ритма. Машина Дениса стояла у крыльца, а в окнах его кабинета вовсю горел свет. Значит, его нет сейчас дома. И, возможно, это и к лучшему, потому что как не хотела этого, но должна была признать, что испытывает почти животный страх перед встречей с Денисом.

Она отступила глубже в тень, потому что в здании напротив открылась дверь и на крыльце появился человек в форме. Сквозь дождь она, как ни старалась, не могла разглядеть, кто это, но что не Денис, поняла сразу. Милиционер был гораздо ниже ростом и толще. Она опять вздохнула. Барсуков даже в преддверии свадьбы остается верен самому себе: работает допоздна, без всяких скидок и поблажек…

Людмила вновь побрела по улице, не замечая, что слезы смешиваются с дождем, да и красивый плащ, который она недавно приобрела в Москве, промок насквозь и больше не согревает ее. Она дрожала, как в лихорадке, и не замечала этого, как не замечала, что чемодан оттянул ей руку, а сумка – плечо…

«Да, – продолжала она рассуждать про себя, – ему нужна надежная и верная жена – мягкая, непритязательная, услужливая. И Надька подходит по всем статьям. Хотя бы потому, что никогда не будет перечить ему, станет стирать и гладить его брюки и рубашки, воспитывать его детей и молчать в тряпочку… А он ни во что не будет ставить ее, не станет считаться с ее мнением и при случае налево сходит… С его талантами и известными наклонностями это вполне в порядке вещей…»

До своего дома она добиралась уже в кромешной темноте. Дождь лил не переставая, в туфлях хлюпало и чавкало. Они то и дело сползали с ног, и более всего Людмила боялась их потерять, в душе ругая себя на чем свет стоит за то, что не послушалась Лайзы и не надела осенние сапожки. Решила пофорсить и была за это справедливо наказана, провалившись несколько раз в лужи по самую щиколотку. И старалась не думать, во что превратился совсем еще новый плащ – ее длиннополая гордость и полумесячная зарплата. Она впервые позволила себе столь дорогую и модную вещь, в которой чувствовала себя не очень уютно, особенно когда стала замечать реакцию мужчин, проходящих и проезжающих мимо. Впервые она поняла, что значит красивая одежда для женщины. И впервые ощутила себя по-настоящему красивой женщиной…

Последний перед домом переулок превратился в настоящее болото, и Людмила миновала его, уже не заботясь о собственных ощущениях и даже не боясь поскользнуться. Ее трясло то ли от холода, то ли от каких-то не очень веселых предчувствий. И стоило ей оказаться перед родной калиткой, как она опять забыла и о дожде, и о том, что надо еще затопить печь и долго ждать, пока она согреет выстывшие комнаты… Она безотрывно смотрела на темные соседские окна. Похоже, там уже спали… Хотя нет, сквозь зачастивший с еще большей силой дождь она усмотрела слабый огонек, пробивавшийся через темноту. Вполне вероятно, Максим Андреевич дожидается сына, пьет чай на кухне, читает… А если это Надька? Возможно, она уже переехала к своему будущему мужу, чтобы не упустить журавля, нечаянно залетевшего в ее сети…

Людмила сердито чертыхнулась и убрала с лица мокрые волосы. Конечно, она прекрасно все понимает. Барсуков великолепно ориентируется в человеческих слабостях, весьма искусно манипулирует людьми, которые, хотят они того или нет, сразу попадают под его влияние, а он так умело этим пользуется. И она тоже хороша, слишком легко отдала себя во власть человека, чьи намерения и поступки просчитывала с самого первого момента их знакомства, но в какое-то мгновение все же потеряла осторожность и не заметила, как тоже оказалась под его влиянием… Он добился от нее всего, чего хотел, причем таким образом, что она на какое-то время потеряла и волю, и чувство реальности, и даже представление о том, что на самом деле нравственно, а что безнравственно. Она отпустила свои чувства на свободу, что едва не привело ее если не к полному краху, то определенно к частичной потере рассудка…

Людмила опять чертыхнулась, потому что замок на сумке заело и она никак не могла достать ключ, чтобы открыть калитку в воротах и проникнуть в собственный дом. Стоя по колено в мокрой траве, заполонившей все подступы к воротам, она с досадой дергала за язычок «молнии», потом сняла сумку с плеча. И в этот момент она раскрылась. И все содержимое: ключи, документы, косметика, кошелек с деньгами и еще какая-то мелочь, которая иногда без толку месяцами болтается по женским сумочкам, – вывалилось ей под ноги. Мгновение Людмила тупо смотрела в темноту, потом наклонилась и принялась шарить руками в траве. Почти сразу нашлись кошелек, косметичка и паспорт, но связка ключей как сквозь землю провалилась. По идее, она не могла далеко отлететь в сторону, была слишком для этого тяжелой, но Людмила обыскала дюжину раз все вокруг себя, ощупала и прочесала пальцами каждую травинку, каждый мало-мальский кустик, но ключи словно испарились, растаяли, канули в вечность в этой грязной мешанине из пожухлой травы, мелкой щебенки и опилок, которыми когда-то была усыпана дорожка, ведущая к дому.

Наконец она не выдержала. Не возиться же в этой грязи до утра в напрасных поисках. К тому же она боялась, что вот-вот подъедет со службы Денис и застанет ее в столь неприглядном виде… Выпрямившись, она огляделась по сторонам и подхватила с травы чемодан и сумку. Теперь ей предстояло незаметно миновать чужой двор, перелезть через забор, разделяющий их усадьбы, и попытаться выставить окно на веранде, чтобы открыть замок изнутри. Внутреннюю же дверь, запиравшуюся на висячий замок, она собиралась взломать при помощи ломика, который, насколько она помнила, хранился в чулане, в ящике для инструментов…

Выстроив в голове этот на первый взгляд легко осуществимый план и оставив поиски ключей на утро, она решительно направилась к соседской калитке. На ее счастье, она была заперта всего лишь на щеколду. Видно, и вправду Денис скоро вернется, и нужно спешить, чтобы он, не дай бог, не обнаружил ее в своем дворе или, того хуже, верхом на заборе…

Она переступила доску, загораживающую щель, через которую Смелый пытался в свое время улизнуть на улицу, и только увидев мчащуюся ей навстречу огромную мохнатую тень, сообразила, что щенок за время ее отсутствия успел превратиться в почти взрослую собаку и вполне допустимо, что он напрочь забыл о ее существовании. В последний момент Людмила успела закрыть лицо руками. Тяжелые лапы ударили ее в грудь, и она упала навзничь. Изо всех сил попытавшись оттолкнуть от себя огромную лохматую голову, она сердито прикрикнула на пса, но Смелый в ответ зарычал глухо, встал передними лапами ей на грудь и залаял, как ей показалось, оглушительно громко и недовольно. Но еще громче хлопнула дверь веранды и выскочивший из дома человек крикнул повелительно: «Смелый, фу! Ко мне, Смелый!»

Собака нехотя повиновалась, сошла с Людмилы и села рядом, поглядывая то на нее, то на приближающегося хозяина. Людмила лежала ни жива, ни мертва, и не от того, что не могла подняться, а по той простой причине, что узнала этого человека с самой первой секунды, когда он появился на крыльце. Денис Барсуков спешил к ней со всех ног, не подозревая, кто вдруг набрался наглости потревожить его покой в столь позднее время. Денис склонился над ней, и она закрыла глаза от страха, не зная, как объяснить, почему оказалась в его дворе, вернее, посреди лужи, которая скопилась на бетонной дорожке, ведущей к его дому.

Денис осторожно помог ей подняться. Мужское лицо с темными пятнами глазниц приблизилось к ее лицу, и она почувствовала, как вздрогнули его руки, все еще лежащие на ее плечах, и он с неподдельным изумлением в голосе произнес:

– Это вы?

Глава 38

В это было трудно поверить, но именно Людмила стояла перед ним сейчас в изрядно заляпанном грязью плаще, с перепачканным лицом и растрепанными волосами. И не зря он натянул сегодня на себя то, что не жалко было потом выбросить: линялые джинсы и старую выцветшую водолазку, потому что в данный момент они были не менее грязными и вымокшими, чем одежда его донельзя растерянной гостьи.

Весь вечер он старательно репетировал просто вежливую улыбку, которой он встретит ее, и даже открыл рот, чтобы сухо поздороваться и только затем пригласить ее в дом… Однако в следующее мгновение в мозгу словно что-то щелкнуло, и он замер с приоткрытым ртом, не в силах произнести ни слова. Он вспомнил те свои чувства, которые испытал, когда увидел Людмилу из окна своего кабинета на следующий день после сражения на совещании у Кубышкина. Вспомнил и застыл, словно мгновенно парализованный…

Разумеется, он слышал о любви с первого взгляда, однако всегда относился к подобным россказням с изрядной долей скепсиса и даже презрения.

Ему, как человеку здравомыслящему, каким он всегда привык считать себя, к тому же чья профессиональная деятельность отнюдь не связана с излишним проявлением чувств, трудно было поверить, что в нынешнее, напрочь лишенное всякой поэзии и романтики время в первое же мгновение первой встречи можно четко осознать, что перед тобой та единственная и неповторимая, с кем тебе суждено прожить всю оставшуюся жизнь. А если не с ней – то ни с кем другим, да и вообще тогда жизнь потеряет всяческий смысл.

«Да, круто ты, братец, загнул!» – пришла ему в голову последняя, достаточно самокритичная мысль, и он тут же забыл обо всем, потому что они поднялись на веранду и теперь молча стояли и смотрели друг на друга, будто выпав каким-то необъяснимым образом из обычного пространства и обычного течения времени.

Внизу, у крыльца, на них недоуменно уставился Смелый, где-то невдалеке залаяла собака, за ней другая, послышался шум автомобильного мотора, и, мазнув светом по окнам, машина проехала мимо. На долю секунды, откуда-то, видно, сквозь открытую дверь, вырвалась наружу лихая песня про Хазбулата и тут же стихла, испугавшись лежавшей над селом тишины… А двое почти поверивших в разлуку людей продолжали смотреть в глаза друг другу, ничего не видя и не слыша, не чувствуя и не осязая, словно во всей Вселенной никого, кроме них, не осталось.

Кровь стучала в висках у Людмилы, а сердце почти выскакивало из груди и, не найдя выхода, билось где-то в горле, да так, что ей стало не хватать воздуха. Однако тут же она поняла, что просто-напросто перестала дышать, забыв о такой необходимости. А самое удивительное, самое неожиданное и потому сводящее ее с ума обстоятельство заключалось в том, что по выражению глаз Дениса она догадалась, что он испытывает те же самые чувства и находится тоже на грани помешательства, иначе почему до сих держит ее на холодной веранде?

И она, так и не произнеся ни слова, вначале отступила на шаг назад, а потом повернулась и открыла дверь в дом, нисколько не сомневаясь, что он последует за ней.

– Я сейчас вернусь, – послышалось за ее спиной, и она разочарованно оглянулась. Денис, похоже, тут же понял ее, потому что успокаивающе улыбнулся: – Я только принесу ваши вещи с улицы.

– Да, – вспомнила она, – я выронила ключи где-то рядом с калиткой, будьте добры, если это вас не затруднит, поищите их…

– Хорошо, попытаюсь. – Он взял с окна фонарь и, натянув на себя брезентовый дождевик, исчез да дверью.

А Людмила теперь уже безбоязненно переступила порог его дома. И по необъяснимой причине она совсем не боялась, что ее встретит будущая супруга Дениса Барсукова. Каким-то особым чутьем она поняла, что он один в доме, и, оказавшись на кухне, убедилась, что ее спокойствие по этому поводу не лишено оснований. Ни Кости, ни Максима Андреевича… Кроме того, похоже, из этого дома уже вывезли часть вещей, а оставшиеся дожидались своей очереди в коробках и ящиках… Она с недоумением огляделась. Кажется, Барсуковы собрались переезжать? Но почему тогда Антонина ни единым словом не обмолвилась о каких-то особых намерениях Дениса, кроме женитьбы, естественно? Неужели все-таки решил перебраться в благоустроенную квартиру в центре села? И это вполне резонно! Негоже молодым супругам в самые счастливые дни медового месяца думать о столь обыденных и скучных вещах, как растопка печи, и, конечно же, не подобает молодой жене возиться с углем и дровами. Ей будет уготована более приятная и привлекательная роль…

Людмила с силой стиснула зубы, чтобы не разрыдаться снова. Сняла с себя плащ, стараясь не слишком рассматривать его, чтобы окончательно не испортить настроение, и, тщательно его расправив, повесила на вешалку, потом разулась, отметив с огорчением, что колготки приказали долго жить…

– Вот ваши вещи. – Денис сообщил об этом достаточно сухо и, старательно отводя от нее взгляд, добавил: – А что касается ключей, то вынужден вас огорчить. Обыскал все вокруг, но, увы, – он развел руками, – не нашел, вот только это… – Он подал ей промокший конверт с фотографиями, которые она привезла показать Антонине. На большинстве из них она была изображена в компании Лайзы и Вадима… Но, к счастью, по крайней мере она на это надеялась, у Дениса не было времени разглядеть их, иначе конверт расползся бы на части, а так на первый взгляд остался без видимых повреждений…

Денис тем временем снял с себя дождевик и, окинув ее внимательным взглядом, скрылся в спальне. Через минуту вернулся и подал аккуратно свернутые тельняшку и спортивные брюки.

– Можете переодеться, а я пока пойду проверю баню. Я сегодня ее протопил, так что вода не должна остыть…

А еще через час, отмытая до блеска, а потому чувствующая себя опять уверенной и почти спокойной, Людмила сидела на кухне и с удивлением наблюдала за тем, как споро и умело Денис накрывает на стол. Только по-прежнему старается не смотреть в ее сторону, но она все-таки успела заметить веселых чертиков, промелькнувших в его глазах, когда она вновь появилась на кухне после бани. Спортивные брюки, затянутые под грудью, болтались на ней запорожскими шароварами, рукава тельняшки пришлось закатать, а вырез, который был Денису по самую шею, у Людмилы превратился в весьма глубокое декольте, которое она периодически прикрывала рукой. Но все равно оно выглядело соблазнительно, что она тоже для себя уяснила по весьма выразительному, хотя и мгновенному, взгляду, скользнувшему по ее груди и плечам.

Она, уже не скрывая, следила за тем, как Денис расставляет на столе тарелки, раскладывает ножи и вилки, откуда-то вдруг появились красивые бокалы и бутылка вина с яркой этикеткой… И тут она догадалась: кажется, хозяин намерен превратить их неожиданную встречу чуть ли не в праздник, а возможно, таким способом желает загладить перед ней свою вину? Но бог с ним, махнула она про себя рукой на подобные сложности и предалась более приятному занятию: принялась рассматривать самого Дениса.

То, что он на редкость привлекательный мужчина, она поняла с их первой встречи. И оттого, наверное, была вне себя, что именно он, на которого она запала чуть ли не с первого взгляда, столь нелицеприятно обошелся с ней в присутствии Стаса, да еще оштрафовал…

Конечно, она встречала и более красивых мужчин, а некоторым из них даже нравилась. Но в Денисе было что-то такое, для нее пока необъяснимое, что заставляло ее сходить с ума при одном воспоминании о нем. И все ее странные реакции на него тоже нельзя было объяснить простым инстинктом, который свойственен каждой женщине, способной еще воспринимать красивого мужчину как желанного и соблазнительного партнера.

С того самого момента, когда он впервые взял ее за руку, чтобы спасти Надымова от справедливого возмездия, у нее возникло ощущение, будто между ними возникла и сразу же установилась какая-то необъяснимая, непостижимая, но прочная связь. И она была уверена, что они оба это почувствовали. Именно почувствовали, а не поняли. Потому что разумом это понять было невозможно, а только почувствовать сердцем, которое с того времени болело почти не переставая от ощущения близких потерь и расставаний. И оно не обмануло Людмилу. Время потерь и расставаний наступило, и ничто теперь не в силах продлить агонию несостоявшейся любви… Пора распрощаться с необоснованными надеждами и поставить наконец точку, чтобы…

Она не успела закончить свою мысль, потому что Денис неожиданно посмотрел на нее в упор, словно прочитал то тайное, в чем она не решалась признаться даже Антонине, и тут же отвел взгляд и занялся бутылкой с вином.

Никогда в жизни он не испытывал подобных чувств, зная из прежнего своего опыта, что чрезмерное увлечение женщиной ни к чему хорошему не приводит, и все-таки не мог найти объяснение, что вопреки всякому здравому смыслу думы о ней заполнили каждую клеточку его головного мозга, мешают ему работать, жить, наконец! Как каждому из Барсуковых, ему было известно семейное предание о дальней прабабке-колдунье, на которую он якобы похож и, возможно, как посмеивался отец, унаследовал от нее способность предвидеть будущее и даже каким-то странным образом проникать в чувства и души людей. Сам он считал это благоприобретенным навыком, иначе – чутьем оперативника, правда, в некоторых случаях оно проявляется у него сильнее и быстрее, чем у того же Стаса, к примеру, но относил это опять же на счет развитой интуиции. Хотя именно это качество наверняка досталось ему от прабабки, которая тоже, скорее всего, была никакой не колдуньей, а мудрой и потому прозорливой женщиной…

Он разлил вино по бокалам и теперь уже безбоязненно посмотрел на ту, о которой совершенно точно знал, что она – его судьба. Помимо этого он, образованный и весьма уверенный в себе, в меру циничный и проникнутый здоровым скептицизмом конца двадцатого века человек, вполне определенно знал и то, что будет чувствовать, когда его пальцы погрузятся в копну ее еще не просохших волос, знал, как потемнеют ее глаза, знал запах ее кожи, знал, какая она теплая и шелковистая на ощупь… Он даже знал, как она вскрикнет и какое выражение будет на этом слегка побледневшем, но самом прекрасном женском лице в тот самый момент, когда они…

Он перевел дыхание и в упор посмотрел на нее. Да, он знал все, потому что уже однажды испытал это. И еще он знал, что если сейчас подаст ей руку, то она молча вложит в нее свою и так же молча, ни о чем не спрашивая, пойдет за ним.

И ободренный собственным знанием, он смело протянул левую руку, словно хотел прикоснуться к ее лицу. И в ответ она сделала то, чего он никак не ожидал, но что показалось ему в следующий момент самым естественным и желанным. Она закрыла глаза и прижалась губами к его твердой и горячей ладони.

Как будто со стороны до Дениса донесся его собственный стон. Он привлек ее к себе правой рукой, и Людмила так крепко прильнула к нему, так привычно устроилась в его объятиях, словно и не разлучала их судьба на долгих четыре месяца, точно не было между ними горьких сомнений и неудачных решений.

Неизвестно, кто из них дрожал больше, когда Денис наклонил голову и, отняв ладонь от ее губ, прижался к ней пылающим от сдерживаемого нетерпения ртом. Она вскрикнула, и этот исполненный муки и радости крик отозвался в нем чуть ли не колокольным звоном.

А Людмила, вбирая в себя всю силу, и горечь, и жар этого поцелуя, уже понимала, что готова беспрекословно, без лишних слов и обещаний отдаться человеку, с которым так неожиданно свела ее судьба и с которым ей предстояло вскоре и навсегда расстаться.

Она не принадлежала к тем женщинам, которые легко и бездумно соглашаются на физическую близость с любым мало-мальски привлекательным или выгодным для них мужчиной. Скорее, наоборот, она перестала бы уважать саму себя, если бы подобное случилось. Однако сейчас она знала, что не остановится ни перед чем. И полностью была уверена: стать более близкими, чем теперь, они уже не смогут. Это просто невозможно.

До встречи с Барсуковым она не предполагала, что мужские поцелуи и объятия способны довести ее чуть ли не до беспамятства, а сумасшедшая, испепеляющая страсть захватит столь быстро и неодолимо. И главное, она безошибочно воспринимала его состояние, чувствовала его почти яростное и неистовое желание сорвать разделявшую их одежду, ощутить кожей ее обнаженное тело. И с предельной для себя откровенностью сознавала, что ей самой хочется этого же, мучительно и отчаянно, как никогда до этого не хотелось.

Она не имела ни малейшего представления о том, как долго они стояли, целуясь, сгорая от желания и тесно прижимаясь друг к другу. Но одно знала достоверно: когда Денис наконец отпустил ее плечи, ее сотрясала такая дрожь, что она едва удержалась на ногах и невольно прижала руку к губам, которые слегка саднили и распухли от его неумеренных поцелуев.

Боже праведный, кем же она выглядит теперь в его глазах! Она отшатнулась от него и с трудом сглотнула невесть откуда взявшийся в горле комок. И в это время Денис опять осторожно взял ее за руку, ободряюще нежно сжал в своей большой ладони и прошептал:

– Словно солнечный удар…

Она уткнулась лицом в его плечо, соглашаясь и вместе с тем ничего так сильно не желая, как вновь очутиться в его объятиях. Она буквально изнемогала от этого желания, острой болью отдававшегося во всем ее теле. И эта боль совершенно не походила на ту, которую она испытывала при мысли, что Денис потерян для нее навсегда.

Денис тоже изнемогал. Он хотел эту женщину с такой силой, что даже не понимал, как ему удалось заставить себя выпустить ее из объятий. Он никогда не считал себя особо темпераментным мужчиной, но сейчас…

– Никогда не думала, что кто-то сумеет меня свести с ума, – словно прочитав его мысли, удивленно прошептала Людмила и смело посмотрела ему в глаза.

– Я тоже не думал, – пробормотал Денис. – Мне кажется, я убил бы сейчас любого мужика, который…

Людмила прикрыла ему рот ладонью, не желая продолжения. Она и так знала, что он хотел сказать. Ее тоже одолевала неожиданная, можно сказать, свирепая ревность, которую она испытывала не лично даже к Надьке Портновской, а по отношению к любой женщине, которая сумела бы вызвать у Дениса столь же сильные и откровенные чувства, какие, совершенно очевидно, вызывала у него она.

Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуться в мир спокойной и размеренной действительности, который старательно, но тщетно выстраивала целых четыре месяца своего пребывания в Красноярске, но его оказалось так легко разрушить одной-единственной фразой, совершенно неожиданно вырвавшейся у нее.

– Денис, я так тебя хочу, – дрожащим от предчувствия грядущей катастрофы голосом призналась она и в следующее мгновение снова оказалась в его объятиях.

Несколько долгих минут они продолжали целоваться. Их прерывистое дыхание и стоны были единственными звуками, будившими тишину дома, а биение сердец заглушало даже тиканье будильника, стоявшего на подоконнике в паре метров от них.

Людмила так и не поняла, она ли положила руку Дениса на свою грудь или он сам сделал это. Но только его прикосновение заставило все ее тело содрогнуться от запредельного желания, пронзившего ее с головы до ног подобно мгновенному электрическому разряду.

– О, пожалуйста, пожалуйста, – почти в забытьи бормотала она, выгибаясь всем телом и подставляя грудь навстречу его пальцам. Никогда прежде и никого на свете не умоляла она о любви, тем более – о любви физической. Ей даже в голову не приходило, что у нее может возникнуть подобное желание. Однако сейчас она, а вернее, они оба очутились в мире, где весь ее предыдущий, совсем незначительный опыт пасовал и терялся перед такой простой истиной – все обычные правила и законы не имеют здесь никакого значения. Миром правит единственно великий закон, основной закон жизни – любовь между мужчиной и женщиной! Не деньги, не власть, а именно те ощущения и желания – ее и его, – которые делают человека счастливым настолько, что заставляют его пренебречь в конечном счете и деньгами, и властью, и даже славой!

Подчиняясь ее настойчивой мольбе, Денис осторожно снял с нее тельняшку и прижался губами к обнаженной, набухшей и изнывающей от желания груди. И Людмила снова едва не лишилась сознания от невероятного наслаждения.

Она и не подозревала, сколько ласки и нежности скрывается в этом большом и сильном мужчине, таком суровом и неприступном на вид. Он поглаживал пальцами ее грудь и слегка постанывал, целуя ее. В нем нарастало и нарастало желание, которое передавалось Людмиле. И она чувствовала, что ей уже мало этих жадных губ, чтобы удовлетворить властный зов пробудившегося тела.

Дрожащими ладонями она охватила его лицо и мягко отстранилась. И когда Денис с недоумением посмотрел ей в глаза, она молча взяла его за руку и направилась к спальне…

Глава 39

Стараясь не дышать, Людмила осторожно сползла с постели и встала на ноги, которые дрожали от слабости, но все же держали ее. Надо было поскорее уйти из комнаты, ведь стоило Денису открыть глаза, улыбнуться и протянуть к ней руки, как она опять забудет обо всем на свете и ей вновь захочется к нему в постель. Вся дрожа, она подняла с пола тельняшку, стараясь не обращать внимания на разбросанную одежду Дениса, и натянула ее на голое тело. Только утром, проснувшись в его объятиях, она наконец осознала, что натворила. Не в ее правилах было совершать подлость по отношению к другим людям, и только своим неожиданным безумством могла она объяснить тот факт, что нарушила самой же установленные моральные запреты, улеглась в постель к чужому жениху, и еще неизвестно, как аукнется для Дениса и для нее самой этот необдуманный и бесшабашный поступок. Она быстро огляделась по сторонам, более всего страшась обнаружить в его спальне следы женского присутствия: фотографии, белье, косметику… Ничего похожего не наблюдалось, но это ничего и не доказывало. Надька была девкой аккуратной и где попало свои вещи не разбрасывала, даже в квартире будущего мужа, как только что удостоверилась в этом ее соперница. Людмила на цыпочках прошла к двери, но на пороге остановилась и, не выдержав, оглянулась на спящего Дениса. Слегка нахмурив брови и закинув правую руку за голову, он спал в своей постели, все еще хранившей тепло женщины, которую он с таким неистовством любил вчера вечером и ночью, и лишь под утро не выдержал, забылся сном, настолько крепким и спокойным, что не заметил даже, как она выскользнула из его объятий. Сердце ее мучительно сжалось. Ведь она просто заставила его лечь с ней в постель, прекрасно понимая, что такого страстного натиска не выдержит ни один мужчина. Вот он и не выдержал, потому что самый что ни на есть обыкновенный мужик и ничто человеческое ему не чуждо, в жилах у него течет кровь, а не малиновый сироп… Она быстро сполоснула лицо, потом натянула на себя выстиранные в бане и успевшие высохнуть колготки, затем туфли, помедлила секунду и надела куртку Дениса, потому что не могла смотреть на свой плащ без содрогания.

На улице было пасмурно и зябко. Низкий туман стлался над травой, покрытой нежной бахромой инея, и пока она искала ключи, опять донельзя продрогла, но так и не нашла их. Воистину злой рок властвовал над ней. Тот самый рок, который помог ее ключам наверняка провалиться сквозь землю, и он же заставил ее лечь в постель с Барсуковым, чего она, находясь в здравом уме, ни за что бы себе не позволила…

Что ж, придется опять возвращаться в его дом… Она вздохнула и закусила опухшую от ночных поцелуев губу. Непременно надо взять себя в руки. Если она и дальше будет продолжать себя ругать и предаваться мукам совести, пускай даже заслуженным, это ни к чему хорошему не приведет. Она в последний раз огляделась по сторонам и почувствовала, что зуб на зуб не попадает от холода, и, как ни оттягивай неприятное объяснение, проблема эта не снимется сама собой. Возвращаться надо, хотя она и не решила до сих пор, как себя вести и что сказать Денису, чтобы он поверил: она не подстроила эту эпопею с ключами и оказалась в его дворе по чистой случайности… И что она больше не желает его видеть и слышать… иначе навсегда пропишется в его постели… Лениво потягиваясь, навстречу ей из конуры вылез Смелый и вдруг радостно завилял хвостом, припал на передние лапы и даже взвизгнул от счастья, когда она с явной опаской потрепала его за уши. Затем он взобрался следом за ней на крыльцо и даже поскреб деликатно лапой в закрытую перед его носом дверь. Пес просился в дом, но Людмила не знала, до каких пределов ему разрешено пользоваться гостеприимством хозяев, и поэтому не стала рисковать, зная об известной собачьей склонности оставлять после себя следы линьки и грязных лап. Денис все еще спал. Но не успела она раздеться, как услышала вдруг его голос. Он звал ее, и Людмиле показалось, что он встревожен. Она быстро вошла в спальню, и Денис, счастливо улыбнувшись, откинулся вновь на подушки и, вытянув руки над головой, сильно и со вкусом потянулся, отчего одеяло полностью сползло с него, обнажив крупное и красивое тело. И у нее опять перехватило дыхание. Она торопливо отвела взгляд, наклонилась и подняла с пола его одежду.

– Одевайся, бессовестный! – Людмила бросила ему джинсы, и в этот момент связка ключей вывалилась из кармана и со звоном упала на пол. Потеряв дар речи от удивления, она уставилась на вещественное доказательство вероломства своего любимого, из-за которого она обшарила руками чуть ли не гектар грязной травы, потом нагнулась, подняла злополучную связку и, глядя в упор на заливающегося смехом Дениса, медленно и с расстановкой произнесла: – Ты, жалкий и бессовестный мент, надеюсь, что без вранья и прочих хитростей объяснишь мне наконец про метаморфозы, которые происходят с моими ключами и главное, каким образом они оказались вдруг в твоих джинсах.

Денис как-то по-особому хитро прищурился, и не успела она опомниться, как он соскочил с кровати и его руки сомкнулись за ее спиной, а губы вновь прижались к ее губам. Мужские ладони, мягко скользнув по бедрам, опустились на ее ягодицы, и Денис плотно прижал ее к своему телу. Ни на мгновение не отрываясь от ее губ, он каким-то непостижимым образом все-таки умудрялся шептать ее имя и то, как сильно хочет ее и как соскучился по ней. Не больше, чем она сама хочет его, возражала Людмила про себя, не больше, чем она соскучилась по нему. При этом она не сознавала, что тоже шепчет эти слова вслух. Не сознавала до тех пор, пока Денис не подхватил ее на руки и не понес к кровати. Он бережно опустил ее на постель и прошептал, задыхаясь:

– Сейчас я тебе докажу, что жалкий и бессовестный мент на самом деле самый ласковый и нежный…

И теперь уже без ласк и поцелуев он решительно и глубоко вошел в нее, а она только вскрикнула – облегченно и торжествующе.

– Денис, родной, – прошептала она, когда все кончилось, и вдруг, не в силах совладать с переполнившими ее чувствами, разрыдалась тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо.

– Ну что ты, что ты… Все хорошо, – ласково шептал он, осторожно снимая губами слезы с ее щек и ресниц. – Все уже позади, и мы вместе, как бы ты этого ни хотела…

Людмила моментально перестала плакать и, приподнявшись на локте, с несказанным удивлением уставилась на Дениса.

– Что ты сказал? Я этого не хотела?

Теперь настала очередь Дениса удивиться:

– Но не я же, в конце концов, сбежал в Красноярск? И это ты не соизволила даже попрощаться…

– Можно подумать, тебе это надо было! – Она отвела взгляд в сторону. – Ты, говорят, жениться надумал, так к чему тогда выяснять отношения? Ни тебе, ни мне от этого не жарко и не холодно!

Денис протяжно вздохнул, перевернулся на бок и пристально посмотрел на нее.

– Моя женитьба – мое личное дело, и всего только двух человек я поставил в известность, что тешу себя подобными намерениями. Твою Антонину и Стаса. И лишь они одни знают, что я сделал то, чего зарекался никогда не делать. Я влюбился, и до такой степени, что наверняка каленым железом не смогу выжечь эту женщину из своего сердца!

– С чем тебя и поздравляю. – Людмила попыталась произнести это как можно более язвительно, но не справилась с волнением, и голос ее заметно дрогнул. – Только одного я не пойму: если ты так сильно любишь ее, то зачем меня затащил в свою постель, да еще с ключами обдурил?

– Ты что, притворяешься или до сих пор ничего не поняла? – спросил он озадаченно.

– Все я прекрасно поняла! – ответила она со злостью. – Надька будет тебе достойной женой, и я очень рада, что сегодняшняя репетиция перед свадьбой окажется полезной для вас обоих!

– Надька! – Денис в шутливом ужасе округлил глаза и вдруг, обхватив Людмилу руками, принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, все тело и только через четверть часа, когда они окончательно пришли в себя, едва сдерживаясь от смеха, спросил: – Это Антонина тебе лапшу на уши насчет Надьки навешала?

– Антонина, – призналась Людмила. – И я, честно сказать, ужасно расстроилась. – Она уткнулась носом ему в плечо и прошептала: – Три дня я не находила себе места, даже Лайза заметила, что со мной не ладно. Вызвала к себе и, когда я ей все рассказала, отругала меня на чем свет стоит и велела отправляться в Вознесенское. И знаешь, что она сказала мне напоследок? «Я тебя до работы не допущу, пока не разберешься со своим Барсуковым!» – Она слегка потерлась носом о его плечо и смущенно продолжала: – Но не это меня заставило приехать сюда. Даже после разговора с Лайзой я сомневалась, боялась, тянула с отъездом… А три дня тому назад задержалась на работе, смотрю, на часах восемь вечера. Знаю, что ты должен быть в своем кабинете, и… набрала номер. – Людмила нервно сглотнула, приподнялась на локте и сверху вниз посмотрела в глаза Дениса. – Ты не представляешь, что я почувствовала, когда услышала твой голос. Всего пара слов, каких – не помню… И тут же бросила трубку. Меня трясло так, что ручка вывалилась из рук. И я поняла, что безумно люблю тебя и никогда не прощу себе, если не увижу снова. Пойми, я не хотела вставать между тобой и Надькой, я просто хотела еще раз увидеть тебя…

– Люда. – Денис осторожно отвел прядку волос с ее лба. – Я влюбился в тебя моментально, вероятно, еще в кабинете у Кубышкина. И поверь, я нисколько не преувеличиваю. Но после каждой нашей встречи я чувствовал себя боксерской грушей, которую основательно поколотили. И в прямом, и в переносном смысле. Я непозволительно много думал о тебе, даже тогда, когда по долгу службы обязан был думать о другом. Я многое пережил и многое повидал. И всегда считал, что не стоит отвлекаться на женщин, которые знают себе цену, к которым трудно подступиться. Гораздо больше доступных и нетребовательных баб, с которыми легко утешиться и так же легко о них забыть… Все это время я пытался оправдать свою нерешительность тем, что чрезмерно занят, работа занимает у меня все время, кроме сна. Я, конечно, понимал, что веду себя как последняя скотина, но не хотел себе признаться, что на самом деле боюсь услышать твой отказ. Потом ты уехала, не позвонила, не попрощалась… И тогда мне стало ясно, что я тебе не нужен, да еще с такой обузой – Костей, отцом… Ты – молодая, красивая. Тебе надо делать карьеру, получать ученые степени, общаться с интересными людьми, а тут – жалкий, никчемный милиционер, который ничего не может тебе дать взамен, кроме своей любви.

– Денис. – Людмила обняла его за плечи, прижала к себе. – Никогда, слышишь, никогда не смей унижать себя даже перед самим собой. Я ничего не слышала про жалкого и никчемного милиционера, потому что дороже тебя у меня никого нет. – Она быстро поцеловала его в губы и вдруг, рассмеявшись, откинулась головой на подушки. – Признайся только, что обложили вы меня с Антониной весьма профессионально. Даже Славка и тот на твою сторону встал. Он ведь со мной недели две по телефону не разговаривал, когда я в Красноярск уехала, с тобой не повидавшись. Это ты его тут потихоньку подначивал или все-таки Антонина?

– Он у тебя и сам парень с головой. Учти, в институт пошел не по нашему со Стасом наущению, а по собственному желанию. Я его даже пытался напугать всякими сложностями и не слишком приятными подробностями, но он крепко уперся, ничем его не смог пронять. А потом думаю: была не была, оправдаюсь как-нибудь перед Людмилой свет Алексеевной. – Он с интересом посмотрел на нее. – Ты знала, что он мне после каждого экзамена звонил, в курс, так сказать, вводил? И попутно кое-какие подробности сообщал из твоей личной жизни…

– Ну вы и даете! – Людмила села и покачала головой. – Славка тоже, выходит, в вашей команде? Ну, мошенник! А я-то думаю, с чего это он после каждого экзамена на главпочтамт бегает. А он, оказывается, отчитывался о проделанной работе. Ох и покажу я ему при случае, как родную сестру закладывать.

– Не сердись! – Денис опять привлек ее к себе, и она улеглась головой на его плечо. – Брат у тебя – мировой парень и, между прочим, тебя оправдывал и защищал, когда я попытался на его сестру навечно обидеться.

– А что, было и такое?

– Конечно. Никогда мне так обидно не было, как в тот день, когда ты уехала и не попрощалась. Думаю, так тебе и надо, товарищ Барсуков! Потому что нужен ты на этом свете только для того, чтобы дерьмо разгребать да сволочь всякую ловить! И плевать, что у тебя и сердце есть, и душа, и мозги какие-никакие… Рассердился я тогда на свою проклятую жизнь и уехал к Банзаю…

– Про Банзая Антонина мне уже доложила. – Людмила усмехнулась. – Откуда ж тебе было знать, что более всего на свете я боялась показаться тебе навязчивой и беспринципной. Но что тебе стоило позвонить мне вечером в день нашего возвращения из тайги? Что тебе помешало?

– Если я скажу, что занят был по делу Надымова, – неправда, это я для себя отговорку придумал на всякий случай, а на самом деле свое дурацкое самомнение не сумел перебороть и, получается, сам себя и наказал… Но давай не будем об этом. – Он поцеловал ее в губы и прошептал: – Я умираю от голода, может, прервемся на время?

– Нет, насколько я знаю, подержать тебя некоторое время голодным – единственно верный способ заставить признаться во всем!

– Хорошо, сдаюсь! Но в чем еще я должен признаться?

– В первую очередь в том, кому в голову пришло использовать вместо живца Надьку Портновскую. И я ведь заглотила наживку, поверила в ту ахинею, что Антонина несла по телефону.

– Вполне с этим согласен. Причем заметь: Надежда даже не подозревает о той роли, которую она сыграла в нашей жизни, благодаря твоей же Антонине. Честно сказать, я был поражен ее организаторскими способностями. Только-только успела родить, у самой забот полон рот, а она уже бросилась решать наши с тобой проблемы. Целую операцию разработала и даже убедила меня и Стаса, что только самая дикая ревность заставит тебя примчаться в Вознесенское, чтобы удостовериться во всем собственными глазами. А остальное уже было делом техники.

– Какой еще к черту техники?

– Самой обыкновенной. Стас позвонил в Красноярск своему приятелю. Он работает в УВД на транспорте, и через час после того, как ты купила билет на поезд, мы уже знали, когда ты выезжаешь, даже вагон и место нам этот товарищ сообщил.

– Проходимцы! – прошептала она потрясенно.

А Денис улыбнулся и пожал плечами.

– Просто ты забыла, в какой системе работает твой будущий муж и его лучший приятель. – Он хитро прищурился. – Не буду останавливаться на подробностях, но к тому моменту, когда ты подошла к своей калитке, я уже знал про тебя все: и что со Светланой встретилась, и что до дома добиралась кружным путем, мимо здания РОВД…

– Нет, кажется, я все-таки ошиблась, – пробурчала Людмила, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид, – ты действительно гнусный проходимец, Барсуков, в компании с еще более гнусным проходимцем Стасом Дроботом. Ну, ничего, дай время, я разберусь и с тобой, и с Антониной, и со Стасом!

Денис рассмеялся:

– Что касается нас с Антониной, тут – без проблем, а вот со Стасом будь осторожнее. Вернее, теперь уже с начальником Вознесенского РОВД. А это тебе не комар чихнул, дорогая!

– Стас – начальник милиции? – Людмила всплеснула руками. – А тебя что же, сняли? Неужели за Надымова?

– Надымов маловато тюремной баланды похлебал, чтобы меня из-за него снимать. И хлебать ему ее не перехлебать вместе со своими подельниками до самого суда, пока следствие не закончится, а там как суд посмотрит, но я думаю, лет на десять Игорь Ярославович точно загремит в колонию строгого режима. И потом, разве ты не видишь, что я переезжаю? Костя и дед уже в Красноярске. А перед отъездом в город съездили в зоопарк. С приятелем Смелого, что Костю заставил заговорить, на память сфотографировались. Вырос, говорят, твой медведь, но Костю узнал… А вчера дед звонил, ждет не дождется Константин, когда мы с тобой приедем. Он ведь в первый класс пошел.

– Я помню про это, – вздохнула Людмила и переспросила: – Выходит, тебя перевели в Красноярск? Ты рад этому?

– Есть такое дело! – усмехнулся Денис. – Перевели, и даже с повышением. На полковничью должность. Что тоже не комар чихнул! Работы, конечно, прибавится, и чует мое сердце, тебе это не слишком понравится.

– Я уже научилась тебя ждать, Барсуков. – Людмила обняла Дениса за плечи, заглянула в его глаза и не удержалась, съязвила: – Мой ласковый и нежный мент! Черт бы тебя побрал! Если ты еще раз попытаешься улизнуть от меня, я тебя пристрелю на месте. А как я стреляю, ты знаешь!

* * *

Крупный серый волк проснулся ночью. Широко и со вкусом зевнул. Прислушался. Рядом завозилась и вскочила на ноги молодая проворная волчица с более темной, чем у ее приятеля, спиной. Волк одобрительно глянул на подругу, принюхался, вытянув нос по ветру. Тайга спала, темная, неуютная в ожидании снега, который наконец прикроет облетевшую листву, упрячет под сугробами тропы и мелкую лесную живность. На высоком, очистившемся небе ходил в дозоре молодой месяц. Его серебряный серп завис над горизонтом, а бледный, неяркий свет не гасил звезд, табунком разбежавшихся по небу.

Волчица толкнула волка боком и побежала. Она проголодалась и звала его поохотиться. Он тоже решился побежать, но споткнулся и остановился. Конечно, еще совсем не охотник. Слаб в ногах. Волчица вернулась, поскулила и резко метнулась в сторону, поняла, что ее приятелю с ней не тягаться. Ушла одна.

Волк не вернулся на лежку и не побежал, а потихоньку пошел прямо на месяц. Его неокрепшие лапы скользили по камням, он продирался сквозь заросли кашкары, повизгивая всякий раз, когда ветка хлестала по искалеченной спине, но, встав в первый раз на ноги после тяжелейшего ранения, он уже не мог не идти.

Впереди на поляне проревел марал. Волк был опытен и знал, как опасен олень во время рева, особенно для него, лишенного спасительной быстроты в ногах. Поэтому он осторожно обогнул поляну и снова взял направление на сияющий в небе молодой месяц.

Он не вспоминал о своей молодой подруге и не боялся потерять ее. Она все равно отыщется. Тайга не представлялась им запутанным царством, тропы и запахи способны рассказать сотни и сотни историй, прошлых или продолжающихся во имя жизни и потомства. Это был обжитой, привычный дом. Но все устремления волка были нацелены на другое, на то, что его тревожило все эти нескончаемые дни и недели с тех пор, когда он каким-то чудом выбрался из речного порога с огромной рваной раной на спине…

За горбатой горой посерело небо. Начиналось утро. Волк очень устал. Он шел валкой, тяжелой походкой измученного зверя, чутье притупилось, и даже когда на него из-за реки накинуло острым собачьим запахом, он только вздыбил на затылке шерсть, но не почувствовал обычного боевого задора, всегда охватывающего его вблизи своего смертельного врага…

Тем временем еще больше посветлели вершины гор, только у реки по-прежнему держалась влажная, простеганная туманом темнота. Волк медленно поднялся на крутой взлобок горы и прилег среди кустов дикой малины, положив на лапы свою измученную, отяжелевшую голову.

Над селом разгоралась утренняя заря. Вот-вот покажется солнце. А волк лежал и смотрел вниз на серые крыши домов, над которыми струились первые дымки, и ему казалось, что он слышит тихий и ласковый женский голос:

– Темуджин, паршивец, откуда ты взялся?

И волк был счастлив, потому что хозяйка рядом. Потому что ей было хорошо и спокойно. Как хорошо и спокойно было ранним сентябрьским утром в этом лучшем из миров!

Примечания

1

Кабарга (алтайск.) – парнокопытное млекопитающее, у самцов которого на животе имеется специальная железа, выделяющая мускус; промысел кабарги ограничен.

2

Всемирный центр дикой природы.

3

Almighty – всемогущий (о боге) (англ.).

4

Уничтожить это безобразие (англ.).

5

Разглаживают рубцы и шрамы (англ.).

6

Бросьте эту ерунду (англ.).

7

Муж (англ.).

8

Все (англ.).

9

Моя дорогая! (англ.).

10

Некоторые его идеи (англ.).

11

Очень полезен (англ.).

12

Естественно (англ.).

Content

Ирина Мельникова
Мой ласковый и нежный мент

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания