Вячеслав Морочко

Увертливый

Пролог

Эру отнюдь не смущало громкое имя: оно дано было временем, как и название городу, по проспектам которого в дни торжеств растекались «народные массы». Днем, мелькая по дому, Эра как-то терялась из виду. Казалось, что в завихрениях воздуха исчезал даже горб. Отдыхала, расслабившись, на краю табурета, выставив сзади пучок серебристых волос и заметную выпуклость между лопаток, сблизив плечи на столько, что занимаемый телом объем казался со стороны эфемерным.

Отец Эры, Иван, родился счастливым (всё у него получалось, кипело). Он был из породы, которая подрывает святой уговор, что все должны быть равны.

За ними приехали ночью. Анна ожидала ребенка и родила уже в зоне. Ей с дочерью посчастливилось «выкарабкаться»… Не удостоенный даже могилки Иван возвратился в тот мир, из которого заглянул по ошибке.

Даже после ухода на пенсию Анна (личность также недюжинная) сохранила свой круг почитателей. У нее собирался «цвет общества». А о муже – не вспоминала… и не искала замены. После того, что случилось, на весь мужской род смотрела другими глазами, уверившись, что для женщин должна быть своя философия, ибо «мужские затеи», как бы по замыслу они ни были благостны, всякий раз почему-то вели к эшафоту.

Единственное, что для горбуньи служило отдушиной это – прогулки среди облаков – безмолвно скользящих по небу легких миров, пронизанных матовым светом и арками радуг. В долинах меж облачных гор зияли кромешные бездны, «лежали» не видимые с земли города. Сияние плывущих вершин навевало запах озона и мысли о вечной свободе. А в каждой кудели ютилась высокая нежность. Только глядя на облака, Эра могла улыбаться.

Горб накладывал отпечаток и на лицо, черты которого казались несколько большими, чем ожидалось. Но когда возникала улыбка, лицо не отталкивало, на нем еще мог отдохнуть человеческий глаз.

Имея феноменальную память, Эра могла бы похвастаться знанием многих томов наизусть, но горбунье претило выделяться на фоне других.

Облака проплывали по небу как стаи надежд. А внизу паутиною трещин лежал Эрин город, прозванный Знаменосцем эпохи.

Мать (Анна) не терпела вялых людей. Если дочь говорила невнятно, она упрекала: «Чего ты бухтишь, моя милая! Я же просила не говорить по-месопотамски!» – посторонними шуточка воспринималась, как признак семейной идиллии.

Загадочная, седая, прямая, мать обрела к концу жизни дар проповедницы: любила потолковать о вещах, которые ни во что не укладывались. Собирая гостей, она говорила: «Вселенная, – детское место жизни. Мы с космосом – из одной зародышевой клеточки! Не в этом ли – знак космической миссии человека? Впрочем, может быть не человека, не человечества даже, а того, для кого мы – только личинки. Хроники всевозможных династий, религий, формаций обусловлены так же, как всё, что творится в любом муравейнике. Жизнь поколения – крошечное звено в бесконечной цепи. А судьба одной жизни – грань кристаллика инея, покрывающего это звено. Вот почему человеческий взгляд на себя, на Вселенную представляется нам и чудовищно жалким… и вместе с тем поражающим неожиданной широтою и дерзостью».

Эти складные речи не претендовали на роль откровений и, будучи сродни заклинаниям, могли нравиться разве что из чувства ущербности или протеста.

Эра почти не знала мужчин, хотя и бесчувственной себя не считала. Она не просто влюблялась, – молча, сходила с ума. Ее опыт, однако, был ничтожен и горек. На улицах, около винных «источников» мужчины еще попадались, но последнее время знакомые семьи обходились без них, словно выдуман новый способ зачатия. А до старости в основном доживали старухи и масса каких-то бесполых.

У Эры была своя тайна: она имела ребенка. В ушах до сих пор звучал его крик. Он должен был стать ее сыном. Однако не стал. На долю горбуньи выпала роль бессловесной служанки. По дому было много хлопот, например, подготовка к приходу гостей, их обслуживание и уборка за ними.

Гостями были разные люди: от южных цыган до членов-корреспондентов наук. «Чтобы не нарушать впечатления» видом своим, в белом платье подобная привидению, Эра таилась на кухне за стеклянною дверью, прислушиваясь к материнским словам, дарующим свет утешения истосковавшимся душам: «Похоже, что, умирая, человек „упаковывается“ в „зерно“, в „клетку“ смысла, а остальное – тленная ткань, шелуха!» – убеждала Анна, энергически встряхивая седой головой «одуванчика». Слышавшие о ее судьбе, восхищались: «Какая она молодец! Просто прелесть, что за старуха!»

«Но ведь должен когда-нибудь произойти и обратный процесс – распаковки… – вещал звонкий голос, – не „воскрешение мертвых“, а что-то подобно переносу с матрицы… Вот вам, товарищи, и „бессмертие душ“!»

Белые облака, представляясь горбунье уплывающей родиной, исчезали за горизонтом, оставляя сизую дымку и ощущение брошенности. Но больше всего Эру терзал детский плач. Она принимала его, как горе, само по себе в чистом виде, как взрыв сумасшедшей беды… И готова была бежать: защищать, успокаивать, как бросаются, сломя голову, выносить из огня.

Она знала, что родила мальчугана, ибо помнила его крошечные гениталии. Они показались ей восхитительными. Но Анна сказала: «Девочка моя, ты больна. Мы не сможем с тобой довести его до ума. Зачем обрекать малышку на горе?» И сына отдали в «надежные руки».

За последнее время Эра все чаще слышала плачь. Она готова была на все, только бы отвести от ребенка беду. Самым горьким было сознание, что она никогда его не увидит и не сможет его защитить. Уже прошло много лет, но для нее он по-прежнему оставался младенцем.

Как-то вечером, когда мать, провожая гостей, выходила на улицу из подъезда, Эра стояла возле распахнутого на кухне окна. Поискав дочь глазами, Анна махнула рукой. Эра вяло ответила и придвинула стул. С трудом взойдя на сидение, – помахала опять. Но никто уже не глядел в ее сторону: люди шли к остановке. Усиливаясь, как в резонаторе между рядами домов, внизу звенел молодой голос матери:

«Человек (порождение невероятных стечений) не исчезает и „на круги своя“ не возвращается, а, выйдя из „зоны обмена веществ“, живет много ярче. Останутся все. До предельного насыщения мира. А самое главное с нами начнется потом!»

Эти речи давно уже не задевали горбунью. Прижимая к груди кулачки, Эра шагнула на подоконник и ощутила сумасшедшую боль: подобно нарыву, пульсировал горб. «Колено спины» неожиданно хрустнуло. Что-то незримое коснулось лица, приподняло её подбородок. Открылось вечернее небо с лучистыми облаками-проспектами, летящими издалека. Туда текла синева, а оттуда надвигались предвестия-сполохи.

И такая, вдруг, красота заструилась над городом, что у Эры перехватило дыхание. Вцепившись в раму, ощущая, как крепнет рука, распрямляется «столб» позвоночника, она слышала за спиной нежный шелест и, понимая, что это значит, беззвучно смеялась: белые крылья заполнили кухню, зашумели и вынесли Эру из темной дыры к зовущему небу.

Она теперь знала, как защитить свое чадо: надо дать ему то, чего нет у других. Ведь это так просто!

Часть первая

«Младенческие метаморфозы»

1.

Если сон можно сравнивать с полетом, то процесс засыпания напоминает разбег старинных летательных аппаратов, когда самолет, подпрыгивая, пытается взмыть, но снова и снова касается не желающей его отпускать тверди. Блаженное состояние сна и полета приходит всегда незаметно и, кажется, длится мгновение, а внезапное пробуждение в холодном поту сродни катастрофе, где души «пилотов» пробуждаются сразу в «ином измерении».

Сон усиливает наши чувства, высвечивая только главную тему, остальное отодвигая прочь. Многое из того, что мы в себе ощущаем, вызванное непостижимыми связями, созревает во сне. Какие чудные сновидения радуют нас по ночам! Какие чудовищные катастрофы обрывают наши «полеты»!

До тринадцати лет жизнь Пети Галкина была похожа на сон, а проснулся он уже другим человеком. Вот как все это вышло.

Мальчик вырос на северо-восточной окраине города в дебрях Лихобор (была когда-то в Москве такая деревня). Жили сначала в деревянной избе. Потом деревню сломали, а семью (отца, мать и Петю) переселили в двухкомнатную «хрущёбу».

До тринадцати лет рос нормальным мальчишкой: отменно играл в футбол, в хоккей, ходил со шпаной бить городских. Хотя с виду был щупленький, обожал заводные игры, где можно было у всех на глазах победить за счет юркости. Не давал прохода московским ребятам, не желая себя признавать москвичом. Завидев чужого чисто одетого малого, звал братву и, во главе с ней, двигался наперехват. Шпана наступала стеной, а он, самый маленький, шел впереди, чувствуя себя русским богатырем, который вступит в единоборство перед сражением и неизбежной победой (русские всегда побеждают) определит триумфальный успех. Приблизившись, Галкин начинал провоцировать: лез чужаку в карманы, за пазуху, дергал за уши, за нос, выкрикивая отборную «мать-перемать». На лихоборском наречии это называлось «залупаться». Чужак, как правило был выше ростом и старше Петра. Он просил оставить его в покое, дескать, иду своею дорогой и никому не мешаю, так что дайте пройти. «Юшку! Юшку давай!» – кричала братва. По части «юшки» (кровавых соплей) Галкин считался спецом, и как только «Москвич» не выдерживал и, отгоняя Петра, начинал размахивать руками, тот нацеливался и бил. Если «юшка» показывалась с первого раза, шпана поднимала одобрительный гвалт, и Петя чувствовал себя Ильей Муромцем. Чаще всего чужак доставал платок, всхлипывая и задирая голову, начинал вытирать под носом. Петя бил еще и еще раз, чтобы «юшка» шла гуще. И со словами «Знай наших!» все довольные расходились. Если чужак выставлял кулаки, раздавался кличь: «Малых обижать!?». «Илью Муромца» отодвигали в сторону и наваливались «всем кодлом». И тогда, если не вмешивались взрослые, дело заканчивалось больницей.

Петю трудно было загнать домой делать уроки. Но троечником он был твердым. Утром в школе, чтобы сберечь время для улицы, – переписывал домашние задания у приятелей, а на уроках старался запомнить все, что говорили «училки». На улице чувствовал себя счастливым охотником.

В нем не было ненависти, жажды мщения или настроя: «Кто был ничем, тот станет всем». Просто, в нем жил дух победителя, дух превосходства, дух дикаря ощущавшего наслаждение и торжество от самого процесса низвержения и разрушения. В случае встречной агрессии, он всегда с блеском увертывался. Слабые и робкие бесили его тем, что до сих пор еще не покорились ему. Величие свое он не считал чем-то особенным. К этому стремились все. Но не каждому дано. У него был взгляд маленького смертельно опасного зверька. Этому он научился от старших, уже побывавших в колониях мальчиков. Они делились с ним своими великими тайнами, сидя на корточках и дымя сигаретками.

Он любил разглядывать себя в зеркале, любуясь аккуратненьким носиком. На фотографии, сделанной к тринадцатилетию, он был похож на царевича, одним махом поразившего Змея Горыныча и Кощея Бессмертного. Он впитал в себя этот образ и старался ему соответствовать.

Больше всего его злило все непохожее и незнакомое. Он по праву считал себя патриотом.

Новый дом, новый подъезд, новая скамейка, только что посаженное дерево вызывали предвкушение радости: «Раззудись плечо, размахнись рука!» Любая чистота, любой порядок воспринимался, как покушение на свободу. Царапать, исписывать стены, срывать двери, проявляя силищу, гнуть перила, мочиться на лестницах, с хохотом, громить все, что попало под руку – в этом была сама жизнь. Ведь у нас – все общее, то есть того, кто сильнее и может властвовать. Почему обладание столь желанно? Потому что обладаемое можно сколько угодно крушить. Петя чувствовал себя маленьким хозяином своих Лихобор и вообще всех Лихобор, которые еще существуют на свете. Чувство хозяина воспринималось, как голос предков, как исконное историческое право пускать кому надо юшку.

В классе у него был почти что приятель – Энгельсон, у которого он чаще всего списывал, и которого защищал от классной шпаны. Энгельсон умел толково все объяснять: ум у него был такой же юркий, как у Галкина тело. Иногда, чтобы сделать приятное, Галкин говаривал: «Энгельсон, ты совсем не похож на француза». Лицо приятеля становилось пунцовым: мама у него была русская, и он считал себя русским, но из-за фамилии чувствовал себя неуверенно. Он просто излучал неуверенность, и это воспринималось как высшая справедливость. А как же иначе? По-другому и быть не могло.

2.

Это случилось, когда Петя уже был в шестом классе. Мальчишки гоняли консервную банку на замерзшем пруду. Один из них, размахнувшись для удара по «шайбе», случайно попал клюшкой Галкину в нос. Удар был такой силы, что Петя на миг ослеп. А потом предметы вокруг обрели радужные очертания и только время спустя, вернулись к норме. Боль была так сильна, что слезы непрерывно текли вместе с кровью. Посоветовали приложить снег. Он приложил и, закрывая лицо, помчался домой. Было воскресенье, и мать, увидев чудовищно распухший Петин нос, как водится, набросилась с криком: «Что же ты со мной делаешь, Ирод!» Отец остановил ее крик и, взяв за руку, потащил сына в детскую травматологию. Там сделали рентген и успокоили, дескать, кость не нарушена, а хрящ как-нибудь восстановится сам. Со временем хрящ, действительно, восстановился, но именно как-нибудь.

Петя не знал, что такое сыновняя любовь к родителям. Он просто нуждался в них и зависел от них. Мать работала медицинской сестрой, отец был механиком. У них был поздний брак, а Петя был поздним ребенком. Когда они болели, он тревожился, скорее за себя самого, но жалел стариков. Отец был участником войны, имел ранения и часто болел.

На лице Галкина постепенно формировался совершенно чужой ему нос (нельзя сказать, слишком большой, но с какой-то не русской и даже не кавказской горбинкой). Он менял в лице все. Даже веки стали выглядеть рыбьими. Петя начал сутулиться: стало казаться, что у него за спиной растет горб. В глазах появилась робость, а в движениях неуверенность. Когда он взял клюшку и спустился к озеру, его не пустили в команду: «В хоккей играют настоящие мужчины. А ты посмотри на себя!» Галкин понял и больше не приходил. Изменился характер. Удар как будто сорвал душу с места и, точно шайбу, отпасовал кому-то другому. А то, что осталось, казалось жалкими ошметками.

Лучший ученик класса Петров теперь демонстрировал на Пете свою эрудицию: «Слушай, Галкин, у тебя подозрительная фамилия. Ты читал Ильфа и Петрова? Фамилии заканчивающиеся на „кин“ – переделки. Первоначально окончание было „кинд“, что по-немецки означает дитя: Зюскинд, Мамкинд, Галкинд»! «Значит и Пушкин был Пушкиндом?» – спросила какая-то девочка. «А нашего Пушкина не тронь»! – грозно рявкнул Петров.

Теперь даже Энгельсон, стыдясь былой доверительности, сторонился его.

Однажды на улице он встретил шпану. Знакомая братва шла навстречу. А впереди вышагивал белокурый голубоглазый недоросток – такой же «Илья Муромец» (мать-перемать), каким был он сам. Галкин даже хотел им крикнуть: «Ребята, это же я Петруха»! Но язык прилип к нёбу, а ноги сделались ватными. Не то, чтобы он перетрусил: но впереди грозного воинства Галкин, внезапно, узнал царевича, сразившего Змея Горыныча и Кощея Бессмертного. Так вот, кто теперь владел его сущностью!

Сначала ему хотелось удрать: такого желания он еще не испытывал. Но победило практичное соображение: попытаться выяснить, сохранилась ли свойственная ему увертливость. И он пошел прямо.

Вот они сблизились. Шпана улюлюкая, заорала: «Малой, бей его! Пускай юшку!» Петя хотел заглянуть в глаза «доброму молодцу». Тот тоже искал его взгляда, ожидая, что Галкин начнет мигать, отворачиваться. Малый так пялился, что утомился и не рассчитал: его первый удар скользнул по Петиной шее. Толпа засвистела, требуя крови. Петя взял себя в руки и начал игру всерьез. Дразня, он прыгал вокруг «Ильи Муромца», стараясь не касаться его руками.

– Ну, ударь, ударь! – провоцировал тот.

– Зачем обижать маленьких? Давай поиграем!

– Это, кто маленький? – распаляя себя, орал «богатырь». – Я!?

– А кто же! И вообще, вытри сопли, малец, – советовал Петя. Он чувствовал вдохновение. Такого с ним еще не было. Утершись рукавом, пацан грязно выругался, продолжая месить кулаками воздух.

– Эй ты, стой! Хватит прыгать! – орала толпа, приблизившись на расстояние шага. Тогда он бросился вниз – в самую гущу шпаны. И они бросились на него сверху, чтобы накрыть «кучей малой»… но только сшиблись друг с другом, бутузя ногами и кулаками. Когда разобрались, кто где, Петр уже преспокойно заворачивал за угол. Такое и для него было ново. Выяснилось: он не только не утратил увертливости, но даже превзошел себя прежнего.

Галкин стал домоседом и потихоньку начал читать. Сначала все, что попадалось под руку. А потом обнаружилось столько интересного, что для чтения стало не хватать дня. Чем больше Петя читал, тем больше хотелось читать. Если раньше его невозможно было загнать домой, то теперь мать со слезами на глазах умоляла: «Петенька, шел бы ты, что ли воздухом подышал.» «Жалеет, – думал Галкин. – Я у нее теперь вроде сына-инвалида». Отец, глядя на него, как-то странно покачивал головой, будто стал сомневаться, прежний ли это его сынок, не подменил ли кто чада?

В классе Галкин уже перешел в хорошисты. Выяснилось, что память у него – не просто хорошая, а, можно сказать, феноменальная. Постепенно он превращался в задумчивого и сентиментального юношу. Такую перемену характера взрослые (учителя и родители) не связывали с травмой, а объясняли естественным переходом от детства к отрочеству. Они полагали, что повреждение носового хряща только совпало по времени с превращением шустрого мальчугана в уравновешенного подростка, напоминающего «гадкого утенка». Если раньше он жил, как во сне, то теперь, будто видел сны наяву.

Появился скрытый от посторонних мир фантазий. Это накладывало отпечаток на внешний облик, делало Петю несколько странным и немного смешным. Почувствовав метаморфозу, он стал избегать людей, предпочитая мечтать и задумываться в одиночестве. Себе в утешение он начал изобретать красоту, еще не имея о ней представления: красивую музыку, облака, города, красивые горы, леса и, конечно, красивых людей.

Исполнилось шестнадцать, когда стало, вдруг, сниться девичье лицо изумительной красоты. Оно появлялось не сразу. Вначале смутно угадывалось. И не чертами, а как будто теплом. Что-то грело на расстоянии кожу и душу. Мечта приближалась, не торопясь легким девичьим шагом. Сначала казалось, она не видит его. Но потом догадался, что видит, но так же не четко, как он. Постепенно Галкин стал различать ее образ, очаровательные движения рук. Она шевелила губами, словно что-то хотела сказать или ей не хватало воздуха. Он догадывался, что, как и ему, ей хочется нравиться.

Галкин старался вспомнить, где видел ее наяву. В конце концов, понял, что не мог ее видеть нигде. Про себя он назвал ее «Мое чудо». Лелеял и берег этот образ, мечтая о встрече, благоговейно по-детски молился ему. Видение навещало его не каждую ночь, а время от времени, как дар, как праздник, однако, столь ярко и впечатляюще, что Петя сумел подробно его изучить. А о большем не смел и мечтать.

Таким образом, Петя Галкин был «Петей Галкиным» – не Петром, а именно тем, кому говорят: «Эх ты, Петя!». Не какой-нибудь достойный Орлов, Соколов, или даже Воронин, а всего лишь Галкин – носатый, с большими ушами с плешинкой на «маковке». Еще его называли «мышонок», а еще – «Буратино».

3.

Петя заканчивал школу неплохо, даже очень не плохо. Был начитан, серьезен, как девочка, а поэтому не удивил никого, когда поступил в почти полностью «девичий» – библиотечный техникум.

Студенточки были уже не такими серьезными, как старшекласницы. Спелые и горластые они игнорировали тихого «Буратино». Среди них не было той, которая могла бы сравниться с его «чудом» или хотя бы интересовала его. Да он и не очень-то интересовался.

Появилась проблема: техникум имел лишь один убогий и грязный, в сравнении со школьным, мужской туалет. Несчастных мальчишек (их была жалкая горстка) подстерегал там ошалевший от «женского запаха» молодой жаднолапый физрук по фамилии Лапин, по прозвищу Лапа. Он с гоготом ловил, хватал и щипал студентов за что попало. Они визжали противными ломающимися голосами, подыгрывая ему, подобострастно гоготали. Петя же, по обыкновению, увертывался и молчал. Это воспринималось как вызов и возбуждало все возраставшую неприязнь «физкультурника». Галкин не жаловаться родителям: они все равно не смогли бы его защитить. У него даже не было в мыслях их беспокоить: он пришел к убеждению, что в жизни надо молча терпеть – терпеть и, по возможности, увертываться.

Но однажды, когда на глазах у студентов впавший в бешенство Лапин подстерег его в коридоре, Галкин не смог увернуться.

«Что, гаденыш, будешь молчать?» – спросил учитель, зажав Петю в углу и, не дожидаясь ответа, нанес удар кулаком. Галкин дернулся и ушел от удара, который был так силен, что с облезлой стены посыпалась штукатурка, а кулак после встречи с ней вспух и покрылся ссадинами. Лапа взвыл от досады и боли. Галкин почти физически ее ощутил, словно она была его собственной болью. Это чувство парализовало юношу. И тогда второй (здоровый) кулак поразил его снизу в челюсть. Петя ударился затылком о стену и, хотя на ногах устоял, ему вдруг расхотелось жить, терпеть и увертываться. Перед глазами застыло лицо «физрука». В коридоре окаменела стайка девиц, с вылезшими из орбит очами. Галкин видел свои дрожащие пальцы, размазывающие по лицу кровавую пену. Он испытывал ужас, сознавая, что отныне жизнь запрещает ему чувствовать жалость и сопереживать смертельному злу: можно ли сочувствовать питону, запрограммированному тебя переваривать?

Кожу на затылке пришлось зашивать. Петю отвели в травмпункт и там мучили, обрабатывая рану, прокалывая иголками и грубо стягивая края нитями. Голову завязали, и целую неделю он ходил в «чалме». А потом его мучили, выдергивая швы. А потом он долго ходил с белой нашлепкой, и еще дольше – с обритым затылком.

Петя испытывал на себе всю гамму человеческих чувств, сравнивая с тем, что об этом написано в литературе и, трактуется в этических наставлениях. Например, о мстительности говорилось по-разному. Это качество слыло не из хороших. Но в выражении «взять реванш» мстительность выглядела пристойно. А когда речь шла о поруганной чести или о разоренном гнезде, это гремело уже, как призыв к возмездию. Оказалось, что сами мысли о мщении могут доставить сладостное наслаждение. Хотя продумывание связанных с этим деталей и вызвало чувство гадливости.

Воспоминание об инциденте погрузилось в колодец прошлого, но, оказалось, не навсегда. Однако с тех пор Петя начал задумываться. В школах мальчишкам внушали, что доблестные воины (рыцари и богатыри) должны биться насмерть в открытом бою и всегда побеждать. А тот, кто не побеждает, обязан героически пасть. Слабые мужчины не имеют права на существование, по крайней мере, не достойны упоминания. Увертываются только подлые трусы и коварные террористы. Партизанско-диверсионные методы – это уже военная хитрость, то есть – не солдатского ума дело. Об этом пусть заботятся генералы, а не будущие защитники Родины. Такая трактовка напоминала игру со слепыми котятами, и поэтому не нравилась Галкину.

К огорчению старых кокеток, преподавательская осиротела, лишившись своего украшения: после случая с Петей красавцу Лапину пришлось увольняться. Всплыл факт, что не только мальчишкам, но и девчатам он не давал прохода: щупал прямо в спортзале на глазах у других. Оказывается, про него давно всем было известно. В этом «малиннике» ему все прощалось: тайно и трогательно ему покровительствовала директриса. И когда появился увертливый и подозрительно молчаливый Галкин, физкультурник потерял над собой контроль.

Покидая техникум, красавец попрощался с преподавательницами, а, проходя мимо студентов, нашел глазами забитого Петю и, можно сказать, добродушно погрозил ему пальчиком: «Погоди, Буратино! Попадешься – убью!» Пройдет немало времени, прежде чем состоится их встреча.

Начальница так же тайно, как была очарована «физкультурником», теперь ненавидела Петю, но благоразумно не стала от него избавляться: библиотечному делу катастрофически не хватало «мужского духа» и это учитывалось во время проверок. Юноша учился, можно сказать, хорошо. Технические предметы и канцелярщину не любил. Было скучно, и, отвечая, он неуверенно мямлил. Наставницы кричали: «Проснитесь! Чего вы бухтите?» Зато на литературе – «просыпался», становился уверенным и даже отваживался на собственные суждения. Его одергивали: «Здесь вам не литинститут. Мы учим пропагандировать книги. И потом, как вы смеете судить о таких „глыбах“, как Ажаев и Кочетов?» «Вот именно, – глыбах…» – соглашался студент. Если при этом на семинаре хихикали, то в ход пускалось усмиряющее «Цыц!»: это были не настоящие студенты, – всего лишь недоучки и неудачницы. «Литераторша» докладывала выше о «критике». Но Галкину и это прощали: считая, каким бы жалким мужчина ни выглядел, у него должны быть хоть какие-то прибамбасы. Позже это назовут новомодным словцом «креативность».

С возрастом в юноше появилось что-то библейское, а библиотечное дело как раз относилось к сферам, где представители ветхозаветного племени только приветствовались, но куда почему-то не очень-то шли. Таким образом, Галкин терпел, и терпели его.

Того, кто много читает, не минует искушение самому взять в руки перо. Большинство начинает со стихосложения. Стихи это звучная, звонкая форма литературы. В хороших стихах всегда звучит музыка, тогда как в прозе ее не каждый услышит. Стихи предоставляют возможность «свободно дышать». А проза пугает объемом и представляется тюремной решеткой из слов.

Галкин накропал дюжину стихотворений и ему захотелось, чтобы кто-нибудь это прочел. Посоветовали обратиться к литконсультанту – «толковая баба, хоть и еврейка». «Толковая баба» оказалась не молодой, даже старенькой. Черные с густой проседью волосы забраны на затылке в узел. Лицо было вытянуто вперед вслед за носом. Толстые губы, к тому же, были еще и накрашены. От мраморной бледности щек веяло холодом. Но встретила она Петю довольно тепло:

– Вы знаете, мне стихи ваши даже понравились. Во всяком случае, большинство начинает хуже. Но, увы, как и многие, вы не улавливаете разницы между стихосложением и поэзией. Кроме того, меня настораживает ваша ощеренность. Что-то вас мучает, как будто вы не уверены в своей безопасности.

– А вы уверены? – неожиданно для себя спросил Петя.

– Голубчик, сейчас речь – о вас! Вы же захотите печататься!

– Уже не хочу…

– Ну что ж, возможно, это и к лучшему.

С поэтическими амбициями было покончено.

Со временем кое-кому из студенток он даже стал нравиться. Но это были не самые смелые и заметные девочки. Их тайные вздохи не имели последствий.

Скоро юноша получил диплом. А в первый же день, когда он был принят библиотекарем, пришла повестка из Военкомата.

Часть вторая

«Мое чудо»

1.

Хотя отец был инвалидом, а мать, в последнее время, часто болела, родители даже не думали хлопотать об отсрочке призыва единственного ребенка: они были слишком слабы и патриотичны, чтобы спорить с Державой. Наслышанный об армейских порядках Петр был готов ко всему. Но, как бы в ответ на эту готовность, армия отнеслась к нему на удивление доброжелательно.

Весьма кстати оказался диплом библиотекаря. Уже в карантине его вызвал к себе помощник начальника штаба части и, сочувственно глядя на щуплого Галкина, спросил: «С делопроизводством знаком? На машинке печатать умеешь?»

– Так точно! – вытянулся молодой солдат.

– Напиши здесь свою фамилию, имя и отчество.

– Есть! – отчеканил Петя и каллиграфическим подчерком вывел на листочке «Галкин Петр Иванович».

– После карантина пойдешь писарем в штаб. Согласен?

– Так точно!

Армейская жизнь, пугавшая издалека «дедовщиной», психами, криминальными элементами, голодухой и свирепым начальством оказалась не такой уж и страшной. Ну, во-первых, кормили терпимо, а главное, – у юноши нежданно-негаданно объявился «ангел-хранитель», о котором он не смел и мечтать. Звали «покровителя» Тарас Бульба – совсем, как у Гоголя. И внешне он был похож на могучего парубка – темноусый гигант с широким румяным лицом. Его не зря назначили старшиной карантина, хотя по званию он был лишь сержантом. Обычно карантин навещали «деды», чтобы «научить молодых уважать старших» а заодно обменять окислившиеся бляхи, потрескавшиеся ремни и выцветшие полевые фуражки на новенькие. Но при Бульбе такие визиты не «складывались»: Тарас занимался самбо, восточными единоборствами, удерживая по этим видам первенство гарнизона. Однажды «деды», собравшись вместе, решили с ним «потолковать», но разговора не получилось: добродушный Бульба только посмеивался. На него нельзя было таить зла: он был человеком-легендой, его уважало начальство, а подчиненные просто не чаяли в нем души.

Однажды в карантине зазвонил телефон: вызывали сержанта Бульбу. Тот подошел и, прикрывая ладонью рот, что-то тихо говорил в трубку. Тарас называл собеседника «товарищ капитан». Из этого следовало, что звонило начальство. При разговоре, сержант остановил взгляд на Галкине, и тот почувствовал, что разговор шел о нем. Бульбу что-то просили сделать, но он не решался. Последними словами в трубку были: «Так точно, товарищ капитан! Хорошо, я посмотрю». Потом сержант подозвал Галкина и озабоченным взглядом окинул субтильную фигуру солдата.

– Звонил заместитель начальника штаба. Им срочно требуется писарь. Просил, чтобы ты поработал у них еще до конца карантина.

– Я согласен.

– Пока еще я за тебя отвечаю!

– А в чем дело?

– В том, что ты еще службы не знаешь.

– А вы объясните, чтобы я знал.

– А чего объяснять! «Деды» отберут у тебя и ремень, и фуражку, и сапоги.

– Ограбят!?

– Да нет, обменяют на свои старые.

– Какая разница – теперь они это сделают или после карантина?

– Разница есть. После распределения, у твоего командира отделения, замкомвзвода, старшины вас будет не много. Под контролем – больше шансов сберечь шмотки. Здесь я один, и если будете перемещаться по территории самостоятельно, я за всеми не угляжу. В два счета отберут.

– Как это отберут?

– Очень просто: покажут кулак – сам отдашь.

– А если не соглашусь?

«Наивный ты человек! Тебя и не спросят. Дело не сложное, – Сержант снял свой ремень. – Бляха вид холодного оружия. Ей можно ударить и так, – он размахнулся ремнем, как пращой, – и так! – Он накрутил ремень на руку, превратив бляху в кастет. – Надо уметь не только вооружаться, но и обезоруживать.»

В этот момент мимо них как раз проходил солдат карантина. «Вот, погляди!» – Бульба сделал едва уловимый выпад, коснувшись бляхи солдата, и ремень оказался в его руках.

– Простите, не понял, – вымолвил Галкин. – Пожалуйста, покажите на мне.

«Какой же ты непонятливый!» – проворчал Бульба. Он сделал выпад. Однако рука лишь скользнула по бляхе. Он повторил и тут же отдернул руку. На пальцах появилась кровь: он задел край бляхи. «Простите, это моя оплошность», – оправдывался Галкин.

«Какая к черту „оплошность!?“ – поражался сержант. – Ну-ка еще раз!»

В следующий раз он чуть не упал, потеряв равновесия, даже не коснувшись бляхи.

«Ты как ушел!?» – удивился Тарас.

«Я только убрал живот», – признался Галкин.

– Держи свой ремень и закрой рот! – приказал командир молодому бойцу, у которого сорвал бляху, и сказал Пете: «Ну-ка зайдем в каптерку».

Усадив Петю на табурет и заперев изнутри дверь, Бульба сказал:

– Уворачиваешься ты неплохо, но нужно уметь защищаться. Хочешь научу?

Так точно!

Да не тянись ты! Мы не в строю! А теперь расскажи о себе.

Еще раньше, из отдельных фраз, которые ему краем уха удавалось слышать от смешного солдата в нескладно висевшей форме, Тарас догадался, что, по сравнению с остальным контингентом, «библиотекарь» был просто «Леонардо да Винчи». А его постоянные «Так точно!» и «Никак нет» следовало понимать, как не очень удачную маскировку пополам с шутовством.

– А что рассказывать? Биографию?

– Дурачком не прикидывайся! Расскажи о техникуме, как тебя били.

– Били!? Один раз хорошо вдарили – это правда. А откуда вы знаете? Я в автобиографии не писал.

– Вот и расскажи! Только с самого начала, чтобы ясно было, откуда ноги растут.

– Какие ноги!? Зачем это вам?

– Кто бил, как и за что?

Вспоминать не хотелось. Но Бульба настаивал. И Пете пришлось рассказать о «достопамятном» физруке из библиотечного техникума. Сержант чертыхался и фыркал, пока речь не дошла до последней сцены.

«Он же тебя мог убить!» – искренне заволновался Тарас.

«Чуть не убил». – согласился Петя и рассказал что он чувствовал сразу после удара.

– Ты к врачу не ходил?

– Только к фельдшеру в травмпункт.

– Напрасно. Было скорее всего «сотрясение». А ну, покажи это место. Шишка была?

– Была. И долго болела.

– А сейчас?

– Все нормально. Я уж забыл.

– Тут больно? – сержант надавил.

– Нет не больно.

– А так?

– Тоже нет.

– Теперь ничего не увидишь. И все-таки зря ты не обратился к врачу. Травма может сказаться впоследствии.

Это трогательное внимание смущало солдата. Фразы «зря ты не обратился к врачу» и «может сказаться впоследствии» никак не вязались с обликом «гоголевского парубка». Такого он не мог ждать и от родителей.

Не то чтобы Петя был удивлен или растроган – скорее смущен. Вдруг подумалось, что от этого человека можно ничего не скрывать. И он рассказал про удар клюшкой по носу, и обо всем, что было с ним связано, включая последствия, отразившиеся на характере. Как ни странно, этот случай не вызвал тревогу сержанта. На этом допрос прекратился, и Галкин отправился в штаб.

После этого разговора, каждое утро Петя делал специальные упражнения для развития мышц. В свободное время Тарас забирал солдата в спортзал и натаскивал по особой системе. Когда закончился карантин, сержант, используя расположение старших, определил Галкина во взвод, где сам был помощником командира. Теперь, исключая время, которое солдат проводил в писарской, они были вместе. Как учитель Тарас был суров. Но в словах и поступках его присутствовала некая интеллигентность, которая, по мнению Пети, не могла быть свойственна парню, имевшему за плечами лишь десять классов и спортивную секцию. Но больше всего Петю смущали усы. Конечно, они придавали Бульбе мужскую суровость, но казались слишком большими, даже приклеенными. К ним было трудно привыкнуть. Зато, мысленно, их было легко отделить, чтобы представить его без усов. Галкин так и видел его двояко: на расстоянии (например, перед строем) – как мужественное лицо усача, в личной беседе (в каптерке) – как лишенную растительности физиономию умного симпатичного интеллигента.

2.

Писарствовал Галкин усердно, молча, приглядываясь к окружающим. Он не знал, как общаться со «старослужащими» – по уставу или по-человечески – поэтому либо молчал, либо отделывался краткими фразами. А молчание его, как обычно, раздражало, и настораживало. Подтянутые, начищенные, надушенные, писаря были солдатской элитой: в штабе всегда находился кто-нибудь из начальства, а среди вольнонаемных попадались и симпатичные дамы. Естественно, хилый салага-Галкин казался здесь поначалу «белой вороной», но постепенно пообвык, подтянулся: помогли занятия с Бульбой и его советы.

На столе у каждого из писарей была печатающая машинка, а на погонах старослужащих (то есть у всех, кроме Пети) – лычка ефрейтора. А ефрейтор уже мог поставить перед собою на вытяжку любого «Галкина» и отыграться на нем за обиды от давешних «дедов». Здешние офицеры не обращались к писарям по уставу «товарищ ефрейтор», а называли по именам, как близких знакомых. Кроме Галкина их было четверо: два Толика и два Вовика. Петя быстро сообразил, что он единственный попал сюда по необходимости, и, будучи временным, останется здесь до тех пор, пока в нем нуждаются. Остальные (постоянные), судя по всему, были здесь по протекции, или, как родственники нужных людей, то есть, действительно, являлись «своими».

Скоро и Галкина стали называть по имени: уж больно оно ему шло. «Эй ты, Петя, поди-ка сюда!» – кричали штабисты, очень довольные, что сами – не «Пети». Несмотря на подтянутость, «Толики» (так помначштаба звал штатных писарей за глаза) вели себя с офицерами дерзко, чуть ли не тыкали, ходили по штабу вызывающе наглой походкой. А старший из «Вовиков», даже стоя на месте, пританцовывал и вертел тощим задом. Мальчики были ленивы и норовили свалить основную работу на Петю, которому отводилась роль Золушки. «Если я буду делать вашу работу, – возражал Галкин, – я не закончу свою.» Они подходили к нему в коридоре, грозили: «Не успеешь, – в три счета вылетишь!» «А я не держусь.» – отвечал Петя. «Смирно! Как стоишь, солдат! Этому тебя учит Бульба?»

– Оставьте меня в покое, пожалуйста.

– Надо говорить: «Пожалуйста, товарищ ефрейтор!»

– Пожалуйста, товарищи ефрейторы, оставьте меня в покое.

Внутренне он улыбался: «Ничего получается! Прямо Акакий Акакиевич из Гоголевской шинели!» – он чувствовал себя актером.

«Пойдем, салага, поговорим!» – его вели в штабной туалет. А там, схватив за грудки, пытались прижать к стене и, выкатив очи, грозно орали: «Ну ты, сука, будешь делать, что тебе скажут?» «Я же вам объяснил…» – вяло возражал Галкин. «Заткни пасть!» – орали ефрейторы. Разговора, как правило, не получалось: солдат либо сам выскальзывал из их рук, либо появлялось начальство и добродушно корило: «Эй! Эй! Вы, петухи, поостыньте!» И «толики», чинно одергивая десантные курточки, разбредались по туалетным точкам.

– Будь моя воля, – как-то признался капитан (помощник начальника штаба), когда Петя зашел к нему сдать работу – я бы этих «толиков» ни дня не держал! Взял бы пару таких, как ты, и достаточно.

Галкин выказал офицеру сочувствие еле заметным кивком, считая, что, по справедливости, ему самому тут не на что жаловаться: знакомство с Тарасом явилось таким подарком судьбы, что писарские проблемы казались едва ощутимыми шероховатостями. Ну а увертываться, ему было не привыкать.

Однажды, когда все уехали на штабные учения, и никого кроме Галкина в писарской не было, туда заглянул кадровик. У майора слегка заплетались ноги, а водочный дух далеко опережал его плоть.

– Владимира нет?

– Никак нет. – привстав, доложил Галкин, сообразив, что спрашивают младшего «Вовика», с которым у кадровика – закадычная дружба.

Майор выругался, вышел, слышно было, как он терся в коридоре о стены, однако через минуту-другую – заявился опять.

– Встать! Ну-ка пойдем со мной! – приказал он не терпящим возражения голосом.

Галкин встал и поплелся за ним в отдел кадров. Пропустив солдата в кабинет, офицер запер дверь изнутри на защелку и указал на стул: «Садись!» Рядом на столе лежала амбарная книга. «Раскрой книгу там, где закладка!» Петя раскрыл. «Теперь читай все подряд! Внимательно читай!» Петя начал читать вслух. «Про себя читай, а я тут вздремну. Нездоровится что-то». Петя читал про себя, а за спиною возился пьяный старик. «Все прочел?» – вдруг, спросил кадровик с нетерпением.

– Прочел, ну и что?

«Как это что!? А это ты видел?» – ткнул он пальцем оголенной руки.

– Ну, видел. И что тут такого?

– Значит, ничего такого!?

Что-то коснулось Петиной головы, поползло по плечам, по рукам и ниже – к пряжке ремня. Он вскочил и захлопнул амбарную книгу.

Сзади, обхватив спинку стула, елозил на голых коленках майор. За спиной его на матрасе, занявшем пол кабинета, было скомкано все, что он с себя сбросил. Кадровик извивался в конвульсиях и, плаксиво молил: «Ну, давай! Вовик, миленький! Ну давай!» – Галкина чуть не стошнило. Преодолев отвращение, он отодвинул защелку и, вывернувшись из липких рук старика, возвратился в писарскую.

Через какое-то время явился помятый майор. Он тер виски и глаза.

– Где Володя?

– Пошел к врачу. – сказал Галкин первое, что пришло в голову.

– К какому врача!?

– К венерологу.

В глазах у майора вспыхнули багровые сполохи. Разразившись бранью, он побежал в туалет и застрял там надолго.

Вечером Петя рассказал о случившемся Бульбе. К его удивлению, Тарас не стал веселиться, а скорее сочувствовал:

– Старик совсем спился. На него уже подали документы для увольнения.

– Вам жаль его?

Тарас пожал плечами.

– А знаете, что это была за амбарная книга, которую он меня заставил читать?

– Думаю, чье-нибудь досье.

– Не чье-нибудь, а ваше, товарищ сержант!

– Все ясно. Бедный майор!

– И знаете, чем он хотел меня поразить?

– Догадываюсь. Скорее всего, он лез из кожи и брызгал слюной, указывая на имя и девичью фамилию моей матери: «Коган Сары Иосифовны». Больной человек – что с него взять. Говорят, у старых кадровиков есть такой пунктик. Подобные вещи действуют на них, как на быка красная тряпка.

– Говорят, бык не различает цветов.

– Думаешь, этот различает?

3.

Понемногу Петя наращивал силы и гибкость. Он обрел выправку, научился носить форму и уже мало, чем отличался от подтянутых штабных «толиков». Да и тельняшка с голубыми полосками оказалась очень к лицу. Он знал теперь много эффектных приемов самозащиты и нападения, но даже если и представлялась возможность ими воспользоваться, – предпочитал излюбленное: увернуться и ускользнуть. В этом ему не было равных. Даже Тарас не уставал поражаться умению Галкина избегать захватов и уходить от ударов.

– Ты мог бы стать классным регбистом. Что тебе стоит прорваться с мячом сквозь любую ватагу. Я много думал, откуда этот талант. Раньше ты даже не занимался спортом. Ты был просто лентяем. Я наблюдал за тобой. У тебя и движения вялые. Но в ответственные моменты за тобой не угонится взгляд. Я заметил, в отличие от других, у тебя – две скорости. Как у хамелеона. Сначала он осторожно ползет, а, заметив букашку, останавливается и выстреливает язычком, который мгновенно разматывается, накрывает жертву и возвращается вместе с добычей в пасть. Со стороны не заметишь – была тварь, и нет ее – испарилась! Ты не помнишь, когда это у тебя началось? Ты мне рассказывал про удар клюшкой. Возможно, случились какие-то сдвиги в области мозга, отвечавшей за ритмику? Или что-то нарушилось в обмене веществ, повлияв на костные ткани и мышечный «корсет».

– А мне кажется, ничего не случилось, – так было всегда.

Полк входил в десантную бригаду. На спец. занятия привлекали всех (в том числе и штабных «толиков»). Бульба забирал своего подчиненного на стрельбы и занятия по вождению. Галкин водил теперь не только машины и мотоциклы, но БТРы, танки и тягачи.

Но однажды, когда на трехэтажном макете отрабатывали штурм здания, вышел казус. Солдаты должны были, пользуясь легкими снабженными крючьями лестницами подняться на второй этаж, закинуть лестницу выше, чтобы она зацепилась за край окна следующего этажа, и подняться туда – обычное упражнение. Галкину это показалось скучным. Он слегка разогнался и на скорости взбежал на третий этаж по стене как на горку без лестницы, а наверху поднял руку, чтобы отметили время. Но сержант подал знак: «давай возвращайся». Вернувшись, Галкин понял: кроме Тараса, никто этот трюк не заметил. За ним просто не уследили, хотя Петя и не очень спешил. «Слушай, Петь, лучше не выпендривайся, – посоветовал Бульба. – Бери лестницу и – вперед!»

На учения привлекали всех штабистов, за исключением старого кадровика, которого всё пытались и никак не могли уволить: не так просто избавиться от начальника отдела кадров без образования, но имеющего обширные дружеские связи в этом жреческом ведомстве. Когда штаб пустел, майор усаживался перед амбарными книгами и, испытывая сладостное томление, вычитывал и выписывал все чуждые, подозрительно и возмутительно звучащие фамилии. В эти минуты, он чувствовал себя пророком-предвестником по имени Иоиль. Уверенный, что уже ничего изменить нельзя, он находил утешение, прозревая тех, от кого надо ждать беды. «Слушайте это старцы, и внимайте все жители земли сей! – мысленно возглашал он. – Грядет День Господень! Придите, и я укажу вам неправедных!»

Галкин пришел в ужас, когда почувствовал, что прыжков с парашютом не избежать. «Все что угодно, – только не это!» В нем всегда жил панический страх высоты. Это было сильнее его.

Утром того дня, на который назначены были прыжки, Бульба глянул Пете в глаза и спросил: «Боишься?» «Боюсь.» – честно признался Галкин. «Ну и правильно, – согласился Тарас, – только не паникуй. Страшно всем. Но страшнее всего показать, что ты трусишь». По дороге на аэродром и потом, когда самолет уже тронулся с места, Бульба пристально наблюдал за приятелем. Его что-то тревожило: что-то в Галкине было не так, как всегда.

Когда самолет начал разбег, и все за окошком рванулось назад, у Галкина перехватило дыхание: он, вдруг, ясно увидел, что жизнь кончается, что с рождения счет его дней шел именно к этой минуте. В следующее мгновение аэродром ушел вниз и, неестественно уменьшаясь в деталях, стал медленно разворачиваться. Галкин закрыл глаза. Из инструктажей и тренировок на стенде он уже знал, как все будет происходить: загорится сигнал, Бульба скомандует «Товьсь!», парни построятся, и каждый наденет на штангу, идущую вдоль борта, карабин своего вытяжного фала. А в воздухе этот прочный канатик автоматически вытянет парашют. Опытный парашютист открывает его самостоятельно, дергая за вытяжное кольцо. Фал используют, главным образом, для новичков, которые, с перепуга, могут раскрыть парашют слишком рано или вообще не раскрыть.

Отворили боковой выход. С одной стороны от него встал Бульба. С другой – подходили солдаты. Сержант командовал «Пошел!», легонько толкал сзади, и новички сыпались из машины, как горох из стручка. С отвращением глядя на свой «поводок», Галкин приблизился к двери и увидел, что глаза Тараса слезятся от ветра: провожая взглядом ребят, сержант чуточку высовывался. «Он меня в шлеме и не узнает» – подумал Петя. И в этот момент прозвучала команда: «Пошел!» «Да, пошел ты…сам!» – выругался Галкин, проваливаясь в ревущий поток, но за мгновение до прыжка сделал то, что приказал себе сделать еще на земле: нажал на защелку и, сняв карабин со штанги, освободил фал.

От смертельного ужаса, на какое-то время, Галкин утратил сознание. Очнулся, когда все вокруг «застыло в оцепенении». Самолет «застрял в воздухе» уже на порядочном расстоянии. Земля напоминала необъятный ковер. А над «ковром» зависли перевернутые «полотняные блюдца» раскрывшихся парашютов.

Ему показалось, что летит он не вниз, а куда-то в сторону и будто несло его белое облако, напоминавшее лебединые крылья. От страха не осталось следа. Он поразился своему спокойствию, нащупал вытяжное кольцо и, потянув за него, почувствовал, что снова стал падать. Облако, отпустив его, быстро удалялось в том направлении, где светились «серебристые облака». Они стояли так высоко, что не достанешь никаким самолетом. Неожиданно Галкин потерял их из вида: его дернуло вверх, и над головой, закрывая небо, «вспыхнул» зонт парашюта.

Поверхность была уже близко. Какое-то время он раскачивался над ней, как на качелях, а потом ухнул в траву, забыв, как учили приземляться. Земля больно прижала, но, выскользнув из ее объятий, он тут же вскочил на ноги и суетливо начал собирать парашют.

С аэродрома его увезли прямо на гауптвахту.

Галкин сознавал, что, желая преодолеть себя, доказать себе, что – не трус, он подвел командиров и в первую голову Бульбу. Для полка это было чрезвычайное происшествие. Получалось, что солдат, впервые прыгавший с парашютом, нарушив инструкцию, вздумал не только обойтись без фала, но и совершить непозволительный затяжной прыжок со сравнительно небольшой высоты. За это одно уже могли отправить в стройбат. Конечно, в действительности, ни о каком затяжном прыжке он не думал. Это произошло от испуга и упрямства одновременно. Он и жив-то остался благодаря необъяснимому чуду, которое, произошло у всех на глазах. Сидя на гауптвахте, он вновь и вновь переживал все случившееся, повторяя, как заведенный: «Балда! Всех подвел! Нет мне прощения!»

Когда его вызвали на допрос, он именно так, совершенно искренне, характеризовал свой проступок. Его не стали судить. Самым страшным наказанием явилось то, что для Бульбы он как бы перестал существовать. Конечно Тарас и теперь замечал его, но не больше, чем остальных.

Петр еще не знал тогда, что совершил проступок, последствия которого аукнутся ему через годы и трагически скажутся на судьбе дорогих людей.

4.

Его долго не допускали к прыжкам, а когда, наконец, допустили, определили к другому инструктору. Больше Петя не позволял себе вольностей во время прыжков. Но между ним и Тарасом будто пробежала кошка. Зато штабным «толикам» его проступок понравился. Они даже похвалили его: «А ты молодец – крутой мужик! Утер нос своему Бульбе!» На похвалу Галкин не реагировал. Физически он самостоятельно продолжал заниматься по программе, заданной ему Бульбой, но при этом чувствовал себя почему-то предателем.

Время от времени он приближался к Тарасу, пробуя заговорить, но тот отворачивался. Галкин помнил, что перед самым прыжком выругался в лицо сержанту, хотя было так шумно, что никто кроме них двоих услышать не мог. Петя выругался в сердцах, протестуя, что его заставили делать то, против чего восстает его существо. А другие оценивали поступок, просто, как бунт против Бульбы, одобряли его поведение и старались всячески поощрить. Недолюбливавший Тараса старшина роты, несмотря на еще не забытый инцидент в небе, поощрил Галкина увольнением на воскресенье в город до самой вечерней проверки. Не отказываться же?

Слово «увольнение» происходит от слова «воля». Стреноженная уставом и строгим распорядком казарменная жизнь за оградой и колючей проволокой – своего рода жизнь в неволе. Не тюрьма, конечно, но и свободой не назовешь. Увольнение – это когда тебе дают увольнительную записку – бумажку (для предъявления патрулям), на которой указано, до какого часа тебе объявлена временная «амнистия». Это еще называется увольнением в город, а город, безразлично какой – столичный или районный, для солдата (особенно молодого) – центр вселенной и синоним «гражданки», то есть сумасшедшего праздника свободы.

Галкин прошелся по рынку, находившемуся неподалеку от воинской части. Он и в Москве-то избегал базаров, не находя в них ничего привлекательного. А здесь, после казарменного однообразия, площадь, где теснились прилавки, и весело галдел народ, показалась ему настоящим театром. За эти месяцы Петр отвык от нормальной жизни и сейчас чувствовал себя пришельцем из другой галактики. Он был ошарашен вселенской пестротой, многоголосьем и мельтешением. Ощущение было столь непривычным, что от смятения подгибались ноги. И, хотя выходная форма сидела на нем превосходно, со стороны он казался себе неуклюжим цыпленком.

После базара Галкин шел улицами старинного города, раскинувшегося в сотнях километров от столицы. Аккуратные тротуары, прямые, обсаженные деревьями ряды двух– и трехэтажных зданий, широкие, благоухающие цветами весенние бульвары. Пете казалось, все это уже знакомо ему. Он совсем не знал города, но много раз слышал о нем от тех, кто ходил в увольнения. Галкин мечтал о нем. Засыпая, фантазировал себе эти улицы, а потом их видел во сне. Он заранее любил этот город и теперь, погружаясь в уютные дебри, как бы заново его узнавал. Улочки разворачивались перед глазами, как забытые сказочные картинки.

За стенами домиков кипела не сказочная, но не менее удивительная, чем в сказках жизнь, называемая «гражданкой». Он едва плелся по тротуару. Сердце то замирало, то начинало бешено колотиться от каких-то невнятных предчувствий. Казалось, вот-вот с ним должно было что-то произойти, на столько все здорово складывалось: и добрые улыбки людей, и мудрое спокойствие улиц, и томительные благоухания весны, и какая-то непостижимая внутренняя готовность души и тела. Еще немного и, обретя крылья, наподобие мотылька, он вспорхнет в небо.

Тем временем ноги привели его в старый парк. Он понял это, потому что улица, по которой он шел, плавно перешла в аллею, а там, где кончались дома, журчал фонтан. Впрочем, это ни о чем не говорило: просто за зеленью исчезли строения. Клумбы и цветники стали перемежаться с кустарником, а Петя все шел и шел заплетающимися ногами. От избытка сил и кислорода у него кружилась голова. Появилась цепочка озер, по берегам которых вились желтые дорожки. Светло-зелеными занавесами к воде ниспадали ивы. Вокруг стояло много старых деревьев с широкими кронами. Под некоторыми из них на траве сидели люди. Они что-то ели, пили, смеялись и пели. Кто-то звал его: «Эй, солдатик, иди сюда, выпей с нами!» Солдатик наивно и вежливо отвечал: «Простите, мне нельзя». И шел дальше. На прелестных лужайках среди кустарников на кострах жарили шашлыки и тоже пили, ели и пели. В одном месте веселящийся люд даже пробовал задержать его силой, но Галкин привычно увернулся.

Он шел дальше по тропе вдоль посадок. Это был еще парк, а не лес, но в воздухе появилась угроза, а на сердце – тревога. Продолжая двигаться, Петя думал: «Куда это меня занесло?» Действительность стала похожа на сон с предопределенным концом. Синева неба, над головой, казалось, сгустилась, а между стволами поселился сумрак, хотя на дворе был еще день. Если бы то был сон, его можно было бы называть кошмаром, но для сна события разворачивались чересчур медленно. Это больше напоминало спектакль по заранее написанной пьесе. Градус напряжения рос, поднимаясь до немыслимой высоты. И когда от волнения уже невозможно было дышать, Петя услышал пронзительный девичий крик. Он, подобно игле, вспорол тишину. Галкин вздрогнул и, вновь обретя над собою контроль, раздвигая кустарник, понесся на звук.

Там что-то происходило: трещали ветки, слышались гогот и матерщина. Выскочив на лужайку, Петя увидел под деревом хрупкую девушку. Она размахивала палкой, защищаясь от двух здоровенных парней. Они гоготали и, веселясь, стараясь не попадать под удары, срывали с нее один за другим предметы одежды. Парни не отнимали у девушки палку. Не потому что давали ей шанс: она была обречена, но нестрашное средство защиты, возбуждая насильников, придавало возне, как теперь выражаются, дополнительный «драйв».

Петя крикнул: «Стойте!» И, поперхнувшись, дал петуха. Гоготавшие парни даже не сразу сообразили, что им кричат. Зато девушка, при виде Галкина, окончательно потеряла силы и без чувств опустилась на землю. Наконец, парни осознали, что появился ненужный свидетель, и повернулись к нему. «Тебе что, солдатик? – подбоченясь, спросил старший из них (судя по виду, армейская служба давно была у него за плечами). – Ты куда-то идешь? Так иди себе на здоровье!» «Уже пришел!» – объявил Петя не столько другим, сколько себе самому. И понял, что так и есть: он не случайно пересек незнакомый город, словно кто-то незримый вел его по неведомым улицам и через парк к этому месту. Понял и спросил себя: «Ты жив? А кто-нибудь обещал тебе, что и в следующее мгновение будет так же».

«Оставьте человека в покое!» – потребовал Петя. «Еще чего!? – удивился парень, окинув Галкина оценивающим взглядом. – Ты что, солдатик, пришел защищать?» «Кто ты такой? А ну вали отседова! – подал голос второй паренек. Выставив кулаки, он приблизился к Пете. – Тебе сказали, вали!» «Вы сами валите», – добродушно предложил солдат. «Повтори, что ты сказал?!» – зарычал паренек. Подошел тот, что – старше, легонько отодвинул второго в сторону. «Погоди, дай я сам с ним поговорю!» У него в руке была палка, которой до этого защищалась девушка. Он замахнулся деревянным «орудием» и точно заклинание торжественно произнес: «А ну, сию же секунду, падла, сгинь!» Ему показалось, он уже слышит, как свистит воздух, рассекаемый палкой, но, крякнув, выпустил ее из руки и, запрокинув голову, опустился на землю. Второй – сделав шаг, тихо ойкнул и уткнулся в землю лицом. Петя знал, оба живы, но пройдет не менее четверти часа, прежде чем они начнут двигаться и соображать: увернувшись, он ударил ребром ладони в кадык старшего парня, а следом за этим – в тыльный участок шеи того, что моложе.

На лужайке перед деревом, у которого лежала девушка, будто произошел взрыв. Вихрь от стремительных перемещений в пространстве поднял тучу пыли, жухлых листьев и трав. Все произошло в один миг. А уже в следующий – Галкин был возле девушки и, пошлепывая по щекам, приводил ее в чувство.

Она очнулась и, чихнув, села, оглядываясь. Увидев рядом Петра, вскрикнула, прикрываясь руками. Галкин снял мундир, набросил ей на плечи, оставшись в тельняшке. «Где эти ублюдки? – спросила она. – Ушли?»

«Прилегли отдохнуть». – Петя кивнул на лежавших неподалеку парней.

– Господи! Что вы сделали с ними!?

– С ними все в порядке. Давайте отсюда уйдем, пока они в себя не пришли.

– Вы их боитесь!?

– Боюсь. Еще одной такой встречи – могут не пережить.

«Отвернитесь!» – приказала она, повесила на сучок его форму и стала собирать разбросанные предметы одежды. Отряхнув, она в мгновение ока вернула каждую вещь на свое место. Он тем временем подобрал слетевший голубой берет и натянул на голову. Потом, стал отряхивать брюки. Надетые под них сапоги так же нуждались в чистке. Не ожидал, что за мгновение можно так извозиться.

Они вышли через кусты на тропу. Девушка несла солдатский мундир. По дороге Петя продолжал отряхивать брюки. «Перестаньте! – ворчала она. – Здесь вы все равно не очиститесь!»

В кустах зашумело. На тропинку выбрался младший из парней. Теперь палка была в его руке. Размахивая ею он закричал: «Эй, солдат, стой! Сейчас я тебя буду убивать!» Рассмеявшись, Петр подумал: «Когда-то и я был таким». Он приближался к парню, наблюдая, как у того расширялись зрачки. Галкин вынул у него из руки палку и легонько толкнул в грудь. Парень сел на землю, не отрывая от него взгляда.

«Быстрей! Догоняйте!» – крикнула девушка, а, когда он приблизился, спросила: «Думаете, почему он так на вас вылупился?» Петя пожал плечами.

– Как вы умудрились так запачкать лицо!? На вас, действительно, страшно смотреть!

Он взглянул на нее.

– Думаете, вы лучше?

– Правда?

– Честно!

Она рассмеялась.

– С таким лицом и в тельняшке – знаете, на кого вы похожи?

– На кого же?

– На морского дьявола!

– У моряков – не голубые полоски, как здесь, но темно-синие.

– Разве это существенно?!

– Для кого как.

Она извлекла из сумочки зеркальце и показала ему: «Полюбуйтесь!» Потом, стянув с его головы берет, упаковала вместе с мундиром в пакетик, извлеченный из сумки, взяла Петю за руку и приказала: «Бежим! Я тут неподалеку живу – дома очистимся и отмоемся. А это, – указала на вещи, – чтобы патруль не засек. Только нести все будите сами. У меня рука занята!» – она покрутила сумочкой.

«Надо же, какая предусмотрительная!?» – удивился Галкин.

Они шли быстро, почти бежали. Проходившие мимо люди оглядывались. Какая-то странная пара: девчушка небольшого росточка и парень в тельняшке – оба с ног до головы грязные. Бегут, а за ними пыль столбом.

Из-за деревьев показались панельные девятиэтажки.

«А удобно мне – к вам?» – спросил Галкин.

– Это на улице грязному – не удобно.

– Я в смысле, как отнесутся домашние? Я имел в виду родителей.

– Мама уехала погостить к сестре, в другой город.

– К вашей тете?

– К моей сестре. Она там поступила учиться.

«Почему старшая сестра не могла поступить здесь?» – наивно спросил Петя.

– Здесь поступила я. И потом, она мне не старшая!

– Значит – младшая.

– И – не младшая!

– Ну, – двоюродная.

«И не двоюродная!» – она рассмеялась.

– Простите, вы меня совсем запутали. Ну, а папа?

– Папа!? Господи! У кого сейчас есть папа?

– Значит, вы сегодня – одна!?

– Что!? Опять не удобно!? Молодой человек! У вас, просто, нет выхода!

«Тогда, конечно». – согласился он.

Когда вошли в прихожую, она приказала ему снять брюки и сапоги, развернула мундир. Дала чей-то халат, тапочки и щетку.

– Теперь марш на лестничную площадку! Все хорошенько почистить! Сапожная щетка и крем – здесь! А я пойду в ванну. В кое-то веки дали горячую воду – нельзя упускать.

Пока он чистился на площадке, мимо проходили соседи, из-за дверей с любопытством выглядывали детишки. Когда он почистился, хозяйка немедленно потребовала его к себе. Она не давала ему свободной минутки. Сама она успела за это время помыться, помыть после себя ванну и привести в относительный порядок волосы и лицо. В девятнадцать лет, а он давал ей примерно столько, глобальных проблем с волосами и кожей чаще всего не бывает.

Она встретила его в легком халатике и сразила видом своим наповал. Он даже вскрикнул, так она была схожа с видением, которое, как подарок, являлось ему во сне. В жизни он не видел таких красивых. Петя зажмурился, раскрыл рот и онемел, напрочь забыв, как звал про себя видение. «Что с вами!?» – рассмеялась девушка. А он, утратив дар речи, только мотал головой. Она завела его в совмещенный санузел и включила воду, чтобы заполнить ванну. Она догадывалась, как действуют ее чары и не хотела смущать. «Я знаю, вашего брата водят в баню один раз в неделю. Ну, так ныряй и мойся. Мешать не буду. Полотенце вот здесь», – и она ушла.

Он забрался в ванну, а, придя в себя, включил душ и быстро помылся. Выбравшись, выпустил воду, обтерся, обмотал себя полотенцем, перед зеркалом причесался. Решил помыть ванну. Но донесся голос хозяйки: «Идите сюда! Я помою сама.»

Из ванной через коридор Петя попал в большую скупо обставленную комнату, где никого не было, и снова услышал: «Сюда, сюда идите!» Он понял, что есть еще комната и пошел на голос. Войдя в застекленную дверь, он понял, что его приглашают в спальню, и насторожился. В маленькой комнате пахло свежестью и чем-то еще, заставлявшим сильно забиться сердце. Большую часть помещения занимала кровать. В разобранной постели, с головой и ногами закутавшись в простыню, сидела девушка. Халатик висел на стуле.

Она спросила: «У тебя была девушка?» Он отрицательно покачал головой. Незаметно они перешли на «ты»: когда из предметов туалета остались полотенце и простыня, не удобно было продолжать выкать.

– Нет? Это честно?

– Честно.

– И у меня никого не было. Честно.

– Ты сильный?

– Не особенно.

– Нет, ты сильный! Я видела, как ты их раскидывал. Аж пыль клубилась!

– Просто я – быстрый. А почва – неровная.

– Удивительно, ты сильный, а мускулы не уродуют тела!

– Разве мускулы уродуют?

– А ты не знал? Господи, о чем мы говорим!?

– Почему ты закрываешь лицо?

– Мне стыдно!

– А мне страшно.

– Трусишка?

– Он самый.

– Это хорошо!

– Ты смешная: хорошо, что «трусишка»?

– Хорошо, что – такой. Ты скажи… Нет, ты честно скажи, я – красивая?

– А ты покажись.

Какое-то время, оба молчали. Наконец, должно быть набравшись храбрости, она потихоньку стала приоткрывать лицо.

«Ну?» – спросила она.

– Я не вижу!

«А так?» – она приоткрыла шею и плечи.

– Не вижу!

– Господи, ты, что ли ослеп?!

– Не-а!

«А так?» – она приоткрыла юную грудь. Это было сродни инстинктивной игре мотыльков-однодневок, танцующих в воздухе.

«Ладно, гляди! – отбросив простыню и блестя коленками, она, распрямилась и, заломив руки за голову, села на пятки. – Ну, как?»

Глянцевое тело ее лучилось теплом, в которое тянуло войти. И Петя снова утратил дар речи. Она села на бок, выпростала ноги, опустила их на прикроватный коврик и встала. Тепло надвигалось волной. Созерцая все это чудо в движении, Петя замер, не в силах пошевелиться. Она сделала шаг, протянула руки, сдернула с его талии полотенце, и, обхватив, прильнула всем телом.

То, что случилось потом, можно назвать сумасшествием. Словно разжалась пружина желаний. Какая-то сила подбросила их тела, завертела, свернула в клубок и швырнула на большую кровать. Малейшее прикосновение ввергало их в состояние иступленного неистовства. Чем менее искушены исполнители, тем искреннее звучит эта музыка под руководством маэстро-природы. Не случайно для многих существ под луной эта главная симфония жизни является одновременно и последней.

Набрасываясь друг на друга с яростным ревом, они сливались опять и опять. Им все было мало. Они черпали и никак не могли вычерпать обрушившееся на них наслаждение. Временами, Петр, забываясь, переходил на высокую скорость; девушка начинала кричать, но не отпускала его.

Наконец, когда буря стихла, и они, лежа рядышком, успокоились, она спросила: «О чем ты думаешь?»

– Думаю, почему именно я? Почему именно меня?

– Я дала себе слово, тому, кто спасет мою честь, я ее и отдам. Помнишь, как – в песне: «Победитель получает все!»

– Смешно! Выходит я спас твою честь для себя?

– Господи, не говори ерунды!

– Нет, правда, «честь» – это странное слово.

– Чем же оно тебе странное?

– Его нарочно придумали для торжественных случаев, а не для разговоров в постели.

– Ну, не знаю! Другого слова у меня нет!

Неожиданно Петя вскочил: «Мне пора! Скоро проверка!» Она лежала перед ним безмолвная, гордая, томно расслабившись. Но он вздрогнул, заметив на простыне кровь: «Так значит, у тебя, правда, никого не было!?» Он испытал такой восторг, что в порыве признательности бросился к обворожительному существу, чтобы опять и опять заново в нем «раствориться».

Потом она провожала его до дверей.

– Дальше я не пойду. Ты не знаешь дороги!? Ничего, язык, говорят, до Киева доведет! Извини, но мне нездоровится.

Он и сам заметил, одевшись, она двигалась по квартире вяло и даже прихрамывала. Он тревожно спросил: «Что с тобой? Ты больна?»

– Больна!? – она рассмеялась. – Солдатик, ты чуть не распилил меня надвое!

Торопясь вовремя вернуться в часть, Галкин впал в амнезию по отношении ко всему, что с ним нынче происходило. Даже быстрый взгляд на эти картинки в щелочку памяти мог ввергнуть в смятение.

Дорогу ему, действительно, пришлось спрашивать. Мысленно составленный в голове приблизительный план города только больше запутывал. Стараясь успеть, оживленные улицы он переходил «на скорости», увертываясь от бегущих машин.

В дежурке контрольно пропускного пункта (КПП) прапорщик отмечал по списку время прибытия уволенных в город. Как только время вышло, он выписал опоздавших (их было трое) и по телефону сообщил дежурному по части. В это время и появился Галкин. Он «включил скорость» и, увернувшись от дневальных по КПП, оказался в дежурке возле стола с бумагами. Взглянув на список, он сразу все понял и, взяв лежавшую тут же ручку, копируя подчерк прапорщика (Галкин был уже опытным писарем) вписал себе нужное время и пошел в казарму. Тут как раз прибыли двое опоздавших. Отметив их время, дежурный, обнаружил, что неотмеченных фамилий в списке не остается. Третьим опоздавшим считался Галкин. Но он был отмечен, хотя прапорщик не помнил, когда тот прошел. Тогда дежурный по КПП позвонил в казарму и справился, пришел ли из увольнения Галкин. Услышав «так точно», прапорщик перезвонил дежурному по части и доложил, что ошибся, опоздавших – двое и оба уже на месте. Так Галкину удалось избежать неприятностей.

Другие неприятности начались позже. События того воскресенья постепенно перекочевывали в чувственные сны молодого человека. И скоро он уже не мог отделить то, что случилось в действительности, от того, что «нагородил» сон.

Самой большой «неприятностью» стало беспокойство – тоска, которую он стал испытывать, не имея возможности снова увидеть ее. Он даже не успел спросить имени: тогда это казалось не обязательным, в чем-то даже банальным – столь быстро все завязалось. А теперь казалось иначе: то, что не имеет названия, – как бы не существует. Но, решив, что совсем без имени все же нельзя, он вернулся к названию «мое чудо», давно приготовленному для этого случая.

Петр был убежден: даже если сбежит в самоволку, уже не найдет ни дома ее, ни места в парке, где они встретились. Он помнил каждую черточку на ее лице. Но со временем она все больше становилась для него явлением призрачного, и мимолетного чуда.

Последнее время Тарас все чаще появлялся в казарме с порезами и синяками. Однажды пришел из медчасти с подвязанной левой рукой. А на другой день и вовсе направлен был в госпиталь. Было похоже, что кто-то подстерегает его в укромных местах. Петя чувствовал свою вину. Ведь именно он подорвал уважение командиров к сержанту. А это воодушевляло недоброжелателей Бульбы. Галкиным овладело странное ощущение, как будто раньше не только Бульба ему покровительствовал, но и сам Петя каким-то образом служил для Тараса защитой. Теперь сержант оказался один на один со своими бедами, и Галкин чувствовал себя за это в ответе.

Он понимал, что-то надо делать. «Но что он может? Только увертываться и ускользать». Стремительность этих маневров Бульба сравнивал со стремительностью язычка хамелеона. У Пети были для этого другие сравнения – образы, предполагающие не мгновенное действие, а некоторую длительность событий во времени. Например, образ невидимого диска вращающегося пропеллера или быстро вибрирующей пластины. Эти идеи требовали углубления и проработки на практике.

Другой вопрос, когда и где «деды» подстерегают Тараса. Скорее всего, это как-то связано со спортзалом. Галкин вечером тоже ходил заниматься и видел Тараса. Но после несчастного прыжка, они избегали возвращаться в казарму вместе. Пока Бульба ходил с подвязанной рукой, а потом лежал в госпитале, все было тихо. А после его возвращения в строй, опять начались брожения и шушуканье «старичья» по углам.

5.

Однажды вечером, выходя из спортзала, Петя заметил группу из трех человек, стоявших возле здания. Фактически, они стояли за углом, но выглядывали из-за него так, чтобы видно было пространство перед входом. Хотя уже начинало смеркаться, Галкин узнал штабного «Вовика», одного из «толиков» и громадного бугая из «дедов», который ежевечерне качал штангу в спортзале и вместе с Бульбой посещал тренировки по единоборствам, являясь его первым соперником.

Галкин, не спеша, как бы отдыхая после занятий, направлялся в казарму и мог слышать отдельные фразы, доносившиеся от угла спортзала. «Гляди – Петя! Давайте с ним разберемся!» – предложил Толик. «Стой! Не сейчас! – остановил Вовик. – Придет и его черед…» Дальше Галкин не мог разобрать. Пройдя еще немного, он завернул за угол ближайшей казармы и побежал. Надо было торопиться: личное время кончалось.

Галкин бегом обогнул казарму и кустарниками прокрался к спортзалу. Группа стояла на том же углу, занимая удобную для наблюдения позицию. Их самих со стороны входа почти не было видно.

«Нет, сегодня он не придет, – сказал Вовик и, обращаясь к Толику, спросил: Чем ты его тогда по руке саданул?» «Чем, чем? Не видал, что ли! – заважничал Толик. – А вот чем!» – Он выпрямил руку и выпустил из рукава монтировку. «Ого!? – подивился „бугай“. – Нет, кореша, так не гоже. Надо своими конечностями без инструментов работать».

– А твой сапожок, скажешь, не инструмент что ли? Ты носочком его в одно место так саданул, что там, небось, – все теперь всмятку.

Раздался гогот.

Неожиданно, Вовик «взорвался»: «Гады! Теперь он вообще не покажется!» «Покажется! Куда денется, – успокоил Толик. – Рученька совсем заживет и появится. Ему даже гипса не наложили – только тугую повязку». «А куда гипс-то – на гоголь-моголь что ли?» – пошутил «бугай». И опять – гоготали.

«Что это?» – спросил Вовик: где-то рядом сильно жужжало. «Наверно вентилятор включили. Зал проветривают,» – солидно объяснил «бугай», как завсегдатай спортзала. В траве что-то шуршало. «Гляди, да тут крысы бегают,» – предположил Вовик. От казарм донеслись голоса дежурных: «Рота, выходи строиться! На вечернюю проверку становись» «Все! Двинули!» – крикнул Вовик. В траве опять зашуршало. «Сука! Сейчас я тебя!» – вскричал Толик и, вытащив монтировку, бросился вперед, размахнулся и, вдруг, плашмя повалился в траву, как подкошенный. Остальные загоготали, крича: «Что, крыса тебе ножку подставила? Вставай! Что разлегся?» «Корень, вроде, попался…» – гадал, поднимаясь, Толик. «Бежим! А то опоздаем!» – командовал Вовик. – Они побежали, а впереди них, шурша, зигзагами мчалась «крыса». Галкин проскользнул на место в строю в последнюю секунду.

То, что сейчас обдумывал Петр, было похоже на приготовление к достопамятному прыжку – такая же авантюра. Только не было ужаса, что «давит» на мозг и мешает рассудку. Галкин пришел к заключению, что должен кое-что прикупить на базаре – так пустяки, кое-какую, но крайне необходимую мелочь. Для этого завтра же надо уйти в самоволку, среди бела дня, минут на пятнадцать не больше. Самоволка – это грубый проступок: нужно еще раз себя испытать.

На утро в половине десятого он вышел из писарской, покинул штаб и, приблизившись к проходной, наблюдал, как в обе стороны через проход следовали вольнонаемные и офицеры. Они показывали в окошечко пропуск. Дежурный изнутри отпирал калитку. Люди проходили. Когда народ валил «косяком» калитка практически не запиралась. В одно мгновение Петя очутился в проходе и, «вибрируя», двинулся к выходу. Люди, мимо которых он пробирался, казалось, застыли на месте. «Пропеллерное» состояние отнимало силы. Лишь отойдя от части, Петя смог расслабиться и быстрым шагом направился к рынку. Ему даже не нужен был сам рынок. Перед входом несколько женщин развернули лотки и продавали мелкие вещи. Он быстро нашел, что искал. Это были дешевые растягивающиеся перчатки из непрочной синтетической ткани. Расплатившись и сунув покупку в карман, он уже собирался вернуться, когда услышал окрик: «Боец, идите-ка сюда!» Петя оглянулся. Сзади шагах в двадцати стоял патруль: незнакомый старший лейтенант и два солдата с красными нарукавными повязками. «Это я вам, вам говорю! – подтвердил офицер».

От неожиданности, у Галкина пересохло во рту. С досады он скорчил рожу и, кинулся в рыночную толчею, патруль следовал за ним. Остановившись, Галкин видел, что патруль не отстает. Войдя в «пропеллерное» состояние, Петя пошел навстречу, проскользнул мимо и, уже за воротами рынка, спокойно побрел к проходной. А, приблизившись, оглянулся и понял, что оторваться не удалось: патруль засек его и теперь, не спеша, приближался, уверенный, что от него не спрячешься. Вибрируя, Галкин скользнул в проходную и скоро был в штабе. В туалете, на сапожном станке – очистил от уличной пыли обувь, вышел и, уже в коридоре, попал на глаза заместителю начальника штаба.

«Вот что Галкин, – сказал капитан. – Зайдите ко мне».

– Есть!

Петя с готовность шмыгнул в кабинет.

– Я – по поводу сержанта Бульбы…

– А что с ним?

– Кажется, ему грозят неприятности. Кое-кто собирается его проучить.

Капитан (сам самбист) всегда хорошо относился к Тарасу, а заодно и к Пете, поэтому Галкин честно признался:

– Он мне не может простить тот прыжок.

– Да, вы здорово подвели своего командира!

– Знаю. Но что я могу теперь сделать? Он не хочет со мной разговаривать.

– Понимаете, ему угрожает опасность.

– Бульба себя в обиду не даст.

– Я надеюсь… Но на этот раз все серьезнее. Как говорится, «Нашла коса на камень». Вы знаете, почему целый месяц он лежал в госпитале?

– Он ничего не сказал.

– Они ударили его ногой в пах и что-то там повредили.

«Кто эти гады?» – притворился незнающим Петя.

– Я не в праве вам говорить. Это может плохо закончиться.

– Для Тараса?

– Для всех… И прежде всего для части. Нам ЧП не нужны.

– Понимаю.

– Командование даже подумывало перевести Бульбу в другую часть. Но ему осталось служить меньше года. И потом, могут достать везде – все равно мы виноватыми будем: не смогли воспитать.

– Извините, товарищ капитан, а вы на чьей стороне?

– На стороне части.

– Все ясно. Разрешите идти?

– Да, конечно.

– Капитан был явно разочарован таким завершением разговора.

«Хороший мужик, – отметил про себя Галкин. – Но и он не решается говорить все, что думает. Даже не признался, чего от меня хотел».

Приблизившись к писарской, Петя машинально расстегнул пуговку на груди, где под гимнастеркой прятал мягкую полевую фуражку. Но, подойдя к двери, насторожился и застегнул обратно. «А вот и он, собственной персоной!» – объявил Вовик, как только Петя показался в дверях. Он обращался к сидевшему за столом Галкина, офицеру патруля. В один миг входивший собрался в комок «включил пропеллер» и, проведя «ювелирную» операцию, возвратился к приоткрытой двери. «Ну что устроил сквозняк? Закрой дверь, салага!» – заорал Толик. «Отойди от двери! – зарычал Вовик. – Толь, встань-ка там, придержи его. Он сейчас захочет удрать. А теперь отвечай, где тебя только что черти носили. Признавайся, что ты делал на рынке? Ты что оглох? Отвечай! С тобой говорят! Где ты был?»

– У замначштаба.

«Врешь!» – заорал Вовик и, размахнувшись, бросил кулак в лицо Галкину. Но Галкин откинулся, и кулак просвистел мимо цели. Старший лейтенант вскочил с места.

– Эй! Эй! Эй! Петухи! Успокойтесь!

– Что ты у капитана делал, салага? Я тебя спрашиваю! Чем вы там занимались?

– Обсуждали кое-какие вопросы.

– Какие такие вопросы?

– Я не обязан вам говорить.

– Нет, ты скажи, какие вопросы?

– Если вам нужно, спросите его самого.

– Ах ты гад! Да я тебя…

«Постойте, постойте! – урезонивал офицер. – Давайте, действительно спросим».

«О чем спрашивать! Врет он! Не мог он там быть!»

– А все-таки.

– Ну, как хотите… Только это все зря. Он что-нибудь придумает, выкрутится. А ну пошли! Пошли! – Вовик почти втолкнул Галкина в кабинет заместителя начальника штаба. – Товарищ капитан, этот сучара говорит, что он только что был у вас, а не шлялся по улицам!

– Товарищ, ефрейтор, выйдите отсюда! И войдите, как полагается! А вы Галкин останьтесь.

Вовик, как ошпаренный, вылетел из кабинета и заглянул обратно:

– Разрешите войти, товарищ капитан?

– Войдите. Застегнитесь. Как стоите ефрейтор! Поправьте ремень! Вот так-то лучше! А теперь докладывайте, в чем дело.

– Эта сучара…

– Отставить! «Рядовой Галкин»!

– Так точно! Этот рядовой Галкин только что был в самоволке, а врет, что сидел у вас, дескать вы с ним о чем-то беседовали…

– Да, он был здесь. А о чем беседовали, не сказал?

– Никак нет.

– И правильно сделал. Это вас не касается.

– Вы его покрываете!

– Что такое!? Товарищ ефрейтор! Вы его видели в самоволке?

– Я лично не видел.

– А кто видел?

– Вот – товарищ старший лейтенант.

Патрульный приоткрыл дверь и спросил: «Разрешите войти?»

– Да войдите. Это вы его видели?

– Я видел какого-то солдата, который подходил к проходной.

– Вы узнаете его?

– Извините, чужие солдаты для меня на одно лицо.

– Тогда почему вы решили, что это он?

– Не я решил. Ваш ефрейтор утверждает, что здесь может быть только один самовольщик и указывает на него.

«Прошу прощения, – взвился Вовик. – У меня доказательство!»

– Какое доказательство?

– Извините, товарищ старший лейтенант, разрешите спросить: солдат, которого вы видели, был в головном уборе?

«Да, – ответил патрульный, – он был в полевой фуражке».

– Тогда спросите, куда он спрятал ее.

– Так, где ваш головной убор?

– Лежит в верхнем ящике стола.

– Врет! Вы свидетель. Я при вас осмотрел его стол.

– Я гляжу, вы любыми способами пытаетесь зарыть товарища.

– Тамбовский волк ему товарищ! Почему я должен покрывать этого гада!?

– Что он вам сделал плохого?

– Просто он мне не нравится!

– Чем же?

«Да всем! Если бы он захотел что-то сделать, – Вовик все больше наглел, – я бы давно свернул ему шею. И так слишком долго терплю!»

«Правда, Фуражка – в верхнем ящике стола». – повторил Галкин и, глядя в тревожные глаза капитана, чуть-чуть улыбнулся. Ему показалось, что в глубине этих глаз блеснуло серебристое облако.

«Ну, так давайте проверим!» – предложил капитан и в сопровождении старшего лейтенанта решительно двинулся в писарскую. Вовик и Петя шли следом. «Ну что? Погорел, дурачок! – гоготал ефрейтор прямо Пете в лицо. – Вздумал со мною тягаться! – в глазах у него полыхали багровые сполохи. – Ну, теперь ты получишь!»

Они приблизились к двери, когда капитан, распахнув ее изнутри, показал головной убор.

– Это ваше?

Петя молча кивнул. Старший лейтенант чертыхнулся: «Только время потратили!»

«Ну, ты даешь! Прямо – Кио!» – уставился на Галкина Вовик.

6.

Наступил вечер, когда в личное время перед построением Тарас, наконец, решился снова пойти в спортзал. Галкин последовал за ним. Убедившись, что Бульба вместе с другими – уже на месте, Петя вышел и, обойдя здание по периметру, встал за широким деревом не далеко от угла, который в прошлый раз облюбовали для себя Вовик, Толик и «бугай». Наконец, появилась «троица». Заглянув в спортзал, они убедилась сначала, что объект – на месте, Галкин понял, зачем вызывал капитан: ему надо было обратить внимание Петра, и как-то, что ли, мобилизовать его.

Петр достал из карманов перчатки, купленные возле рынка и, не спеша, натянул их. С его стороны это было похоже на зловещее приготовление. Он старался продумать каждую мелочь, но от непредвиденных поворотов, не зарекался. В сердцах, он даже назвал себя террористом. Но это было не так. Главная цель террориста – устрашение. Тогда, как он готовит антитеррористический акт – превентивное действие для предотвращения террора.

Он вошел «в вибрацию» и направился к «троице». Они оглянулись на шорох, но никого не увидели.

«Опять крысы». – усмехнулся «бугай». Больше он ничего сказать не успел. Петя ударил ногой по тому рукаву, где Толик держал монтировку. Вылетев, увесистый стержень не успел коснуться земли, а лег прямо в перчатку Галкина. Петя сделал два взмаха, два удара и, вложив монтировку в руку того, кто ее притащил, «отвибрировал» в сторону казармы. Пока он это проделывал, время как будто съехало с рельс и встало. Когда же оно вернулось в свою колею, оказалось, что Вовик лежит на земле, «бугай» скрипит зубами, прислонившись к стене, а Толик, размахивая монтировкой, носится между ними и орет благим матом: «Ребята, я не хотел! Гад буду, не хотел! Бес попутал! Нечистая сила!» Вокруг них собрался народ. Вышел из спортзала Тарас. Вызвали дежурного по части. Пострадавших отвели в медчасть: у обоих перелом ключицы. Толика отправили на гауптвахту, а оттуда в госпиталь.

Галкин не стал досматривать это «кино», а ушел в казарму. На душе было муторно. Слишком просто все получилось. «Бедный Гриффин! – вспомнил он человека-невидимку Герберта Уэллса. – Оказывается, чтобы казаться невидимым, вовсе не обязательно быть невидимкой. Можешь увернуться, – попробуй увернись и от взгляда. Вообще считается, что увертываются только трусы и слабаки. А сильный и смелый сам ищет боя. Если слаб и труслив – покорись! С примитивных позиций древнего самца-производителя это – справедливо. Со всех остальных – сущая чушь».

После вечерней прогулки Бульба сам подошел к Галкину и протянул руку. «Спасибо, „нечистая сила!“» Он все понял.

Обретя второе дыхание, их дружба вышла на новый виток. Это уже были отношения равных. Петя доказал свое право на это, хотя внешне, для остальных, они были по-прежнему отношениями подчиненного и командира.

Оценив возросшую подготовку Петра, как самбиста, Бульба, однако, не предлагал ему участвовать даже в местных соревнованиях, полагая не честным использовать уникальный талант в спортивных целях. Однако Тарас поделился с Галкиным сокровенным – показал фотографию своей девушки. Это выглядело совершенно естественно. В армии – это знак доверительных отношений. Показывая фото, сержант не заметил, как изменилось лицо солдата. Петр не проронил ни звука. Из вежливости он должен был что-то сказать и сказал то, что следовало, только несколько позже, когда пришел в себя. Получив удар, – не сразу поверил глазам. Он запомнил, где лежит фотография и незаметно, как теперь научился, достал ее, чтобы удостовериться и вновь убедиться, что это, действительно, – «его чудо». Оказывается, оно грело не только его, и в этом ничьей вины не было. Он решил фото в руки больше не брать, потому что воображение – и живее, и ярче любой фотографии.

Для него ее образ все еще оставался святым. Но жизнь наложила табу на всякие мысли о встрече. Через друга переступить он не мог. Хотя в сознании «его чудо» и Бульба как-то не очень соединялись.

Бульбе оставалось полгода до окончания службы. Петя уже с тревогой и грустью думал об этом, но судьба решила иначе. Неожиданно, пришло известие о смерти отца. Старику уже было под семьдесят. Он страдал аденомой простаты, и, вдруг, отказали две почки одновременно. Галкину предоставили отпуск.

Мать слегла сразу после похорон. Она тоже была немолода, и у нее всегда было слабое сердце. Петя был их единственным и поздним ребенком. Помогли сердобольные соседи: посоветовали идти в военкомат. Там ему сначала продлили отпуск, а потом на основании медицинского заключения совсем освободили от армии. Посодействовал какой-то влиятельный генерал, возглавлявший ветеранскую организацию, в которой состояли родители. Таким образом, Галкину пришлось первому «уйти на гражданку». Его сборы были такими короткими, что они с Тарасом не смогли, как следует, попрощаться. Успели только обменяться снимками. Галкин знал, как зовут родителей Бульбы, потому что заглядывал в книгу кадровика.

Для многих молодых людей служба в армии является серьезным испытанием. Оглядываясь на дни, проведенные в казарме, Галкин видел, что ему здорово повезло. Во-первых, он прослужил меньше года. И за этот срок не был ни замордован муштрой ни побит «дедами». При этом, служа в десантных войсках, – смог приобщиться к таким армейским занятиям как стрельба из разного вида оружия, вождение разного рода транспортных средств и даже к прыжкам с парашютом.

Жизнь берегла его. Он не был направлен в горячую точку. А работа штабного писаря, будучи не из приятных, не была, однако, слишком обременительной.

Самое страшное, что постигло его в эти месяцы, была смерть отца. Он имел возможность окрепнуть физически, усвоить приемы самообороны и, что, пожалуй, важнее, лучше узнать свои собственные возможности.

Он был спокойным человеком. Может быть слишком спокойным. То ли это шло от уверенности, что в любом случае удастся вывернуться, то ли от природной лени. Он ухитрялся быть весьма любознательным, при этом во многом оставаясь человеком не от мира сего.

Счастье явно было к нему благосклонно. Вот только за что? Он не верил в Бога, но верил в добро, за которое воздается добром. У него складывалось впечатление, вернее, он вообразил себе, что судьба его к чему-то готовит и поэтому бережет.

Часть третья

«Шальные деньги»

1.

Вернувшись из армии, Галкин снова устроился в библиотеку. Проблем не было. По советским законам, место ему предоставить были обязаны – не такое уж дефицитное место.

Вырвавшись из казармы, хотелось пожить как-то иначе. До армии он много читал. И теперь хотелось читать, и еще хотелось свободы. Но что-то мешало. Было похоже, и сам он толком не знает, что именно. Он не сразу сообразил, что находится в тисках обстоятельств.

Книги были дома и на работе. Но те, что дома, он давно прочел. А в библиотеку поступало мало нового, по крайней мере, интересного, хотя от многотомников ломились хранилища. Приток обязательной литературы не прекращался. Как будто еще шла война, денно и нощно работали станки, недоедая и недосыпая, самоотверженный тыл готовил для фронта боеприпасы. Их везли в товарных вагонах, подвозили в фургонах, подносили к переднему краю вручную, заполняя за стеллажом стеллаж, убирая в подвал все «ненужное».

Когда мозг уставал, Петр включал музыку. Он мечтал о приличном музыкальном центре, о коллекции дисков от Гайдна до Шнитке. Но с зарплатой библиотекаря об этом можно было забыть.

Болела мама. Требовались лекарства – дорогие лекарства. Нужна была сиделка, а денег (вместе с пенсией мамы) хватало только чтобы прожить.

Однажды, когда Петя возвращался с работы, он почувствовал, что сзади ему наступили на пятку. Он обернулся. Какой-то подозрительный тип прорычал: «Ступай вперед, сучий потрох, не оглядывайся»! Галкин пошел вперед, а тот, кто был сзади, продолжал идти, наступая на пятки. Петя остановился, чтобы пропустить человека, но тот опять зарычал: «Сука! Я сказал не оглядываться»!

– Подметки мне оторвете.

– Молчи, гнусь! Шагай, куда сказано!

– А куда, извините, сказано? Я не расслышал.

«Кончай базар!» – подозрительный тип показал ножик.

Петя хотел свернуть за ближайший угол и ретироваться, но тип упредил его, схватив сзади за ворот: «Стоп, козявка! Пойдешь туда, куда я скажу. Вон за ту хазу … Марш!».

Когда они завернули за угол, тип хрипло скомандовал: «Стой! А теперь давай бабки»!

Петя вытащил кошелек. Тип ловко вывернул его наизнанку. «Я сказал „бабки“, а ты мне что сунул? Выворачивай карманы! – прохрипел тип и, не дожидаясь, сам полез в них руками. – Где бабки?»

– Какие бабки!? Я у вас ничего не брал!

Подошли еще два типа. Они были заняты делом: один из них отдавал товар, другой – расплачивался. Деньги, судя по пачкам, были большие, а товар был в мелких пакетиках. Петя поймал себя на том, что не чувствовал страха. Он вообще ничего не испытывал, кроме любопытства и удивления. А удивился он, придя к выводу, что вид его, и его внешность, судя по всему, указывают на то, что с ним можно делать все, что угодно, не встречая отпора.

«Больше у меня нет». – сказал тот, кто расплачивался за пакетики. «Пусть этот расплачивается». – сказал первый подозрительный тип, указывая на Галкина.

«Пусть платит». – не спорил продавец.

– Говорит, нет бабок!

– Пусть раздевается – продашь его шмотки.

– Правильно! А ну все сымай! Чего встал?

«Делай, что говорят!» – заорали все хором.

«Вы шутите…» – сказал Петя.

«Ах ты, гад!? Я те сичас пошуткую»! – взорвался покупатель, подступая к жертве. Первый подозрительный тип подступил – с другой стороны.

В следующий миг Пети между ними не оказалось. Упершись в пустоту, оба готовы были упасть. Галкин только ускорил это движение, легонько их подтолкнув. Затем, приблизившись «на вибрации» к продавцу, изъял у него все деньги, которые тот имел при себе и отошел в сторонку, наблюдая, что будет дальше. Когда время вошло в колею, те, что стукнулись головами, остались лежать на земле, а продавец, моментально обнаружив пропажу, завопил. Продолжая вопить, он обшарил карманы лежащих в беспамятстве и, только вернув себе весь «товар», успокоился и, оглядываясь по сторонам, утек. А Галкин, решив, что и без того потратил достаточно времени, отправился восвояси.

Домой он пришел в некотором возбуждении. А когда извлек из карманов и посчитал деньги, возбудился еще сильнее. В целом, вышло больше пяти его месячных зарплат. Сумма показалась громадной. Он никогда еще не держал в руках такой кучи денег. У него и в мыслях не было ее возвращать. Это были шальные деньги криминального мира, который случайно (бочком) прикоснулся к нему и был тот час наказан. Пете это понравилось. Он даже слегка пожурил себя, что не проследил за торговцем наркотиков. Но скоро стало не до того.

2.

У матери случился инсульт. Она лежала парализованная. Пришлось нанимать круглосуточную сиделку. Денег пока хватало. Но матери становилось все хуже. Он нанял еще одну сиделку, взял за свой счет отпуск, чтобы быть около больной. Но дома не находил себе места. Он проклинал свою черствость, свой эгоизм, но ничего поделать не мог. Хотелось быть чутким, самоотверженным. Но что для этого надо? Кричать? Бить себя в грудь? Физически он делал все, что мог, и – что требовалось. Суть в другом: он должен был чувствовать, говорить и вести себя, как-то иначе, как все нормальные люди. Но как? Притворяться он не умел. Он учился по книгам. Родители, заботясь о нем, в поведенческом и чувственном плане мало, что ему передали.

Мать умерла под утро, не приходя в сознание. Сиделки помогли и с похоронами, и с заупокойной трапезой, где кроме них, собственно, никого и не было. Казалось, именно теперь он должен был, по настоящему, ощутить одиночество. Но этого не случилось. Так же, как после смерти отца, кроме жалости, он к родителям ничего не испытывал. Первый раз после армии он вспомнил о Бульбе. Этого сержанта (годом старше его самого) он ценил выше, чем отца с матерью. «Как у Лермонтова, – ухмыльнулся Галкин – „Слуга царю – отец солдату“.» «Разве можно сопоставлять эти вещи?» – корил он себя. Но должен был признать, что от Тараса менее, чем за год, взял больше, чем от родителей. У него теперь не было человека ближе. Ему не хватало Тараса. Но он не решился бы ему написать, даже если бы имел адрес. Ведь письмо – это шаг к встрече. Но разве можно было о том помышлять, если там – «его чудо»?

Продолжая тренироваться, Петр был по-прежнему в хорошей физической форме, не очень вязавшейся с профессией библиотекаря. Но менять ее пока что не собирался.

Больше того, если раньше считал этот выбор случайным, продиктованным поиском легких путей, то теперь говорил просто: «Судьба». Сказать, что после армии он стал больше читать, значило, ничего не сказать. Он изголодался по книгам, полковая библиотечка не могла удовлетворить даже самых ничтожных потребностей. А теперь, как он сам выражался: «Пустили козла в огород». Он читал не только книги, но и то, что написано о них. Его интересовали: история, как предмет, человеческие чувства, человеческие отношения. Он увлекался мистикой живописью, театральным искусством (одно время посещал драматический кружок), пристрастился к музыке, и все-таки больше всего его влекли книги. Заметив эту страсть, пожилая начальница однажды сказала: «Вам бы дальше учиться». Занятый библиотечной работой (а работал он споро, четко, с душой), Галкин ответил коротко, чуть ли ни грубо: «Не хочу тратить время». «Как вам угодно». – отозвалась женщина, пожимая плечами.

Он полагал, что по сравнению со здешними полусонными барышнями он имел уже опыт. Ему, однако, претило выделяться из «массы», хотя, имея феноменальную память, он мог бы похвастаться знанием многих томов наизусть. В библиотеке он слыл «справочным бюро» и не только для своих сотрудников. За справками к нему обращались по телефону и из центральной библиотеки района. Ему ничего не стоило продиктовать целую цитату, с указанием фолианта, главы и страницы.

У него даже был свой собственный критерий значимости библиотеки в зависимости от того, есть или нет в ее фонде книга Жана Жака Руссо «Исповедь».

Чего он не любил в литературе, так это когда в ней пытаются навязывать мнение. Нередко грань между ложным и истинным – едва уловима. Петя и сам не прочь был пофантазировать, навыдумывать и, шутя или полушутя высказаться. Такие упражнения развивают и того, кто слушает и того, кто высказывается. Невероятные перипетии мысли ведут к нестандартным решениям. Мысль, высказанная легко, предлагает задуматься и сделать собственную оценку. Но если вещают серьезно, внушают непререкаемым тоном, если предупреждают, что возражения не принимаются, – не хочется верить и в «дважды два – четыре».

Во время путча, в августе девяносто первого, Галкин ушел с работы (читателей почти не было), бродил по Москве, всматривался в лица людей, собравшихся у «Белого дома», в растерянные глаза танкистов, выглядывавших из открытых водительских люков.

Жалко было многострадальной России, но именно армия отняла у него остатки патриотизма. Его поразили бездомные офицеры. Галкин, читавший Лермонтова, Толстого и Куприна, знал, что русское офицерство всегда было гордостью нации. Держава, унизившая защитников, была обречена. Ему все равно было, какой «на дворе» строй. Его родиной была литература. И тут он оставался патриотом.

По улице, лязгая, ревя и дымя, как бычье стадо с подожженными хвостами, неслась колонна обезумевших танков, готовая на полной скорости въехать в толпу, стоящую на пути. Так уже было и в Венгрии и в Чехословакии. Ужас парализовал волю. Крики застыли в глотках. Мостовая вот-вот окрасится кровью, искромсанных тел. «В режиме пропеллера» взлетев на броню головной машины, Галкин спрыгнул в люк на колени водителя и дернул рычаг. Машина взревела и перед самой толпой, кроша асфальт, развернулась на одной гусенице. Обвоняв улицу, она замерла, преграждая путь остальным. Петя спрыгнул с брони, растворился в толпе и… вернулся в библиотеку.

Пожилая начальница сказала с усмешкой: «А я думала, вы у „Белого дома“. Говорят, там такое творится! Такое творится! Впрочем, забыла, вам не резон „тратить время“?»

«Так точно!» – подтвердил Галкин.

«Шальные деньги» были давно истрачены. Одно время Галкин даже подумывал, не наняться ль в какую-нибудь контору охранником. Но не хотелось ломать привычный ход жизни. К тому же не верилось, что его могут взять: внешний облик бедного интеллигента мало вязался с образом Ильи Муромца. Петя не решался искать дополнительных «средств к существованию». В те времена это было еще не очень-то принято. Большинство довольствовалось тем, что есть. Тем более, что он был один, а много ли одному нужно.

3.

Однажды, возле библиотеки он встретил бывшую коллегу, с которой работал в первые месяцы после армии. «Слушай, Петь, – сказала она, – я ведь здесь не случайно. Специально ждала, когда выйдешь». И рассказала, что у нее есть знакомая молодая девица, которая приглядела его и хотела бы с ним познакомиться. Галкин был удивлен и польщен, услышав, что кто-то может его «приглядеть». Он и сам заглядывался на девушек, но не очень это в себе поощрял. Его мучили страх и томление перед женским телом. Но больше всего он боялся, что тяготение к женщинам, при его способностях, может превратить его в настоящего дьявола: он ведь не знает преград и в состоянии среди белого дня сделать с женщиной все, что захочет, да так, что никто, включая и жертву, не успеет опомниться.

Но оставалось еще «его чудо» – опыт небесного блаженства, который хотелось если не повторить, то хотя бы сымитировать с другой женщиной. Другого варианта не было. В этом желании проглядывало нечто не вполне естественное. Вспоминая о «Чуде» он чувствовал себя несчастным больным, лишенным какого-то важного витамина. Он стремился к женскому телу, именно к телу, в тайне рассчитывая переболеть.

В тот же вечер встретился он с Галиной (так звали девицу). Они разгуливали по бульварам и рассказывали друг другу о себе. Ее биография была короткой и простенькой: отец пил и бил мать, муж – пьет и бьет ее, ребенок – дебил. Сама работает горничной в третьеразрядной гостинице. Галина не верила, что он работает библиотекарем: «Вы так прилично одеты!» Говорил в основном он. Ему было, что сказать. Она умела слушать молча, затаив дыхание, и это вдохновляло его. Галина привела его на свою любимую укромную скамеечку в зеленом углу парка, и продолжала в сумерках слушать, глядя на него пульсирующими зрачками красивых глаз. Внимая его речам, она спокойно закинула руку ему на плечо и прижалась к нему. «Женщины любят ушами» – вспомнил он и замолчал. «Ну, ну, продолжай». – теребила она. Они незаметно перешли на «ты». В очередную паузу, когда уже совсем стемнело, она спросила: «Можно я тебя поцелую?» Он смутился, она поцеловала и сказала: «У меня еще не было такого, как ты». В нем забрезжило романтическое чувство и ему не хотелось думать о том, что у нее – муж и, вероятно, были другие мужчины, и, скорее всего, каждому она говорила: «У меня еще не было такого, как ты.»

Потом она сообщила, что завтра – ее дежурство, и можно встретиться в гостинице – в свободном номере (она все устроит). «Я попрошу ужин из ресторана. Возьми только денег, оплатить заказ» (она назвала сумму).

Встретив вечером у входа в гостиницу, Галина провела его черной лестницей на третий этаж в неубранный одноместный номер – узкую комнату, где едва умещались кровать с прикроватной тумбочкой и маленький столик с парою стульев. Туалет – в конце коридора. Душ – на другом этаже.

Она попросила его подождать, принесла белье и перестелила постель, по местному телефону заказала в ресторане ужин. Вина ему не хотелось. Она сказала: «Как хочешь, а я бы от сухонького не отказалась». «Пусть принесут сухонького» – согласился он, и она заказала. Форма горничной придавала ей трогательный и усталый вид. Должно быть, за день она, в самом деле, умаялась.

Когда постучали в дверь, женщина вышла, чтобы взять у посыльного ужин. Кто-то из-за плеча пытался заглянуть в номер, но, захлопнув дверь ногой, она принялась накрывать на стол.

Галина почти ничего не ела, только тянула вино. А Петя неплохо покушал. За ужином она смотрела на него и требовала: «Ну, рассказывай!». Видно, чувствовала, что ему нравится, когда его слушают. Пережевывая ресторанную пищу, он рассуждал о литературе, о своем ощущении музыки, о своем видении жизни. Его словно прорвало. Ему давно хотелось с кем-нибудь поделиться. Тогда это казалось естественным, но позднее все больше напоминало недержание.

Она не столько пила вино, сколько поласкала им рот. Потом, когда женщина устав слушать, прижалась к нему и стала целовать в губы, он понял, что результат ее полосканий был невелик. Уловив под рукой упругое тело, он почувствовал, что погружается в волны тепла. Только сейчас ему захотелось близости, и хотя Петя не представлял себе, как это произойдет, решив, на всякий случай, застраховаться, он трусливо соврал: «Послушай, должен признаться, у меня до тебя еще не было женщины». «Знаю я, как у вас „не было женщины“, – рассмеялась она и заметила, – а целуешься ты, в самом деле, неважно».

Потом предложила: «Я выключу свет. Хорошо? Раздевайся, ложись».

Она щелкнула выключателем, отошла к окну и, отвернувшись, молча смотрела на полутемную улицу. Он быстро разделся и лег. Хотя ни грамма не пил, голова была как в тумане. Он боялся ее позвать: боялся, что не найдет нужных слов. Она нетерпеливо спросила: «Ну? Ты готов? Мне скоро идти. Я ведь на работе». Его передернуло. Она торопится. Он это как-то упустил из вида. Галкин видел на фоне окна, как она сняла форму, выдернув что-то из-под себя, обыденным тоном сказала: «Бюстгальтер оставлю: с ним потом много возни». Эта обыденность покоробила, и, когда она села на край постели, он, как ошпаренный, дернулся к стенке. «Ты боишься!?» – она удивленно хихикнула, легла рядом на спину и снова спросила: «Ну?» Потом сказала ни то умиленно, ни то раздраженно: «Боже ж мой! Ты что и вправду – первый раз!? А я думала цену себе набиваешь. Зря я это затеяла…» «Мы затеяли…» – подал голос Галкин. «Затейник ты мой!» Она нежно провела ладонью по телу его поверх простыни. Добравшись до самого корня, с насмешкой спросила: «А это что за тряпочка?» Он в свою очередь попробовал погладить ее, но она отодвинула его руку. Петя решил, что это прием раззадоривания и стал настойчивее. Он не знал, как просто все объясняется. Его охватило желание, и, перекатившись, он шлепнулся на нее животом. «Раздавишь!» – захохотала она. Он приподнялся на локте и скользнул по ее телу ладонью от шеи до главного места, как советует Кама-сутра. И тут случилось ужасное: будто лопнул пузырь, омочив его руку и тело зловонною слизью. Петю, как будто подбросило и швырнуло с кровати.

Нашарив рукой полотенце, он судорожно обтер тело и руки, начал торопливо одеваться. Женщина продолжала молча лежать, потом, вдруг, заговорила: «Ты, – как иностранец. Это у них там сплошные „парфюмы“… Ну как тебе, измочаленная, больная русская баба?» «Да, – удивился вслух Петя, – я знаю, как пахнет казарма портянками, но это…»

Он уже был возле двери. «Постой, – сказала она, садясь на кровать. – Зажги свет». Она вяло одевалась у него на глазах, не стесняясь своей наготы. От тела ее по комнате расползался такой аромат, будто она гнила заживо. «Слушай, – неожиданно миролюбиво сказала женщина, – мне нужны деньги… Не одолжишь? – и назвала сумму, – у тебя, наверняка, с собой есть». Расчет был верный – у него была эта сумма. И она получила ее. Когда он направился к двери, она сказала: «Возьми ключ – на столе. И прости… Знаешь, я ведь обыкновенная шлюшка… Но для гостиницы и такая сойдет. Все, иди!»

Пете казалось, от этого запаха он никогда не отмоется. Смрад долго вязался в его представлении с женщинами, хотя он себя убеждал: «Невозможно, чтобы все они были „шлюшками“.»

Соглашаясь на эту интригу, он не строил особых иллюзий, но такого эффекта не ожидал. Это была почти катастрофа. Петя казался себе несчастным, никчемным и подлым. Душа требовала как можно скорее зашторить в памяти гостиничное приключение. Но он чувствовал, что это ему никогда не удастся. То, что произошло нельзя было назвать ни интрижкой, ни фарсом. Это было возмездием за предательство и одновременно уроком на годы вперед: он узнал, как пахнет преисподняя.

4.

Весьма удрученный он возвращался домой окраиной парка. Смеркалось. Накрапывал дождик. Было пустынно. Навстречу шел, не спеша, человек. В свете уличного фонаря Петя видел его глаза, смотревшие прямо в лицо. «Не надо на него смотреть!» – приказал себе Галкин. Заметив, что он отводит глаза, человек осмелел и, подойдя вплотную, спросил: «Закурить не найдется?»

– Не курю.

– А который час?

Петя, взглянув на часы, сказал время.

– Ну-ка, ну-ка… Часики-то – не больно шикарные. Ну, да ладно, и такие сгодятся. Сымай!

– В каком смысле?

Человек показал нож.

– Этого захотел?

Сзади кто-то, сунул руку в брючный карман, где у Пети лежал кошелек. Обратно рука появилась уже со сломанной кистью и, няньча ее, грабитель взвыл, как серена. А тот, кто был впереди, упал на колени и уперся лбом в грязь. В таком виде Галкин оставил парней на окраине парка. Все закончилось, можно сказать, не успев начаться. Это даже нельзя было называть разборкой. Он не только не отвел душу, он почти не заметил случившегося. Галкин даже сказал: «Ради бога, простите!» – будто по рассеянности наступил на хвост кошке.

После всего, что с ним приключилось, домой идти не хотелось. Дождя уже не было. Из парка он «вырулил» на освещенную улицу. Шел вперед, навстречу обжигающей глаз рекламе. В голове не было никаких мыслей. Шел, как мошка на свет. «Притормозил» перед надписью: «Стрептиз-бар». Подумал: «Не слишком ли много нынче стрептизов?!» В сам бар заходить не стал. Остановился поодаль от входа, будто ждал кого-то. Возникло предчувствие, что сейчас что-то будет, – то самое, что однажды он упустил.

Из темноты к Пете подходили люди, что-то спрашивали. Он отрицательно качал головой или отвечал: «Нет». И люди возвращались во тьму, словно принадлежали ей и не могли без нее просуществовать. Из бара доносились звуки музыки, шум голосов и аплодисменты. То и дело подкатывали машины, доставлявшие упитанные зады, обтянуты модными (в те годы) малиновыми пиджаками. Наконец, из бара появились три богатыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Первые два были выпуклоплечие, выпуклощекие, выпуклоглазые. Алеша Попович – узколицый, востроносенький, востроглазенький. Он стоял посредине. Из темноты вновь появились люди. Они кружили возле богатырей, как мотыльки. Наконец, выдержав паузу, Алеша Попович жестом подал всем команду: «За мной!»

Вся группа быстрым шагом достигла угла дома и ушла в темноту. Галкин следовал за ними на некотором расстоянии, ориентируясь по пятну света от фонарика в руках одного из богатырей. В темном углу двора, в закутке у кирпичной стены началось суетливое действо. Люди тьмы подходили к Алеше Поповичу, давали деньги, забирали дозы и тут же снова растворялись во мраке. На поясе востроносенького висела барсетка, куда он складывал денежки. Выставив растопыренные пятерни, богатыри поддерживали порядок и дистанцию. Когда торговля закончилась, Пете ничего не стоило бы «на вибрации» отстегнуть ремешок барсетки и выгрести из нее, так называемую капусту. Но это было бы слишком просто и недальновидно. Три богатыря со стороны двора приблизились к задней двери стрептиз-бара и позвонили. Открыл одетый в черное страж. «А, это – вы! – сказал он. – Проходите!» Они заходили такой плотной кучкой, что Пете пришлось потеснить одного из богатырей. «Да не толкайтесь! – фыркнул он недовольно. – Не успеете, что ли!?» «А никто и не толкается!» – ответили ему. Они поднялись на второй этаж и оказались у двери «начальника охраны предприятия»: так значилось на табличке.

Востроносенький Алеша Попович, постучал и спросил: «Разрешите, Виктор Сергеевич?» «Минуточку!» – донеслось из кабинета. Дверь открылась. Вышло три человека. И тут же послышалась команда: «Входи, я тебя жду». Петя разглядел письменный стол, несколько стульев, закрытое портьерой окно и сейф «в алтарном углу». Галкин «на пропеллере» проскользнул с остальными и ушел за портьеру. «Садись». – предложил Виктор Сергеевич Алеше Поповичу. «А вы, – приказал он богатырям, – постойте у двери, чтобы чужие не перлись».

– Как прошло?

– Как обычно.

– Остатки имеются?

– Да, шеф. Вот.

Алеша выложил нераспроданное. Слышно было, как шеф заиграл калькулятором. Он назвал сумму, и Алеша Папович, отсчитав, протянул ему деньги. Виктор Сергеевич пересчитал:

– Деньги счет любят. Ну все. Остальное – ваше, как договаривались.

Он приблизился к сейфу и начал его отпирать. Сначала набрал код, потом достал ключик, висевший на отдельной цепочке, и открыл металлическую дверцу. В это время Петя «вибрировал» прямо у него за спиной. Виктор Сергеевич поморщился: «Фу, какой запах! Ребята, никто из вас, случайно, не обосрался?» Присутствующие замотали головами, а Петя «отвибрировал» назад подивившись: «Надо же какой въедливый запах!?» Сам он давно притерпелся. В следующий миг все находившиеся в комнате, кроме Галкина, едва заметили, как дозы и деньги покинули стол: шеф не убрал, а как бы смахнул все это во чрево железного ящика.

На этом расчет был окончен. На смену пришла еще одна тройка, а по лестнице поднималась – следующая. Петя выскользнул вслед за – своей и спустился в зал демонстраций, где перед малиновыми пиджаками разоблачались и выламывались девицы. Он поискал раздевалку, откуда они выходили на сцену, и очень скоро нашел. Несколько дам, в артуборной, сидели за столиками, готовились к выходу. На «пропеллере» Петя проник в помещение, осмотрелся и нашел то, что искал, – обыкновенный непрозрачный пакет для продуктов. Во всяком случае, он был побольше барсетки. Галкин нагло вытряхнул прямо на стол перед дамами его содержимое и «взлетел» на второй этаж.

Выждав за углом, он проник в дверь с очередной тройкой. Пристроившись за портьерой, Галкин ждал нужного момента. А когда Виктор Сергеевич стал открывать сейф, чтобы «смахнуть» внутрь порцию долларов, Галкин вновь оказался у него за спиной. «Фу, как воняет! – поморщился шеф. – Вот что значит грязные деньги!» Он открыл дверцу, «смахнул» со стола все, что надо. А затем Петр, улучив момент, «смахнул» пачки денег из сейфа в пакет. Шеф как раз закрывал дверцу и не успел ничего заметить. Покинув кабинет так же, как в первый раз, Галкин спустился на первый этаж, открыл запор задней двери, выскочил наружу и тут же за собой хлопнул дверью. Подбежавший охранник так ничего и не понял.

Оказавшись дома, первым делом Петр снял нательное белье и заложил в стиральную машину. Верхнюю одежду собрал для химчистки в узел и только тогда сам забрался в ванну.

5.

На работе всех обязали закончить курсы пользователя, персональным компьютером. Появилось мнение, что в библиотечном деле без компьютера уже не обойтись. Но практически, единственный аппарат стоял в центральной библиотеке округа. Была выделена ставка, но желающего работать за такие деньги так и не нашлось. А «старым библиотечным крысам» (так «периферийщики» называли дам из центральной библиотеки) электроника была ни к чему. Наступила пора таких урезаний и сокращений, что стало не до оргтехники.

Петю, впрочем, это мало затрагивало. Работником он считался незаменимым. И вряд ли кто-то решился бы его сократить. Что касается денег, он прикинул, что на какое-то время ему теперь хватит.

Однажды прохаживаясь, Петр забрел к своему техникуму и понял, что его уже не существует. Не удивительно, если сокращают штаты и закрывают сами библиотеки, почему должны щадить кузницу ставших ненужными кадров? Печально, конечно, но как говорится: «Не до жиру – быть бы живу». Над входом бывшей АЛЬМА-МАТЕР сияла вывеска какого-то заковыристого «общества с ограниченной ответственностью». Таков был, как тогда говорили, «вызов времени».

Тем временем, Галкин приобрел дорогой «ноут-бук», хорошую аудио– и теле-аппаратуру. Накупил книг по работе с компьютером. Собрал приличную коллекцию дисков с программным обеспечением. Научился пользоваться Интернетом.

Дома у него появилось много интересных занятий. Да и жизнь понемногу менялась не то, чтобы к лучшему (скорее наоборот), но зато становилась все интереснее: одна за другой возникали финансовые «пирамиды», открывались банки, сулящие сумасшедшие проценты, ну а сами деньги стремительно обесценивались. И скоро он понял, что расчет не оправдывается, и скоро того, что «экспроприировал» будет уже недостаточно.

Свои намерения он определил честно: «Я буду их грабить». И уточнил, кого «их». Казалось, у него был широкий выбор. Но, поразмыслив, пришел к убеждению, что выбор – весьма невелик. Он мог бы воровать кошельки, но не станет карманником. Он мог бы, в присутствии хозяев, брать деньги из сейфов, но и медвежатником становиться не собирается. Он мог бы опустошать кассы. Но и просто грабителем быть не намерен.

Направление, которого он с самого начала придерживался, было не очень-то благородным, все же более сносным: разве не выгодно для государства и общества наказывать торговцев наркотиками. Он не будет их арестовывать, как «силовик». Он будет их разорять.

Он приобрел пособия по театральному гриму и все необходимые средства для его наложения. Вспомнив драмкружок, научился, используя парики, очки и накладные усы, изменять свою внешность. Чтобы в дальнейшем не искать пакетов и сумок, вшил в подкладку на груди пиджака большие карманы.

Для начала решил посмотреть, как идут дела в заведении, которое он навестил в прошлый раз, и увидел, что стрептиз-бар закрыли, а на его месте стояло новенькое казино: жизнь менялась с бешеной скоростью. Он вошел в помещение и увидел, чтобы пройти в казино нужно зарегистрироваться: предъявить паспорт и заполнить анкету. В планы Галкина это отнюдь не входило. К тому же его облик не очень соответствовал фотографии в паспорте: сегодня у него были усы и несколько измененный нос.

Войдя в вибрацию, Галкин перемахнул через турникет. Стоявший рядом охранник даже чихнул то ли от сквозняка, то ли от поднятой пыли. Свернув за угол, он очутился в игровом зале и осмотрелся. Стойка бара осталась на прежнем месте и внешне мало изменилась. Поменялся ассортимент. Теперь здесь можно было купить сигары, заказать чашечку кофе, рюмку коньяка или виски прямо к игровому месту. Но сам зал стал изысканнее: портьеры, закрывавшие ранее стены, исчезли, открыв изящную лепнину. У огромного окна и по углам стояли мягкие диваны для отдыха.

На игровых местах, чтобы не расслабляться, игрок должен сидеть на крутящемся табурете, держа спину прямо Зеленые полукруглые ломберные столики (для карточных игр) были отделены перегородкой. Здесь играла тихая музыка, нарушаемая не частыми выкриками игроков: «пас», «масть», «марьяж», и прочее.

За столиками для игры в рулетку сидело по четыре человека (хотя могло быть и восемь). Каждым столиком руководил дилер (в Европе его называют крупье). Вокруг толпились не болельщики – скорее «облизывающиеся»: они уже купили у дилера фишки, но еще не решились выставлять их на доску. Дилер объявлял «Делайте ставки», раскручивал колесо рулетки и пускал шарик бегать по кругу. Сделав три круга, шарик падал и останавливается на каком-нибудь номере. Но уже через два с половиной круга дилер объявлял: «Ставок больше нет». К этому времени играющие должны были выставить фишки (ставки) на те номера, которые они полагают выигрышными. После падения шарика, дилер объявляет выигравший номер, оплачивает ставки и очищает игровые доски лопаточкой.

Люди приходили сюда за своим счастьем. В их глазах была смесь тоски и азарта. Галкин не любил азартных людей. Может быть потому, что ему самому этого качества не хватало. В азарте он видел не столько страсть, сколько бешенство. Он даже посмеялся над собой: «Все ясно, милый, тебе б только хапнуть и в – норку». Это была сущая правда. «Фишка» была в том, у кого «хапнуть». Впрочем, у него была своя рулетка. Вся его жизнь была отчасти игрой.

Галкин поднялся на второй этаж, постучался в знакомый кабинет. «Войдите». – произнес женский голос. Он приоткрыл дверь и увидел, что и здесь все было иначе.

Вышел он через заднюю дверь, задумавшись, шел дворами, мимо каких-то свалок, когда получил удар справа в челюсть и, отключившись, рухнул в траву. «Молодцы, – приходя в себя, подумал Петя, – только внезапностью меня и можно взять». Он почувствовал, как из кармана вытягивают бумажник, и успокоился. Открыв глаза, Петя увидел двух типов: один склонившись над ним, шарил в карманах, другой стоял рядом. «Зачем же сразу по голове? – спросил тот, что стоял. – Так и убить можно». «Я его знаю, – ответил второй, – это опасный козел. Сейчас мы его разденем». «Гляди, гляди! Он глаза открывает!» «Дай-ка ему под ребро носочком!»

Но было поздно. Не прошло и минуты, как оба лежали в траве, а Галкин, бросив в карман кошелек и, потирая челюсть, не спеша, удалялся. Это приключение послужило уроком: способность – способностью, а бдительность, будь добр, не теряй.

Галкин установил по интернету адреса стрептиз-баров и около некоторых из них успел подежурить, но пока все – напрасно. В системе торговли «дурью», видимо, тоже произошли перемены. Не известно, сколько времени заняли бы эти исследования, если бы не счастливый случай. Однажды по дороге дамой, он зашел в магазин за продуктами, а, выходя с пакетом, неожиданно столкнулся с самим Виктором Сергеевичем – эксначальником охраны бывшего стрептиз-бара. Он как раз выходил из красного цвета машины, пристально глядя на Петю. Галкин невольно остановился. «Не могу вспомнить, где я вас видел», – задумчиво произнес Виктор Сергеевич. «Наверно, здесь же, – успокоил Галкин. – Я каждый день здесь отовариваюсь». «Причем здесь это! – морщась, буркнул Виктор Сергеевич, – я сюда не хожу».

– А куда же вы ходите?

– Извините, я ошибся. Нам туда.

Виктор Сергеевич улыбнулся и показал рукой в сторону кустарника, сквозь который просвечивали рекламные огни.

– Да, ради бога.

«Володя, пошли!» – крикнул Виктор Сергеевич водителю, достававшему из багажника сумку. И они пошли по дорожке в сторону огней недавно открывшегося ресторанчика.

Петя продолжил свой путь домой, но если бы кто-нибудь мог за ним наблюдать, то увидел бы, что, дойдя до ближайшего дерева, он вместе с покупками, будто растворился в сумерках. Он мгновенно «в режиме пропеллера» прочесал кустарник. К этому времени Виктор Сергеевич и тащивший большую сумку шофер Володя, уже подходили с черного хода к ресторанчику. Они вошли в помещение, и скоро в двух окнах второго этажа за портьерами вспыхнул свет.

«Возможно, в сумке, что нес Володя, как раз и была дурь, а, возможно, нет, – рассуждал Галкин, глядя на окна с с земли. – Возможно, в новом кабинете Виктора Сергеевича тоже стоял сейф, а, возможно, нет». Но в том, что Виктор Сергеевич продолжает заниматься своим промыслом, Петр почему-то не сомневался. Его тревожило иное. Это была мысль о «двадцать пятом кадре». Не случайно мужик, нанесший удар в челюсть, сказал про него: «Я его знаю. Это опасный козел». И не случайно Виктор Сергеевич, глядя ему в глаза, только что произнес: «Не могу вспомнить, где я вас видел». Двадцать пятый кадр используют в рекламе и, когда хотят, с помощью кино, что-то внушить. Вставленный кадр зрением не улавливается: он не соответствует остальным кадрам, и впечатывается в подсознание отдельно, как некий навязчивый образ. Невидимого Галкина можно было сравнить с результатом прокручивания прозрачной пленки, на которой сохранен один кадр. Поэтому Пете следовало позаботиться, чтобы этот кадр всегда был разный – неузнаваемый, по крайней мере, плохо узнаваемый.

Он обошел здание, вместе с посетителями проскользнул внутрь через главный вход ресторана и юркнул в туалет. В туалете, прежде всего, – освободил руки, повесив пакет с продуктами на крючок в одной из кабинок. Затем перед зеркалом сделал, на скорую руку, коррекцию физиономии: прилепил усики (а ля Чарли-Чаплин), сгорбатил нос, натянул черный парик и надел перчатки. Теперь можно было подниматься.

Галкин взлетел на второй этаж и «завибрировал» в начале коридора. У стены возле двери, которая вела в соответствующее загоревшимся окнам помещение стояло четыре человека. «Неужели все в точности повторяется!?» – подумал Петя, но решил подождать делать выводы.

Через три минуты дверь отворилась. Вышло два человека, и двое вошли. Включив «пропеллер», Галкин проник вместе с ними и улизнул за портьеру. В отличие от первого раза, слов почти не было. Вошедшие молча уселись за стол против Виктора Сергеевича. Шофер Володя остался у двери. Принесенная им большая сумка стояла на полу между сейфом и сидевшим у стола хозяином. Последний извлек из сумки и положил на стол пакет, похожий на тот, в котором у Пети лежали продукты. Из пакета были извлечены и разложены на столе свертки с кассетами дури. Только тут шеф сказал: «Сами считайте, пробуйте, забирайте». Гости посчитали пакетики и достали кассету. Один из них надрезал чек, лизнул и сказал «добро». После этого гости расплатились и собрали пакет. Виктор Сергеевич открыл сейф, смахнул деньги, – закрыл. Володя впустил новую пару.

«Все, как было, – подумал Петя. – Все, да не все». Теперь он, вдруг, понял, что изменилось. Повысился ранг участников сделки. Каждый из гостей был теперь тем, кем раньше был Виктор Сергеевич – дилером. А сам шеф теперь стал «бароном» (значение этих терминов Галкин почерпнул в Интернете). Несмотря на такую перемену, все завершилось, как раньше. Деньги, перекочевавшие в сейф, тут же перекочевали в подкладку Петиной куртки. Он вышел вместе с последней парой и «пропеллером» спустился в туалет за пакетом. Но на крючке его не было. «Ай-ай-ай! – покачал головой Петя. – Как не хорошо!» Уже направляясь к выходу, – заметил пакет на столе у охранника. «Вот спасибо!» Схватив пакет, он «пропеллером» выскочил на улицу.

6.

В школе и в техникуме Галкин изучал немецкий язык. Но международным языком в мире давно уже считался английский. Петя решил его изучить самостоятельно. Приобрел учебники, аудиокурсы, компьютерные курсы и приступил к занятиям. Трудно давалось произношение. А написание слов редко соответствовало звучанию. Знакомый с грамматикой немецкого языка об английском – он судил снисходительно: «Должны же быть хоть какие-то сложности в речи, почти не имеющей падежных окончаний».

Довольно скоро Галкин убедился, что его язык, и его память, так же увертливы, как мышцы и кости тела. Освоив английский, он тут же «напал» на французский. И был неприятно удивлен, выяснив, что французская речь соединила в себе сложность грамматики – немецкой с трудностями произношения и написания – английской. Однако, много времени тратить не стал, ознакомившись только по краткому аудиокурсу. Тоже самое повторил с итальянским и испанским, с удовлетворением, отметив, что написание их столь же простое, как и – немецкого.

Пришло время – открылись границы. Галкин испытывал эйфорию: перед ним открывался весь мир. Имевшие деньги, вроде, могли теперь выезжать за рубеж. Оказалось, могли, но не все. Пускали не очень охотно. Это естественно: мало того, что страна лишилась республик, многие, выехавшие в турпоездки, решили, что лучше не возвращаться: второй раз не пустят. Россия, как кожа, натянутая на необъятные земли, совсем истончилась. Армия когда-то способная проглотить всю Европу, едва справлялась теперь с местными бандами. А заграница, не желала, чтобы туда попадали бомжи, жулики и попрошайки. Чтобы нормально путешествовать, нужны были: загранпаспорт, виза и авиабилет. Только для визы требовались: автобиография, заполненная анкетная форма, справка с места работы о заработке. И еще долгие стояния в очередях.

Например библиотекарь не мог отправиться в загранпоездку ни под каким видом, потому что, согласно справке бухгалтера, не смог бы собрать достаточно денег. А все, что превышало официальный доход, было лишь основанием для подозрений. Иное дело менеджеры (продавцы в магазинах, вдруг, все стали менеджерами, так же, как все институты – университетами). Бухгалтер приличной организации всегда мог дать справку о подходящей зарплате. Только не в библиотеке.

Он побывал в Шереметьево-2, в туристических фирмах, порылся в Интернете. Ему уже было известно, что в криминальном мире документы такого рода покупают за деньги. Кроме того, при своих способностях, он мог бы проникнуть в любой самолет незамеченным. Зато потом весь полет пришлось бы находиться в движении, переходя с места на место. А как быть – с гостиницами? Бомжевать в коридорах или жить в чужих номерах? Нет, это его не устраивало. Он решил подождать, когда такие вопросы будут решаться легально. Он желал стопроцентной законности. Хотелось, чтобы анкеты, которые он заполнит для паспорта и для визы можно было перепроверить и не найти ни задоринки.

А пока он приобрел путевку на двухнедельный тур на теплоходе Москва – Санкт Петербург. Путевки были дорогие, и не все места разобрали. Он заказал одноместную каюту, но таковых не нашлось. Ему предложили заплатить за двухместную и он заплатил. А в порту, дамочка, ведавшая регистрацией обрадовала: «Вы знаете, мы решили, что одному будет скучно и нашли вам попутчика».

– А меня вы спросили?

– Но вы же мужчина. Тем более молодой. А что мужчинам надо: выпить, в карты сыграть, покалякать…

– Морду набить.

– Я так не говорила. «Вы кто по профессии?

– Библиотекарь?

– Не велико начальство!»

– Извините, я просил одноместную каюту. Вы вынудили заплатить за двухместную. Теперь, когда у вас еще много свободных мест вы подселяете именно ко мне, чтобы…

– «Чтобы прикарманить разницу!» – ты это хотел сказать?

– Это вы сказали!

– Ничего я не говорила! Теперь уже ничего не изменишь. Твой сосед уже там!

– Значит, он – мой гость?

– Наконец-то, понял.

– Если он не понравится, я его выставлю, как незваного гостя.

– Ты выставишь!? – она загоготала. – Он выставит! Ой! Ой! Сопля!

Через несколько минут Петя уже был на причале, где, бок о бок друг к другу, стояли два больших теплохода. Первый еще отдыхал и пассажиры шли сквозь него, как сквозь пристань. На втором уже работали двигатели. Палуба мелко дрожала и чуть покачивалась, когда люди и вещи «перетекали» с места на место. В коридоре Галкин остановился, ознакомившись с распорядком дня и маршрутом плавания. Уже подходя к каюте он заметил, что дверь приоткрыта. Постучал. «Чего стучишь? Входи!» – весело крикнули изнутри. В каюте Петя увидел светлую личность: светлые брюки, белую расстегнутую на груди рубаху, голубые глаза, белокурые волосы. Сидя на заправленной койке, личность излучала сияние святости. Петя его узнал. Это был тот белокурый и голубоглазый недоросток, который однажды в детстве, как Илья Муромец, шел на него впереди знакомой оравы, чтобы выпустить «юшку». Нет, он узнал не конкретного человека – скорее тип личности, хотя теперь он выглядел, как сама доброта и сама застенчивость. Личность радостно скалилась в предвкушении: на столе ожидала бутылка, позвякивали стаканы, лоснился шмат колбасы. Вторая бутылка стояла на подоконнике.

«Садись соседушка. Я устал тебя ждать, – высоким голосом произнес человек. – Выпьем за встречу!»

«Напрасно ждали, – ответил Галкин. – Не пью.»

Один раз в жизни, в казарме, (тайком от Тараса) он выпил с ребятами из любопытства стакан. Ничего кроме горечи не почувствовал. Во всяком случае, веселее не стало, хотя солдаты вокруг раскраснелись и разболтались. «Ты какой-то белый, – сказали ему. – Видать не пошло». Его вырвало в туалете. Горечь – все, что осталось в памяти.

«Не пьешь? Мы все не пьем. Садись!» – потребовала личность и стала разливать.

– Нет, нет! Мне нельзя!

– Ты что, не мужик что ли или не русский?

– Непьющий.

– Врешь! Таких не бывает!

– Бывает.

– Не выпьешь, значит, не уважаешь!

– Пьющих не уважаю.

– Матушку Россию не уважаешь?!

– Пьянство не уважаю.

– Так чего ж ты пришел?

– Я – в своей каюте.

– В своей!? Послушай, у меня было хорошее настроение. А ты, гад, испортил!

Личность задумалась. Петя даже посочувствовал ей. Она находилась в неестественном для себя трезвом, а значит, заторможенном состоянии. Она не осмелилась даже матерно выругаться, что равносильно параличу воли. После раздумья, белобрысый, видимо, пришел к такому же выводу: «Пожалуй, я подлечусь». Он вылакал стакан и, не закусывая тут же – второй. Очевидно, Галкин так насолил бедолаге, что лекарство не помогало. В бутылке осталась самая малость – каких-то сто грамм. Он даже не стал их переливать – вылакал прямо из горла. Потом – оторвал кусок колбасы и неохотно начал пожевывать, ощущая, как по остывшему телу разливались тепло, и веселая удаль.

Теплоход незаметно отчалил. Берега, освещенные солнцем, осторожно, словно на цыпочках, пятились. Ажурная тень моста, будто сито, пропустила их сквозь себя. Водохранилище сузилось до ширины канала.

Белобрысый механически потянулся, достал с подоконника и поставил на стол вторую бутылку. Теперь он был счастлив по настоящему: путы трезвости отпустили.

«А вот теперь ты выпьешь со мной! Я заставлю меня уважать! А потом сбегаешь и еще одну купишь!» – он опять разливал в два стакана.

«И как ты меня, интересно, заставишь?» – только теперь Галкин перешел на ты.

«А это ты видел?» – белобрысый рванул на груди рубаху, выставляя паутину татуировок и маленький крестик, сверкнувший, подобно клинку.

– Тебе это нравится, ну и гордись.

«Хочешь сказать, ты меня не боишься?» – в голубизне его глаз полыхали багровые сполохи.

– Почему мне тебя бояться?

– Потому что ты лох! Раз ты купил всю каюту, значит у тебя много денег! И ты мне все их отдашь!

– Так бы сразу и говорил!

Петр расхохотался, вспомнив «золотого теленка».

– Бендер из тебя никудышный!

– Какой еще Бендер, сука!?

Галкин взглянул на часы: «Ну все, мне пора!».

– И часики тоже отдашь.

– Сейчас!

Пете хотелось прямо сейчас наказать эту настырную личность. Но он не видел, за что. Она была в своем мире и поступала так, как в этом мире поступать свойственно. Это он, Галкин, пришел в чужой монастырь со своим уставом. Надо признать, затея с теплоходом была плохо продумана. Стало быть, он сам виноват. Он, конечно, имеет право на самозащиту. Но, находясь в диком лесу, умные люди, чтобы не нарушать природный баланс, предпочитают избегать хищников, а не наказывать их. Животные не виноваты, что какой-то чужак проник в лес. А он, в самом деле сейчас ощущал себя чужаком.

Белобрысый только услышал, как хлопнула дверь.

Пете, действительно, было пора. Время шло к ужину, а до этого он наметил себе осмотреть теплоход – весь, от капитанского мостика до машинного отделения. «Вибрируя», он проникал повсюду, даже туда, куда посторонним вход запрещен. Кроме кают, палуб, трюмов и мостиков судно имело ресторан, кинозал и салон для отдыха с весьма скромненькой библиотечкой. Наконец, пригласили на ужин. В ресторане было уютно. Играла тихая музыка. Прилично одетые уже немолодые люди знакомились, улыбаясь друг другу. Ужин был вкусным. Но спиртного не было даже в буфете. Галкин снова появился на палубе, когда шли через шлюз. Быстро смеркалось. Справа блеснули купола Дмитрова. Город как будто лежал ниже уровня верхней палубы теплохода.

А потом началась сказка.

Галкин облюбовал переднюю палубу. Теплоход был таким длинным, что шум двигателей сюда почти не достигал. Слева и справа, метрах в пятнадцати, темнели кусты и кроны деревьев. Оттуда, постепенно усиливаясь, доносилось соловьиное пение. Зажигались первые звезды, и, казалось, что это они струили дивные переливы. На чистом небе только в самом зените висело одинокое перистое облачко. Петя как будто летел в коридоре над призрачной гладью сквозь чарующую ночную симфонию туда, где расплавилось солнце, и алое небо сливалось с алыми водами.

И тогда он понял: если природное явление или пейзаж, так же как лицо человека, описать еще можно, то впечатление от того, другого и третьего, то есть саму красоту, нет никакой возможности выразить. Красота – это оторопь в храме природы среди звезд и соловьиного пения, где душа оказывается алтарем, вместившем вселенную. Попробовав сформулировать красоту, Галкин почувствовал, что слова делают мысль вязкой, неуклюжей, и зачастую искажают ее. Ему было стыдно от бессилия слов. Но разве это его вина?

Послышался шорох. Галкин по запаху догадался, кто – за спиной, и, «пропеллером» отлетев на несколько метров, освещенный закатом замер, на месте. Белобрысый повернулся к нему, держа в руке нож, но неожиданно задрожал и, бухнувшись на колени, заплакал, запричитал: «Ой, прости ты меня неразумного! Не губи мою душу! Подскажи, что мне делать!»

«Встань!» – сказал Петя.

– Не встану! Убей меня лучше! Не хочу больше жить! Все обрыдло! Сил моих нет!

«Вижу, – молвил Петя сурово. – И все-таки встань!»

Белобрысый поднялся.

– Брось нож в канал!

Белобрысый, выполнил приказание. Послышался всплеск.

– Возвращайся в каюту, ложись и усни!

Подобно сомнамбуле, парень поплелся в каюту. Галкин оставался на палубе пока впереди не погасла последняя светлая полоса.

Что-то в нем изменилось. Чего-то в нем стало больше. Не физической силы, не увертливости тела. Словно красота, пронизав его, добавила веры в себя, и увертливости воли. Он будто стал старше. Это не значило, что в один миг и навсегда Галкин стал внушительным, прозорливым и мудрым. Так не бывает. Но бывает иначе, когда человек вдруг становится князем, даже, если угодно, Господом одного, отдельно взятого, ломтика времени.

Когда Петя вернулся в каюту, там горел свет. Белобрысый храпел, разбросавшись поверх одеяла, только сбросив кроссовки. Галкин включил вентилятор, убирая запах носков и спиртного, а, заодно, приглушая храп. Выключив свет и раздевшись, он свернулся под одеялом и мгновенно уснул.

Проснулся, когда совсем рассвело. Белобрысый продолжал храпеть. Галкин сделал пробежку, пофыркал под душем, оделся. Было как раз время завтрака. Петя зашел в ресторан, но есть не хотелось. Вышел на палубу. Судно давно уже плыло меж низких, пустынных берегов неширокой речки. То была великая русская река, не далеко от истоков. Неожиданно, берега раздвинулись: начиналось водохранилище Угличской ГЭС, расположенной в пятидесяти километрах северовосточнее того места, где они проплывали. Пассажиры собрались на палубе посмотреть на торчащую из воды достопримечательность: колокольню утопленной церкви. Галкин отвернулся: смотреть на это было жутко, как на торчащую из воды голову утопленника. Впереди была пристань города Калязина.

Петя решил ускорить ход событий, тем более, что главное впечатление плавания было уже позади. Что-то подсказывало, что оно уже не повторится, и надо спешить к главной цели поездки.

У входа в ресторан Петя остановил старшего по круизу, соврал ему, что получил из Москвы звонок и теперь должен сойти в Калязине, чтобы срочно вернуться. Старшему было все равно. Он только попросил написать заявление, указав номер каюты.

Галкин вернулся к себе и взял чемодан. Сосед продолжал храпеть.

7.

Сойдя на берег, Петя не стал возвращаться в Москву, а добирался с пересадками по железной дороге до конечного пункта маршрута. Как бы там ни было, но к вечеру этого дня Галкин был уже в Санкт-Петербурге. Сразу на «Московском вокзале» купил в предварительной кассе билет в столицу и снял койку в комнате отдыха. Сдал в камеру хранения чемоданчик. Зашел в буфет закусить. Купил путеводитель по городу. Прогулялся по «Невскому» до Адмиралтейства. Прошелся по набережной до Зимней Канавки. Завернул на Дворцовую площадь, через арку Главного штаба вернулся на «Невский», а по нему – на вокзал.

В комнате отдыха было шесть коек. Горел синий свет. Кто-то спал. Кого-то еще не было. Люди приходили, стараясь не шуметь, раздевались, ложились. Галкин чувствовал себя здесь спокойно, почти, как в казарме. Он не хотел строить планы на завтра: все осложнялось делом, из-за которого он и выбрал первоначально столь долгий водный маршрут в Санкт-Петербург. Дело было такого сорта, что от одной мысли о нем Галкина прошибал пот. Поэтому, засыпая, он решил, что завтра им заниматься не будет, иначе ему не заснуть.

Утром, позавтракав, он сел на экскурсионный автобус, отправлявшийся в Петергоф. Было начало весны, и фонтаны еще не включали. Позолоченные фигуры без водяных струй выглядели не то, чтобы сиротливо, а как-то не при деле. Петя осмотрел парк, домик Петра и вернулся в город. Хотелось чуда, и он пошел в Эрмитаж. «Чудо» заняло весь оставшийся день и все силы без остатка так, что и на третий день с утра он решил никуда не ходить, а сел на вокзале в автобус с обзорной экскурсией. Однако, на обратном пути попросил, чтобы высадили поближе к Русскому Музею. Если Эрмитаж он воспринял, как безбрежное море, в котором легко утонуть, Русский музей был воспринят, как солидное приложение к «Третьяковке», или как некий лиман, который, при желании, можно перейти в брод. Впрочем, он не считал себя ценителем живописи, полагая, что многое здесь зависит от моды. Но, чтобы иметь право судить, нужна не только возможность сравнивать, необходимо хотя бы наличие тех для кого-то суждения ваши, не лишены смысла.

В этот день он даже успел побывать в Кунсткамере. Парад шуток природы не произвел на него особого впечатление, возможно, потому, что, в известной степени, он и себя мог причислить к подобному ряду. Вечером Галкин пошел в Мариинский театр. Купил дорогой билет в партер на проходной спектакль. Шла истинно петербургская опера Чайковского Пиковая дама. Кроме музыки все: и декорации, и костюмы, и сама постановка, и голоса казались поблекшими.

Настало утро, когда уже невозможно было откладывать дело. Галкин разузнал на вокзале, где находилась «контора», и как до нее добираться. Сначала на метро он проехал до станции Чернышевская, потом больше километра шел пешком: сначала по «Чернышевской», затем по «Чайковской», а не доходя до «Литейного», свернул во двор. В «конторе» он заполнил бланк, сдал его, получил счет для оплаты в сбербанке. По указанному адресу нашел банк, оплатил пошлину, вернулся в контору и стал ждать вызова.

Галкин вздрогнул, услышав фамилию «Бульба». На ватных ногах – приплелся к окошку, дрожащими пальцами протянул квитанцию об оплате. Он вышел, имея в кармане справку адресного бюро о месте проживания гражданина Бульбы Тараса Никифоровича 1967 года рождения.

Самой встречи он не планировал, полагая, что время для этого не пришло. Достаточно было подготовительной церемонии, каждый шаг которой ввергал его в полуобморочное состояние. Он не ждал от себя такой трусости и склонности к панике, оправдываясь тем, что не успел внутренне подготовиться. Но, сказав А, надо было говорить Б: он должен был найти этот дом. Только найти – не встречаться (этого, просто, не выдержит сердце). Пока ехал, чтобы упокоиться, перебирал в памяти, что понравилось в городе больше всего. Он даже не колебался. В Санкт-Петербурге его поразили две вещи: Эрмитаж и широкая Нева от Литейного моста до Стрелки Васильевского острова с набережными и мостами. В Москве ничего подобного нет. Москва имеет другое: Кремль и столичный лоск, тогда как Питер представлялся ему обшарпанным бедным интеллигентом. Зато Санкт-Петербург, как нормальный город, имел, по его мнению, нулевой «градус истеричности». Так Петр назвал про себя особую московскую взвинченность, от которой у прибывших в столицу, моментально расширялись зрачки.

Масштабы, однако, здесь были почти такие же, что и в столице. Добираться пришлось больше часа, хотя до окраины было еще далеко. Дом он нашел сравнительно быстро. Но долго не мог разобраться с подъездами: такое охватило волнение. Прежде чем зайти в дом, присел во дворе на скамеечку, перевести дух. Однако, надо было спешить: времени до отхода поезда оставалось мало. Парадная дверь была с кодом. Пришлось ждать, чтобы открыли. Углядев на подходе старушку с авоськой, он направился к двери, но старая прошаркала мимо. Галкин вернулся на место. Находясь в заторможенном состоянии, он не успел среагировать, когда парадная открылась изнутри, выпуская десятилетнего мальчика. Подъехала темная иномарка. Вышли два человека и стали, как суслики, озираться. Мгновенно вспомнив, что Питер слывет криминальной столицей, Галкин включил «пропеллер». Со стороны он мог видеть, что оба «суслика» буравили взглядом скамейку, на которой он только что был. Петя приблизился к автомашине. Первый «суслик» вошел в парадную, осмотрелся и крикнул: «Игорь Николаевич – можно входить!» Водитель открыл дверцу. Из машины вылез незаметный кругленький человечек – лет под шестьдесят – и направился к двери. За ним шел темно-русый человек лет сорока пяти с правильными, даже красивыми, но плохо запоминающимися чертами лица. Второй «суслик» пристроился сзади, прикрывая тыл.

По вызову пришел большой лифт и они уместились там впятером: Игорь Николаевич Барков (по прозвищу Барклай) с телохранителями, темно-русый человек (по прозвищу Шериф) и вибрирующий Галкин. Пока поднимались, Игорь Николаевич щурился, хмурил брови и ворчал. Ему что-то мерещилось. Ты сейчас ничего не видел? – спросил он моложавого «Шерифа». Тот отрицательно покачал головой. Кругленький человечек словно чувствовал, что с видением, которое померещилось ему в лифте ему еще не раз предстоит встретиться. А сам Петр даже не подозревал, что с этого дня открыт «сезон охоты» на «золотце» (так Барков окрестит про себя Галкина).

На четвертом этаже лифт остановился и все вышли. По расчетам Галкина, Бульба жил на шестом этаже, и он «пропеллером» несся по лестнице вверх, но на пятом, вибрируя, задержался. У перил стоял человек в черной куртке с пистолетом в руке и заглядывал вниз. Кого он поджидал – Игоря Николаевича? А, может быть, Тараса? Этот тип явно, готовился стрелять. Петя ударил человека сзади по шее и толкнул вниз. А сам «пропеллером» устремился дальше наверх. Внизу слышались крики и шум возни: киллер с оружием свалился, можно сказать, прямо в руки телохранителей. В этот момент на шестом этаже открылась дверь малого лифта и выпустила трех человек. Галкин замер и онемел, но только на долю секунды, а в следующую «долю» – успел заскочить в закрывавшуюся кабину и пустить ее вниз.

Надо было забрать из камеры хранения чемодан и не опоздать на московский поезд. Для этого пришлось поймать «тачку». Когда поезд тронулся, проводница удивилась, обнаружив молодого человека в тамбуре, казавшемся ей пустым. Вагон был плацкартный. Выдавали белье и постели. Запрыгнув на верхнюю полку, Петя вновь чувствовал себя, как в казарме. Казарма была для него после дома вторым эталоном уюта. Он лег на спину и только теперь оказался один на один с последним и главным событием, случившемся за мгновение до того, как закрылась дверь лифта. Это напомнило фотовспышку. И в самом деле, мысленно, он будто сфотографировал застывших перед ним трех человек. И теперь память проявила и выдала большое цветное фото. На снимке он видел Тараса, уже без усов и женщину, имя которой когда-то постеснялся спросить, – ту самую, которую выбрал себе на всю жизнь, чтобы в тайне молиться. Сейчас, пожалуй, она была даже лучше, чем раньше. Несравненная! Потерянная им! Единственная! Недосягаемая! Третьим на фото был мальчик лет трех. Милое святое создание. Петя готов был его полюбить. Теперь это «фото» останется с ним навсегда. Раньше подобное чувство казалось ему тайным пороком – безумием. Но теперь все было иначе. Он больше не казался себе ничтожеством, влюбленным в бесплотную тень. Рядом с ним были души великих людей: поэт, автор изумительных поэтических признаний (канцоньере) Франческо Петрарка безнадежно влюбленный в донну Лауру и автор «Божественной комедии» Данте Алигьери со своей Беатриче. В обоих случаях чувство было сильное, безответное, безнадежное… И вот теперь еще один случай – его собственный.

Что касается его опыта общения с женщиной в гостинице, то провидение, как будто заботилось, чтобы произошло отторжение, и ничего кроме тошнотворного чувства брезгливости в памяти не сохранилось. Событие не запачкало образа «Чуда», но вознесло его еще выше над зловонной клоакой.

Впрочем, о многом из того, чему события этого дня дали импульс, Петр еще не догадывался.

8.

Как-то он встретил на улице двух своих школьных приятелей Энгельсона и Петрова. Они были успешными и в армию не попали. Зато окончили МИСИ (инженерно-строительный институт) по специальности конструирование. Оба выглядели озабоченными, а Петров – так даже – пришибленным. Правда, Энгельсон стал шустрее, смелее. Он теперь гордился своей фамилией. Как будто что-то произошло: то ли люди переменились, то ли иным стал воздух. Рядом с ними Петя смотрелся пижоном. Они удивились метаморфозе «мышонка» и предположили, что работает он где-нибудь в фирме. Галкин лишь посмеялся и спросил в свою очередь, а как – их дела.

– Нужны деньги, – признались ребята.

– На пропитание? Могу одолжить.

– Да нет, нам надо много.

– А сколько и для чего? У меня есть немного. Наследство от тетки.

– Хорошо иметь богатую тетушку!

– Неплохо.

– Сколько ты мог бы дать?

– А сколько надо? Вы же не говорите, для чего!

– Ты что – миллиардер?

– Вам нужен миллиард!?

– Да нет, понимаешь, не хотели бы, чтобы ты об этом трепался.

– Так в чем дело?

– Думаем открыть малое предприятие.

– Однако, хорошая мысль.

К нему самому эта мысль давно приходила в голову. В ту пору она повсюду носилась в воздухе. Только он не знал, чем может заняться. Не открывать же «библиотечное предприятие».

– Тут не простое дело.

– Расскажите, может быть, я помогу.

– Петя, да ты стал крутым! Как будто ничего не боишься.

– Ничего страшного не вижу. Давайте зайдем в кафе поговорим. Да вы не стесняйтесь. Я угощаю!

«Как-то неудобно». – сказал Энгельсон.

– Удобно. Коньяку вам не предлагаю. По чашечке кофе.

«Давайте, ребятки, колитесь!» – сказал Галкин, когда они сели за столик в почти пустом зале.

– Дело такое, – начал Петров. – Мы работаем в архитектурном институте – рассчитываем на прочность детали (балки, арки, колонны и прочее), а так же конструкции в целом. В последнее время стали конструкторов сокращать, срезать им ставки, чтобы скорей уходили. Архитекторы сами берутся за расчеты прочности. Но у них это не очень-то получается. Конструкции все чаще не выдерживают нагрузок. Обнаруживаются грубые ошибки. Тогда нас обязывают перепроверять. Дело идет к тому, что отношение к конструкторам скоро должно измениться. Вот мы и хотим организовать предприятие, которое могло бы брать заказы на выполнение расчетов прочности. А деньги нужны на уставной капитал и пошлины за открытие предприятия.

– «Уставной капитал» – говорите? Значит вы знаете, что вам надо для регистрации?

– В общих чертах. А тебе это что – знакомо?

– Тоже в общих чертах. Интересовался. У меня – Интернет.

– Так это здорово!

– В каком смысле?

– Может быть, ты все и устроишь?

– Ага, я соберу документы, заплачу уставной капитал, отстою в очередях на регистрацию. Потом открою банковский счет, получу лицензию. Короче подарю вам предприятие, а вы будете деньги загребать. Так?

«Мы, действительно хотим зарабатывать, – объяснил Энгельсон, – но мы и тебя не обидим».

– Спасибо, благодетели!

– Ну а что бы ты хотел?

– А что вы предложите?

– Ты можешь стать нашим директором.

– «Зиц-председателем Фуксом?» Ведь я не конструктор.

– Администратору не обязательно быть специалистом.

– Но я и не экономист, не бухгалтер.

– Этих людей мы найдем. И лицензию достанем. И заказы получим. А за тобой будут: подпись, печать, юридический адрес, отношения с банком, с налоговой инспекцией и прочими фондами и учреждениями, на которые нам не резон тратить время.

– Территориально вы останетесь в институте?

– Да, как работали, так и будем работать. А заказы со стороны будем выполнять параллельно и в сверхурочное время. Но это наши проблемы. У архитекторов здесь полно таких предприятий, а вот у конструкторов пока еще не было.

– Вы будете только вдвоем?

– Нет, привлечем и других, и из других институтов. А некоторые будут работать дома.

– А мне придется уволиться.

– Резонно. У тебя будет много дел.

– А как контактировать с вами?

– Принеси фотографию. Закажем пропуск. А пока по телефону. Если что-то срочное, господин директор, – вызывайте нас к выходу.

– Ну что ж, я согласен.

– Вот и прекрасно! Можно считать, сам Господь Бог нам тебя послал!

Тут же в кафе, как говорится, не сходя с места, подобрали и название фирме: «Общество с ограниченной ответственностью СКОН», где аббревиатура расшифровывалась элементарно, как строительное конструирование.

Наступил момент, когда очередное сокращение штатов в библиотеке коснулось и самого Галкина.

Нет, не впрямую: сократить должны были одну единицу и, конечно же, не его. Пока не решили, кого именно, он подал заявление об уходе по собственному желанию.

«Что вы делаете!? – ужаснулась заведующая. – Ведь это же ваше призвание!»

– Не могу больше занимать не свое место.

– Что значит не свое!? Вы же любите книги! Я знаю!

– Люблю. Я буду приходит к вам читать.

– Через год-другой вы будете сами заведующим. Я вам обещаю!

Хотелось похвастаться, что скоро он сам будет директором. Но воздержался. Ему стало грустно. На работе было не так одиноко. Он привык к коллективу, к тишине читальни и кабинетов, даже к запаху книжной пыли и клея в хранилище. Библиотека была не худшей частью прожитой жизни. Теперь этот тихий уютный мир он терял. И ничего с этим поделать было нельзя. Жизнь разворачивалась. Начинался новый виток.

Уже через месяц Галкин получил первую зарплату директора. Не бог весть, какие деньги: для начала всего раза в три больше того, что получал, библиотекарем.

9.

Деньги от заказчиков поступали на банковский счет предприятия. С него начислялись налоги и заработная плата. Бухгалтер рассчитывал суммы. Галкин печатал на компьютере «платежки» (платежные поручения), подписывал, приносил их в банк операционистке. Та проверяла, и если все – правильно, делала перечисления. Для зарплаты бухгалтер подготавливал кассовые документы. В банке их проверяли и в кассе выдавали зарплату на весь коллектив. В денежных документах – много цифр, кодов и наименований. Если хотя бы одна буковка или циферка не сходилась, документ браковался. Чтобы не возвращаться в институт, в таких случаях, Пете приходилось перепечатывать документ заново, пользуясь компьютером, установленном в операционном зале. Для этой цели, на всякий случай, он имел при себе дискету с бланками и подписанными бухгалтером чистыми листами. В этом не было великой крамолы, так как свою (директора) подпись он ставил в конце, когда документ был готов. Это случалось не часто, однако, случалось.

Однажды, когда Галкин сел за компьютер, чтобы переделать «платежку», а на экране еще бегали цифры и англоязычная абракадабра сопровождавшая процесс запуска, он заметил на стекле чью-то тень. Компьютер стоял неудачно – экраном к окну, но другого места в помещении не было. Тень на экране была расплывчатая, но чутье подсказало Пете, кто стоял у него за спиной. В голову пришли строчки Высоцкого:

«Я не люблю, когда чужой

Мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо»,

– в глазах потемнело. Вот он сейчас встанет невидимо, мощно и тыльной частью ладони сломает чей-то кадык. Но он удержался, и когда включение кончилось, поискал глазами и «кликнул» иконку с названием «Locomotiv». Из мрачной жути тоннеля на экран выскочил паровозик с вагончиком. Он бежал весело вперевалочку, посвистывая и приплясывая, как пьяный ковбой. «Развлекаемся?» – спросил Виктор Сергеевич. Он явно ждал, когда на экране появятся реквизиты, чтобы по ним вычислить Петю. Интересно этот «барон» пришел сюда следом за ним или случайно оказался клиентом этого банка. Галкин вскочил. «Извините, вам нужен компьютер?» «Нет, нет, нет, я стою в очереди», – Виктор Сергеевич показал на одно из окошек, к которому, в самом деле, стояла очередь. «Ну, а мне уж пора», – сказал Галкин, выключил компьютер и, сдвинув ременную сумку за спину, направился к выходу. Он засек время и прошел в туалет, где опять наложил на лицо грим брюнета с усами. Выйдя на улицу, он свернул за угол и, не спуская глаз с крыльца банка, ждал, время от времени включая вибрацию. Не прошло трех минут, появился Виктор Сергеевич. Очередь была небольшая, всего три человека. Но за три минуты едва ли можно обслужить хотя бы одного посетителя. Галкин вынужден был констатировать: раз Виктор Сергеевич продолжает его преследовать, стало быть, «двадцать пятый кадр» крепко засел в его подсознании. Что же, тем интереснее.

Теперь, следуя предварительному плану, он должен был провести инвентаризацию (или «шмон») объекта и начать «разработку». Впрочем, до «разработки» было еще далеко: для этого кое-что требовалось. А вот «шмон» был нужен Пете сейчас, хотя бы для самоутверждения.

Он опередил Виктора Сергеевича. Неподалеку от банка нашел знакомую красную машину. Шофер – Володя дремал в своем кресле. Петя встал у ближайшего дерева, почти слившись с ним на низкой «вибрации». Он осваивал новые грани своих способностей. Смутно видимый, при слабой «вибрации» он все же позволял прорываться звукам и времени.

Было похоже, что, выйдя на улицу и не найдя Галкина, барон вернулся в банк, обшаривать туалет и все комнаты, куда дозволялось входить посторонним.

Петя вполне его понимал. Виктор Сергеевич искал типа, который, образно говоря, дважды нагло его «опустил» и, видимо, не собирается останавливаться. Этот тип угрожал его состоянию и поэтому не мог рассчитывать на пощаду. Еще бы, кто же стерпит такое? Беда заключалась в том, что о внешности этого типа он имел смутное представление и готов был уничтожить любого мало-мальски похожего. А этого нельзя было допустить.

Петя знал свое слабое место. Совладать с ним было возможно, только используя фактор внезапности. Это проверено. Он уже дважды чуть не попался.

Петя спрашивал себя: «Интересно, где он меня увидел и откуда за мной следовал? Что он обо мне уже знает и что намерен предпринять?» Положение было тревожное. Все, что он мог сейчас сделать – это произвести «шмон». Наконец, барон появился. Застегивая плащ, он, не спеша, шел к машине. Навстречу ему вышел заждавшийся Володя. Шеф скрипел зубами:

– Ушел, сука! Как сквозь землю провалился! Поймаю, гниду, – убью! Я его у магазина засек. Он привел меня в банк. Думал у него дело там есть: наши деньги сдает. А он на компьютере в игрушки играет – голову мне морочит. Я же его почти что поймал. Только не был уверен, что – он. А раз спрятался, значит, все правильно (сам подсказал) – это он!

Виктор Сергеевич уже подошел к машине, когда Галкин сорвался с места, вибрируя, приблизился шефу и, расстегнув его плащ, начал обыскивать.

Сначала достал из чехла висевший на ремне мобильный телефон и проверил старые звонки, запоминая номера, соответствующие им даты, часы и минуты, оставив анализ на потом. Вложил телефон обратно, застегнул чехол (сотовая связь только входила в обиход; Галкин живо интересовался этим, и сам собирался приобрести аппарат). Достал из висевшей на груди кобуры пистолет, вынул обойму, выпустил из нее патроны, себе в карман. Вложил обойму обратно, спрятал пистолет в кобуру, достал запасную обойму, опустошил и ее, спрятал на место. Открыл висевшую на животе барсетку, осмотрел: ключи, печать, кошелек с деньгами. Брать ничего не стал.

Вибрация была столь низкая, что, временами, объект вздрагивал, как бы на миг, приходя в себя. Галкин рассчитывал этим усилить «двадцать пятый кадр» «брюнета» чтобы перебить в подсознании шефа свой повседневный образ. После этого он застегнул чужой плащ, шмыгнул в банк, пролетел в туалет, где смыл с лица грим и, спрятав парик, вышел на улицу.

Не спеша, легким шагом Петя двигался от банка к машине, в которой находился барон. На лице Галкина лежала печать умиротворенности и покоя. И, конечно же, он был сразу замечен. Виктор Сергеевич наблюдал за ним, опустив стекло. Не просто наблюдал – впился глазами. Лицо шефа покрылось краской, а рука, забравшись под плащ, явно нащупывала рукоятку оружия. И вместе с тем он находился в растерянности. Двадцать пятый кадр создал в подсознании путаницу. Барон уже не был уверен, кто его враг – тот с усами или этот балбес без усов. В голове его происходило что-то похожее на раздвоение личности. Когда Петя был уже шагах в десяти, Виктор Сергеевич спрятал лицо в ладони и скомандовал: «Трогай!»

10.

Дома, анализируя телефонные звонки наркобарона, Галкин приблизительно рассчитал, как часто и в какие дни происходили встречи с дилерами. А, посетив одну из таких встреч, убедился, что дальнейшее расследование невозможно, пока у него не будет своей машины: все участники этого наркосодружества имели надежные средства передвижения. Чтобы не растревожить публику, в этот раз он решил выждать и ничего не брать.

В «СКОНе» уже имелись владельцы машин. Например, Энгельсон и Петров сразу же подсуетились. Разумеется, приобретались не «Мерседесы», а всего лишь подержанные тальятинские «шестерки». Но, как говорится, «лиха беда начало». Петя принял решение не отставать, но и не выделяться. Договорился с одним знакомым архитектором о подержанной «шестерке» со сравнительно небольшим пробегом, сдал экзамены, позаботился о месте на расположенной неподалеку платной стоянке и, наконец, осуществил сделку. Машина Галкина была неопределенного сине-зеленого – не то болотного, не то салатного цвета. Он так и хотел, чтобы машина была не броская, незапоминающаяся. Это соответствовало его целям.

В Замоскворечье, Галкин разыскал лавку компании «Стилс». Ознакомился с ассортиментом. Там продавались охранные комплексы, датчики типа электронных жучков с приемными устройствами, скрытые камеры, а так же приборы обнаружения радиозакладок. Чтобы выглядело официально, оформил заявку от «СКОНа». И, наконец, обзавелся кое-какими «игрушками» так, на всякий случай, толком еще не решив, для чего.

Однажды он обнаружил, что денег почти не осталось: все разошлось на покупки. Тогда он сказал себе: «Все, пора начинать!»

Проникнув в ресторан, он забежал в туалет и наложил грим. Потом, столкнувшись в коридоре с Виктором Сергеевичем, Петя включил вибрацию, достав мобильный телефон «шефа», произвел ревизию прошедших звонков, запечатлел их в памяти и вернул телефон в чехол, висевший на брючном ремне Воронина. После этого вышел, разгримировался, нашел у магазина автомашину барона и приложил снизу магнитный радио-маячок. Домашний анализ звонков показал, что, скорее всего, завтра произойдет новая встреча. Галкин позвонил бухгалтеру, предупредив, что завтра его не будет.

Зная имя, отчество и фамилию шефа (На двери висела табличка: «начальник отдела охраны В.С.Воронин») и, прикинув, возраст, Галкин узнал через адресное бюро домашний адрес барона, а потом и домашний телефон.

Рано утром, в образе усатого брюнета, он проехал мимо подъезда Воронина, и встал у – соседнего так, чтобы двор хорошо просматривался и было легко выезжать. Скоро появилась и машина барона. За рулем, как всегда, был Володя. Петр всунул в ухо наушник, включил приемник маяка, но ничего не услышал. Он не мог вспомнить, надевал или нет перчатки, когда устанавливал маячок. Это встревожило: если маяк нашли, могли снять отпечатки пальцев.

В один миг Петя вскочил и «на пропеллере» перенесся к машине Воронина, нагнулся, нащупал маяк и, зажав его в кулаке, вернулся к открытой двери своей машины. Потянул дверь, чтобы сесть, но она не давалась. Кто-то успел заскочить. Первая мысль была: «Это – ловушка». Он дернул дверь со всех сил, едва не сорвав ее с петель. Из салона вылетел бомжеватый мужик. Петя поддал ему вдогонку ногой и захлопнул за собой дверь. Провод наушников был разорван. А сам маячок, который он накануне прилепил к шасси, был разбит камнями, отскакивающими от колес. Бомж поднялся, начал ругаться. Размахивая кулаками, он приближался к машине. Как раз в это время из подъезда вышел Виктор Сергеевич. Чтобы не привлекать внимания, Петя отъехал метров на сто и чуть-чуть подождал. А когда машина Воронина тронулась, он развернулся и двинулся следом.

Красная машина Виктора Сергеевича была хорошо заметна в массе других. Галкин старался не терять ее из виду, и не привлекать внимания. Для этого дистанция должна была быть как можно больше. Что в свою очередь усиливало риск выпустить «барона» из поля зрения, особенно, когда между ним и красной машиной появлялись другие авто, и неопытному водителю приходилось одновременно наблюдать за дорогой и отслеживать удаляющуюся «десятку». Слава Богу, ехать было недалеко: машина остановилась на старом месте неподалеку от ресторана, где на втором этаже находился офис Воронина.

Усатый брюнет припарковался в стороне от красного авто, за другими машинами. Всунув в карман пару электронных жучков, он включил сигнализацию и направился в здание. Вошел проторенной дорожкой сквозь приоткрывшуюся, как бы от сквозняка створку двери, мимо чихающего охранника и скучающего распорядителя. Поднявшись наверх, он постоял чуть-чуть на площадке. Когда кто-то стал подниматься, он «завибрировал», но, проследовав мимо двери Воронина, человек спустился по лестнице к служебному выходу. Петя вернулся на место, чтобы ждать, не занимая прохода. На лестнице, со стороны задней двери появился Володя, и Галкин, «включив пропеллер», прошел в кабинет вместе с ним, приколол ему под воротник плаща жучок, второй жучок приколол к оконной портьере и, тут же выскользнув, пошел в туалет. В кабинке, надев наушники, вслушивался в разговоры Барона по телефону. И постепенно разузнал все, что требовалось.

Среди других звонков, пяти абонентам Воронин ответил одно и тоже: «Да, будет. Ориентировочно в восемь. Предварительно позвоните». И один раз он сам задал по телефону вопрос, на который могли ответить таким же образом, если не считать время: «Это Виктор. Сегодня будет? Стало быть, в шесть?» Это значило, что к шести часам вечера шеф куда-то собрался ехать (или, как говорится, «намылился») за товаром.

Галкин отъехал со своего поста у ресторана только чтобы заправиться и перекусить, а вернувшись не увидел машины барона. Включил прослушивание и еле услышал голос: «Сейчас давай к дому. Надо кое-что сделать. Потом поедем туда. Время есть». «Если к шести, то, действительно, – есть», – подумал Галкин и сорвался с места: надо было перехватить их у дома, иначе неделя – потеряна.

Он гнал на максимально возможной в городе скорости и еще не доехал, когда красная машина выехала навстречу и скользнула мимо. Пришлось разворачиваться на пятачке. В наушниках голос шефа спросил: «Тебе не кажется, что сегодня мы уже видели эту машину?»

– Не заметил, шеф, но, возможно. Таких машин много.

– Номера не запомнил?

– Нет.

– В нашем деле надо быть очень внимательным.

– Да.

– Смотри он едет за нами! Ну-ка встань. Посмотрим, проедет он или нет.

– Да нет, это не он. И цвет не тот.

– Встань, встань! Проверим! Время еще есть.

Галкин надел шляпу с седым париком, пронесся мимо красного авто, повернул на боковую улицу и, развернувшись, встал.

«Ну, все, поехали», – сказал шеф.

– Ну, в чем дело?

– Карбюратор.

– Я же говорил, подготовить машину!

Шеф выругался.

На улице моросило. Галкин выскочил, нашел щепку и, взяв с обочины грязи, не то чтобы замазал, а слегка исказил номера машины спереди, и сзади. Вернувшись в кабину, вытер руки, надел перчатки и накинул наушники.

«Ну, все что ли? – сказал шеф. – Поехали, а то мы, действительно, опоздаем!»

Когда красная машина проехала мимо, Галкин вырулил за ней и долго ехал следом, стараясь не отставать и не приближаться. Сделав несколько поворотов, они выехали на магистраль в направление кольцевой дороги. Петя вытащил из бардачка карту и сориентировался. МКАД была уже рядом. А вот проехали и ее. Машин поубавилось, и Галкин увеличил дистанцию. Немного спустя, произошло нечто странное: несколько машин обогнало Петю и пристроилось в хвост красной машине. Галкин еще поотстал, и вскоре впереди него образовалась целая колонна, состоящая из шести машин. «Это не случайно, – подумал Петя, – наверняка – меры предосторожности. Скорее всего, они едут в одно место, к одному времени. В каждой машине большие деньги. Вместе спокойнее».

Уже темнело, от леса, что стоял вдоль дороги тянуло сентябрьской прелостью. Моросил мелкий дождичек. Галкин хотел зажечь свет, чтобы взглянуть на карту области. Но в эту минуту какая-то машина обогнала и встала впереди, преградив путь. Мелькнула мысль: «Арьергард! Забыл посмотреть в стекло заднего вида». Двое вышли из машины и направились к Пете. Вид у них был весьма решительный. И хотя старший выглядел моложе Воронина, что-то в его облике напоминало шефа. Скорее всего, это был наркобарон, которому сегодня наказано замыкать колонну. В руках у обоих было оружие. «Эй, выходи из машины!» – крикнул «дублер». Выбираясь, Петя спрятал в рукав заранее приготовленную монтировку: встреча ничего хорошего не предвещала. Ему было жаль этих людей, но и его они не пощадят. Связавшись с наркотиками, эти люди сами решили свою судьбу. Он еще не выбрался из машины, а уже выпал из поля их зрения. Еще миг и старший свалился, оглушенный ударом по голове. Водитель затрясся и, крича благим матом бросился в лес. Петя не стал преследовать, только нагнулся к лежавшему, вытащил паспорт, «сфотографировал» глазом, вернул документ на место, вскочил в машину и помчался догонять колонну. Галкин чувствовал, что в оставленном авто, наверняка, лежит много денег. Но он дал зарок: пока не добудет всей необходимой информации, он ею не воспользуется.

Петя так гнал, так хотел догнать, что судьба смилостивилась: ему удалось засечь хвост колонны, свернувшей с шоссе к населенному пункту.

В поселке скорость уменьшилась, и по мере приближения к цели движение продолжало замедляться. А в конце пути колонна двигалась почти ощупью. Фары были выключены. Дорогу освещали подфарники и редкие уличные фонари. Колонна въехала в тупик. Галкин увидел впереди освещенную проходную и ворота, к которым подъезжала цепочка машин. Петя не стал заезжать в тупик, а спрятал машину на улице за кустарником и бегом направился к проходной.

Скорее всего, то была какая-то местная база. На территории стояли хранилища и несколько домиков. Галкин незамеченный проник через ворота вместе с машинами. И в этот момент забрехала собака. Она привыкла к «зверью», пахнущему бензином и машинным маслом, а тут возник запах чужого двуногого. Собака не была привязана. У нее появилась возможность отличиться, показать свою решительность и свирепость. Угрожающе лая, она понеслась следом за Петей. Сначала он даже немного струхнул. Но потом представил себе физику событий и мысленно рассмеялся. Запах – это молекулы пахучих веществ, которые распространяются либо по ветру, либо диффузионно, то есть спокойно проникая сквозь решетку окружающих молекул воздуха, пока не достигнут чувствительных центров. Поэтому скорость фиксации запаха носом уступает скорости фиксации движения глазом. Войдя в вибрацию, пока собака, как ему представлялось, топталась на месте, Галкин совершил вокруг нее несколько кругов и отправился восвояси. Запах, который привлек собаку и привел ее в ярость, окружив со всех сторон, заключил псину в кокон. Она завертелась на месте и, впадая в безумие, завизжала, будто укушенная.

Колонна продолжала движение и встала перед одиноким строением, притаившемся за хранилищами.

У входа стояла охрана. Пропускали попарно (один барон, один водитель) в том порядке, в котором подъехали.

Оказалось, что этот порядок соответствовал списку, который был у хозяина по кличке Садык. Повибрировав среди ожидавших и говоривших друг с другом «баронов», Галкин выяснил, что все эти склады принадлежали известному магнату по кличке Барклай(Барков). А Садык был всего лишь одним из поставщиков Барклая. Кличку Барклай озвучивали с придыханием и трепетом, как имя святого. У него было много подобных баз по России. Наркотики были для него только мелким и грязным хобби. Он владел предприятиями, большими и малыми магазинами. Любил отдыхать в Италии. Имел там много друзей. Оттуда он вывозил в свои магазины итальянские автомашины, дорогие вина и дешевые фрукты. В России скупал земли в пригородах, строил и продавал коттеджи. Его деньги и его люди были везде. Он был щедрым благотворителем, добрым семьянином и депутатом одной из областных дум. Крыльцо освещал фонарь. Здесь все и происходило. Внутрь никого не пускали. Хозяин (усатый широколицый таджик) называл кличку барона (как правило, – сокращение фамилии). Тот поднимался на крыльцо с паспортом и деньгами. Упаковку с деньгами тут же отправляли за дверь для проверки. Когда проверка заканчивалась, на крыльцо изнутри выставляли сумку с товаром. Водитель барона брал сумку, и оба спускались к машине. А Садык выкликал следующего. Все происходило четко, словно было заранее определено и налажено. Здесь под фонарем одного за другим Галкин «проинвентаризировал» всех. А когда мимо проходил водитель Володя, он вытащил у него из-под воротничка свой жучок.

Список был почти исчерпан, но получилась заминка: кого-то не хватало. «Бергамот!» – выкрикнул усатый таджик. Галкин вспомнил, что фамилия того, которого он положил на дороге, была Бергамотов. «Да вот же он едет», – сказал один из баронов. Когда машина остановилась, сначала из нее вышел водитель. Обойдя машину, он помог выбраться шефу, на голове которого белела повязка с алым пятном. Водитель объяснил, что на машину напали отморозки, и шефа ударили по голове. «Пришлось отстреливаться. Еле унесли ноги». Кто-то спросил: «А деньги-то целы?» «Целы!» – пробормотал раненый. Он не выпускал сумку из рук.

В эту секунду откуда-то из глубины базовых строений вспыхнули автомобильные фары, и в свете фонарей появилась большая машина. Между баронами пробежал шепоток: «Барклай! Это Барклай! Его тачка!»

«Тачка» подъехала. Кругленький человечек «выкатился» из салона и, «подкатив» к пострадавшим, словно с самого начала был здесь, спросил: «Эти отморозки были с машиной?»

– С машиной.

– А с какой, не помнишь?

– Ничего не помню.

– Плохо! Очень плохо!

– Знаю.

– Значит, плохо знаешь.

«А нет ли здесь чужих? – неожиданно спросил Барков и повторил вопрос. – Я спрашиваю, среди вас есть чужие?»

«Никак нет, Игорь Николаевич, чужих быть не должно!» – подскочив, отрапортовал крутившийся рядом охранник. Он то и доложил по «мобильнику» о пострадавших.

Задавая вопрос, магнат смотрел прямо на «вибрирующего» Галкина. Петр «отвибрировал» в сторону. Барков продолжал смотреть в прежнем направлении. Должно быть, видеть Петю он не мог, и все-таки что-то чувствовал. Однажды он уже имел дело с этим видением. Тогда он не просто зафиксировал его в зрительной памяти, но постарался кое-что разузнать и принять кое-какие меры.

Вышло так, что, живя в Питере в одном доме с Бульбами, Барков не редко захаживал к ним. Тарас, работал в «Наркоконтроле», и кое-что знал о второй (криминальной) сущности Игоря Николаевича, и, отчасти, по долгу службы, не прерывал с ним соседские отношения. А «Барклай» не просто захаживал, он буквально «лип» к Бульбам. Причиной тому была тайная влюбленность пожилого ловеласа к Светлане. Кроме того у него была еще одна слабость: он любил рассматривать чужие альбомы фотографий. Возможно, причиной тому было не простая зависть или отсутствие своих семейных альбомов, а скорее отсутствие собственного прошлого. Имеется в виду, прошлое, которое можно без стыда и опаски запечатлеть на долгую память.

Однажды, указав на случайную фотографию солдата, он спросил: «Кто это?» «О, это удивительный человек, бывший сослуживец Тараса – объяснила Светлана. – Кажется, его зовут Петр, и живет он в Москве.»

– Чем же он удивительный?

– Тарас рассказывал, этот мальчик так быстро может двигаться, что глаз не успевает уследить.

Игорь Николаевич не поверил, но, по старой привычке (одну из украденных фотографий Светланы он давно носил при себе.), на всякий случай, решил умыкнуть и это фото.

Дома, рассматривая лицо солдатика, он представил себе, как оно растворяется в воздухе. В этой внешности было что-то странное. Ему показалось, что именно такого типа физиономия может внезапно исчезнуть и появиться вновь. Но то была лишь игра фантазии, пока однажды он не почувствовал в лифте присутствие почти что невидимого человека точно такой же внешности. Барков ощутил это, потому что был подготовлен игрой своего воображения.

В тот же день Игорь Николаевич, как бы шутя, спросил у соседа, не видел ли он своего армейского приятеля Петю и не помнит ли его фамилии. В этот день Тарасу, действительно, показалось, что он видел приятеля, но как-то мельком и так смутно, что сам до конца не поверил. Бульба насторожился, вспомнил о пропавшей карточке Пети, и замкнулся, почувствовав неясную угрозу и для себя и для Галкина.

А у Игоря Николаевича, так ничего от соседа не добившегося, появилась «идея фикс». Он захотел иметь у себя в услужении эту «золотую рыбку» или как он упрощенно назвал про себя: «золотце». Галкин и не подозревал, что в криминальном мире у него уже есть своя кличка («кликуха», «погоняло».) Барков полагал, что, имея такого раба или джина (уж это как сложится), можно будет жить спокойно и без особых хлопот, избавляться от конкурентов.

11.

По дороге в Москву Галкин старался держался от колонны подальше. На сегодня у него оставалось еще одно дело, связанное с этой историей.

Петя подрулил к ресторану и, как всегда, незамеченный поднялся наверх. В коридоре, как и положено в этот вечер, толпились дилеры. Галкин вошел со второй группой: нужно было убрать следы. Оставался «последний штрих» – снять приколотого к занавеске «жучка». Но оказалось, что он опоздал.

Виктор Сергеевич, молча, обслуживал очередного дилера. Но на этот раз от его молчания исходила не столько уверенность, сколько угроза. Лицо наливалось кровью. Он явно ждал, когда уйдут дилеры. В его руке был жучок, снятый с портьеры. Он то разглядывал его, держа между большим и указательным пальцем, то сжимал в кулаке, будто стремясь раздавить, как букашку. Его обуревали вихри сомнений, страхов и подозрений. Он вот-вот готов был взорваться. Тем временем гости, молча, проверяли товар и отсчитывали деньги. Улучив момент, когда «шеф», не выдержав, в очередной раз приблизил жучка к глазам, Галкин незаметным движением выхватил его и спрятал в карман, поцарапав приколкой палец Воронина. Тот взревел, изумленно глядя на палец, из которого выступила кровь, и полез на коленях под стол, решив, что жучок завалился туда. Ожидавшие в коридоре дилеры, услыхав крик, заглянули в комнату. «Что случилось!?» Шеф вскочил на ноги, ударившись о стол головой. «Сволочи! Вон! Все вон отсюда!» Галкин первым и с пребольшим удовольствием выполнил этот приказ. Виктор Сергеевич больше его не интересовал.

Теперь Петр знал в лицо, по имени и по адресу всех фигурантов своего расследования (и баронов и дилеров). Со временем, сопровождая каждого по городу, определил и место работы, и распорядок жизни. Расследование можно было считать завершенным: «поле распахано, семена брошены, всходы политы» – осталось собирать урожай. Для экспроприаций он больше не будет входить в помещения, где стены ограничивают амплитуду движений, тем более, не будет шарить по сейфам. Он станет это делать на улице, можно сказать, на глазах у прохожих – так интереснее и безопаснее. Отбирая грязные деньги, Галкин не заблуждался, полагая, что творит правосудие. Робин Гудом он тоже себя не считал. Он был лишь тем, кто вставляет палки в колеса наркомашине и получает за это некую мзду. Свои деньги он хранил таким образом: немного оставлял в кошельке, немного – в ящике стола, немного – в банковской ячейке, немного – на банковском депозите, немного – в акциях разных компаний (в основном нефтяных). Деньги отбирал не регулярно, бессистемно меняя «доноров», не жадничал, полагая, сколько надо всегда взять успеет. Словом «наркомашина» – звал про себя все выявленные и не выявленные сообщества дилеров и наркобаронов.

А еще он спрашивал себя, можно ли судить о жизни через прочитанное – то есть, через чужие суждения? И отвечал: вероятно, да: жизнь столь коротка, что в противном случае, мало, о чем, вообще, можно было бы судить.

Любая жизнь, начинается с боли, и заканчивается муками несовместимыми с жизнью. Жизнь – служение времени, этносу, мифу и близким. Любое служение – рабство, проклятие, мука. Служить значит страдать и (вольно или невольно) мучить других. И сострадание, по существу, то же страдание. Если зверь не задумывается о смысле жизни, то человек любую минуту только этим и занят. И вывод, который сам собою напрашивается: «Смысл – именно в том, чтобы страдать».

Неужели же человечество до сих пор существует лишь потому, что существуют некие противовесы воле к прекращению мук!? В самом деле, их целый набор – этих противовесов. Взять хотя бы мечту (лучик счастья из будущего, ожидание светлого чуда, возможность родить из себя небывалое), или моменты блаженства (красота, любовь, нежность, жизнь на острие событий). На худой конец: просто низкая страсть, возможность голодному вкусно покушать, уставшему сладко поспать, передышка между жесточайшими приступами. Зачем это? Кто все это придумал? Почему, сознавая, что обречены на страдания, люди продолжают себя воспроизводить? Кому нужен этот жестокий эксперимент? «Эксперимент!!!» – вот ключ к пониманию смысла жизни и смысла «наркомашины».

Наркотик – субстанция, повторяющая жизнь с ее страданиями и «противовесами» – инструмент фатального ускорения, сжатия жизни, превращения ее в реферат, в конспект, в шпаргалку, в точку, наконец. Это – угроза сорвать «эксперимент». Разворачивается борьба с дурью: чуть больше наркотиков – чуть сильнее борьба. И приходит «динамическое равновесие» – рутина. «Эксперимент» продолжается. А наркомашина становится его неотъемлемой частью, как СПИД или алкоголизм.

Мысленно рассуждая о подобных вещах, Галкин и не подозревал, какие сети уже сплетены, чтобы выловить «золотую рыбку» из житейского моря.

В этом участвовал некто по прозвищу «Шериф», подвизавшийся в области юстиции. К тому времени, оставаясь работать в «системе», не без помощи Баркова, Шериф перевелся из Санкт-Петербурга в Москву. Перемена места не имела отношения к Пете, но оказалась кстати. На первых порах ему было не до Галкина. Утверждаясь на новом месте, он добросовестно исполнял свои обязанности от лица государства. Баркова Шериф по-прежнему почитал своим другом, покровителем и просто шефом, стараясь по возможности следовать его советам. А Игорь Николаевич не торопился впутывать его в темные дела, приберегая для легальной работы в Москве.

Тем временем у Шерифа появились новые знакомые, как связанные, так и не связанные с работой. Одного из них, руководившего охраной частных предприятий, звали Воронов Виктор Сергеевич.

И вот этот Воронов однажды поделился с ним своими ощущениями, очень напоминавшими казус, о котором рассказывал Барков. В разговоре по телефону, Шериф передал рассказ Игорю Николаевичу, и получил от него указания к действию.

Некоторое время спустя, пользуясь служебным положением, сподвижник Баркова добился официального доступа в Архив Министерства обороны (в Подольске). Его интересовал сержант запаса Бульба Тарас Казимирович, а точнее – взвод, где тот в свое время проходил службу. Выяснилось, что одновременно с Бульбой во взводе служило три Петра. И того из них, кто был призван из Столицы, звали Галкиным Петром Ивановичем. Зная, из досье, профессию и дату рождения, нетрудно было установить адрес Галкина.

Получив копию хранящейся в архиве фотографии, Шериф переслал ее Игорю Николаевичу. Сравнив карточки, Барков пришел к выводу, что это – одно лицо. Тогда он прибыл в Москву сам и, не заходя к Шерифу, нанял очень дорогого детектива, чтобы тайно контролировал каждый шаг Галкина. Это произошло уже после случая на подмосковной базе, где Барков снова ощутил присутствие постороннего. Игорь Николаевич был масштабной личностью и, по поводу «Золотца», вынашивал грандиозные планы. До конца он не делился ими даже с Шерифом. На первых порах Барков выжидал, изучая Петин характер. Он рассчитывал получить «золотую рыбку» себе в услужение. Но только не в России, а там, где, по его, мнению, люди в общей массе располагают большими материальными средствами и, где сам он, Барков, чувствовал себя, как рыба в воде.

Часть четвертая

«На берегах Тибра»

1.

Наступил 1995-й год. Наконец, Галкин почувствовал, что пришло время, когда он может исполнить мечту – бывать в туристической поездке за границей. В ближайшем ОВИРЕ в течении месяца он оформил себе «загранпаспорт». Для начала, не зная сам, почему, решил побывать в Италии. Скорее из-за ветра и холода: шел декабрь. По интернету выбрал приличное турбюро, съездил в агентство, собрал документы и заказал на февраль путевку. Немедленно приступил к языку. Несколько лет назад он уже знакомился с итальянским. На этот раз он решил пройти индивидуальное «погружение» с носителем языка. Он нашел курсы, где это было возможно. Когда наметилась дата отлета, наконец-то приобрел мобильный телефон, еще раз повторил английский, который и раньше знал вполне сносно.

Галкин закупил карты городов, где должен был побывать, проштудировал путеводители, посидел в библиотеке над материалами об Италии, покопался в Интернете. Оставалось только увидеть своими глазами, понюхать, потрогать – то есть «проникнуться атмосферой».

Ему и в голову не приходило, что обстоятельства сложатся таким образом, что для последнего у него почти не останется времени.

Откуда ему было знать, что господин Барков, услышав о предстоящей поездке «Золотца», задумал против него достойную лучшего применения многоходовую комбинацию, подключив к ее выполнению свою рать.

Петр договорился на работе с бухгалтером и секретарем, чтобы подменили в банке и ответили, что положено, если позвонят из консульства для уточнения личности. Об этом предупредили в «агентстве». «А что сказать?» – спросила секретарь.

– Правду. Как есть, так и скажите.

Он испытывал удовлетворение, что не надо ничего выдумывать, и радостное возбуждение, от предчувствия новых впечатлений и необыкновенных приключений, в теплой Италии. Однако удовлетворение было временным. Его способность двигаться не так, как другие люди, дала ему пусть опасный и сложный, но зато не совсем противозаконный приработок. «Не совсем противозаконный» – громко сказано. Грабеж наркодиллеров никак нельзя отнести к легальному промыслу. В тоже время, мало у кого повернется язык назвать его в полном смысле преступным – в этом суть противоречия между буквой и духом закона. Рассуждая подобным образом, Галкин вынужден был признать, что жизнь, которую он ведет, скорее всего, можно назвать «двойной жизнью». И как всякая двойная жизнь, она требовала конспирации. Перед отъездом он хорошенько проверил все свои записи, особенно в ноутбуке. Например, файл, содержавший имена, адреса и фамилии наркодилеров, он сначала зрительно сфотографировал, и только зафиксировав в памяти, решился удалить напрочь.

Такая подготовка была тоже своего рода приключением и требовала творческого подхода. Но он не мог и предположить, что настоящее приключение начнется у него перед самым отлетом уже в терминале «Шереметьево-2».

В аэропорт – этот мрачный стеклянный ящик – он прибыл заранее. Чуть-чуть подкрепился в буфете, потолкался среди пассажиров, не как зевака уже, а как полноправный участник предполетных волнений. Он давно привык к самостоятельности и одиночеству на людях. Но первый в жизни полет и, разумеется, связанный с ним определенный риск, придавали моменту особую остроту. Как ни как ему было двадцать семь, и, конечно, еще хотелось пожить.

Подавляющая масса населения страны никогда не бывала за рубежом. Это касается даже таких великих людей, как Пушкин. Россия – столь велика, что многие не представляют, куда из нее выезжать, если и в ближних-то городах еще не – бывал. Что касается Петра, то книги сделали его не только патриотом литературы, но, в известной степени, и космополитом.

Большое табло на стене «сморгнуло» и в колонке «пункт назначения» появилось слово Рим. Номер рейса совпадал с номером в билете Галкина. А сам Галкин знал, что аэропорт «пункта назначения» носит название «Леонардо да Винчи».

В зале появилась старшая туристической группы. Ей было чуть-чуть за тридцать и звали ее Люся. Будучи наполовину итальянкой она просила называть ее госпожа Лючия, в крайнем случае, – Лючия Николаевна. Накануне она уже собирала группу для инструктажа и раздачи билетов. При ее появлении в зале, к ней, как к «мамочке», со всех сторон, устремились туристы. Вынув список, она быстро отметила присутствующих и напомнила, как действовать дальше. Уже шла регистрация. До взлета еще оставалось часа полтора. Вот тут-то и началось…

В зале появилось три человека. Складывалось впечатление, что в центре, вяло передвигал ноги больной человек, поддерживаемый с боков сопровождающими лицами. Больной показалось Пете знакомым, тогда как сопровождающие ему никого не напоминали. Тройка, неожиданно, заинтересовала Галкина, да так сильно, что кровь прилила к лицу и застучало в висках. «Что это? – спросил себя Петя. – Чем эти люди так напугали, что ты готов упасть в обморок?»

Он поспешил зарегистрироваться и сдать багаж, чтобы освободить руки. Расставшись с чемоданчиком, он завибрировал, вплотную приблизившись к троице, стоявшей в очереди к пограничнику. Сопровождающие что-то тихо говорили больному. А он в ответ едва заметно кивал головой.

Петя ждал паспортного контроля: надеялся выяснить имена и цель поездки. Зря надеялся: эта проверка ничего не дала. Чтобы лучше рассмотреть документы, он даже забрался в закуток контролера. И вот, что он там «сфотографировал»: Врач Гельман Александр Семенович и фельдшер Сорокин Игнатий Савельевич сопровождали больного Казимирко Яна Борисовича для операции в клинику «Агостино Джамелли» в Риме. Сопроводительные документы: заключение о болезни, направление московской клиники, согласие на прием и условия приема Римской клиники, паспорта и билеты – все было в порядке. Не было только ответа на вопрос: «Почему Тарас Бульба назывался теперь Яном Борисовичем Казимирко»? А то, что это был Бульба, Галкин почти не сомневался, хотя последний раз он видел его мельком три года назад проездом в Санкт-Петербурге, и знаменитых усов Тараса уже тогда не было. Впрочем, и в армии, Петр привык его видеть с усами и, мысленно, без усов.

Закрутившись с «троицей», Петя не заметил, как оказался по другую сторону паспортного контроля. Пришлось незаметно возвращаться и становиться в очередь. Когда проходил контроль, молодой пограничник, внимательно вглядываясь в лицо, спросил: «Вы, случайно, сегодня уже не проходили контроль?». «Нет! – покачал головою Петя и, мысленно, улыбнулся: Опять – двадцать пятый кадр!»

После паспортного контроля и таможенного контроля ручной клади всех собрали в беспошлинной зоне ждать посадки. Трое тихо, как голубки, сидели в углу, лицом к стене. Петя не стал к ним «липнуть», а подошел к старшей группы и, извинившись, отвел ее в сторону.

«Госпожа Лючия, – начал он, зная, что ей нравится, когда ее так называют. – У меня к вам дело». И он рассказал ей придуманную легенду об итальянских родственниках, которых хотелось бы навестить. «Вообще-то мы не поощряем такие дела, – сказала она. Но вы знаете, тот, кто хочет отстать от группы, чтобы остаться, заранее не предупреждает. Поэтому я готова вам верить. Что вы хотите от меня? – спросила она напрямик. – Места в гостиницах, завтраки и трансфер (перемещения) вами оплачены. Вы свободны. Главное, чтобы успели на обратный рейс». Она дала ему намеченный график перемещений и адреса гостиниц в трех городах, номер своего мобильного телефона. В свою очередь, – записала его данные и телефонный номер.

Петр еще не решил, что он будет делать, ибо окончательно, не был уверен, что это, в самом деле – Тарас. Он так чувствовал, но у него не было никаких доказательств, что перед ним не двойник. Несовпадение имени – не только не успокаивало, а, наоборот, усиливало тревогу. В голове возникали самые дикие предположения. Пете хотелось услышать голос этого человека, но, разговаривая с сопровождавшими, больной почти не разжимал губ. Однажды, когда Галкин прошел перед ним, он как будто взглянул в его сторону, но глаза его были невидящие потухшие.

Наконец, объявили посадку. Открылись воротца и люди устремились в узкий изгибающийся коридор. Галкину еще не приходилось летать в пассажирских лайнерах, и он был удивлен, обнаружив в конце коридора помещение похожее на салон огромного автобуса с рядами кресел под круглыми иллюминаторами. По коридору он шел сразу за «тройкой», но в лайнере ему пришлось искать свое место, согласно билету. А когда нашел, – понял, что потерял «тройку» из виду. Пока люди устраивались, он не мог ходить по проходу, мешая другим. Позднее он все же прошел вдоль прохода до занавески, но тех, кого искал, не увидел. Он испугался, что эти трое вернулись, отказавшись лететь. Стоило выйти из «вибрации», как он столкнулся с бортпроводницей. «Скажите, девушка, там дальше что-нибудь есть»? – спросил он, указывая на занавеску. «Молодой человек! – сказала она вместо ответа. – Вы нашли свое место?» «Нашел». – растерянно ответил Галкин.

– Тогда садитесь и пристегните ремень! Сейчас взлетаем!

– Уже сейчас?!

«Уже сейчас», – рассмеялась она. Ей показалось, что он шутит. А он, в самом деле, не ожидал, что прямо сейчас весь этот длинный «зал» с мягкими креслами должен унестись в холодное разреженное пространство над облаками.

2.

Тот аэроплан, с которого они когда-то прыгали, двигался самостоятельно. А этот – долго тащил тягач. Пока вытаскивали на взлетную полосу, самолет разогревал двигатели. Сначала в утробе машины что-то визжало, потом ревело. Доехав до конца полосы, они развернулись на сто восемьдесят градусов. Двигатели затихли, а тягач отцепили. Самолет покачивался, шипел и вздыхал, как будто раздумывал, стоит ли лететь. Потом раздался оглушительный рев, и машина тихонечко, будто крадучись, двинулась с места собственным ходом. Этой громаде, чтобы взлететь, надо запихнуть под себя много воздуха. Для этого требуется сумасшедшая скорость. Все, что было на аэродроме, бешено понеслось вспять. У Пети внутри все сжалось. И, вдруг, отлегло. Напряжение спало: земля отпустила. Все за окном уменьшалось, уходило в туман. Через минуту земли уже не было. Машина рвала облака. А еще минут через пять облака провалились вниз, превратившись в море белых барашков. Выше осталось лишь одинокое перистое облачко. Рев как будто уменьшился: то ли уши привыкли, то ли двигатели перешли на спокойный режим.

Разрешили отстегнуть ремни. Галкин тут же вскочил. Дремавший рядом «пожилой» (лет пятидесяти) аккуратно стриженный седой человек, не открывая глаз, поинтересовался: «Далеко собрались?» «Вперед» – доложил Петя и показал рукой.

– Думаете пешком быстрее? Не боитесь заблудиться?

– Все дороги ведут в Рим.

– Тогда, валяйте.

Петя снова направился к занавеске.

Его остановила та же стюардесса:

– Вы куда, молодой человек?

– Девушка, прошлый раз вы так и не сказали, что там находится.

– Там салон бизнес-класса.

– Для очень богатых, что ли?

– Такой же салон, как у вас, только меньше.

– А можно взглянуть?

– Господи, какой вы любопытный!

– Я первый раз лечу – в самолете!

– Вы серьезно!?

– Честное слово! Я – на минуточку.

– Только быстрее. Сейчас вас начнут кормить.

– Кормить!? Здорово!

– А вы как думали.

– Я – быстро!

Пройдя еще одну занавеску, Петя прошел в небольшой салон. Он находился в головной части: видимо, здесь меньше трясло. Кроме кресел, он заметил что-то вроде гамака. Многие кресла были не заняты. «Наверно, дорогое удовольствие», – подумал он, разыскивая глазами «троицу».

Целой «троицы» он не нашел, но обнаружил в кресле одного из «сопровождающих». Поискал глазами и увидел второго – у двери под светящейся надписью «туалет». «Хорошо устроились. У них тут даже отдельный туалет есть!» – подумал Галкин. Он встал за «сопровождавшим», и тот подозрительно на него покосился. Тарас, если это был Тарас, наверняка, находился в кабинке. Петя ждал, что будет дальше. А дальше открылась дверь. Появился Бульба и, глядя на Галкина, произнес одно слово: «Пошел!», звучавшее, как достопамятная команда, означавшая «прыгай». Петя, не задумываясь, ответил тем же и в том же духе: «Да, пошел ты…сам!» Это прозвучало, как «пароль – отзыв». «Послушайте, что вы себе позволяете! – видимо, почувствовав неладное, взорвался сопровождающий. – Идите отсюда! Вы не из этого салона!» С места вскочил второй сопровождающий. На шум появилась стюардесса. «Вы же обещали не задерживаться!» – корила она Галкина. «Ухожу-ухожу», – примирительно лепетал Петя. Бросив взгляд на «сопровождающих» – высоких прилично одетых, прилично натренированных мужиков и, прицелившись к их кадыкам, подумал, как просто было бы сейчас положить их обоих в проходе; они бы даже не успели заметить. «Ах, извините!» – сказал он, мысленно, привыкнув извиняться, каждый раз, когда ловил себя на бессознательных агрессивных помыслах. И сам же плевался, находя в этом откровенную глупость и плохо скрытый цинизм.

Он чувствовал, здесь – какая-то игра, правил которой он не знает. А самое главное не знает, какую роль в ней играет Тарас. Пришлось отступить. Он вернулся на свое место в большом салоне, когда начали развозить обед.

«Ну, как успехи?» – поинтересовался сосед.

– Оказывается, место нашей посадки – не Рим, а Фьюмичино.

– Как интересно!? И далеко это Фьюмичино?

– Как Шереметьево от Москвы.

– Тогда все в порядке. Будем знакомиться – Виталий!

– А по батюшке?

– Обойдемся.

– Тогда я – Петр.

Пообедав, Галкин чуть-чуть придремал, а, открыв глаза, заметил в иллюминаторе знакомое облачко, похожее, на медленно машущую крылами белую птицу.

3.

Аэропорт имени Леонардо да Винчи во Фьюмичино, что в тридцати двух километрах от Рима, встретил их солнечной погодой. Проделав в обратном порядке все процедуры, связанные с контролем и багажом, пассажиры вышли на площадь перед тремя терминалами. Галкин прислушивался, как один из «сопровождавших» ругался на английском по мобильному телефону, а потом жаловался по-русски напарнику: «Макаронники! Не могут прислать машину. Говорят все в разъездах! Идиоты! Советуют взять такси! Ну и порядочки в этой паршивой конторе! И еще смеется: „Мы куперптенцы“…» «Купертинцы» – поправил второй сопровождающий. «Вот именно! Купертинцы, – говорит, – должны сами летать!» «Гавнюк!»

Туристы искали свои автобусы. А «троица» направилась к стоянке такси. За ними со своим чемоданчиком плелся и Галкин. Машины они взяли почти что одновременно, но «трио» долго устраивалось на заднем сидении, и все это время Петин водитель – коренастый тридцатипятилетний шатен с открытым лицом вопросительно смотрел на клиента. В голове Пети крутились заготовленные итальянские фразы, но те, что нужно, никак не приходили в голову. Неожиданно, он открыл рот и совершенно непроизвольно сказал по-английски: «Следуйте за этой машиной.» «О-кей!» – с облегчением воскликнул таксист и тронулся с места.

«Куда мы едем?» – спросил водитель, когда они выезжали на широкое шоссе, обсаженное кипарисами и какими-то экзотическими похожими на сосны деревьями. «Я сам не знаю, – признался Петя. – Следуйте за этой машиной». «О-кей!» – с удовольствием повторил таксист. Когда самолет разворачивался, идя на посадку, Галкин видел море. Но отсюда (с дороги) моря не было видно. Зато ему показалось, что небо, поверхность земли и вся местность вокруг были какого-то изумрудного цвета. И это в феврале. Увидев, что Петя залюбовался дорогой, водитель спросил: «Отдых?» Галкин так же односложно соврал: «Дело». Судя по времени и по солнцу, сейчас они ехали на восток – то есть удалялись от моря. Справа от дороги (то есть южнее) то появлялась, то пропадала обычная деревенская речка. Однако Петя, заранее ознакомившийся с картой, знал, что это и есть знаменитый Тибр, на берегу которого вскормленные волчицей Рем и Ромул основали свой «вечный город».

До города было как будто еще далеко, когда обе машины нырнули в туннель. «Извините, – спросил Петя по-английски. – Скажите, пожалуйста, как вас завут?» «Джованни!» – доброжелательно отозвался водитель. «Ну, конечно, и здесь первое же попавшееся имя – Иван». – подметил Галкин. «А вас?» «Петр!» «О, Пьетро! – значительно повторил Джованни. – Это хорошо!»

– Джованни – тоже хорошо!

– Спосибо!

– Джованни, скажите, сколько вы зарабатываете за день.

Водитель с подозрением покосился.

– Это секрет.

– Я хотел спросить, сколько стоит взять машину на целый день?

Таксист рассмеялся и показал на счетчик:

– Вы хотите нанять меня на день? А у вас хватит денег?

– Лир у меня нету. Сколько стоит ваш день в долларах?

Джованни задумался, подсчитывая. Потом назвал цифру.

«О-кей, – сказал Галкин. – Я вас беру!» Водитель кивнул: «Согласен».

Туннель кончился. Они вынырнули на поверхность уже в городе. Проехали по проспекту, свернули направо, попетляли обшарпанными улочкам и выехали на небольшую площадь с трамваями, ползающими среди руин каких-то огромных древних сооружений. «Большие ворота» – объяснил по-английски Джованни.

Петя не решался с ним заговорить по-итальянски, как слепой, которому сделали удачную операцию, никак не решается открыть глаза. Но в этот раз он не выдержал и перевел название площади на итальянский: «Piazza di Porta Maggiore» – «Площадь больших ворот». «Magnifico!» – «Великолепно!» – отозвался Джованни.

Машины нырнули под железнодорожную эстакаду и углубились в небольшой серый массив на восточной окраине города, зажатый между железной дорогой, кладбищем, университетским городком и сортировочной станцией. Движение замедлилось. Чувствовалось, что они приближаются к цели. «Джованни, пожалуйста, увеличьте дистанцию, – попросил Петя. – Я не хочу, чтобы они нас заметили». Произнеся эту фразу, он испытал странное чувство, ибо не мог себе дать отчет, на каком языке – сейчас говорил.

– Кто они?

– Русские.

– Вы ведь тоже русский?

– Тоже. Но я не хочу, чтобы они запомнили ваш номер.

– Почему?

– Это опасно. И, прежде всего, для вас.

«Мама-мия!» – сказал Джованни, и стал притормаживать.

– Но я хочу знать, куда они едут! Кажется, уже близко.

«Все ясно, – сказал таксист и через несколько минут остановился. – Они встали». И действительно, машина, за которой они все это время следовали, остановилась в трехстах метрах впереди. С ее заднего сидения тяжело выбирались три пассажира. Тарас был так плох, что сопровождавшие почти несли его на руках.

– Джованни, я оставляю багаж. Скоро вернусь. Подождите меня. У вас есть с собой телефон? Запишите мой номер. Если что звоните. А хотите, я заплачу вам сейчас за пол дня?

«Нет! Лучше потом, – сказал водитель. – У меня ваши вещи. Я буду ждать, сколько надо».

4.

Когда Галкин находился метрах в двадцати от парадной двери, такси, привезшее «троицу», отъехало, а у подъезда остановился большой темный внедорожник, из которого вышли сначала два охранника, а за ними два «боса» – надутые, расслабленные и подвыпившие. В их пухлых губах и мохнатых бровях было столько значительности и самомнения, что более подходящего слова у Галкина для них не нашлось. По комплекции они были, как близнецы, только один – чуть светлее (вернее, рыжее), другой – чуть темнее, но с проседью. Вышедшие из машины охранники угрожающе уставились на прохожего, и, словно от этого взгляда, он в миг «испарился».

Один из охранников приблизился к двери, нажал кнопку и назвал пароль. Дверь тут же открылась. Петя, «вибрировавший» около стражника, зафиксировал слово в памяти и вошел первым. Далеко впереди, по широкой парадной лестнице с трудом поднималась «троица». «Вот суки! Ну что за страна! Никто не поможет! Никому дела нет!» – громко ворчал по-русски старший сопровождающий. Они достигли следующего этажа и повернули направо. Петя нагнал их, когда они зашли в комнату с открытой металлической дверью. Но сопровождающие почти тут же вышли. А крутившийся возле них страж запер дверь и, взглянув в глазок, отошел. Галкин «подвибрировал» и тоже взглянул. Комната напоминала тюремную одиночку: кроме лежанки, на которой растянулся Тарас, здесь были стол, табуретка, умывальник и унитаз. Эту комнату отличало от камеры большое зарешеченное окно во всю стену. Из него, по всей видимости, открывалась панорама двора.

Еще одно отличие: на столе помещался небольшой телевизор, что как бы свидетельствовало, это вам не совсем тюрьма, а в чем-то даже – гостиница.

Галкин едва отскочил: сзади незаметно подкрались «босы». Отдышавшись, после подъема по лестнице, они говорили то по-английски, то по-итальянски, то по-английски, и по-итальянски одновременно.

– Фабио, здесь только что кто-то стоял!

– Где здесь? Игорь!

– У двери!

– Это как раз та самая дверь!

– Да я не про дверь!

Только сейчас Петя узнал того «боса», что был порыжее. Не очень давно он видел его в подмосковье. Это был российский магнат по кличке Барклай – Барков Игорь Николаевич. Там на базе еще говорили о его связях в Италии. И теперь, как тогда, он тупо уставился на то место, где только что «вибрировал» Петр.

Подбежал охранник с ключами.

– Синьор, Сильвестри, вам открыть?

– Игорь, вот тебе и человек! Вы здесь только что были?

– Да, да, синьор, я запирал дверь. –

«Видишь, все объясняется! – Фабио приблизился к двери и заглянул в глазок. – А вот и твой подопечный! Он – здесь! Смотри сам»!

«Тише, Фабио. Он ведь знает меня. Мы же – соседи. – Барклай подошел и взглянул. – Да, это – он.»

– Ничего. Сейчас он – в отключке.

– Чем это вы его успокоили – клофилином?

– У нас есть кое-что поизысканее.

– Вы с наркотиками поосторожнее. Он мне еще будет нужен в здравом уме и без вредных привычек.

– Как долго нам его тут держать?

– Подержи, Фабио. Подержи. Что тебе стоит. Позже скажу, что с ним делать.

– Да мне-то что! Главное, чтобы в вашем посольстве не пронюхали – будет скандал.

– А ты береги его, Фабио. Как сокровище.

– В одиночке он, пожалуй, свихнется.

– А ты займи его чем-нибудь, развлеки.

– Чем же, к примеру?

– А чем вы тут занимаетесь, господа! Не зря у вас – тайная ложа! Ну, научи его, Фабио, прыгать лягушкой, как твои «купертинцы».

– Обижаешь! Они не прыгают, Игорь. Они летают!

«Ну да, летают. Как бы!» – расхохотался Барклай.

– По крайней мере учатся!

– Ну, да! «Орлята учатся летать!»

– Игорь, ты ведь за кем-то охотишься?

– Я лично – нет! Для этого у меня есть Шериф!

– Ты с ним приехал?

– Нет, он сам по себе.

– Ты меня с ним не знакомил.

– Еще познакомитесь.

– Надеюсь.

В этот момент распахнулась дверь во двор. По пандусу, который вел на верхние этажи, как будто и в самом деле, зашлепали большие лягушки. Вереница наголо бритых людей в плавках с подогнутыми по себя ногами и взглядами, устремленными вдаль, прыжками поднималась в свои помещения. Это зрелище воодушевило Фабио. Он стоял на площадке, размахивал руками и орал: «Быстрее! Выше! Вперед! Это я – папа Фа! А ну, „купертинцы“, покажите, кто взлетит выше!» «Папа Фа! Папа Фа! Папа Фа!» – вскрикивали «купертинцы» в такт прыжкам. Неожиданно две «лягушки» столкнулись в воздухе. Тела, образовавшие клубок, покатились вниз. Послышались вопли.

Но Галкину не удалось досмотреть эту страшную сцену: зазвонил телефон. Забившись за угол, он поднес аппарат к уху и услышал голос Джованни: «Петр, они идут ко мне – те двое и с ними два в черном.» «Я понял! – ответил Галкин. – Заслони номер машины и жди меня!» Он успел спрятать телефон, когда услышал голос: «Я говорил, здесь кто-то есть!» – заорал Барклай, в упор глядя на Петю. Больше он ничего сказать не успел. Галкин достал из его кобуры пистолет, извлек патроны (он сделал своей привычкой выхолащивать обоймы с патронами), всунул оружие обратно, положил ладонь сверху на голову Игоря Николаевича и надавил. Ноги у Барклая разъехались и он сел на пол. Петя развернул его и прислонил спиною к стене – пусть отдыхает с комфортом. Он решил для себя, что этого человека он будет беречь. До тех пор пока Тарас нужен Барклайю, Барклай будет нужен Галкину, в качестве гаранта безопасности Бульбы.

5.

Галкин ветром спустился вниз, перед носом охранника нажал кнопку отпирающую дверь. Как водится, страж чихнул, пропуская мимо себя сквознячок. На улице Петя увидел четыре фигуры, приближавшиеся к такси. Капот двигателя был поднят. Джованни спиной к четверке, ковырялся в моторе, закрывая собою номерной знак. До такси оставалось метров двадцать, когда Петя настиг идущих. Не считая себя вправе отнимать жизни, он успел научиться соразмерять силы, чтобы не убивать наповал, но выводить из строя. Защищаясь, Петр, наказывал крепко так, чтобы помнили долго. Чаще всего наносил удар в шею – спереди или сзади, в зависимости от обстоятельств, только не сбоку, где можно задеть артерию или тонкие височные косточки.

Убрав с дороги стенающие тела и достав карту, Галкин попросил Джованни развернуться, чтобы не проезжать мимо двери, где стояла темная машина, и ехать прямо на «Площадь больших ворот». «Я не заметил, как вы подошли – сказал водитель, когда они тронулись. – А здорово вы их положили! Кстати, а что – за той дверью?»

– Что-то вроде сумасшедшего дома.

– Я так и думал. А эти, которые тут «отдыхают», они – санитары?

– Вот именно – санитары, которые схватят любого, кто под руку подвернется.

По карте Петя еще раз сориентировался и определил, что нужная ему улица находится неподалеку от площади. Минут через пять они уже были у древних ворот. Машина остановилась, и Галкин расплатился с водителем.

– Вы пойдете пешком с чемоданом? Я бы мог повезти, куда надо.

– Не стоит.

– Почему же?

– Говорят: «Меньше знаешь – лучше спишь».

«Это верно. – согласился Джованни. Если надо будет…»

– Если надо будет, я позвоню. Всего доброго Джованни!

Галкин вынес чемоданчик, отошел немного, повернулся, помахал рукой, дождался, когда машина отъедет, и пошел своей дорогой, которая называлась: улицей Джованни Джолитти (Via Giovanni Giolitti). Эта улица вытекала из «Площади больших ворот» и текла вдоль железной дороги до самого вокзала. Метров через двести на ней стояли две почти одинаковых трех этажных гостиницы желтого цвета. Ближняя была та, что искал Галкин. Через зеленый двор к парадной двери полого спускался пешеходный пандус, украшенный небуйной февральской зеленью. Перед дверью высилась стройная пальма с пышной желтоватой кроной на уровне крыши. Галкин первый раз видел настоящую пальму вблизи, наверно, поэтому она показалась ему не совсем настоящей, напоминающей театральную декорацию.

По пандусу Петр спустился к двери, вошел в холл, погрузившись в его янтарный мирок, приблизился к стойке портье. Поставив чемодан, предъявил паспорт и по-английски объяснил миловидной брюнетке, что он отстал от московской группы, которая сегодня приехала, и что номер ему заказан. Брюнетка проверила списки, справилась с документом и сказала: «Си, си, вот ваш ключ, синьор». «Грацие!» – поблагодарил Петя и, подхватив чемодан, отправился искать жилье. На ключе была бирка, а на дверях таблички. Он нашел свой номер в самом конце коридора на третьем этаже. Номер был предельно маленький – даже меньше того, куда поместили Тараса. Даже телевизор – такой же крошечный. Зато санузел и душ – отделены перегородкой. Это было понятно: в тюрьме все должно просматриваться через глазок. Галкин открыл чемодан, надел тапочки, развесил и уложил вещи в шкафу. Подумав, решил на несколько дней воздержаться от посещения дома на той стороне железной дороги: «Наверняка там сейчас все „стоят на ушах“. Есть смысл дать переполоху улечься».

Он разложил на столе карту Рима. Прежде чем начать гулять по городу, надо было разобраться в схеме его центральной части. Сначала он отметил главную (продольную) ось (с севера на юг), которую являла собой улица Корсо (по-итальянски Корсо – проспект), соединявшая площадь Пополо (Народная) с площадью Венеции. Условно эту линию можно было продолжить южнее до самого Колизея. Сама собою напрашивалась и поперечная ось (с запада на восток) от Ватикана по проспекту Виктора Эммануила, по Национальному проспекту до площади Республики не далеко от вокзала (TERMINI). Оси пересекались на площади Венеции возле монумента Виктора Эммануила. Начинать надо было с головы, то есть с Народной площади.

Галкин почувствовал, что проголодался. Это повлияло на план: сначала он пойдет до вокзала, там пообедает, спустится в метро и доедет до Пополо. А там будет видно.

Это был славный план, и он приступил к его исполнению. И все было бы ничего, если бы не тревожные мысли о Бульбе. Его все еще мучили сомнения, действительно ли это Тарас, а не двойник Тараса. Сказанное человеком слово «Пошел!», напомнившее команду для прыжка с парашютом, больше не убеждало Галкина. В конце концов, это могло быть простым совпадением. Да и лицо могло подзабыться. Если это, действительно, – Тарас, что может связывать его с Барклайем, зачем его надо было под другим именем увозить в Италию и не в клинику «Агостино Джамелли», как записано в документах, а в какую-то подозрительную шарагу? Хотя с другой стороны кое-какую надежду придавали отдельные реплики Баркова, высказанные им Фабио перед дверью в темницу Тараса.

Короче, вопросов было больше, чем ответов. И главный из них: имеет ли Галкин право вмешиваться в судьбу пленника, не зная всех обстоятельств дела, да и что, вообще, он может сейчас предпринять, не подвергая опасности жизнь несчастного.

Первый раз в жизни Петр чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Дефицит информации вызывал ступор, растерянность, ощущение безысходности, невозможности что-либо предпринять. Он чувствовал усталость. Хотелось прилечь и закрыть глаза. Он так и сделал. Но тут же вскочил, обожженный тревогой. Это было опасно уже для него самого. Состояние напоминало панику. «Необходимо отвлечься, – внушал он себе, – переключить мысли. Нужны новые впечатления, во всяком случае, нужно двигаться».

6.

До вокзала пришлось пройти больше километра. Огромный светлый зал итальянского общепита на втором этаже стеклянной призмы «Termini» напоминал российские столовые-самообслуживания, но публика, не в пример нашей, была хорошо одета. У нас такая – посещает рестораны с музыкой и белыми скатертями. Здесь было множество одухотворенных лиц, принадлежавших брюнетам и брюнеткам, как будто в городе происходил слёт интеллигентной армянской диаспоры.

Из еды Галкин взял себе что-то привычное: пасту с мясом, (подобие макарон по-флотски) и бокал сока с куском пирога.

Не выходя из «призмы», купив билеты и, пройдя турникет, Петр спустился под землю на эскалаторе. Метро было скромное, без излишеств и особых претензий. Радовали веселенькая подсветка, янтарный цвет пола и стен. В римском метро пятьдесят две станции и две линии. Красная – идет с севера на юг. Синяя – примерно, с востока на запад. Пересекаются как раз под вокзалом. «Termini» – единственный метропереход. Галкин спустился на станцию красной линии, присел на скамеечку, достал записную книжку и нашел в ней то, что искал, обдумал, что дальше делать, вынул карту, определил маршрут и сел в поезд. Вышел на станции «Фламинио» (четвертая станция). На поверхности он обнаружил буйство зелени: кустарников и густых крон. Явилось впечатление, что здесь – парк. Ничто не напоминало центр огромного города. Около станции нашел обычную телефонную будку и сделал то, что задумал: позвонил в Санкт-Петербург на домашний номер Тараса. Петр знал, что на западе из любой будки можно звонить в любой город, если известен код. Главное, чтобы денег хватило. Долго не брали трубку, а когда взяли и спросили «алло», голос звучал приглушенно и странно. Галкин, вспомнив о матери Бульбы, спросил: «Это Сара Иосифовна?» Ответили: «Сара Иосифовна год назад умерла.»

– Простите, нельзя ли позвать Тараса.

– Кто вы?

– Прошу вас, дайте трубку Тарасу, если он дома? Это важно!

– Откуда вы звоните?

– Издалека! Позовите Тараса!

– Его нет дома.

– Где он? Когда он будет?

– Боже мой! Кто это? Почему вы спрашиваете? Вы что-нибудь о нем знаете?

– Что я о нем должен знать?

– Его третий день ищут!

– Ищут!? Кто?

– Милиция!

– Что с ним случилось?

– Три дня назад он позвонил мне с работы, что едет домой. Он всегда звонил, когда задерживался… Он не приехал.

– Могли бы вы дать телефон тех, кто его разыскивает?

– Есть их визитка… Вы хотите помочь?

– Попробую.

– Но если вы далеко…

– Скорее, диктуйте мне номер. Деньги кончаются. Я – в другом городе.

– Пишите: «Капитан Васильев Сергей Иванович, телефон…»

– Спасибо.

Галкин записал номер и, отключившись, перевел дыхание: по всей видимости, только что он говорил с той, кого всю жизнь мысленно называл «своим чудом». Он даже вспотел. А сердце, как будто хотело выпрыгнуть из груди. «Спокойно!» – приказал себе Петр, еще раз вздохнул и стал набирать вновь полученный номер.

– Капитан Васильев слушает!

– Я – по поводу пропавшего Тараса Бульбы…

– Кто вы? Представьтесь!

– Я звоню из Италии. Имею важное сообщение.

– Представьтесь!

– Звоню из римского таксофона. У меня мало времени объясняться!

– Кто вы?

– Примите сообщение!

– Валяй!

– Сегодня утром Бульба доставлен на самолете из Москвы в Рим, как Ян Борисович Казимирко, якобы для операции в римской клинике. Он был невменяем, но его сопровождали два человека, под видом медицинских работников. Думаю, здесь – похищение. Я проследил, куда его отвезли. Запишите адрес… Это здание общества «Купертинцев». Кто такие? Вроде, – левитанты! Простите, у меня больше нет денег. Срочно заявите в Интерпол! «Как связаться со мной?» Я свяжусь сам. До свидания!

Все! Он сделал то, что обязан был сделать. Теперь он искал «Народную площадь». Выбрав женщину с лицом мадонны, он задал вопрос, лишенный и связки и вопросительного слова, словно туземец с Новой Гвинеи. «Пьяца дел Пополо?»

«Мадонна» изящно изогнула ладошку, указывая через плечо на едва видимый сквозь листву силуэт, и была столь же лаконичной: «Эко порта», – сказала она – «Вот ворота». В ее облике было что-то античное. «Грацие!» – поблагодарил Галкин. И мысленно уточнил впечатление от милого жеста: «Именно грация».

Он прошел на площадь через ворота, на которые ему указали. Судя по карте и путеводителю, они так и назывались: «Порта дель Пополо» (Народные ворота). Площадь являет собой овал, посреди которого высится мало чем примечательный увенчанный крестом обелиск, скорее всего выполняющий роль центра симметрии. Здесь начинается знаменитый римский «трезубец» – три улицы, расходившиеся широким трезубцем. Слева – улица Бабуино, справа – Рипетта, а по средине – Корсо (Проспект). В самом начале улицы Корсо, как божьи стражи, стоят по бокам два храма-близнеца, в честь Святой Марии. Туда, между ними, и направился Петя.

Слово проспект означает: прямая, длинная и широкая улица. Впрочем, слово «широкая» имеет относительное значение. Например, Невский проспект в Санкт-Петербурге показался Пете и узким, и низким по сравнению с проспектами Москвы. Что говорить о Корсо, которая – втрое уже «Невского». Галкин подозревал, что в двадцатом веке архитектура Москвы наградила москвичей искаженным вкусом, ибо широкие улицы отнимают площадь у города, прибавляя воздуха, они разбавляют, а порой и совсем выгоняют душу из города. Улицы должны принадлежать людям, а транспортным средствам – главным образом недра.

Длинная узкая Корсо считается центральной улицей Рима. Когда-то француз Стендаль, влюбленный в Италию, назвал ее «самой красивой улицей мира». Стендаль (Анри Бейль) жил в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков, учавствовал (в качестве снабженца) в войне Наполеона с Россией. Галкин читал его «Пармскую обитель», «Красное и черное», а также книгу Анатолия Виноградова о самом Стендале. Глядя по сторонам на обшарпанные трех-четырех этажные здания, Петя с трудом допускал, что когда-то она, действительно, могла слыть самой красивой улицей. Ведь Невский проспект тогда уже существовал, хотя, возможно, в те времена он считался верхом безвкусия, как раз из-за своей ширины.

Галкин отметил странность: дома с ободранной облицовкой имели великолепные витрины из пуленепробиваемого стекла, а если заглянуть во дворики или подъезды (что для Пети не составляло труда), то можно было обнаружить совершенство и роскошь во всем. Неожиданно, он начал понимать, что некогда слышанное им выражение «итальянский дворик» означает не просто маленький двор, а обычай под неприглядной внешностью прятать богатство и шик. По логике это должно иметь место там, где существует пропасть между богатством и бедностью, где есть основания для зависти, а в народном характере скрыта готовность к бунтарскому взрыву.

Петр не строил планов. Он шел, куда вели ноги. Метров через пятьсот, пересекая небольшую улицу (почти переулочек), взглянув налево, он заметил в перспективе нечто знакомое и, не задумываясь, повернул в ту сторону. Улица, по которой он теперь двигался называлась Кондотти. Здесь было еще больше богатых витрин, а вывески магазинов пестрели известными именами «Гермес», «Валентино», «Версачи». Заскочив в старинное кафе «Греко» и, пробежав сквознячком по янтарным залам, Петя обнаружил на стенах галерею миниатюрных портретов известных завсегдатаев: Гёте, Стендаля, Байрона, Берлиоза, Гоголя – люди во все времена стремились отметиться в Вечном городе. Наконец, эта серая улица с глазищами шикарных витрин кончилась, стены раздвинулись, и Пете открылась одна из красивейших панорам Европы – знаменитая «Площадь Испании».

Посреди площади журчал трогательный фонтан «лодочка» из белого мрамора, изображающий полузатопленную лодку, которую со всех сторон заливала вода. Образ напоминал мраморное надгробье и создавал настроение светлой печали и умиротворенности.

Через пятнадцать шагов за фонтаном начиналась (как пишут) красивейшая лестница Европы. Её ширина – метров сорок. Два ряда метровых тумб, предназначенных для вазонов с цветущими рододендронами и азалиями делили ее на три части: двадцать метров в средине и по десять – с краев. Поднявшись на две трети высоты холма лестница венчается фонарями и раздваивается, с двух сторон охватывая две огороженные балюстрадами и стоящие друг над другом площадки. На верхней – стоит обелиск. А за ним на вершине холма – церковь «Святой троицы». Холм венчают две стройные с большими сквозными арками и окаймленные балюстрадами колокольные башни. Играя роль вертикальной оси симметрии, обелиск врезался в вечернее небо как раз между башнями.

Лестница с низу до верху была заполнена молодыми туристами, стремящимися запечатлеть в памяти и на пленке момент «встречи с прекрасным». Весной ее украшают розовые цветы, а летом она служит декорацией для парадов мод. В отличии от зданий, лестница доступна для всех, в том числе для бомжей. Им только запрещается лежать на ступенях.

По ступеням Галкин поднялся к храму, мимо высокой пальмы вышел на площадь Святой Троицы, по другую сторону холма, и мало примечательной улицей «виа Систина» направился к площади Барберини. Так вели ноги. Это был юг – его первый вечер в Италии. Здесь быстро темнело.

На площади струился фонтан «Тритоны»: два сидящих в раковине усатых мужика с голыми торсами и рыбьими хвостами, вместо ног, наслаждались стекающей сверху влагой. Тритоны – языческие божества (сыновья Посейдона и владычицы морской Амфитриты) или, проще говоря, русалки мужеского пола. Наверно, летом, при здешней жаре, тритоны должны вызывать у зрителей зависть (во всяком случае, понимание). Пяти-шести этажные дома здесь выглядели импозантнее, чем на Корсо и современнее, если девятнадцатый и начало двадцатого века можно назвать современностью. По крайней мере, они не казались обшарпанными.

Здесь был вход в метро. И Галкин вошел в вестибюль. Не для того, чтобы спуститься и ехать, а чтобы позвонить по таксофону. Пока гулял, ему пришло в голову, что должен опять это сделать, чтобы продублировать адрес женщине, которую назвал «своим чудом».

Он набрал номер. А, услышав звук ее голоса, без вступления сообщил: «Я вам недавно звонил. Вы слышите? Я узнал: Тарас похищен, перевезен в Италию, в Рим и находится по адресу…Запишите!» Петя назвал адрес и положил трубку.

Из площади с фонтаном в северном направлении вытекает улица Витторио Венето или сокращенно «виа Венето». Будучи вдвое шире Корсо она кокетливо изгибается, подобно латинской литере «Z». На тротуарах у проезжей части посажены деревья и цветники. «Виа Венето» считается одной из шикарных и светских улиц. На ней расположены посольства, дорогие гостиницы и знаменитые кафетерии.

Сейчас вдоль витрин прогуливались стройные брюнетки в темных плащах (конец февраля). Громадные окна бросали янтарные отблески на их знойные лица. Женщины улыбались. Сквозь эти улыбки одновременно проглядывали: интерес, азарт охотника и плохо скрытое отвращение.

Если на Корсо, на Площади Испании и в прилегающих улицах царил чуточку затхлый музейный дух, то здесь благоухали ароматы европейской цивилизации: было много прохожих, автомашин, звучала разноязыкая речь. Здесь не надо было делать вид, что морщины времени, на обшарпанных стенах, вызывают у вас романтический трепет. Вокруг царила современная жизнь и не самого дешевого сорта.

Галкин, расслабившись, брел по тротуару, глазея по сторонам, почти ничего не различая, кроме отдельных пятен и линий. Это нормальное состояние «распущенности» – состояние отдыха в движении, свойственное ему, как многим другим, для него было особенно опасным. Так его легче всего можно было застать врасплох. Легче, чем даже во сне, потому что во время сна он – в постели, а здесь – на виду. Он движется, но беззащитен.

На этот раз он ощутил удар током, но успел отскочить, и «завибрировал», прижимаясь к стене, уходя от места удара. Заряженный картридж электрошокера только скользнул по одежде Галкина. Петр автоматически увернулся, и коробочка разрядилась, ударившись в спину дефилировавшей рядом брюнетки. На ней были плащ и тонкое платье. Она даже не вскрикнула, вытянув шею, опустилась, свернувшись на тротуаре, как черная гусеница. Галкин стоял, озираясь, и скоро увидел знакомый темный внедорожник и знакомого «суслика-телохранителя», пробиравшегося сквозь толпу. В руке у него был электрошокер. В любую секунду он готов был снова пустить его в ход. Из машины выскочил второй «суслик», за ним «выкатился» Барков. Вместе они устремились к парадной двери, против которой стоял лимузин. Первый телохранитель (с электрошокером) поспешил за ними. Упавшую окружила толпа брюнеток. Они привели женщину в чувство и поставили на ноги. Появился карабинер.

Подняв глаза, Петя заметил вывеску: «Отель Мажестик» и, «включив пропеллер», бросился внутрь вслед за Барковым и телохранителями.

«Просвистев» мимо портье, Галкин настиг «троицу» у двери лифта, поднялся с ними на третий этаж, довел до места. Барков занимал целые апартаменты, где была предусмотрена даже комната для охраны.

Они поднимались молча. Барков выглядел надутым, громко и угрожающе сопел. Он опять видел «двадцать пятый кадр». По обыкновению, наш герой проскользнул в апартаменты первым. Комнат было достаточно, крупных предметов, за которыми можно укрыться и отдохнуть, тоже хватало. Пока он «носился пропеллером», его не было видно, но в эти доли секунды (или просто секунды) ничего и не происходило. Нельзя было даже услышать полного слова. Во время «вибрации» все происходило, как бы в замедленном темпе. Оба состояния требовали от Пети расхода энергии и, несмотря на тренированность, порядком изматывали. Галкину приходилось все время искать укрытия, чтобы перевести дух и расслабиться. Но он уже привык и делал это автоматически, неосознанно.

– Вы уж простите, шеф, что так получилось, – винился «суслик».

– Знаешь, Серый, последнее время ты мне не нравишься.

– Ну что я мог сделать? Я же не знал, что он увернется!

– Я показывал, кого стреножить. Вот его! А не бабу! Смотри!

– Это он?

Галкин «пропеллером» подлетел к столу. На столешнице лежала фотография, которую он подарил Тарасу, когда, прощаясь, они обменялись снимками.

– Что не похож?

– Вроде он. Откуда это у вас?

– Не твое дело!

– Если – он, то чего здесь делает? Как здесь оказался?

– А я почем знаю!

– Может, вовсе не он.

– Может. Надо проверить.

– А как?

– Это ты у меня спрашиваешь!? Это я тебя должен спросить! Ты у меня начальник охраны!

– Может, лучше пришить и делу конец?

– Он мне нужен живым!

– Хотите взять его вместо нас? Тогда уж я точно его пристрелю!

– Только попробуй! Убью, как предателя! И вообще, если хочешь жить, береги его пуще глаза! Ты меня понял?

– Понял.

В дверь постучали. Донесся голос портье: «Синьор Барков, к вам – карабинер!» «Исчезни быстро!» – приказал Барклай. А когда телохранитель скрылся у себя в комнате, приоткрыл наружную дверь и пригласил: «Энтрате, синьори» (входите, господа). Вошел карабинер (полицейский) старший портье (администратор) и женщина, пострадавшая от электрошокера. Женщина начала тараторить, указывая ушибленные места, порванные колготки, испачканный плащ. Она «кудахтала», словно квочка: «Ки, ки э ки!» (Здесь, здесь и здесь!). Игорь Николаевич в такт словам ее склонял голову, приговаривая: «Ми диспаче! Ми молто диспаче!» (Мне жаль! Мне очень жаль!) Переведя дыхание, женщина прямо сказала: «Волно и солди» (Я хочу денег). «Куанто, ин тутто, синьора?» – спросил Барков. – (Сколько, за все синьора?). Женщина замялась. «Как синьорину зовут?» – поинтересовался шеф. «Мария». – отвечала она. Извинившись перед остальными, он отвел даму в гостиную, а через несколько минут привел обратно. Довольная, она улыбалась и благодарила: «Грацие, синьор! Милле грацие!» (Спасибо, синьор! Большое спасибо!). А карабинер протянул Баркову официальный счет. Очевидно решив, что к такому богатому не ловко обращаться по итальянски, он сказал по английски: «You mast pay the fine, signore.» (Вы должны заплатить штраф, господин.) «No problem», – согласился Игорь Николаевич, принимая счет.

7.

Когда гости покидали апартаменты, с ними вышел и Галкин. Выходя, он забрал со стола свою фотографию. На сегодня наметил еще пару дел. Первое дело было у стойки портье. За спиною администратора висела доска с ключами от номеров. Не так уж и много – всего сто ключей. Пете нужно было узнать, где хранится второй комплект. Он ломал себе голову, где искать: заходил со стороны, залезал под стойку, выдвигал ящики, один раз даже толкнул портье. Вежливый служака никого не заметив, все же, на всякий случай, извинился. Найдя, что искал, Петя про себя расхохотался. Оказалось все просто: доска поворачивалась на вертикальной оси. С одной стороны – основной комплект, с другой – запасной.

Потом Галкин должен был не на долго заехать к себе и снова вернуться в «Мажестик».

Теперь он ехал в метро до вокзала. Там пересел и вышел на станции «Площадь Витторио Эммануэле». Площадь представляла собой довольно большой сквер. Но этот зеленый клочок его мало интересовал. Он свернул направо, к железной дороге, не доходя до нее, еще раз свернул направо, потом – налево, еще раз – направо и неожиданно оказался перед пандусом, ведущим в гостиницу. До метро здесь, казалось, подать рукой, хотя пришлось сделать несколько поворотов.

Петя хотел незамеченным прошмыгнуть к себе в номер, но в коридоре столкнулся со старшей группы. «Вы вселились?» – спросила она.

– Давно уже.

– Ну и прекрасно! Имейте в виду, завтра, будет пешая обзорная экскурсия. Сбор в девять утра у гостиницы. Вы придете?

– Постараюсь.

– Постарайтесь. Если все разбредутся, неудобно будет перед экскурсоводом. О нас, русских, и так бог знает, что говорят.

– Спасибо, что предупредили!

«А-а, наш молодой друг появился! – в коридоре возник Виталий (седовласый сосед по лайнеру). Я уж подумал, вы в самолете остались ждать, когда полетит обратно», «Вы еще спали в кресле, а я был уже в Риме», – парировал Галкин.

Зайдя в номер, Петя открыл чемодан, нашел коробочку с гримом, привычно изменил внешность, выбрав образ с усами, на голову натянул парик, надел перчатки потоньше, бросил в карман два «подарочка» для Игоря Николаевича и покинул гостиницу. С неба глядели большие южные звезды. Было прохладно и весело. Он еще раз продумал план действий: намечался небольшой тарарам. Галкин, вдруг, ощутил себя всесильным карающим ангелом. И почти сразу же весь сжался: показалось, за ним кто-то следует. Он оглянулся, но никого не заметил, хотя ощущение, что за ним наблюдают, осталось. Потом он спустился в метро, а минут через тридцать опять подходил к отелю «Мажестик».

Петя не «дернулся» сразу в парадную дверь. Сначала надо было узнать обстановку. Обойдя здание, он снова почувствовал, что кто-то идет по пятам. Тогда он нырнул под арку во двор и огляделся. Во всех комнатах апартаментов Баркова горел свет. В глубине двора за деревьями светился фонарь, кромсая пространство трещинками ветвей.

Галкин двинулся дальше, пересекая двор. Он завернул за угол и, резко «перейдя в пропеллер», понесся обратно, едва не сбив с ног соглядатая. Это был человек в черной куртке. На голове – вязаная шапочка, надвинутая на уши и брови, из тех черных шапочек что, надвинутые глубже, превращаются в маску с прорезями для глаз. Хотя овал лица сейчас был открыт, сумрачный свет и сетка теней искажали черты. Петя смог зафиксировать в памяти только неясный образ, который мало что ему говорил, и подумал: «А может быть, это был вовсе не соглядатай. Ладно, кто бы ты ни был, теперь лови!»

Он проник в парадную дверь с первым, кто выходил и приблизился к стойке портье. На доске основного комплекта на третьем этаже висело лишь три ключа. Он «подлетел на пропеллере» и один из них снял. А через минуту уже отпирал незнакомый номер. Включив свет и окинув глазами апартаменты, Галкин направился к телефону. Нашел список внутренних номеров и набрал телефон портье.

«Это номер (он назвал номер Баркова). Здесь случилось несчастье! Скорее!» – он говорил по английский.

– Что случилось?

– Не спрашивайте! Скорее!

На проводе кто-то по-итальянски ругался: «Опять этот русский!»

Петя запер апартаменты и «отвибрировал» за угол. Лифт мелодично просигналил о своем прибытии. Два служащих отеля подбежали к двери Баркова, прислушались, потом стали стучать. Петя, встал за их спинами.

Дверь открыл телохранитель по кличке Серый. Стучали так сильно, что не могли не вызвать беспокойства. Охранник, конечно, держал наготове электрошокер. Служащие затараторили что-то на «англо-итальянском». Несколько расслабившись, Серый недоуменно пожимал плечами. Галкин, как будто этого ждал. Он врезался между итальянцами, ударив телохранителя головою в живот. Тот отскочил, выронив предмет. Петя поймал его на лету и замер на миг, чтобы телохранитель зафиксировал его измененный облик. «Ужаленный» собственным электрошокером громила по женски взвизгнул и свалился на пол. «На пропеллере» Петя ворвался в гостиную и опять замер, чтобы его зафиксировали. Сидевшие за столом Барков, Мария и еще одна брюнетка вскочили с мест. «На пропеллере» Галкин подлетел к Баркову и всунул в нагрудный карман нарядного пиджака «подарочек». Потом подлетев к шкафу и, выбрав знакомый повседневный пиджак, вложил «подарочек» и туда. Затем Галкин покинул честную компанию, спустился на первый этаж, повесил на место ключ от номера, из которого вызвал портье и «вылетел» из «Мажестика».

С неба все так же глядели звезды, но стало прохладнее, и уже не было весело. Петя больше не чувствовал себя всесильным карающим ангелом. Теперь он казался себе просто мстительным, злобным ничтожеством, не ведающим, что творит.

Для одного дня было чересчур много впечатлений, и он не выдержал, сорвался, проявив себя, слабаком. Вместо того, чтобы выжидать, терпеливо добывать информацию и обдумывать каждый очередной шаг, он стал делать резкие движения и откровенно хулиганить. Даже в Москве с дилерами он действовал хладнокровнее. Сказались необъяснимая ситуация с Тарасом и неожиданно обнаружившаяся слежка. И хотя похоже, что ни Бульбе, ни ему самому, пока еще ничего не угрожало, теперь не известно было к каким последствиям приведет сегодняшняя сумасбродная выходка. По существу, он отвел душу. Но со стороны это могло выглядеть, как агрессия или дерзкая провокация, требующая ответного хода. Нет, он не чувствовал страха. Просто, когда он вернулся в свой номер и лег, ему было одновременно и стыдно, и грустно.

8.

Утром после завтрака Галкин подошел к старшей группы с раскрытой картой Рима и попросил ее показать, хотя бы приблизительно, маршрут ожидаемой обзорной экскурсии. «Не примерно, а точно! – сказала она и указала на карте восемь объектов. – Если в больших мегаполисах, таких, как Париж или Лондон практикуют автобусные экскурсии, то центр Рима не так уж велик. По нему лучше гулять ножками. Маршрут стабильный, можно сказать традиционный, протяженностью в три километра. Проходит он с юга на север от Колизея до площади святого Петра. Обычный порядок: день прибытия – самостоятельное ознакомление с городом, второй день – обзорная пешеходная экскурсия по давно разработанному классическому маршруту».

– А как добраться до начала осмотра?

– Своим ходом. Можно на метро. Вот на карте станция «Колизей». Но нам удобнее на трамвае. Садимся тут рядом, на площади.

Слова женщины заставили Галкина призадуматься. После вчерашнего вечера можно ждать, что угодно. Барков, наверняка, сообщил об инциденте Фабио, и, с участием телохранителя, возможно, составил два фоторобота, будто бы принадлежавшие двум разным людям.

Допросив типов, сопровождавших Тараса в полете, они могли предположить, что Галкин один из туристов, прилетевших в Рим накануне. Стало быть, сегодня он отправится в пешеходную экскурсию вместе со своей группой. А если маршрут известен, значит можно предположить, в какой точке, и в какой момент он окажется.

Что ему теперь делать? Совсем не идти, а если идти, то, с каким лицом – со своим обычным, с усами или в каком-то ином образе? И потом, что ему угрожает? Разумеется, они захотят попытаться схватить и даже убить его. А могут не выдать себя, но засечь всю группу – проследить и узнать гостиницу. И тогда уже он у них – на крючке: они смогут контролировать каждый его шаг, дожидаясь удобного случая для внезапной атаки. Он сам поступил бы именно так, но вариантов множество и всех продумать нельзя. Он решил идти без грима, но взять с собой заветный пенальчик, со средствами моментального преображения. А там – будь, что будет.

Размышляя таким образом, Галкин, в действительности, чересчур усложнял и вместе с тем упрощал ситуацию, потому что не мог знать всего.

На всякий случай, он очистил номер: все свои вещи убрал в чемодан и сдал его в камеру хранения.

Если вечером, после вчерашних проделок Петя был само благоразумие, то сегодня с утра он чувствовал пьянящую уверенность в себе, решительность и желание испытать врагов.

«Петр, где вы вчера пропадали? – спросил в трамвае седовласый Виталий. – Мы уж боялись, не сгинули ль вы в римских катакомбах!»

– Не сгинул, как видите.

– Ну и слава богу!

Трамвай остановился метров за сто до Колизея. Сойдя на мостовую, группа туристов плотной толпой двинулась вперед в сторону самого знаменитого римского стадиона. Он был не просто изувечен. Фактически люди надругались над его трупом, «содрав кожу, выколов глаза и выпустив внутренности».

Возле мрачных стен уже копошилось несколько туристических групп. Подходили все новые. Старшая Петиной группы издалека заметила гида и помахала рукой. Они были знакомы. Экскурсовод (немолодая усатая женщина, критически настроенная к собственной стране) представилась группе и приступила к работе.

Овальный Колизей имел площадь и вместимость соизмеримые с площадью и вместимостью стадиона «Динамо» в Москве, но высота стен его была около пятидесяти метров, то есть значительно больше. Самой арены, политой кровью тысяч животных, гладиаторов и христиан, давно не существовало. Ее плиты использованы для строительства собора Святого Петра и прочих сооружений. Открылись сокрытые галереи Колизея. А в «ослепленные» арки-глазницы просвечивало небо.

Подземные норы, когда-то прикрытые плитами, уводили далеко за пределы громадной руины – в камеры, где собирали для кошмарной расправы животных и христиан, где готовили к боям гладиаторов.

В средние века к Колизею относились как к памятнику раннехристианским мученикам, хотя Ватикан, использовавший в своих нуждах облицовочный травертин и строительные блоки сооружения, утверждает, что документальных свидетельств о массовых казнях христиан в Колизее не сохранилось.

Желчная дама-гид склонна была считать, что самим римлянам (развращенным бездельникам-люмпенам и неумехам) такого гигантского сооружения никогда бы не возвести. Руководили строительством вывезенные из интеллигентной Греции инженеры и архитекторы. А в качестве рабочей силы использовались еврейские каменщики из палестины. Выполнив работу, они высекали на блоках свои персональные знаки качества.

Народ Рима, как известно, требовал «хлеба и зрелищ». Рабы обрабатывали поля, выпекали хлеб. А зрелища… Есть сведения, что воду из Тибра по акведукам и подземным каналам пускали в Колизей таким образом, что арена погружалась на достаточную глубину. А потом на глазах народа устраивались кровавые морские сражения с участием тех же рабов.

С восточной стороны «овала» площадку вокруг Колизея обтекала шумная улица. С западной – трехметровая красная стена, подпиравшая невысокий холм. В стене этой были устроены ворота, ведущие внутрь холма, а над стеной – на холме росли кустарники и даже небольшие деревья, а еще дальше, за кустарником, шла дорога, а потом – снова деревья – кипарисы и красивые итальянские сосны. Расстояние от Колизея до красной стены – около тридцати метров. Здесь, у входа в амфитеатр, часто фотографируются молодожены, как в России у «вечных огней», а еще собираются кошки, обитающие в лабиринтах «каменного трупа».

Какие-то странные похожие на бомжей существа привозят в сумках-колясках кошачью еду и раскладывают на бумажных тарелочках. Амфитеатр закрыт от людей (для их же безопасности) решетками, и кошки появляются из своего элитарного мира величественно, словно осчастливливая недостойную двуногую чернь, приносящую им жертвы.

Заглядевшись на римских кошек, Галкин чуть-чуть оторвался от группы и, когда решил догонять, неожиданно услышал позади русскую речь: «Ну? Ты видишь меня?» – спрашивал голос, который Петя уже слышал однажды в самолете. По мобильному телефону говорил один из «бомжей», ублажавших кошечек: «Он – в пяти метрах от меня. Видишь? Пускай!» Галкин рванулся «пропеллером», а потом «завибрировал» в сторону группы. Люди ахнули: из кустов над красной стеной вылетел человек одетый в «дзюдеги» – форма борца восточных единоборств. Пролетев тридцать метров, он врезался в грязно-белую колонну, подпиравшую одну из внушительных входных арок в том месте, где за секунду до этого стоял Галкин. «Опять „купертинцы“ шалят!» – проворчала усатая русскоязычная гид.

Там, где упал человек уже суетились люди в синих халатах. Откуда-то появилась машина с красным крестом. «Не отвлекайтесь, – советовала гид. – Чего доброго, а падать „купертинцы“ умеют. Идемте дальше».

«Извините, – сказал Виталий. – Вы только что сказали „купертинцы“. Не могли бы вы пояснить, что это значит?»

– Вы не знаете, что такое «купертинец»?! – подняла брови экскурсовод.

– Представьте себе, не знаем. Вот такие мы необразованные!

– Не в этом дело.

– А в чем, извините?

– Я сомневаюсь, стоит ли вам вообще это знать.

– Думаете, для нас – это слишком сложно?

Женщина рассмеялась: «Я имела в виду, стоит ли, в этом разбираться! Конечно, если желаете, я расскажу. Сейчас переходим на новое место, и, пока будем двигаться, попробую объяснить, что это значит».

– Уж будьте так любезны!

– Тогда слушайте! В семнадцатом веке в деревне Купертино, что на юге Италии, родился некто Иосиф Деза. Ребенком он был отдан в ученики сапожнику. Но мальчик хотел посвятить себя богу. В семнадцать лет его взяли послушником в монастырь капуцинов. Юноша отличался набожностью и в двадцать два года получил духовный сан, а еще через три года сделался священником. Как раз в это время и начались его знаменитые полеты. Об Иосифе заговорили. Люди тысячами стекались в Италию, чтобы только увидеть его. За свою жизнь он совершил сотни полетов на глазах массы свидетелей, среди которых были римский Папа Урбан V111, принцесса Мария Савойская, кардинал Факкинетти, Герцог Брауншвейгский Иоганн, и многие другие авторитетные граждане Европы. Он не просто поднимался в воздух, он мог летать, словно птица. Взгромоздив на плечи ягненка, Иосиф взмывал с ним на высоту деревьев. А однажды, чтобы вывести из транса сумасшедшего, он поднялся в воздух, держа его за волосы, и парил так пятнадцать минут. Иные известные в те времена «левитанты» умели лишь не надолго отрываться от земли на высоту до девяноста сантиметров и часто при довольно сомнительных обстоятельствах. Хотя большинство полетов Иосифа были при жизни задокументированы, церковь относилась к нему с подозрением. Его объявили шутом, богохульником. Он был вызван в святую службу и обвинен в одурачивании черни. Однако, свидетельства в его пользу были столь убедительны, что его отпустили. Но до конца дней к нему относились неодобрительно: летающего кардинала еще могли бы принять, но летающий монашек противоречил иерархии святости. Церковь сделала все, чтобы после смерти Иосифа Деза поскорее забыли. И, тем не менее, он был объявлен святым.

Когда гид остановилась перевести дух, Виталий сказал: «Про Иосифа – вроде бы, ясно…» «Слава богу!» – вздохнула женщина.

– Не ясно одно: кто же такие эти – «купертинцы».

«Извините, я забыла сказать, – продолжала гид. – В последнее время у нас появилось тайное общество, (или, если угодно, ложа) „купертинцев“, названная в честь деревни, где родился монах. Эта организация возникла не с целью найти объяснения „удивительным фактам“, а чтобы собрать вместе всех живущих, обладателей нестандартных способностей перемещаться в пространстве. Общество создано на деньги одного сицилийского миллионера, не желающего афишировать свое имя.»

«Почему – тайное?» – не понял Виталий.

– Во-первых, потому, что в дела, попахивающие мистикой, любят соваться всякого рода спецслужбы и пресса. Во-вторых, потому, что конечные цели организаторов – очень туманны. И, наконец, потому, что собирание «купертинцев» не всегда происходит на добровольной основе, а чаще – путем похищений.

«Вот так! Ну, что молодой человек? Я удовлетворила ваше любопытство?»

«Вполне, сударыня. Премного вам благодарен!», – отозвался Виталий. Галкин тоже был доволен: теперь многое для него разъяснилось. Несмотря на опасность, которой была чревата обзорная экскурсия, получив информацию, он уже не жалел, что пошел.

9.

От Колизея все экскурсионные группы шествовали на север по проложенному Муссолини проспекту «Империале». Этот длинный людской поток напоминал траурное шествие из-за своей неспешности и благодаря месту действия. Слева разворачивалась похожая на «историческое кладбище» панорама форумов. Нет, слово «кладбище» здесь не произносилось. А слово «форум», собственно, означало средоточие политической, религиозной и торговой жизни. То есть по современным понятиям соответствовало слову «центр», где на площадях и в залах собраний шумели политические страсти, где в храмах люди общались с богами и выпытывали у весталок судьбу, где в базиликах Фемиды рождалось «Римское право». А в античных «супермаркетах» кипела торговля.

Был, так называемый, Римский Форум, то есть городской Форум времен республик. И были Императорские Форумы времен Римских Империй. Но беда заключалась в том, что теперь это все, разъятое на фрагменты, лежало, стояло, торчало на огромной площадке, как после ковровой бомбардировки эскадрилиями безжалостного «времени». От одного объекта сохранились мраморный фриз и несколько плит. От другого – неф и стена. От третьего – пара-тройка колонн или целехонький портик. К примеру, от храма, посвященного Ромулу, уцелела бронзовая дверь. От форума императора Трояна (с рынками, храмами и библиотеками) осталась знаменитая сорокаметровая «Колонна Трояна». Сохранились отдельные триумфальные арки.

Дорожки подметены. Грязь смыта. Мусор вывезен. Наведен относительный кладбищенский порядок. Каждый фрагмент здесь – бесценен. Но общий вид форумов в целом не может не вызывать горестных ощущений хаоса и мыслей о конце света, который уже состоялся, а то, что перед нами теперь – это жизнь с другим знаком, как бы «мнимая жизнь».

Капитолийский холм – один из семи холмов, на которых возник древний Рим. На нем заканчиваются руины форумов и начинается собственно центр города. Когда-то эта возвышенность играла роль крепости, здесь находился храм, посвященный Капитолийской триаде богов (Юпитер, Минерва, Юнона). А однажды, согласно древней легенде, именно здесь разбудившие стражу гуси спасли Рим от врагов.

Тут заседал сенат и шумели народные собрания. Иными словами, на Капитолийском холме в древности был очередной Форум. Когда же Рим утратил мировое значение, здесь устроили тюрьму. Но в эпоху Возрождения Папа Пий 111 поручил Микеланджело произвести реконструкцию этого знаменитого места.

Тем временем группа Галкина свернула с проспекта «Империале» в проход, ведущий через кладбище камней на Капитолийский холм. По мере того, как они поднимались по лестнице, им открывались все новые и все более щемящие панорамы развалин. Несмотря на солнце, которое светило с утра, сердце сжимала тоска. Поднявшись наверх, бросив последний взгляд на руины и пройдя между двумя зданиями, люди облегченно вздохнули, как невольно вздыхают, когда покидают погост. Они оказались на маленькой площади, сиявшей, как золотое солнышко. Поражал изящный узор брусчатки, напоминавший паутину. В центре площади лучилась звезда, а в центре звезды стояла конная статуя императора Марка Аврелия. Капитолийскую площадь обрамляли три невысоких, здания. Слева и справа – два одинаковых дворца музеев, в центре – действующий дворец городского сената, башня с часами и поднятым флагом. Сверху здания украшали роскошные балюстрады. К крыльцу сената с двух сторон поднимались сказочно прекрасные лестницы. Все три дворца сияли белыми плитами и золотистым травертином. Площадь так контрастировала с развалинами форумов, что казалась залитой светом и радостью. С четвертой стороны пологий пандус нисходил от нее на улицы города живых.

Едва начав спускаться по пандусу, разделенному белыми выпуклыми (для торможения транспорта) поперечинами, Галкин заметил внизу знакомую темную машину. Она стояла у противоположного тротуара возле дома с нормально (для Рима) облезлой стеной. В глубине, за открытым боковым стеклом блеснул объектив бинокля, Петя старался не подавать виду и держаться в гуще толпы. Было понятно, почему Игорь Николаевич нынче так суетлив. Галкин, может быть, сам хотел бы сейчас забраться в его нагрудный карман, но не показывал виду и не делал резких движений.

Спустившись на улицу, группы, заполонив тротуар, двинулись вправо, в сторону площади Венеции и скоро достигли ее. Площадь имела форму вытянутого прямоугольника. Ее обрамляли четырехэтажные здания простой архитектуры начала девятнадцатого века. Выделялся только Дворец Венеции, примыкающий к площади с запада. Возведенный в пятнадцатом веке, он был первой постройкой в Риме времен Возрождения и представлял собой мрачный багрового цвета замок, обрамленный поверху крепостными зубцами. Над замком высилась угловая башня. Сначала здесь находилось посольство Венеции (отсюда и название площади), потом – Австрии. А в двадцатом веке здесь была резиденция Бенито Муссолини. Отсюда с балкона второго этажа он обращался к римлянам.

Посреди площади был скромный зеленый газон. Но со стороны форумов на нее смотрело несоразмерно огромное белое сооружение, – колоннада, похожая на растянутую гармошку, служившая торжественным фоном конному памятнику Виктору Эммануилу – первому королю объединившейся в 1861году Италии. Масштабы сооружения были таковы, что внутри конной скульптуры разместился банкетный зал, где отмечали сдачу объекта.

Сооружение призвано было украшать город. Но римляне, как будто, стыдились его. Отцы города успокаивали народ аналогией с башней Эйфеля в Париже, дескать, стерпится – слюбится. Но аналогия, пока что, не выручала.

На противоположной стороне площади на втором этаже зеленел «исторический» балкон, вроде того, с которого когда-то выступал Ульянов-Ленин. С этого балкона в начале девятнадцатого века громко поносила римлян сварливая корсиканка, знаменитая тем, что однажды подарила миру Наполеона Бонапарта.

Отсюда из площади «вытекала» центральная улица – Корсо, по которой группы и продолжали свой путь.

«Объясните, любезная, – интересовался Виталий, – почему на центральных улицах Рима столь откровенно сыпется штукатурка?»

«По двум причинам, дорогой мой, – отвечала женщина, стремясь поддержать его интонацию, – во-первых, именно, в силу откровенности итальянцев. Они не любят показухи. Для них важно, что – внутри, а не снаружи. За обшарпанными стенами палаццо таятся очаровательные итальянские дворики с фонтанами».

– А во-вторых?

– А во-вторых, мы – титульная нация бывшей империи, тогда как вся остальная Европа – всего лишь «постримское пространство». Из больших европейских народов мы, самые бедные, самые ленивые и самые крикливые, никак не научимся жить без политических кризисов.

– Откуда вы так хорошо знаете русский?

– А я – русская. Мама вышла замуж за итальянца, работавшего в Тольятти. А потом он забрал нас сюда.

– Благодарю вас. С вами все ясно. Подробностей не надо.

– Слава богу!

Пройдя метров триста по Корсо, группа повернула направо. На узких улочках бурлили потоки туристов. Хотя Петя и был уверен, те, кто за ним наблюдает боятся полиции и вряд ли решатся напасть в таких тесных местах, тем не менее он смотрел в оба, то и дело оглядываясь. Он не мог и предположить, что основной наблюдатель находится от него в какой-нибудь паре шагов.

Пройдя еще метров двести, группа вышла к Фонтану Треви, который ослепил Петю белым сиянием и обилием сверкающих струй. Фонтан начинался с трехэтажного здания, изображавшего дворец бога морей. Из центральной арки дворца выезжал сам Нептун. Его раковину-колесницу мчали морские кони с тритонами. Вокруг громоздились скалы, торчали причудливые обломки камней, с которых струилась вода. Не скульптуры, а именно эти камни и скалы сильнее всего поражали воображение.

Порой, когда мы видим сложную живопись или читаем заумную книгу, нас раздражает наглость автора: «Как он смеет останавливать нас „на скаку“, задерживать наше внимание, отнимать наше время, требуя разобраться в хаосе красок, мыслей и чувств, которые не в состоянии прельстить наш менталитет. Приходится разминать, распинать сложившееся нутро, сдирать кожу, ломать установки и гнуть скелет. И, если кончается тем, что „ключики“ к сумасшедшему хаосу найдены, ритм пойман, смысл схвачен, мы – счастливы. Так часто бывает, когда слушаем незнакомую музыку.»

Фонтан был до верхней кромки полон сине-голубой водой. На чистом дне его можно было разглядеть монеты, брошенные через плечо туристами, желающими еще раз вернуться в Рим.

Галкин и раньше видел это диво в кино и на фото. Он представлял его себе стоящим посреди большой площади, видным издалека и был поражен несоответствием своих представлений с действительностью. Фонтан Треви со всех сторон был зажат высокими зданиями, занимал, на глазок, восемьдесят процентов площади между ними и казался прекрасным узником, брошенным в тесную яму.

Группа повернула назад и снова пересекла Корсо. Это был час пик, когда все группы собрались на игрушечных улочках центра. Минут через двадцать они вышли на небольшую площадь с фонтаном, совмещенным с обелиском, который заканчивался крестом. На площадь выходило мощное здание с многоколонным портиком и гигантским куполом. То был Пантеон – то есть храм всех богов. Именно с этой целью он был воздвигнут на закате дохристовой эры и должен был быть разрушен в поздние времена, как языческая постройка, если бы не был обращен в богородичную церковь. Его величественная ротонда перекрыта полусферическим куполом. Благодаря идеальной соразмерности: диаметр основания и высота купола (высота одиннадцатиэтажного дома) равны между собой, возникало ощущение легкости сооружения. Свет в зал поступал через единственное отверстие в вершине купола. Снизу оно казалось крошечным пятачком, хотя в действительности его диаметр составлял около девяти метров. Главный алтарь с богородичной иконой расположен в алтарном выступе с полукуполом. По окружности зала – еще шесть алтарей, украшенных мраморной облицовкой и колоннами. Позднее храм приобрел значение усыпальницы выдающихся личностей. Здесь похоронены некоторые известные художники и члены королевской семьи. В зале, как и положено усыпальнице, – чуть мрачновато. Преобладает цвет темного золота.

«У нас мало времени, но к одной могиле мы все-таки подойдем». – в голосе гида звучала нотка человека, делающего одолжение. В нижней части мраморного надгробия, к которому приблизилась группа, была застекленная полуовальная ниша, и можно было увидеть темно золотой саркофаг. Над нишей было выполнено странное, как будто условное, изображение мадонны с младенцем – убранный за стекло надгробный памятник автору знаменитой Сикстинской мадонны. Галкин видел множество иллюстраций с этой картиной, и всякий раз в его ушах звучала Аве Мария Шуберта. Два мировых шедевра слились в его сознании в одно целое, хотя авторы были очень разные люди и жили в разное время. На вопросы о Рафаэле Санти гид отвечала сухо, даже враждебно. Ее как будто коробила мысль, что приезжие могут интересоваться и восторгаться этой недостойной личностью. Когда группа вышла из Пантеона и по узеньким улочкам двинулась дальше, Виталий обратился к женщине с вопросом: «Складывается впечатление, что вы недолюбливаете Рафаэля. Я – прав?»

– Я, хоть и русская, но католичка. А вы все привыкли к автопортретам, где сам он изображает себя ангелоподобным. В действительности он – далеко не ангел. «Известно, – перебил Виталий, – как и Карлу Марксу, ничто человеческое ему было не чуждо: он любил покутить, имел много женщин. Но зато был гением!» «Злым гением, – поправила она. – Он был сам дьявол!»

Она сжала губы и замолчала. Виталий подмигнув Галкину, тихо шепнул: «А ты, в таком случае, – фурия!» Петя автоматически отозвался: «Между прочим, так звали римскую богиню мщения». Но Виталий не унимался: «Говорят многие гении – неисправимые грешники. По-вашему – лучше, если бы их не было вовсе?»

– По мне так было бы лучше.

Петя задумался: «Что это? Веет дух Ватикана, до которого тут – рукой подать? Скорее всего, бедняжке очень досталось от тутошних грешников. Может быть, ей исковеркали жизнь, а мы лезем в душу».

10.

Переходя по «зебре» проспект Возрождения, гид сказала: «Взгляните налево. Видите у подъезда – двух часовых».

«Домик, вроде обычный жилой. Наверно, в подъезде какая-то шишка живет», – предположил Виталий.

– В том-то и дело, что дом – нежилой! Представьте себе, это Сенат итальянской республики.

– Да что вы!? Вот никогда не подумал бы!

Седоволосый мальчик слегка перегибал палку. А усатая женщина фыркала, но терпела.

Проскользнув крысиными щелями улиц, группы вышли на площадь Навона. Она была шириною в шестьдесят метров, располагалась на месте древнего стадиона и тянулась с юга на север метров на двести пятьдесят. Обрамляющие здания стояли на фундаменте античных трибун. «Наве» по-латински – «корабль». Очертаниями площадь, действительно, напоминала лодку. На ней струились три фонтана: на юге фонтан «Негр», на севере – «Нептун», в центре фонтан «Четырех рек» с обелиском и скульптурной группой. Четыре скульптуры обозначали реки и континенты одновременно: Ганг представлял Азию, Дунай – Европу, Нил – Африку, Ла-Плата – Америку. Об Амазонке, Волге и Миссисипи в семнадцатом веке, когда создавался фонтан, существовали только смутные представления.

У площади – свои легенды и свои анекдоты. На западной ее стороне, против «Фонтана четырех рек» стоит церковь святой Агнессы с двумя башнями и куполом. История этой святой восходит ко времени раннего христианства. Тринадцатилетняя девушка по имени Агнесса (овечка) мечтала посвятить свою жизнь Иисусу Христу и отказалась выходить замуж за сына префекта. Непокорную решили наказать – провести по городу нагой, а потом отдать на поругание толпам язычников. Но произошло чудо: за одну ночь у бедняжки выросли длинные волосы и прикрыли ее наготу. Все, кто приближался к ней с дурными намерениями, в ужасе убегали. Она была обезглавлена, но объявлена святой, а отрубленная голова до сих пор покоится в церкви ее имени. Храм проектировал папский архитектор Борромини, а «Фонтан четырех рек», что – напротив, не менее знаменитый архитектор Бернинни. Они ревниво соперничали. Бернини распространил слух, что фасад церкви выполнен неграмотно и может рухнуть. Свое отношение он выразил с помощью изваяний речных богов. Символ Ла-Платы вытянул вперед руки, как бы защищаясь от готового обрушиться здания, а символ Нила прикрыл голову плащом, чтобы не видеть этого «кошмара».

На площади было много туристических групп, но они не мешали друг другу. Сидели художники с мольбертами. Бродили цыгане. Прямо из-под ног выпархивали ленивые голуби.

Группа «вытекла» через северную «пробоину» в лодке «Навона» и устремилась к набережной. Река в это время года почти высыхала. Оголившееся дно выглядело чуть-чуть непотребно. Не верилось, что это и есть тот самый Тибр, на берегах которого волчица выкармливала братьев Рэма и Ромула. На другом берегу сиял на солнце «Дворец Правосудия».

Группа двигалась дальше на запад вдоль тенистой набережной, в том направлении, где находился мост, ведущий к фантастическому сооружению, горой вырастающему на правом берегу Тибра. Это был «Замок Святого Ангела».

«Здание сооружалось в качестве усыпальницы императора Адриана – поведала гид, – а потом и все остальные императоры, до Каракаллы включительно, взяли моду там упокаиваться».

Ее русский был, в общем-то, правилен, но несколько «кучеряв». Она относилась к тем, кто наречию «точно» предпочитает словечко «ровно», как бы при этом спрашивая: «Улавливаете, как я изысканна?»

«Наружные стены замка (высотой пятнадцать метров) образуют квадрат со стороною в девяносто метров, – продолжала гид. – По углам стоят круглые башни, названные именами апостолов: Матфея, Иоанна, Марка и Луки. Внутри „оборонительного квадрата“ поставлена гигантская „тура“ (диаметром шестьдесят метров), на двадцать метров возвышавшаяся над стенами. Внутри „туры“ сооружено прямоугольное замковое здание в пять этажей (на шесть-семь метров выше стен туры). Между зданием и турой – двор-колодец. Передняя часть крыши здания представляет собой террасу (обзорную площадку с парапетом). Часть крыши за террасой – приподнята на несколько метров. Сначала тут была статуя императора Адриана. Когда в шестом веке нашей эры в Риме случилась чума, на крыше замка якобы видели Архангела Михаила, возвестившего окончание эпидемии. По указанию Папы на этом месте установлено каменное изваяние Ангела с железными крыльями, а после попадания молнии, его заменили крылатым ангелом отлитым из бронзы.

Замок Святого Ангела, считался неприступной крепостью и соединен виадуком („Коридором“), с резиденцией Папы, откуда, в случае опасности, можно было в запряженной повозке скрытно и быстро перебраться под защиту замковых пушек. Длина „Коридора“ равнялась семистам метров. Внутри туры папы пережидали тревожные времена. По сути, здесь была вторая папская резиденция, – продолжала гид. – По праздникам, когда число паломников, страждущих прикоснуться к святыням возрастало, понтифики наблюдали за их потоком с верхней террасы замка. В такие дни на пешеходном мосту (Мост Святого Ангела), соединяющем город с Замковой набережной, происходило настоящее столпотворение. Эта картина подтолкнула Великого Данте к созданию образов страждущих в аду душ. А однажды, в пятнадцатом веке, во время празднества, перила моста не выдержали. Тогда много людей разбилось, утонуло и было задавлено толпой, устремившейся к берегу. После этого Мост перестроили, украсили статуями святого Петра, святого Павла и десятью фигурами ангелов. А потом, когда Замок превратили в застенок, на мосту, к которому мы приближаемся, стали вывешивать тела казненных противников папы».

«Мы приближаемся к пешеходному мосту!?» – переспросил Галкин.

– А что вас удивляет?

«Просто, приятный сюрприз!» – сказал он, и, чувствуя, как напрягаются мускулы, молча отметил: «Действительно, – славное место для западни!»

Когда группа уже выходила на средину моста, гид поведала: «В подземелье и на первом этаже замка размещалась тюрьма. В ней бывали такие известные узники, как Галилео Галилей, доказывавший, что Земля вертится, Джордано Бруно, которого заживо сожгли на костре, знаменитый граф Калиостро, обвиненый в ереси и создании тайных обществ. А известного ювелира, скульптора и писателя Бенвенуто Челлини, обвиненного в краже драгоценных камней из папской тиары, сначала посадили на первый этаж, но после того, как он попытался бежать, его бросили в подземелье».

В этот момент, к пешеходному мосту с двух сторон подъехали две машины. Сзади на санитарной машине с крестом подкатили охранники Фабио и пешим порядком двинулись через мост. Спереди (со стороны замка) встала машина Баркова. Теперь Петр знал, внедорожник назывался «Мицубиси Паджеро». Сам Игорь Николаевич покинул салон и, дымя сигарой, спокойно разговаривал по мобильному телефону. Галкин заметил, как один из телохранителей, оставаясь в машине, целился в него из гладкоствольного ружья. Включив «пропеллер», Петр, то, появляясь, то, пропадая приближался к машине, стремясь запутать стрелка, да так, чтобы не пострадали другие. Он «подвибрировал» как раз в тот момент, когда из ствола ружья выплыла длинная пуля-шприц. Сорвав «снаряд» с траектории, как с дерева плод, кидая с ладони на ладонь, как раскаленный уголь, он даже в перчатках, ощутил его жар. Просунув руку в салон, Галкин с силой воткнул шприц в щеку стрелявшего господина, прихлопнув сверху, как прихлопывают муху. Затем, подлетев к Барклаю, который еще разговаривал по телефону, – выгреб из его внутреннего кармана то, что вложил накануне, засунул туда новый мини-диктофон, вырвал из руки «мобильник» и, выключив, положил в свой карман. Лишь после этого наш герой пересек набережную и направился вслед за группой, которая, обойдя машину, уходила в открытые ворота замка Святого Ангела.

11.

Войдя в наружные ворота, он оказался во «Дворе Славы» и увидел в углу когда-то поверженного молнией мраморного Ангела с железными крыльями. Пройдя вторые ворота (через стену туры), он увидел себя в узком дворе-колодце (между замковым зданием и турой). Здесь лежали ядра, стволы пушек, лафеты и прочий военно-исторический хлам.

Теперь Галкин, догоняя, все время опаздывал. Виталия он догнал на широкой парадной лестнице, ведущей сразу на третий этаж.

– Где вы там бегаете? Вас всюду ищут, не могут найти!

– Кто меня ищет?

– Папа римский вас спрашивал!

– Никому я не нужен. И это – здорово!

– Ох, Петр, не зарекайтесь!

– А чего хорошего бегать в стаде?

– А что плохого? Никакой тебе ответственности. Не надо ни о чем беспокоиться. Пусть другие за тебя думают.

– Фюрер что ли?

– Ну, кто-нибудь в этом роде.

– Это мне не подходит.

– Чаще всего мы сами не знаем…

– Не знаем чего?

– Что нам подходит, а что – нет.

Продолжая болтать, Петя встретился взглядом с человеком стоящим на верхней площадке. Он был одет в «дзюдеги» (говоря попросту, в «кимоно»). Когда Галкин взглянул на него вторично, человек уже висел под сводом лестничного марша, на поджатых ногах. Галкин, «вибрируя», зигзагами заскакал по лестнице. А «висевший», потеряв цель, также зигзагами заскользил вниз по воздуху, пока не «выпорхнул» в открытую дверь. «Мать их ти-ти этих „купертинцев!“» – в сердцах выругался Виталий. Потом Галкин еще несколько раз видел фигуру в «кимоно» мелькавшую в лабиринтах замка. Хотел было спуститься по винтовой лестнице вниз, в усыпальницу (квадратное помещение с нишами для давно перезахороненных императорских урн), но передумал, предпочел догнать свою группу. Он и Виталий присоединились к ней в папских покоях. Гид как раз демонстрировала ванную комнату, украшенную фресками, изображавшими эротические сценки с участием богини любви и красоты Венеры и бога плодородия Адониса. «Хотя Папы обязаны вести жизнь аскетов, – сообщала гид, – эти фрески доказывают, ничто человеческое им не было чуждо. И дело не ограничивалось картинками. Например, Папа Иннокентий Х подарил своей фаворитке целый дворец. Она была влиятельная и ловкая женщина. Ее власть была так сильна, что иностранные послы, по прибытии в Рим, сначала наносили визиты ей, а уже потом Папе Римскому. Она сумела убедить наместника бога, что заниматься сбором налога с публичных домов ему не пристало, и доверчивый Папа передал эту обязанность ей. Говорят, что донна Олимпия сумела выкрасть два сундука золота из кладовых прелата, и бедный Иннокентий был похоронен на общественные пожертвования, ибо денег на похороны в папской казне не оказалось.»

Группу провели мимо зала правосудия, зала сокровищ, музея оружия, архива, библиотеки. Большинство туристов начало самостоятельно спускаться вниз, и только небольшая их часть, во главе с гидом, к которой присоединился и Петя, поднялась на верхнюю террасу.

Глядя на панораму, открывавшуюся с обзорной площадки, Галкин только теперь осознал, вернее, ощутил смысл выражения «Третий Рим» для Москвы. Самыми высокими зданиями в этом городе по-прежнему оставались колокольни и, видимо, число их было сопоставимо с числом последних в старой Москве.

«Терраса, на которой мы с вами находимся, – объявила гид, – является местом, где разыгрывался третий акт драмы Викторьена Сарду и великой оперы Джакомо Пуччини „Флория Тоска“. На этой площадке солдаты расстреливают художника Марио Каварадоси, а его возлюбленная Флория Тоска, не желая попасть в руки полиции, восходит на парапет и бросается вниз на каменное дно колодца».

Петя ждал, когда терраса опустеет. Прямо, слева и справа от него лежал Вечный Город. Сзади на возвышении стояла исполинская фигура распростершего крылья бронзового Ангела. Едва поднявшись сюда, Петя заметил, что на тумбе, у ног крылатого колосса, что-то пестреет. Перемещаясь среди туристов то к гиду, то от нее к парапету, он краем глаза следил за этим пятном. И лишь когда гид ушла и площадка почти опустела, он повернулся спиною к Риму, а лицом к сиявшему на солнце Ангелу, у подножья которого в «позе лотоса» (подогнув ноги и распрямив позвоночник) сидел человек в «кимоно». Поймав этот взгляд, «купертинец» оттолкнулся бедрами и повис в воздухе, а в следующее мгновение устремился на Галкина. Петя «пропеллером» отскочил в сторону, а «купертинец» опустился на парапет и встал на ноги. В этот момент наш герой мог бы легко столкнуть его вниз. Но убивать не входило в планы Галкина. Он разрешал себе только наказывать, а поэтому замер на месте, чтобы его могли видеть, и когда, скользнув с парапета, человек устремился в атаку, Галкин «исчез», сделал шаг навстречу и привычно подставил ребро ладони под хрящ подлетавшего «адамова яблока».

Галкин догнал свою группу на подходе к площади Святого Петра, надел наушники и включил на прослушивание диктофон, что недавно извлек из нагрудного кармана Баркова. Даже, если за ним наблюдают, это не должно вызывать подозрений: он молод и не прочь насладиться музыкой. Для экономии батареек, диктофон так устроен, что начинает записывать, только, когда идет звук. Пиджак висел в шкафу, куда звуки едва проникали. И все же то малое, что Галкин сумел разобрать, его огорчило. Он понял, что ночью Барклаю звонили из Санкт-Петербурга, и догадался кто. Возможно разговаривая, Барклай ходил по номеру. Громкость и четкость звука постоянно менялись. Петр не все смог понять. Барков то и дело обрывал собеседника: «Постой, постой, Серый, значит, говоришь, он звонил из Рима и в точности доложил, как и куда привезли. А про меня что-нибудь говорил? Нет? Тогда, пока нечего опасаться. Спрашиваешь, что делать тебе? Ничего не предпринимай. Мы его попробуем здесь оприходовать. Вот что, позвони-ка ты его бабе, спроси, нет ли и у нее известий. Да не сейчас, завтра! Кто ж, на ночь глядя, звонит! Говори, что звонишь на всякий случай. Если признается, что и ей звонили, скажи, что тебе никто не звонил, проси, чтобы о звонке никому не рассказывала. Нет! Слушай, Серый, ей лучше совсем не звони, а то все испортишь! Что тебе делать? Жди и не дрейфь! Мы тут сами займемся. Да, с Шерифом».

«Вот тебе на, – думал Галкин, – в мире Баркова – сплошные „Серые“. Можно запутаться. А я ведь как будто звонил тем, кто ищет Тараса, а попал к подельникам Игоря Николаевича! Да еще обнаружился некий Шериф – полицейский что ли? Нет, скорее – кличка».

Потом Галкин слышал переговоры Баркова с Фабио. Барков сообщил, что в гостинице на него напали и выложил свои подозрения. Оказывается, они ожидали, что это случится: «Золотко, – как выражался Барков, – должно было себя проявить». Потом они выработали план действий. Надо сказать, что маршрут пешеходной экскурсии выбран точно. Но действия преследователей были вялыми, несогласованными. В таких случаях говорят, левая рука не знает, что делает правая. Они явно недооценили Галкина. Но он тоже допустил прокол: отнял телефон у Баркова как раз в тот момент, когда позвонил капитан Васильев – то бишь Серый. «Что ты мелешь, Серый, я же просил тебя ей не звонить! Что? Позвонила сама!? Ну и дурак!» На этом разговор оборвался уже по вине Петра.

Он полез в карман выключить наушники и наткнулся на вещь, которой там раньше не было и, которую, видимо, прихватил у Баркова вместе с диктофоном. То была еще одна фотография. Но какая! Он держал в руке фотографию женщины, которую называл своим чудом. Итак, сначала он обнаружил у Игоря Николаевича свое фото, а теперь вот и это, что говорило, если не о целях, то, по крайней мере, об озабоченности Барклая. После того, как у него отобрали телефон, последний, наверняка, сразу же раздобыл – другой, чтобы докончить начатый разговор с Васильевым. Испугавшись, Серый может попытаться убрать женщину, как свидетеля, знавшего о телефонном звонке. Но теперь Галкин полагал, что сам Барков этого не допустит. Наверняка, у него в Питере остались свои люди.

Так получилось, что звонок Пети в Санкт-Петербург не только не помог Тарасу, а напротив – все осложнил.

Теперь ему оставалось делать одновременно три вещи: слушать гида, следить за теми, кто на него охотился и обдумывать сложившееся положение.

«Ватикан – это название римского холма, на котором размещался цирк Нерона, – рассказывала гид. – Развратный и самовлюбленный Император Нерон в пятьдесят девятом году нашей эры умертвил свою мать, в шестьдесят втором – жену, в шестьдесят четвертом сжег большую часть Рима, и свалил вину на христиан. В результате гонений в шестьдесят пятом году был обезглавлен апостол Павел, а в шестьдесят седьмом – суд Нерона приговорил апостола Петра к распятию. Петр просил, чтобы казнь его не уподобляли казни христовой. Он был распят в цирке Нерона головою вниз и здесь же захоронен. Столкнувшись с подобными злодеяниями, человек уже не воспринимает разумные доводы. Естественным ответом может быть только взрыв неистовства.»

Галкин и раньше испытывал особенный интерес к личности Нерона. Этот император, казалось, нанес незаживающую родовую травму зарождавшейся европейской религии. По сравнению с ним даже пресловутый британский злодей Ричард Третий представлялся красной шапочкой рядом с серым волком. Злодеяния Нерона вошли в генетическую память христианства. При столкновениях эта память, как вирус, передавалась другим конфессиям. Пока оружие были просто убийственным, этот эффект удавалось купировать. Самой страшным было последнее столкновение христианства с язычеством (фашизм). Но, совершенствуясь и становятся тотальными, средства уничтожения, выравнивают шансы. Впереди столкновение со ждущими своего часа и накапливающими силы истинными исламистам. Этим людям не дорога жизнь. Они хотят убивать неверных и возноситься на небеса, где им уготован рай. Не ассимилируясь, они просачиваются в христианские страны, уже владеют ядерным оружием и глухи к доводам разума. Можно ли вылечить человечество от Нероновой травмы или она всех погубит? Вот какие мысли волновали Петра при упоминании этого страшного имени.

В триста двадцать шестом году первый христианский император соорудил на месте захоронения Петра церковь. В тысяча четыреста пятьдесят втором году было начато продолжавшееся без малого двести лет строительство собора Святого Петра. Сооружение собора явилось так же косвенной причиной раскола христианской церкви в Европе. Для покрытия расходов на его строительство Папе Льву Х за хорошую сумму пришлось передать право распространять индульгенции Альбрехту Бранденбургскому. Злоупотребления индульгенциями в немецких землях вызвали протест Лютера, Реформацию, а затем и раскол.

Приглядевшись, Петя заметил, людей Фабио крадущихся вдоль колоннады к храму. «Ну давайте, голубчики, поторапливайтесь. Я вас жду!» – приговаривал он, чувствуя нарастающее раздражение. Группа уже поднималась по лестнице, а гид продолжала рассказ: «Высота собора – тридцать восемь метров, длина двести одиннадцать, ширина – шестьдесят метров. Высота купола сто девяносто, диаметр – сорок два метра. Увенчанная крестом полусфера купола со „зрачками“ слуховых окон является в Риме доминантой. До тысяча девятьсот девяностого года храм считался самым большим в мире. Теперь – уступает только христианскому собору в столице Берега Слоновой Кости – Ямусукро (с числом жителей сто пятьдесят тысяч человек). В отличие от прочих храмов, алтарь собора обращен на запад, а не на восток.»

12.

Ворочая головой и зрачками, Петя засек на стоянке у площади знакомую медицинскую машину с крестом. Он узнал Фабио (с биноклем) и нескольких его ландскнехтов. «Надоело! – ворчал Галкин. – Ничего нового они все равно не придумают».

«Вы, случайно не мне?» – спросил Виталий.

– Нет, – другому человеку.

– А другого здесь нет.

– Быть не может!

– Я не шучу. С вами все в порядке?

А тем временем гид продолжала рассказ: «Площадь Святого Петра – это огромная роскошная сцена, задником которой является фасад базилики. – К собору ведет просторная (шириною сорок пять метров) лестница. Восемь строгих колонн поддерживают изящный фронтон. Между колоннами вы видите тонкие оконные переплеты. Пять бронзовых дверей ведут внутрь собора. Справа – Святые врата, открываемые раз в двадцать пять лет (в юбилейные годы). Слева – Врата Смерти с картинками казни святых Петра и Павла. На центральной бронзовой двери – сцена передачи Господом ключей от Царства Небесного Святому Петру. Перед фасадом на пьедесталах статуи Святых Петра и Павла. Петр держит в руке ключи. С крыши смотрят на площадь шеренги святых. С двух сторон пространство заключено в объятия колоннады (284 колонны в четыре ряда). Длина площади – триста метров. Ширина „объятий“ – двести метров. На площади можно видеть два фонтана. В центре – египетский обелиск с частицей голгофского креста на игле. В Рождество здесь разворачивают большой раешник с библейскими сценами».

«Не будете ли вы так любезны сказать, что за странные люди в полосатых штанах и в черных крылатках стоят у ворот, из которых выезжают машины?» – поинтересовался Виталий.

«С тысяча пятьсот шестого года Ватикан охраняют Швейцарские гвардейцы. В тысяча пятьсот двадцать седьмом году, когда император Карл V захватил Рим, сто сорок семь гвардейцев погибли, но дали возможность Папе Клементу V11 скрыться в Замке Святого Ангела. Сейчас эта самая маленькая армия в мире насчитывает сто десять человек, – отбарабанила гид. – Внимание! Входим через центральную дверь»!

Храм поглощал группу за группой. Оказавшись внутри, они почти исчезали в необъятном гулком пространстве.

Собор имел три нефа – три продольных проспекта, дали которых терялись в светлом тумане. Нефы соединялись арочными проулками со светло-коричневым настенным орнаментом. Слева и справа – ряд входов в боковые капеллы, точно парадные двери высоких, смотрящих на улицы зданий.

«Храм вмещает шестьдесят тысяч верующих – воистину „стадионный масштаб!“» – шептала гид: священные своды не позволяли вещать в полный голос. Группа шла по центральному нефу напрямик к алтарю. «Здесь каждая „улица“ шире, чем большинство улиц в Риме,» – отметил про себя Галкин. У алтаря на витых колоннах – увенчанный крестом балдахин, а внизу, в окружении негасимых лампад – окошко, через которое можно видеть таинственную гробницу самого Святого Петра. В алтаре – деревянный трон, по преданию, принадлежавший апостолу. Бронзовый Петр восседает на троне. Нога его «стерта» поцелуями бесчисленных паломников. Из овального окна над престолом расходятся лучи «благодати» Святого Духа. Беломраморные простенки, как будто светятся. Арочный потолок – покрыт клетками орнаментов цвета кофе с молоком, на потолке и под потолком – сусальное золото.

«Возвращайтесь самостоятельно, разглядывайте, любуйтесь, радуйтесь жизни, наслаждайтесь красотой. Экскурсия закончена. благословила группу гид. – Только не шумите. Здесь это не поощряется».

«Спасибо! А это вам!» – сказал Виталий, как фокусник, доставая откуда-то букет роз и вручая смущенному гиду.

Окружающий мир был так прекрасен, что Петя действительно чувствовал наслаждение красотой, как всегда, когда сталкивался с совершенством, независимо от того, что это было: красивая музыка, захватывающая мысль или удивительное лицо.

Гуляя под сводами, впитывая в себя эту радость, он остановился возле стеклянной раки. В боковом проходе было выставлено тело усопшего кардинала только что объявленного святым. Об этом можно было узнать из таблички на трех языках: английском, итальянском и, разумеется, латыни. Это было так же неожиданно, как, идя по улице, вдруг, наткнуться на труп. Петя замер в оцепенении. Ему показалось, что лицо мертвеца выражало недовольство. Действительно, чего тут хорошего, если на тебя будет пялиться каждый, кому не лень. Галкину сделалось стыдно. Он отвернулся и… вздрогнул: боковой проход, где стоял саркофаг, в плане являл собой четырехугольник со сторонами примерно восемь на десять метров, и в каждой вершине этого прямоугольника сейчас торчало по одному охраннику Фабио. Каждый из них держал в вытянутой руке электрошокер, готовый выстрелить заряженным картриджем – Петр был окружен и застигнут врасплох.

«Ну ладно, вы сами этого хотели!» – подумал он про себя, пропеллером отлетел в центр прямоугольника и «завибрировал» самой слабой «вибрацией», чтобы они могли его видеть, как сквозь туман. Для него самого все движения вокруг если не замерли, то сильно замедлились. Охотники не выдержали, и он увидел, как картриджи один, за другим поплыли в его сторону … Он дождался, когда все четыре – вышли на траекторию и только тогда покинул поле боя. А в следующий миг он проявился, чтобы узнать результат. Трое лежали на холодном полу, корчась от удара током. Один из четырех, видимо, промахнулся, потому что находившийся против него молодец остался на ногах. Последний, оценив обстановку, тут же рванулся бежать. Но, зацепившись за Петину ногу, шлепнулся на пол, потеряв электрошокер. Галкин спрятал приборчик в карман и направился к выходу. В это мгновение, словно муравьи из каких-то щелей вылезли шустрые парни в одежде украшенной широкими черно-оранжевыми гвардейскими полосами. Они действовали беззвучно и быстро. В мгновение ока поверженных уволокли в неведомые боковые пределы.

С каждым таким испытанием Галкин чувствовал, как растет «мастерство увертывания», но не очень этому радовался, находя, что победы выглядели не слишком приглядно, что силы совсем не равны и, что у него – всегда преимущество. Получалось, как у Кортеса, покорившего Ацтеков обманом, конницей и огнестрельным оружием. Кортесу – легче: он не был пропитан литературой. Он умер за столетие до великого своего земляка Сервантеса Сааведры. К тому же, при всех преимуществах, Галкин до сих пор не помог Тарасу (скорее навредил). Все, что ему удавалось так это оттягивать на себя силы противников. Но и это он ухитрялся делать, в первую очередь, защищая себя и не с жертвенной самоотдачей, а, скорее, играючи.

«Стоп! – скомандовал себе Галкин. – Ишь разбушевался! Успокойся! Так, и подставиться не долго». Ноги привели его к стеклянной витрине неподалеку от входа. То, что увидел он за стеклом, ослепило его, заставило на миг плотно сжать веки, хотя он уже пережил это раньше в Москве в Музее Изобразительных Искусств. То была встреча с копией, но и она тогда поразила его. Речь шла о беломраморной Пьете – скорбящей Деве Марии, нянчившей на коленях снятого с креста Иисуса. Она была не просто юна и прекрасна. Она имела прямое отношение к Пете: у нее было лицо его ангела – «его чуда». Ему не нужно было доставать фотографию, чтобы в этом убедиться. Уже в Москве, впервые увидев мраморное изваяние, Петя выяснил: несравненный Микеланджело Буонарроти выполнил этот шедевр, будучи примерно в его возрасте. Можно сказать, этот мраморный лик – что-то вроде послания ему – Галкину прямиком из «Страны Возрождения». Он слышал, что оригинал хранится в Ватикане, но не ждал, что столкнется с ним столь неожиданно и при таких обстоятельствах. Его не удивило, что скульптура помещена за пуленепробиваемое стекло: вандалы всех времен и народов не могут выносить красоту: она вызывает в них ярость.

13.

Выйдя из храма, спускаясь по ступеням на площадь, Галкин заметил вдалеке Фабио с биноклем, и поднял приветственно руку, дескать, смотри – а вот и я. Петя знал, что это опасно, но ему хотелось созорничать. «Чудак! – сказал он себе – Фабио ждет не тебя, а своих „задержавшихся“ легионеров. Вперед! Надо подумать, как защитить гостиницу».

Хотя торопился, он не смог пройти мимо стоявшей посреди площади сцены. В музее театра кукол он видел однажды коллекцию настольных раешников: глянешь в дырочку, а там – крошечный хлев в мареве неземного сияния от лежавшего в кормушке дитя. И уже не хлев это вовсе с Марией, Иосифом, пастухами, козой и ослом, а целый уютный мирок, таинственно перенесенный из прошлого.

В большом римском раешнике ничего таинственного не было, все в – натуральную величину, подобно музею восковых фигур. Кроме одного пастуха. «Сколько можно! – возмутился Галкин. – Никакой фантазии?!» Пастух, как сидел, в «позе лотоса», так и сорвался с помоста, оттолкнувшись бедрами. Петр не стал наблюдать за его траекторией, а, увернувшись, пронесся мимо, вскочил на помост, погладил холодную щеку Марии. Не выдержав, зашевелился еще один «пастушок». Ударом ноги Петя спустил его на мостовую, через пристройку «пролетел» сквозь раешник, спрыгнул на камни и отправился дальше.

Галкин продолжал следовать за своей группой, но на этот раз не очень спешил. Сначала он обогнул левую дугу колоннады, затем пересек «Улицу Коридора», по которой в сторону Замка шел виадук. Пройдя вдоль «Ватиканской Стены», он выбрался на «Площадь Рисорджименто». Итальянское слово Рисорджименто значит то же, что французское – Ренессанс (Возрождение). Но если французское слово имело отношение, прежде всего, к искусству, то итальянское – к политике. В тысяча восемьсот семидесятом году результатом движения Рисорджименто явилось объединение Италии.

На площади – три зеленых островка – три сквера. К этому времени группа ушла далеко вперед. И только сзади плелись две фигуры. Последним был Петр. А еще дальше за его спиной чернели тучи следующих групп, направлявшихся к ближайшей станции метрополитена – работал обычный туристический конвейер.

Галкин принял решение обогнать идущего впереди путника, когда тот переходил площадь. По одежде он напоминал одного из ландскнехтов Фабио. Пройдя мимо, Петя обернулся к нему лицом и остановился. Парень вздрогнул и попятился, чуть не попав под машину. Не желая никого пугать, наш герой ушел вправо – по направлению к скверу и устроился там на скамеечке. А «ландскнехт» достал телефон и что-то затараторил. Галкин не слышал, о чем он там говорил, но, представив себе ситуацию, попытался мысленно «сконструировать» его диалог с Фабио по телефону.

Скорее всего, человеку этому вменялось сопровождать Петину группу до самой гостиницы и, таким образом, выявить ее. А в гостинице по документам можно было вычислить и самого Петра. Теперь у «ландскнехта» появились сомнения на счет группы, о чем он и докладывал Фабио. Разговор мог быть примерно таким:

– Клиент – здесь.

– Что он делает?

– Ждет.

– Чего ждет?

– Не знаю. Может быть свою группу.

– Идиот! Он морочит тебе голову! Не обращай на него внимания! Догоняй группу, за которой шел! А мы едем к подземке!

– Ясно!

Перейдя площадь, человек побежал трусцой, но, споткнувшись, не без помощи Галкина, разбил колено, ударился головой и теперь плелся, плохо соображая, обгоняемый новыми группами по «Улице Октавиана» (так звали императора Августа, до того, как он стал императором). Дорога к метро пролегала как будто по вехам Римской истории. Туристы пересекали «Германскую улицу», «Улицу Гракха» (Народный трибун в древнем Риме), «Улицу Сципиона» (полководец, захвативший и разрушивший Карфаген), «Улицу Юлия Цезаря» (великий диктатор и полководец).

Где-то в подворотне Галкин на скорую руку трансформировал внешность. Прежде всего, изменил глаза: брови, тени век, их удлиненность. Напялил седой паричок, приклеил седые усы. Он дошел до метро неподалеку от соглядатая в плотном кольце туристов. На проезжей части у входа в подземку стояли два знакомых авто: санитарная машина с крестом и темный «Мицубиси Паджеро» Барклая. «Соглядатай и ахнуть не успел, как его затолкали в салон „санитарки“. Игорь Николаевич восседал в кресле рядом с водителем в мрачном расположении духа. Петя „включил пропеллер“, распахнул дверцу машины, забрался Барклаю в нагрудный карман, поменял диктофон и захлопнул дверцу. Перейдя на вибрацию, он подошел к турникетам метро. Здесь были стражники Фабио. Они просеивали публику чуть ли не пальцами. Петя мог бы перескочить, но, не слишком надеясь на трансформацию внешности, решил не светиться, не делать резких движений, а прогуляться до следующей метростанции. Благо до нее было каких-нибудь семьсот метров.

Прямая обсаженная деревьями „Улица Юлия Цезаря“ оказалась довольно людной. На ней легко было затеряться. Галкин воткнул наушники и включил на прослушивание только что добытый диктофон.

„Серый, это опять я, – Барков звонил капитану Васильеву. – Прости, в прошлый раз у меня батарейка села. Да, извини, действительно, пришлось поменять телефон. Что ты понял? Что ты понял? Это к делу не относится! Ничего не случилось! Ты сказал ей, что тебе никто не звонил? Ну, и чего ты боишься? Хорошо. Позвони ей, скажи, что до тебя дозвонились из Рима, и ты принимаешь меры. Все равно выплывет?! Это от тебя зависит. Что? Хочешь от нее избавиться!? Учти, Серый, если с ее головы упадет хоть один волосок – я тебя достану, где бы ты ни был! Что тебе делать? Хочешь сюда, ко мне? Может, и правда, так будет лучше. Позвони Делягину. Ты знаешь его телефон? Не знаешь? И не надо! Прокопьич сам позвонит. Вы встретитесь. Он сделает тебе документы и все прочее. Я дам команду. Жди!“

Потом Барклай позвонил Делягину:

– Привет! Это Игорь! Что? Спрашиваешь, как Шериф? Ты же знаешь, он мне, как младший братишка. Работает. Только после аварии с ним не все ладно. Да, до сих пор. Послушай, Прокопьич, хватит об этом, у меня к тебе срочное дело! Угадал. Кое-что подчистить. Помнишь, капитана Васильева из ментов. Да, служил верой и правдой. Ничего не скажешь. Но теперь стал опасен. Для всех! Обстоятельства так повернулись. Жалко, но нечего делать. Надо! И как можно скорее! Ты знаешь его телефон? Позвони ему. Он ждет звонка. Хочет смыться. Я сказал ему, что ты спрячешь его, подготовишь документы и сплавишь в Италию. Ну, ты понял? Его надо убрать. И чтобы концов не осталось. Сочтемся! За мною не заржавеет!

Дальше звучали реплики Баркова и Фабио:

– Не падай духом Игорь! Мы все равно его достанем!

„Не знаю, как тебя, а меня он уже достал! Не могу понять, где я прокололся! Он возник, как черт из табакерки. Я думал, знаю его. Оказалось, и понятия не имею!“ – Барков говорил на русско-английском „наречии“. Во всяком случае, слова „достал“ и „прокололся“ были произнесены по-русски. И еще Галкин почувствовал, Барклай не больно-то доверяет Фабио и, что-то утаивает.

– Очень интересный тип! Второй день им занимаюсь – готов поклясться, он стоит всех моих „купертинцев“! Ничего, Игорь, „расколим“, – последнее слово Фабио произнес по-русски.

Галкин подумал: „Надо дать человеку шанс“, достал из куртки телефон Баркова, включил его и набрал номер Васильева-Серого.

– Слушаю! – ответил капитан.

– Не пугайтесь. Это еще не Делягин.

– Кто вы?

– Тот, кто звонил вам вчера из Рима.

– Я догадался. Чего вы хотите?

– Обратите внимание, с какого номера я звоню, и сделайте для себя вывод.

– О чем – вы!

– О том, что и вы, и Делягин, и сам Игорь Николаевич находитесь под колпаком.

– Если так, то зачем вы предупреждаете?

– Чтобы вы не наделали глупостей.

– Каких еще глупостей?!

– О вашем разговоре с Барковым, где вы предлагаете избавиться от жены Бульбы, уже знает весь Питер.

– Господи, я только заикнулся!

– Теперь молите бога, чтобы с ней, действительно, ничего не случилось!

– Что от меня нужно?

– От вас – только одно – явки с повинной.

– Вы с ума сошли!

– Я вас предупредил. И не тяните время. Учтите, никаких документов Делягин выправлять не станет. Ему поручено встретиться с вами и убрать. Все!

Галкин даже не заметил, как подошел к следующей станции. Она называлась „Лепанто“ по названию греческого городка, где в шестнадцатом веке, как пишут историки, имело место „последнее“ в мире сражение гребных кораблей: испано-венецианский флот здесь разбил – турецкий. Правда, уже в восемнадцатом веке галерный флот Петра Первого разбил при Гангуте – шведский, но это – не важно. Мы уже привыкли, что многое, связанное с Россией, всерьез не воспринимается. Россия для остального мира – явление внеисторическое – то ли мифическое, то ли анекдотическое.

14.

Не прошло и получаса, как Петя подходил к гостинице. Он шел осторожно, озираясь и присматриваясь. „Все в порядке?“ – спросил он портье. „Все в порядке“, – ответила женщина. – А что должно было случиться?» «Странно…» – тихо сказал себе Галкин, отправился было к себе на этаж, да, вдруг, передумал, вспомнил, что рядом, на этой же улице, есть отель-близнец. Выскочив из гостиницы, он заметил вдалеке знакомую санитарную карету. Первое, что он сделал, приблизившись, – незаметно проколол шину. Потом «на вибрации» проник в холл второго отеля, где нашел Фабио с тремя ландскнехтами. «Скорее всего, они сунулись сюда наугад, перепутав группы», – подумал Галкин.

Компьютера здесь еще не было. Фабио кипятился, требуя от портье журнал клиентуры. Он даже пытался вырвать толстую книгу из рук женщины. Но она не сдавалась. Тогда он вытащил пистолет и стал им угрожать. Но женщина не испугалась и пистолета, догадавшись, что это игрушка. «Прямо Флория Тоска!» – подумал о ней Галкин. К героине за стойкой уже подкрадывался один из ландскнехтов, на ходу разворачивая пакетик с ваткой. В воздухе запахло эфиром. «Ну, хватит!» – сказал себе Галкин и, ужалив боевика электрошокером, вырвал пакет и закрыл им нос и рот Фабио. Затем легонько подтянул к себе двух охранников. «На вибрации» это «легонько» обернулось таким сотрясением, что у обоих пошла носом кровь. Оставалось повернуть их друг к другу лицом и отпустить. Женщина-портье, все это время, не отрывая пальца, жала на кнопку вызова карабинеров. Получив свободу, охранники, непроизвольно махая руками, упали друг другу в объятия. А потом явились карабинеры, и Галкин прошмыгнул мимо них из чужой гостиницы, оставив «Фабианцев» разбираться с полицией.

«Очевидно, я что-то не понимаю, – рассуждал Петр. – Раньше казалось, что „охотники“ не знают меня и чтобы добыть сведения готовы проследовать за группой в гостиницу. Действия Фабио это как будто бы подтверждают. Но почему не приехал Барков. Не потому ли, что ему давно все известно? Выходит, у Баркова и Фабио – разные цели, и каждый действует сам по себе. Может быть, они рассорились?» Галкин успел почувствовать, что Барков со своим итальянским приятелем не вполне откровенен. Но было здесь что-то еще, нечто очень существенное, чего Петр никак не мог уловить.

Он научился заранее продумывать действия, чтобы лучше использовать свои качества. Галкин привык считать их естественными, но при этом старался не подвергать никого смертельной опасности. Однако он не был достаточно опытен, чтобы читать коварные замыслы.

Галкин торопился. Миновав стометровый тоннель под идущими к вокзалу железнодорожными линиями, он принял вправо и углубился в лабиринт улочек и домов, зажатых между железной дорогой, сортировочной станцией и большим кладбищем. Он искал здание, где вчера оставил Тараса. Такси выезжало по другому тоннелю, расположенному далеко от того, по которому он только что шел: тоннели были с односторонним движением. Даже помня адрес и, мысленно, представляя себе карту, он с трудом находил дорогу и до конца не был уверен, что идет правильно. Он двигался, чувствуя, что теряет время, проклиная собственную медлительность. Но, в конце концов, вышел на улицу, где вчера стояло такси, а, перейдя перекресток, увидел знакомую парадную дверь, на три ступеньки поднимавшуюся над мостовой. Только теперь обратил он внимание на едва заметную вывеску: «Общество купертинцев».

Галкин сходу нажал кнопку звонка. А когда спросили: «Вы кто?», нажал копку снова. Он помнил пароль, но из принципа не желал им воспользоваться. Потом услышал выражение недовольства по-итальянски – что-то вроде «Кого там черти носят?», и опять нажал кнопку. На этот раз дверь приоткрылась, и охранник выглянул. Петр не собирался с ним объясняться, он уже «был в пропеллерном состоянии» и так резко дернул парня к себе, что тот скатился со ступенек на тротуар, и дверь на пружине захлопнулась. Галкин уже мчался по широкой лестнице на второй этаж и только там остановился, «переходя на вибрацию», осмотрелся, прислушался, перевел дыхание.

Стороживший карцер охранник стоял посреди площадки второго этажа. Его привлекли шум и хлопанье двери. На нижней площадке появился второй охранник. Взглянув на монитор камеры наружного вида, за которым почему-то никто не сидел, он вскрикнул, позвал стоявшего на лестнице, и вместе они втащили коллегу, лежавшего на тротуаре. Потом вызвали подкрепление с третьего этажа, оказали бедняге первую помощь, увели в комнату отдыха, и тщательно затерли кровь на полу и ступеньках, чтобы скрыть следы ротозейства.

А в это время Галкин, отворив окошко, через которое в карцер подавали еду, заглянул внутрь. Бульба стоял у зарешеченного окна, глядя во двор, где «купертинцы» развивали свои «летательные» способности. Сейчас, руководствуясь соображением: «меньше знаешь – лучше спишь» и не желал, чтобы Тарас узнал его. Петр быстро проверил на себе парик, усы, брови и прочее и только тогда постучал по окошечку. Бульба вяло повернул голову. Галкин постучал еще раз и положил на подставку для подносика два предмета: мобильный телефон Баркова и взъятую у Баркова фотографию госпожи Бульбы.

Через амбразуру он видел, как Тарас подошел, взял обе вещи в руки и, изменившись в лице, спросил: «Кто вы?»

«Возьмите!» – по-английски приказал Галкин, «исчезая из вида». Внизу стало шумно: стукнула дверь, послышались знакомые голоса. На площадке первого этажа столпились охранники, а сторож карцера скользнул снизу на свое место. Игорь Николаевич выглядел по-прежнему мрачным. Фабио удалось довольно быстро (быстрее, чем рассчитывал Петр) прийти в себя после действия эфира и встречи с карабинерами и, судя по всему, он был доволен собой. «Как там наш русский?» – спросил он снизу вверх у сторожа карцера. ‘Nutto e in ordine!’ «Все в порядке», – бодро ответил тот.

– Завтра мы переводим его в другое место.

– Куда?

– Куда надо.

«Ребята, – обратился Фабио к тем, кто сейчас с ним приехал. – Вам сегодня досталось. Теперь отдыхать! А у меня совещание». Он прошел вместе с Барковым по коридору в свой кабинет и повернул изнутри дверной ключ.

15.

«Надо дать возможность Тарасу воспользоваться телефоном», – рассудил Галкин. В это время охранники с нижней площадки потихоньку начали расходиться. Сторож карцера, стоя над ними у кромки лестницы на втором этаже, игриво перекатываясь с носка на пятку, интересовался: «Ребята, это точно, что вам сегодня досталось?» Ему не успели ответить: нога охранника соскользнула; он потерял равновесие и, вскрикнув, покатился вниз. «Доигрался!» – сказали «ребята», утаскивая второго пострадавшего в комнату отдыха. А Галкин не испытал никакого восторга, отмечая про себя, что его бойцовские навыки не просто совершенствуются, а начинают обретать некую зловещую агрессивность.

Ему стало муторно и хотелось есть. Он не знал, как долго протянется совещание, но не мог позволить себе уйти. Надо было дождаться Баркова и заполучить информацию из диктофона.

В этот момент с шумом распахнулась дверь во двор. По пандусу, который вел со двора на верхние этажи вновь, как вчера, «зашлепали большие лягушки». Вереница наголо бритых мужчин в плавках с подогнутыми по себя ногами и взглядами, устремленными вдаль, прыжками поднималась в свои помещения. Пока на лестнице и в коридорах шумело, Галкин краем уха слышал, что Бульба во всю использует только что обретенный «мобильник».

В этот раз все прошло мирно: никто ни с кем не столкнулся. Когда шум стих, запахло пищей, и Галкин решил прогуляться по зданию. Он успел заметить, что в последнее время здорово поднаторел в умении переключать свое состояние из обычного – в «вибрационное» или «пропеллерное». Больше не надо было заранее ставить задачу. Все достигалось автоматически на подсознательном уровне.

Галкин поднялся на этаж «купертинцев» частью похожих на монахов Тибета (голорукие в бордовых хламидах), частью – на францисканских монахов (в сереньких балахонах с капюшонами). Двигаясь среди «левитантов», он был виден, пока на него не смотрели, и «пропадал», когда появлялась униформа охранника. Псевдомонахи казались погруженными в себя. Для них не существовало ни Аллаха, ни Христа, ни Будды. Каждый был сам по себе. Самодовольные, полные значительности, не замечая друг друга, они возвращались после трапезы в помещения отдыха, громко рыгая, стреляя из всех своих «сопел», будто разогревая двигатели. Он даже подумал, не здесь ли таится секрет их «подъемной силы». Должно быть, каждый из них почитал себя исключительным. В их дортуарах пахло не пищей, и даже не потом, а серой и преисподней, и Галкин поспешил возвратиться на первый этаж.

Возвращаясь, он думал: «А как же я сам выгляжу со стороны?» Он не считал себя особенным, все объясняя несчастным случаем. Петр представлял себя бегемотиком, которого в детстве ударили по носу. Просто выросла «шишка-рог», и он стал этим пользоваться, что перекликалось с известной сказочкой про любопытного слоненка, которому на реке Лимпопо крокодил вытянул нос в хобот и, таким образом, вооружил против мучителей. Но это – совсем другая история.

Когда в двери, за которой шло совещание, повернулся ключ, «вибрирующий» Петя ждал у стены, напротив, с подготовленным диктофоном в руке. А когда появился Игорь Николаевич, Галкин привычно сменил приборы в его кармане, потом «подвалил» к Фабио и вытянул все документы, что были при нем: пора было познакомиться ближе. Затем – «отвибрировал» в сторону, чтобы наблюдать и прислушиваться. Приятели (Фабио и Барков) выглядели надутыми и заговорщицки о чем-то перешептывались.

Разговаривая одними губами, они вышли на улицу, приблизились к машине, и Петя услышал, как Барков спросил: «Фабио, ты серьезно думаешь, что он нас слышит»?

– На счет «слышит» не знаю, а вот, что видит – уверен.

Барков поежился и нырнул в свой «Паджеро».

Галкин решил возвращаться через тот переход, по которому сегодня прошел под железной дорогой. И, не теряя времени, включил диктофон на прослушивание. Все малозначащее, при этом, он отсеивал, а все важное автоматически фиксировал в памяти.

Сначала было слышно, как Барков, чертыхаясь кому-то звонил и не мог дозвониться. Наконец он сказал: «Привет, Шмара, Это Барклай! Как там дела? Кого сбила – Делягина!? Только что!? Насмерть!? Какая машина? Не засек? Шмара, я знаю, кто это сделал! Опер Васильев. Мент поганый! Он теперь против нас работает! Останови его, если можешь. И всем передай: „Надо остановить!“»

Потом, видимо, звонил Фабио сообщал адрес гостиницы. Дальше не было ничего существенного, пока ни щелкнул дверной замок, в котором повернули ключ: Фабио и Барков остались вдвоем.

«Игорь, давай обдумаем, с кем мы имеем дело». – предложил Фабио по-английски.

– Что толку! Я уже думал!

– Давай – по порядку.

– Мне кажется, я его видел раньше и в Питере и в другом месте, и вчера здесь, когда привезли русского, но все – как в тумане. А потом, вдруг, увидел четко из машины, возле «Мажестика».

– Это ты уже говорил.

– А сегодня его видели все. Но, похоже, он внешность меняет. Хуже – другое: отсюда он звонил в Питер. Что и кому говорил не знаю, только по его милости я уже потерял там двух человек.

– А я думаю, Игорь, он – не один. Это – целая банда!

– В том-то и дело, что он – один! Просто, – очень хитер и ловок.

– Значит, ты его знаешь?

– Знаю, что зовут Петром.

– Совсем, как апостола!

– У меня была его фотография, но куда-то запропастилась.

– Значит, ты и раньше искал его.

– В известной степени, да.

– Ты что-то темнишь.

– Ты сам сказал, он стоит всех твоих «купертинцев».

– Ты хотел иметь его у себя!? Как этого русского!? Они как-то связаны?

– Связаны, но как, я точно не знаю. С Бульбой, который у тебя тут сидит, мы живем в одном доме и даже ходили друг к другу в гости, пока ни стало известно, что он – из наркоконтроля.

– Кто из наркоконтроля Петр или Бульба?

– Бульба. О Петре не имею понятия.

– А что ты знаешь о нем, кроме имени?

– Жена Бульбы показывала фотоальбом, и, когда попалась его фотография, назвала его человеком-легендой, который даже не ведает своих возможностей. На вопрос, откуда она это знает, сказала: «от мужа». Когда я спросил про Петра у Бульбы, он заметил: «Любопытная личность. Второго такого я не встречал. Но я сам про него ничего не знаю».

Потом я видел этого человека-легенду около дома и даже поднимался с ним в лифте. Он ехал к Бульбе, но, кажется, не застал.

– Ну? И твое впечатление?

– Смутное. С виду обычный тип. Но со странностями. В тот день он спас меня от пули, практически, сдав телохранителям киллера.

– А что за странности?

– Демоническая сила, скорость, и умение растворяться в воздухе. Я потом еще допытывался у Бульбы, но больше ничего не узнал. Хуже того, Бульба, насторожился и совсем замолчал. Я и подумал, что Петр тоже работает в наркоконтроле. Каким-нибудь тайным агентом. А недавно, мне показалось, что я его снова видел уже под Москвой, во время одной операции. Вот тут я не на шутку струхнул. Если это агент, то очень опасный. Я долго думал, как его обезвредить. Можно, конечно, просто убрать. Но я еще не забыл, что он меня спас. И потом, грех не пытаться использовать такое сокровище. Но для этого надо сначала поймать. А как это сделать? И если эти ребята, действительно, связаны службою, то Бульба наверняка ничего не расскажет, хоть режь его на куски. И вот я решил зайти с другой стороны.

– Понимаю, задумал взять его моими руками, так сказать на живца. Это была, конечно, афера. Но тебе повезло – он клюнул.

– Интуиция!

– Ну, вот, а теперь выясняется, он нам не по зубам. Я уверен, что он не один. Почему должны страдать мои мальчики!? Пора с этим кончать!

– Хочешь выйти из игры? Не получится – завяз коготок!

– Игорь, ты меня, подставляешь! Только «Интерпола» мне здесь не хватает! Забирай своего русского куда хочешь! Не желаю, чтобы у меня его обнаружили!

– Спрячь получше!

– Куда спрячешь – всюду найдут!

– А что ты мне посоветуешь?

– Одно из двух: или убери его, а самое лучшее, – верни туда, откуда взял. Хочешь, я тебе помогу?

– Фабио, я хочу еще поиграть.

– Не наигрался!

– Сменим обстановку и попробуем снова. Мы ведь теперь многое о нем знаем. Я уже не могу его отпустить: пока он «гуляет», мне не вернуться в Россию.

– Да и я с тобой влип!

– Надо вместе выкручиваться! Хочешь, я еще привезу парней из России.

– Это потом. Сначала определимся. У меня ведь есть бизнес, а «купертинцы» это, просто, – забава.

– Да знаю я! У нас с тобой, Фабио, – одинаковый бизнес.

– Ладно, вот что могу предложить. Во Флоренции у меня есть вилла. Ее я использую для транзитных целей. Ну, ты понимаешь… А еще у меня там – винные погреба. Собственно, это не вилла, а маленький замок. А погреба – не простые подвалы, а подземные улицы. Настоящая жемчужина. Я так и назвал эту виллу!

– Предлагаешь, спрятать Бульбу туда?

– И этой же ночью.

– Почему ночью?! Этот Петр все равно найдет.

– Усложним ему задачу и выиграем время. Флоренция – меньше чем Рим. И людей там поменьше. Каждый человек – на виду. А для нас главное что? Постараться застать врасплох.

– Именно врасплох! Ну а если он не найдет «живца»?

– Пусть помучается. А мы подыграем. Ты, тем временем, вызывай подкрепление, хотя бы пять человек. У меня на вилле штат – небольшой.

– А как найти виллу?

– Тебя привезут, а там сориентируешься. Людей вызывай сюда. Во Флоренцию отправимся вместе.

– Я не знаю, когда будут люди, но пока Бульба здесь, мы – под угрозой.

– Предоставь это мне.

– Не хочешь открывать карты?

– Вообрази себе, что сейчас он нас слушает.

– Ну, ты даешь!?

– Все возможно, Игорь. Твой Пьетро – хитрец!

– Ты знаешь, я ведь не очень уверен, что это – тот самый, что с фотографии и зовут его, именно, Петр.

– А сейчас – и не важно. Условно назовем его Пьетро! Выходим!

Петя слышал, как в дверном замке повернули ключ.

16.

Выйдя из туннеля под железной дорогой, Галкин свернул направо: возвращаться в гостиницу не хотелось. И хотя весь день провел на ногах, усталости не было. Наоборот, он испытывал возбуждение и еще – сильный голод. До вокзала было отсюда рукой подать. Петя решил пообедать там, где обедал вчера, хотя время было уже ближе к ужину. Но, как только он вышел на виа Джованни Гильотти, что-то ему не понравилось. Сзади, у портала тоннеля он уловил какое-то мельтешение и мгновенно изменил маршрут. Он теперь шел не на право (к вокзалу), а налево, к трамваю, который должен был следовать в сторону площади «Больших Ворот». У портала была конечная остановка. Галкин забрался в вагон и, присел у задней площадки, ведя наблюдение за тоннелем. Мельтешение продолжалось, но, пока трамвай стоял, никто не появлялся. Со стороны следующего тоннельного перехода (ближе к вокзалу) подъехала санитарная машина и остановилась напротив тоннеля. Два человека, отделившись от портала, бегом пересекли улицу и вскочили в салон авто. В этот момент подошел водитель трамвая и взобрался на свое место. Галкин «пропеллером» выскочил через открытую дверь и, перейдя на «вибрацию», стал переходить дорогу.

Трамвай просигналил и тронулся. Машина поехала следом за ним. Петя успел пересечь проезжую часть перед ее бампером и даже помахал рукой. Его не заметили. Свернув на боковую улицу, наш герой поспешил к расположенной неподалеку площади-скверу «Виктора Эммануила», не забывая, при этом, оглядываться по сторонам. Он уже потерял счет названиям, включавшим в себя имя первого короля Италии.

Перейдя в нормальное состояние, Галкин оценил обстановку. Похоже было, что Фабио решил действовать самостоятельно, мягко отстранив от участия Игоря Николаевича.

Взору открылся красивый сквер. Галкин выбрал местечко, где зелень – погуще, а людей меньше, присел на скамеечку и решил разобраться с документами Фабио. Петя искал фамилию. Никакого паспорта, разумеется, не было и документов на автомашину – тоже. Но были разные бумажки: приглашения, уведомления, пачка визиток, даже одно письмецо. Просмотрев документы, он пришел к выводу, что Фабио носит фамилию Сельвестри.

Пройдя под колоннами, вдоль большого здания, Петя вошел в вестибюль метростанции также имени первого короля Италии.

Найдя глазами телефон-автомат, решил позвонить Тарасу на номер Барклая. «Я слушаю». – тихо ответил Тарас. «Вы говорите по-английски?» – спросил Петя: Он не хотел, чтобы Бульба узнал его голос (на другом языке голос звучал чуть иначе, а текстовая связь СМС в том году еще не вошла в обиход). Получив утвердительный ответ, Галкин коротко сообщил: «Вы похищены и находитесь там-то, по такому-то адресу. Заказчик похищения Барков Игорь Николаевич. Ему помогает итальянский авантюрист Фабио Сильвестри. Питерский капитан милиции Сергей Васильев – пособник Баркова. Необходимо подключать Интерпол». Когда, выслушав, Бульба вновь задал вопрос: «Кто вы?», Галкин повесил трубку.

Потом – спустился на перрон, сел в поезд. На следующей остановке вышел, но не на улицу, а сразу поднялся на второй этаж, где рассчитывал пообедать и минут через пять, действительно, приступил к трапезе. Пока ел, решил провести с собой внутреннее совещание – определить, чего он, собственно, добивается, а чего старается избежать. Прежде всего, ему хотелось, чтобы Бульба скорее вернулся домой. Было все равно, как его возвратят: то ли похитители это сделают сами, то ли его найдет Интерпол. С другой стороны Галкину была невыносима мысль, что Бульба может узнать о его участии. Поэтому он и звонил с «автомата». Во-первых, он не желал, чтобы Бульба чувствовал себя чем-то ему обязанным, и потом, это было связано с женщиной, счастье которой он даже в мыслях не смел поставить в зависимость от своей воли. Ему вообще казалось странным, что какое-то дело связывает его с ней. Он представлял ее парящей на недосягаемой высоте. И в то же время чувствовал, что ей больно, что она тоже страдает, просто не может не страдать. А он, при всех своих необычных способностях, только бегает, суетится, и все пока – бестолку.

Покончив с едой, Галкин встал с места и увидел охранников Фабио. Они следовали за ним по пятам и чувствовали, где его можно найти. Обеденный зал был большой, но они сразу его обнаружили. Петра охватил гнев, но он был сыт и не мог долго сердиться. «Эти ребята со мной уже сталкивались, – догадался он. – Они могут меня распознать в любом гриме. Они тоже совершенствуются. Ну что ж, примем меры». Он исчез, и охранники яростно закрутили головами. Петя приблизился к старшему из них. Тот стоял возле очереди спиною к плотной брюнетке. Петя подкрался и, первое что сделал, сунул ему в карман все документы, которые умыкнул у Фабио, потом, ущипнув толстушку за ягодицу, «отвибрировал» в сторону.

Треск пощечины прозвучал в столовой, как выстрел. Какой-то мужчина схватил охранника за грудки. Петя не стал дожидаться развязки. Он уже покидал вокзал. Пробегая мимо санитарной машины, – мимоходом, почти не задумываясь, проколол колесо. Перейдя привокзальный сквер, он вышел на круглую «Площадь Республики» с огромным фонтаном наяд (нимфы рек, ручьев и озер) и свернул влево на «улицу Национале» (Via Nazionale).

В голове копошились грустные мысли. Опять выходило, он может себе позволить только чуточку похулиганить, еще раз убедиться в своих особых возможностях и тем ограничиться. Ведь если бы он решился, то мог бы в первый же день уничтожить всех «купертинцев», вкупе с Барковым, сломать всем охранникам шеи, взять ключ, отпереть Тараса, перенести его в такси и передать в посольство. Что можно здесь возразить? Первое: до своего вчерашнего звонка со станции Фламиньо он окончательно не был уверен, что пленник – именно Тарас Бульба. Но главное – другое: Петр, вдруг, в полной мере осознал, что заложенное в нем табу на убийство непреодолимо. Отнять жизнь у другого он способен разве что в безвыходном положении, защищая собственную жизнь.

Он не просто чувствовал себя скованным по рукам и ногам. Галкин, в принципе, не мог стать хладнокровным убийцей. Все его мысли и действия находились под неусыпным контролем внутренней воли, которую, согласно Канту называл «Категорическим императивом». По существу, он был спеленат всяческими табу, которые давали фору его противникам.

17.

Галкин всего второй день находился в «Вечном городе», о котором давно мечтал. Теперь он шел по одной из его центральных улиц – довольно широкой и многолюдной не слишком шикарной, но вполне продвинутой «улице Национале» – и испытывал настоящую скуку.

В самом знаменитом из древних городов – в городе исторических гигантов, гениев и злодеев, высочайшего триумфа и глубочайшего падения, ему не хватало взлета души и восторженной радости, на которую он себя настраивал.

План города он помнил до мельчайших подробностей. Ему не надо было раскрывать карту, чтобы знать: вот сейчас будет правый поворот на «Улицу четырех фонтанов», которая вливается в «площадь Барберини», из которой течет «Виа Винетто», и откуда рукой подать до отеля «Мажестик» – резиденции Баркова и Фабио. Скучно было от того, что и там все повторится, и там, наверняка, будут ждать охранники. И снова придется играть с ними в кошки-мышки. Скучно!

«Сейчас развеселюсь», – пообещал себе Галкин и, зайдя в метро на площади «Барберини», подошел к телефону-автомату.

«Это опять я, – сообщил он по английски Тарасу. – В ближайшее время здешний подельник Баркова (Фабио Сильвестри) намерен перевезти вас на виллу Сильвестри под Флоренцией. Будьте осторожнее с телефоном и не показывайте вида, что – в курсе дела.»

– Чего они хотят? Выкупа?

– Нет, они хотят выйти через вас на другого человека, держат вас, как приманку.

– Кто он – другой?

– Пока сказать не могу.

– Как с вами связаться?

– Со мной – нельзя. Я сам позвоню. Скажите, с кем, в первую очередь, можно связаться в Питере?

– С Беленьким Дмитрием Федоровичем, – Бульба продиктовал телефон.

Зафиксировав в памяти информацию, Петя спросил: «С кем еще?»

– Этого достаточно.

– Спасибо.

Петя повесил трубку. Вышел из метро и, не торопясь, направился по «Виа Венето» в сторону «Мажестика».

За полквартала до гостиницы Галкин вошел в «режим вибрации», как обычно, вместе с входившими проник в холл, перед стойкой портье задержался. Сейчас он искал именно то, что искал Фабио в маленькой гостинице на улице «Джованни Гьолитти» – книгу записи постояльцев. Петю интересовал номер Сильвестри. Скорее всего, Фабио въехал давно и найти регистрацию будет сложно. Галкин приуныл, решив, что это будет толстенная книга, а, возможно и не одна. Но потом его осенило: это не какая-нибудь гостиничка с тремя звездами, а шикарный, хоть и не большой, Гранд-отель. Здесь все – по высшему классу. И в самом деле, взглянув за стойку, он увидел «ноутбук», на котором и велась регистрация. Галкин зашел за спину дежурившего сегодня худого брюнета с тонкими усиками и понаблюдал, как он работает. Дождавшись, когда тот удалился по надобности, Петя «кликнул» страничку регистрации Фабио Сильвестри и, сфотографировав взглядом, «закрыл» ее.

Ключа на месте не оказалось. Значит, хозяин – дома. Петя поднялся на второй этаж, нашел нужную дверь и прислушался. Что-то было слышно, но не было уверенности, что это не звук телевизора.

На лестнице зашумело. Только что вышедший из «вибрации» и остановившийся перевести дух Галкин вынужден был снова начать «вибрировать»: в коридоре показались охранники – те самые, что вспугнули его в привокзальной столовке. Они явно направлялись к Фабио. Охранники постучали. Не спрашивая, им открыл личный телохранитель, должно быть, они только что созвонились. Как всегда, Петя первым протиснулся в апартаменты и поспешил выбрать позицию за препятствием (спинка кресла), где можно было перевести дух от «вибрации». В самом кресле в шикарном халате развалился хозяин. Видимо, он только что принял душ и расслаблялся, благоухая изысканными ароматами.

Пока охранники докладывали о своих «подвигах», Галкин кое-что понимал, но как только полилась красочная речь Сильвестри, он уже ничего не мог уловить кроме самой музыки слов. Но, в общем-то, тема разговора была известна: речь шла не о чем-то абстрактном, а о нем самом. Почти в каждой фразе использовалось местоимение мужского рода третьего лица единственного числа (lui, di lui, a lui, gli, lo, con lui, da lui) – он, его, о нем, ему, от него, у него, к нему и прочее. Его самого они называли то «компаньо» (товарищ), то по имени – «Пьетро». Потом старший охранник передал Сильвестри бумаги, которые обнаружил в своем кармане. Некоторое время хозяин тупо рассматривал их, потом, бросив на журнальный столик, согнувшись, стал усиленно тереть виски и, наконец, шлепнув себя по лбу, воскликнул: «Mio cognome! Bravo!» – «Моя фамилия! Молодец!» «Кажется мы с ним начали понимать друг друга», – решил, в свою очередь, Галкин. Он уловил еще несколько знакомых слов: «Gualora, se» – если; «qui» – здесь; «adesso, ora» – сейчас. «Судя по всему, Фабио справедливо допускает, что сейчас я могу находиться здесь», – решил Петр. И в этот момент хозяин поднял палец и торжественно произнес: «Verifichiamo!» – «Проверим!» Последующие его действия были такими: он запер наружную дверь на ключ, а ключ положил в карман халата, вынес из ванной комнаты металлический тазик с какой-то игрушкой на дне, вытащил из шкафа противогазы, раздал каждому из присутствующих и приказал: «Одевайте!» Свою маску положил рядом в кресло и, склонившись над тазиком, дернул за хвостик игрушки. Кто-то сказал ему прямо в ухо: «Браво!» Он повернул голову, но в этот момент руку обожгли искры, посыпавшиеся из игрушки. Повалил едкий дым. Фабио пошарил рукой в том месте, куда положил противогаз. Но его там не оказалось. Он сунул руку в карман, где лежал ключ, но и ключ куда-то исчез. Сильвестри вскочил на ноги и, размахивая кулаками, закричал: «Sei diabolo!» – «Ты дьявол!» и закрыв руками лицо, взвыл. Охранники бросились открывать окна и ломать дверь. Но какая-то сила отшвырнула их от порога. В ту же секунду ключ сам обнаружился в скважине, и дверь приоткрылась. Люди срывали маски и выскакивали в коридор. Последним выволокли Фабио. Он был почти без сознания. Но, придя в себя, впал в эйфорию и расхохотался, приговаривая: «Браво! Браво, Пьетро!» Но Петр уже не слышал. Ему опять стало скучно.

18.

В седом парике, с усиками, Петр сидел этажом выше на верхней ступеньке лестницы. Только сейчас он почувствовал, как устал. Казалось, вся скорбь мира застыла в его опущенных на колени руках, в сцепленных ладонях. Глядя на себя со стороны, он невольно представил себе врубелевского Демона, а в голове возникли строчки из Демона лермонтовского:

«Как часто на вершине льдистой

Один меж небом и землей

Под кровом радуги огнистой

Сидел он мрачный и немой…»

– сравнение вызвало вялую улыбку. Медленно ворочались мысли: «Если Барков в номере, то, скорее всего, Фабио захочет подняться к нему на третий этаж, хотя бы на время, пока выветрится ядовитый дым. Возможно, они уже созваниваются.» Сидя, Петя расслабился и не заметил, как задремал. Разбудило приближавшееся шлепанье тапок, а затем удивленный возглас: «Пьетро?» – перед ним стоял Фабио. Он, действительно, поднимался к Баркову. «Мое имя Паоло», – не поднимаясь, усталым голосом произнес Галкин. «Пардон, – отозвался Фабио по-английски, – ошибся апостолом. Что вы здесь делаете?»

– Жду вас.

– Меня!? Зачем?

– Хочу дать совет.

– Я слушаю.

– Верните заложника туда, откуда взяли. И не дай вам бог причинить ему хоть какой-нибудь вред.

– О ком – вы?

– О Бульбе.

– Бог ты мой! Как же я верну?

– Так же, как взяли?

– Но он же не мой.

– Меня не касается. Привезли ваши люди.

– Ну хорошо. А если я это сделаю…

– Вы собираетесь со мной торговаться?! – Петя поднялся во весь рост, а Фабио опустился на одну ступеньку, потеряв тапок.

«Mamma mia!» – воскликнул Сильвестри и замотал головой, увидев, что собеседник исчез. Это было похоже на сон. Он даже провел по лицу ладонью, чтобы снять наваждение.

Когда Фабио, вслед за незримым Галкиным, вошел к Баркову, последний спросил по-английски: «Чего ты так долго? Я думал ты не придешь. Что там случилось?»

В тот же момент за спиною Фабио хлопнула дверь. Петя заметил выскользнувшего из комнаты безликого человека в надвинутом на голову берете. На этот раз не мешали ни сумрак, ни тени. Но был виден только затылок и тот – мельком.

«Скорее всего, это он – подумал Галкин – мой вчерашний преследователь».

«Кто это?» – спросил итальянец.

– Да так, приятель один. Что там у тебя стряслось?

– Где там?

– Но, ты же сам кричал в трубку, что у тебя пожар.

– Ах, в номере!

– А что, где-нибудь еще горело?

– Ну, пожар, как пожар.

– Сгорело что-нибудь ценное?

– Нет, пустяки.

– Ты – какой-то взъерошенный.

– Мне не здоровится.

– Прихватило сердечко?

– Сердечко.

– А, может, опять – это Петр?

– «Пьетро!», «Паоло!» – надоело!

– Не прошло и двух дней – уже надоело!?

– Игорь, мы жили спокойно!

– Не о том надо думать!

– О чем же?

– О том, что будем иметь, если у нас все получится!

– Ты веришь в это!?

– Фабио, он же один! Один, понимаешь!

– Боже мой, Игорь, ты – как ребенок!

– Ты не веришь в успех?

– Скажем так: разуверился.

– Фабио, ты затеял со мной игру!

В дверь постучали. «Кто там?» – спросил Барков. Телохранитель впустил охранника Фабио.

«Синьор Сильвестри, – сказал вошедший, протягивая сверток – меня просили вам передать.»

– Что это?

– Нашли у русского, когда собирались в дорогу!

«Мой пропавший мобильник! – вскричал Барков. – Это его рук дело!»

– Игорь, не вали на другого. Признайся! Ты сам это сделал. Хотел быть добреньким, а заодно подставить меня!

– Ты сума сошел!

– Теперь я знаю, кто затеял игру!

«Кому этот гад звонил?» – спросил Барков, глядя на свой «мобильник» в руках Фабио.

– А ты не знаешь?

– Наверно в Питер!

– Тут все стерто. Возьми свою вещь!

Заиграл телефон Сильвестри. Доставая его, Фабио демонстративно удалился в коридор. Петя выскользнул следом.

«Луиджи, вы уже выезжаете? – шеф „купертинцев“ спросил в телефон. – Наденьте наручники и заклейте рот скотчем. Да, да! Вилла „Жемчужина“! Ты же там был! Прекрасно! В погреб номер четыре. Ну и что ж, что – почти открыто. Прихватим наручниками. Так надо!» Галкину показалось, что разговор был предназначен специально для его ушей: Фабио столь отчетливо выговаривал слова, точно говорил с глухим.

Кончив разговор, Сильвестри спрятал телефон (ему показалось, что спрятал) и направился к себе на второй этаж. «Барклай» выскочил в коридор: «Фабио! Фабио! Мы так и не договорились, вызывать мне людей?» «Обойдусь!» – отрезал Фабио.

«Я немного тут задержался», – подумал Галкин и, положив телефон Сильвестри в карман, направился к выходу.

Минут через пять он подошел к метро на площади «Барберини» и влез в телефонный закуток. Первым делом он позвонил водителю такси Джованни.

«Буонасера, Джованни!» – приветствовал Галкин и перешел на английский.

– Это Петр.

– А, Пьетро! Добрый вечер! Как поживаешь? Как тебе Рим?

– Рим очень понравился, но вынужден срочно уехать.

– В аэропорт?

– На этот раз во Флоренцию.

– Когда выезжаем?

– Желательно, прямо сейчас.

– Куда подъехать?

– К метро «Барберини».

– Буду через двадцать минут.

– Окей!

Потом он набрал номер Баркова на том телефоне, который сегодня «Барклаю» вернули. Как только Барков «заалекал», Галкин четко, без всяких вступлений по-русски сказал: «Запомни, если Бульба живой и здоровый не вернется в Россию, ты тоже туда не вернешься!»

И последний звонок Галкин сделал Беленькому Дмитрию Федоровичу, по номеру, который дал Тарас перед тем, как у него отобрали «мобильник». Номер долго не отвечал: сперва было занято, потом не брали. Наконец, на другом конце линии произнесли: «Беленький слушает…» – таким тоном, словно делал одолжение.

«Извините, это звонят из Рима», – сказал Галкин.

– И что вам угодно?

– Я по поводу Бульбы.

– Слушаю вас.

– Бульбу только что вывезли из Рима. Связали, отобрали телефон.

– Извините, минуточку…

Прошло пол минуты, пока Беленький снова взял трубку.

– Простите! Что вы сказали?

– Я сказал, что Бульбу только что увезли из Рима.

– Куда увезли?

– Предположительно, во Флоренцию.

– Вы знали об этом и не смогли помешать!?

– Я сам только что узнал. И потом я – не Интерпол, чтобы помешать!

– Я тоже – не Интерпол.

– Но Бульба вам доверяет.

– А вам?

– Меня он не знает.

– Но вы с ним разговаривали. Как же он мог довериться незнакомому человеку!?

– У него не было выбора. Я ему передал телефон. Кстати, телефон Баркова.

– Мы это знаем, – проверили.

– Аппарат вернулся к Баркову.

– Как это понимать? Сначала вы берете телефон у похитителя и отдаете заложнику. Потом берете у заложника и возвращаете похитителю. Какие-то подозрительные манипуляции. Вы ведете двойную игру? Кто бы вы ни были, как после этого вам доверять.

– Сомневаться – это ваше дело. Главное, чтобы принимали меры.

– Меры – это, по-вашему, привлекать Интерпол?

– Желательно.

– Сначала, желательно, разобраться.

– В чем разбираться? Все вам было известно: кто похитил, когда, куда? И теперь, когда его увезли, вы все еще разбираетесь.

– Успокойтесь! Мы не знаем, кто вы. Может быть, вы работаете на того же Баркова и стараетесь нас запутать. Может быть, вы сами похититель и вынудили Бульбу передать данные, порочащие Баркова. А, может быть, вы работаете на пару с Бульбой. Есть сведения, что у его жены и Баркова намечалась интрижка.

– Откуда такие сведения?

– От таких же доброжелателей (в кавычках), как вы!

От возмущения Пете не хватало слов. Но его удивило другое: уж слишком обстоятельно с ним разговаривали, как будто нарочно тянули время. Потом он подумал: «Слава Богу, что за эти два дня я привык не снимать перчаток и не оставлять следов». Вестибюль станции неожиданно заполнился полицейскими. Они внимательно изучали прохожих. У некоторых проверяли документы, заглядывали в телефонные закутки. Повесив трубку, Галкин прошел «на вибрации» мимо стражей порядка. Судя по надписям на униформе, это как раз и был Интерпол. «Значит, все-таки они его привлекли, – подумал Галкин, – хотя и не там, где следовало». На площади его уже ждал Джованни. Они пожали друг другу руки.

– А где машина?

– Я увидел облаву и на всякий случай оставил такси за углом.

– Молодец! Ну поехали?

Сначала они заскочили в гостиницу и Петя забрал чемодан, затем остановились у банкомата, снять с карточки немного наличности и лишь после этого выкатили на идущую с юга на север автомагистраль А1.

Часть пятая

«На берегах Арно»

1.

Теперь, когда Галкин удалялся от Рима, ему хотелось подвести черту, объединив то, что было известно из литературы и Интернета с собственными впечатлениями, полученными за эти два дня.

Когда говорят первый Рим, – Рим, второй Рим – Византия, третий Рим – Москва, имеют в виду центры христьянства. Но колыбель христьянства, все-таки – Иерусалим. И можно сказать, Рим – это второй Иерусалим, Византия, соответственно – третий, а Москва – четвертый Иерусалим. Не случайно под Москвой построили Новый Иерусалим, где в облике храма стремились повторить образ храма Гроба Господня. Конечно, можно сказать, что в стране Ирода не слишком дружелюбно относились к христианам, но рядом с гонениями и зверствами, которые почти триста лет на головы христиан обрушивал Рим, это не идет не в какие сравнения. Однако Рим – Господин. Ему все прощается.

Город основан Ромулом в 753 году до рождества Христова. С 753 года по 509 год в Риме правят сабинские цари и этруски. С 509 по 27 год (до рождества Христова) – почти пол тысячелетия в Риме правит Республика. За это время он завоевывает почти все Средиземноморье: Грецию, Ближний Восток, Малую Азию, Северную Африку, Пиренейский полуостров, оккупирует Европу вплоть до Британских островов, захватывает огромные территории, массы рабов и несметные богатства. Он становится городом воинов и изнеженных сибаритов.

В последние десятилетия существования Римской республики сочетание богатства и свободы порождает культурный взрыв. Появляются великие имена:

Поэт и философ Лукреций, видит причину людских пороков в боязни смерти. В поэме «О природе вещей» он подробно рассказывает об устройстве мира, стараясь внушить человеку, что смерти бояться не надо, что она так же естественна, как всякий природный акт.

Поэт и философ Квинт Гораций Флокк в своих сатирах высмеивает недостатки людей, но «не брызжет яростью», не пытается изменить род людской, а говорит обо всем с веселой серьезностью и, как человек доброжелательный, приглашает поразмышлять о природе людей. Оставляя каждому делать собственный вывод, он зовет, придерживаясь золотой середины, довольствоваться малым, пребывая на лоне природы за бокалом вина.

Поэт Вергилий в поэме Энеида рассказывает о странствиях троянца Энея – римское отражение гомеровского эпоса.

Поэтом Овидием написаны любовные элегии, и мифологический эпос «Метаморфозы» о превращении людей и богов в животных и созвездия.

Когда тьма самовластия опустилась на Рим, опоздавший родиться при Республике поэт и философ Сенека, – автор философских трактатов и восьми трагедий (в их числе «Эдип», «Медея» и «Федра»), вынужден был по собственной воле расстаться с жизнью.

Золотой век античной литературы в Риме проходил под влиянием идеологических заимствований у греков, в частности у Эпикура 341—270 годы (до новой эры). Он признавал бытие блаженно-безразличных богов, живущих в пространстве между мирами и не вмешивающихся в дела космоса и людей, а так же считал, что познание природы освобождает от страха смерти, суеверий и религий вообще.

Откуда же завоевателям черпать идеи, как не у покоренных народов? В следующие века происходит самое значительное заимствование – идеи единого Бога у евреев, то есть христианства.

В 27 году до новой эры республика пала, начинается эпоха имперского Рима. Он еще пытается расширять территории, но «стержень» сломан. Расширившись, империя начинает распадаться. Она воюет и с варварами и с последователями Христа. До 313 года (новой эры) шло жестокое преследование христиан. Но чем круче заворачивались гайки, тем решительнее следовал отпор. В 313 году языческий Рим признал христианство, а в 325 году – принял его.

В 476 году под натиском варваров обращенный в руины Рим окончательно пал и на многие годы обратился в сонную провинцию.

В 590 году первый римский епископ был объявлен наместником Бога на Земле, то есть Папой. За церковные услуги (коронации монархов) Папе платили землями, и скоро на пространствах, принадлежавших понтифику, проживало уже три миллиона человек. Но «наместнику Бога» не очень везло. Один раскол церкви следовал за другим. Зачастую Папу просто выгоняли из Рима, заставляли прятаться или отправляли в почетную ссылку. А в 1870 году, когда Италия объединилась, и Рим был объявлен столицей, Папе оставили небольшой квартал города на Ватиканском холме. Древний Рим по-прежнему лежит в Руинах. Его гордость (форумы) восстановить невозможно, вернее, не целесообразно. Со всеми своими достопримечательностями и святыми местами Рим не способен скрыть комплекса не очень богатого провинциального города. «Может, и к лучшему,» – думал Галкин, – в этом есть что-то располагающее, как тихая речь старика, пережившего бурную молодость. Ибо, как говорил Сенека: «Чем кто более заслуживает презрения, тем наглее его язык».

Но мысль Галкина следовала дальше так же, как дальше на север следовала машина Джованни.

Это произошло на берегах Арно, у подножья Апеннин, в том месте, где в пору сонного межвременья лежало Тосканское герцогство. За короткое время (около двухсот лет), начиная с четырнадцатого века, внезапно, как по мановению волшебной палочки, миру явилась целое созвездие бессмертных гениев. Среди них – поэты Данте, Петрарка, Боккаччо, мыслитель писатель и политический деятель Макиавелли, художник и ученый Леонардо да Винчи, скульптор художник и архитектор Микеланжело Буонарротти, скульптор и архитектор Джотто, художники Боттичелли и Рафаэль, ученый и философ Галилео Галилей, путешественник Америго Веспучи. Иной большой стране и на целую историю было бы слишком много, а здесь – всего лишь небольшой городок – просто Флоренция.

Считается, что Итальанский язык возник на основе разговорного латинского языка (народной латыни). Существует много местных диалектов, которые делятся на три основные группы: северные, центральные и южнные диалекты. Благодаря культурному расцвету Флоренции и творческой деятельности великих флорентинцев, за короткое время флорентийский диалект стал литературным языком всей Италии.

Этот взрыв, этот стремительный прорыв из средневековья назвали Возрождением. Но до сих пор остается загадкой, как такое могло произойти в одном месте и в одно время.

2.

Все эти мысли в голове Галкина заняли не больше минуты. Думая об отвлеченном, он расслаблялся физически.

Пока ехали, прошло два часа с хвостиком. За это время Петр успел рассказать Джованни почти все, что касалось Тараса. О себе сказал, что когда-то они были приятелями, но жили в разных городах и, вдруг, встретились в аэропорту. Тараса похитили люди синьора Сильвестри и спрятали в гнездо «купертинцев».

– Джованни, мы ведь приехали туда вместе с вами!

– Так это – «купертинцы»!? А я думал, сумасшедший дом!? Я слышал, что они похищают людей! Но считал это слухами.

– Я здесь – частное лицо и не имею права ничего предпринять. Позвонил в Санкт-Петербург, а там его уже ищут. Сообщил, где находится, просил подключить Интерпол. До сих пор подключают. Случайно узнал, что его повезли во Флоренцию.

– Ничего, найдем… Что-нибудь известно, например, на какой машине везли и, хотя бы приблизительно, – куда?

Галкин назвал цвет и номер санитарной машины, а так же вспомнил, что вилла, на которую везут Бульбу, называется то ли «Жемчужина», то ли «Жемчужная» (хозяин – синьор Фабио Сильвестри).

Потом Джованни кому-то звонил, спрашивал, договаривался. Когда они выехали, только-только начинало смеркаться. Петр любовался дорогой: изумрудной зеленью, красными крышами лежавших в низинах поселков, серыми замками на вершинах холмов, заходом солнца. Он жалел, что выехали так поздно. Когда промелькнул мост через реку Арно, совсем стемнело.

Сначала планировалось найти гостиницу, адрес которой Пете дала старшая группы. Водителю не требовалась карта, но Галкин достал свою, чтобы в свете уличных фонарей чуть-чуть сориентироваться.

После моста, они поехали прямо, потом направо, а потом завернули налево. Петя никак не мог уловить, с какой стороны река. Затем по каким-то признакам догадался, что она – слева, за несколькими рядами деревьев. Получалось, что уже давно они едут по набережной. Наконец машина остановилась перед порталом отеля «Колумбус» – довольно большого по сравнению с римской гостиницей.

Петя попросил Джованни, на всякий случай, зайти вместе с ним. «Нам сюда – сказал водитель, подводя Петю к стойке регистрации. – Вы справитесь сами. Я вот что скажу: нам, конечно, приятно, когда иностранцы пытаются изъясняться по-итальянски, но есть случаи, когда лучше не пытаться. Это как раз – тот случай. Тем более, что у вас вполне приличный английский». И, действительно, все оказалось просто. Галкин сообщил данные по резервации мест для группы и, сказав, что вынужден прибыть раньше, предъявил паспорт и заплатил по кредитной карточке за дополнительное проживание. Свободные места были, и он спокойно получил ключи. Джованни все это время сидел на диване в холле.

Галкин поднялся на третий этаж, оставил в комнате чемодан и спустился к водителю. После этого они вернулись в машину. «Сейчас едим к Тони. Я с ним уже договорился, – включив зажигание, сообщил Джованни. – Пьетро, я хочу, чтобы он вам здесь заменил меня».

Джованни, у меня к вам есть одна просьба. Вам ведь все равно, как меня называть? Считайте, что на самом деле меня зовут не Петр, а Павел – Паоло. Только на это имя я отзываюсь. Договорились?

– Если так надо?

– Надо!

– Договорились!

Проехали не больше двух километров в сторону окраины. Сначала – чуть-чуть по набережной, потом – на северо-восток по проспекту, через железную дорогу и, наконец, – направо в гущу утопающих в зелени трех-четырех этажных домиков с балкончиками.

– Паоло, на всякий случай, для ориентировки, здесь – «улица Элеоноры Дузе».

«Вот и приехали», – сказал Джованни, пристроившись за другим такси. На тротуаре их ждал человек. Они вышли из машины и Джованни представил: «Знакомьтесь это – Тони, это – Паоло». Спокойной основательностью Тони был очень похож на Джованни, но был чуть потемнее, ниже ростом и улыбчивее.

«Давайте вместе доедим до виллы, – предложил Тони. – Отсюда – недалеко. Не до самой виллы, конечно, а, немного не доезжая. В качестве разведки». Пете предложение понравилось. Джованни не возражал. Уже минут через семь они выехали на окаймляющую город улицу Алессандро Вольта (того самого Вольта, в честь которого названа единица электрического напряжения). Собственно, улица окаймляла не город, а поднимавшиеся над городом заросшие лесами отроги Апеннин. На западе, над центром города стояло электрическое зарево, освещавшее животы плывущих над Флоренцией низких туч. Часть этого сияния озаряло отраженным светом холмы, прошитые цепочками огней, обозначавшие змеившиеся шоссе.

Вскоре обе машины свернули на одно из них. Город то пропадал за частыми кронами, то высыпал из-за холмов искорками огней. Слева и справа изредка, как привидения, возникали двух или трехэтажные домики вилл с участками, огороженными заборами или плотно посаженым кустарником.

Наконец они остановились на площадке перед поворотом и въехали задним ходом на узкую боковую дорожку. «Дальше мы пойдем пешком», – предложил Тони.

Пройдя поворот, они увидели трехэтажный кирпичный дом, обнесенный густыми кустарниками. «У них там – собака», – шепотом доложил Тони. И, действительно, они услышали лай, но не со стороны дома, а откуда-то из-за деревьев, что стояли сплошной стеной вверх по дороге. Послышался шум двигателя и шелест шин. Какая-то машина осторожно спускалась вниз. «Прячемся!» – скомандовал Галкин. Они нырнули в кусты. Мимо проехала знакомая санитарка. Машина «купертинцев», – сказал Петр. – Джованни, тебе все равно возвращаться в Рим. Мне надо, чтобы ты незаметно следовал за ней. Я хочу знать, сколько человек из нее выйдет. Давай рассчитаемся и – вперед. Позвони, когда приедешь. Я буду ждать.

– Как скажешь, Паоло.

Джованни отъехал.

– Тони, а мы проедим выше. Надо найти место, откуда выезжала машина.

Какое-то время вдоль шоссе тянулись сплошные заросли. Казалось, им не будет конца. Но метров через полтораста, донесся собачий лай и они увидели крадущуюся из дебрей лесную дорогу. «Езжайте дальше, пока собака не замолчит», – попросил Петя. Они нашли небольшую площадку и остановились посовещаться. Галкин достал купленную в Москве туристическую карту Флоренции и сказал: «На моей карте нет виллы Сильвестри».

– На моей тоже нет. Я узнал у приятелей.

– Хорошо. Тони, отвезите меня сейчас на вокзал (по-итальянски звучит дословно «центральная станция»), возвращайтесь домой и, если можно, узнайте у приятелей, что за строение может находиться там, где лаяла собака, и откуда выезжала машина. И вот еще что, скажите, мы можем сейчас выехать в город другой дорогой, не возвращаясь назад?

– Конечно, только это будет чуть дальше.

– Неважно. Поехали!

3.

Ужиная в привокзальном буфете, Петя старался вспомнить все, что читал о Флоренции, собираясь в дорогу, и все, относящееся к ней, что видел в музеях Москвы и Санкт-Петербурга.

Перекусив, он поднялся на верхний этаж здания и посмотрел вниз. Город как бы лежал в образованном предгорьями Апеннин овальном блюдце, растянувшись на восемь километров с востока на запад и на четыре километра – с юга на север. Большая часть города лежала на северном берегу рассекавшей его реки Арно.

По сравнению с трех миллионным Римом Флоренция город небольшой – где-то около четырехсот тысяч жителей. Название города – Fiorenze происходит от слова «fiore» – цветок. С четырнадцатого века Флоренция имеет университет, где сейчас обучается шестьдесят тысяч студентов.

«Флорентийская камерата» (содружество музыкантов, поэтов и философов) – что-то вроде «могучей кучки» в России – появилась в шестнадцатом веке и связана с возникновением музыкального жанра оперы. Существующая с тринадцатого века «художественная флорентийская школа» положила начало искусству Возрождения.

Выйдя на привокзальную площадь, расположенную в километре от набережной, Галкин вновь почувствовал угрызения совести, упрекавшей его в медлительности. Дескать, вместо того, чтобы снова болтаться по городу лучше бы лег отдохнул перед завтрашним днем. «Какая разница, – возражал ей Петя, – я должен ждать звонка от Джованни. И потом, я сейчас все равно не усну: хорошо отдохнул в дороге. Сначала нужно поднакопить усталость».

Галкин решил по прямой, с небольшими зигзагами, пройти на юг до реки, а затем на восток – до гостиницы. Зигзаги могли обуславливаться всем, что способно зацепить взгляд или мысль.

От вокзальной площади он прошел сначала немного восточнее, мимо церкви святой Марии. В католической церкви Матерь Божья весьма почитаема. Страсть, итальянцев к Мадонне заметна невооруженным глазом. В православии многие женщины испытывают нечто подобное к распятому Божьему Сыну.

Вечерняя подсветка придавала особый колорит, вырывая из темноты то, что заслуживало внимания. Город выглядел не просто иначе. Он был живописнее. Красоту, которую днем мог увидеть только ценитель, сейчас, как принято говорить, была заметна и «дураку».

Галкин пересек «Площадь объединения Италии», миновал еще пару улочек и, пройдя мимо скромной церкви Святого Лоренцо, вышел на площадь того же названия.

Еще когда он знакомился с материалами о Флоренции, было ощущение, что, в архитектурном плане, существенная часть истории города укладывается в историю трех дворцов.

Сейчас он стоял перед первым из них: в трехстах метрах от вокзала, углом на Площадь Лоренцо выходило массивное довольно мрачного вида квадратное здание (со стороной метров сорок). Высота каждого из трех этажей ровнялась восьми метрам. Крышу по периметру украшал большой козырек. Окна и порталы первого этажа были забраны в решетки – так теперь выглядел дворец известной в Европе семьи Медичи.

Козимо Старший Медичи – спокойный и рассудительный человек жил в четырнадцатом и пятнадцатом веках сравнительно долго (семьдесят пять лет). Основав торгово-банковское дело, став, фактически, главой (Синьором) Флорентийской республики, он заказал этот скромный, но вместительный дворец, хотя ему навязывали другой – более величественный. Его соперник – Лука Питти, назло Козимо Старшему, взялся осуществить отвергнутый проект и, воздвигнув помпезное здание на другом берегу Арно, разорился.

А этот Дворец не только вмещал всю семью Медичи, будучи покровителем изящных скусств, Козимо Старший приглашал к себе поэтов, художников, скульпторов, архитекторов, философов. Общаясь, талантливые люди обогащали друг друга идеями. Именно из этого здания с жерлом двора-колодца, освежая воздух Тасканы, а за ней и Европы в целом, впервые забил «фонтан» Возрождения. Народ любил Козимо Старшего. Его называли «отцом отечества».

После смерти Козимо, пять лет правил его сын – Пьетро Подагрик. Он так же покровительствовал искусствам, но постоянно болел и прожил короткую жизнь. А потом Синьором Флоренции стал двадцатилетний внук Козимо – Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепный). Будучи поэтом и знатоком искусств, он значительно преуспел в стремлении сделать Флоренцию центром культуры не только в масштабах раздробленной и захолустной Италии, но и всей средневековой Европы. Внешне некрасивый Лоренцо был назван Великолепным за свои дела. Он не только всеми силами поддерживал искусства, но и искусно разоблачал заговоры противников. Во время одного из таких заговоров его брат Джулиан был убит, а он сам – ранен. У него было много друзей, но еще больше врагов. К ним относились не только завистники и претенденты на власть, но и церковь, ибо «Возрождение» звало людей стряхнуть с себя средневековую спячку, наслаждаться красотой человеческого тела и свободой мысли.

После смерти Лоренцо Великолепного, на политической сцене объявился монах Савонарола – проповедник Флорентийского монастыря Сан Марко. Проклиная падение нравов Италии, он считал гуманистические завоевания Лоренцо возвращением к язычеству и предвещал, что Господь поразит город своим гневом. В течение шести лет Флоренция была зомбирована мракобесом. Потом это всем надоело и Савонаролу повесили.

На другой стороне площади Сан-Лоренцо находится церковь Святого Лоренцо (Лаврентия), названная в честь одного из мучеников поры христианских гонений (последний был заживо поджарен на раскаленных углях). Церковь строилась в третьем веке и перестраивалась в – пятнадцатом. В, так называемой, Капелле принцев и в Новой ризнице захоронены почти все представители рода Медичи.

Там, за серыми стенами, таились истинные шедевры: выполненные Микеланджело Буонарроти беломраморные гробницы Джулиано (младшего сына Лоренцо Великолепного) и Лоренцо (внука Лоренцо Великолепного) – отца королевы Франции и вдохновительницы Варфоломеевской ночи – Екатерины Медичи. Даже копии этих гробниц (в московском музее) поразили однажды Петину душу. Такая усталость и такое граничащее с отчаянием раздумье написаны были на мраморных лицах усопших, что вставал сам собою вопрос: «Зачем жить, чтобы потом все равно умереть?» Ниже были высечены аллегорические символы быстротекущего времени: «Дня», «Ночи», «Утра» и «Вечера» – нагие изогнутые тела, как бы соскальзывающие с покатых крышек саркофагов.

По улице со следами дневной торговли Галкин проследовал дальше на юг и вышел прямо к многогранному (почти круглому) Баптистерию (крестильне), и к прекрасному собору «Святой Марии с цветком» (цветком лилии). Длина собора – сто пятьдесят три метра, ширина – девяносто метров, высота купола – сто семь метров. Отделка всех трех объектов: баптистерия, собора и колокольни завершена несколькими столетиями позже. Она – едина по замыслу, но не единообразна. Использовались мраморные плитки трех цветов: белого, зеленого, розового. Сочетание их в геометрических орнаментах, покрывающих здания, создает впечатление изумительных изразцов. Отделка фасадов напоминает и кружева, и поверхность филигранной резной шкатулки из слоновой кости, где даже фигурки святых и апостолов смотрятся не сами по себе, а все вместе, как детали целого. И только огромный красный купол, вырываясь из общего цветового фона, всплывал к небу символом невыразимой любви к единственной женщине.

Неширокая улица Керчи вела Петю дальше на юг. На пересечении с улицей Данте Алигьери он остановился у дома поэта. Четыре этажа. Красная парадная дверь. Потемневшие от времени кирпичные стены. Ничего особенного, кроме следов косметических реставрационных работ. Где-то рядом когда-то жила единственная любовь Данте – Беатриче Портинари (Биче). Впервые он увидел ее в девять лет и не смог забыть. Еще через девять лет он увидит Биатриче, выходящей замуж, и поразится ее совершенством. Она сделается «владычицей его помыслов». А еще через семь лет Биче не станет. Однако высокое чувство к своему идеалу Данте сохранит до конца своих дней. Он напишет книгу «Обновление жизни», в которой покажет: все, что творится с ним в каждое мгновение бытия, происходит под влиянием священной любви к Беатриче.

С тысяча триста второго года до конца жизни Данте живет в изгнании, много пишет, в том числе главный труд своей жизни «Комедию». «Божественной комедией» ее назовут уже после его смерти. В известной степени книга – тоже о Беатриче. Попав после смерти в сонм ангелов, женщина как будто находит в том мире душу поэта древности – Вергилия и просит его показать Данте царство теней, чтобы в назидание людям он смог его описать. Вергилий соглашается и проводит поэта по девяти кругам ада, девяти уступам чистилища и девяти сферам рая. А вот какой предстает в книге сама Беатриче:

«В венке олив под белым покрывалом

Предстала женщина облачена

В зеленый плащ и в платье огне-алом.

Едва в лицо ударила мое

Та сила, чье,

Став отроком, я вскоре

Разящее почуял острие,

Я глянул влево, с той мольбой во взоре,

С какой ребенок ищет мать свою

И к ней бежит в испуге или в горе…»

– это было так созвучно музыке, которая играла в душе Петра в ночной тиши у дома с вывеской: «Cassa di Dante Alighieri»! (Дом Данте Алигьери) Разница была лишь в том, что, храня в душе образ «своей Беатриче», он до сих пор не знал ее имени, хотя недавно даже разговаривал с ней по телефону.

В самой существенной части Комедии – в кругах Ада – Данте показывает души одержимые человеческими грехами: ничтожных, сладострастников, чревоугодников, скупцов и расточителей, насильников, обманщиков, сводников и обольстителей, льстецов, прорицателей, мздоимцев, лицемеров, лукавых советчиков, зачинщиков раздора, поддельщиков металла, денег и слов, предателей всех мастей и прочих. Он создает настоящую энциклопедию известных в те времена пороков.

Не забыт был и грех, который Галкин числил за собой лично. У Данте он выглядит так:

«То горестный удел

Тех жалких душ, что прожили не зная

Ни славы, ни позора смертных дел…

Их память на Земле невоскресима:

От них и суд, и милость отошли.

Они не стоят слов; взгляни – и мимо».

Галкин перемещался на юг небольшими рывками метров по пятьдесят-семьдесят. На этот раз перед ним лежала освещенная скрытыми прожекторами уютная Площадь Синьории, которую он не раз мог видеть на картинах музеев обеих столиц.

Площадь окружали старинные здания желто-бурого цвета. Впереди слева высился «Старый дворец» – пятиэтажная громада с окнами-бойницами, с изящным арочным воротничком по периметру верхних этажей, с зубчатым верхом, напоминающим замок. Над дворцом поднималась дозорная башня, тоже с арочным воротничком, с зубчатым верхом и с открытым скворечником маковки. А перед дворцом струился фонтан, над которым, в окружении «бронзовой нечисти» вздымался мраморный Нептун (работы Амманнти). Неподалеку мраморным диском было отмечено место, где тело повешенного монаха Савонаролы было предано огню. Правее стояли еще две мраморные фигуры: знаменитый Давид Микеланджело (копия) и Геркулес Бандинелли. С юга площадь обрамлял высокий арочный навес на четырех колоннах – Лоджия Ланци. Перед Лоджией и под ее навесом также стояли скульптуры. Среди них еще один мраморный Геркулес (с кентавром). А рядом – кудрявый бронзовый юноша, поднимал змеящуюся голову обезглавленной Медузы Гаргоны – знаменитый Персей Бенвенуто Челлини.

Здесь не было постных изображений святых, как будто и не было вообще никакого христианства, а только – «возмутительное» любование красотой нагих тел, мощью древних богов и полубогов. Здесь все «вопило» о Возрождении, о стремлении к красоте, хотя создавалось в пору, когда инквизиция возвела на костер Джордано Бруно и мучила Галилея, когда адепты Савонаролы сжигали на площадях книги. После смерти монаха город преследовали несчастья: войны, пожары, эпидемии, междоусобицы. И тогда в могучей поросли флорентийских гениев стало происходить то, что теперь называется «утечкой мозгов». Одни изгонялись (Данте, Бокаччо), другие (Микеланджело, Рафаэль, Леонардо да Винчи) уезжали туда, где были востребованы.

4.

Посреди площади стояла бронзовая конная статуя Великого герцога Тосканы – Козимо Первого Медичи, близкая по масштабам конной статуе маршала Жукова в Москве. Он пришел к власти в начале шестнадцатого века, принадлежал к боковой ветви клана и больше всего ценил порядок. Казимо и супруга его (Элеонора Толедская) также считали своим долгом покровительствовать людям искусства и науки, хотя основная волна гениев уже схлынула. Великий герцог решил, что прежний Дворец Медичи для него слишком скромен и, для начала, переехал в «Старый Дворец» на площадь Синьории. В средине шестнадцатого века он начал строить большое здание государственных офисов (по-итальянски «Уффицы»), двумя параллельными корпусами идущее от «Старого Дворца» к реке, над которой корпуса будут соединяться аркой и коридором.

Вскоре Великий герцог пришел к заключению, что и «Старый Дворец» для него слишком мал. Он купил на высоком берегу Арно большой недостроенный дворец Питти, достроил его и расширил парк за счет территории монастыря Святого Марка (бывшая вотчина Савонаролы) а, увлекаясь изучением лекарственных трав, – разбил тут делянки для ботанических опытов.

Галкин уже нырнул в ущелье между колоннадами зданий «Уффицы» и выходил через арку на набережную Арно. Перед ним поднимались живописные нагромождения зданий на другом берегу и главный «аттракцион» – «Старый мост». Петя улыбался. Он заметил, когда смотришь на красоту и не понимаешь, чем именно она тебя забирает, невольно улыбаешься. То был средневековый мост-улица. Прямо на нем (справа и слева от проезжей части) высились трехэтажные здания. С внешней стороны над рекой нависали, похожие на птичьи гнезда, крытые черепицей, двух-трехэтажные пристройки. А сверху, через весь мост, шел коридор с окнами на Арно. Он шел из «Старого Дворца», через Офисы, через мост и дальше – в гору до грота во Дворце Питти. По нему Козимо Первый ходил из своей резиденции «на работу»: на заседания сената, приемы послов, совещания и прочие мероприятия. В ту пору на мосту торговали мясом – в коридоре царили несвежие запахи, тучи мух. И герцог распорядился: прогнать с моста мясников, а вместо них пригласить ювелиров. С тех пор «Старый мост» – знаменит золотых дел мастерами и магазинчиками, торгующими золотыми изделиями.

Когда Козимо Первый умер, Офисы уже работали, но еще продолжали достраиваться. В восемнадцатом веке они стали музеем искусства Возрождения, в основу которого легла коллекция картин и скульптур семьи Медичи.

Галкин вышел на мост. Он вдруг понял, почему улыбался: небо очистилось и над Флоренцией простирался ковер непривычно ярких звезд. Он впервые наблюдал изумительную панораму южного звездного неба. Лавки давно закрылись, прохожих было немного. Он не стал подниматься к дворцу Питти (это не входило в его планы). Он хотел повернуть вправо по набережной. Но ее, просто, не оказалось. Дома обрывались прямо в воду, и чтобы выйти к следующему мосту Святой Троицы, пришлось обойти целый квартал по узенькой улочке. Наконец, он свернул на мост.

Дойдя до средины, Петя остановился перевести дух, вглядываясь в звездное небо над головой, в отражавшиеся в реке огни берегов, в «Старый мост» – напротив. Он любовался окнами домов – этими особенными флорентийскими окнами. Почти все они глядели сквозь нарисованные темные (похожие на синяки) наличники, как глаза, напряженно смотрящие из глубин веков.

Внизу, ласкаясь к опорам, чуть слышно звенела волна. Пете было сейчас хорошо. Он стоял бы так вечно в этой теплой ночи среди удивительной городской красоты. До него дошла, вдруг, тоска, терзавшая выдающихся эмигрантов Флоренции. Эта похожая на отчаяние растворенная в крови любовь являлась существенной частью их одаренности. Память о подобных ночах могла служить утешением, и пристанищем истерзанным душам. Андрей Тарковский как-то сказал: «Флоренция – это город, возвращающий надежду».

Сквозь тихое пение струй Петя услышал звуки похожие на человеческие голоса. Он оглянулся – на мосту было пусто. Зато под мостом в отблеске огней он заметил юношу и девушку, поджав ноги, они сидевших на мощной опоре. Галкин невольно хмыкнул – молодые люди подняли глаза – прекрасные глаза далекого Востока. «Откуда только, люди ни приезжают, – подумал Петр, – чтобы испытать волшебство флорентийской ночи».

Так как звонка от Джованни все еще не было, в гостиницу он направился не напрямую, по набережной, а через «дебри» средневековых кварталов. После моста он прошел несколькими сравнительно широкими магазинными улицами, миновал что-то похожее на высокую триумфальную арку. Окна домов по-прежнему смотрели из прошлого с особым флорентийским прищуром. Пройдя еще пару-тройку узких почти «безглазых» улочек, он снова вышел на площадь Синьории. Потом долго брел неширокой и сравнительно длинной улицей, название которой он перевел, как «Греческая окраина», и, наконец, пришел на довольно просторную площадь, окруженную невысокими зданиями. Горизонт раздвинулся. Вставала божественная флорентийская луна, когда-то околдовавшая его тезку – Чайковского. Здесь была написана музыка к «Пиковой даме».

Если сначала Петр медленно пересекал центр города с севера на юг, то теперь – прошел с запада на восток, проделав маршрут, по форме напоминающий крест, и оказался на площади Святого Креста, рядом с церковью того же названия.

Фасад церкви венчает рельефное изображение шестиконечной звезды Давида, как символа утренней звезды, возвестившей о рождении Иисуса Христа и символа самого Иисуса, как представителя рода Давидова: Ветхий Завет еще никто не отменял.

С северной стороны у фасада церкви Святого Креста стоит беломраморный памятник Данте Алигьери, по масштабам равный памятнику Пушкина в Москве. Это, увенчанное лаврами и не лишенное манерности скульптурное изображение, с несколько вытянутым ликом, появилось уже в девятнадцатом веке и призвано подчеркивать трагический образ поэта.

Говорят, что Стендаль, увидев красоту церкви Святого Креста, испытал легкое помешательство. Психиатры так и назвали это состояние «синдромом Стендаля». Считается, что сегодня этому состоянию больше всего подвержены чувствительные к прекрасному японские туристы.

Если в церкви Святого Лоренцо захоронены члены семейства Медичи, то здесь, в церкви Святого Креста, покоятся такие сыны Флоренции как Микеланджело Буонарроти, Никола Макиавелли, Галилео Галилей. В знак любви к великому земляку флорентинцы соорудили в церкви гробницу Данте Алигьери, но она так и осталась пустой. Жители Равенны, где поэт скончался от малярии, так и не вернули Родине прах изгнанника. Здесь есть и более поздние захоронения, например, – композитора Джоаккино Россини и радиоинженера Гульельмо Маркони.

Галкин приблизился, приложил ладонь к мрамору фасада, и тот час же в кармане куртки зазвучал телефонный вызов. Взглянув на номер, Петя сказал по-английски: «Привет, Джованни! Рад вас слышать!».

– Привет, Паоло! Мы – в Риме. Все в порядке. Вышел один человек – водитель.

– Отлично! Большое спасибо, Джованни! Grazie tante!

– Auguri! (Желаю успеха!)

– Buona notte! (Спокойной ночи!)

Петр свернул направо, обошел здание Национальной библиотеки и приблизился к парапету. Откуда-то снизу, из темноты, доносился певучий голос Арно. До отеля «Колумбус» было уже подать рукой. Заканчивался второй, бесконечно длинный, итальянский день Петра Галкина.

5.

Утром Галкин поднялся с таким расчетом, чтобы, сделав зарядку, помывшись, быть первым в буфете. После завтрака, он поднялся к себе, открыл чемодан и, порывшись в заветной коробочке, кое-что выбрал на утро. Не то, чтобы у него были твердые планы, а так, на всякий случай, – авось пригодится. Уже рассвело, когда позвонил Тони. Он как раз подъезжал к «Колумбусу».

Петя уже выходил, когда зазвонил телефон Сильвестри. Это вполне мог быть Барков, не знавший, что аппарат – в руках Галкина. «Si!» – как бы спросонья ответил Петя, вспоминая на какой ноте расстались при нем эти два деятеля. «Фабио, это я – Игорь, – на сонном английском произнес Барков. – Ты собирался сегодня ехать…» «Dove?!» (куда?!) – капризно отозвался Лже-Сильвестри.

– Да, на виллу, куда отвез парня…

– Я его собирался сдать в полицию!

– Серьезно?

– Вполне!

– Фабио, не сходи с ума! Ты же меня подставляешь!

Галкин выключил телефон и включил опять. И опять позвонил Барков:

– Фабио, ну скажи, что ты шутишь!

– Пошел к черту! Дай выспаться!

– Фабио, что с тобой? Это ты!?

«Барклай» явно нервничал, заподозрив неладное. Сейчас он побежит на этаж выше – в номер Сильвестри. Но Пете было уже все равно. Хотелось похулиганить, внести, так сказать, в стан противников замешательство.

– «Баста!» – крикнул Петр и опять отключился. Больше Барков не звонил: наверняка, уже мчался по лестнице к Фабио.

«Здравствуйте, Тони! Сегодня хорошее утро!» – забираясь в машину, по-английски приветствовал Галкин, «Buon giorno, Pаolo!» – отозвался Тони. – «Как вчера погуляли?»

– Отлично!

– Джованни звонил?

– Звонил. Сказал, что там был один водитель.

– А как насчет того места, где лаяла собака и откуда выезжала машина?

– Там – помещения для работников, склад бочкотары, давильня для винограда и оливков и второй выход винных погребов.

– Значит под землей это место связано с виллой.

– Думаю так. Куда едим?

– На то место, где последний раз мы стояли. Желательно, – маршрутом, которым мы ехали на вокзал, минуя виллу.

– То есть, дальней дорогой?

– Именно так.

Хотя они направлялись на северо-восток, утреннее солнце, во время движения светило им то в лицо, то слева, то справа, то лезло сзади за шиворот. Все, что Петя мог уловить вчера при свете «низкого» неба, отражавшего зарево города, не шло в сравнение с тем, что он видел сейчас. Машина петляла среди холмов и взбиралась на них, точно плыла по гигантским волнам. Пейзажи все время менялись, то, разворачиваясь, то сужаясь, то, уползая и исчезая за поворотом. Змейка дороги вилась среди прозрачных каштановых и дубовых лесов, то рассекала сосновые перелески на вершинах возвышенностей, то огибала спускавшиеся по склонам виноградники. Временами дороги напоминали кипарисовые аллеи, особенно там, где они вели к виллам. Непривычная нежно-изумрудная зелень насыщала картину воздухом радости, и Галкин не мог скрыть улыбки. «Все это – „Тоскана!“» – восхищенно произнес он, глядя на лежащие в голубой дымке холмы и продолжая улыбаться. «Но это так же и территория „Кьянти“.» – добавил Тони.

– «Кьянти» – сорт вина? Не так ли?

– Это общее название вин, производимых в области «Кьянти».

– На карте Италии я не видел такой области.

– Она есть на специальных картах и простирается от гор Кьянти на востоке до долин речек Пеза и Элза на западе, от Флоренции на севере, до Сиены на юге.

– А сорта вин?

– Разные. Знаменитые сорта: «Классико», «Руфино», у нас, например, здесь – «Колли Фиоронтини» (Холмы Флоренции). А вина попроще, в самом деле, называются просто «Кьянти».

– Это идет от сорта винограда?

– От местности и способа приготовления. А виноград почти всюду один – «Санжовезе».

– Я вижу, вы знаток.

– Живя здесь, не надо быть знатоком, чтобы быть в курсе.

Наконец они нашли площадку, где вечером совещались. «Давайте машину загоним в кусты, чтобы не бросалась в глаза,» – предложил Петя.

– Можно и замаскировать. У меня есть пятнистый брезент.

– Было бы здорово!

Они принялись за дело, и минут через пять машины с дороги почти не было видно.

– Какие у вас планы?

– Для начала надо установить, там ли человек, которого они прячут.

– Моя помощь нужна?

– Вы нужны здесь, чтобы в любой момент я бы мог убраться. Когда понадобитесь, – позвоню.

– Окей!

6.

Надев черную вязаную шапочку, Петя отправился в путь. Метров семьдесят он шел по шоссе, пока слева не появилась лесная дорога. За зарослями колокольчиком залилась собачка. К ней присоединилась другая – побасовитее. А затем и – третья. Эта – не лаяла, не брехала, а бухала: бух, бух, бух. «Все в порядке, – мысленно сообщил Петя псинам, – я иду к вам». Он не признался Тони, что первой его целью сегодня были именно собаки.

Теперь он шел по лесной дороге, которая петляла, огибая старые дубы. Как только за очередным поворотом впереди обозначилось открытое место, он зашел в кущу и привел себя в порядок: надел перчатки и надвинул шапочку на лицо. Теперь внешне он имел весьма грозный вид, напоминая громилу в маске с отверстиями для глаз носа и рта. Дальше он двигался, осторожно пробираясь кустарником, сначала во весь рост, потом пригнувшись и, наконец, на самой опушке – ползком, пока ни смог охватить взглядом всю панораму хозяйственного двора, открывшуюся за перелеском. Забора здесь не было. Символически его роль выполнял кустарник, который только что преодолел Галкин. Сам двор представлял собой лужайку, метров двадцать на тридцать, засыпанную щебенкой, а по краям поросшую травой. За лужайкой стояло три соединенных друг с другом здания – одно за другим, напоминавшие очертаниями паровоз. Сзади был небольшой двухэтажный, видимо, жилой домик – «кабина машиниста и тендер». Перед ним – длинный высокий сарай – «котел». Вплотную к нему – помещение с башней в три этажа – «дымовая коробка с трубой».

В центре длинного сарая зияла дыра – распахнутые ворота, в которые можно было видеть лежавшие и стоявшие скорее всего порожние бочки. В башне, на высоте третьего этажа, зияла дыра поменьше. Оттуда, поставив локти на край отверстия и подперев голову руками, прямо на Петра глядел Бульба. «Молодцы! Они выставили его, как сыр в мышеловке и поджидают меня», – решил Галкин. Три человека стояли перед сараями, и каждый держал в руке поводок собаки. Заливавшаяся колокольчиком – небольшая белая псина с закрученным вверх хвостом – прямо-таки билась в истерике. Та, что побасовитее, с длинной спутанной шерстью, дергалась лая. А та, что не лаяла – «бухала» (черная, мускулистая, с прямым коротким хвостом), стояла, как вкопанная. Зверье, обращенное мордами к Галкину, которого еще даже не было видно, шумело, рычало, бухало. Но он был учуян. Он был чужой и вызывал сумасшедшую ярость, пополам с ощущением ужаса, передававшимся и хозяевам шавок.

Наконец, собачье терпение лопнуло. Накал бешенства обрел силу взрыва. Поводки вырвались, и свора понеслась к перелеску. А навстречу ей взревел ветер, взвился вихрь запахов, окружил, сбил в кучку, ослепил, лишил песьего разума. Завертевшись на месте, собаки вцепились друг другу в глотки, а когда люди бросились их разнимать, истекая кровью, – ринулись на людей.

Исполнив отрепетированный на подмосковной базе «танец» с собаками, Галкин выполнил трюк, который проделал однажды перед Тарасом, вызвав его недовольство. Теперь это было не важно, он делал то, что считал нужным. Петр взбежал «на пропеллере» по вертикальной стене и юркнул в отверстие башни, стараясь не задеть Бульбу. Оказавшись внутри, он увидел, его бывший сержант прикован цепью к мощному кольцу, вделанному в центр помоста. К кольцу сверху шел трос. Торчали какие-то конструкции. Свисали электрические кабели. С цепью Галкин ничего не мог сделать: он не циркач, чтобы рвать цепи. Вложив в карман Бульбы «мобильник» Сильвестри, а под ворот куртки прикрепив маячок (из заветной шкатулки), он «скатился» по винтовой лестнице вниз. На последней ступеньке присел отдохнуть. «Пропеллер» – нелегкая работа.

Отдохнув, он осмотрелся. В полу башни зиял провал. Рядом с последней ступенькой в стене виднелась закрытая дверь. А в сторону сарая никакой стены не было. Эти два здания составляли единое целое, и сквозь огромный проран Галкин видел бочки и разную тару. Шумы с улицы здесь усиливались, как в резонаторе, и Петр вздрогнул, когда загрохотали выстрелы: ему показалось, что стреляют в него. Он прокрался в сарай и из-за бочек глянул в открытые ворота. Зрелище, которое он увидел, было не из приятных: люди пристреливали взбесившихся псов. Собачки определенно были на его совести. Но что он мог сделать? Выбора не было.

В это время из перелеска выскочили две знакомые машины и лихо затормозили посреди двора. По шуму казалось, они въехали Петру прямо в голову. Из санитарки выскочил Сильвестри с охранниками, а из «Мицубиси Паджеро» – Барков с телохранителями. Петя, не раздумывая, на «пропеллере» помчался встречать «дорогих гостей». Отобрав у Барклая его телефон, он даже не полез за диктофоном (некогда было), а в мгновение ока растворился в перелеске. Выбрав место, откуда виднелась башня, набрал номер аппарата, который бросил в карман Тарасу, и, когда тот взял трубку, по-английски сказал: «Немедленно отойдите от окна! Там – Барков, ваш сосед, если он догадается, что вы его видели, вам не жить. Сейчас вы находитесь на вилле Сильвестри, в двух километрах северо-восточнее Флоренции у дороги, которая называется „Высокие холмы“. У вас телефон Сильвестри, у меня телефон Баркова. Я их просто „изъял“. Звоните сами в Питер. Они мне не верят. Не верят даже вашей супруге. Вместо того, чтобы пустить Интерпол по следам похитителей, они пустили его за мной. На вопрос, кто я, ответить пока не могу. Вы все поняли?»

– Да.

– Действуйте. Я – пока рядом.

Петя вздохнул с облегчением: как только он начал звонить, Бульба исчез из окна.

Петя перевел взгляд на площадку. Все окружили несчастных собак. Барков ораторствовал, обращаясь к Сильвестри. Наш герой мог догадаться, о чем шла речь: Игорь Николаевич был однажды свидетелем такого же случая на подмосковной базе. Фабио задумался, потом дал команду унести собак. Вернувшись в машину с крестом, он попросил выйти водителя и пригласил к себе старшего из местных работников и шефа охранников. Барков, обиженный, что его не позвали, вернулся в машину, забрал «своих мальчиков», но не уезжал. В санитарке явно шло совещание. Потом совещавшиеся вышли и, все местные направились в ту же сторону, куда унесли собак. Скоро все они скрылись из виду.

Машины сорвались с места и исчезли за перелеском. Казалось, на площадке не осталось ни души. Петя не знал, что подумать. Он понимал, что все это – подозрительно, Сильвестри что-то задумал – надо быть осторожным. Но слишком уж осторожничать не собирался.

Собственно говоря, задача дня была выполнена. Условия «игры», которые он сам себе поставил, были такими, что он мог действовать только в информационном поле, то есть создавать условия, чтобы привести к Тарасу спасителей или подсказать ему, как освободиться самому. Однако Петр не мог в этом участвовать лично, ибо это грозило смертельной опасностью людям (он и так шел все время по краю). И еще он не мог допустить, чтобы Бульба вдруг обнаружил его участие в этой истории. Галкин предоставил Тарасу информацию и средство связи. А сам теперь мог позволить себе вернуться к машине. Он снова рассчитывал связаться с Питером, чтобы уточнить ситуацию. Однако не трогался с места. Он ждал, словно чувствовал: вот-вот что-то должно было произойти.

7.

Прошло минут десять. Из сарая вышли два человека и тут же вернулись обратно, закрыв изнутри створки ворот. Еще через минуту в окне башни мелькнула голова. Она явно не принадлежала Тарасу и находилась не у самой амбразуры, а в глубине башни. Как будто разыгрывался некий спектакль, специально для него предназначенный. Больше ждать он не мог. Сорвавшись «на пропеллере» с места, Петр понесся к башне и через мгновение снова взбегал по вертикальной стене. Еще через мгновение он повис на краю отверстия и с ужасом обнаружил, что помост, на котором стоял и к которому был прикован Тарас, исчез. Стальной канат, который раньше держал конструкцию, теперь уходил далеко вниз и терялся во тьме. Галкин сделал, что мог: прыгнул, оттолкнувшись ногами от края и, достав до каната руками в перчатках, заскользил по его масляной поверхности. На краю лестничной площадки мелькнула фигура одного из охранников.

Наконец Галкин ощутил под ногами твердый настил – похоже тот самый, что раньше висел наверху. Скорее всего, то был примитивный механизм для подъема и опускания бочек. Где-то высоко над головой, зияло отверстие, через которое он проник в башню. Казалось, он очутился на дне колодца. Вокруг царил почти полный мрак, и только вдали мелькали огни, и струилось свечение разных цветов. Оттуда доносились слабые звуки: не то шаги, не то голоса, не то звон капели. Он осторожно, почти на ощупь, двинулся в том направлении. Постепенно глаза привыкали. Справа и слева Петр уже различал стеллажи, на которых лежали казавшиеся огромными бочки. Запахло вином. Он миновал лестницу, которая вела вверх к подножию башни, откуда он только что опустился. Галкин заметил, что некоторые из бочек снабжены кранами и вспомнил про свои руки в перчатках, которые он не снимал. Запачканные смазкой, они казалось покрылись коростой. Нагнувшись, и открыв один кран, Петя стал мыть руки, не снимая перчаток. Конечно, это было кощунством (мыть перчатки вином), но разве похищение людей, – благороднее?

Распространяя ароматы, вино журчало по желобу в цементном полу. Галкину показалось, он слышит шорох. Закрыв кран, – прислушался. Шорох прекратился. Снова открыл – и подставил ладони. Кто-то явно подкрадывался. Он вспомнил охранника, которого видел мельком, когда скользил вниз по тросу. Подумал: «Это реально. У него может быть и оружие. По крайней мере – электрошокер».

Наказать этого человека Галкину ничего не стоило. Охранник и не заметит, как к нему приблизятся, нанесут привычный удар по шее, от которого он на время потеряет сознание. Именно потому, что человек был один, и что это ничего не стоило сделать, Петя решил воздержаться и не наказывать. Позднее, вспоминая этот момент, он понял, что, пожалев, он почти, обрек человека на гибель, хотя и не мог это предвидеть.

Кое-как обмыв руки, вернее перчатки, он похлопал в ладоши, чтобы избавиться от лишней влаги, и, благоухая винным ароматом, двинулся дальше. Вероятно, охранник был в курсе его возможностей и, сковывая действия Галкина, не торопился сближаться, предпочитая оставаться в тылу.

То ли глаза пообвыкли, то ли что-то светилось, но очертания предметов стали отчетливее. Впереди был поворот, и, возможно, пространство расширялось. Петр больше не слышал шума, который доносился оттуда. Скорее всего, то были действительно люди, которые, пройдя насквозь винный погреб, теперь удалились в иные пределы.

За поворотом погреб заканчивался. Его сменил «винный грот» – полутемный овальный зал. На полу вместо цемента – плитка. На стенах рельефная лепнина, изображающая грозди винограда, и овальные живописные панно с видами холмов, покрытых виноградниками и лесами. В специальных стеклянных шкафах – батареи бутылок с вином и винных бокалов. Фактически, грот не был освещен. Полному мраку противостояла лишь дежурная подсветка внутри шкафов, превращающая коллекцию в подобие таинственного алтаря. Именно ее сияние Галкин мог видеть с противоположного конца погреба. Вдоль стен располагались барные стойки с высокими табуретами. Выемки для светильников, призванных имитировать окна, были забраны коваными решетками так же изображающими виноградные грозди и листья.

Галкину показалось, что звучит тихая музыка. Но, прислушавшись, он убедился, что музыки не было: только тихо звенела капель, и шаркал за поворотом «заблудший» охранник. Поискав глазами, Петя нашел здесь такую же лестницу, как в начале подвала. Но тут она была аккуратнее, чище изысканнее – под стать облику грота. И лепнина здесь была та же с виноградной тематикой. Мрамор ступенек отражал таинственный свет, а дверь наверху лестницы украшали янтарная ручка, позолоченная окантовка и какой-то орнамент – вероятно, фамильный герб Сильвестри. Вот как это, возможно, описывается на геральдическом сленге: «Щит, рассеченный и пересеченный на лазурь и червлень. В лазури – золотой трехвершинный холм, в червлени – лазурная виноградная гроздь».

Галкин не взлетел, но на цыпочках, не торопясь, поднялся по лестнице, перевел дыхание и прислушался. Стояла какая-то подозрительная тишина, словно за дверью кто-то тоже затаил дыхание. Повернув ручку, он чуть-чуть приоткрыл дверь. И сейчас же прикрыл: совсем близко стояла фигура с автоматом «Мини-Узи» наперевес. Ствол оружия почти упирался в полотно двери. Судя по всему, поджидавший его человек тоже прислушивался. Галкин метнулся к стене и вжался в нее. Из-за двери послышался голос: «Sei Paolo?» (Ты Павел?) Неожиданно слева послышался шум, и охранник, следовавший все это время сзади, ободренный тем, что перед «ликом чудовища» он уже не один, перепрыгивая через ступеньки заорал: «Si, si Paolo!» (Да, да Павел!). Из-за двери опять послышался голос: «Attenzione!» (Внимание!) Sparo nelle gambe! (Стреляю по ногам!) И почти без паузы загрохотала автоматная очередь, прошившая нижнюю половину двери. Ногу в передней части бедра обожгла терпимая боль, но Галкин не шелохнулся. Зато охранника, пораженного двумя пулями в грудь, снесло со ступенек и бросило на плитки «грота».

Услышав звук падения, автоматчик распахнул дверь, за которой стоял Галкин и, выставив перед собой оружие, шагнул на ступеньку. В то же мгновение Петя, схватившись за ствол, мощно рванул его вниз, и человек вместе с «Мини-Узи» покатился с лестницы.

Не чувствуя боли, Петя «на пропеллере» выскочил из подземелья, пронесся по коридору и оказался в высоком холле первого этажа того самого трехэтажного здания, против которого вчера на горной дороге они сделали первую остановку. Это и была вилла Сильвестри. Против входа, располагалась широкая лестница. Стену лестничной площадки украшал тот же герб, который Петя видел на двери. С площадки на второй этаж, опоясанный балюстрадой, вели с двух сторон две лестницы.

Как всегда, при работе в режиме «пропеллера» Петя видел немую (точнее застывшую) сцену. Здесь это, в самом деле, напоминало театральную сцену. Например, можно было видеть на лестнице человека поднявшего ногу, и застывшего в таком положении. Но Петю не занимали смешные моменты. Нужно было спешить: он чувствовал, как кровь заполняет штанину и капает на пол.

«Пропеллер» вынес его наружу. На пятачке возле клумбы стояли оба автомобиля. Кроме водителей, в них никого сейчас не было. Черной «карете» Баркова Петя проткнул шину. Подойдя к «санитарке», он открыл кабину шофера и одним рывком выбросил водителя из машины. Охранник, стоявший у входа, неожиданно обнаружил беднягу копошащимся в клумбе. Он словно проявился из воздуха, а машина его в это время, объехав цветы, уже мчалась к дороге.

Галкин повернул направо – в гору. С автоматической коробкой передач – ехал впервые. Рука невольно искала рычаг: ей все время его не хватало. Достигнув поворота, Петр остановился, позвонил Тони, попросил, чтобы выезжал на дорогу. Затем он выправил руль, выключив зажигание, снял машину с ручного тормоза и выскочил из «санитарки».

8.

Сил хватило только дойти до обочины. Теперь он почувствовал боль. И – какую боль! Кровь потихоньку остановилась, – набухшая штанина терлась о рану. Галкин сел, прислонившись к дереву. Когда подъехал Тони и, приблизившись, позвал, он с трудом разжал веки.

– Я слышал выстрелы. Вы ранены?

Где-то далеко внизу ухнул взрыв. «Я же выключил зажигание!? – удивился Петя. – Наверно, был сильный удар – взорвался бак».

«Что это?» – спросил Тони.

«Это война,» – одними губами ответил Петя.

– Я спрашиваю, что с вами?

«Пустяки, – объяснил Петр. – Кость не задета. Только вырвало чуточку мяса!»

Тони помог сесть в машину.

– Скорее к хирургу. Потеряно много крови!

– Опасно! Будут искать по больницам.

– Мы сделаем, чтобы никто не нашел. У меня тут поблизости есть практикующий врач.

– Я заплачу! Главное – чтобы они не разнюхали.

По дороге Тони дозвонился к доктору. А минут через тридцать Галкин уже забирался на перевязочный стол.

Пуля прошла по касательной, сняв кожу и проделав борозду в бедренной мышце. Пришлось накладывать шов. Но что это был за шов! У себя на родине о таких швах Галкин даже не слышал. Сначала по краям раны наклеили две полосы из самоклеющейся ткани, а затем застегнули, вделанную в пластырь застежку-молнию. И никаких тебе игл, никаких ниток, скоб, никаких мучений при снятии шва – взял отклеил пластырь и все. Как ему объяснили, это называлось «атразип». «Молния» защищала рану, но не касалась ее поверхности, позволяя тканям свободно дышать, тем самым, способствуя заживлению. Врач советовал два дня воздержаться от нагрузок и резких движений, а чтобы восстановилась кровь, побольше пить сухого красного вина. «Для этого случая могу предложить вам – свое.»

В течение часа Галкин отлеживался на кушетке у доктора, пока Тони ездил по магазинам искать для него новые джинсы. Старые (продырявленные и пропитанные кровью) пришлось выбросить.

До машины Галкин дошел почти не хромая. Этот день решил отлежаться. Попросил Тони купить кое-какие продукты, а вечером выполнить одно поручение и позвонить. Когда стемнеет, водитель должен был проехать мимо виллы Сильвестри с включенным приемником, настроенным на частоту маячка. Сигнал прослушивается в радиусе трехсот метров. Если маячок будет слышен, значит, он остался на вилле (либо – у Бульбы в воротнике либо сам по себе). Если маячок не будет прослушиваться, он или поврежден, или Тараса переместили в другое место. В любом случае, это даст хоть какую-то информацию.

Галкин вспомнил, что хотел позвонить в Питер, уточнить ситуацию. Но зазвонил телефон, который Петя изъял у Баркова в последний раз. Звонил Фабио собственной персоной. Каким-то образом он догадался, у кого сейчас аппарат. Впрочем, догадаться было не сложно: Галкин не первый раз изымал аппараты.

– Пьетро, это же – вы! Отвечайте! Почему молчите?

– Я уже говорил, меня зовут Паоло!

– Я помню. А Игорь утверждает, что – Пьетро.

– Ваш Игорь все перепутал!

– Ну, хорошо, пусть будет Паоло! Но вы разбили мою машину!

– А ваши люди стреляли в меня!

– Вы ранены?

– Синьор, Сильвестри, вы же видели кровь! Зачем спрашиваете?

– Хочу знать, что мне еще от вас ждать.

– Если вы не вернете заложника, вас ожидают серьезные неприятности.

– Интерпол?

– И это тоже.

– От вас зависит, когда и как ваш Бульба вернется домой.

– Опять торгуетесь?

– Хочу найти с вами общий язык.

– Какой может быть общий язык с человеком, берущим заложников?

– Ваш Бульба не заложник, а гость.

– Гость, которого усыпили, насильно лишили свободы, разлучили с семьей? Кстати, он такой же мой, как и ваш.

– А мы, между прочим, решили ему показать Флоренцию, а потом, может быть, и Венецию.

– Кто мы? Вы и ваш Игорь?

– Беру это дело в свои руки. Завтра должны прислать новую машину.

– Это меня не касается.

– Вам так плохо?

– А это вас не касается.

Галкин выключил телефон. Он рассуждал так: «Если бы Тараса обыскали и опять нашли телефон, Фабио наверняка похвастался бы. Впрочем, не обязательно. Сильвестри – очень хитер. Чтобы делать выводы, надо хотя бы дождаться звонка от Тони».

Но Петр не дождался, позвонил сам: «Извините, Тони, это опять я. Хочу попросить, когда будете там проезжать, обратите внимание, стоят ли перед домом машины, и если стоят, то какие. Конечно, если будет видно с дороги. Ни в коем случае не приближайтесь. И вот еще что: постарайтесь запомнить, какие окна, и на каких этажах будут светиться». Тони пообещал обратить внимание и запомнить.

Галкин передумал звонить в Питер: достаточно было того, что звонил Бульба. А его могли снова не так понять. Оставшись один, весь этот день Петр распивал, купленное у доктора вино. Не потому что оно ему нравилось, а как говорится, «для пользы тела», чтобы, по совету доктора, восстановить кровь. Вообще-то он пил очень редко и в исключительных случаях, если были повод и компания. Сегодня он выпил довольно много – в общей сложности, за пол дня – две бутылки. Сначала было даже приятно. Но потом – опротивело. Слабое вино не пьянило, не веселило – от него, просто, мутило и с непривычки поташнивало. Кроме того, он выпил пару йогуртов, вскипятил, по обычаю русских туристов кипятильником чай и придремал в кресле. Проснувшись, – почувствовал себя одиноко и неуютно. Рана не то чтобы очень болела, а как-то неприятно зудела. Только теперь он почувствовал накопившуюся усталость. Хотелось раздеться, лечь и уснуть, но надо было дождаться звонка.

Он вдруг понял, чего ему не хватало, – музыки. Он уже несколько дней не слышал хорошей музыки. Она, как и литература, как поклонение невыразимо прекрасной безымянной женщине, была одной из его религий. Он не был ни фанатиком, ни ортодоксом, ни фундаменталистом, не придумывал себе никаких постулатов и заповедей, просто, когда, закрутившись, иногда забывал причаститься магии звуков, а заодно помолиться священному образу (своему чуду), то впадал в состояние близкое к асфиксии. Удивительно, что именно в этом городе жили до него два гения, исповедовавших ту же «религию», о чем и открылись миру, увековечив имена своих жриц.

Галкин включил телевизор (впервые в Италии), надеясь услышать итальянскую музыку, но увидел Сильвестра Сталлоне. Правда, он тоже был итальянцем, но ни к Италии, ни к музыке отношения не имел. Шел импортный триллер.

Тут зазвонил телефон, – пришлось «ящик» выключить. Это был Тони. «Buona sera, Тони, ну как там дела?» – спросил Галкин.

– Buona sera, Паоло, дела такие: сигнал от радиомаяка есть. Никаких машин перед виллой не видно, на нижнем этаже горит свет за стеклом парадного входа и в одном окне рядом, на среднем этаже светятся почти все окна, на верхнем – одно (крайнее справа). Это – все. Как вы себя чувствуете, Паоло? Какие планы на завтра?

– Вы знаете, я выпил две бутылки вина те, что приобрел у доктора – голова ничего не соображает и немного мутит.

– Извините, Паоло, вчера мне было неудобно сказать, этот доктор хорош, как врач, но как винодел – ниже среднего. У нас тут много любителей и каждый считает себя знатоком. Если б вы выпили рюмочку-две, вы бы ничего не почувствовали, но после двух бутылок качество сказывается.

– Тони, о планах на завтра поговорим утром. Мне надо выспаться. Я позвоню вам сам.

– Тогда, до завтра!

– A domani!

9.

Он хорошо выспался. Бедро не болело. Голова была свежая. Проделав легкую зарядку и, стараясь не мочить ногу, ополоснулся под душем. Спустился в буфет, съел включенный в стоимость номера завтрак: хлеб масло, сыр, кружок колбасы, печенье, кофе со сливками. Поднялся к себе и только тогда позвонил Тони.

– Buongiorno, Тони!

– Buongiorno, Паоло! Как себя чувствуете?

– Отлично!

– Benissimo! Ну, что вы решили?

– Тони, я хотел спросить… Там, кругом – горы, вернее холмы. Не найдется ли в округе вершины, с которой можно увидеть виллу, как на ладони? С помощью оптики, разумеется.

– Мне кажется есть. В километре восточнее деревни Фьезоле перед карьером находится возвышенность. Только надо проверить, как туда добраться, и что реально оттуда видно. Кстати, у меня есть хороший бинокль.

– Ну, вот и прекрасно! Но сначала вы опять отвезете меня на вокзал. Я хочу сделать несколько звонков так, чтобы не «засветить» номера.

– Понимаю. Так я еду?

– Жду.

Оставив Тони на площади, он прошел в застекленную призму вокзала, разыскал таксофоны. Кровь яростно билась в висках, как будто он подвергался опасности. Такое сердцебиение само по себе представляло опасность. Сделав все, что надо, он набрал номер и только просил себя: «Ну довольно! Сколько можно!? Возьми себя в руки!» Потом сказал в трубку: «Здравствуйте, я – тот, кто два дня назад вас спрашивал о Тарасе. Он сейчас во Флоренции на вилле Сильвестри».

– Знаю.

– Значит, он сам вам звонил! Вы в Питере?

– Приехала на минутку взять вещи. Через час улетаю.

– Правильно. В Питере вам оставаться опасно.

– Что вам известно еще?

– Возможно, они собираются показать ему город, а потом увезти в Венецию. По крайней мере, так они сами сказали.

– Что им надо?

– Использовать его, как приманку.

– Кого же приманивать?

– Трудно сказать.

– Это действительно так или вы что-то недоговариваете?

– Скорее, – второе. Чего я больше всего боюсь: они и вас хотят использовать с этой же целью.

– А что вы хотите?

– Вернуть Тараса.

– Ну, так верните!

– Я здесь – один, а питерцы, как я понял, – на стороне похитителей. Во всяком случае, ищут не их, а меня. То ли все они куплены, то ли полные бестолочи. Во всяком случае, у меня ничего не выходит. Иногда я кажусь себе человеком с обочины, вмешавшимся в чужую игру.

– Успокойтесь. У вас все получится.

– Вы так думаете!?

«Убеждена!» – сказала она и положила трубку. Для Галкина в этом ответе была загадка и, возможно, надежда. Меньше всего он ждал моральной поддержки с ее стороны. Но было и нечто тревожное. В отличие от первого звонка, на этот раз он имел возможность прислушаться к голосу, который был, конечно, похож на голос «чуда», сохранившийся в памяти с армейских времен… Но только похож. В нем слышалось и что-то иное. Даже поправка на возраст не объясняла изменения тембра. «Возможно, было заболевание связок», – подумал Галкин и решил прекратить обсуждение некорректной придирки.

От вокзала Тони повел машину на север-северовосток, сначала – по улицам города, затем по шоссе. Скоро пошли пригороды: поселки Сан Доменико, Фьезоле с паутиною улиц среди вилл, ферм и каких-то амбаров, мимо шпалер виноградников, фруктовых садов и оливковых рощ. Это был край древних этрусков – праитальянцев и роскошных современных вилл. На центральной площади стояло два бронзовых всадника, которые как бы двигались друг другу на встречу и остановились для переговоров.

Отсюда, повернув на восток, по узенькой улице, называвшейся «Корсика» такси выехало за околицу и, наконец, двинулось вверх по крутой лесной дороге.

Хвойный лес был опрятен и больше напоминал парк где-нибудь в районе Измайлова. Временами попадались дубы с едва пробивающимися листочками. Дорога становилась все круче, звук мотора натужнее, и скоро вой двигателя совсем заглушил пение птиц.

Наконец, они выехали на большую поляну, миновали навес кормушки зверья. Отсюда начинался спуск на восточную сторону. Этот склон был круче, в сравнении с тем, по которому поднимались. Внизу, у подножья, сверкало на солнце водное зеркало, покрывавшее старый карьер.

Тони выключил двигатель. Они вышли. Оглядевшись, Петр почувствовал себя ближе к небу. Ему показалось, что он, просто, гость и приехал сюда отдохнуть. События этой недели, вдруг, утратили значимость. Явилось желание – рухнуть в изумрудное ложе, закрыть глаза и расслабиться. В ощущении непреходящей усталости, в желании раствориться в этом зеленом космосе было что-то привычное, русское. Даже головокружение, которое он сегодня испытывал, казалось привычным. Не в силах преодолеть желание, Петр опустился на землю, не отойдя двух шагов от машины. Внутри двигателя, после натужной работы, что-то еще звенело и булькало. В самом облике машины Петя улавливал нечто родное. Старый Фиат по каким-то родственным признакам напоминал большинство «легковушек», бегающих по дорогам России.

Таксист бродил по поляне, то и дело прикладываясь к биноклю. Он искал место, откуда было бы видно виллу Сильвестри. Наконец, Тони позвал Галкина: «Паоло, кажется, я нашел. Взгляните!» Петя с трудом поднялся. Никогда раньше он не испытывал такой вялости и решил, что сказывались, накопившаяся усталость, потеря крови, выпитое вчера вино, волнение, связанное с телефонным звонком. Взглянув на него, Тони спросил: «Кружится голова?» И поставил свой диагноз: «Так бывает от переизбытка кислорода. Наша растительность мощнее очищает воздух. А ваши легкие не принимают воздуха совсем без примесей.»

Галкин взял бинокль, чуть подстроил его под свои глаза. Прошло немало времени, прежде чем он «нащупал» объект. Ракурс был непривычный. Вилла была обращена к нему под иным углом – не со стороны дороги, а по линии, проходящей через склад с башей. Причем расстояние между ними «скрадывалось», и профиль башни как бы накладывался на силуэт виллы.

Площадка перед виллой, действительно, была пуста. Неожиданно Пете пришла в голову мысль. Барков, скорее всего, уехал. То ли – обратно в Рим, то ли поселился во флорентийской гостинице. На вилле ждали прибытия новой машины. Но не могли же они столько времени оставаться оторванными от цивилизации, ведь заранее на это никто не рассчитывал. А там ведь, по крайней мере, человек пять-шесть мужиков, которым надо как-то питаться.

«Скажите, Тони, – спросил Галкин, – у вас хорошие отношения с диспетчером службы?». «Нормальные», – признался Тони. И когда Петр изложил свою мысль, он согласился с ним, набрал номер телефона диспетчерской. Болтая с девушкой, он сказал, что стоит на улице, дожидаясь клиента, а потом, как бы между прочим, справился, не было ли у нее заказа с виллы Сильвестри. Диспетчер сообщила, что, такой заказ поступил на двенадцать часов пополудни. Петя дал знак, дескать, баста – кончай разговор. Тони, поблагодарив диспетчера, отключился и спросил: «Ну, и теперь – куда?»

А теперь выберем место для засады и проследим маршрут заказнного такси. По дороге вниз Галкин поинтересовался: «Если Сильвестри поступит из Рима новая машина, смогут ли они, пользуясь ею, осматривать достопримечательности?»

– На ходу из окна – могут. Но останавливаться и выходить из машины – нет. Стоянка в городе разрешена только машинам, зарегистрированным во Флоренции.

– То есть, даже если у них будет новая машина, для того, чтобы гулять по городу, им все равно придется заказывать такси.

– Выходит так. А что, они собираются гулять?

– Не исключено.

10.

Они замаскировали машину там, где останавливались перед виллой в первый раз. Включили приемник, убедились, что маячок работает. Минут через пятнадцать (то есть точно, как было заказано) по дороге слева направо проехало такси. Еще минут через десять оно проехало справа налево уже с пассажирами. Сняв маскировку, они, не спеша, двинулись следом.

Преследование ничего не дало. Двое охранников набрали в ближайших магазинах две сумки продуктов, потом заехали в аптеку и купили медикаменты и перевязочный материал.

«А это им зачем?! – удивился Тони. – Как будто лазарет устраивать собираются!?» «Это для дела. – объяснил Галкин. – У них там, по меньшей мере, двое раненых».

– Вот как!?

– Слышали вчера автоматную очередь? Одна пуля досталась мне, остальные – своим.

– Так метко стреляли?!

– С закрытыми глазами. Тяжело раненого, думаю, уже вчера положили в госпиталь.

– А как объяснили?

– Уверен, Фабио нашел, что сказать.

– Это кто?

– Сам Сильвестри!

– Ого!

Галкин остановил машину.

– Тони, знаете что, не будем их сопровождать до виллы. Доберутся без нас. Если не трудно, отвезите меня, пожалуйста, к знаменитому «Teatro Communale» и оставьте там.

Галкину повезло, ему выпал свободный вечер. «А что если пойти в театр?» – подумал он. Из различных источников Петр знал, что Флоренция была в числе городов, где зарождалась итальянская опера. Это начиналось естественным образом из сопровождавших драматические спектакли музыкальных и балетных «интермедий» (включений). Сначала интермедиями, просто, заполняли антракты, затем они стали служить иллюстрациями драматических действий. Потом диалоги сменились музыкальными речитативами. И, наконец, все слилось в единое музыкальное действо. Галкин сознавал, что такой взгляд на зарождение оперы – не что иное, как профанация – бессовестное упрощение весьма сложного процесса. Но что остается неспециалисту, то есть «профану», если он хочет иметь хоть какое-то представление.

Это происходило в пятнадцатом – шестнадцатом веках. В стране с теплыми ясными вечерами для театров не строили специальных зданий. Греческие и римские традиции признавали только театр под открытым небом. Но уже во времена Казимо Первого Медичи, когда для смены декораций стали использовать хитрые механизмы, театры переместились под крыши дворцов и офисов. Например, один из самых технически совершенных театров того времени расположился внутри «Старого Дворца» на площади «Синьории», другой – вселился в одно из помещений «Уффицы». Только в девятнадцатом веке во Флоренции было построено специальное здание для театра. Сначала, как открытый амфитеатр на шесть тысяч мест, потом, как закрытый – на две тысячи мест. Он расположен на том же (северном)берегу Арно, что и гостиница «Колумбус» и на таком же расстоянии от центра (то есть «Старого моста»), только в противоположном, (западном) направлении, по адресу «Проспект Италии», дом 16. Это было желтое здание. В закрытых ставнями окнах второго этажа как будто дремали «добрые старые времена».

Галкин не знал, сможет ли выбраться завтра. А сегодня давали оперу «Федра» немецкого композитора Ханса Вернера – известную любой школьнице хрестоматийную историю: Федра, жена Тесея, дочь критского царя Миноса, воспылавшая любовью к пасынку Ипполиту, отвергнутая юношей, кончает с собой. Только из одного этого идти не хотелось. А тут еще – композитор Ханс Вернер, которого нет даже в российском энциклопедическом словаре. Впрочем, в сусеках памяти Петя все же наскреб о нем крохи сведений. Этот немец изучал двенадцатитоновую технику композиции (в отличие от обычной диотонической системы, основанной на противопоставление дух ладов: мажора и минора), был приверженцем новой венской школы додекафонии (додека – двенадцать) Арнольда Шёнберга. В пятидесятых годах Ханс Вернер вынужден был уехать в Италию. По крайней мере, для России он был никто – что-то вроде безвестного музыкального графомана, каких на свете, возможно, – не так уж и мало.

И все-таки Галкин пошел, хотя в зале кроваво-красного колера зрителей оказалось немного. Оперу давали в концертном исполнении (без костюмов и декораций). Колеблющихся это должно было доконать. И, в самом деле, многие ушли в начале спектакля. Петя остался не из одного упрямства – больше из любопытства, хотя ничего особенного от спектакля не ждал. И как часто при этом бывает, – ошибся.

Оркестр звучал превосходно. Голоса были истинно итальянские. В такой постановке можно было не следить за сюжетом и не ждать красивых мелодий. Оставалось наслаждаться очищенным от банальных созвучий мистическим ладом. Это производило странное впечатление, словно Галкин воспринимал не музыку, а испытывал наслаждение, слушая гармонично звучащую прозу Толстого или Томаса Манна. Такое звуковосприятие было неожиданным.

Покидая после спектакля театр, наш герой расценил его, как подарок судьбы, как некую «интермедию» – музыкальное включение в сумасшедшую драму его собственных итальянских буден.

Однако, на набережной, по дороге в гостиницу, им стала овладевать тревога. Она проникала исподволь, будто крадучись, используя его собственные верткость ума и фантазию. В «драму итальянских буден» все решительнее вторгалось трагическое звучание.

Последствия одного, казалось бы, не очень значительного события стали представляться катастрофическими. Мысль зацепилась за фразу, которую нынче он высказал Тони: «Тяжело раненого, думаю, уже вчера положили в госпиталь». Он произнес это убежденно, словно иначе и быть не могло, хотя, в действительности, могло быть все, что угодно. Нельзя, например, исключать, что «сильвестравцы» доставили раненого туда же, куда Тони привез и Галкина. Ведь госпиталь – далеко, до него надо дозваниваться, вызывать скорую помощь, а этот доктор практикует рядышком, в районе холмов. И если случилось именно так, то события могли обрести «злокачественную» направленность.

Врач, наверняка, мог сказать, что на днях у него уже был пациент с огнестрельным ранением; привез знакомый таксист. А дальше – пошло поехало: его могли спросить: Откуда привез? Куда отвез? Как звать таксиста? Номер машины? Адрес водителя могли разузнать в диспетчерской, отель, номер комнаты – из допроса несчастного Тони, все остальное – из памяти гостиничного компьютера. В мозгу Пети точно разматывался клубок зловещих событий.

Он не заметил, как дошел до гостиницы, хотя расстояние составляло около трех километров. А, поднявшись в номер, – не находил себе места. Внешне, как будто бы ничего не случилось. Но кто знает, что было в действительности, и что прячется за видимостью неизменности. Он сознавал, главной его бедой сейчас была паника. Его подмывало звонить Тони, но, во-первых, уже было поздно – поздно по времени суток. А, коли несчастье случилось, – все равно ничего не изменишь. Если – все в норме, будить водителя, ради комфорта души, – просто, подло.

Петя заснул лишь под утро, – забылся каким-то горячечным сном, однако проснулся в девятом часу бодрым и напряженным, как натянутая тетива. И тот час же набрал номер водителя. Они поздоровались. Тони осведомился о самочувствие. «Как я могу себя чувствовать, если второй день вынужден бездельничать!?» – раздраженно заметил Петя. «Вам как раз стоило отлежаться после ранения и потери крови.». – возразил Тони. Беседуя, Галкин прислушивался к голосу из аппарата, пытаясь уловить признаки подконтрольности. Но ничего подозрительного не обнаружил. Зато водитель уловил в его голосе настороженность и спросил: «Что-то случилось?» «Вероятно, могло случиться», – загадочно высказался Галкин. Такой ответ еще больше озадачил Тони.

– В чем дело, Паоло?

Только тогда, сознавая нелепость происходящего, герой наш решил объясниться.

Он старался, как можно последовательнее излагать свои доводы. Когда речь зашла о Тони, Галкин как будто начал оправдываться: «Вы поймите, у вас семья, и я не хочу, чтобы ради случайного нанимателя, вы рисковали. Я и противной стороне жертв не желаю, и если кто-то из них пострадал, то не по моей вине: похитители сами установили правила игры.»

«Я понимаю, – наконец, сказал Тони, – и знаю, что надо делать. Я поеду к нашему доктору и узнаю, были у него или нет „гости“ из виллы».

– Желательно запастись хорошим предлогом. Иначе все можно испортить.

– Что вы имеете в виду?

– Например сказать, что пассажиру очень понравилось вино. И он хотел бы приобрести еще пару бутылок. Пускай я останусь в его памяти не как пострадавший, а как поклонник его погребов.

– Хорошая мысль!

– Деньги я дам.

– Это не самое главное. Ну, я поехал?

– Только осторожнее, чтобы не напороться на эту «компанию».

11.

Выйдя на завтрак, Галкин неожиданно, обнаружил в гостинице много знакомых лиц. На каждом шагу с ним здоровались, ему улыбались. Оказывается накануне, во второй половине дня, из Рима прибыла «родная» группа. Петр тоже улыбался, уверял, ни чуть не лукавя, что Флоренция ему очень понравилась. Но люди, вглядываясь в него, почему-то спрашивали: «Что-то случилось? Вы так бледны!?» Галкин испытывал наслаждение. За последние дни он хоть и поднаторел в, так называемом, «колониальном английском», оказалось, говорить на родном языке – все равно что дышать полной грудью.

«Петр Иванович, – остановила его старшая группы, – у нас сегодня обзорная экскурсия. Вы пойдете с нами?»

– Хотелось бы. Погляжу, как сложатся обстоятельства.

– Если пойдете, имейте в виду, экскурсовод будет ждать у памятника Данте на площади Святого Креста. Вы знаете, где это?

– Да – в курсе. Это не далеко.

– Ну, вот и отлично!

«Приятно слышать, когда тебя называют „Петр Иванович“, – подумал Галкин. – Я сам лишил себя удовольствия быть в чужой стране с земляками».

В это время зазвонил телефон. Галкин извинился, нашел укромное место и открыл аппарат.

– Тони, простите, что долго не брал. Приехала моя группа из Рима – не мог говорить. Еще раз простите! Так что, – обстановка?

– Спокойная. Люди из виллы, действительно, навестили врача. У раненого, что привезли на такси, было прострелено легкое. Объяснили несчастным случаем в фирме охраны при проверке оружия. Доктор сказал, что ранение требует помощи высшей квалификации и направил их в госпиталь. Они почти тут же уехали.

– И все?!

– И все!

– А предлог?

– Вы на счет вина? Я решил, лучше ему о вас вообще не напоминать.

– Пожалуй, верно.

– Какие на сегодня планы?

– Тони, я хотел бы сегодня пойти со своей группой.

– Прекрасно! А мне что делать?

– Сначала позвоните в диспетчерскую, не заказано ли из виллы такси. И сообщите мне, а я скажу, что делать дальше.

Звонок поступил через пару минут: «Вилла вызвала такси на половину десятого».

– Извините, Тони, вы наверно сейчас там – недалеко?

– Как раз между доктором и виллой.

– Я бы с удовольствием с вами сейчас проехался, но боюсь, не успеем.

– А что надо делать?

– Надо замаскировать машину на нашем месте, не доезжая виллы. Проверить сигнал маячка до приезда такси и после, затем осторожно проследовать за ними. Объясняю в чем дело: утром на площади Святого креста начнется обзорная экскурсия на русском языке. А Сильвестри как-то грозился показать заложнику Флоренцию. Возможно, – это как раз тот случай.

– Все ясно. Выезжаю!

– Отлично! Только сообщайте мне любые изменения.

– Обязательно! Ждите звонка!

Минут через десять Тони позвонил: «Я на – месте. Слышу маячок, – и, почти тут же добавил. – На виллу проехало такси». Галкин отчетливо представил себе происходящее, но когда не видишь глазами, возникает страх перепутать воображаемое с реальным.

Петя достал из чемодана цельную маску, которую собирался опробовать и, подойдя к зеркалу, аккуратно натянул ее на голову, лицо и подбородок. Снова послышался вызов. Тони докладывал: «От виллы проехали такси и новая санитарная машина. Маячок затухает, уже почти не слышен. Я выезжаю следом».

Собираясь выходить, Галкин суетился. Даже показалось, что дрожат руки. Появилось предчувствие, не предвещавшее ничего хорошего. «Я догоняю! Маячок опять слышен», – сообщал Тони. «Держитесь от них подальше», – советовал Галкин. Ему казалось, что он раздвоился, видя себя одновременно и там, и здесь. «Отстаю, – маячок затухает», – сообщал таксист.

– Тони, я иду на площадь Святого Креста. Оттуда начнется экскурсия. Сообщите, когда и с какой стороны они въедут в центр.

– Постараюсь.

Они переговаривались, как заговорщики, готовящие террористический акт. На самом же деле, Галкин не имел никакого плана. Он был скован в действиях и не знал намерений противника. Сильвестри получил новую машину. Инициатива была на его стороне.

Сегодня Петя решил изменить образ, надев вместо куртки черное демисезонное пальто с многочисленными и вместительными карманами. Он переложил в них полный арсенал технических средств из заветной шкатулки, и теперь был во всеоружии. Взглянув в зеркало, он себе понравился. Свободное пальто не только не сковывало движений, – он чувствовал себя в нем окрыленным.

Покинув гостиницу, Галкин ускорил шаги. Волнение нарастало. Кровь стучала в висках. Никогда еще он так не волновался. Хотя ничего особенного как будто не ожидалось. Он привык атаковать и отражать атаки: «пропеллер», «вибрация», «расслабление» – это вошло в арсенал приемов, стало привычным, естественным, даже докучным. «Что происходит?! (ему трудно было дышать) Определенно, я сегодня – не в форме!» – думал Галкин, обходя со стороны набережной библиотеку, чтобы выйти на площадь.

Почти вся группа была уже здесь. В новой маске его не узнали. К группе примкнуло несколько, видимо, русскоязычных туристов из другого отеля.

Подошла плотная тридцатипятилетняя женщина, с дощечкой на палочке. На дощечке, поднятой вверх, было по-русски написано: «Экскурсия». Женщина представилась, и начала рассказ. Она говорила быстро, напористо, с выражением. Она сыпала фактами, именами и датами. Это была не камерная римская гид, а гид-митинговый вития. «Ишь, какая шустренькая!?» – сказал кто-то рядом. Петр узнал голос Виталия.

Поначалу Галкин прислушивался, стараясь хоть что-нибудь разобрать. Женщина говорила чисто по-русски, но так складно и закрученно, что из набора шикарных слов ничего не возможно было сложить. В голове все мешалось, а в глазах стояли шестиконечная звезда на фасаде церкви и единственное человеческое лицо. Оно принадлежало не той, что рекла, а, совсем другой женщине.

Опять позвонил Тони: «Они подъезжают к библиотеке по улице „Триполи“, объезжают библиотеку, поворачивают направо – к площади „Святого Креста.“»

«Тони, встаньте у библиотеки, – прикрыв рот, сказал Петр, – к площади не приближайтесь! Здесь сейчас будет жарко».

12.

Петр, словно забылся, утратив нить мыслей. А в это время на площади начиналось такое, чего он не мог бы себе представить даже во сне. Впрочем, какая-то логика в происходящем все же была.

Разве не сам он постоянно заботился, чтобы в Питере знали, куда девался Тарас и приняли меры. Нет, перед ним сейчас не было Интерпола, было нечто иное, – такое, от чего можно было свихнуться: во Флоренции, на площади «Святого Креста», у памятника Данте стояла та, которую он называл «своим чудом» – своей «Беатриче». Он мог бы вообразить себе здесь что угодно, кого угодно, но не ее. Петр окаменел, обратив скуластую маску в сторону женщины. Она прошла мимо, даже не подняв глаз. А, если бы взглянула? Он представил свою маску со стороны, и у него ёкнуло сердце.

За ней следовал хорошо одетый мужчина, явно не туристического, скорее чиновного вида.

Галкин услышал звук подъезжавшего такси. А затем услышал настоящий, не прошедший сквозь электронные сита, голос женщины. Сперва удивленно, а затем призывно и громко она назвала имя мужа. То, что случилось потом, свершалось так быстро, что позже Галкин с трудом мог восстановить последовательность происходившего.

Туристы возле памятника Данте, видела, как на площади остановилось желтое такси. Из машины вышли четверо и направились к экскурсантам. Трое были одеты в черную униформу. Один из них (по виду громила) шел впереди. Остальные – в двух шагах сзади. Какая-то женщина выскочила из толпы и с криками бросилась к приближавшейся группе. Шедший впереди «великан», расставив руки, преградил ей путь. В это время следовавший за женщиной парадно одетый мужчина разговаривал по телефону, но, увидев, что происходит, поспешил к «громиле» и что-то быстро-быстро стал ему говорить. Но тот положил руку ему на плечо и не сильно толкнул. Мужчина отлетел к толпе и упал бы, если бы не поддержали. Воспользовавшись моментом, женщина шмыгнула под рукой верзилы и бросилась к человеку, идущему сзади между людьми в черном. Приблизившись, она всплеснула руками: «Боже мой! Тарасик! Живой! Какое счастье! Тарасик! Мой Тарасик!» – стенала она, рыдая у него на плече. Он, обнял ее и не проронил не слова. Только крупные слезы текли по его щекам. Галкин почувствовал, как под маской защипало лицо.

Толпа обратила внимание на седого китайца с пухлыми губами и чуть приплюснутым носом. В длинном демисизонном пальто он стоял неподалеку от памятника и выглядел почти так же монументально, как изваяние. На мгновение его перестали видеть. Но на это не обратили внимание. Все уставились на «громилу», который теперь почему-то лежал на земле, задрав подбородок и глотая ртом воздух. Китаец появился на прежнем месте. Зато водитель такси, почуяв неладное, быстро ретировался.

Подкатила большая машина с красным крестом. Из нее выскочили пять человек. Четверо – в черной униформе. Единственный пассажир в цивильной одежде, скомандовал: «Prendete tutt'e due!» (Забирайте обоих!). «Вот это ты зря!» – мысленно упрекнул Галкин, вновь «погружаясь в пропеллер». На глазах толпы крепкие парни в черном стали растаскивать обнявшихся и тянуть их к санитарной машине. Тараса сравнительно быстро затолкали в салон, и борьба шла внутри. Кричавшую женщину уже не тащили, – несли. Тем временем униформисты один за другим оседали на мостовую. Какая-то сила, подхватила женщину и поставила на ноги. Доставая оружие, на помощь молодчикам, спешил сам Фабио Сильвестри, но, неожиданно, по дороге, он наткнулся на чей-то кулак. «Синьор, нижайше прошу Вас меня извинить, – молвил Виталий, – но я был вынужден это сделать!»

На другом конце площади уже появилась полиция.

Получив удар, Фабио выронил оружие, отлетел к машине, завертелся, забился в салон и приказал трогать. Санитарка уехала, оставив на мостовой пять черных шевелящихся тел.

Стоявшее у библиотеки желтое такси качнуло. На сиденье, рядом с водителем возник седой китаец в длинном пальто. «Извините, синьор, машина занята», – сказал по-английски Тони. «Это я», – сказал Галкин, сдирая с лица потную маску.

«Не узнал, простите, – извинился Тони. – Они только что проехали.»

– Знаю. Давайте – за ними!

– Куда?

– Понятия не имею. Во всяком случае, на виллу они уже вряд ли вернутся.

– Что-то случилось?

– Случилось.

Петр коротко изложил суть событий. Они уже следовали по внутреннему кольцу Флоренции. Промелькнула площадь Донателло с английским кладбищем посредине. Впереди обозначились старые ворота на Площади Свободы.

«Жалко, что заложник остался у них», – вздохнул Тони.

«И все-таки мне везет, – сказал Гакин, поднеся к уху наушник. – Маячок до сих пор цел, хотя там была настоящая драка.»

– Почему вы считаете, что они не вернутся на виллу?

– На площади – полиция. Свидетелей – масса. Жена Тараса все объяснит. К тому же с ней – какой-то чиновник, возможно, из консульского отдела, которому, кстати, тоже досталось. Да и водитель такси, я думаю, не оставит машину надолго. Он ведь ни в чем не замешан, надеюсь? Он и покажет откуда их вез.

– Да, вы правы. Но все-таки, куда же они направляются?

– Не знаю. Я слышал, Сильвестри говорил о Венеции. Вы осилите этот маршрут?

– Потребуется заправка.

– Естественно.

– А если у них – полные баки?

– Что-нибудь придумаем.

Машины объехали древнюю цитадель и устремились на северо-запад. Окраины прекрасного города нехотя отпускали их на свободу. Сначала дорога шла по широкой долине среди холмов. Потом они въехали на автостраду и круто повернули на север, к горам. Здесь дорога разрезала Апенинский хребет, идущий с северо-запада на юго-восток полуострова. Ширина хребта была семьдесят-семьдесят пять километров. Самые высокие из вершин поднимались до двух с половиной тысяч метров над уровнем моря.

Даже невысокие и пологие горы все равно выглядят величественными, как всякие горы. Главное, что Апенины не казались дикими. Их спины покрывали хвойные и буковые леса. Их головы желтели на солнце веселыми плешинами. От их подножий во все стороны разбегались белые точки – такими издалека представлялись окруженные виноградниками виллы и виллочки.

Справа, среди гор время от времени блестело озеро. А внизу, на дне каньона, вилась речка Рено, поминутно пересекавшая трассу то слева на право, то справа налево. Серебристая лента ее устремлялась к самой великой на полуострове реке По, но, так и не достигала ее, а поворачивала на восток и самостоятельно впадала в Адриатическое море.

Часть шестая

«В лагуне»

1.

«Вон там справа на гребне, – показал Тони, – деревушка Санта Лючия. Здесь заканчивается „Таскана“ и начинается область „Эмилия-Романья“. Отсюда до самой Болоньи идет понижение горной системы».

Автострада шла на высоте шестьсот-семьсот метров. И отдаленные «двухтысячники» на расстоянии казались невысокими. Зато, когда река и автострада вырвались на равнину, горы, казалось, внезапно, выросли, напоминая гигантские глыбы, когда-то скатившиеся на плоское место. Впереди лежала Болонья.

– Не надо приближаться, пропустите машину! Тони, отстаньте немного!

– Я больше не слышу маяк!

– Возможно, его обнаружили.

– Горючее скоро закончится. Мы объезжаем Болонью с запада, переходим на трассу «Болонья-Подова». Здесь много съездов с заправками. Вот бы они тут встали! Стойте, Паоло! Нельзя открывать дверь на ходу.

– Сейчас закрою.

– Паоло, они останавливаются! Что происходит?!

– Вы же сами хотели, чтобы они встали?

– У них лопнула шина!

– Съезжайте с трассы к заправке и, не торопитесь!

Еще через двадцать минут обе машины продолжили движение. Автострада вела на северо-восток. Сзади осталась Болонья – столица области «Эмилия-Романья» и самый старый в Европе университетский город. Глыбы отдельных гор уплывали на юго-запад и скрывались за горизонтом. Вокруг расстилалась желтая и лишь местами зеленая равнина с рассыпанными по ней фермами, которых уже никак нельзя было назвать виллами. Это были скромные одно двухэтажные крестьянские дома, окруженные заборами и хвойными деревьями. На этих полях выращивались зерновые культуры, овощи, кукуруза и дешевые сорта винограда для сладких и шипучих вин.

На этот раз пейзажи за окном были однообразнее. Но Галкин продолжал смотреть по сторонам, чтобы отвлечься от картины, стоявшей перед его глазами. Только что он видел окровавленное лицо Тараса, привязанного к носилкам. Петя не мог слышать его стоны, но ему казалось, он их слышит.

Неожиданно, водитель спросил: «Извините, Паоло, я никак не могу понять, вроде бы вы хотите освободить заложника».

– Хочу.

– Почему же не освобождаете? Вы давно могли бы это сделать. Вместо этого, ведете с похитителями какую-то игру.

– Это они играют со мной. Они держат не просто заложника, а живую приманку для меня.

– Иначе говоря, с его помощью, они хотят взять в заложники вас?

– Что-то в этом роде.

– Наверно, – неспроста. Джованни рассказывал про «купертинцев», которые летают…

– К «купертинцам» никакого отношения не имею.

– А я не могу понять, как вы могли на ходу проколоть им шину!?

– Вы правы. Это было рискованно. Я воспользовался общим снижением скорости: некоторые машины перестраивались перед выездом…

– Но я не глухой! Послушайте сами! Маячок опять слышен! Вы успели побывать в санитарной машине!?

– Ну да. Это было не сложно: они же стояли, когда колесо меняли.

– Но извините! Когда шла заправка, я помню, вы все время были в машине!

– Действительно был. Но отлучался на какое-то время.

– Фантастика!

– Я просто немножко быстрее других. И то – не на долго.

– Тем более! При ваших возможностях, вы давно могли бы отбить заложника. А вы все играете с ними, как кошка с мышью.

– Есть очень важное условие игры. Могу назвать его, но боюсь, не смогу объяснить – это сокровенное условие (он употребил слово ‘innermost’ «глубоко внутреннее»): дело в том, что заложник не должен узнать меня и не должен почувствовать себя обязанным мне своим спасением – в противном случае, я сам становлюсь заложником. Я могу подготовить спасение, но выполнить его должен другой.

– Это немыслимо! Вы загоняете себя в угол!

– Ничуть! Сегодня на площади все как раз к этому шло! Полиция была в двух шагах, а я, защищая женщину, просто, не успел вовремя задержать машину. Ведь все могло получиться!

– Скажите, если бы они отпустили заложника вы бы от них отстали?

– До последнего времени – был уверен, что так будет.

– А что изменилось?

– На площади «Святого Креста», на глазах у свидетелей, они попытались учинить новый захват.

– Они нарушили закон?

– Безусловно! Они давно его нарушают.

– А кто об этом знает?

– Все, кому следует.

– От кого?

– От меня и от самого заложника: я ему давал возможность звонить. Но сегодня уже – четвертый день, а никаких действий не видно.

– Не торопятся?

– Не то слово! Жена заложника не выдержала, добилась экстренной визы, – сама прилетела его выручать.

– Mamma mia!

– А сегодня ее тоже чуть не схватили! На самом деле, это – не игра. Похитители закусили удила. Не знаю, чем это кончится.

По поводу «удилов» он выразился: They’ve taken the bit between their teeth’. Но Тони понял.

– Надеюсь, все кончится благополучно.

– Дай-то Бог!

Слева и справа от автострады расстилались то прямоугольники полей (желтых, серых, бурых, зеленых), то шпалеры виноградников. И в каждом прямоугольнике стояла ферма – щепотка мелких сооружений, самым крупным из которых было двухэтажное жилье. Под автострадой проносились узкие речушки, каналы, канальчики скорее оросительные, чем судоходные. Если канал, по которому когда-то на пароходе плыл Галкин, рассекал леса, то здесь по «обочинам» водных дорог шла только узкая полоска деревьев.

Они объехали с востока очередной университетский город Феррару с населением сто тридцать две тысячи человек со своим культурно-историческим «Медичи», которого тут звали Герцог Д'Эсте. Город стоит на главной в Италии реке По, берущей начало во Французских Альпах. Она «катит свои воды» через Турин, (на севе-западе страны), вбирает в себя притоки со всей Ломбардии и подходит к Ферраре, имея ширину триста метров – это ширина Невы у Адмиралтейства или Москва-реки – в районе Борисовских прудов. Здесь кончается область «Эмилия-Романья» и начинается область «Венето». Последняя тянется с севера на юг вдоль восточной границы Италии от Австрийских Альп до реки По и известна такими старинными городами, как Падуя, Верона, Римини, Винченца и, конечно, сама Венеция – столица области. На западе от соседней области (Ломбардии) ее отделяет большое (вернее длинное) озеро Гарда.

«Перепрыгнув» «По», автострада продолжала бег на северо-восток. Когда же она перемахнула реку «Адидже» (шириной сто пятьдесят метров), на западе снова появились холмы, не очень высокие (до двухсот метров), но на ровной местности хорошо заметные. На горизонте возник еще один университетский город – Падуя или Падова (ударение на последний слог) с населением двести тринадцать тысяч человек. Она начиналась, как рыбацкая деревушка. В тысяча двести двадцать втором году в городе основан университет.

Наличие университета, вообще, казалось Пете существенным фактом. Магистрали обходили город далеко за околицей. О его близости можно было судить из карты, по придорожным надписям, по скоплению предместных домиков, ну, может быть, по видным издалека колокольням и куполам храмов.

Но одна мысль, что это – древний университетский город, сразу меняла все: над тем местом как будто начинало струиться сияние.

С тысяча четыреста пятого года (целых три столетия) Падуя подчинялась Венецианской Республике. В тысяча восемьсот тринадцатом году она вместе с Венецией отошла к Австрии. В тысяча восемьсот шестьдесят шестом году область аннексирована Итальянским Королевством. Именно аннексирована: в глубине души жители «Венето» не считают себя итальянцами. У них – свой язык. А в названии области слышится не только близость с Венецией, но и с самой Веной. Через каналы и речушки автострада объехала Падую с юго-востока и устремилась дальше на северо-восток.

2.

Через каналы и речушки автострада обогнула Падую с юго-востока и устремилась на север, но вскоре плавно перешла в ‘Tangenziale di Mestre’. Всем известное латинское слово «тангенс» означает «касающийся». Как только автострада «коснулась» «Местре» (континентального предместья Венеции), машины съехали на шоссе, рассекающее Местре пополам и летящее на восток сначала по суше потом над водами лагуны по четырехкилометровой эстакаде, называемой «Терра фермой» или «Мостом Свободы».

Раньше Галкин считал, что лагуна – это мелководный участок, отгороженный от морской акватории островами. Но, оказавшись вдруг, посреди лагуны на тоненькой ниточке, соединяющей острова с континентом железной и шоссейной дорогами, он словно попал в эпицентр взрыва, от которого во все стороны разлетались «лепестки» белых чаек и осколки солнца, разбившегося вместе с волной о фермы основания эстакады.

Галкин вытащил приобретенную еще дома карту Венеции и стал внимательно изучать место, где «ниточка» присоединялась к «рыбке», которую по форме напоминали два главных острова Венеции. Всего же в венецианской лагуне находилось сто восемнадцать островов. Их разделяли полторы сотни каналов и соединяли четыре сотни мостов.

Проникнув на территорию «рыбки», ниточка автострады раздваивалась. Одна ветвь поворачивала направо в сторону островка «Тронкетто», на котором располагались стоянки машин и порт. Левая ветвь устремлялась прямо – на «Римскую площадку» для временной стоянки машин перед большим зданием крытой стоянки. Здесь жители и гости островов расставались со своими авто: по Венеции можно только ходить пешком или плыть.

Еще издалека у развилки на «островке безопасности» Галкин заметил фигуру человека в знакомой черной униформе. Ему показалось даже, что он помнит в лицо эту редкую для жителя полуострова рыжую особь.

– Смотрите, Тони, они выставили дозор! Сворачивайте направо!

Такси еще не поравнялось с фигурой, а Галкин уже коснулся рукой дверной ручки. «Они засекают идущие следом машины с флорентийскими номерами!» – захлопнув дверь, объяснял Петр. «Это его игрушка?» – спросил Тони, кивнув на трубку в руке Галкина.

– Сукин сын пытался сообщить номер вашей машины.

– А где он сам?

– Отдыхает на развилке. Как только спустимся с эстакады, вы разворачиваетесь и немедленно отправляетесь домой.

Скатившись с моста, соединяющего острова с континентом, они нашли место, где можно встать. Галкин рассчитался с водителем, поблагодарил, пожал руку, вышел и помахал Тони на прощанье. Потом, стараясь побороть внезапно нахлынувшее чувство одиночества, – наблюдал, как машина уносилась обратно на эстакаду.

Еще через несколько минут, Петр напрямик через железнодорожные пути, по «калле» (тротуару вдоль протоки) по мостику через канал, мимо бесконечных стоянок торопился к «Римской площадке». Надо было успеть, пока Сильвестри разбирается с пострадавшим дозорным.

На «Площадку» широким шагом вышел седой китаец в длинном пальто. Он искал глазами машину с крестом. Но вместо нее мимо промчася «Мицубиси Паджеро» Баркова. Было похоже, что Сильвестри ожидал его в правом дальнем углу «Площадки». А вскоре подкатила и «санитарка». «Пролетев» мимо «китайца», словно испытывая тормоза, она встала, как вкопанная, перед машиной Баркова. Но у Пети было достаточно времени, чтобы открыть дверь и окинуть взглядом салон. Тараса внутри не было. На носилках молча, («в пропеллере» Петр не мог слышать звуков) таращил глаза дозорный охранник.

Потом Галкин «вибрировал» за спиной Баркова, прислушиваясь к его разговору с Сильвестри.

– Фабио, чего вы так рано приехали? Мы же договаривались на вечер. Я думал, не спеша, забронирую номера, отдохну, пообедаю…

– Обстоятельства изменились, Игорь. Прикатила его жена.

– Чья?

– Ну этого – твоего Бульбы.

– Светлана!?

– Ты знаешь, как ее звать!?

«А теперь и я тоже знаю!» – подумал Галкин.

«Молодец Баба! Не ожидал!» – восхищался «Барклай».

– Она была не одна. С ней – несколько русских, вероятно, из консульства, и, конечно, полиция. Пришлось уносить ноги.

– А Бульба?

«Пришлось оставить, – врал Сильвестри. – И откуда только она узнала, где – он?!»

– У нас говорят: «Шила в мешке не утаишь».

– Знаю я это «шило».

– Ты имеешь в виду Петра?

– Не Пьтро, а Паоло!

– Ты опять за свое!

– Я дважды с ним разговаривал. Лично! Говорит, ему надоело, что его с кем-то путают.

– Ладно! Бог с ним – с этим Пьтро-Паоло!

– Если бы ты был там, она бы тебя узнала. Ты ведь сам говорил, вы – соседи!

– Ну и что?

– И тебе бы уже не вернуться в Россию!

– Но ведь не я, а ты попался ей на глаза!

– Пожалуй, теперь нам опасно показываться вместе.

– И что теперь делать?

– Не будем слишком светиться. Я по телефону заказал номера.

– Где?

– «Мария Формоза».

– Знаю. Тихое место.

– А нам другого – не надо. Я заказал водное такси. Минут через десять придет. А пока я отправлю машину обратно.

– А я свою – на стоянку поставлю.

– Дело хозяйское.

Сильвестри торопился отправить машину, пока Барков не разнюхал, что в ней – пострадавший. Потешно было смотреть, как один мошенник пыжится обмануть другого, а другой пыжится показать, что он верит в то, что ему наплели, в свою очередь первый пыжится делать вид, что верит, в то, что ему поверили.

Наконец, все разъехались: санитарная машина укатила обратно в Рим, «мицубиси паджеро» ушла на крытую стоянку, Сильвестри и Барков с телохранителями уплыли на катере в гостиницу, и только тогда Петр смог выйти из «вибрации». Он так измотался, что чувствовал, вот-вот потеряет сознание. Чтобы прийти в себя, нужен был хотя бы короткий отдых.

3.

Галкин спрятал осточертевшую маску, снова достал карту и какое-то время тупо в нее смотрел. Когда рядом никого не было, он чувствовал себя безвольным, расслабленным и одиноким. Наконец, Петр вспомнил, чего хотел. Он должен был сориентироваться и найти местоположение двух гостиниц. Через всю карту центральной части Венеции в виде большой латинской буквы «S» извивался «Большой канал». Галкин знал, что его протяженность – около четырех километров, ширина колебалась от тридцати до семидесяти метров, глубина составляла примерно пять метров. Это была центральная улица и, как принято выражаться, «главная транспортная артерия города». По ее сторонам прямо из воды поднимались обветшалые дворцы средневековой аристократии. Здесь почти не было набережных, зато через каждые четыреста-пятьсот метров стояли маленькие пристани-остановки.

«Римская площадка» находилась у начала «Большого канала» на его правом берегу. Напротив, через канал, находился важнейший ориентир – железнодорожный вокзал. Там же рядом за церковью «Святой Лючии», на узенькой улочке Петю ждала гостиница со скромным названием «Universo» (Вселенная) – третья и последняя гостиница проживания, указанная ему перед вылетом старшей группы. Кстати, современный вокзал (бетон и стекло) так же назывался «Санта Лючия».

Название другой гостиницы, услышанное от Сильвестри, звучало, как «Мария Формоза», но, судя по карте, ее полным названием было «Дом святой Марии Формозы». Отель располагался в глубине центральных кварталов на юго-востоке города рядом с одноименной площадью.

Хотя по прямой расстояние от «Римской площадки» до гостиницы «Universo» не превышало пятисот метров, чтобы попасть в свой отель, Галкину пришлось форсировать три водных преграды: по двум маленьким мостикам через протоки (канальчики), которые здесь называются ‘rio’ и по большому горбатому мосту «Ponte Scalzi» (что-то вроде моста у пристаней) через «Canal Grande» (Большой Канал).

Гостиница «Вселенная» была не столько старинная, сколько просто старая, имела много деревянных деталей: стойки, панели, столы, лестницы, балюстрады и прочее, которые имели свойство громко скрипеть. Вестибюль был низок и темен и чем-то напоминал пещеру. Возможно, в летнюю жару это было как раз то, что надо.

Процедура регистрации заняла не больше времени, чем во флорентийском «Колумбусе». Петя получил длинную, узкую, темную комнату, окно которой выходило не просто в дворовый колодец: до балкона противоположного здания (другое крыло того же отеля) можно было дотянуться рукой. В некотором роде, это уже была экзотика.

Петя зашел в буфет пожевать. Наскоро что-то съел, не запомнив, что именно. Опять поднялся к себе, прилег. Проснулся от головной боли. Ополоснулся, пожалел, что нет смены белья. Пообещал себе, как только будет возможность, – купить. Боль отпустила. Он оделся и вышел на улицу.

То, что до железнодорожной станции от гостиницы – рукой подать было кстати. Здание вокзала «Санта Лючия», выглядело с противоположного берега пригнувшимся. Оно как бы стеснялось окружавших его ветхих декораций, хотя внутри оказалось вполне просторным светлым и современным.

На вокзал Галкин пришел не интерьер изучать, а по важному делу, а, если быть точным, – по двум важным делам. Во-первых, снять с кредитной карточки очередную порцию денег. Во-вторых, хотя расстояния здесь были не очень большие, для поисков, а именно с этого надо было начать, Петя хотел озаботиться транспортным средством. Речной трамвай не годился: он плавал исключительно по Большому каналу и вокруг островов. Такси-вопоретто – слишком трескучее. Это мешало бы услышать «маяк». Для данного случая больше всего подходила способная проникать в любые протоки бесшумная и маневренная гондола.

В справочном бюро Петя узнал телефон вызова гондольера и позвонил. В ответ его закидали вопросами: «Где вы находитесь?» «Сколько пасажиров?» «Ваше имя?» «Знаете ли вы, сколько стоит час прогулки?» Переговоры шли на одном языке. Галкин подозревал, что здесь и с итальянцами говорят по-английски. Это легко объяснить, учитывая возможность того, что местное наречие режет слух флорентинцу и римлянину. Петя знал, что стоимость часа прогулки колебалась от семидесяти до двухсот евро в час, в зависимости от сезона. Ему назвали среднюю цифру, что, собственно, для него не имело значения. Он сказал, что находится у вокзала, и получил ответ: «Ждите у входа в церковь „Санта Лючия“ – с левой стороны вокзала. К вам подойдет гондольер.»

– Но он может связаться по телефону, и я сам подойду к воде.

– Гондольеры не берут с собой телефонов. Как вас зовут?

– От меня потребуют паспорт?

– Вам надо просто назваться.

– Это – как пароль, чтобы знали, кто вызвал?

– Правильно. И как вы себя назовете?

– Я – «мистер Дооз».

– По буквам, пожалуйста.

Петя прочел по буквам английское слово «Daw's». Это был не псевдоним, скорее, игра слов, которую он придумал еще в Москве для случаев, когда можно будет представиться, не предъявляя бумаг. Так в переводе на английский звучала его фамилия – не птица галка, а именно «Галкин» (то есть принадлежащий галке).

«Когда он прибудет?» – спросил Петр. Ему назвали время и сказали: «Ждите». Он покинул вокзал и направился влево к порталу стоящей рядом церквушки.

Галкин не любил ждать. Ожидая, он почему-то всегда нервничал. Даже засыпая, ощущал время, как некую собственность. Но когда ждал, начинало казаться, что кто-то умыкает её. Он страдал от мнительности. Чувствовал, что не совсем нормален, даже как книжный человек. Взять хотя бы Тараса. Все эти годы он думал о нем, как о друге, о старшем товарище, об эталоне – образце подражания. Но если так, то мог бы теперь при первой возможности без фокусов все ему объяснить. Но тайное чувство к Светлане все разрушало – не только в отношении с Бульбой, – вообще все на свете. Он никогда не посмел бы раскрыться. Чувствуя воспаление эгоистичной души, испытывая нелепые сложности, он продолжал свою странную игру, подвергая опасности и себя и тех, кого считал близкими, ставя в тупик и доброжелателей, и врагов.

Гондольера он увидел внезапно. Точнее, внезапно понял, что это именно он. Человека этой специальности Петя представлял себе молодым длинноногим, опереточным персонажем, распевающим баркаролы и выделывающим на корме фигурные па с длинным веслом. К церкви приближался коренастый мужик лет пятидесяти, в темно-синих брюках и такой же куртке, из-под которой выглядывала полосатая рубаха. В отличие от наших тельняшек, она имела ворот и застежку-молнию. На голове человека была светлая плоская шляпа с не очень большими, но ровными полями. Тулья была охвачена синей лентой, спускавшейся сзади подобно косичке.

Человек смотрел не прямо перед собою, а выше, как будто здоровался с храмом. Приблизившись, он быстро, но мягко перекрестился, точно погладив ладонью воздух, и только тогда посмотрел на Галкина.

– Вы заказывали?

– Да я!

– Мистер Дос?

– «Дооз!» – поправил Петя.

– «Мистер Дооз, – с долей иронии произнес гондольер, – следуйте за мной».

Они подошли к месту, где ступеньки спускались к воде. Там их ждала гондола (правильное ударение на первый слог). Тут Петя решил подшутить, отыгравшись за «долю иронии». И, когда гондольер приблизился к лодке, он должен был удивиться, заметив, что пассажир – уже на месте. Но лодочник не подал вида, только спросил: «Вы торопитесь?» Галкин сделал паузу, вспоминая нужное слово: «To some extent.» (до некоторой степени). Гондольер, опять не без доли иронии, повторил эту мысль перефразировав выражение так, как ему больше нравилось: ‘To a certain degree.’ Потом поинтересовался, куда едим, мистер Дооз. Петя был в длинном пальто, но седовласую маску китайца не надевал, лишь приклеил, для солидности усики, но, видно, и с ними казался гондольеру юнцом. «Дом святой Марии Формозы», – назвал он. «Окей!» – отозвался лодочник, берясь за единственное весло.

4.

Гондольер молчал. А Петр, засунув в ухо наушник от приемника, вслушивался в «эфир» разглядывая Большой канал и гондолу. Из путеводителя он знал, что берега «обрамлены дворцами». По определению: «Дворец – это большое и великолепное здание, выделяющееся своей архитектурой – место пребывания монарха и его семьи, здание широкого общественного назначения (Дворец пионеров, Дворец куьтуры, правосудия и прочего). Флорентийским дворцам присуща также защитная функция крепости, замка.

В Венеции все – иначе. Обрамленную дворцами излучину можно сравнить с полным ртом самых разных зубов: расколотых, одетых в фарфоровые и золотые коронки, с золотым напылением, из нержавейки, держащихся не известно на чем, сверкающих, благоухающих, прогнивших, источающих зловоние. Каждый хозяин дворца был сам по себе „монархом“, как хотел, так и выпендривался перед соседями. Но это было на столько давно, что со временем „выпендреж“ приобрел исторический флер.

Впереди – исполненный арками подпоясанный балюстрадами праздничный мост-галерея „Риалто“. А еще дальше, за двумя излучинами обещан блистательный апофеоз, только гондола туда не пойдет. Пока она мечется и порхает вокруг катеров, и водных трамвайчиков, пересекая канал по дуге, нацеливаясь в узкое горло rio на левом берегу.

Корма и нос плоскодонки полумесяцем приподняты над водой. Она не симметрична и в проекции на поверхность канала, поэтому стоящий на корме гондольер, одним веслом-рулем, закрепленным в замке (форкола) может управлять, одиннадцатиметровым чудом, будто игрушкой: то мощно посылая вперед, то, замедляя, то, направляя вспять. На носу – железный противовес (ферро) в форме стилизованной морды дракона с шестью выступами на груди. Для гондольера – это что-то вроде прицела», для захода в узкий канал и под мост. Гондола вмещает шесть человек. Ее ширина – один метр, сорок сантиметров.

Гондольер направил гондолу в устье канальчика и, пригнувшись, пролетел под мостом. Скорость, конечно, была не ахти какая, но непрофессионал на его месте, лишился бы головы. Внутри островов мир был иным: и воздух, и вода, и солнце, и все остальное. Вместо простора, игры световых бликов и треска моторов здесь, казалось, был хаос, нагромождение зданий, стоящих по колено в воде, теснившихся одно за другим, одно над другим. Если два километра по большому каналу они пролетели за считанные минуты, то внутри городского ущелья они плыли, не торопясь, то и дело кланяясь горбатым мостам. Хотя в книжках Галкин читал о мягких (пастельных) цветах итальянских зданий, здесь преобладали размытые желтые, розовые и какие-то особые тона серой плесени. Краску и штукатурку размывали не столько дожди, сколько сам влажный воздух лагуны.

Наконец, немолодой гондольер снизошел до беседы. Он присел на корточки, лишь иногда шевеля веслом (лодку несла инерция, а возможно, течение). «Скажите, вы, случайно, не грек?» – неожиданно спросил гондольер над самым Петиным ухом. «Нет», – сказал Петя, слегка повернувшись назад.

– Может быть, вы из Прибалтики?

– Я из России.

– Не может быть!

– Почему?!

– Русским гондола – не по карману.

– Это поправимо.

– Дело не в деньгах.

– А в чем же?

– Гондола – не просто лодка, это одна из европейских святынь. Неевропейцу этого не понять.

– Скажите, а американцы берут гондолы?

– Берут.

– А японцы?

– Тоже берут. Они ведь – почти европейцы!

– Конечно, ведь Россия – дальше, чем Антарктида.

– Так я и думал!

– Спасибо, вы мне все объяснили. Скажите, пожалуйста, что это за здание с решетками окон? Тюрьма?

– Приватный склад.

– Понятно.

Там, где каналы пересекались, приходилось маневрировать, а, где не хватало весла, гондольер изящно отталкивался от стенок ногой. Голова Пети была ниже уровня юбок женщин, идущих по калле вдоль rio.

«Что? Голова закружилась? – ехидно посмеялся лодочник. – Гондолу берут, как правило, женщины или мужчина с женщиной. А что это вы все время слушаете? Музыку?» «Послушайте сами», – Петя передал послушать наушник.

– Что это?!

– Звуки космических сфер.

– Надо же!?

Разглядывая город изнутри, Галкин помнил, что многие здания, выходящие фасадами на канал (rio), имеют с другой стороны сообщение с внутренними улицами-калле – узкими, но удобными и спокойными, пересекающими большинство островов, соединенными бесчисленными мостами.

– Ну вот мы и на месте.

Расплатившись, Галкин поднялся по ступенькам на набережную. Он с облегчением расстался с хозяином лодки. По сравнению с водителями такси (Джованни, и Тони), к которым он сохранил теплое чувство и дружескую симпатию, лодочник показался странным и немного враждебным. Он был из другого мира. И теперь, как это часто бывает, весь город представлялся ему немного враждебным.

Гостиница «Дом святой Марии Формозы» размещалась в старинном аристократическом здании. С одной стороны ее омывал канальчик, с другой – раскинулась площадь Святой Марии Формозы с маленькой свежевыбеленной церковью того же названия.

Гондола осталась стоять у ступенек. Хозяин подозрительно наблюдал за Галкиным. Кажется, его интересовало, войдет он в гостиницу или нет. Петя с независимым видом вошел и направился к регистратуре, а точнее – к компьютеру. Он должен был проделать то, что однажды уже проделал в римском «Мажестике». За стойкой сидела женщина. На табличке было написано: «Синьора Луиза Росси». Галкин присел на диван, чтобы выждать момент, но потом решил, нечего терять время, встал с дивана, поднялся на один пролет лестницы и нагло крикнул: «Attenzione, capo chiama signora Rossi!» (Внимание, шеф вызывает госпожу Росси!). В данном случае не имело значение произношение. В любом случае его поняли. Синьора отошла на минутку, оставив компьютер включенным. Подскочив «на вибраторе», Петр занял ее место и в два счета узнал номера апартаментов Сильвестри и Баркова, а минуту спустя покинул гостиницу через заднюю дверь и оказался на маленькой площади.

Выглянув из-за угла, Галкин увидел, гондольер еще здесь: то ли его караулит, то ли ловит новых клиентов. Наш герой решил подойти к церкви, узнать, кто такая Святая Мария Формоза.

На стене весела табличка, написанная на нескольких языках (кроме русского, разумеется).

Вот, изложенная в табличке, история Святой Марии (Марины) Формозы:

Ее отец ушел в Монастырь. Дочь не захотела оставаться одна и тоже ушла в мужской монастырь под именем отрока Марина. Отец скоро умер. А «отрока» ложно обвинили в совращении дочери хозяина гостиницы, изгнали из монастыря и в наказание поручили вырастить дитя чужого греха. Мария воспитывала и кормила ребенка, хотя самой нечего было есть, и через три года умерла от истощения. Только обмывая тело для погребения, монахи узнали, что это – женщина, наказанная за чужие грехи. Ее объявили святой, а прах повезли на корабле в Венецию. Разыгралась буря. Судно стало рассыпаться на части. Тогда моряки обратились с мольбой о спасении ко гробу Святой, который находился на судне – шторм стих, и корабль благополучно доплыл до Венеции. С тех пор Марину Формозу (Прекрасную) почитают покровительницей моряков. А мощи святой упокоены в церкви ее имени.

Наконец гондольер отчалил, и Галкин перешел по мостику «Райский канальчик», на берегу которого стоит отель. Дойдя до перекрестка, повернул направо, миновал еще одну небольшую площадь, перешел по горбатому мостику «Канальчик Святой Марии», дошел до «Улицы заросшей травой» и услышал зов маячка. Он начал слышать его, когда гондола только вошла из Большого Канала в «Канал Джованни Крисостомо» и пересекла «Канальчик Святого Лио» – у Галкина был бзик, по возможности, переводить названия на русский. «Звуки космических сфер», которые он давал слушать лодочнику и были сигналом маячка. А здание «приватного склада» с зарешеченными окнами было местом, где сигнал был слышен громче всего. Недалеко от гостиницы маячок смолк. И вот теперь, когда Галкин возвращался пешком по тому же маршруту, сигнал появился снова. Петр обошел несколько калле, пересек несколько rio и, мысленно, отметил зону наибольшей слышимости.

5.

В дальнейшем он действовал по обстоятельствам по мере того, как события развивались, как действовал все эти дни с момента прибытия в Шереметьево-2.

Сейчас он «подтягивался» ближе к «Большому каналу», нащупывая ведущую к вокзалу главную магазинную улицу. Оказалось, это – целая цепь улочек, переходящих одна в другую, и начинавшихся с горбатого мостика через «Канал святых апостолов». На той из них, что звалась «Новая дорога», он зашел в магазин и не вышел из него, пока не купил все, что планировал: сменное нательное белье и полупальто из тонкой кожи, полагая, что длинное пальто уже намозолило всем глаза.

Синьорина, обслуживавшая во время примерки, отвернув ему сзади ворот, прижала его к затылку, и, жеманно выгнув ладошку, одобрительно произнесла: «Benissimo»! Такую манеру носки Петр считал откровенным сигналом «Я одинок и сексуален» и тот час же расправил воротничок, сказав по-английски «это не для меня». Имея перед собой примеры Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, он предпочел не подчеркивать свое одиночество и тут же подумал: «Господи, какой же еще я дурак!?»

Кроме того он купил нательное белье и небольшой чемоданчик подобный тому, что оставил в «Колумбусе».

По дороге на вокзал Галкин зашел в гостиницу, положил в номер вещи и «сделал» новое лицо. Теперь у него были не только усы, но и бородка. И вообще, в новой кожанке он неплохо смотрелся. Переложив все необходимое из карманов и тайников длинного пальто, он вышел на улицу и направился к «Центральной станции». Вокзал был его любимым местом для телефонных переговоров. Сначала он хотел перекинуться парой слов с Барковым. Он уже запутался, у кого и в каком порядке умыкал телефоны и кому, и в каком порядке они возвращались. Пришлось перепробовать несколько номеров, прежде чем он напал на желаемого абонента. Узнав голос, Петя поприветствовал: «Здравствуйте, Игорь Николаевич».

– Здравствуйте. Кто это?

– Это я – Павел!

– Какой Павел?

– Тот самый!

– А, бывший Петр?

– Просто Павел.

– И что ты хотел мне сказать, просто Павел?

– Сильвестри наврал. Светлане не удалось отбить Бульбу. Ваш приятель забрал его в Венецию и спрятал в доме недалеко от гостиницы(Галкин назвал адрес).

– Откуда ты знаешь?

– Неважно.

– Ну и что же ты хочешь?

– Ничего. Просто информирую.

– Так сказать, информация к размышлению?

– Вот именно.

– Считай, принято.

Затем Петя решил снова позвонить Беленькому, которому звонил из метро на площади Барберини перед отъездом из Рима. Ему понравилась оперативность Беленького, хотя и направлена она была не туда, куда следовало.

– Беленький слушает.

– Дмитрий Федорович, Это снова я – итальянский доброжелатель.

– Решили подать голос? Опять нам головы морочите?

– Выслушайте меня. Сегодня утром во Флоренции Сильвестри чуть не схватил жену Бульбы. Теперь привез Тараса в Венецию. Сам вместе с Барковым разместился в отеле «Дом святой Марии Формозы», а Бульбу спрятал недалеко от гостиницы на территории частного склада (Галкин назвал адрес).

– Прошу прощения, что в Риме я решил прежде всего разыскать вас.

– Ничего себе разыскать!? Схватить!

– Тогда бы все упростилось. Почему вы не желаете с нами сотрудничать?

– Со мной опасно сотрудничать!

– Возможно, вы правы. Я видел этих несчастных сегодня.

– Надеюсь, все живы?

– Живы. Вы седой азиат, не так ли?

– А вы очкарик! Кстати, очки не разбились?

– Нет, все в порядке. Мы, кстати, – недалеко от вас.

– Тогда, желаю успеха.

– Того же и – вам.

– Спасибо!

Когда объявили прибытие поезда из Флоренции, Галкин уже собирался покинуть вокзал, но вместо этого повернул в сторону перронов. Поезд был еще на подходе. Он уже останавливался на главной венецианской станции «Местре», откуда гостей развозили по ближним отелям, прибрежным, местечкам, курортам, в аэропорт «Марко Поло». На тупиковую станцию «Санта Лючия» вагоны прибыли полупустые. Сошедшие пассажиры растянулись вдоль перрона так, что Петя, стоявший с другой стороны вокзала, мог их легко рассмотреть. Сперва он заметил вышедшую из вагона четверку охранников Сильвестри. Он узнал их по форме. А старшего, не раз попадавшегося ему на глаза, – помнил в лицо. Галкин пошел на выход, но замер у стеклянной двери. Внизу, у вокзальных ступенек ждал сам Сильвестри с охранником. Галкин снова выскочил на перрон. Охранники приближались к зданию, но его сейчас привлекало другое: метрах в ста за четверкой шла его Беатриче, а рядом – «очкарик» (Беленький) и еще двое в штатском.

Галкин снова нырнул в телефонную будку.

– Дмитрий Федорович, простите, это опять я. Срочное сообщение: впереди, в ста метрах от вас с этим же поездом прибыли охранники Сильвестри. Я их знаю в лицо. Сильвестри вызвал усиление. Кстати, он сам тоже здесь ожидает перед вокзалом. Скорее всего, вновь прибывших он планирует разместить ближе к Бульбе. В противном случае он бы их не встречал, а просто назвал бы гостиницу. Осторожнее не подвернитесь им под руку. Берегите Светлану!

– А где вы сейчас?

– Я, «кстати, – недалеко от вас», – процитировал Галкин Беленького.

– Спасибо. Вы – наш ангел-хранитель.

Галкин продолжал следить за группой «Б» – так он назвал про себя группу Беленького, где была и Светлана Бульба. Хотя видно было, что очкарик разговаривал по телефону, никаких резких движений группы Петя не замечал. Они спокойно дошли до начала перрона, когда прибывшие охранники Сильвестри уже покинули станцию. Группа «Б» проследовала прямо в линейный отдел полиции – крайнее помещение с левой стороны вокзала. Здесь их уже ждали и все вместе через широкий витраж наблюдали за маневрами «войска Сильвестри» на привокзальной площади. Время от времени начальник линейного отдела докладывал старшему начальнику по телефону. В это время Галкин спокойно вибрировал в ближнем к двери углу, если можно о «вибрации» говорить, как о чем-то спокойном.

После встречи с охранниками, Фабио то и дело разговаривал по телефону. Скоро стало ясно, он вызвал катер и когда тот пришел, повел людей на посадку. Беленький намекнул (по-английски), что надо бы проследить, куда они направляются. Начальник отдела признался, что у него пришвартована лишь небольшая моторная лодка. «Замечательно! – сказал Беленький. – Если не возражаете, Луиджи, возьмет „длинное ухо“ (аппарат дальнослышания) и поедет за ними.» Через минуту Луиджи с сумкой через плечо уже садился в лодчонку. Остальные остались ждать судна побольше. А в это время отчаливший катер Сильвестри качнуло: «невидимый» Галкин сиганул с парапета на борт.

6.

Катер Фабио вошел в заводь, окруженную утратившими штукатурку краснокирпичными нагромождениями. Узенькие окошки были прикрыты ставнями, а те, что открыты – зарешечены. Катер, выключив двигатель, по инерции приближался к ступенькам главного входа. Никакой другой суши, кроме этих ступенек, перед металлической дверью не было. Два человека высадились на камни, приблизились к двери, начали стучать и требовать чтобы открыли. За дверью – ни шороха, ни движения. Стучавшие вернулись в катер. Двигатель вновь заработал. Обходя нагромождения пятисотлетней давности, судно вошло в узкий канал, проскользнуло под мостиком и причалило у спускавшихся к воде ступеней. Пассажиры оставили катер и вдоль пустынного калле проследовали цепочкой до первого поворота направо, а, достигнув его, огибая кирпичные нагромождения, втянулись в узкую улочку. Здесь находилась задняя (почти потайная) дверь сооружения.

Сильвестри не успел и притронуться к створке, как она сама отворилась. За дверью стоял Барков. На мгновение он распахнул дверь и подался назад, к телохранителям, но тут же, как будто опомнившись, захлопнул створку и, предпочтя разговаривать через дверь, крикнул: «Фабио, ты должен сказать мне, где – Бульба?»

– Во-первых, я тебе ничего не должен! А во-вторых, Игорь, ответь что ты делаешь на моем складе? Я сейчас могу вызвать полицию. Ты вторгся в частное владение. Вы там привыкли в России, что у вас – все общее!

– Много разговариваешь, Фабио! Никакой полиции ты не вызовешь! У тебя – заложник!

– А ты его видел?

– Поищем – найдем.

– Что ты с ним собираешься делать? Отдать?

– Время для этого вышло!

– В каком смысле?

– Возвращать уже поздно. Теперь он должен исчезнуть!

– А Паоло?

– Плевал я на Паоло! И на всех вас плевал!

– Раньше ты говорил по-другому.

– Не думал, что так обернется.

– Так и будем стоять возле двери? Может быть, все-таки пустишь? «Вас слишком много! – Барков прижал дверь плотнее и закрыл на засов. – Вам тут больше нечего делать!»

– Я вызываю полицию!

– Испугал! Вызывай!

‘Ragazzi, rompete la porta!’– скомандовал Фабио (Ломай дверь, ребята!).

Дверь, конечно, сломали, но, что было потом, Галкин не видел, только слышал и то отдаленно. С момента, когда Барков приоткрыл дверь, Петр уже находился внутри. Он просматривал помещение за помещением, забыв, что находится на «пропеллере». Это увеличивало скорость, но забирало силы. Он мог потерять сознание. Петя остановился и перевел дыхание. Где-то сзади слышались крики, ругань, удары, проклятья, гремели выстрелы, даже грохнул взрыв. Погасло электричество.

Галкин продолжал искать почти на ощупь, пользуясь только теми крохами света, которые проникали в пустые пространства сквозь щели в ставнях или через решетки в расположенные под высокими сводами окна. В воздухе пахло гарью. Галкина охватило отчаяние. Ему казалось, что он обошел все здание, не пропустил ни одной комнатушки, ни единой двери. По каким-то каналам не только тянуло гарью, но проникал и жар. Галкин спускался по лестнице, когда ноги, вдруг, оказались в холодной воде, а затем и вовсе потеряли опору. Он понял, это – ловушка. Но из упрямства продолжал двигаться то пешком, то вплавь.

Галкин брел по пояс в воде в кромешной темноте, каждый миг, ожидая подвоха, пока не заметил впереди свет. Там находилась высокая камера с большим зарешеченным окошком под потолком. К камере вела лестница, поднявшись по которой, Петр сначала вышел из воды, а, сделав пол шага, снова ухнул в воду: перед камерой находился квадратный бассейн (четыре на четыре метра). За ним, в сантиметре выше водной поверхности шел цементный пол. На полу было два человека. Слева лежал спеленатый по рукам и ногам Тарас. Правее, скрестив ноги, сидел «купертинец» – один из охранников Фабио.

Скорее всего, Бульбу привезли сюда первым катером до того, как Петр добрался до «Римской площадки». Именно тут была «мышеловка». Но тайны ее Галкин не ведал.

«Ну, что, бродяга, – заговорил по-английски охранник, – вот ты и попался! Лови браслеты! Не поймаешь – будешь нырять. Поймал? Отлично! А теперь надевай и защелкивай! Деваться тебе, все равно, некуда!»

– Объясни.

«А это ты видел?» – охранник показал электрический шнур с вилкой, вставленной в электророзетку. Шнур заканчивался двумя проводами, расходящимися, подобно жалу змеи. Охранник поигрывал «жалом», демонстрируя готовность немедленно опустить его в воду.

– Хочешь, я тебя в этой ванне поджарю? Мне надоело сидеть! А потом и этого сброшу, (он кивнул на Тараса). А потом выну шнур и уйду!

«Это вы придумали здорово, – согласился Галкин. – И кто интересно додумался?»

– Ты говоришь, как будто тебя не касается.

– Это уже никого не касается. Слышал взрыв?

– Ну и что?

– А то, что здание обесточено.

«Что!?» – заорал «купертинец» и начал ругаться по-итальянски. А потом, оттолкнувшись ляжками, перелетел через ванну и, как большая лягушка, плюхнулся позади нее в воду. Он удалялся, но еще долго Петр слышал его проклятья.

Галкин осмотрел Тараса. Мало того, что эти люди «вкололи» ему хорошую порцию успокоительного, они еще и связали его. Развязывать Петя не стал: нельзя было терять ни секунды.

Он взял Тараса на руки, как ребенка, перебрался с ним через «ванну», осторожно спустился по лестнице и долго двигался по воде (то брел, то плыл) в кромешной темноте, стараясь держать голову Бульбы над водной поверхностью.

По-настоящему стало трудно, когда он выбрался из воды, и она больше не помогала ему держать тяжесть. К тому же дорога шла вверх, и в раскаленном воздухе нечем стало дышать. Он был недалеко от выхода, когда пламя окружило со всех сторон. Галкин упал на колени, но не выпустил ноши. Он так крепко ее сжимал, что боялся, задушить. Потом охватила апатия. Сознание уплывало, но не сразу, а как будто рывками – то отключалось, то подключалось опять. Он не мог уже уследить за собой и двигался механически, словно кузнечик с откусанной головой. В один из моментов, когда вернулось сознание он почувствовал сильную боль во всем теле и понял, что уже не идет, а, взвалив Бульбу на спину, ползет, по раскаленному цементу.

Первой на место прибыла полиция. Притаившийся неподалеку агент Итерпола с помощью аппарата «Длинное ухо» транслировал криминальную разборку и начавшуюся пальбу на всю полицейскую Венецию.

Взрыв гранаты привел к короткому замыканию электропроводки. А когда полыхнуло пламя, были вызваны пожарные катера.

Последних закопченных участников потасовки вылавливали, как чертей, из клубов дыма. Вскрыли заржавленную парадную дверь со стороны канала, и пожарные шланги протянули непосредственно в помещения. Огонь потушили сравнительно быстро, включили всасывающий дым вентилятор и ждали, когда можно будет окончательно осмотреть здание, проверить, не остался ли кто-нибудь на месте пожара.

Неожиданно, у задней двери, из которой еще клубами валил дым, возникла страшная фигура с черным обгоревшим лицом, в мокрой свисавшей клочьями одежде. Она казалась жутким привидением, несшим на руках другое привидение. Фигура согнулась, опустила лежавшее на руках тело, прислонила к стене, но выпрямиться уже не смогла и свалилась рядом сама.

Подошел Беленький, попросил помощника: «Взгляни, они живы?»

– Живы. Но здорово угорели.

– У обоих проверь документы. «У обоих?!» – переспросил помощник.

– Разумеется!

– Но здесь только один!

В следующее мгновение раздался голос Светланы: «Боже мой, это – Тарас!?»

А Галкин был уже далеко. Он плелся по каким-то улочкам, вдоль каналов, цепляясь за решетки ограждений, переползая горбатые мостики, стараясь подальше уйти от шума и криков, от треска пожарных насосов, от нестерпимой гари. Глядя на его закопченное лицо и рваную одежду, редкие прохожие, не оборачиваясь, ускоряли шаги. А он торопился как можно быстрее уйти от страшного места. Неожиданно, городские теснины раздвинулись, открыв островную заводь, сплошь заставленную «отдыхающими» гондолами. Плоскодонки лежали на воде, как прижавшиеся друг к другу, после трудного марша солдаты. Глядя на них, Петя терял последние силы. Ему самому безумно хотелось лечь и, от всего отрешившись, провалиться в блаженный сон. Он забрался в одну из гондол, там, где заводь сужалась, заполз под синюю ткань, предназначенную для навеса и «ухнул» в омут тяжелого полу сна, полу забытья.

7.

Очнулся он оттого, что кто-то притронулся, пытаясь установить, жив ли он, и есть ли что у него в карманах. То был безобидный бомж. В следующее мгновение, когда Галкин вскочил и «на пропеллере» «рванул» на причал, бомж заорал благим матом: ‘Mamma mia, qui e il diabolo!’ (Мамочка, – здесь дьявол!). Петя проверил карманы – слава богу все было цело. Он спустился к воде, (не в силах забыть, что пятнадцать процентов городской канализации здесь спускают в каналы) намочил платок, стер с лица обгоревшие усы и бороду, снял и спрятал в мусорный бак прожженную и прохудившуюся во многих местах кожанку, предварительно переложив все из ее карманов. Когда, избегая людные улицы, он пробирался к гостинице, было уже темно.

Незаметно прокравшись в номер, Галкин помылся, переоделся, лег в постель и проспал всю ночь и весь день. Вечером следующего дня сходил в пиццерию, прилег и проспал до следующего дня. Оказалось, что накануне вечером приехала «родная» московская группа. А на сегодня уже намечалась экскурсия по центру Венеции.

У старшей группы Галкин спросил: «Я слышал, во Флоренции была драка?» «Мы сами не поняли, что это было, – сказала она, – какие-то отморозки пытались схватить мужчину и женщину. Парня им удалось увезти. Женщину отбили. По-моему она русская, но из другой гостиницы.»

– Оказывается, в Италии не безопасно.

– Думаю, это исключение. Кстати, у нас отличился Виталий.

– Каким образом?

– Вел себя геройски, пытался отстоять парня, и отстоял бы, если бы полиция не задержалась. Между прочим, Виталий – неплохой человек, только любит шутом прикинуться. На него нельзя обижаться. Его можно понять, ведь ему очень досталось.

– Во время драки?

– Я не это имела в виду. У него тяжелое горе. Он угодил в аварию. Сам как-то выкарабкался, а жену и ребенка похоронил.

– Этого я не знал. А где он работает?

– По-моему в прокуратуре.

– Прокурор?

– Понятия не имею. Знаю только, – в прокуратуре.

Все эти дни Галкин чувствовал себя предельно загруженным. А последние два дня он был просто без сил. И только сегодня утром, наконец, ощутил свободу. Последние события виделись сквозь некую дымную гарь и казались сомнительными, как бывают сомнительны факты, происходившие вперемежку со сновидениями.

Галкин быстро собрался, надел длинное пальто, перчатки и маску китайца. Идти было недалеко. Минут через пять он уже стоял в телефонной будке вокзала.

– Беленький слушает.

– Здравствуйте, Дмитий Федорович. Это опять я.

– Здравствуйте, здравствуйте! Паоло, кажется. А мы вашего звонка ждали. Вы – молодчина!

– Как там – мой подопечный?

– Полный порядок. Просил передать вам огромную благодарность.

– А как Барков и Сильвестри?

– Все живы, здоровы и получат по заслугам. Их тоже можно понять: кто бы ни захотел иметь в услужение такую «золотую рыбку»?

– А вы сами?

– Естественно, – тоже не против.

– Спасибо за откровенность. Прощайте!

– Постойте! Вы на вокзале?

– Откуда вы знаете?

– У нас – всюду глаза.

– Осторожнее, можно ослепнуть!

– Это угроза?

– Просьба. Оставить меня в покое.

– Все ясно.

Повесив трубку, Галкин, не торопился покидать телефонную будку. Он не увидел толпы полицейских, как в римском метро. Но в этот час, когда не было поездов, даже вылезший из буфета и задевший его рукавом одинокий прохожий в сером берете, вызывал подозрение.

Вчера было сказано, что до места начала экскурсии (собор сан-Марко) каждый добирается самостоятельно. Торопиться было некуда, и Галкин решил прокатиться на речном трамвае. Но сначала он сделал круг, погрузившись в дебри ближнего квартальчика, чтобы оторваться от «хвоста», если он есть. На пристани Петя спросил, какой номер идет до «Сан-Марко». Ему сказали: «Любой». Первым пришел номер пятьдесят два, и Галкин поднялся на борт. Вопоретто состоял из кабины штурвального, открытой площадки, моторного трюма и крытого салона. Сначала Петя стоял на площадке и сверялся по карте. Трамвайчик начал путь по Большому Каналу, но, отъехав немного, вместо того, чтобы продолжать плыть по нему, вдруг, резко повернул налево, под мост, на канал «Каннареджо», прошмыгнул еще под одним горбатым мостом и выйдя в открытое море, то есть в лагуну, повернул направо, огибая остров с севера. Галкин переспросил у матроса, действительно ли вопоретто идет на Сан-Марко. Матрос подтвердил.

Они шли мимо нарезанных канальчиками ломтиков суши, которые называются здесь «фундаметами». Если естественным островам дают имена открывателей, то острова рукотворные (насыпные, намытые) называют в Венеции именами святых, по названиям храмов и монастырей. Например, фундаменты: «Мадонны дель Орто», «Капуцинов», «Святого Джироламо» и так далее.

После двух остановок, народа на суденышке поубавилось. Слева по ходу мелькнула желто-зеленая полоска острова-кладбища Сан-Микель. Галкин читал, что там похоронено много известных людей. Впрочем, если быть честным, он знал из них понаслышке только двоих: композитора Сергея Стравинского и устроителя знаменитых «Русских сезонов» Сергея Дягилева.

Петр спустился в салон и, неожиданно, нашел там «прохожего в сером берете», того, что коснулся его рукавом. Странно, но это касание его беспокоило, как будто через него он мог подхватить заразу. Судя по всему, человеку «в берете» он тоже не очень-то нравился, потому что тот встал и двинулся к выходу на площадку. В его ушной раковине Петя заметил наушник. Это ничего не значило – он мог просто слушать плеер. Но, на всякий случай, надо было проверить. Для этого, «войдя в вибрацию», он снял пальто и обследовав его, нашел в боковом кармане чужой «маячок».

Петя окинул глазами салон, обратив внимание на пожилую даму с красивой сумочкой. Было заметно, что сумочка – очень ей дорога. Галкин надел пальто, застегнул пуговицы и вернулся в «нормальный режим». Через стеклянную дверь было видно, как «Берет» разговаривал с кем-то по телефону. А справа проплывал загадочный и пустынный берег, огороженный крепостной стеной – Арсенальня гавань. В грозные времена, отсюда на защиту города, как по волшебству, мог выйти флот сразу в три тысячи кораблей.

Галкин надеялся, что хотя бы теперь, обогнув напоминавшие на карте рыбий хвост острова Святого Петра и Святой Елены, трамвайчик, наконец, повернет направо к Сан-Марко и к уже видному с моря знаменитому Дворцу дожей. Но вопоретто продолжал идти прямо в сторону запиравшего лагуну длинного острова Лидо, являвшегося, через водную площадь, продолжением Венеции с собственными калле, каналами-рио, больницами, храмами и даже небольшим аэропортом «Ничели».

Судно уже подходило к берегу. На причале ждали три карабинера. «Это мне привет от Беленького», – подумал Петя. Оставшиеся пассажиры потянулись к выходу, а «Берет» стоял на площадке, пропуская их мимо себя. Когда все вышли, на борт запрыгнули карабинеры. Но «Берет», который не мог уже видеть Галкина, показав им на свое ухо, замахал руками в сторону острова и как будто запел: «ла-ла-ла-ла», что означало: «Туда! Туда! Туда!». Его звал к себе «маячок», лежавший теперь в красивой сумочке пожилой дамы. Это был прощальный привет Беленькому от Галкина. Трамвайчик заполнили новые пассажиры, и он отчалил в этот раз, действительно, на Сан-Марко.

Когда, наконец, Петя сошел на берег, у него на лице уже не было ни маски со скуластым лицом, ни бороды, ни усов. А воротник, чтобы смотреться иначе, был манерно прижат сзади к затылку: «Я – одинок и сексуален».

Завтра утром их посадят в автобус и повезут в аэропорт. Теперь, наконец, можно включить свой «родной» телефон, отключенный при вылете из Москвы.

8.

Набережная, на которую высадился Галкин, была длинная, светлая и веселенькая. Она называлась «Славянской», должно быть, оттого, что с другого берега этого моря на нее глядели, в основном, братья славяне, разных, часто, непримиримых вероисповеданий: католики, православные, мусульмане.

Утреннее приключение выбило Петра из туристической «колеи». Московская группа уже насладилась красотами Сан-Марко и встретила Галкина недалеко от «Моста вздохов», соединяющего третьи этажи «Дворца правосудия», и здания тюрьмы со знаменитыми свинцовыми крышами. Этот замусоленный сюжет был когда-то одним из хитов нашей школьной программы.

Как во Флоренции, пришлось Галкину стать гидом себе самому. Глаза созерцали, а память выступала с комментариями.

На набережную выходил запомнившийся по учебникам Дворец Дожей, вмещавший в себя апартаменты главы Венецианской республики, кабинеты, залы голосования Сената и Верховного суда. Венецианский Дож сам избирал патриарха и епископов, «не допуская вмешательства Римской церкви в свои политические дела».

Первые два этажа дворца являли собой парад мраморных колон, арочных галерей и напоминающих ажурное кружево лоджий. Выше на фоне розового орнамента чернели провалы арочных окон огромных залов. Венец из белых зубцов и башенок придавал зданию изящество, граничащее с невесомостью.

На другой стороне маленькой площади (пьяцетты) стояло светлое здание библиотеки состоящей из сплошной колоннады первого этажа, из непрерывного ряда балясин, ограждающих лоджии второго этажа, из украшенной статуэтками балюстрады, окаймляющей крышу.

Знакомый по иллюстрациям приземистый куполастый Собор Святого Марка мало чем напоминает католические соборы.

В средние века Венеция считалась республикой обращенной лицом к востоку – к свету, который тогда излучала роскошная Византия. Не удивительно, что собор Святого Марка внешне напоминает православные храмы. Фасад Собора обрамлен мраморными колоннами, украшен башенками, статуями святых, рельефами, ослепительно переливающимися на солнце мозаичными фресками. Здесь – такое обилие искусных деталей и световых бликов, что пестрит в глазах. Лицо собора, фактически, являет собой наружный алтарь.

Отдельно от храма стоит высокая краснокирпичная колокольня с белой отделкой «скворечника». Раньше, когда площадь была выстлана кирпичом, колокольня сливалась с ней в одно целое. Теперь, когда площадь покрыли малиновой плиткой, колокольня выглядит, как огромное стройное, но постороннее сооружение, наподобие маяка.

Напротив Собора Сан-Марка раскинулась одноименная площадь (длиною двести, шириною сто метров). Не только голубей, но и зевак здесь – больше, чем в Москве на Красной площади. Слева, справа и впереди буквой «П» выстроились изящные корпуса «Прокураций» (департаментов), сотканных из бесчисленного количества ажурных аркад и лоджий, украшенных пенившимся воздушным венцом. Теперь в этих зданиях – музеи, бальные залы и очень известные рестораны.

Площадь Сан-Марко прекрасна, но о ней говорят: «Это – не Венеция», как говорят о Москве: «Это– не Россия». Господи, как можно описать красоту, – думал Петр, – если из рамок реального воздуха действительность непереносима даже в картинную рамку, не говоря уже о рамке из слов. Когда красота непереносима о ней начинают думать с сомнением. Действительно ли она – красота? Может быть, профанация или дешевка, или потворство примитивному вкусу? Красота смущает, утомляет и раздражает. Она бывает спорной и уязвимой со стороны вкусовщины. Но она снится ночами.

Петя вышел с площади мимо часовой башни на север и углубился в кирпичные дебри, в дебри осыпавшейся штукатурки, в дебри времен, безвременья и забытых судеб. Он плелся по лабиринту улочек, который накладывался на лабиринт канальчиков с мутной зеленоватой водой.

Витражи магазинов, баров, кафе излучали манящий свет. За стеклами сияло золота, кишели сувениры и безделушки. Все это сверкало, звало, но утомляло. Дух стоял рыбный, кофейный, сырой. Город не только был ни на что не похож. Он даже не пытался ничего напомнить? Он сам был эталоном сравнения. Это в других широтах называли «венециями» города на воде.

На крошечной площади, среди улиц-щелей, Петя наткнулся на маленький памятник драматургу Карлу Гольдони, прожившему почти весь восемнадцатый век, написавшему около трех сотен пьес, среди которых «Слуга двух господ», «Хитрая вдова» и «Трактирщица». В те времена люди искусства были весьма плодовиты. Земляк и современник Гольдони скрипач и композитор Антонио Вивальди написал девяносто опер. Он мог сочинить скрипичный концерт быстрее, чем переписчик его переписывал. Драматург Гольдони считал его посредственным композитором. Зато другой композитор – Иоганн Себастьян Бах переложил двадцать скрипичных концертов Антонио для органа и клавесина. После смерти Вивальди был забыт и похоронен на кладбище для бедняков. И только в средине двадцатого века началось его возрождение. Как нынче торжественно пишут: «Его музыка завоевывает сердца миллионов слушателей во всем мире». И Гольдони, и Вивальди – тоже Венеция. Пардон, в отличие от Сан-Марко, они-то и есть Венеция.

Петя вернулся на площадь с запада через колоннаду замыкающего корпуса «Прокураций». Пройдя сквозь ленивые голубиные толпы, сквозь гигантскую тень колокольни, напоминающей в верхней части кремлевскую башню, он уперся в сверкающий «алтарь» западных порталов собора и повернул на юг на пьяцетту, где в парящей над островами дымке-скумато два мистических столпа поднимали над головами фигуры, принадлежащие древним цивилизациям.

За столпами в мерцании солнечного света и серебряного тумана открывалось Бачино-ди-Сан-Марко (самая большая и красивая площадь мира) – бескрайний водный бассейн в который встроены острова, купола, силуэты домов и колоколен. На переднем плане вставало бело-розовое нагромождение зданий и храмов острова Сан Джорджо (святого Георгия). Над островом высоко поднималась башня, почти повторяющая колокольню Сан Марко. Правее на мысе Таможни стоял живописный комплекс таможенных зданий, освященный куполами и колокольней великолепной барочной церкви «Салюте», поставленной в честь избавления города от чумы. На заднем плане выглядывали строения острова Джудекке, а слева, вдали, – запирающего морскую лагуну острова Лидо.

Ноги приближали Галкина к рампе огромной сцены.

И тут, неожиданно, два мавра на крыше часовой башни ударили в колокол, и все загудело: большая и малая площади, столпы и набережные – гудело само Бачино.

Петр замер: прямо перед ним спиной к нему, лицом к воде, держась за руки, стояли Тарас и Светлана.

А когда гудеть перестало, Галкин, войдя в «вибрацию», сделал последний шаг и услышал их речь: «Смотри, как здорово!» – сказала женщина. «Здорово! – согласился Тарас, сделал паузу и закончил фразу: – Перед такой красотой, ради него, ради нас с тобой, ради сына поклянемся… никогда больше не произносить это имя!» «Клянемся! – сказала Светлана. – А теперь поторопимся, чтобы не пропустить поезд».

Петя едва отскочил: так резко они обернулись. Прощаясь, они еще раз окинули взглядом: собор, колокольню, дворец, все «Бачино» и направились к пристани.

Пока Петр издалека наблюдал, как они подходили к причалу, покупали билеты и поднимались по трапу на идущий к вокзалу трамвайчик №1, он заметил человека, который так же, как он, наблюдал за ними со стороны и, узнав, окликнул.

– Здравствуйте, Виталий!

– А, Петр! Здрасте! Здрасте!

«Это они?» – Петя кивнул в сторону трамвайчика.

– Простите, «они» – это кто?

– Я имел в виду, этих двоих… Разве вы не за них тогда заступились?

– А вам откуда известно? Вас же там не было!

– Мне все доложили.

– Так-таки все!?

«А как вам – такая женщина?» – Галкин кивнул в ту же сторону.

Петр не ждал от себя подобных вопросов: он был настроен благодушно и безответственно. Но, скрывая чувства, иногда перебарщивал.

– Петр, вы меня извините, но это пошло звучит. Вы что с ней знакомы?

– А вы?

– Меня подмывает сказать, что вы еще молоды и не знаете женщин, чтобы так о них спрашивать.

Впечатление было такое, что Галкин только что получил от Виталия удар посильнее того, что недавно достался Сильвестри.

Подражая Виталию в шутовстве, Галкин чувствовал, что допустил оплошность, невольно вторгшись в нечто запретное, а, возможно, святое. Дело даже не в подражании: то была неуклюжая попытка проверить себя на ком-то другом. Но такой реакции не ожидал.

И, вдруг, он как будто прозрел. Он больше не чувствовал себя байроновским Чайльд-Гарольдом. Разверзлась пропасть. Отождествление его чувств с чувствами Данте к Биатриче представилось бредом самовлюбленного идиота. Битвы с похитителями Тараса воспринимались теперь, как игры тщеславия и оттачивание подленьких преимуществ. Перебирая подробности жизни, Петр видел, что явился на свет не простым недоумком, а чудовищем, несущим людям угрозу. Теперь он понял смысл подслушанной клятвы самых близких людей: «Перед такой красотой… ради нас с тобой, ради сына поклянемся… никогда больше не произносить это имя»! В том, что речь шла о нем, Петр не сомневался и даже онемел на минуту. Все это отразилось у него на лице.

«Простите, – не в силах вынести его немоту, извинялся Виталий, – я, наверно, погорячился».

Но Петр замотал головой, видя себя со стороны, он сознавал, что не заслуживает снисхождения. Они возвращались из центра в гостиницу. Тревожно глядя на Галкина, Виталий спросил: «Вы – в порядке?» «Я в таком беспорядке, что дальше некуда!» – признался Петр.

– Бога ради, в чем дело?

– В том, что я – полный кретин!

Виталий не стал переубеждать, но смотрел с сочувствием. Они шли по уже знакомым Галкину улицам: «Новая дорога», «Земля Маддалены», «Земля Святого Леонардо». Он знал, что его переводы названий условны. Но теперь он с трудом узнавал сами улицы, точно бывал здесь совсем в другой жизни.

Вспомнив, что и раньше на него находили такого же рода «моменты истины», он мало по малу успокаивался. Теперь его поразила другая мысль: что вышло бы, не посещай его такие «моменты» хоть иногда.

Скоро они вышли на мостик через канал «Каннареджо», по которому Галкин выплыл сегодня в лагуну, и оказались перед Палаццо Лабиа (Palazzo Labia), названным в путеводителе, одним из последних «великих» дворцов Венеции. Его интерьеры украшены фресками самого Тьеполо. По узкому калле мимо дворца они выбрались на пятачок крошечной площади Святого Джеремия (Еремея).

С одной стороны на площадь выходила глухая стена Палаццо, с другой – сама церковь Святого Джеремия. Площадь замыкали магазины и гастрономические заведения. Тут же стояли лотки и палатки, где торговали мелким товаром. До гостиницы оставалось метров пятьдесят, когда у Пети зазвонил телефон, который он только сегодня включил.

9.

Звонил Петров из Москвы. «Да, это я. – сказал Галкин. – Здравствуй! Что там стряслось? Подождать один день не могли? Завтра мы прилетаем.»

«Петр, на нас наехали!» – жаловался Петров.

– В каком смысле? Кто?

– Крышеватели!

– Чего требуют?

– Как чего!? Разумеется бабки! Определили месячный ясак.

– Большой?

– Можно закрывать контору.

– А вы что?

– Сказали, тот, кто отвечает за это, сейчас – за границей, но скоро вернется.

– Правильно. Когда это случилось и где?

– Сегодня утром! Они остановили бухгалтера по дороге из банка, дошли с ней до института, вызвали нас с Энгельсоном, потребовали денег и твой адрес. Адрес пришлось дать. У них весь список. Они угрожали всем. А когда узнали, что ты – один, сказали, что время терпит – они подождут.

– А они свой адрес оставили?

– Нет, конечно!

– Ребята, вы меня подставляете! Спасибо, конечно, что предупредили, но куда я теперь пойду? Мне домой – нельзя.

– Петр, я жду тебя у себя.

– Благодарю за гостеприимство. Это все? Пока!

Телефонный разговор происходил на площади. Здесь, по крайней мере, можно было отойти в сторонку, чтобы не мешали.

Кончив разговор, Галкин остался на месте. Сообщение повергло в шок. Все эти итальянские приключения порядком ему надоели. Голова отказывалась думать. А губы шептали: «Ну, начинается! Вот и дождался!»

Подошел Виталий.

– Что-то случилось? Предлагаю зайти в кафе отобедать. Обсудим проблему. Может быть, смогу быть полезным.

Галкин не отвечал. Он вообще не видел смысла что-либо предпринимать. «Ради кого? И, вообще, зачем все это теперь? Пусть с ним делают, что хотят, – он и пальцем не пошевелит!»

Виталий взял его за руку и потащил в «тратторию», приютившуюся на углу площади.

Они вошли в белое помещение с горящими люстрами и бра. Интерьер был настроен не на интим, а на праздничность. Два окна – слева и справа от двери – выходили на мрачноватую площадь и не могли осветить большой зал даже днем. Поэтому горел свет.

Народу было немного. Виталий выбрал столик возле окна, усадил за него онемевшего Галкина и спросил: «Пива будете? Да? Молчание знак согласия!» Принесли пива.

– Выпейте. Будет проще смотреть на жизнь.

Галкин послушно отпил. А Виталий не замолкал. Он острил, сыпал анекдотами, которых Петя раньше не слышал. Седоволосый, казалось, лез из кожи, чтобы развеселить сотрапезника. Галкин выпил еще и еще. Он начал вторую кружку, когда принесли пиццу с грибами. Действительно, стало проще смотреть, если не на жизнь, то хотя бы на себя самого. Он представлял себя негодяем, которого настигла кара. Конечно, он не мог не жалеть себя. Но одновременно и презирал. Слова, которые Виталий «сыпал» вокруг, едва доходили до его сознания.

Эти речи звучали, как сносная музыка, в которой – не слишком много фальши. Виталий и Галкин закончили трапезу, расплатились и уже приближались к отелю, когда, неожиданно, Петя сказал: «Вы знаете, мне расхотелось возвращаться в гостиницу».

– Мне тоже, признаться.

По узенькой улице они прошли мимо двери с вывеской «Вселенная», а когда улица кончилась, повернули налево и оказались в другом мире, – заполненном криками чаек, шумом на пристанях и запахами сырости. Потом они не спеша восходили по лестнице на горбатый мост через Гранд Канал, а под ними плыли трамвайчики, катера и гондолы.

Пока они переходили Большой канал и погружались в дебри «заканалья», оба молчали. Но вот узкое калле, по которому они шли, сделало два поворота – за спиной, как будто упал театраьный занавес, выключив звуки оживленного перепутья, и Виталий спросил: «Ну, так что там у вас стряслось?»

Рассказывать о себе, как о недоумке или опасном монстре, Галкин не стал: его бы, просто, не поняли. Темой разговора мог быть лишь звонок из Москвы. Принимая в расчет, что Виталий работает в прокуратуре, Петя сам об этом подумывал, да не знал, с чего начать. Но после его вопроса, все упростилось. Галкин рассказал о «СКОНе» и о своей роли в предприятии. Слушая, Виталий молча кивал. Когда Петя хотел перейти непосредственно к «событию дня», собеседник остановил его. «Подождите, вы работаете в помещении института?»

– Да. Кроме меня, все работают в штате института и по программе института.

– И одновременно выполняют левую работу для СКОНа? Я верно понял? Так сейчас многие делают. Это не совсем правильно, но государство вынуждено с этим мириться. При дефиците и недоступности помещений, такой путь дает возможность без особых затрат повысить интенсивность труда только за счет личной инициативы. А теперь – к новостям. Что же случилось?

– Сейчас это, кажется, называют «наездом»!

– И много потребовали?

– Столько, что бизнес теряет смысл. Беспредельщики! Ребятки мои растерялись, сказали, все будет решать директор и учредитель, то есть – как бы хозяин.

– А разве не так?

– Какой я хозяин? Не больше их получаю.

– Но формально – хозяин.

– Только формально.

– Ну ладно, что – дальше?

– Эти типы потребовали мой адрес. Узнали, что я – один.

– Когда это было?

– Этим утром.

Разговаривая, они двигались между домами, по горбатым мостикам, по лабиринтам калле вдоль и поперек канальчиков. Здесь не было длинных широких улиц, почти не было магазинов, да и людей было значительно меньше, чем на другом берегу Гранд канала. Они старались придерживаться одного направления – с запада на восток. Но это было не очень легко: повороты следовали один за другим. Ориентироваться по бесчисленным «рио» было бессмысленно: они тянулись в разные стороны и только сбивали с толку. Положиться можно было только на солнце и на мистическое ощущение Большого Канала по левую руку. Они старались не очень от него отдаляться.

«Вот что, – сказал, наконец, Виталий, – дайте-ка мне ваш адрес. Я попробую кое-что предпринять». Галкин написал на бумажке адрес и протянул собеседнику. «Это какой же район? – подумал Виталий вслух. – А! Все ясно». Он достал записную книжку, полистал, вынул мобильный телефон и, набрав номер, назвал по имени собеседника, обменялся с ним общими фразами, на вопрос «Откуда звонишь?» ответил: «А ты угадай! Ладно, скажу. Есть такая дыра – Венеция. Вот, из нее! Правильно мыслишь, – раз до тебя дозвонился, стало быть что-то „стряслось“. Слушай, есть шанс заарканить компанию. Запиши-ка адрес!» – Виталий продиктовал адрес Галкина, а затем объяснил предысторию.

«Вы думаете, они полезут в квартиру?» – спросил Петр, когда Виталий кончил «звонить».

– Я думаю, это не солидные рэкетиры – шантрапа.

– Вы хотите сказать, несолидные рэкетиры, потому что мы – несолидная фирма?

– И это – тоже. Такие фирмы не имеют больших доходов. И потом, этих ребят заинтересовала пустая квартира. То есть рэкет для них, – не главное. Они вполне могут пойти на квартирную кражу. Такие берут все, что плохо лежит. У вас там есть, чем поживиться?

– Ну, кое-что есть. Например, электроника: ноутбук, телевизор, звуковая аппаратура. Денег и золота нет.

– Все ясно.

– Ну, а дальше, – что?

– А дальше – по обстановке.

– Как мы узнаем обстановку?

– Завтра, из Шереметьева я сделаю новый звонок. Будьте рядом.

Теперь они шли на юг, потому что невидимый за дворцами Большой канал (слева от них) сделал крутой поворот. Улочки, которыми они двигались, «переступая» каналы, казались кулисами прекрасного, но запущенного театра. Здания были низки и обшарпанны. В отличие от другого берега, здесь почти не было «зрителей» – в основном «персонал». Старинные дворцы, стоящие «по колено в воде», были прекрасны, но их тыльная часть, открывалась нехорошими язвами. Где-то слева остался мост «Риальто», они миновали площади-пятачки Святого Поло и Святого Тома и миновали музей «Семьсот лет Венеции». Они пересекли рио Сан Тровасо и подошли к узкой части Большого канала у моста Академии, но переходить не стали, а двинулись дальше мимо картинной галереи Академии, мимо коллекции современного искусства миллионерши Пеги Гуггенхайм. «Может быть, зайдем?» – робко спросил Петр.

– Я против! Мало мы бродили по коридорам и залам Рима, Флоренции? В этом городе есть немало выставок, но говорят, из всех картин лучшая – сама Венеция, если погода хорошая.

Большой канал сделал еще один поворот, и теперь они шли на восток к самому кончику полуострова. Уже вечерело, когда глазам путников открылась, подобная облаку, колоссальная белая масса, слегка розовеющая в закатных лучах.

В тысяча шестьсот тридцать первом году треть населения города вымерла от чумы. В ознаменование окончания эпидемии на краю венецианской земли была заложена церковь ‘Santa-Maria della Salute’ (Святой Марии-целительницы). А пятьдесят лет спустя ее освятили.

От обращенной к городу белой площади к церкви ведут широкая лестница и белоснежный портал в виде триумфальной арки, украшенной фигурками святых и барочными завитушками. Внутри церкви мраморный пол выложен концентрическими кругами. По периметру, аркада мощных колонн поддерживает пилястры, на которые опирается купол высотою шестьдесят метров. Барабан купола освещен придающими стройность базилике парными арочными окнами. Шесть боковых капелл освещены широкими полукруглыми окнами с причудливо украшенными наличниками. Над алтарем поднимается второй купол. На куполах – изящные, увенчанные крестами ротонды. Рядом с церковью, как белые часовые, красуются две колокольни.

Виталий и Петр спустились по лестнице на церковную площадь. То была новая точка обзора Венеции и Бачино. Для Пети – третья точка. Первой являлся трамвайчик, шедший с острова Лидо на Сан-Марко. Вторая открыла вид на лагуну со стороны Сан-Марко. Третья – дала возможность окинуть взглядом горло Большого канала и всю набережную.

Петр и Виталий застыли на площади, наблюдая, как город, воды и острова погружались в ночь. Венеция гораздо южнее Москвы и темнеет здесь много быстрее.

За спиной вспыхнул свет. Они обернулись. Триумфальная арка портала и наличники полукруглых окон сияли подсветкой, отбрасывая фигурные тени на высокую часть храма. Путешественники вновь обернулись: город выглядел совершенно иначе, чем секунду назад. Слегка подсвеченные стены, старинные фонари, отражавшиеся в зыбких водах, как бы говорили живущим о доброй, уютной, веками налаженной жизни уснувших дворцов.

Ну вот все и кончилось, – произнес Виталий. – Арривэдэрчи потрепанная красавица!

Понурившись, Петр шел к причалу. Виталий наблюдал за ним сзади. Потом зашагал, но не следом, а чуточку в сторону, точно хотел посмотреть на земляка сбоку.

– Петр, стойте!

– В чем дело?

– Странно, но в этом длинном пальто вы мне кого-то напоминаете. Особенно сзади и со стороны… Впрочем, он вроде был сед…

– О ком вы?

– Вы же сказали, что вам доложили о флорентийской драке. Там был человек монгольского типа – то ли китаец, то ли кореец, то ли японец…

– Я только знаю, что вы там здорово отличились!

– Что – я?! Тот человек был в таком же пальто, что – на вас и такого же точно телосложения.

– И что же – тот человек?

– Он не просто бил гадов, он мелькал, нанося удары то здесь, то там! Эти парни отскакивали от него, как горошины и «рассыпались» по площади! Он спас ту даму, о которой вы спрашивали, и положил бы всех сволочей, если бы вовремя не убрались.

– Прямо эпос какой-то! Зачем вам понадобилось приписывать свои подвиги кому-то другому?

«Петр, я – серьезно!» – возмутился Виталий.

– Тогда расскажите поподробнее о «китайце»!

Галкин был почему-то уверен, Виталий не будет рассказывать. Не потому что тема исчерпана. А как раз потому, что подобные вещи кавалерийским наскоком не взять. «Да, конечно, все это странно… – поднимаясь по трапу на катер, вздыхал Виталий. – Ладно, не будем – об этом». Они уже плыли к гостинице между триадами уличных фонарей прямо по отражениям старых дворцов.

Часть седьмая

«Белые крылья»

1.

Утром следующего дня московская группа с ручными и колесными чемоданами покинула отель «Универсо», пройдя триста метров и перейдя три моста, – дошла пешком до «Римской площадки», погрузилась в автобусы и тронулась в путь.

По длинной нити «Моста свободы» автобусы пересекли лагуну, въехали в континентальную часть Венеции (Местре) и, миновав два населенных пункта, появились – в третьем, называвшемся Терцо, где и находился терминал аэропорта «Марко Поло» – небольшое светлое здание, расположенное у самой лагуны. Путь от «Римской площадки» до терминала составлял около пятнадцати километров, а взлетно-посадочные полосы были вынесены прямо в море, на намытый фундамент.

Спустя какое-то время, лайнер с москвичами оторвался от «тверди лагуны» и, «пропахав» небо над островами Мурано, Бурано, Торчелло, покинул пространство Италии.

После воздушного путешествия и напряжения последних дней, Галкин испытывал слабость и, выйдя из самолета, приотстал от группы. Пройдя контроль и сняв с конвейера чемоданчик, он направился к выходу и, только заметив впереди, разговаривавшего по телефону Виталия, вспомнил о его совете быть рядом.

Продолжая говорить и, заметив Галкина, Виталий, дал знак подойти. Петя приблизился в тот момент, когда приятель выключил телефон. «Ну что, Петр, – спросил он, – переходим на „ты?“

– Я не – против.

– Вот и чудесненько! Тебе повезло!

– В каком смысле?

– Их взяли!

– Всех?

– Всех, не всех, а двоих задержали у твоей двери при выносе аппаратуры. Ты должен приехать с бухгалтером и хотя бы этим Петровым. Во-первых, установим, не те ли это крышеватели? А во-вторых, ты напишешь заявление, о краже.

– Может быть, я заеду сперва за машиной, чтобы забрать потом краденное?

– Вот именно, „потом“: сразу тебе все равно не дадут.

– Понимаю – „вещественные доказательства“.

– Правильно понимаешь. Машина на платной стоянке около дома?

– Около дома.

– А ключ от машины?

– При мне.

– Добре! Договоримся так: за мной сейчас приходит авто, и вместе мы следуем до ближайшей точки от твоего дома. Дальше меня отвозят домой. Там я оставляю багаж и еду в отделение, где сидят эти гаврики. А ты берешь со стоянки машину, едешь в институт. Там прихватываешь свидетелей и следуешь с ними в отделение вот по этому адресу. Там мы встретимся и определимся, что делать дальше.

– Простите Виталий, что причиняю столько хлопот!

– Разве мы – не на „ты“!?

– Извини, ради бога! Мне так не удобно!

– Ты с моим планом согласен?

– Еще бы!

– Тогда – вперед!

Выведя со стоянки машину, Галкин позвонил в институт Петрову и сообщил обстановку.

„Но они же предупреждали, с милицией не связываться!“ – испугался Петров.

– Получается, они сами связались с милицией.

– А если это – другие?

– Тогда какие могут быть претензии у „наших“?!

– Как такое может случится!?

– Может. Когда левая рука не знает, что делает – правая. Выходите на улицу! Я подъезжаю.

– Я могу взять свою машину.

– Не надо десять машин.

Галкин сидел у следователя писал заявление. Появился Виталий.

– Петр, ты – здесь? Пиши, пиши. Мешать не буду. Только присяду.

– Я уже кончил. Вот, все готово!

– Петр, твои люди: не признали в жуликах тех, кто на них наезжал.

– Стало быть, наезжали другие.

– Нужны фотороботы.

– Я их просил. Они что-то мнутся. Где они?

– В коридоре.

– Пойдемте!

– Ты здесь сначала закончи.

„Да, да, покажите, что написали, – потребовал тридцатилетний очкарик-следователь, прочел заявление и махнул рукой, – сойдет. Подпишите!“

В коридоре Петров стал канючить: „Может быть, я поеду? Не представляешь, как много работы!“ „И у меня тоже“. – вторила бухгалтерша.

– А мы с вами тут что, бьём баклуши? Может, это – самое важное дело! Или прикажите, контору закрыть?

– Может, и лучше. Я еще пожить хочу!

– Теперь спокойно пожить не дадут! Сказал „А“, надо говорить „Б“. „Правильно, Петр!“, – поддержал стоявший рядом Виталий. – И потом, чего вам бояться. Воришек задержали, а они наверняка связаны с главарями, которые к вам подкатили. От кого еще они могли знать о квартире. Их взяли – они раскололись, отсюда и фоторобот. Так что зря беспокоитесь!» «Ну, хорошо, уговорили», – наконец, сдался Петров.

«Скажите, а вы кто?» – подозрительно спросила бухгалтер.

– Вообще-то я – из прокуратуры. Но здесь, – как частное лицо, содействую вашему Петру. Идемте, представлю специалисту по фотороботам. Петя, а ты подожди меня здесь. План – такой: сперва – фоторобот, потом отвозишь людей в институт. А я на своей колымаге – за вами. Из института двигаем к тебе. Дома ты составляешь опись похищенного и передаешь мне, чтобы туда-сюда десять раз не кататься. Без этой бумажки твое заявление ничего не стоит. Я доставляю опись следователю. А ты немедленно едешь в охранную фирму и оформляешь с ней договор. А заодно меняешь двери, замки и ключи. Устраивает?

– Вполне.

Прошло около получаса, прежде чем все трое опять появились в коридоре. Виталий нес листочки фотороботов, держа их за верхний край.

«Ну, вот, и вляпался!» – подумал Петр, едва взглянув на картинки. Мимолетного взгляда было достаточно, чтобы узнать двух «знакомцев»: Виктора Сергеевича Воронина и Володю – шофера. Странное дело, каждый из фотороботов в отдельности мало напоминал оригинал, но вместе они как бы подтверждали схожесть: в памяти Галкина они шли в связке.

– Посмотри на голубчиков! Копии надо?

Петр отвернулся. Его мысль, следуя определенным путем, искала и не находила выхода. Если их арестуют, рассуждал Галкин, то он, как действующее лицо, наверняка, будет им представлен. С другой стороны, невозможно предположить, что они не узнают его. А это означало бы для него полный крах. Он даже подумать не смел, чем это могло для него обернуться.

– Они тебя, действительно не интересуют?

– Нисколько!

– Что с тобой, Петр? На тебе лица нет!?

– Нездоровится.

– Хлипкий ты, сегодня какой-то. Впрочем, я тебя понимаю: не успели прилететь, колесим по Москве – ни тебе поесть, ни отдохнуть, даже домой заскочить некогда! «Вот именно, – согласился Галкин, а про себя подумал: „Если бы ты только знал, что меня мучит!“.»

Виталий занес фотороботы следователю, и все четверо направились к выходу.

Галкин вел машину осторожно, хотя внутри у него все кипело. В нем зрел протест, ну разве он виноват, что эти двое вновь – у него на пути. Простая случайность! Ему было их искренне жаль: два вполне заурядных мерзавца фактически были обречены. Конечно, они совершали противоправные действия, но не больше, чем остальные мерзавцы. Их беда заключалась в том, что они могли его опознать, хотя бы на подсознательном уровне. Им просто не повезло.

2.

Со стороны в рассказ о его преимуществах очень трудно поверить. Но при желании, если задаться целью, до всего можно докопаться и все объяснить. Поэтому, в случае огласки, есть только две возможности: его либо станут использовать, как специальное оружие, либо предпочтут, чтобы он исчез. Он много об этом думал и вынужден был защищаться, ибо ни то, ни другое ему не улыбалось. История с Тарасом свидетельствовала, что не просто огласка, а малейший намек, незначительная оговорка могли оказаться опасными не только для него самого, но для всех, кто мало-мальски с ним связан.

«Ах, Виктор Сергеевич! Виктор Сергеевич! – беззвучно причитал Галкин. – Что же это вы с собой делаете!? И как вас угораздило снова оказаться у меня на пути!» – кроме цинизма и ёрничества в этом причитании была и доля искреннего сочувствия несчастному, который не ведает, что творит.

С этими скорбными мыслями Галкин доехал до института, высадил Петрова с бухгалтером и, сопровождаемый «колымагой» Виталия, въехал к себе во двор, испытывая такое волнение, как будто год не был дома: так много событий успело произойти за неделю.

Дверь была запечатана полоской бумаги. Чтобы войти, они не сорвали полоску, а аккуратно разрезали ножичком. Хотя дверь была вскрыта отмычкой, замок не был сломан, и Галкин открыл его «родным» ключиком.

Виталий присвистнул, когда увидел Петину библиотеку, и пока Петр составлял список «утрат», с растерянным видом рылся в книжках. Он не просто был удивлен, он был ошарашен, сражен и раздавлен. Завершив «скорбный» труд, Петя спросил: «Что с тобой? У тебя руки трясутся, как будто не меня, а тебя обокрали. Господи, что случилось? Тебя что-то тревожит?»

– Тревожат несоответствия!

– Меня, вообще-то, – тоже. Но что, конкретно?

– Ты говорил, что окончил техникум, но такая библиотека – не всякому доценту по зубам.

– По нынешним временам, она и не всякому профессору по зубам. Но ты забыл, какой техникум я окончил.

– Запамятовал.

– Библиотечный!

– И ты решил собирать библиотеку!?

– Виталий, я сделал это!

– И ты все это прочитал?!

– Я работал в районной библиотеке и все, что меня интересовало, прочел там, а здесь – только то, что докупал из книг, которые хотелось иметь при себе, отдельные новинки, не дошедшие до библиотек и разная справочная литература.

– Всю жизнь мечтал о подобной библиотеке!

– В чем дело? Можешь пользоваться, – как своей!

– В моих глазах ты так вырос, что уж не знаю, как к тебе обращаться. Может быть снова на «вы»?

– Брось! Сейчас – не до шуток. У меня много дел: надо дверь заказать, ехать в охранную фирму, а потом присутствовать при установке. Если ты отвезешь список следователю, – буду тебе благодарен.

В прихожей Виталий задержался, разглядывая висевшее пальто: «Такое же было на том китайце!»

– Опять – за свое!

– Это – еще одно «несоответствие»! Или наоборот, – «совпадение»!

– Ты меня в чем-то подозреваешь?

Виталий махну рукой: «Живи пока!» – и ушел. Метаморфоза с приятелем произошла так внезапно, что не могла не встревожить Петра. Галкин приблизился к окну, но не вплотную, а на некоторое расстояние и стал наблюдать. Сначала Виталий сел в машину, потом неожиданно выскочил и уставился на его окно, видимо, рассчитывая засечь панику. Но Петр успел «включить вибрацию».

Когда машина отъехала, Галкин взял себя в руки, найдя по справочнику нужные фирмы, позвонил и сделал заказ. В охранной фирме и в фирме по установке дверей сказали, что приедут по адресу во второй половине дня. Пока суд да дело, сходил в магазин, купил продукты, заполнил холодильник, поел. Позвонил бухгалтеру, сообщил, что завтра выйти на работу не сможет: будет занят «ликвидацией последствий налета». Хотел отдохнуть, но не вышло: в дверь позвонили. В одних носках приблизился к дверному глазку и сказал себе мысленно: «Поздравляю! Они уже здесь! Если бы знали, куда торопятся!» Подбежал к окну, – у подъезда стояла знакомая красная машина. Все было, как он ожидал, хотя смертельно этого не хотел. Петя осторожно взял из прихожей кроссовки и куртку, унес в ванную комнату и там, не спеша, оделся, не забыв натянуть перчатки. Все это время звонок почти непрерывно звонил. Когда он вернулся, то услышал за дверью, проклятия. Прислушавшись, понял, ругань направлена не в его адрес. Оказывается, Воронин только теперь заметил полоску бумаги, опечатавшую дверь. Будучи неглупым человеком, сопоставив факты, он сделал правильный вывод, вычислив «шестерок», умыкнувших у него этот адрес и залезших в квартиру.

Возможно, в эту минуту они уже «колются» следователю обо всем, что знают или догадываются. Впрочем, известно им не так уж и много, однако достаточно, что бы бросить на Воронина тень.

Наконец, он кончил ругаться и тихо сказал: «Ну вот что, пока не поздно, „делаем ноги“!» «Поздно, голубчик! – беззвучно ответил Петр. – Тебя уже ищут. Если найдут, нам придется встретиться. А этого я допустить не могу»!

Подошел лифт. Петя открыл со своей стороны дверную защелку и на «пропеллере» попал в лифтовую кабину раньше незваных гостей. Он спускался на «высокой вибрации», исключавшей «двадцать пятый кадр», и, хотя умыкнул у обоих электрошокеры, замечен не был. Из подъезда вышел одновременно с громилами. Пока они рассаживались впереди, Галкин открыл дверцу сзади, «пропеллером» нырнул на сидение и замер. Авто плавно тронулось.

Чтобы проверить опасения, Воронин звонил своим «пацанам». Сначала не отвечали. Потом, когда позвонил второй раз, один телефон отозвался: «Слушаю!»

– Серый ты?

– Я!

– Ты где сейчас?

«В пи-де!» – выругался абонент. «Все! Обложили гады!» – в сердцах сказал Виктор Сергеевич и выключил телефон. «Так, где он?» – поинтересовался водитель.

– В ментовке! Это – не Серый, а мент!

Володя тихонько присвистнул, спросил: «Куда теперь?»

– Куда-нибудь подальше и побыстрее! Но сначала в банк! Сволочи! Сопляки! Тоже мне, деловые нашлись! И зачем я связался с этим дерьмом!

Первый раз Галкин начинал действовать, не подумав заранее, что из этого выйдет. «Будь, что будет, как судьба повернет.»

Тем временем Воронов набрал очередной номер: «Шериф, это – ты? Привет! Как насчет квартиры директора, ну этого – СКОНа (он назвал адрес). Ну да, это я. Мы приехали, а там дверь – бумажкой заклеена. Чего ругаешься?! Ты ведь знаешь, щипать этих сусликов – мое предназначение! Все ясно! Хватит орать, лучше скажи, что теперь делать! Смываться!? Я так и понял!» «Недоноски! Суслики! Им еще под стол пешком бегать, а они туда же – в бизнес!» «Почему – суслики?» – спросил водитель.

«Ты помнишь, ту парочку с которой мы толковали вчера. Там еще их бухгалтерша была – старая перечница? Вылитые суслики! Запомни, как кто выглядит, таков он и в деле! Если выглядишь господином, ты – господин! Если выглядишь сусликом – суслик». – хохотнул Воронов.

– А мы не от сусликов, случайно, бежим?

– От ментов!

– А Шериф, он – не мент?

«Опять – Шериф! – думал Галкин. – Кто он такой?» Петр уже какой раз слышит эту кличку, связанную то с делами Баркова, а теперь вот и с Вороновым.

– Шерифа не трогай! Нам бы сейчас где-нибудь переждать. А после вернемся, и вся эта живность – наша! Пусть жиреют пока что. Нам же больше достанется.

Самомнение лезло из усатого господина во все щели. Внешне Виктор Сергеевич, в самом деле, выглядел аристократом, но рассуждал, как мелкий жулик. «Меня тошнит от этих ничтожеств! – „скрипел“ он. – Этих сусликов надо душить! Ну чего ты тащишься!? Быстрее не можешь?»

В этот момент Воронину позвонили.

«Шериф, снова – ты? Что-нибудь случилось? Да, я в машине. Куда едим? Какая разница куда! Бросить машину!? Ты что, Шериф, – совсем того?! Извини, она денег стоит! Ну дает Шериф! Требует бросить машину! Немедленно! Чудак человек! Не зря Барклай говорил, у него там с головой – не все ладно.»

Неожиданно он потерял телефон, который держал возле уха. Казалось, продолжая издавать звуки, трубка закатилась между сидениями. Он встал на кресло коленями, заглянул за спинку, но в первый момент ничего не заметил. А, вглядевшись, увидел такое, что с испугу взревел: пространство за креслами напоминало колеблющийся глазастый студень, жужжащий неразборчивой скороговоркой Шерифа из невидимого телефона. В страхе Воронин отшатнулся назад и упал на Володю. Водитель дернулся, выпустил руль, и авто на скорости вильнуло на полосу, где шла встречная фура.

«На пропеллере» Галкин покинул машину так, будто она стояла на месте, пересек магистраль и лишь за углом ближайшего дома вошел в «нормальное состояние». В ту же секунду раздался грохот: красная машина врезалась в фуру и вспыхнула. А в трубке, которую Петр держал возле уха еще бушевал гневный голос, приказывающий оставить машину, – голос, принадлежавший тому, кого кое-кто называл «Шерифом».

Выключив телефон и зафиксировав в памяти номер, Галкин возвращался закоулками, дворами и двориками. Уже приближаясь к дому, он задержался у дерева, «нацелился» на свой подъезд, и, когда дверь начала отворяться (кто-то выходил), прошмыгнул в нее на «пропеллере». Эти меры он предпринял на случай, если оставлено наружное наблюдение. Маневр был испытанный, и не требовал особого мастерства. Надо было торопиться: вот-вот пожалуют гости.

А когда «гости» (замерщики дверных проемов и инспектор охранной фирмы, сделав свое дело удалились), Петр организовал дома «шмон». Выгреб все лишнее и опасное, скопившееся за годы холостятской жизни. Из закутков, ящичков, сумок, карманов, чемоданчиков были извлечены приспособления для грима (в том числе маска китайца), электрошокеры, чужие мобильные телефоны, с которых он стер информацию и вынул питание, маячки, мини диктофоны и прочая мелочь. Все это он сначала собрал на столе, надев перчатки, хорошенько протер, а театральные атрибуты разрезал и измельчил. Получившийся мусор рассортировал по пакетикам. Сложил в одну сумку, спустился в подъезд и, дождавшись, когда кто-то собрался пройти, шмыгнул на улицу и только за углом «отключил пропеллер». На троллейбусе доехал до новостроек и разбросал пакеты по разным контейнерам для строительного мусора.

3.

На другой день позвонил Виталий: «Как дела?»

– Идут потихонечку.

– А именно?

– Вчера заказал новую дверь и охрану.

– Сам ходил?

– По телефону. Все равно день был потерян.

– Почему?

– Я позвонил сразу, как ты ушел. Но оба сказали, что придут во второй половине дня. Вот и пришлось целый день торчать дома.

– Но после того, как ты позвонил, у тебя было время. (В голосе Виталия проявилась какая-то новая нотка).

– Я только успел сходить в магазин, купить продукты и немного перекусить. Стоило прилечь, как позвонили.

– Кто?

– Из дверной фирмы. Пришли, делали замеры. Потом я выбрал по фотографиям тип двери.

– И какую выбрал?

– Ну что я буду описывать. Придешь – увидишь.

– Приглашаешь?

– Естественно.

«Обязательно приду!» – обычная фраза звучала почти как угроза. Потом, сделав паузу, и будто сбросив наваждение, Виталий спросил прежним голосом: «Из охранной фирмы приходили»?

– Приходили. Определили, что надо делать.

– И что?

– По минимуму. В основном, тоже с дверью.

– Так я и думал.

Галкину показалось, что проверяют его алиби.

– А потом что?

– А потом я лег спать: знал, что сегодня мне не будет покоя. Виталий, когда я смогу получить свою музыку и ноутбук?

– Зачем тебе ноутбук? В игрушки играть?

– Ты что!? Я делаю «платежки» – платежные поручения!

– Это дело бухгалтера.

– В нашей фирме это делаю я. Я работаю с банком.

– Проверим. Тоже мне банкир нашелся!

– Ты что, Виталий!? А – Интернет?

– Ах «Интернет!»

В голосе Виталия звучало такое отвращением, что Галкина передернуло.

– Хочешь быть умнее других?

– Хочу!

– Ишь ты какой!

Вчерашние события многое прояснили, и внутренне Галкин был готов ко всему. Но надо было продолжать игру.

– Виталий, кончай выпендриваться! Я и обидеться могу.

– Ну, обидься! Обидься! Я посмотрю, как у тебя получится!

Галкин положил трубку. Хотя понимал теперь, что нащупывая ходы, Виталий специально его провоцирует, но этот разговор оставлял ощущение ожога и он уже не хотел его продолжать. Впрочем, в известной мере, это совпадало с характером игры. Только действительность помогала отгонять тревогу: надо было делать дела.

Привезли металлическую дверь со звукопоглощающим покрытием с внутренней стороны. Поменяли деревянную дверную коробку на – металлическую, со штырями, уходящими в стену. Заполнили щели пеной, навесили дверь, проверили замки. Петя только проводил мастеров, как приехали из охранной фирмы. Они смонтировали и подключили датчики, показали, как ставить и снимать с охраны.

Галкин снова позвонил бухгалтеру, сказал, что компьютер ему пока не вернули и поэтому дома он не сможет печатать платежки. Женщина просила его не беспокоиться, сказала, что сделает их на своем домашнем компьютере, пусть только он подбросит ее на машине в налоговую инспекцию. «Подброшу!» – пообещал Петр.

– Ну вот и отлично!

Сделав уборку, Галкин, не таясь, спустился вниз, сел в машину и поехал к следователю. Он не крутил головой, не возмущался, но полагал, как само собой разумеющееся, что теперь за ним может быть хвост. Соразмерять свои действия с вероятной реакцией окружающих, в практическом, и в юридическом плане стало для него нормой жизни. Он не ждал от визита каких либо действенных результатов. Посещение следователя входило в некий, продиктованный обстоятельствами, сценарий игры.

Пропустив через анализатор памяти близкое прошлое, Галкин пришел к выводу, что при виде библиотечных стеллажей, Виталий должен был почувствовал несоответствие, которое и явилось причиной нервной дрожи в руках. Будучи, по российским меркам и в соответствии с должностью, образованным и проницательным человеком, сопоставив догадки и факты со своим представлением об усредненном россиянине, он «печенкой» почувствовал вопиющее исключение, назвав его «несоответствием», от которого можно ждать все, что угодно.

В дежурной части Галкин предъявил паспорт и попросился к следователю. Взглянув на паспорт, прапорщик обрадовался: «Послушайте, а вас уже ищут!»

Петр удивился и проследовал в знакомый кабинет.

«А мы вас ждем, – встретил его вихрастый очкарик в капитанских погонах. – Мы послали повестку. Но не ждали вас так быстро увидеть. Вы не боялись идти к нам?»

– Почему я должен бояться?

– Понятно! Повестки вы не получили, а шли сюда за «вещьдоками», то есть за своими вещами.

– Верно.

– Должен вас огорчить. Ваш приятель…

– Виталий?

– Для нас он – следователь прокуратуры Виталий Андреевич Чернов. Так вот вчера Виталий Андреевич изменил свое мнение. Ему кажется, вы не тот за кого себя выдаете.

– Сегодня утром он мне звонил, и я понял: что-то случилось.

– Странно, вообще-то, он не должен был вам звонить.

– Спросите его. Он подтвердит.

– Он добился ордера на обыск вашей квартиры.

– Но вчера он сам был у меня.

– Знаю. Сейчас я возьму оперативных работников, и поедим к вам.

– Пожалуйста. Но согласитесь, это смешно: меня обокрали и меня же – обыскивать. Или это не имеет отношения к краже?

– Пока ничего сказать не могу. Нам дали ориентировку, что конкретно искать.

– Дал Виталий?

– Без комментариев.

Петр чуть не сказал: «Вы меня заинтриговали». Но нарываться не стал.

4.

Через сорок минут они подъехали к дому. Вызвали участкового. Он пришел не один, а привел с собой двух понятых (старика и старушку) Кого еще можно найти в рабочее время? Следователь и оперативные работники склонились над листочком ориентировки, потом обсудили тактику и разбрелись по квартире. Кудрявый следователь занялся библиотекой. Судя по всему, она не сразила его так, как Виталия. Впрочем, капитана интересовали не столько книги, сколько возможность использования их, в качестве тайников. Самым тщательным образом были обшарены ящики столов, карманы висевших в шкафу и в прихожей одежек. На кухне заглянули во все кастрюльки, в санузле – в бачок туалета. «Разобрали», осмотрели диван, ощупали, простучали пол под диваном. Заглянули во все щели, перебрали все чехлы и футляры. Они не говорили, что ищут, однако, судя по лицам и действиям, – именно то, что он накануне свез на помойку.

«Признайтесь, вы готовились к обыску?» – спросил, наконец, следователь, словно прочтя его мысли. «Разве вы меня предупреждали?» – спросил в свою очередь Петр.

– Но вы сказали, что Чернов вам звонил.

– Хотите сказать, он добился ордера и тут же посоветовал мне, готовиться к обыску?

– Знаете, говорят, против самого честного человека при обыске можно что-нибудь накопать. А если ничего не нашли, то это втройне подозрительно.

– Байка «опричников» тридцать седьмого года.

– А вы откуда знаете?

– Из мемуаров бывших зеков.

– Вот вы что почитываете!?

– Я многое что почитываю. Лучше скажите, когда мне вернут ноутбук? Он нужен мне для работы.

– Вещдоки хранятся при уголовном деле до окончания суда, то есть до вступления приговора в законную силу. Но я думаю, в течение месяца вы его получите, если только… сами останетесь на свободе.

– Вот как!? Меня могут привлечь?! Интересно, за что?

– Скажите, фамилия Воронин вам что-нибудь говорит?

– Первый раз слышу.

– А этот человек вам знаком?

Ему предъявили фотографию Виктора Сергеевича с почерневшим лицом. На фото он будто спал.

«Разрешите? – Галкин взял карточку в руки. – Странное дело. Мне кажется, это лицо я вчера видел».

– Где?

– На фотороботе.

– Вы видели фоторобот!?

– Виталий показывал.

– Он не должен был этого делать!

– Извините, претензия не ко мне. Это труп?

«Да. Скажите, а вам его не жаль? И еще – вот этого?», – капитан показал фотографию тела водителя – Володи.

– Этого жаль.

– Почему?

– У него добрее лицо.

– Не пойму вас: то ли вы циник, то ли идиот?

– Чем вы не довольны? Вы спрашиваете, я отвечаю.

– Имейте в виду, мы все выясним!

– Ради бога!

– Расскажите, как вы узнали, что обворованы?

– Разве Виталий… Простите! Чернов вам не рассказывал?

– Хотелось бы услышать от вас.

– Я узнал об этом в аэропорту Шереметьево-2 от Виталия Андреевича, когда мы прилетели в Москву. А он узнал об этом по телефону, возможно, даже от вас.

– А потом?

– А потом приехали к вам с сотрудниками, которые составили фоторобот.

– Я не об этом хотел вас спросить.

– А о чем?

– Ладно, у нас еще будет время побеседовать. Кстати, вы завтра встречаетесь со своими сотрудниками?

– Обязательно.

– Я должен вам сообщить, что сегодня мы привлекали их на опознание.

– Они опознали?

– Да.

– Значит, теперь нам никто не грозит?

– Два человека убиты! А вы радуетесь!

– Два бандита! Что это – несчастный случай или разборка?

– Чернов утверждает, что именно вы могли бы на это ответить.

– Рад бы, но к сожалению, помочь не могу.

– Знаете, я скажу, что меня настораживает: вы подозрительно уверенно держитесь. Вы как будто бравируете.

– Я спокоен, потому что сегодня, наконец-то, хорошо выспался.

– Вы плохо спите?

– Мы только вчера прилетели. Знаете, в этих поездках часто бывает не до сна: не хочется ничего пропустить.

Сейчас мы уйдем, но предупреждаю вас, радоваться пока рано. И, пожалуйста, не выезжайте из города, до окончания следствия.

– Но ведь я не подследственный!

– Вы важный свидетель. В крайнем случае, сообщите, куда поедите, и как с вами связаться.

– Согласен.

– И вот еще что, Чернову лучше не звоните.

– Да мне теперь как-то и не удобно.

– Вот и не надо.

– А если он сам позвонит?

– Говорите, что считаете нужным.

– Спасибо. Я так и сделаю.

5.

На следующее утро, когда уже рассвело, Галкин глянул в окно на слякотный мартовский двор, припорошенный снегом, и заметил «лишнее» авто – темно-синюю «Ниву», прятавшуюся за невысокой кирпичной оградой, отделявшей от остального двора контейнер с мусором. «Лишней» она была по сравнению с зафиксированной накануне панорамой.

«Надо взглянуть», – подумал Петр, оделся, вышел и, пробежавшись по лестнице, принес домой палки, доски, полиэтиленовые бутылки и прочий крупногабаритный мусор, забытый на площадках и способный засорить мусоропровод. С полным мусорным ведром он выскочил во двор, домчался до контейнера, избавившись от мусора, обогнул кирпичную стену и вернулся домой, зафиксировав в памяти «лишнюю» машину и ее регистрационный номер. Галкин почему-то не сомневался, что это и есть пресловутая «наружка», выставленная по принципу «лучше поздно, чем никогда». Вернувшись домой, он убедился в этом, наблюдая через окно, как две черные фигуры, выбравшись из «Нивы», полезли в помойку изучать, что он скинул в контейнер.

Потом Галкин вспомнил, накануне обещал бухгалтерше подъехать, забрать платежки и подкинуть ее в налоговую инспекцию. Он быстро позавтракал, оделся, спустился вниз и двинулся на платную стоянку. Через несколько минут Петр уже заводил машину и звонил женщине, что выезжает. На улице он остановился, вышел, поставил «дворники», достал тряпочку и стал протирать окна и капот, пока к стоянке не вырулила знакомая «Нива», которую он теперь называл «машиной сопровождения», и только тогда сел за руль и поехал по своим делам.

В дороге из головы не выходил вопрос следователя: «Признайтесь, вы готовились к обыску?». Он ведь и вправду готовился. Хотя «шмон» у себя устроил позавчера, а неприятный звонок от Виталия поступил лишь на следующий день. Мучил вопрос: можно ли звонок считать предупреждением (пусть запоздавшим) или это все-таки – провокация?

Татьяна Петровна встретила его с испуганным лицом. Она дала тапки, пригласила в комнату и зашептала: «Петр Иванович, что вчера было?!»

– Догадываюсь, вы посетили морг.

– Откуда вы знаете?

– От следователя.

– Там были эти, которые нас собирались «доить». Кто-то их порешил! Обоих! Они спрашивали? Не знаю ли я, чьих рук это дело?

– Покойники?

– Да что вы такое, Петр Иванович говорите!? Милиция! А один – тот, что с седой головой, все допытывался насчет вас.

– Чего он хотел?

– Интересовался, знали вы их раньше или нет.

– И что вы сказали?

– Откуда мне знать ваших знакомых!

– Правильно! Татьян Петровна, хочу посоветоваться. Ноутбук мне вернут не раньше, чем через месяц – так сказал следователь. Как мне быть? Может быть, я пока возьму напрокат?

– Если после поездки у вас деньги остались. Это удовольствие стоит около двухсот долларов в месяц.

– Думаю, наскребу.

– Тогда вот вам адрес фирмы проката компьютеров. Я когда-то сама пользовалась. А это – сегодняшние платежки, которые я напечатала.

– Спасибо, Татьяна Петровна! А теперь собирайтесь, поедим в налоговую, как договаривались.

Сев за руль, Галкин внимательно огляделся, и только найдя глазами знакомую «Ниву», успокоился и тронулся с места. Высадив бухгалтера, он поехал искать контору проката и скоро нашел.

Оказалось, что ноутбук надо заказывать за три дня. Так он и сделал – заказал и компьютер, и принтер. А пока суд да дело посоветовали пользоваться оргтехникой в «Интернет-кафе». Заведение находилось рядом, и он зашел посмотреть. Ему понравилось, что народу – немного. Впрочем, выбора все равно не было. Выйдя из «Интернет-кафе», он отыскал глазами «Ниву» и только тогда поехал в банк. Сдал «операционистке» платежные поручения, получил выписки из расчетного счета и отправился в институт, предварительно убедившись, что «Нива» – на месте. Все это время его исподволь покусывала мысль, от которой он не то чтобы отмахивался, а, как обычно, – увертывался.

Еще у конторы проката Петр обнаружил с внутренней стороны бампера маячок и понял, почему так четко «Нива» следовала за его машиной. Он колебался оставить его или выбросить. В конце концов, чтобы не вызывать подозрения, решил не трогать.

Наконец, он добрался до института, и как только «Нива», подъехала, – вошел в здание. Многие люди здоровались с ним так, как будто виделись только вчера, и никакой Италии не было. Татьяна Петровна из налоговой инспекции не возвращалась. А банковские документы нужно было передать только ей. Пока ждал, подошел Петров.

– Привет! Слушай, Петь, знаешь, где я вчера был?

– Знаю – в морге. Опознавал рэкэтиров.

– Правильно! Кто тебе сказал?

– Татьяна Петровна. Ну и как, – опознал?

– Опознать-то опознал…

– Остались сомнения?

– Не в этом дело. Понимаешь, этот седой, что с нами ездил, кажется, на тебя думает.

– Он так и сказал?

– Нет, прямо не говорил. Но расспрашивал так, как будто ему про тебя все известно.

– Конечно, известно. Мы были вместе в Италии. И только что вместе вернулись.

– Ты что, там кого-то убил?

– Не болтай ерунды! Просто, у него – такой юмор.

– Странный юмор!?

– Это точно!

Наконец, подъехала Татьяна Петровна. Петя отдал ей банковские документы, взял заготовки платежек с подписями и реквизиты подрядчиков, которые раньше хранил в ноутбуке. Так как суммы платежек определятся в течении дня, он договорился с бухгалтером, что позвонит к ней утром.

Направляясь к выходу, Галкин задержался в фойе института перед стендом с афишами. Он пробежал их глазами, зафиксировал в памяти и, вспомнив, что на какое-то время будет лишен звуковой аппаратуры, испытал ощущение, напоминающее недостаток кислорода. Он давно не слышал настоящей музыки. Он нуждался в красивой музыке, как в чем-то насущном и материальном.

Наступил момент, когда все запланированные на сегодня дела были выполнены, и Галкин остался наедине с собой, а точнее – с нестерпимой мыслью, от которой уже нельзя было увернуться.

Случилось то, чего он боялся больше всего. Он не хотел никого лишать жизни. По сути, им и теперь никого не убит. Он даже не притронулся к жертвам. Однако, произошло двойное убийство. Его вина – только в том, что он не сумел, а если быть честным, и не пытался это предотвратить.

Произошедшее нельзя назвать самосудом. При чем тут суд!? Он и не мстил. Кому мстить, за что? Не было ни превентивного действия, ни самообороны. Ситуация сформировалась помимо воли его, в его отсутствие. Его не было не только в Москве, но даже в стране. Это можно было назвать роковым стечением обстоятельств. Однако было похоже, что наступил момент, когда Галкин уже не имел права жить, не заплатив за это чужими жизнями. И возник вопрос, согласен ли он расплачиваться таким образом.

Нет, нет, о смерти он не желает думать и не представляет себе, как можно думать о подобных вещах. Ведь с одной стороны – это нечто немыслимое, а с другой – абсолютно элементарное, как говорится, проще пареной репы. Об этом невозможно думать, когда оно далеко. А когда оно уже здесь, думать – поздно. Жить значит чем-то себя занимать, пока ожидаешь конца. Никто не знает, как долго придется ждать. Однако, все – дело времени. Каждый делает свое дело: ты – свое, время – свое. Когда-нибудь результаты сойдутся. А пока наслаждайся жизнью и выкинь сорные мысли из головы.

6.

На обратном пути он докупил продукты и подъехал к дому. Поднялся с пакетом в квартиру, пополнил холодильник, спустился в машину и вырулил на стоянку.

Оставив машину и уже выходя за ограду, он заметил только что подкатившую «Ниву». Она стояла с включенным двигателем у тротуара, будто ждала его. Вокруг было много народа. Им овладело шальное желание подойти и сказать «привет». Чувствуя, что это рискованно, он весь подобрался, но не смог отказать себе в удовольствии. Петр не собирался скандалить. На лице его играла улыбка. «Здравствуйте! – сказал он, заглянув в салон и сфотографировав взглядом молодого рыжего водителя и сидевшего рядом небритого наглого вида громилу. – Вам все равно кататься за мной, не могли бы подбросить меня до Большой Никитской?» «Куда вам там?» – спросил рыжий.

– К консерватории. Хочу попасть на концерт в Большой зал.

«Вань, ты чего с ним базаришь!? Шериф говорит, это он Ворона кокнул, а мы его – в консерваторию!?» – зарокотал громила. «Все равно ж ехать, Таран», – возразил Ваня. «А ну, катись, отседова, гад! – заорал на Петра небритый. – Застрелю, гнида!»

«Таран, успокойся!» – просил водитель.

«Верно, Таран, не буянь, а то хуже будет!» – подтвердил Петр и, почувствовав опасность, приготовился «включить пропеллер».

«Ты с кем разговариваешь, сучий потрох?!» – вскричал громила, сунув руку за пазуху.

– А кто ты такой?

«Ах ты, падла!» – рявкнул небритый.

Галкин включил «пропеллер», и в ту же секунду в черной куртке Тарана, на уровне чуть выше пояса, образовалось отверстие, через которое проклюнулась блестящая «рыбка». Она двигалась медленно, слепо, будто сомнабула и пролетела бы мимо, если бы Галкин не помог ей коснуться рукава пальто с внутренней стороны. Когда Петр «выключил пропеллер», машина мгновенно сорвалась с места.

Женский голос за спиной Галкина вскрикнул: «Боже мой – кровь!» Петя обернулся. Какой-то мужчина медленно оседал на снег. Кровь текла из его рукава. Женский крик повторился. Достав телефон, Петр набрал номер следователя: «Товарищ капитан, это – Петр Галкин! У платной стоянки, – он назвал адрес, – стреляли из зеленой „Нивы“, – он назвал номер машины. – Ранен человек. Вызовите скорую и приезжайте сами! Я запомнил пассажиров „Нивы“. Буду вас ждать».

Раненый в плечо мужчина громко стонал: кто-то неумело пытался оказать ему помощь. Милиция и «скорая» прибыли почти в одно время. Очкарик-следователь опрашивал свидетелей, пока медики занимались раненым. Когда очередь дошла до Галкина, он признался: «Стреляли, собственно в меня».

– Промахнулись?

«Можно так сказать. Пуля прошла вот здесь», – Петя показал след от пули.

– Под мышкой?!

– Так точно.

– Где вы стояли?

– У открытой дверцы.

– Так это вы разговаривали с ними?

– Я просил подбросить меня до Большой Никитской. Могу проехать в отделение и помочь с фотороботом.

– А что вам нужно – на Большой Никитской?

– Вы же забрали звуковую аппаратуру, а я без музыки не могу.

– В консерваторию – что ли?

– Ну да, – в Большой зал.

– А что – там сегодня?

– Концерты Моцарта для фортепьяно с оркестром.

– Любите Моцарта?

– Да. Сегодня играют двадцать первый концерт. Мой любимый.

– Откуда известно?

– У нас в институте – афиша.

– Что ж, поехали в отделение. Расскажите, почему, имея машину, вы просили вас подвести? И почему для этого выбрали именно «Ниву»?

– Разумеется, все расскажу. Мне брать машину?

– Вы на стоянку шли за машиной?

– Наоборот, только поставил.

– Тогда брать не надо. Поедим со мной.

Пока добрались до отделения, Галкин все рассказал. «Странно, – вздохнул капитан, выслушав Петю, – мы никакой „наружки“ не выставляли».

– Но ведь есть номер машины! Можно установить владельца.

– В данном случае это ничего не дает, только больше запутывает.

– Не понимаю, как это может быть.

– Я пока – тоже. Ну, давайте, не будем терять времени. Я отведу вас к экспертам.

Галкина усадили перед монитором, попросили «включить» память и сосредоточиться на конкретном лице. На экране появилась «усредненная» физиономия. Далее началась забавная игра: по Петиной команде то сужались, то расширялись, то углублялись глаза, то расширялись, то утончались, то поднимались брови, то удлинялся, то укорачивался нос, менялась форма лба, губ, подбородка, ушей и так далее. Сначала был сделан фоторобот Ивана, затем – Тарана. Потом эксперт «залез» в физиономическую базу министерства, проверить, нет ли у фотороботов преступных прототипов. Но это история долгая, и пока суд да дело он позвонил следователю, чтобы забрали готовые копии. Капитан пригласил Петю к себе. И в этот момент в отделение ворвался Чернов.

Проскочив в кабинет следователя и увидев Галкина, Виталий, переменившись в лице, громко спросил: «Ну, что, Петя, сдаваться пришел?»

– Боюсь, Виталий Андреевич, сдаваться придется вам.

Капитан погрозил ему пальчиком, дескать, не нарывайся.

«Не понял!» – удивился Виталий.

– Вы устроили за мной слежку?

– Это моя обязанность, Петр Иванович!

– Устраивать на улице стрельбу?

«Кто стрелял? Какую стрельбу!?» – Чернов разразился бранью.

«Стрельбу устроила ваша „наружка“ на зеленой „Ниве“» – доложил Петя.

«Виталий Андреевич, – спросил капитан, – кого вы задействовали?»

– Кого надо, того и задействовал!

– А именно?

– Общественных помощников следователя прокуратуры!

В дверь постучали. Вошел эксперт: «Разрешите? Я проверил по базе. Есть результаты». «Давайте сюда». – потребовал следователь. Он протянул руку. Эксперт принес не фотороботы, а копии настоящих фото вместе с «послужным» списком каждого из персонажей. Чернов вырвал листки из рук эксперта и, глянув, в бешенстве начал рвать. «Хреновиной вы тут занимаетесь, дорогие товарищи. А ты… – он повернулся к Петру. – Я думал, ты просто увертливый, а ты к тому же – вязкий, как жвачка! От тебя не отвяжешься!

„Простите великодушно…,“ – хотел возразить Галкин.

„А вы помолчите, – попросил Петра следователь и обратился к Чернову. – Простите, Виталий Андреевич, так кого вы привлекли для наружного наблюдения?“

– Я сказал уже: Общественных помощников следователя прокуратуры! Имею право! Это друзья покойного Воронова. В прокуратуре не хватает людей для наружного наблюдения.

„То есть подельников Воронова“, – уточнил эксперт.

– Что вы болтаете!? Какие подельники? Где доказательства?

„Они были в ваших руках. Вы их только что разорвали!“ – информировал эксперт.

„Вас не спрашивают! Идите отсюда!“ – рявкнул Виталий. Но эксперт не двинулся с места.

„Все ясно! Ты их спровоцировал на стрельбу, – заорал Виталий на Галкина, – а потом увернулся“.

– К сожалению, не увернулся. Пуля прошла вот здесь, зацепив пальто.

– Под мышкой?

– Именно!.

– Гвоздиком проковырял?

„Проверяйте!“ – Петя скинул пальто и протянул эксперту. Капитан кивнул ему, дескать, берите. Захватив „вещдок“, эксперт удалился.

Галкин не мог привыкнуть к метаморфозе, произошедшей с Виталием. Готовый прийти на помощь, толковый, добродушный и даже веселый человек, неожиданно, превратился в истерика.

„Почему они стреляли в меня? – спросил Галкин и сам же ответил. – Это вы, Виталий Андреевич, им сообщили, что я убил Воронова“.

– И что!?

– Стреляя, Таран, указав на меня, крикнул: „Шериф“ говорит, это он кокнул Ворона!»

«И что!» – повысил голос Чернов.

– А то, что выходит, «Шериф» – это вы!

Чернов побледнел. Но в эту секунду у следователя на столе зазвонил телефон. Очкарик поднял трубку: «Румянцев слушает! Понятно! Никого не задело? Ах так?! Мы выезжаем!» Бросив трубку, он сообщил: «Их только что задержали! Таранов отстреливался! Опять кто-то ранен!» «Где?» – спросил Виталий. Капитан назвал адрес. «Сволочи!» – заорал Чернов и рванулся на выход. «Догоняйте! Он сам не свой! Он их пристрелит!» – крикнул Петр вдогонку.

7.

Оставшись в кабинете один, Петя хотел бежать за ними, но спохватился: раздетым не побежишь. Он зашел к эксперту, спросил, когда можно взять пальто, ведь на улице – снег. «Извините, это теперь – „вещдок“. Если будет оружие, понадобится сравнительный прострел», – обрадовал эксперт. «Хотите сказать, еще одну дырку прострелите?» – поразился Петя. «Как минимум одну», – успокоил эксперт.

– Надо же, у меня сейчас и дома нет ничего подходящего. А есть здесь поблизости магазин, где можно что-то купить?

– Есть то есть, а как вы туда дойдете?

– А далеко это?

– Одну остановку проехать – большой магазин.

– Я знаю. Вы не одолжите пальтишко? Мы с вами – одной комплекции. Я никуда не денусь – до магазина и обратно.

«Ну и наглец», – верно, подумал эксперт, глядя, как подозрительный тип по-хозяйски снимает с вешалки и надевает его пальтишко.

Большой магазин он отыскал в один миг. Рассмеялся, обнаружив такое же кожаное итальянское полупальто, что сгорело в Венеции. Не было только девицы, которая заботливо подбирала хламиду и обхаживала клиента. Не заметно было вообще никого, кто бы стремился продать. Ленивая дама, блуждавшая между вешалками, казалось, следила только за тем, чтобы ничего не стибрили. Встретившись с «ненавязчивым сервисом», Петя почти что обрадовался: «Наконец-то я дома!» Он даже манерно отвернул сзади ворот. В этот раз ему некому было, кокетливо выгнув ладошку, сказать: «Benissimo!»

Галкин вернулся в отделение. Он успел так примелькаться, что дежурные, уже принимали его за своего и не останавливали. Вернув эксперту пальто и поблагодарив, он сел в троллейбус и проехался до ближайшей метростанции. Потом спустился в подземку и вышел только на «Охотном ряду». После аскетического римского метро, московское – казалось полноценным и разнообразным, правда, – чуточку шумным. Но как в большом городе обойтись без большого шума? Пройдя по Маховой между зданиями манежа и университета, он свернул на «Большую Никитскую» и до самой консерватории уже никуда не сворачивал. Шагая по центру, и вспоминая центральные улицы Рима (Корсо, Национале, Виа Венето) он думал: «Все-таки Москва – это настоящий, а не какой-нибудь музейный город!»

Несмотря на свою начитанность, в душе он оставался восторженным, импульсивным ребенком. Он мало общался с умудренными личностями. Они его почему-то недолюбливали. Он казался им подозрительным излишне самостоятельным чужаком. Чего стоила его любовь к серьезной музыке. Такое увлечение воспринималось бывалыми людьми, как ненормальность, вроде коленки вспять.

Это не значило, что в Большом зале консерватории, куда он скоро поднялся, сплошь собирались чокнутые. В подавляющем большинстве здесь были свои люди, выросшие в музыкальной, артистической, интеллигентской среде, впитавшие классику, как говорится, с молоком матери и посещавшие эти концерты не потому, что они им были нужны, а по традиции, из чувства солидарности, чтобы поддержать исполнителя или, просто, компанию.

Концерты Моцарта были одними из тех лакомств, которыми Галкин любил себя тешить. Особенно нравился двадцать первый концерт. В частности – вторая часть его. Когда от зыби оживленной первой части музыка переходила к плавной баюкающей волне анданте, в нем все замирало. Это было похоже на диалог: тихий робкий вопрос, обращенный к небу, и пронзительный трагический ответ из поднебесья. Там, плавно размахивая крылами, кружила большая белая птица. Цепляясь друг за друга, звуки со стоном и всхлипами падали в Петино сердце и там словно кровью наливались печалью. Рядом с этим все начинало казаться и мелким, и пресным.

Сегодня нота трагического предчувствия звучала особенно сильно. То ли это зависело от исполнителя, то ли от настроя души самого слушателя, но никогда раньше сумрак сгустившийся над головой не казался таким беспросветным. Музыка подтверждала догадку, что во многих несчастьях виноваты мы сами, ибо нам свойственно притягивать на свои головы беды.

Когда по дороге к дому, Галкин проходил темное пустынное место, он услышал за спиной шаги, даже не шаги, а присутствие соглядатая, столь же искусного, как тот, что шел за ним в Риме. Петр натянул перчатки, «включив пропеллер», повернул назад и увидел того, кого ожидал увидеть, кто по всем расчетам должен был оказаться здесь. Находясь под впечатлением концерта, Галкин немного расслабился, но быстро собрался: на припорошенной дорожке, держа наготове пистолет Макарова, стоял Виталий.

По заведенному правилу, в таких случаях необходимо было разрядить оружие, что Петр не замедлил сделать. Осторожно разжав пальцы Виталия, он взял из его руки пистолет, вынул обойму, извлек и пересчитал патроны. Не хватало двух штук. Это значило, что один патрон был использован, а другой – оставался в патроннике. Передернув затвор, Петя разрядил оружие, поймав блестящую «куколку» в воздухе, расстегнул у Чернова пальто и, дотянувшись до висевшей под мышкой кобуры, извлек запасную обойму и опустошил ее. Собрав все «куколки» в горсть, размахнувшись, бросил на обочину. Со страшной силой патроны ушли в снег до самой земли. Затем он совершил обратные действия: вставил запасную обойму в кобуру, а рабочую – в пистолет, застегнул Чернову пальто, всунул в руку оружие и прижал пальцы. Отойдя на прежнее место, – «вышел из пропеллера» и направился к дому.

Очень скоро за спиной послышались щелчки, а потом – брань. Догадавшись, что обезоружен, Чернов еще не думал сдаваться. Он стремительно приближался, пытаясь совместить несовместимое: максимальную скорость и скрытую поступь, рассчитывая воспользоваться рукояткой пистолета, как молотком. Только теперь Галкин догадался, что у его «приятеля» – хитрые подошвы. Но, если прислушаться, их все равно было слышно. Петр все рассчитал: в нужный момент он развернулся, сделал «невидимый» выпад и упал на одно колено.

Он не хотел зла Виталию, только пытался погасить агрессию. Галкин боялся, что «приятель» ударится головой. Слава богу, этого не случилось. Чернов продемонстрировал класс: он не упал, а мягко (профессионально) кувырнулся через голову на припорошенном снегом асфальте, и вскочил на ноги. Для поседевшего мужика сорока пяти лет это само по себе было круто. Он допустил лишь одну оплошность: выполняя трюк, не сумел удержать оружия. Галкин подошвой прижал пистолет к асфальту. Мгновение они без звука смотрели друг другу в лицо. Затем Петр ногой швырнул пистолет вперед: «Возьми игрушку, Шериф».

«Хочешь сказать, ты меня не боишься?» – спросил Чернов, подбирая оружие.

– Не желаю тебе ничего дурного.

– Верится с трудом.

– Объяснись.

«Баркову и Фабио, ты тоже не желал ничего дурного!?» – спросил Виталий, поднимая оружие.

– Ничего. Хотел только, чтобы Бульбу вернули домой.

– И поэтому обоих засадил в каталажку?

– Я их предупреждал, убеждал и словами, и делом: это кончится плохо. Мне казалось, в отношении с Фабио ты действовал со мной за одно.

– Когда он схлестнулся с Барковым!

– В ваших разборках я не участник.

– Ты всегда был сам по себе.

– Откуда ты знаешь?

– Это я уж давно разыскал тебя в городе и по просьбе Барклая наблюдал за тобой. Ну ладно. А что ты сделал с Ворониным? И ему ты тоже не желал дурного?

– Абсолютно! Водитель не справился с управлением.

– Откуда ты знаешь?

– Я был вместе с ними в машине, когда ты звонил, требуя высадиться.

– Я это чувствовал! Но тогда почему же ты цел?

– Повезло. Посчастливилось выскочить.

– Гнида поганая, врешь ведь!

– Зачем же мне врать? Как прокурору тебе здесь не к чему придраться. Но, как у «Шерифа», у тебя могут быть претензии. Впрочем, как и у меня к «Шерифу».

В это время у Пети зазвонил телефон.

– Я слушаю!

– Галкин?

– Да.

– Это Румянцев. Вы где сейчас?

– Возвращаюсь с концерта домой.

– Вы все-таки были в Консерватории!?

– Ну да! Разве я не сказал?

Услышав это, Шериф разразился проклятьями: «Ну и сука же ты! Даже если придет конец света – не пропустишь удовольствия!»

«Будьте осторожны! – продолжал Румянцев. – Вас может поджидать Чернов. Он опасен. Он успел пристрелить Таранова после того, как того задержали.»

– Я же предупреждал!

– Мы не ожидали! Но теперь я предупреждаю вас!

– Спасибо!

«У меня все. Ну, пока», – следователь положил трубку.

«Румянцев?» – спросил Чернов, расстегнул пуговицу и полез рукою за пазуху.

– Он самый. Ты это зря.

– Что зря?

– Зря ищешь: вторая обойма – тоже пустая.

– Ты что, меня раздевал? Нет, честное слово, ты – дьявол!

– Ты разве не знал?!

– Не до такой же степени!?

Виталий попятился. Потом повернулся и побежал, временами оглядываясь.

Петя ухмыльнулся, хотелось по киношному разразиться «дьявольским» хохотом, развлечься: «улететь» вперед «на пропеллере», чтобы окликнуть или подставить ножку. Но он не тронулся с места, вспомнив, как в Венеции, когда стало плохо, Виталий взял его за руку, потащил в «тратторию», на площади Святого Джеремия успокоил и накормил, как отец родной. Хорошее трудно забыть. Ужасно другое: там был человек, имеющий имя. Здесь был незнакомый, утративший юмор, мстительный тип по кличке Шериф. Метаморфоза произошла на глазах. Словно актер вышел на сцену и, вдруг, забыл роль.

8.

Петя повернул к дому. Но не успел сделать пары шагов, как заиграл телефон. Галкин взял трубку: «Я вас слушаю!» – телефон молчал. «Кто это? Это ты, „Шериф“?»

– Это я – Виталий. Нам надо поговорить.

«Надо так надо, коли, не шутишь. Идем ко мне» – сказав это, Петя спрятал телефон и направился к дому. Неожиданно, почувствовав тревогу, он ускорил шаги и сходу перешел на «пропеллер». Рядом с подъездом Галкин заметил милицейский наряд и так же «пропеллером» понесся обратно. Он появился «из воздуха» прямо перед Черновым.

«Черт!? Не могу привыкнуть, как это тебе удается?!» – проворчал Виталий.

– Сам не понимаю.

– Да иди ты, знаешь куда!

– Ну, хватит рычать!

– Я вижу, ты хочешь сказать, что к тебе нельзя, там – милиция.

– Верно! Как ты догадался?

– Я не догадывался. Ты мне передал свои мысли.

– Каким образом?

– Не знаю. Наверно, внушением или гипнозом.

– Чепуха!

– Не ври! Я чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Когда на меня воздействуют, то на тыльной стороне ладоней, как иголки покалывают.

«Этого еще не хватало!?» – подумал Галкин.

– Ну, допустим, я передал тебе мысли. А я объяснил, почему нельзя? Разве мы боимся милиции?

Чернов задумался, потом неуверенно сказал: «Вроде бы, не объяснил».

«Господи, что с ним происходит?!» – дивился Галкин.

– Опомнись, Виталий! Они поджидают тебя!

– Почему!?

– Разве не ты застрелил Тарана?

– Кажется, я.

– Зачем ты это сделал?!

– Он был бандитом. На его совести – не одна жизнь.

– Поэтому ты поручил ему следить за мной?

– Я и тебя хотел кокнуть. Разве ты не такой же, как он?

– Я кого-нибудь убил?

– Возможно, физически – нет. Но ты был дьявольским злом. Ты подводил людей к краю пропасти – им оставалось только самим броситься вниз.

– Каких людей?

– Вот здесь мы не поймем друг друга! Я о тех, кто способнее и удачливее остальных, о тех, кому больше дается и кому больше нужно!

– Кончай философию! Раз «физически» не убивал, то и не о чем говорить. Лучше скажи, как объяснишь Румянцеву, почему застрелил Таранова.

«Разве ему объяснишь! Он такой же урод, как и ты!» – в голосе Чернова звучал пафос безумия.

– А ты – не урод?

«В известной степени тоже.» – ухмыляясь Чернов потирал руки.

– Что, иголочки покалывают?

– Чувствую, ты мне что-то внушаешь!

Галкин, вдруг, вспомнил записанные на диктофон, сказанные какому-то Прокопьичу слова Баркова о «Шерифе», «Он мне, как младший братишка. Только после аварии с ним не все ладно. Да, до сих пор».

«Ну, вот что, поехали!» – предложил Петр: у него зрело решение.

– Куда?

– Ко мне мы с тобой не пойдем.

– Почему?

– Там ждут.

– Кого ждут?

– Не понял!?

– Постой! Хочешь сказать, у подъезда Румянцев поджидает меня!?

– Наконец-то дошло!

«Что же мне делать?» – по-детски спросил Виталий. При этом он выглядел совершенно беспомощным. Казалось еще немного, и расплачется. Было очевидно, на человека волна за волной накатывало помутнение разума.

– Ты сам сказал, надо поговорить. Идем на стоянку. Возьмем машину, прокатимся по городу, а заодно и поговорим.

Они взяли чуточку левее и, обойдя несколько домов, подошли к платной стоянке. Через несколько минут они уже выезжали за ворота. «Виталий, ты чувствуешь, что тебе сейчас трудно работать?» – спросил Петя.

«Работать!? – удивился Чернов. – После Италии я еще, можно сказать, не работал. Пока числюсь в отпуске. А ты?»

– Работаю. Сегодня уже кое-что сделал. И завтра предстоит кое-что.

– Хочешь сказать, что тебе надо выспаться? Дескать, баиньки пора?

– Ничего сказать не хочу.

– Твои ахламоны довольны, что никто больше не лезет их крышевать?

– Довольны.

– Не повезло Ворону: не ждал, что нарвется на такого, как ты!

– Думаешь, я радуюсь?

– Во всяком случае, не больно печалишься.

«Вот сейчас он, как будто нормален», – отметил про себя Петя, выезжая на Дмитровское шоссе.

– Это от меня не зависит. Что я могу поделать?

– Самое лучшее, что ты мог бы сделать… не родиться совсем!

– Может, ты прав. Но раз уж такое случилось, надо терпеть.

– Терпеть-то приходится не тебе!

– Ты всерьез предлагаешь исчезнуть?

– Почему бы и нет. Это было бы гениально!

– Как ты себе это представляешь? Хочешь, я сейчас выеду на встречную полосу?

– Нет, не надо! Я тебя знаю, ты успеешь выскочить. А я еще пожить хочу!

– Чернов, ты – эгоист.

– Не отрицаю! Вообще, это совсем неплохо.

Они уже выехали на Бутырскую улицу, потом – на Бутырский вал (у Савеловского вокзала), а у Белорусского – на Первую Тверскую-Ямскую.

Опять позвонил Румянцев: «Извините, это опять – я. Мы ждали вас у подъезда на случай, если явится Чернов. А вас нет и нет. Вы же направлялись домой?»

– Спасибо за заботу, но вы не предупредили, что будете ждать. После вашего звонка, я изменил планы. Решил не рисковать. Пошел на стоянку, взял машину и поехал в центр. Я соскучился по Москве. Решил, перекантуюсь в машине: покатаюсь по городу, может быть, где-нибудь встану, вздремну, а к рассвету вернусь. Или прямо на работу поеду. В общем, как получится. Я свободный человек.

– Вы сейчас в центре?

– Можно так сказать.

– Тогда всего лучшего. Мы снимаем наряд.

– Еще раз спасибо!

«Опять Румянцев?» – поинтересовался Виталий, когда Галкин выключил телефон.

– Да, он.

– Какой заботливый!? Чем ты его приворожил?

– Он просто делает свое дело.

– Ментовское дело!

– Пусть так.

– Скажи, Петр, ты не боишься меня, потому что уверен в своих преимуществах?

– Я не боюсь, потому что желаю добра.

– Ну и хитрец же ты! Как тебе после этого верить?

– Я не знал, что заранее продумывать действия, значит хитрить. Я старался обезопасить себя и других.

– От кого? От себя? Ведь никого нет опаснее тебя!

– И от себя тоже. Но главное, от подлости подлых.

– Подлость по отношению к кому?

– Прежде всего, ко мне и к тем, кто мне близок. Или ты считаешь, похитить человека и использовать его, как приманку – это верх благородств и справедливости?

– Весь вопрос, для чего это делается. Когда убивают бешеного пса, это – вынужденная мера, чтобы обезопасить территорию! Это я говорю, как следователь прокуратуры.

– Ты уверен, что меня хотели просто уничтожить, а не использовать?

– Это единственное, в чем я не уверен. Я отговаривал Игоря, убеждал, что приручить такого урода, как ты, все равно, что стреножить тайфун.

– А Сильвестри?

– Что Сильвестри?! Этому гаду еще мало от меня досталось! Он захотел иметь у себя не только Тараса, но и Светлану! Предатель!

– Так тебе знакома семья Бульбы!?

– Когда-то мы жили все в одном доме и с Барковым и с Бульбами.

– Кто мы?

– Я, жена и мой сын.

– Ты ведь слышал: после аварии, я остался абсолютно один!

– Слышал.

– Тогда, чего спрашиваешь?!

– Извини. Скажи, Барков помог тебе перевестись в Москву?

– А тебе что?

– Хотелось спросить, перед тем, как перевестись, ты долго лечился?

– Наоборот, сначала перевелся, а потом лечился.

– И все это время на службе тебя ждали?

– Ждали. Я был на хорошем счету.

– Приятно слышать.

«А еще, что тебе приятно?» – разговор начинал выводить Виталия из себя. Он уже не просто отвечал, а «нарывался».

– Я еще кое-что собирался спросить.

– Так спрашивая, черт тебя побери!

– Кого из врачей ты помнишь? Из тех, что тебя лечили в Москве?

– Ты что заболел? Могу устроить в тюремный лазарет.

– Так ты там лечился!?

– Я шучу. А что у тебя?

– Что-то с головой.

– Что именно?

– Слышу голоса.

– Слуховые галлюцинации. У меня это тоже бывало.

– У тебя это было, как результат переживания утраты близких людей. Я читал, такое бывает.

– Ты слишком много читал. Ты уверен, что все знаешь?

– Разве это возможно!? Я не ставил себе такой цели.

– Но постоянно стремился знать больше и больше!

– Само собой. Но ты не ответил мне про врача.

– Есть такой врач. Я давно с ним не связывался. Хотя он просил, время от времени, напоминать о себе.

– Вот как!? Прости, я должен остановиться, записать кое-какие данные на завтрашний день.

Они свернули на Тверской бульвар и остановились недалеко от театра имени Пушкина. Галкин достал из «бардачка» блокнот и набрал телефон бухгалтера. «Татьяна Петровна, это я – Петр. Простите меня! Вы еще не спите? Еще раз простите! Дело в том, что я не знаю, как у меня утром получится. Не могли бы вы мне прямо сейчас продиктовать суммы?» Бухгалтер согласилась, но просила подождать, пока найдет все, что нужно.

В машине на полке за задним сидением лежала папка с «полуфабрикатами» платежных поручений. Это были подписанные бухгалтером чистые листы и дискета с файлами «платежек» где уже были банковские реквизиты плательщика (Общества с ограниченной ответственностью «СКОН») и получателей, с которыми «СКОН» работал.

Бухгалтер продиктовала семь строчек. В каждой строке было: название получателя, номер договора или счета (с датой), по которому осуществлялся платеж и, главное, – сумма платежа.

Вместе с ожиданием все это заняло не больше пятнадцати минут.

«Шифровки?» – неожиданно резко спросил Чернов, когда Петя выключил телефон. Галкин не ожидал, что «техническая» пауза вызовет у Виталия такую ассоциацию. Даже при слабом свете, включенном, чтобы можно было писать, Петр заметил, лицо Виталия налилось кровью.

Оставаясь в кресле, Галкин перешел в режим очень слабой «вибрации». При этом со стороны он был еще виден, хотя несколько смазано, зато действия окружающих казались замедленными. Так легче было избежать неожиданной агрессии: герой наш осваивал все новые боевые приемы. Только непонятно, зачем. Иногда он спрашивал себя: «Неужели я собираюсь до конца дней своих постоянно с кем-нибудь воевать!?»

«Да, в своем роде, шифровки». – не стал спорить Петр.

– Агент?

– Агент фирмы «СКОН».

– Промышленный шпионаж? Так я и думал!

– А еще, что ты думал?

«Гнида поганая!» – Чернов потянулся руками к шее Галкина. Петя сжал его руки вместе так, чтобы пальцы сцепились и приказал: «Пока не разрешу, не разожмешь!» Он ощутил, что Чернов подвержен внушению, не столько по свойству натуры, сколько по внутреннему состоянию. А состояние было отчаянным.

Машина тронулась с места.

Виталий рычал: «Ну что, Сатана, справился? Теперь я для тебя – бешеный пес! Давай, убей меня! Что же ты медлишь? Боишься проблем со следами и с трупом? Конечно, будут искать! Ты же бахвалился, что умеешь продумывать. А то хочешь, я помогу. Я тоже умею продумывать!»

«Слушай, заткнись! – не выдержал Галкин. – И без тебя тошно!»

«Что я делаю?! – думал Галкин. – Ну куда меня понесло!? Все так осложнилось, не известно, как из этого выпутаться. Надо же так вляпаться!? Это чистой воды авантюра! Что я практически могу сделать? Ничего! Чтобы все получилось, нужны сумасшедшие совпадения. В жизни таких не случается – все равно, что пролезть сквозь игольное ушко!»

Они спустились по Никитскому бульвару к Арбатской площади, проехали по Бульварному кольцу, повернули на Гоголевский бульвар, выехали на Пречистинскую набережную. Это было не яркое (шел 1995 год) не шумное сердце Москвы – не представительная парадная сердцевина для иностранцев, а нечто родное и доброе, как, возможно, для римлянина – старые улицы, сбегавши к площади Испании.

На сердце стало теплее. Постепенно к Петру возвращалось спокойствие, вера в то, что правильный выход найдется, что чутье и везение не оставят его. И если надо будет пролезть в игольное ушко, он с этим справится.

9.

Запахло сыростью. Справа, внизу, подмигивали отражавшиеся в водной ряби огни. Это уютное подмигивание рождало чувство покоя, как будто в воздухе над рекой оживала улыбка.

Какое-то время они ехали молча. При этом, мысленно, Галкин, «взвешивал» время, как некую массу, на внутренних прецизионных весах: «Так! Еще нужно молчать. Так! Еще можно молчать. Все! Дальше, это – невыносимо!»

Только когда проехали набережные (Кремлевскую, Москворецкую, Котельническую, Гончарную), свернули на Народную улицу и выехали на Таганскую площадь, Галкин снова заговорил:

«Однажды в Риме, когда я брал из карманов Баркова сменные диктофоны, мне попался чудный трофей»!

«А ты и в самом деле, – вонючий шпион!» – вставил Виталий.

– А хочешь узнать про трофей?

– Плевал я на…

– Фото Светланы Бульбы, я думаю, не случайно оказалось в кармане Баркова.

– Врешь! Где это фото?

– Где положено. Вернул Тарасу в этот же день.

Виталий фыркнул.

– Я не правильно поступил?

– Ты – слишком правильный!

– Это как понимать?

– Лучше бы отдал мне. Я ведь был рядом!

– Откуда мне знать, что ты и есть вонючий шпик по кличке «Шериф»! Но каков наш Игорь Николаевич!? Он хранил это фото у самого сердца!

– Старый козел! Он был жаден и падок до девок. Но жёны от него уходили: он детей иметь не хотел.

– Зато о тебе заботился, как о родном. Даже в Москву перевел.

– Мы и в самом деле – родня. Но перевел он меня по другой причине. Когда случилось несчастье и я потерял самых близких, только возможность изредка видеть Светлану позволяла хоть как-то мириться с жизнью. Но старик это видел и поспешил спровадить меня с глаз долой. А мне здесь совсем стало худо и я угодил к Александру Михайловичу.

– Это кто?

– Доктор Левин из клиники (улица Рассолимо одиннадцать). Я о нем говорил.

– Древние говорили: «Не возжелай жены ближнего твоего!» По сравнению с Бульбой, ты ведь тоже – «старый козел».

«Старый конь, – говорят, – борозды не портит». Ничего я не возжелал, только глядел на нее, как на икону. А ты чего ею интересуешься? Тоже глаз положил? Когда-нибудь раньше живьем ее видел?

– Только мельком.

– То-то и оно! Представляешь, не испугалась, прилетела в чужую страну выручать муженька! Богиня!

Тем временем машина пролетела над Яузой, по Садовому кольцу, мимо Курского вокзала, мимо Красных ворот, по Садовой-Каретной, под Триумфальной площадью. Сделав петлю, они пересекли собственный маршрут.

«Стало быть, она – богиня, а мне уместнее всего было бы не родиться совсем или исчезнуть», – подумал вслух Петя.

«Именно так», – согласился Чернов. Он успокоился, вероятно, устал и теперь выглядел несколько вялым.

– Как ты себе это представляешь?

– Что именно?

– Мое исчезновение.

– Ты знаешь, это может быть даже красиво!

Его губы еле шевелились, но глаза были широко открыты, будто он вглядывался в видимую только одному ему картину.

– Куда ты смотришь?

«Туда», – указал он сцепленными руками.

– И что ты там видишь?

– Тебя.

– И что я там делаю?

– Свершаешь чудо. Ты ведь любишь совершать чудеса!

– Какие еще чудеса!?

– Ты летишь!

– Терпеть не могу самолеты! И что? Меня ждет катастрофа?

– Да нет же! Ты летишь сам по себе, на собственных крыльях.

– Как птица?

– Вот-вот. Большие белые крылья! Ты поднимаешься вверх. И ты не один! Над тобою в зените – целая стая крылатых. Ты летишь все выше и выше …

– Фантазер!

Чернов не ответил. Прикрыв веки он откинулся на сиденье. Машина уже миновала Большую Садовую улицу, Смоленскую площадь и приближалась к – Зубовской. В это время уже было не трудно найти место у тротуара. Поставив машину, Петя легонько шлепнул ладонью Виталия по щеке: «Очнись! Ты обещал мне телефон доктора Левина».

«Здесь, в книжке», – в забытье он ткнул сцепленными кистями себе в грудь.

Стараясь не слишком его бередить, Галкин извлек из кармана записную книжку, нашел телефоны Левина и отправился дальше. Ехать осталось не далеко.

С Зубовской площади они выехали на Зубовскую же улицу, достигли Большой Пироговской, миновали островок безопасности со стоянкой машин и двинулся по Зубовской улице в обратном направлении. Затем – свернули на Тимура Фрунзе и, почти сразу – направо на нужную улицу, идущую параллельно Большой Пироговской.

Во времена императора Павла Первого один молодой грек решил отправиться в плавание, но, потерпев кораблекрушение, был выброшен на берег вблизи города Одессы. Ему посчастливилось выжить, обзавестись семьей. А уже в двадцатом веке одна из улиц Москвы была названа непривычным для русского слуха именем в честь его внука-психиатра. Эта, можно сказать, случайная информация механически, как пузырек, всплыла из глубины памяти, где вылеживались, и кристаллизовались пласты осознанно и непроизвольно накопленных, сведений. Галкина можно было назвать «обжорой» всеядным пожирателем информации. Он и сам над собой посмеивался. Однако неразборчивость эта пока что ему никак не вредила.

Машина остановилась у тротуара. Виталий не спал. Глаза его были открыты. Губы шевелились. Из них вырывалась словесная «окрошка» пополам с матом. А ведь еще недавно он мог назвать Светлану «Богиней». Галкин завидовал людям, которые, не стесняясь, способны выражать свои чувства. Завидовал, относясь, тем не менее, настороженно, как к болезненной экзальтации, предшествующей путанице мыслей. А ведь получалось, это и было истинным проявлением жизни. Что толку, от того что Галкин «скачивал» в свою память гигабайты информации, если они не способны были однажды взорваться разящими осколками слов.

Петр включил телефон, набрал номер и, дождавшись ответа, сказал: «Здравствуйте!»

«Здравствуйте!» – отозвался усталый мужской голос.

– Извините! Будьте так любезны, позовите, пожалуйста, доктора Левина.

– Левин слушает.

– Я звоню по поводу вашего пациента Чернова.

– Какого Чернова? Случайно, не Виталия Андреевича!?

– Его самого.

– Я давно его жду. Он еще месяц назад обещал мне зайти. Ему нужно срочно обследоваться.

– Извините! Ему очень плохо.

– Вы кто?

– Просто знакомый.

– Скажите, просто знакомый, откуда у вас – мой телефон?

– Из записной книжки Виталия.

– Вам повезло, что вы меня застали! Я сегодня дежурю.

– Я знал, что мне повезет.

– Вы, однако, самонадеянны. Но, к сожалению, у меня нет машины, послать за больным.

– Не надо машины. Мы на улице Россалимо у парадного входа.

– Ах, вы уже тут!? Тогда подъезжайте к приемному отделению.

– Это где?

– Видите ворота и пропускной пункт? Там вам все объяснят. Только назовите мне номер авто.

Галкин назвал номер машины, въехал в ворота, а уже через сорок минут покидал территорию клиники без пассажира.

10.

В эту ночь, вернувшись домой, Галкин спал не долго. А утром, приведя себя в порядок, поехал в Интернет-кафе и выполнил все, что планировал. Потом он направился в банк, где решил вопросы с «платежками», а из банка к себе в институт. Начались обычные рабочие будни, лишь несколько осложненные отсутствием личной аппаратуры.

Прошло какое-то время, и аппаратуру Галкину возвратили. Заехав за ней, он узнал от Румянцева, что Чернов, в связи с обострением душевной болезни, попал в клинику и, что уже поправляется. Он намерен покинуть прокуратуру и, вернувшись в Питер, устроиться простым юристом.

Соскучившись по телевизору, Галкин, на первых порах, с удовольствием смотрел передачи. Он стал уделять внимание спортивным программам, из которых его больше всего привлекала борьба. Но не всякая, а виды ее наиболее близкие по характеру к тому, что практиковал сам. Используемые им приемы успели кристаллизоваться и превратиться в рутину. Теперь не мешало их лучше осмыслить, а, найдя им аналоги, уточнить и дополнить.

Спортивного канала тогда еще не было. Петр специально изучал телепрограммы, выискивая соревнования по борьбе. А их было не слишком-то много. Он даже установил за окном антенну-тарелку, чтобы расширить количество программ, а, рыская по «пиратским» магазинчикам, обнаружил настоящую россыпь учебных и не только учебных фильмов по восточным единоборствам.

Существовало множество самых разных стилей и их названий – от тех, что всегда на слуху до редких и вычурных. Например, китайские «Звериные стили» монастыря Шаолинь: «техника дракона», «тигра», «леопарда», «змеи», «журавля». Стили «Сумо», «Толу», «Да-цзе-шу» – так называемое «искусство пресечения боя».

В каждом виде борьбы Петр старался найти что-то приемлемое. Например, в арсеналах техник «Джиу-Джицу», «Дзю-до» или отечественном – «Самбо» были интересны тычковые и рубящие удары в уязвимые места. В карате (смешанном китайско-японском стиле с острова Окинавы) интересными были удары ребром ладони и техника ног. А вот в таэкван-до (корейский стиль) упор делался на жесткий «сухой» удар, для чего максимально использовались: момент инерции, скорость поступательного и вращательного движения, «мышечный взрыв». Здесь так же, как у Галкина, все определяла скорость. Удар ногой имел приоритет перед ударом рукой, атака в голову – перед атакой в корпус, удар в прыжке или с поворотом – перед ударом в стойке. Ему нравилось, что в таэкван-до запрещались все виды захватов, толчки, броски и удары коленями – в ходе боя единоборцы существовали отдельно, касаясь друг к другу только в моменты молниеносных ударов. Важно, чтобы последние были достаточно мощными и снайперски точными.

Восточные учителя внушали: «Уклоняйтесь от ударов противника рано или поздно это заставит его потерять равновесие», «не обязательно обладать большой силой; надо использовать силу противника против него самого», «поддайся, чтобы победить», «уступи противнику и его силе, используя ее в своих целях», «мягкость одолеет силу и зло», – внимая таким наставлениям, Петр не мог сдержать улыбку. Эти советы годились в единоборстве противников, обладающих равной (или сопоставимой) скоростью. Призыв: «Уклоняйтесь от ударов противника…» его не устраивал: сам он увертывался и ускользал, только не уклонялся.

Наблюдая борьбу, Галкин не интересовался ничем, кроме техники боя. Он не пытался запоминать спортсменов (в похожих одеждах они казались ему на одно лицо). Его не волновали места, которые они занимали, общества, которые они представляли, даже результаты турниров.

Он помнил, что еще в армии Тарас, обратив внимание на его таланты, не счел возможным привлечь его к спортивным соревнованиям из-за разницы в «категории». Речь, разумеется, шла о несопоставимой «категории скорости».

Чтобы не тратить время, наблюдая возню слабаков, Галкин поспешил разобраться со знаками борцовского мастерства. Прежде он имел общие представления. Теперь ознакомился поконкретнее. В технике карате, в зависимости от уровня подготовки «кю», ученики носили пояса следующих цветов: белый, голубой, желтый, зеленый, коричневый и черный (пояс мастера). Мастера в свою очередь делились на шесть данов и отличались количеством полосок на поясе. При этом три первых дана принадлежали спортсменам, а с четвертого по шестой – уже профессионалам.

В технике Дзю-до, в зависимости от уровня подготовки «кю», ученики носили пояса следующих цветов: желтый, оранжевый, зеленый, синий, коричневый и черный (пояс мастера). В этом виде борьбы мастера делились на десять данов. При этом пять первых данов принадлежали спортсменам. Даны с шестого по восьмой – спортсменам высшей категории. Девятый и десятый – профессионалам.

Однажды, когда Галкин, не напрягаясь, почти механически, наблюдал очередной турнир каратистов, ему показалось, что над татами мелькнула знакомая физиономия. Он напряг внимание, присмотрелся к происходившему, прислушался к словам диктора и узнал единоборца с черным поясом. Последний раз этого человека он видел так давно, что, казалось, прошла целая жизнь. Он был старше Петра. Борцу по фамилии Лапин, а по кличке «Лапа», – бывшему физруку расформированного библиотечного техникума, – уже должно было «стукнуть» тридцать два года. Девять лет назад он едва не проломил Пете череп, а на прощание пообещал: «Погоди, Буратино! Попадешься – убью!»

И Галкину захотелось «попасться». Он ничего не мог с собой сделать. Петр, можно сказать, заболел этой странной и сладкой мечтой.

Он услышал, что Лапин представлял один из московских клубов «Ашихара-карате» и, без проблем, определил по Интернету адрес. Помещение клуба располагалось в районе Чистопрудного бульвара.

Сначала Галкин выбрался туда на разведку, потерся среди таких же, как он, любопытных. В основном сюда приходили родители с детьми. Взрослые тренировались в отдельном помещении. Среди них было всего восемь мастеров-чернопоясников и даже один – чемпион. Петя узнал, где находится взрослая раздевалка, зафиксировал в памяти расписание, уточнил где и когда тренируется Лапин. Уже покидая клуб, он с ним едва не столкнулся в дверях. Чтобы уйти незамеченным, пришлось «повибрировать».

11.

Пролился дождями май. Солнце согрело асфальт, землю, крыши домов. Проклюнулась зелень. Загалдели пернатые. Взыграли весенние соки. Над Москвой загудели колоколами, то сдержанные, то торжественные, то скорбно рвущие душу аккорды рахманиновских концертов. Весна воспаляла души, и люди не знали, смеяться им или рыдать.

Собираясь в клуб «Ашихара-карате», Галкин не строил планов. Словно им двигал не мозг, а какая-то бесноватая железа, мешающая нормально жить и требующая разобраться с «Лапой».

Это было не просто очередным рискованным приключением. Наш герой будто судорожно торопился расправить смявшийся лист ранних глав своей жизни. Когда-то некорректно перевернутый он теперь давил, натирал, причиняя зудящее беспокойство.

Настал день, когда Петр больше не смог терпеть.

Найдя место для машины на краю проезжей части подальше от рельс знаменитого трамвая «Ашки», Галкин решительно направился в сторону клуба.

Он двигался по уже проторенному пути, не задумываясь и не сознавая, что ему предстоит, будто находясь в прострации. Это был плохой знак. Потому что, если размышлять здраво, самое мудрое что он мог сейчас сделать, так это немедленно вернуться домой.

Формально он все рассчитал правильно: по времени и расписанию тренировок Лапин должен был находиться в зале. А что – дальше? Он, наверняка, находился там не один. Петр, как будто шел вразнос, сознавая, что очень опасен и, прежде всего, – для себя самого.

Вот он уже проник в помещение, поднялся по лестнице мимо бабушек с дедушками ожидавших своих «петушков-единоборцев», прошел пустым коридорчиком вправо. И, наконец, уперся в две двери. За одной была раздевалка, за другой – тренировочный зал. Оттуда доносился шум: шмяканье человеческих тел на татами, команды, выкрики, изредка – смех.

Он открыл дверь. В небольшом зале, на шаг отступя от стен, лежали маты (татами). У окон и у свободных простенков стояло несколько стульев и маленький столик для старшего тренера. Широкий витраж наполнял зал потоками света. На татами две пары единоборцев, видимо, оттачивали прием, монотонно повторяя один и тот же бросок. Три человека у стены не громко беседовали. Все присутствующие носили черные пояса. Старший тренер, за столиком, склонившись над какой-то бумагой, время от времени кидал внимательный взгляд на борцов, подавая команды на «языке карате».

«Извините, сюда без кимоно нельзя, – сказал он, заметив Петю. – Собственно, вы кто?»

Еще мгновение назад Галкин был один в коридоре, как бы существуя в собственном «коконе-домике». Но теперь кокон лопнул и, «провалившись» в солнечный свет на глазах у людей, Петя вдруг осознал, что пропал: впервые он решился на шаг, не продиктованный необходимостью, а вызванный случайным капризом.

Все в зале обратили глаза в его сторону. Даже те, кто был на татами. Лапин стоял у стены. Он сразу узнал Галкина, повеселел (приятное воспоминание) и сразу забалагурил: «Буратино, это ты?! Вот так встреча!? Что ты тут делаешь?»

Петя чувствовал себя, как тогда, в техникуме, подобно кролику перед пастью удава. Уже ничего нельзя было изменить. Он приблизился к Лапину.

«Помнишь, Лапа, как ты бил меня? Просто так, ни за что? И чуть не убил! – сказано было по-детски наивно, чужим, вдруг, осипшим голосом.»

– Помню. Жаль, не убил.

– Но, уходя, ты сказал: «Попадешься – убью!»

– Сказал. Ну и что?

«Считай, что я тебе снова попался! – выкрикнул Галкин и быстро шлепнул борца по холодной щеке».

«Эй! Эй! Эй! Не распускай клешни!». – закричал кто-то сзади.

«Ребята, держи его руки! Он, как черт, увертлив!» – вскричал Лапин.

Как будто стальные тиски сжали Петины кисти В этих условиях входить в «вибрацию или пропеллер»: значило остаться без рук.

«Я сказал, убью – значит, убью!» – зарычал бывший физрук и ударил.

Удар пришелся в скулу, может быть, – не со всего маху, но рука была натренированная – рука мастера. У Пети все перед глазами поплыло. Он, вероятно, упал бы, если бы его не держали. Это был пристрелочный удар. Лапин готовился нанести следующий – теперь уже в полную силу.

В этот момент старший тренер резко крикнул: «Яме!», что на языке карате (по сути, – японском) означало «Стоп!»

Лапа уже завершил подготовку к удару. Но старший, мгновенно сорвавшись с места, и, предупредив новым возгласом «Яме!», мощным ударом сбил его с ног.

Лапу подняли и под руки повели в раздевалку. Перед дверью он повернулся к Петру и тупо повторил фразу: «Погоди, Буратино! Попадешься – убью!»

«Лапин, молчать! – рявкнул старший и спокойно добавил: – Парень, ты давно мне не нравился. Можешь считать, ты здесь больше не тренируешься».

Галкину помогли спуститься по лестнице. Выйдя из клуба, он едва дошел до машины и сидел в ней, не трогаясь с места. Болела голова, поташнивало. Он явно получил небольшое сотрясение мозга и, боясь в таком состоянии попасть в ДТП, долго не решался ехать.

И, вдруг, казалось бы, ни с того, ни с сего, потихоньку, его начал разбирать смех. Он даже не понял, – с чего бы. Как будто радоваться было нечему. Выходило, что, имея один «смятый лист книги жизни», он только что получил еще один новенький – точно такой же. Повторилась вся последовательность событий: был сильный удар, было изгнание Лапина из коллектива, и даже финальная фраза не изменилась: «Погоди, Буратино! Попадешься – убью!» И это при том, что с тех пор прошло девять лет, за которые Галкин успел поднатореть в драках, пройти через многие «битвы» и уже почти вообразил себя непобедимым. Болевой шок вывел его из прострации и вернул возможность рассуждать здраво. «Ты доволен? Ты этого добивался? – спросил он себя. – А знаешь ли, что будет потом? Наверняка, теперь Лапин захочет тебя разыскать и встретиться один на один: ты снова влез в его жизнь и опять все испортил – надо найти тебя и сделать калекой: ты слишком долго ходил безнаказанным после первого случая. А найти тебя, в принципе, – не так уж и сложно. Пусть техникум расформирован, но где-то в архивах остались списки учившихся в разные годы. Их можно поднять. А потом обратиться в адресный стол. Ну что? Страшно стало?»

Теперь он понял, почему рассмеялся. Самое противное в этой истории – «лихорадка мстительности». События повернулись так, что, неожиданно, ему удалось передать эту «лихорадку» другому. Не по собственной воле: так распорядилась судьба.

Конечно, теперь надо быть осторожнее, не лезть на рожон, не попадать врасплох. И не дай Бог когда-нибудь, в самом деле, вообразить себя непобедимым. А главное, всегда надо знать, чего хочешь.

12.

Прошло несколько недель. Галкин уже стал забывать о случившемся, когда однажды, вернувшись домой, обнаружил приклеенную к двери записку Румянцева, где тот просил позвонить. Петя немедленно выполнил просьбу. Оказалось, что на квартиру Галкина было совершено странное нападение. Нападавший не смог открыть металлическую дверь, а, возможно, и не ставил перед собой такой цели, ему нужно было только продемонстрировать силу и напугать. Он не просто колотил в дверь – он с разбегу прыгал на нее ногами. Сработали датчики вибрации. На сигнал прибыли два сержанта охранного подразделения. Бушевавший, видимо, был пьян. Он первый набросился на сотрудников органов. Мало того, что они не смогли его задержать, один из них угодил в госпиталь со сломанной челюстью. «Петр Иванович, – спросил следователь, – у вас есть соображения, кто мог такое совершить? Поймите меня правильно, речь сейчас идет не о вашей квартире и не о вашей безопасности даже, а о нападении на сотрудников милиции.»

Петя подумал, самое легкое – указать на Лапу. Узнать все, что надо про «физкультурника» через клуб карате было бы проще простого. И если это, окажется он, в чем Петр, почти, не сомневался, то выйдет, что Галкин опять отыграется чужими руками. От этой мысли становилось тошно. «Я вас понимаю, – уклонился Петр, – но так вот, сходу, сказать, кто на это способен, я затрудняюсь. Надо подумать».

– Знаете, где лучше всего думается?

– Догадываюсь: у вас в обезьяннике.

– Не обижайтесь. Я пошутил. Но все-таки не тяните. Я жду звонка.

– Хорошо.

Несколько дней подряд Галкин нигде не задерживался. Он ждал, стараясь, больше времени проводить дома. И дождался.

Сначала в дверь позвонили, потом стали бить кулаками, затем пошли отдельные тяжелые удары. Петя глянул в глазок. Лапа явно был выпивши. Он отходил шагов на пять, потом с разбегу ногой или всем телом бил в дверь. «Надо же! – удивился Галкин. – Неужто это я довел мужика до такого отчаяния!?» Выждав момент, он осторожно повернул запор двери и, когда «физкультурник» начал разбег для очередного удара, Петя, в режиме «вибрации» распахнул дверь настежь. Режим «пропеллера» не годился: можно было сорвать створку с петель. Он распахнул дверь полностью, в противном случае, Лапа врезался бы в ее кромку и мог получить травму, как говорится, не совместимую с жизнью. Когда Лапин приблизился, Галкин подставил ногу и каратист с разбегу полетел на пол прихожей, но, даже находясь под мухой, смог собраться и, сделав два кувырка, уже поднимался на ноги, когда его шея встретилась с ребром Петиной ладони. Удар был давно отработан и возымел должное действие, на время, успокоив борца. На всякий случай, связав «лапы» Лапина за спиной, Галкин позвонил Румянцеву и сообщил о случившемся. Румянцев приехал с оперативниками и прихватил с собой второго (уцелевшего) сержанта из охранного подразделения, а тот опознал буяна. Свидетелями были пожилые соседи, все видевшие в дверные глазки.

Эпопея с Лапой ушла в прошлое, как и все прочие эпопеи. Он все явственнее ощущал, как и его собственная жизнь из чего-то полного значимости и надежд, постепенно становится лишь проходным эпизодом в жизнях иных людей.

Последнее время ему не здоровилось. Скорее всего, началось это не за последнее время, а раньше, когда еще было не до здоровья. Теперь ему чудилось, он живет слишком долго. Жизнь представлялась закручивающейся спиралью, при том, что скорость закручивания все нарастала. Это казалось нормальным во второй половине жизни. Но в двадцать шесть лет входить в штопор и считать, что уже все видел и все пережил – вроде бы странновато. Но с другой стороны, пример Лермонтова и «его титульного героя», говорил, что и такое возможно.

Появились боли при движении в нижней части спины (поясница) и при лежании в верхней части спины (плечи, лопатки). Он стал плохо спать, не потому что страдал бессонницей: поспав тридцать-сорок минут, он просыпался от боли в плечах. Приходилось вставать и бодрствовать в течение часа, пока боль успокаивалась. Потом он мог лечь и снова заснуть, но скоро все повторялось. Галкин не высыпался. Часто боль в плечах возникала, как только откидывался на спинку сидения. Больше всего болело с утра. Потом успокаивалось.

Решил проконсультироваться у врачей. Чтобы не стоять в очередях, обратился в платную поликлинику, и его долго, тщательно и дорого обследовали: каждый специалист заказывал свой рентген, свой анализ крови и прочего. Наконец, поставили предварительный диагноз: «анкилозирующий спондилит». Еще это называлось болезнью Бехтерева и расшифровывалось, как затвердение позвоночника. Через Интернет он узнал, что болезнь эта – инфекционная, сравнительно редкая, поражает примерно трех человек из тысячи, но восприимчивость к ней передается с генами (то бишь по наследству). Не зря врач спросил: «У вас дома этим никто не страдал?» Галкин не помнил. Он лично видел причину болезни в переутомлении. В самом деле, какой позвоночник может так долго увертываться, выдерживая «режимы пропеллера и вибрации». После обследований и консультаций, он обратился к ревматологу районной поликлиники. Говорили, что это очень опытный специалист, чуть ли не доктор медицинских наук, в прошлом. Им оказалась горбатая совершенно седая старушка с трясущейся козлиной бородкой. Она даже не взглянула на снимки, которые он положил перед ней. «Мне это не к чему, – сказала она, – я и так все вижу по вашей позе.»

– А что с моей позой?

– У вас – так называемая, «поза просителя».

– И что это значит?

– Это означает – «кифоз».

– То есть?

«Молодой человек, у вас созревает то, что красуется у меня на спине. Вам понятно?» – спросила она улыбаясь, словно получала от этого удовольствие.

– В моем-то возрасте!?

– Эта штука случается и у более молодых людей.

Как ни странно, Петя не ужаснулся. Дело не в том, поверил он или нет. Он воспринял приговор так, как будто он относился к другому. Действительно, речь шла не о завтрашнем дне. Кто знает, что случится с ним через год, через месяц, через несколько дней. Его жизнь и болезнь развивались в разных «временных плоскостях». Он прошел курс инъекций – муки стихли, и стало возможным ночью лежать на спине.

Боль и болезнь – это разные вещи. Боль, играя с ним в прятки, слегка отступила, но он по-прежнему чувствовал, как раздается и деревенеет хребет.

Место боли заняла тоска – ощущение пустоты и тревоги одновременно. Беспросветное одиночество как будто лишало жизнь стержня. Даже страх смерти, связанный раньше со страхом боли, теперь притупился, ведь боль можно снять. Интерес к другим странам тоже угас, может быть, потому, что его «погружение» было слишком активным и односторонним. Возможно, он просто «перегорел». Оставалась лишь узкая щель, через которую еще тянул сквознячок с того края жизни, о котором он старался не думать. Однако, чем больше старался, тем больше тянуло. В Москве ему не хватало воздуха, и, казалось, лишь в Питере еще можно дышать. Этот город опять его звал, чтобы удивить, поразить, окрылить.

13.

Будучи книгочеем, он не являлся профессиональным знатоком беллетристики. Когда литература пыталась, забегая вперед, делать прогнозы или упражнялась в космических войнах, он считал, это забавным, как игра в морской бой или ее продвинутые компьютерные варианты. Однако, проклятье насмешника и драчуна Меркуцио, пронзенного шпагой вражды двух веронских кланов «Чума на оба ваши дома! Я пропал», все же значило для него больше. Сколько людей на Земле, так или иначе, могло повторить и уже повторило эти слова!

Казалось, что он совершил оставшийся незамеченным тяжкий проступок, по отношению к «своему чуду», к Тарасу и к себе самому. Он будто бы оступился, упал, но поднялся и забыл о случившемся. Но с этой секунды все чаще ощущал трагический привкус крови во рту.

После поездки в Италию миновал целый год, и как будто, ее уже не было. Прошла очередная весна. Наступило лето. Однажды Галкин подошел к бухгалтеру и попросил подменить его на несколько дней (с платежками, с банком), дескать, надо съездить по делу в Санкт-Петербург. Безотказная Татьяна Петровна не возражала.

В пятницу вечером он сел в поезд. Утром в субботу был уже в северной столице, купил на вторник обратный билет и, как несколько лет назад, снял на вокзале койку в комнате отдыха. В буфете позавтракал и приехал в знакомый двор знакомого дома. Наблюдательный пункт выбрал подальше от подъезда, на лавочке недалеко от песочницы и развернул купленный в привокзальном киоске журнал. Он плюхнулся на сидение, точно старик. А ведь ему еще не было и тридцати. Облокотившись на спинку, задрал голову вверх и, забыв о цели приезда, долго всматривался в стаи безмолвных миров, пронизанных матовым светом и арками радуг, плывущих над крышами города. В долинах между облачных гор зияли кромешные бездны, «лежали» невидимые с земли города. Сияние белых вершин навевало запах озона и мысли о вечной свободе. А в каждой кудели ютилась высокая нежность.

Две причины вернули его к действительности: тупая привычная, боль в районе лопаток и еще ему показалось, что кто-то коснулся колена. Он опустил глаза и увидел ребенка. Мальчуган лет шести, подобрав выпавший из Петиных рук журнал, случайно дотронулся до ноги, когда, разложив на скамейке, начал переворачивать страницы. Он делал это солидно и, как будто читая, бубнил себе что-то под нос. На малыша было так приятно смотреть, что Пете вдруг захотелось погладить его по русой головке. Он протянул руку… но она «погладила» воздух. При этом мальчик не только не отошел от скамейки и не выпустил журнала из рук, но даже не перестал бубнить. «Ну, ты молодец!» – восхитился Галкин. «Папа мне тоже так говорит», – доложил паренек.

– И где ты этому научился? У папы?

– Не, папа так не умеет. Так никто не умеет!

– Так уж – никто.

– Никто, никто!

– Значит, тебе дано то, чего нет у других.

– Но ведь это так просто!

– Не всякий с тобой согласится. Но, знаешь, я соглашусь.

– Ты тоже так можешь?

– Когда постараюсь.

– Ну, постарайся!

Галкин выставил руку.

– Попробуй, ударь по руке.

Мальчик попробовал. Галкин увернулся, используя только локтевой и кистевой суставы. «Еще! Еще!» – требовал мальчик. «Все! Хватит. Хорошего помаленьку», – сказал Петр, пряча руки в карманы.

В это время из подъезда появился Тарас. Пока он оглядывался по сторонам, Галкина «сдуло» с места. Он «вибрировал», стоя за стволом дерева, тогда как ребенок, в растерянности бегал вокруг скамейки.

– Алексей, что с тобой? Ты что-нибудь потерял?

Малыш отчаянно жестикулировал. На глазах появились слезы. От подъезда к скамейке бежала Светлана. «Господи, что случилось!?» – спросила она.

– У парня истерика. Ему показалось, он видел какого-то дядю.

– Ничего мне не показалось! Это его журнал!

– А где же он сам?

– Откуда я знаю!?

– Что же это за дядя такой? Он обидел тебя?

– Нет, не обидел! Зато он увертывается получше меня!

«Действительно, – это серьезно», – подумал вслух Бульба, переглянувшись с женой и озираясь.

– Алешенька, ты забыл? Мы сегодня идем в зоопарк.

– Мамочка, я ничего не забыл! Я ищу дядю!

– Какого дядю? Он тебе что-нибудь сделал?

– Он спрятался! Я его не могу найти!

– Миленький, а может быть, его не было. Просто, тебе показалось.

«Не знаю, мама», – со слезами вздохнул Алеша. «Ну, пойдем, мой хороший,» – она взяла его за руку и повела к дому. Тарас остался у лавочки, машинально листая журнал, потом бросил его на сидение, еще раз внимательно посмотрел вокруг и отправился вслед «за своими».

Галкин успел «на пропеллере» сделать несколько кругов вокруг Светы и маленького Алексея, внимательно их изучить и сделать кое-какие открытия, не торопясь, впрочем, с выводами. А когда Бульба ушел, он вернулся на лавочку и снова взял в руки журнал. Петр был в замешательстве. То, что он выявил, рушило его представления, и в то же время, не давало решительного ответа на мучившие вопросы. Сейчас ему ни о чем не хотелось думать. Но совсем не думать и не сопоставлять факты, даже если их не хватало, он не мог, однако «хромые» мысли только больше запутывали и приводили его в замешательство.

Облокотившись на спинку, он опять задрал голову, провожая глазами небесных странников. Теперь, исчезая за крышами, оставляя сизую дымку и ощущение брошенности, они казались ему уплывающей родиной.

Первое, что становилось понятно, Светлана – совсем не та женщина, за которую он ее принимал, хотя, внешне была чрезвычайно похожа. А мальчик-Алеша – вовсе не сын Тараса и Светы. Если судить по фигуре (Петр когда-то интересовался фигурами), она вообще не рожала, хотя ребенок был удивительно похож на нее, но совсем не похож на Тараса. Петр вспомнил, та, которую он звал «мое чудо» говорила о родной сестре, которая не старше и не моложе ее. По-видимому, Светлана и есть та сестра-близнец, которая жила в другом городе. Возможно, что после травмы, полученной в армии, Тарас не смог быть отцом, и все же Бульбы, судя по всему, явно относились к счастливым семьям.

Галкин затруднялся сказать, на кого похож мальчик, зато обнаружил у ребенка задатки невероятной увертливости. А если вспомнить все, что случилось в единственный день свидания с «чудом», то этот, ангелочек, Алеша… Нет Петр не был готов к скороспелым выводам. Мозг его отказывался принимать скандальные домыслы. Он даже не допускал мысли, что ребенок мог оказаться его сыном, потому что, в этом случае немедленно возникал следующий вопрос, а где его мама – то есть, собственно, «его чудо». Почему она отказалась от мальчика? И отказалась ли? Или…Из множества вариантов ответов, не было ни единого, который бы мог пощадить его душу. Любой ответ был плох и не оставлял надежды.

И снова он почувствовал боль за плечами, как будто там висел рюкзачок, в котором ютилась душа. И с той стороны что-то сильно жгло позвоночник. Галкин поднялся и бежал со двора.

14.

Петр двигался по безликим окраинам города, по Московскому проспекту, по набережной обводного канала, по Лиговскому проспекту. Он брел и беззвучно плакал. На Московском вокзале он добрался до койки в комнате отдыха. Лег, но не смог уснуть. Он вышел, ходил по вокзалу. В нем, словно что-то оборвалось. Уже нельзя было все оставить, как есть, ибо то, что было – было неправильно. Но уже невозможно было что-либо изменить: он не считал себя в праве делать несчастными тех, на кого молился и кого защищал.

Уже стемнело. А он то возвращался в комнату отдыха, то покидал ее. Уже стали ворчать соседи, а он все не находил себе места. Долго сидел у дежурного в кресле, потом снова лег. Эта бесконечная ночь казалось, длилась столько же, сколько – вся предыдущая жизнь.

Он, вдруг, пришел к страшной мысли, что «его чуда» уже давно нет в живых.

Есть ли в этом его вина? Кто знает, не прояви он однажды бунтарства, возможно, она осталась бы жить, пусть даже и без него. Он был почти ребенком, когда все это произошло. И понадобилось семь лет, чтобы, наконец, это «всплыло». Используя природный дар, Галкин умудрился соорудить себе хрустальный дворец и надеялся прожить в нем до старости. Впрочем, справедливости ради надо сказать, так далеко он никогда не загадывал.

Только под утро Петр смог прилечь и не на долго забыться. Он лежал на спине и очнулся от привычной боли. Уже рассвело. Встав с койки, он чувствовал себя не просто опустошенным, а именно пустым. Не возникло даже мысли о завтраке, словно он вообще не питался. Механически приведя себя в порядок, Галкин покинул вокзал и вышел на Невский проспект. Как всегда, в любом городе, схема маршрута была у него в голове. По «Невскому» он шел до Фонтанки, потом свернул влево и до Московского проспекта шел по набережной. Возле моста свернул на проспект и шел по нему почти до места – до спального микрорайона неподалеку от Парка Победы. У него даже не было мысли воспользоваться транспортом, словно он вообще никогда им не пользовался. Во дворе, Галкин сел на «свою» скамейку и, вглядываясь в облака, ждал, когда люди проснутся.

В воскресенье народ отсыпался. Сначала выскочили собачатники со своими питомцами. Потом зашумели машины, убиравшие мусор, захлопали двери подъездов – дом оживал. Наконец, появились мальчишки.

Петр едва не прозевал появления Алеши, который, вынырнув из подъезда, видимо сразу заметил его и прямиком устремился к скамейке. Ему нельзя было попадаться мальчику на глаза: так он решил для себя, чтобы не бередить душу ребенка.

Войдя «в пропеллер», Галкин рванулся ему навстречу, вихрем влетел в подъезд, а, поднявшись в лифте, не переводя дыхание, нажал кнопку звонка. Но когда открыли, струсил, сказал: «Извините, я не туда попал…» В оцепенении медленно спускался по лестнице, когда сзади знакомый голос позвал: «Петя, ну что же вы? Мы вас ждем. Заходите!» Механически он продолжал спускаться, тяжело опираясь на поручень. Его взяли за руку, потянули обратно и завели в дверь. Он не сопротивлялся. Сначала это была рука той, о которой, как ему казалось, он мечтал всю свою жизнь. Потом его обнял Тарас, сказал: «Ну здравствуй Петр. Вчера мы почувствовали, что ты – где-то близко». Взяв за плечи, он провел его в большую гостиную с открытой на балкон дверью и усадил в кресло. Появился семейный альбом.

«Как-то Тарас показал мне фотографию, на которой вы – вместе, – говорила Светлана. – Он много рассказывал мне о вас. Когда я спросила, почему же вы не даете о себе знать, он ответил, значит так надо, но если со мной что-нибудь случится, он обязательно явится. Звучало, как в сказке. Но, именно так все и вышло, когда его похитили!»

Галкин молчал. Он, вдруг, ощутил себя стариком, не помнящим слов, но природа этой забывчивости объяснялась не амнезией, а отсутствием необходимости помнить слова, если их смысл, то есть сами понятия, образно выражены незвуковым способом. По сути, слова – шелуха, пустой шелест, делающий мысль вязкой и зачастую искажающий смысл.

Перебирая фотографии, Петр вздрогнул, заметив фото молодой девушки и, молча, указал на него. «Моя сестра Маша, – умерла при родах шесть лет назад. – Объяснила Светлана. – Она жила тогда с мамой, отдельно от нас, в городе, где Тарас проходил службу. Я туда приезжала и познакомилась с ним. А потом уж мы встретились здесь, в Питере».

«Значит, я был прав», – подумал Петр и указал на фото Алеши.

«Да, это и есть ее сын, – объяснила Светлана. – Сколько мама не добивалась, Мария так и не назвала имя его папаши, – все отшучивалась, „Святой Дух“. А после Машиной смерти, мы, усыновили Алешу. Из-за травмы Тараса, „своих“ – у нас не было.».

Петр указал на фото, где он был вместе с Бульбой и на фотографию мальчика.

«Ты все правильно понял: это – твой сын, – вдруг, резко сказал Тарас. – Мы сами только два года назад догадались: Алексей стал не просто похож на тебя, у него проявились твои задатки. Тогда я вспомнил, однажды, без моего ведома, вернее, на зло мне, тебя отправили в увольнение».

Петр тем временем думал, не отстегни он тогда фал парашюта перед прыжком, не отдалился бы он от Тараса и не допустил бы, чтобы тому нанесли увечье. Тогда бы не было ни увольнения, ни встречи с Ней, ни рождения сына ни гибели «Чуда». Как знать? Быть может, лучше было бы всем.

«А, ты хорош, – ворчал Тарас. – Натворил дел и даже не интересовался последствиями!»

Петр молчал, перебирая карточки. Во рту и в глазах было сухо. Плакать он больше не мог, словно выплакал за ночь весь «лимит слез».

Светлана вмешалась: «Чего ты на человека напал! Ну, поинтересовался бы он, – ты думаешь, это что-нибудь изменило»? Галкин нашел фотографию, где были Тарас и Светлана. И показал ее вместе с фото Марии.

– Вот видишь, он все объяснил: он думал, что я и Мария – одно и тоже лицо и решил не вставать у тебя на пути.

Тарас побледнел.

Галкин поднялся из-за стола, положил руку ему на плечо, как бы сказав, «Все в порядке», шагнул к раскрытой двери балкона и вышел к перилам, будто ища глазами Алешу, и в этот момент почувствовал сумасшедшую боль. В спине, подобно нарыву пульсировало нечто, что старая женщина-врач назвала «кифозом». Что-то незримое коснулось лица, приподняло его подбородок. Открылись торжественные «проспекты» небес. Вдаль текла синева, а оттуда надвигались предвестия-сполохи.

Такая красота струилась над городом, что у Пети захватило дыхание. Вцепившись в перила, ощущая, как, распрямляется «столб» позвоночника, он, вдруг, почувствовал облегчение. За спиной с нежным шелестом, заполняя балкон и часть комнаты, раскрывались белые крылья.

И вдруг, зашумев, они вынесли Петю из темной дыры к зовущему небу. Он был спокоен, оставляя сиротку в надежных руках. Впереди, среди сполохов он уже различал «свое Чудо» и рядом – другую прекрасную птицу, образ которой, не ясно откуда, хранил в своей памяти все эти годы. Белые крылья, как паруса, несли их встречным курсом к нему.

Content

Вячеслав Морочко
Увертливый

Пролог

Часть первая «Младенческие метаморфозы»

1.

2.

3.

Часть вторая «Мое чудо»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

Часть третья «Шальные деньги»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

Часть четвертая «На берегах Тибра»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

Часть пятая «На берегах Арно»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

Часть шестая «В лагуне»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

Часть седьмая «Белые крылья»

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.