Владимир Михайлов

Вариант «И»

«Возможны варианты».

Из объявлений

Глава первая

1

Двадцать пятого апреля 2045 года я высадился из Schlafwagen’а Мюнхенского экспресса – длинного серебристого питона, крутобокого и по-змеиному бесшумного в пути – под стеклянными сводами Европейского вокзала (в свое время – точнее, до 2022 года – он назывался Белорусским) – и с некоторой грустью установил, что если двадцать лет тому назад, когда с этого же, кажется, перрона я покидал Москву, меня провожал в дорогу самое малое один человек, то сейчас встречал ровно на одного меньше. Вопреки надежде.

Убедившись в этом, я окончательно поверил в то, что никто не бывает столь злопамятным, как женщина. Если даже обида была ей нанесена (а вернее – она решила, что ее обидели) два десятка лет тому назад. И еще я подумал, что все-таки даже женщина не должна ставить деловые отношения в такую зависимость от личных. Тем более что мои намерения оставались самыми лучшими.

Однако факт есть факт.

…Носильщик подплыл, возвышаясь над тележкой, словно гондольер над своим плавсредством, – молодой парень юго-восточного типа. Подъезжая, он глядел в сторону и чуть вверх, словно видеть меня было ему неприятно. Я готовился и к такому приему, но одно – знать что-то теоретически, и совсем иное – столкнуться самому. Я отлично помнил, как встречали здесь приезжих из Европы в мое далекое ныне время: как близких и дорогих родственников, наконец-то собравшихся навестить своих присных; дорогих – потому что богатых. Контраст был разительным, и, как я ни был подготовлен, такая встреча меня, откровенно говоря, задела глубже, чем я ожидал.

Приблизившись вплотную, носильщик все же удостоил внимания – не мою персону, но багаж. Небрежно кинул дорогой кофр из мягчайшей кожи, уснащенный ремнями и пряжками, словно вождь островного племени, на свою платформу, помедлил секунду, пожалуй, ожидая, что проводник вынесет еще что-нибудь, – и, так и не одарив меня ни единым взглядом тонированных глаз, развернул телегу на шестнадцать румбов и почти выразил готовность двинуться в путь.

И в это мгновение я ощутил затылком чей-то пристальный, тяжелый и холодный, как железо на морозе, взгляд.

Способность воспринимать не глядя внимательные чужие взоры свойственна многим; но лишь редкие развивают ее по-настоящему – и вовсе не потому, что это доставляет им удовольствие. Одновременно вырабатывается и умение обернуться в долю секунды, чтобы перехватить взгляд прежде, чем смотревший успеет отвести глаза.

Мне это удавалось раньше; вышло и на сей раз. Я не знал этого человека, что, впрочем, было совершенно естественно. Но теперь мог бы, пожалуй, опознать его в любой день и час. Потому что взгляд его был не из числа случайно брошенных. И – что еще важнее – выражал ненависть не менее ясно, чем смогли бы сделать это слова. Хотя все остальное на лице его было до странности невыразительным. То была физиономия тупого, неспособного размышлять человека, скорее даже дауна.

Я понимал, что, несмотря на видимое отсутствие встречающих, мой приезд будет замечен, теми, кому и полагалось знать о нем. Не сомневаюсь, что они тут находились. И смотрели. Но совершенно не так.

Следовательно, я должен был вести себя паинькой, словно ничего не заметил, не почувствовал, не ощутил.

Однако быстрое движение головой само по себе могло рассказать обо мне понимающему достаточно много. Поэтому я попросил носильщика чуточку обождать (в моем русском явственно сквозил баварский акцент), и пока он, завязав тугим узлом остатки терпения, переминался с ноги на ногу, я медленно продолжал оглядываться (в общем-то естественное движение для приезжего). Но больше ничего, что было бы достойно внимания, не заметил; жиденький ручеек пассажиров уже иссяк, разбиваясь в конце перрона на рукава и рукавчики, поблизости от меня не осталось никого, не считая мотострелка с моей кладью; я поглядел в спину какой-то старухе, в низко повязанном, почти скрывавшем лицо платке, походившей на монахиню; она удалялась, ковыляя вслед за остальными, и я пришел к выводу, что сию минуту никакие неожиданности мне вроде бы не грозят.

Впрочем, обстоятельная рекогносцировка всегда полезна. И за пару минут, в течение которых носильщик исчерпал свои скудные запасы кротости, мне удалось установить, что одно, пожалуй, оказалось новым по сравнению с тем, что можно было наблюдать здесь два с лишним года тому назад.

Я вовсе не хочу этим сказать, что в указанное время побывал здесь; был некто другой, кому я верю так же, как самому себе (много это или мало? Оба предположения, похоже, равно вероятны). И вот когда он оказался тут – повторяю, два с половиной года тому назад, – он, смело могу поручиться, не видел ни в этом, ни в каком-либо другом месте российской столицы такого обилия плакатов, какими сейчас были облеплены стены, киоски и даже вагоны: плакатов, касающихся предстоящего референдума и – что еще интереснее – Избрания, которое могло бы состояться одновременно с народным волеизъявлением. Для экономии средств эти два события – каждое из них смело можно считать эпохальным – были объединены воедино. Имелась, вероятно, и еще одна причина: чем больше вопросов валится в одну кучу, тем больше вероятность, что рядовой обыватель в них не разберется; нынешним же властям очень хотелось, чтобы в массах возобладал старый принцип: лучше уж так, как есть, чем неизвестно как. Это правило торжествует, когда людям непонятно, что и зачем им предлагают переменить.

А впрочем, все это меня не очень-то касалось. Я приехал сюда по приглашению, чтобы поработать над несколькими текстами; с моим мнением, бывает, еще считаются. И если сейчас что-то и заставляло меня осматриваться, то скорее всего это было чистое любопытство и ничто иное.

Да, два года с половиною тому назад вокзал не походил на политический вернисаж; но и вопрос о референдуме тогда еще не был решен, а всего лишь горячо обсуждался всеми, кто имел или верил, что имеет какое-то отношение к высокой политике. Поэтому человек, посетивший тогда Москву, ничего подобного видеть не мог.

Больше не следовало терять времени впустую, хотя, может быть, я и еще полюбовался бы – не без удовольствия – на разместившиеся лицом к лицу (как на очной ставке) образцы предвыборного искусства, форматом примерно пять метров на три каждый. На одном из них голубоглазый, с льняного колера локонами лихач-кудрявич в дедморозовском алом кафтане и васнецовском шишаке, олицетворявший, надо полагать, Россию в этнически идеально чистом виде, устремлял напряженный, словно тетива, перст горе, где парил в воздухе, на пуховых облачках, исторический Мономахов венец, служивший основанием для православного креста; внизу было начертано стилизованными кириллическими литерами: «Дадим дому Романовых еще триста лет! Россия, помни о своем величии! Избери Алексея! Православие, монархия, российскость!» В другой руке витязь держал повод лихого коня в чеканной сбруе. На противоположном изображении такой же точно русич, но одетый на современный европейский лад, а кроме того, имевший на лбу несколько неожиданную зеленую повязку (зеленый же цвет символизирует, как известно, не только лишь твердую валюту или партию защитников природы), на фоне длиннейшего лимузина «ЗИЛ-Надим» (популярного как самый длинный в мире автомобиль нынешнего сезона), позади которого – в отдалении, как бы в некоей дымке – рисовался несколько напоминавший Останкинскую иглу минарет, – не менее решительно возглашал, указуя прямо на ярчайшее, явно вангоговского происхождения солнце: «Долго ли тебе еще страдать, Россия? Свет и истина приходят с Востока!» Похоже, что Всероссийская Избирательная Комиссия по допущению претендентов на Великое Избрание твердо стояла на позициях чистоты расы; правда, была, как я знал, еще и другая комиссия – Геральдическая, проверявшая истинность принадлежности обоих к дому Романовых; но официально это не было обязательным. И на фоне сих шедевров почти незаметными были гораздо более скромные произведения, напоминавшие о Столетии Победы, приходившемся именно на этот год. Зато изо всех сил старался привлечь внимание каждого прибывающего в Москву пассажира огромный – площадью равный обоим Кудрявичам, вместе взятым – щит, украшенный уже не обобщенным ликом, но весьма конкретным и знакомым портретом нынешнего кандидата в президенты, главы самой, пожалуй, крикливой партии; щит был снабжен выразительной, а главное, куда более конкретной надписью: «Сохраним президентство! Сделаем его пожизненным и наследственным! Отстоим демократию!» «Народную» – было размашисто приписано красным, от руки, а вернее, из баллончика. Однако в эту третью фирму нынче мало кто инвестировал средства, кроме самого кандидата, за которым стояла лишь одна, правда, но зато мощная природная монополия. Вообще-то над наглядной агитацией, наверное, стоило поразмышлять.

Но время! Я вздохнул, снова огляделся, но не увидел ее. А ведь, если быть честным, только потому я и медлил: надеялся, что подоспеет все-таки: вовремя она никогда не приходила. Однако все сроки, допустимые вежливостью, прошли. Я убедился, что мой кейс надежно пристегнут к запястью стальной цепочкой, кивнул носильщику и неторопливо, как и полагается человеку моего возраста, зашагал к выходу. Носильщик рулил впереди. На развилке он задержался и, поджидая меня, обозначил некоторое движение в сторону эскалатора, уводившего наверх, на стоянку гелитаксов; я, однако, покачал головой и свернул направо – на транспортер, доставлявший пассажиров на стоянку нормальных таксомоторов, при движении опирающихся на твердь земную. Мне приходилось слышать о множестве воздушных катастроф, в том числе и в России; небо же над прилегающей к Европейскому вокзалу площадью, как известно было каждому москвичу, крест-накрест пересекалось, хотя и на разных высотах, двумя линиями монорельса, и тут же, совсем рядом, дырявила низкие тучи Тишинская пирамида, место пребывания множества контор (европейских, аравийских, пакистанских, ближневосточных и дальневосточных), и все это весьма затрудняло взлет с верхней площадки – а о лихачестве московских гелитаксеров я успел понаслушаться всякого; и, как сказано в Коране, в суре «Йусуф», айяте сто одиннадцатом: «В рассказе о них есть поучение для обладающих разумом».

Мы как раз выходили на привокзальную площадь – хотя все еще свободный кусочек асфальта перед Европейским вряд ли заслуживает такого названия, но на свете есть площади и поменьше, – когда над нею, на несколько мгновений перекрывая уже не воспринимаемый слухом серый машинный шум, разнесся пронзительно-печальный призыв к аль-зухру, судя по времени; значит, для азана отвоевали-таки место в городской радиопрограмме. «Хаййа аля с-салат». Ну что ж, все идет своим путем. Самое время было правоверным определять, где тут кибла.

Мне же следовало побыстрее уехать: перехваченный взгляд (обладателя его я более не замечал, он исчез профессионально быстро) свидетельствовал, что о моем приезде тут знали не только те, кому надо, но и кому никак не полагалось. Однако я успел заметить, что некоторые из привокзального народа – и не так уж мало, – вероятно, не столь обремененные заботами, отойдя в сторонку, вынимали и разворачивали свои джай-намазы, дабы вознести молитву. Как сказано в суре первой, открывающей Книгу: «Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь!»

Чтобы рассчитаться с носильщиком, пришлось воспользоваться услугами банкомата. Обменный курс неприятно удивил: похоже, неизбывное стремление грабить приезжающих все еще процветало в России. Сильнее, чем оно, в этой стране всегда было лишь желание обчищать своих соотечественников.

Мог ли я тут считаться соотечественником? Давно живущий в Германии разъездной корреспондент и соредактор русскоязычного журнала «Добрососедство», издающегося не в Берлине (как можно было бы ожидать), а в провинциальном Аугсбурге – потому что российская эмиграция конца прошлого века почему-то всем землям предпочитала Баварию, журнал же существовал именно на потребу этой группы германского населения, – но и в этом городе бывающий достаточно редко, мотающийся по всему миру и порой надолго исчезающий из поля зрения, кем я был сейчас в России?

Я не стал задумываться над этим вопросом; нынче другое было важно. Упрятал карточку поглубже в карман, тщательно пересчитал полученное из банкомата в обмен на высокостоящие евро и убедился в том, что стал обладателем одной тысячи рублей, или ста россов (так назывались банкноты, возникшие в этой стране после реформы 2026 года, то есть уже без меня). Один росс я протянул носильщику и, против ожидания, получил сдачу. Вернул носильщику мелочь и попросил его принести газету из видневшегося неподалеку киоска.

– Какую, сеид? – спросил он, позволив мне установить, что нерусское обращение это все-таки привилось. Не знаю, надолго ли.

– М-м… – сказал я. – «Известия»? Да, пожалуй. И еще что-нибудь, по вашему просвещенному выбору. Кстати, не обременяйте меня сдачей.

– Как вам будет угодно, сеид.

Поистине тринкгельд – прекрасный способ воспитания вежливости. Даже и в России – если только Москва является Россией.

Закинув мой кофр в багажник такси, носильщик потрусил к киоску, я ждал его, опираясь на приоткрытую дверцу «ГАЗ-Эмира»; именно такой была марка машины, на взгляд не уступавшей лучшим немецким фирмам, но на них не похожей. Высвободившиеся секунды я использовал для того, чтобы оглядеть площадь. Пока что, протискиваясь вслед за носильщиком к стоянке, я успел лишь мельком заметить, что в газетном киоске наличествовало множество изданий, но в целом выглядел он не столь ярко, как в былые времена: заметно убавилось голых красоток и всякой родственной им тематики. Зато газеты можно было выбрать практически на любом языке. Быть может, именно потому носильщик – показалось мне – слишком замешкался перед киоском: наверное, пытался решить, на каком же языке мне больше всего нравится читать.

Оставалось только глядеть на площадь.

Изображение возникало медленно, словно картинка на проявляющейся в ванночке фотобумаге. Но тренированный взгляд уже отмечал разные мелочи, достойные внимания, даже без участия сознания. Достаточно много, чтобы принять в расчет, виднелось мужиков, а еще больше – парней с выбритыми головами; интересно. В моду вошли, надо полагать, вуалетки; лица женщин не закрыты, разумеется, никоим образом – и все же… Впрочем, так даже пикантнее. Неподалеку от газетного киоска четверо парней, бритоголовых, от души лупцевали одного – патлатого. Раньше за локоны не били. Tempora mutantur…[1]

Я не успел мысленно закончить древнее изречение, одно из десятка, что я еще помню по-латыни. Потому что ко мне как-то очень незаметно приблизился человек. Его прежде неподвижное лицо сейчас украшала приятная улыбка, хотя легко угадывавшаяся под пиджаком кобура несколько портила фигуру. Впечатления не улучшало и то, что это именно он несколько минут назад на перроне пытался взглядом просверлить мне затылок.

– Здравствуйте, Саладин Акбарович, – проговорил он не тихо, но и не громко – совершенно нормально проговорил. – С возвращеньицем…

Он, разумеется, ошибся. Мое имя от рождения – Виталий Владимирович, он же, надо полагать, принял меня – ну, не знаю за кого: за араба, может быть, хотя я исторически нормальный русак. Или почти нормальный. Правда, от природы смугловат, да и последние полтора месяца, проведенные то в Эль-Ваджхе, то в Джидде – словом, на побережье Красного моря, как правило, не страдающем от отсутствия солнечного света, – добавили теплых оттенков в мою внешность. Но спутать так… Намеренная ошибка? Нет, я не встречал заговорившего никогда в жизни. И долю секунды метался в поисках подходящего к случаю ответа.

– Извините, я не подаю.

Не знаю, что возразил бы он на мое едва замаскированное оскорбление; к счастью, подоспел носильщик с газетами. Я сгреб их и, хотя дорожил минутой, не удержался, чтобы не спросить:

– Там, близ киоска – за что они его?

Носильщик, разумеется, оказался в курсе.

– За непочтение к старшим. Ехали в одном вагоне в электричке – он там не уступил места старику.

– Полицейский словно не видит.

– В такое не вмешиваются, сеид.

– Одну минутку… – снова заговорил неизвестный.

Но я уже рыбкой нырнул в машину, захлопнул дверцу и дал водителю адрес:

– Отель «Рэдисон-Славянская».

Он врубил скорость. Задок машины завибрировал – и я вместе с ним. Ощущение было неприятным.

– Задний мост? – поинтересовался я.

Он кивнул.

– Чего же так? – сказал я. – Новая машина…

Водитель аккуратно опустил стекло, сплюнул наружу и снова поднял, нажав кнопку.

– Наша работа… – пробормотал он, завершив эту процедуру. – Абы продать… – И после некоторой паузы добавил, словно угрожая кому-то:

– Вот мусульманы все схватят, дадут просраться…

– Что, много их уже понаехало?

– Да не сказать. Наших, русских, среди них все больше становится. Эти прямо-таки звереют, даже со стопарем к нему не подойдешь…

– А вы за кого? – осмелился полюбопытствовать я.

Шофер ответил не сразу:

– А пошли они все…

И, еще помолчав, добавил:

– Все будут за того, кто жить даст нормально. Чтобы если, скажем, едешь поглядеть на заграницы, относились бы, как ко всем людям и лучше даже. Только откуда такой возьмется?

– Ну а если государь?.. – не утерпел я.

– Ну, от начальства разве чего дождешься. Да еще и кого выберут?

На этот вопрос можно было бы ответить много чего; но я не стал продолжать разговор. Откинулся на спинку сиденья и хотел закрыть глаза, но раздумал: надо было смотреть, смотреть, только смотреть. Хотя бы из чистого любопытства. Все-таки интересно: что случилось в Москве за столько лет, благополучно прожитых ею без меня? И не менее занимателен незнакомец. Тот, что принял меня совсем за другого человека.

Да, значит, кто-то в Москве помнит Салах-ад-Дина ибн Акбара Китоби, побывавшего здесь два с половиной года назад, в январе 2042-го, в связи с некоторыми делами, в том числе и теми, что интересовали меня сейчас. Но я-то – честь имею, Виталий Владимирович Вебер, из российских немцев, но в общем откликающийся, когда говорят: «Эй ты, русак!» – тут вот уже двадцать лет как не был. С самого дня отъезда, состоявшегося в 2025 году, от чего никуда не денешься.

…Машина взлетела на эстакаду, простершуюся над по-старому узкими ущельями Брестских улиц, чтобы на втором ярусе движения совершить, проскочив съезд на Тверскую, плавный поворот к Триумфальной. Миновали развязку, выводившую вверх – на третий ярус, на магистраль Север-Юг, и вниз – к Каретному ряду. Я пожалел, что не попросил шофера ехать улицами: отсюда, сверху, мало что можно было увидеть; придется отложить на потом.

Однако тут же я подумал, что этого «потом» может и не быть. Мы уже снизились на первый ярус на Смоленской развязке, по эстакаде промахнули над Москва-рекой левее старого Бородинского моста и оказались на поверхности земли на длинной площади перед Балканским вокзалом, бывшим Киевским. Шофер безмолвно крутил баранку. И вдруг, почти неожиданно для самого себя, я сказал ему:

– Погоди к отелю. Сделаем колечко. Хочется посмотреть – давно я тут не бывал. Развернись, выскочи на Смолягу, по Дубль-Арбату в центр, и уже оттуда, через Пречистенку – назад.

Ни слова не сказав, он пошел на разворот, чтобы спуститься на набережную.

После непростых маневров мы выбрались на Кольцо. Я держал газету в руках, но читать не стал. Мне хотелось видеть. Видеть и думать. Я доверяю первым впечатлениям. От них зависят решения. А они, в свою очередь, должны повлиять на действия. Которые, хочешь не хочешь, придется совершать.

2

С первого взгляда можно было, не ошибаясь, определить, что город сделался наряднее, хотя и не чище, или, вернее сказать, стал выглядеть богаче. Народу на улицах было полным-полно – всяких цветов; одевались отнюдь не бедно – но и не столь ярко, как в мои времена; в красках и покроях ощущалась некая сдержанность. Снова вуалетки, снова бритые головы. Бород стало побольше, несколько изменился их фасон – мне, недавно побывавшему, как уже упоминалось, на Аравийском полуострове, он не представился странным. Число машин, пожалуй, выросло – но если прежде в Москве преобладала европейско-японско-американская техника, то сейчас (показалось мне) отечественной стало значительно больше – не старых, доезжавших век одров, но современных – нижегородских, московских, уральских, красноярских, минских, кенигсбергских и еще каких-то, мне и вовсе не известных. Витрины выглядели цивилизованно, хотя судить о ценах я пока не мог. Транспорт при движении придерживался правил, что всегда является убедительным признаком соблюдаемого порядка и спокойствия; полиции, однако, виднелось много, и, судя по автоматам, какими были вооружены городовые, она готовилась – в случае нужды – к решительным действиям. Ничего удивительного: шейха Абу Мансура Мухаммада ожидали с часу на час, а врагов – не шейха лично, а его миссии – было вряд ли меньше, чем сторонников. Нищих я не увидел, впрочем, это практически и невозможно из окошка машины; а вот хмельных заметил бы, но их, похоже, не было вовсе; весьма характерно и интересно, да и приятно к тому же. И во множестве витрин бутылки со спиртным занимали куда меньше места, чем раньше, зато всяких прохладительных виднелось множество – и не только западных. Среди прохожих стал, надо полагать, несколько больше процент азиатов – туристов или, может быть, иммигрантов, еще не успевших сменить национальные бурнусы и галабии на здешнюю одежду или не пожелавших подобного переоблачения. Ну, что же, Москва всегда была городом разноплеменным.

Мы ехали по центру, который в любом историческом поселении наиболее консервативен и менее подвергается перестройкам; и тут ничего такого, что бросалось бы в глаза, я не заметил. Что-то ремонтировалось, другое строилось заново – однако в этом ничего удивительного не заключалось, разве что архитектура новостроек изменилась. Что-то появилось в ней, с трудом уловимое, но все же восточное, как бы из «Тысячи и одной ночи», со старых персидских миниатюр в современном толковании. Но когда мы, выкатываясь на Пречистенку, задержались перед светофором, я углядел нечто и не утерпел, чтобы не спросить водителя (хотя и без него все было ясно, потому что с той стороны валил народ: закончился намаз, видно; многие были в зеленых повязках на лбу):

– Это на чем же полумесяц: на Христе Спасителе, что ли?

– Ну, – откликнулся он голосом, лишенным эмоций.

– А пристраивают что?

– Каланча эта? Вроде их колокольни – только не звонят, а кричат сверху.

– Минарет?

– Вот-вот. Откупили они его, что ли, – не помню уж, что говорилось… За большие деньги. Черт знает, сколько у них денег.

Я тоже знал – примерно; но не сказал, а снова приблизил лицо к оконцу. По сравнению с былыми временами, вывески на английском почти сошли на нет; зато возникло нечто новое: струящиеся справа налево куфи – на стекле, в металле, а то и в неоне. Примерно – прикинул я – одна арабская вывеска на два десятка русских, и одна латиницей – на полсотни. Раз-другой я заметил и еще некий шрифт, и вовсе не ожидавшийся: алеф бет. То были уже существенные признаки возможных в недалеком будущем перемен.

Мы ехали мимо российского Министерства иностранных дел. Здание ремонтировалось. Деньги, значит, появились у властей и на такие дела… И не только на ремонт, но даже – что они, совсем спятили, что ли? – на пальмы, что без особого успеха пытались расти в некоторых местах Кольца и на Смоленской тоже. Может, вскоре и Красное море начнем рыть под Москвой – название-то, можно сказать, национальное…

Пока я пожимал плечами и крутил головой, удивляясь неизбывной российской лихости в намерениях, мы свернули вправо, через минуту оказались на Бородинском мосту – здесь никаких перемен я не увидел, только покосился налево вверх, на эстакаду, на которой мы недавно находились, – и наконец достигли цели.

Вслед за лбом в униформе, несшим багаж, я вошел в холл. Рецепционист, кроме ключа, вручил мне три конверта: побольше, поменьше и третий – совсем маленький, все адресованные именно мне и никому другому: господину Веберу, Виталию Владимировичу, корреспонденту русского журнала «Добрососедство», издающегося в Аугсбурге, Бавария, Германия.

Я вскрыл большой, заранее догадываясь о его содержимом. Так и есть: это было официальное приглашение на прием, коему предстояло совершиться сегодня вечером в Кувейтском посольстве в связи с государственным визитом шейха Абу Мансура Мухаммада, главы правительства названной страны. Маленького конверта я вскрывать не стал, отложив ознакомление с его содержимым на потом. На ощупь там угадывался лишь один листок бумаги. Что же касается среднего, то его следовало вскрывать, фигурально выражаясь, при красном свете: крохотная эмблема в левом верхнем уголке – затейливо переплетенные буквы «РЕАН» – предупреждала о необходимых предосторожностях.

Лифт, казалось мне, полз слишком медленно. Наверное, я устал. Совсем некстати, надо сказать. Наконец посыльный ушел, получив законно полагавшуюся мзду. Это в России умели не хуже, чем в любой другой стране, цивилизованной или не очень. Я проверил, хорошо ли он закрыл за собой дверь. Он закрыл плотно. Хвала Аллаху, Господу миров! И стало можно – мне давно уже не терпелось, – оставшись в одиночестве, расслабиться, чтобы собраться с мыслями.

Я немного передохнул в кресле, вертя в пальцах запечатанный конверт неизвестного происхождения. Вряд ли он был способен взорваться. Конечно, в нем мог содержаться какой-нибудь порошочек – со спорами сибирской язвы или чего-то другого, столь же убедительного. Ничего – задержим только дыхание… Придя к такому выводу, я аккуратно вскрыл его.

Это было, к сожалению, не письмо от Ольги, – а ведь именно его я подсознательно и ждал. И не официальное. На хорошей белой бумаге от руки было написано лишь несколько строк.

«Вит! Обязательно нужно увидеться до вечера. Срочно, важно. Сейчас же позвони…»

Дальше следовал номер телефона. Подпись: «И. Липсис». Дата – сегодняшняя. Время – я глянул на часы – за час десять минут до моего появления в отеле.

М-да, – подумалось мне. – Что потом – неизвестно, а пока – Липсис. Действительно – апокалипсис… Откуда его черти взяли? И зачем?

Я еще раз внимательно осмотрел конверт. Веберу. То есть мне. Однако очень любопытно: откуда Изе известно, что Вебер – это я, или же что я – это Вебер? Оч-чень интэрэсно, как говаривал, по слухам, в свое время товарищ Сталин.

Ну ладно. А чего же хочет от бедного странника Реан?

Конверт я вскрыл в темной ванной, пользуясь инфракрасным фонариком, какой имелся в моем кейсе вместе со всяким другим дорожным барахлом. Да, эта цидуля тоже адресовалась именно мне, хотя в ней меня Виталием Владимировичем не именовали. Текст был следующим:

«Редактирование откладывается. У автора температура. Предполагается двустороннее воспаление. Просьба принять все меры по сохранению здоровья. Все полномочия».

Прочитав, я включил нормальный свет и несколько секунд наблюдал за тем, как бумажка с текстом таяла в воздухе, как капля воды на раскаленной плите.

Известие было очень неприятным. Хотя, правду сказать, и не вовсе неожиданным. Уже вокзал навел меня на кое-какие мысли. Новый повод для размышлений и выводов. И, конечно же, действий.

Но не сию минуту. Надо, надо перевести дыхание. В наши дни лучший отдых, как известно, – перед ящиком. Я глянул на часы. Самое время. Щелкнул пультом. Шло какое-то чтение – на арабском; был теперь и такой канал. Я переключился на новости.

К только что подрулившему к стоянке самолету с изображением кувейтского флага на стабилизаторе – то был «Ту», никак не «боинг» – как раз подали трап и в темпе разворачивали ковер. Почетный караул застыл, как нарисованный. Выход открылся. Шейх Абу Мансур – во всем национальном – спускался по ступенькам медленно, достойно, снижался, а не спускался. Вот ступил на ковер. Распахивались объятия. Но меня интересовал не столько сам шейх, сколько следовавшая за ним свита. Лишь некоторых я не опознал, но и тех, кого узнал, было достаточно, чтобы понять: визит серьезный. Четверо денежных людей – из самых больших – и трое представителей другой профессии; эти на передний план не лезли, но я их углядел. Ну, что же: значит, есть смысл воспользоваться тем приглашением, что содержал в себе конверт побольше.

Так. Теперь можно и выключить. Позвонить Липсису? Ничего, Изя, не вспотеешь. Мы с тобой, конечно, старые приятели и давненько не виделись, хотя временами и находились неподалеку друг от друга, но это еще не повод, чтобы так, сразу, едва приехав, мчаться к тебе. Интересно, конечно, кой черт занес тебя от Стены Плача аж в Москву, но мое любопытство потерпит, да и ты обождешь еще. Сейчас время просмотреть газету: на новом для себя месте следует побыстрее зарядиться полезной информацией. Что такого случилось, пока я спал в своем купе? А, «Известия»?

Нет, ничего особо занимательного. Примерно то же, что и во всем мире. «Дом Романовых? Но какой подъезд?». «Английский пример убедительно доказывает закономерность прихода к сочетанию монархии и социалистических идей, испанский – возможность успешной реставрации. Однако насколько европейский опыт приемлем для России?» Ну и так далее.

Ну, что европейский опыт неприемлем, в этом мы вроде бы должны были убедиться давным-давно; россиянин – не европеец, в нем слишком много татарина. Пользоваться же собственно русским методом – тоже не сулит ничего хорошего: его самая характерная черта – вдруг сворачивать с пути, на котором вот-вот уже должны возникнуть хорошие результаты, и бросаться черт знает куда, в очередной раз начинать все сначала. Почему? Да потому, что терпения не хватает. Хочется, чтобы все сделалось сразу. Желательно, само собой. Только произнести заклинание, всего и делов. Надо лишь в памяти найти его. Или, выражаясь более современно, – принять решение (постановление, указ, закон, как угодно). А надежда на заклинания, на джинна из кувшина – куда более восточное явление, чем европейское. Значит, нечего и заглядываться на Запад.

Не знаю, какие еще мысли пришли бы мне в голову, если бы в следующий миг газета не вспыхнула ярким и голубым, не обычным для бумаги пламенем. Сразу вся. К счастью, пальцы мои приучены к высоким температурам, так что удалось, шипя сквозь зубы и невнятно чертыхаясь, дотащить ее до ванной; иначе пришлось бы платить за безнадежно испорченный ковер. Я пустил душ, с пальцами же проделал известные действия, предохраняющие от развития ожога. Событие это меня почему-то не удивило: видимо, подсознательно я ждал чего-то в этом духе – свидетельства о том, что мой приезд не прошел незамеченным. Предупреждения, вот чего я ждал – и дождался: для серьезного покушения это было слишком наивно. Даже смешно.

Однако вместо того, чтобы посмеяться над чьей-то детской демонстрацией, я неожиданно для самого себя зевнул; с возрастом отвык спать в поездах, ничего не поделаешь. Сейчас недурственно было бы отдохнуть. Но сперва следует позвонить. То-то удивится некто, услыхав мой голос. Тут все, кому положено, наверное, давно решили, что меня и на свете нет – во всяком случае, в активной жизни. Однако же жив курилка, жив, жив, не умер…

Ухмыляясь при этой мысли, я набрал номер. И уперся в автоответчик. Прослушал вежливое предложение высказать все, что у меня на душе. Этим пренебрег. Шутки с ответчиком давно известны: цифровая схема работает, а хозяин сидит, покуривая, впитывает информацию, чтобы успеть как следует приготовиться к личной встрече, и думает при этом: дурак ты, дурак – в твой, разумеется, адрес. Так что я ограничился тем, что назвал номер и присовокупил, что старый-престарый дружок ожидает звонка поздним вечером.

Потом я долго сидел и чесал в затылке. Полагают, что это действие помогает работе мысли. Ее ясности. Ясности мне сейчас не хватало. Потому что, с одной стороны, мне нельзя было, по всем правилам, делать того, что, с другой стороны, сделать очень хотелось. В конце концов я убедил себя в том, что я ведь хочу позвонить ей не потому, что мне так уж не терпится ее увидеть и серьезно поговорить на важную (как я полагал) для нас обоих тему; нет, никоим образом не потому. А лишь по той причине, что она должна была увидеться со мною на вокзале (конечно, ни в коем случае не вступая в контакт, просто – увидеть меня и сделать так, чтобы я увидел ее), там ей следовало передать мне кое-какую информацию при помощи давно разработанного кода движений, ничего не значащих для постороннего, но полных смысла для посвященного. Тогда я знал бы, в каком порядке совершать ближайшие действия. Электроника тут не годилась: все доступные нам частоты могли контролироваться чрезмерно любопытными и не очень дружелюбными людьми. Ольга не пришла, и мне совершенно необходимо было выяснить – почему: может быть, с ней беда, а возможно, что-то изменилось в обстановке. Да, я определенно должен позвонить и все выяснить. И никто не вправе будет упрекнуть меня: все иные источники информации откроются для меня только завтра – и то не сразу.

Разумеется, разговор должен быть предельно общим: не знаю, как с ее телефоном, но уж здешний-то, гостиничный, наверняка прослушивается. Ни слова о деле. Убедиться, что она в порядке, и назначить свидание, не называя, конечно же, места встречи его общепринятым именем (улица, номер и прочее), но пользуясь лишь своего рода шифром – криптографией воспоминаний.

Наконец, решившись, я набрал номер. Долго слушал унылые гудки. Но никто так и не отозвался.

Оставалось только положить трубку, прилечь на диван и посетовать на еще одну неурядицу – из числа тех, которыми бывает наполнена жизнь моллюсков.

* * *

Наверное, тут надо помочь разобраться в терминологии. Ею пользуюсь только я один, и изобрел ее для собственного удовольствия и употребления. Моллюски – это те, кто оставил российские воды и перекантовался за границу. То есть в свое время поработал ногами. Моллюсков я разделяю на брюхоногих и головоногих, прочая конхиология меня не интересует. Брюхоногие – это те, чьи нижние конечности пришли в движение по приказу брюха. Улитки, которым подумалось, что в жизни надо плыть не против струи – хотя только так можно выйти на редан, – но в струе, и все дело в том, чтобы выбрать уютное тепленькое течение, где корм вкуснее, и стоит он дешевле (относительно заработка), и быт устоялся во всех отношениях по сравнению с вечной российской неразберихой. В отличие от них у головоногих команду ногам подавала голова, которую в России не смогли приставить к делу, загрузить и, конечно, воздать соответственно. Голова – такой организм: если в ней что-то есть, она не успокоится, пока это «что-то» не пойдет в работу. Говорят, что дурная голова ногам покоя не дает; на деле она не дурная, она просто другая, и от брюха зависит не в первую очередь.

Головоногих я оправдываю, брюхоногих – нет, хотя сам вроде бы уехал именно по житейским причинам; во всяком случае, так принято думать, и я никого не собираюсь разубеждать. Но даже если не знать тех причин моего убытия, которые оглашению не подлежат, – некоторая головоногость в моих действиях двадцатилетней давности все-таки просматривается. Мне приятно так думать.

А вообще-то быть патриотом России куда легче, находясь за ее пределами, чем живя в ней. И если бы…

Но тут ударил в колокола телефон.

– Алло!

– Тал, ты? Привет! Это Изя…

3

Я назначил ему встречу достаточно далеко; мы окопались в небольшом ресторанчике «Восток» – не в центре, но и не на окраине, в самый раз.

За черт знает сколько лет, что мы не виделись, Изя почти не изменился, разве что кудри чуть поредели и на его шее возникла пара морщин. Однако, учитывая возраст, выглядел он прекрасно. Теннис, наверное, диета, разные герба– и другие лайфы, прочее соответственно. Судя по его прикиду, он нашел меня не за тем, чтобы попросить сотню евро взаймы.

Я заказал винный кебаб и тамийю, он – мак-любе и иракские голубцы, на десерт оба взяли пахлаву и кофе. Отправив официанта, я начал наконец разговор.

– Откуда ты узнал, что я здесь? Точнее, что здесь именно я?

– Отвечать вопросом на вопрос – моя привилегия, – сказал Изя Липсис. – Ты же не еврей. Хотя в наше время – кто может знать?

– Никто не может. Итак – каким же образом?

– Очень просто. Приехал по делам. Позвонил Северину. Его не застал, но мне передали, что ты тоже разыскиваешь его. Зачем он тебе? Ты начал продавать компьютеры? Кто твой поставщик?

Северин, давний наш знакомый, возглавлял торговую фирму; но мне он был нужен совсем по другому поводу.

– Я ничего не продаю. Кроме, может быть, родины, но это нелегко: большая конкуренция. Так откуда же ты узнал, кто такой Вебер?

Липсис поджал губы. Потом неожиданно ухмыльнулся:

– Не стану отвечать, поскольку ответ может быть использован против меня. Да ты и сам понимаешь.

Я, естественно, успел понять – и лишь кивнул.

– Ну а чем я могу заменить тебе Северина?

– Не заменить. Но помочь в том, что ему не под силу. Мы с ним уже созвонились. Он не может.

– Не может – чего?

– Объясню. Так, сразу – было бы против правил вежливости. Сперва поговорим о том о сем, как здоровье, как бизнес, как что, а уж потом…

Мы обождали, пока официант устанавливал еду на столе. Затем я поинтересовался:

– Ты уверен, что не ошибся адресом? Я здесь двадцать лет не был… Чем же я – по сути чужестранец – могу тебе способствовать?

– Ты не был, верно, – согласился он. – Но Салах Китоби приезжал не так уж давно. А вы с ним – старые приятели, не так ли?

– Встречались в свое время, – ответил я осторожно.

– Вот именно, – сказал он. – Встречались. А мне вот не пришлось. Но тем не менее у меня есть к нему рекомендации. И будь он здесь – помог бы мне. А раз его нет, я полагаю, не откажешь ты. Хотя бы во имя моего знакомства – с ним и с тобою.

– Интересно… – Я попытался проговорить это слово как можно более неопределенно. – А могу ли я полюбопытствовать, у кого ты получил эти рекомендации?

Он помолчал, разрезая румяный кусок мяса и накладывая на него капустный ломтик. Прожевал. И спросил медленно, словно размышляя:

– Фамилия Акимов тебе говорит что-нибудь?

Она говорила мне очень многое.

– Ну, допустим… я знаю человека, который так назовется.

– Генерала Акимова.

– Именно его я имел в виду, – подтвердил я. – Выходит, ты и с ним встречался? Ты знаком, похоже, со всем светом.

– Нет, – ответил он. – Не встречался. Но должен увидеться. А сейчас у меня найдется, конечно, рекомендация – если угодно, могу предъявить. Хотя сомневаюсь, чтобы тебе оказалось по силам ее прочесть: вряд ли она будет на русском. Прекрасное мясо. А у тебя как?

– Неплохо, – сказал я, прожевав очередной кусочек баранины. – Здесь пристойно готовят. Так ты говоришь – не смог бы прочесть? Она у тебя что – на иврите?

(Вообще-то это не составило бы для меня больших затруднений; однако у меня были ведь и другие способы проверить его полномочия. Так что я решил не нажимать чрезмерно.)

– Ничего. Я переведу.

– Зачем же? Поверю тебе на слово. И, если помочь тебе действительно в моих силах…

– Сможешь, ты сможешь.

– Что же тебе требуется?

– Приглашение на сегодняшний прием в известном тебе посольстве.

– Ничего себе! – воскликнул я. – Губа не дура. Может, тебе достать еще и пропуск на Программный съезд партии азороссов? А еще что?

– Пропуск не нужен, – сказал Изя, явно наслаждаясь ситуацией. – Поскольку он у меня есть. Запасся. И имею все основания в этом съезде участвовать. А вот относительно нынешнего приема вовремя не был информирован. И потому прошу твоего содействия.

– А не лучше было бы уладить все через ваше посольство?

– Если бы в запасе было еще две недели, я так и сделал бы. Но прием состоится сегодня. – Он отведал голубцы. – Черт, они холодные!

– Так и полагается.

– Мой промах… Надеюсь, на приеме не придется так опростоволоситься.

– Значит, ты обязательно должен там быть?

– Я обязательно должен там быть.

– Вижу, ты сильно полюбил мусульман.

– Фу! – Изя, казалось, чуть не подавился. – Сказать такое о еврее!

– Тогда зачем? Что у Израиля общего с шейхом Абу Мансуром?

– Может быть, больше, чем ты думаешь. – Он прищурил глаз. – Жили же иудеи некогда в Хайбаре, что не так уж далеко от Медины, крестьянствовали вместе с арабами, что исповедовали закон Моисея, – пока халиф Умар не переселил нас в Сирию…

Станет он учить меня истории!

– Рассказывают, однако, что Пророк перед смертью предупредил, что ислам и иудаизм не могут одновременно существовать в Аравии.

Изя, однако, не смутился:

– А мы и не собираемся в Аравию. Только этого нам не хватало! Но дело вовсе не в наших межгосударственных отношениях. Мы ведь будем поддерживать именно того претендента, в котором заинтересованы они – и ты, по-моему, тоже.

– Пикантная ситуация, – усмехнулся я. – Еврейское государство поддерживает происламского кандидата на российский престол.

– Прости: о государстве я ни слова не сказал. Речь идет обо мне как о частном лице.

– Да, ты, конечно, лицо в высшей степени частное, – невольно улыбнулся я.

4

Изя уехал из страны в пору последнего Исхода – в самом начале кратковременного периода Третьей власти. После Первой – семейно-чиновничье-паханской, и после Второй – Скрытого Генералитета – наступила Третья; ее я в отличие от большинства журналистов называю не фашизмом, а левонацизмом – потому что это определение, я уверен, гораздо ближе к истине. Не стану сейчас вдаваться в детали, напомню лишь, что Третья власть, едва утвердившись (законным, кстати, путем, как и в свое время в Германии), начала реализовывать свою предвыборную программу, чего и следовало ожидать, с окончательного решения еврейского вопроса, поскольку это было единственным, что они вообще могли сделать. Решение экономических и коренных политических проблем было этой шушере просто не под силу: для этого нужен немалый интеллект, а он у наших нацистов всегда был в дефиците. РНСП, возникшая после слияния двух партий и одного движения на самой заре века, вела себя в какой-то степени даже цивилизованно: не строила крематориев и не сгоняла евреев в лагеря, просто стала отбирать у них гражданство и предоставила возможность убираться на все четыре стороны, а точнее – три: в Америку, Израиль или Германию. Евреи не сопротивлялись; вопрос отъезда уже десятки лет дебатировался в каждой еврейской, полуеврейской или на четверть еврейской семье, но пока решение зависело от них самих, российские евреи, которые давно уже были на самом деле более русскими, чем многие этнически безупречные славяне (потому что если уж евреи пускают где-то корни, то они пускают их глубоко), откладывали окончательный вывод на потом, искренне надеясь, что все утрясется и делать его вообще не понадобится. Когда же их поставили перед необходимостью, они даже вздохнули с облегчением, поскольку теперь ответственность за решение лежала не на них (а евреям свойственно ощущение ответственности перед потомством), и все, что оставалось им делать, – это уложить чемоданы. Разумеется, общины в самых разных странах пришли на помощь, невзирая на то что большинство российских евреев и понятия не имело о том, что такое тфилин и талит, не бывало в синагоге, не соблюдало субботы и крепко позабыло о кашруте; но давно минули времена, когда еврейство отождествлялось с иудаизмом, оно уже в ХХ веке перестало быть вопросом веры и стало показателем происхождения, поскольку эта проблема была простой и всем понятной. Короче говоря, свершилось. Исход произошел тремя волнами – просто потому, что разом выпроводить (да и принять) около десяти миллионов человек оказалось никому не под силу, а подлежащих депортации оказалось именно столько: первая волна – собственно евреи, вторая – половинки, из которых три четверти с русскими, украинскими и прочими неиудейскими именами, что евреям давно уже не в новинку, как в свое время – присвоение немецких и польских фамилий. Третью волну составляли четвертушки, восьмушки и все те, кто готов был назваться чертом и дьяволом, лишь бы где-нибудь приютили. В результате тех, кто по закону мог признаваться евреем, была среди выехавших хорошо если треть; но на это всем было наплевать, хотя в результате из страны уехала вовсе не самая бесполезная часть ее населения.

Изя Липсис попал во вторую волну. Он был половинкой по происхождению и морским офицером по профессии, успел дослужиться до каперанга и командовал достаточно крупным кораблем; говорят, кстати, что командовал неплохо. Мы с ним и познакомились на ТОФе, где я сам прослужил малое время. Уезжал он со скрежетом зубовным, однако выбирать не приходилось, потому что перед тем его все равно выгнали в отставку, хотя он мог еще служить и служить. Привязанность его к Российскому флоту была настолько большой, что в Израиле он и думать не стал о флотской службе, хотя пожелай он всерьез – и место нашлось бы: его там достаточно хорошо знали. Но он круто переложил руль и пошел прямым курсом в коммерцию; помогли люди, знавшие его по России, но успевшие уехать и обосноваться раньше. Тогда он и стал Изей Липсисом, потому что в России он именовался капитаном 1-го ранга Игорем Седовым, по отцу, и оставил это имя прошлой, флотской жизни, как бы умерев и родившись вторично совершенно другим уже человеком. Возможно, в нем и на самом деле все изменилось, кроме разве что любви к России; и когда Третья власть благополучно опочила и весьма быстро промелькнула Четвертая – Интеллекратия, он стал бывать в России очень часто.

* * *

Такой была, во всяком случае, официальная версия. Его легенда. Но не одними легендами жив человек. И троице, которой я всегда доверял, состоявшей из уже названных Акимова и Салах-ад-Дина Китоби, третьим же был я сам, – троице этой было известно об Изе еще и другое, не менее интересное.

Во всяком случае, и сам визит его, и то, что он мне сказал, а еще больше – все, чего он не сказал, заинтересовало меня в немалой степени. Видимо, разговор не следовало прекращать – так, сразу. Потому что он мог оказаться именно тем человеком, которого мне следовало найти, ну, предположим, чтобы написать о нем очерк (если такое объяснение вас устраивает).

Впрочем, на вашем месте я бы в такой вариант не очень верил.

«Это – вам!», сказано в суре «Добыча», айяте четырнадцатом.

5

– Ну а чем ты занимаешься в свободное время? Если не считать этого ленча. Стандартная программа – Bolshoy, Оружейная палата?

– На хрена они мне сдались? – сказал отставной каперанг, поднеся последний голубец к самому носу, словно обнюхивая. – Взять десять пудов мелкого маку…

Он хитрил, но как-то неубедительно, словно нарывался на дальнейшие расспросы. Я не заставил себя уговаривать.

– Все же: зачем тебе сдался этот прием в Кувейтском посольстве?

Он глянул на меня искоса снизу вверх – словно сомневался: стоит ли раскрывать мне государственные тайны; судя по его физиономии, только о них и могла сейчас пойти речь. Но корчить рожи он умел всегда.

– Да видишь ли, то, что творится сейчас тут, в России…

Он снова умолк – достаточно надолго.

– Ну кое-что, естественно, вижу. Даже из-за рубежа.

– Да, да… Это происходит, как ты наверняка догадываешься, не без соизволения великой державы.

Я не стал спрашивать – какой: великая держава все еще была одна, и находилась она не по эту сторону океана. Правда, в ее соизволение не очень-то верилось.

– Предполагалось, – продолжил он медленно, как бы тщательно подбирая слова, словно говорил под протокол (впрочем, я не был уверен, что какая-нибудь запись не ведется: им, мною, еще кем-то третьим?), что Россия, значительно укрепив свое влияние в исламском мире, сможет если не сразу пресечь, то хотя бы взять под реальный контроль терроризм. То есть то, с чем великая держава, несмотря на все старания, справиться никак не в силах. Что это означало бы для мира – вряд ли нужно объяснять.

Я кивнул. И в самом деле – комментарии тут не требовались.

– Но в последнее время стали возникать сомнения, – проговорил Изя и на сей раз посмотрел мне в глаза прямо и жестко. – Возникло мнение, что контроль-то вы установите, но не с тем, чтобы пресечь, но лишь чтобы использовать в своих интересах.

– Россия – во главе мирового терроризма? – сказал я, выражая голосом наибольшее возможное сомнение. – После всего, что ей пришлось от него вытерпеть?

Я намеренно произнес «ей», чтобы подчеркнуть, что я тут – лицо не заинтересованное, и могу беспристрастно судить со стороны. Я знал, что он в это не поверит, но тем не менее нужно было сказать именно так.

– Мне тоже не очень верится, – сказал он. – Однако многим из нас, выходцев отсюда, в Штатах не очень-то доверяют. Русская мафия, и все такое. Так что ветер переменился, и там будут стараться по мере возможности задробить развитие предстоящих тут событий.

– То есть референдума и избрания? Но не всякого избрания, а лишь одного определенного претендента, если не ошибаюсь?

– Ну, тебе не нужно объяснять.

– Ладно, а при чем тут твое участие в приеме?

– Я должен переговорить с шейхом Абу Мансуром. Это в наших общих интересах, но шейх пока об этом не знает.

– Не вижу, как ваша беседа сможет изменить развитие событий. Ты хочешь сказать, что твое правительство собирается выступить против великой державы? Своего лучшего союзника? Не убедительно как-то.

– Ну ты всегда любил слишком сильные выражения. Но мы намерены блюсти свои интересы.

– И не против заручиться поддержкой и у нас. Я правильно интерпретирую?

– По-моему, желание совершенно естественное.

– Потому-то вы и участвуете в работе партии Азороссов?

– «Мы» не участвуем: партия не может пользоваться активной помощью из-за границы. Но отдельные лица… я бы сказал, следим весьма сочувственно. Не забудь: многие из нас восстановили гражданство, отмененное нацистами.

Он говорил, а я слушал и верил ему ровно на одну треть. На треть – в том смысле, что он показывал мне именно такую часть того, что было у него на уме, две же трети тщательно скрывал; однако у меня были кое-какие догадки по поводу того, что именно он утаивает.

– А ты не боишься, что ваше открытое сочувствие скорее повредит делу, чем способствует избранию претендента?

– Наше сочувствие не афишируется. Никоим образом. Но, кроме прочего, я и об этом должен переговорить с шейхом.

– Так, так, – проговорил я задумчиво, мысленно расставляя на доске возникшую позицию и пытаясь наскоро просчитать варианты. – Конечно, если учесть, что с шейхом прибыли финансисты, которые могут оказаться весьма заинтересованными в деятельности нескольких банков, не столь давно возникших в твоей стране… Тех, что занимаются перекачкой нефтяных денег в Россию. Просто удивительно, как это вы перехватили такую кормушку, вот что заслуживает восхищения.

– Об этом мне ничего не известно, – прервал он меня чуть быстрее, чем следовало бы. Но и эта поспешность могла оказаться игрой – и не самой бездарной.

– Разве я сказал, что тебе что-то ведомо? Нет, ни слова.

– Надеюсь, ты не откажешься от своего обещания? – спросил он с подозрением.

– По-моему, пока я еще никому ничего не обещал, – осадил его я.

– Так пообещай, что тебе мешает?

Пока он высказывал эту глубокую мысль, я уже успел решить.

– Изя, мальчик, – сказал я ласково. – Или ты сейчас же начнешь говорить по делу, или – клянусь истинностью Книги – мы с тобой прервем отношения навсегда. Ты имеешь понятие, сколько стоит минута моего времени в Москве?

Он глубоко вздохнул. И наконец отважился.

– Ну мне не хотелось бы говорить…

– Что тебе хочется, чего не хочется – твое личное дело. Но если ты реально представляешь, о чем просишь…

Он снова вздохнул – словно его принудили отдать последнее.

– Ну, ладно… Но – строго конфиденциально, сам понимаешь.

– Мог бы и не говорить.

– Ты слышал о проекте «Иудея»?

Я каким-то образом оказался в курсе. Речь шла о практически бессрочной аренде некоторых ближневосточных территорий; в основном речь шла о сирийских землях – потому что даже ближайшим ее соседям и союзникам становилось уже не под силу справиться с сирийским реваншизмом, который очень не нравился остальному миру, потому что был чреват войной. Поэтому уже некоторое время назад пошли кулуарные разговоры о том, что великая держава намерена повторить в Сирии свой иракский вариант, поскольку Сирия и заняла политическую нишу, в начале века не по доброй воле оставленную тогдашней багдадской головкой. Но арабский, и шире исламский мир не хотел нового вмешательства из-за океана, поскольку квоту допустимого Штаты уже исчерпали. И возникло мнение – уменьшить пыл реваншистов своими силами, для чего изъять из-под сирийской юрисдикции часть ее территории; на этих-то землях заинтересованные люди собирались создать второе историческое государство – Иудею, которое вместе с Израилем составило бы федерацию. После долгих и трудных усилий «тихой дипломатии» в принципе удалось договориться; однако вопрос о стоимости аренды все еще не нашел разрешения. Шейх был одним из людей, чье слово в этих переговорах могло иметь значительный вес. Что ж, не исключено, что Изе было нужно от арабского вельможи именно это, а не то, что меня занимало куда больше. Он явно наталкивал меня на эту версию и, следовательно, старался отдалить от другой, намного более важной. Ну, пусть будет так: сделаем, что называется, поклевку.

– Хочешь с ним поторговаться?

Изя склонил голову набок и поднял плечи.

– Коммерция есть коммерция – даже и в политике.

– У тебя есть, чем его заинтересовать? Шейх – человек восточный, не любит зряшных разговоров.

Изя ухмыльнулся:

– С пустыми руками в гости не ходим.

– Хорошо, – пообещал я. – Попробую. За результат не ручаюсь.

– И еще бью челом…

– Аппетит приходит во время еды?

– Отнюдь. Это тоже домашняя заготовка. Вопрос аренды, как тебе ясно, имеет много аспектов. Одно дело – решение на верхах, другое – отношение населения, духовенства, главным образом низшего. Мнение России сыграет большую роль. С кем надо увидеться, чтобы обговорить этот вопрос, и как с ним увидеться? Ты понимаешь: речь идет не о фигурах над ширмой, а о тех, кто скрыт за нею. Вот такая встреча мне нужна. Россия при этом только выиграет. Естественно, и ты обижен не будешь.

Это я и так знал. Даром работают только любители, а я к ним не относился. Я, конечно, понимал, что он не собирается предложить мне деньги: игра велась по правилу «Услуга за услугу». А услуги мне могли понадобиться – в том числе и с его стороны, вернее – со стороны тех, кого он сейчас представлял. На самом деле, а не по легенде, которую он пытался развесить на моих ушах красивыми фестонами. Если, разумеется, услуги не понадобятся мне именно против него самого.

– Это будет, пожалуй, потруднее, чем с шейхом. Хотя если бы ты действительно увиделся с Акимовым, он наверняка смог бы дать тебе дельный совет.

– Прекрасно. Вот и устрой мне встречу с ним.

– Ну… – Я поставил на стол чашку с остатками кофе и поднял брови так высоко, как только мог. – Что я, фокусник, по-твоему?

– Я понимаю. Но у тебя, как правило, все получается…

Я медленно допил кофе. Потом, вздохнув, проговорил:

– Будем надеяться. Где тебя найти?

Он вытащил из кармана несколько визитных карточек, выбрал одну и протянул мне. Я прочитал, усмехнулся и спрятал ее. Судя по ней, он тоже, как и Северин, занимался продажей всяких процессоров и всего такого прочего. Ну, пусть так.

– Надеюсь, что тебя действительно можно будет там обнаружить.

– Буду ждать звонка, – сказал он. – А здесь неплохо готовят. Спасибо, что навел на хорошее местечко.

– Поесть на Руси всегда любили, – сказал я. – Ну что же, дрогнули и пошли?

И в самом деле, времени у меня почти не оставалось. Я подозвал обера. Изя запротестовал: он хотел заплатить сам, я не стал ему препятствовать: пусть совершенствуется в современном российском быте. Пока он отсчитывал деньги, я сказал так, чтобы он понял: его слова я принял всерьез.

– Ладно, положусь на твое обещание.

Он только кивнул.

Мы помолчали.

– Хорошо, – сказал я наконец. – Подъезжай к посольству – устрою так, что ты пройдешь. А к тому времени, может быть, сумею разузнать и относительно второй встречи. Так что не придется тебе прислушиваться к телефону в кармане.

– Спасибо.

– Теперь мне пора. А ты чем займешься?

Он пожал плечами.

– Побездельничаю, пошляюсь по Москве. Ну, еще, может быть, попытаюсь найти и других старых дружков. Вот как тебя нашел.

– И кого еще собираешься?

– Северин, как ты знаешь, в стеснении. Кого еще? Хотел Ольгу найти; Ольгу-то помнишь?

Я уже начал было подниматься, но при этих словах раздумал.

– Нашел?

Он кивнул:

– Только что от нее.

– Ну что она, на твой взгляд?

Липсис глянул на меня одним глазом, как птица.

– Приказано с тобой на эту тему не беседовать.

– Ты что, сказал ей, что собираешься ко мне?

Он привычно развел руками:

– Случайно выскочило. Да и потом… это же не совсекретная информация, надеюсь? Прости, но у меня такое впечатление, что она не очень-то хочет тебя видеть.

Такого поворота я не ожидал. И почувствовал, как наливаюсь адреналином по самую горловину.

– Вот еще новости! Отчего?..

– Не знаю, не знаю. Так показалось – вот и все.

– Слушай, – сказал я, – а дочку ее ты там видал? Ей сейчас – да, лет двадцать пять, пожалуй. С ней не разговаривал?

Он пожал плечами.

– А зачем? С дочкой у меня общих воспоминаний нет.

– Да, – сказал я после паузы. – В этом ты прав, конечно. А как старик? Все по-старому топорщится?

Изя негромко присвистнул:

– Эка! Старик – на Востряковском уже сколько времени. Номера не помню, но визуально могу найти. Если хочешь, конечно.

Я только помотал головой.

– И верно, – согласился он. – К чему? Архив его, как ты понимаешь, в гроб с ним не положили, теперь вот Ольга никак не придумает, что ей с этими бумагами делать.

Я пожал плечами. Разговаривать на эту тему мне не хотелось.

– Ладно, мне пора. Твои координаты ты мне дал, мои тебе известны. Так что не забывай.

– О’кей, – согласился он.

– Так здесь сейчас не модно, – предостерег я его. – Россия сейчас к Западу повернулась тем местом, что пониже спины.

– Что же говорят взамен?

– Иншалла, – ответил я весело.

Хотя мне было не до веселья. По чисто личным причинам, неожиданно выплывшим на первый план так некстати. Ольга, значит, со мною общаться не желает. Узнаю ее милый характер, взбрыки и курбеты. А ведь именно для того, чтобы она не ускользнула от встречи, я попросил москвичей нагрузить ее поручением, о котором уже упоминал; само по себе пустяковое, оно должно было показаться ей значительным и романтическим – целиком в ее стиле. Однако все ухищрения пропали зря. Канули в бескрайнюю пустоту. А я-то надеялся перехитрить судьбу.

Впрочем, сказано в Книге, суре четырнадцатой, называемой «Ибрахим»: «Господи наш! Ты знаешь, что мы скрываем и что обнаруживаем. Не скроется от Аллаха ничто на земле и в небесах».

Вот и я так думаю.

6

По пути в гостиницу я чувствовал, что свирепею все более и более. И причиной тому были, конечно же, Ольгины финты.

Шагая, я не нашел ничего более уместного, как предаться воспоминаниям из области личной истории, которая чаще всего совершенно не совпадает с историей страны, да и всего мира тоже.

В свое время – от двадцати с лишним до тридцати лет тому назад – вся наша компания прекрасно знала, что я к Ольге, как тогда говорили, весьма неровно дышал, и ни от кого не скрывал этого просто потому, что не в силах был бы утаить, даже будь у меня такое желание или надобность. Их не было – в тогдашнем счастливом возрасте ни у кого из нас не возникла еще необходимость что-то скрывать, умалчивать, вести свою игру. Я был влюблен и был настойчив – чтобы не сказать упрям, – и в конце концов получилось вроде бы по-моему, но только вроде бы. Потому что когда нас уже собирались поздравлять, Ольга и в самом деле вышла замуж, но только не за меня. Теперь-то я уверен, что поступила она совершенно правильно, уже тогда поняв меня гораздо глубже, чем был в состоянии я сам; она вышла за моего постоянного соперника Костю Мухина, и это было еще одной причиной моего отъезда на Запад, хотя, разумеется, не главной и не единственной, а именно еще одной. Через год (информация к эмигрантам поступает исчерпывающая и без задержек, так что я узнавал обо всех событиях почти одновременно с их совершением) они разошлись, но за это время Ольга успела родить дочку. Общественное мнение полагало, что отцом ребенка был законный Толик. Однако у меня имелись кое-какие основания полагать, что девочка была плотью от плоти моей. После их развода я ожидал хоть какого-то сигнала с ее стороны; она же, как я понял слишком поздно, ждала того же от меня: гордости у каждого из нас было куда больше, чем здравого смысла. Когда я наконец спохватился, поезд успел уйти далеко: я понял, что у меня, собственно, осталась только память, а других чувств больше не было. Наверное, и там происходило то же. Поэтому единственным, что я тогда сделал, было – сообщить Ольге о моем желании участвовать в судьбе ребенка. Я дважды передавал это через людей и не получал ответа. На третий раз узнал ее телефон (Ольга почему-то часто меняла жилье, и все по нисходящей, и из гордой родительской квартиры на Кутузовском в конечном итоге финишировала, по слухам, где-то совсем уже на окраине; я слишком поздно сообразил, что у нее просто не хватало денег на жизнь – прошли времена, когда жилье в России ничего не стоило даже по сравнению с тогдашними заработками. Окраина, однако, оказалась с телефоном), перед самым выездом в Москву, успев уже договориться со здешним людом, я собрался с духом и позвонил сам. Весьма холодным тоном мне было сказано, что к Наталье (так звали девочку) я никакого отношения не имею, так что просят не беспокоиться. Я не поверил, но доказать ничего не мог, к тому же у меня закрутились разные дела и совершенно не осталось свободного времени, чтобы заниматься уточнением своей биографии. Таким вот образом все и закончилось – как будто. А встреча на вокзале должна была состояться вроде бы уже не по моей инициативе. Я знал, что если ей предложат оказать услугу известной службе, в которой весь свой век пахал ее отец, то она вряд ли откажется: старик на нее крепенько нажал бы, он был патриотом своего дела. Оказалось, что он нажать уже не мог, но она согласилась: возможно, из уважения к его памяти. Но не пришла.

Однако сейчас, оказавшись здесь и зная ее координаты, я все же всерьез вознамерился – это было у меня накрепко ввязано в планы – поговорить с Ольгой начистоту и докопаться до истины, как бы упрямица ни выкручивалась. Никак не могу отнести себя к чадолюбивым родителям – скорее наоборот, – и если бы ребенок был парнем, я и не стал бы особенно волноваться: мужик должен пробиваться в жизни сам, я всегда так считал и сейчас тоже; он не имеет права быть у кого-то в долгу. Но с женщинами дело другое, не люблю деловых и энергичных дам – они, по моему убеждению, предают идею женственности, что может привести к вымиранию человека как биологического вида, разве что прибегнут к искусственному осеменению. Мир женщины, особенно молодой, наполнен опасностями куда больше, чем мир мужчины – ее сверстника, и потому женщина нуждается в помощи, и нечего тут коловращать задницей, изображая независимость. Именно это я и намеревался сказать Ольге и употребить для Натальиного блага некоторую сумму из тех денег, с которыми мне предстояло здесь и сейчас свести тесное знакомство.

Такие вот были у меня планы. Однако не зря сказано в суре шестьдесят седьмой, «Власть»: «Знание у Аллаха». И поговорить с Ольгой мне пока что не удалось.

Но это вовсе не означало, что даже в случае если Ольга по какой-то своей прихоти заблокируется наглухо, мне нельзя будет встретиться с Натальей и предложить ей напрямую то, что собирался передать через посредника. Быть может, так даже лучше. Найти ее вряд ли потребует большого труда: все-таки определенный порядок существует и в Москве, хотя в основе великого города изначально лежит хаос.

Так или иначе – еще не пришла пора вешать ружье на стену. Еще не заржавело столь мощное оружие современности, как телефон.

На этот раз мне ответили, притом так быстро, что можно было подумать – моего звонка ждали. Ждала Ольга, поскольку именно ее голос (со скидкой на качество телефонной линии и аппарата) прозвучал в трубке.

Услышав ее вечное протяжное, с придыханием «Алло-у?», я ощутил, как заколотилось сердце, но у меня было заранее решено, что разговаривать буду предельно спокойно и доброжелательно. Насколько это вообще для меня возможно. Поздоровался крайне вежливо, хотя не скажу, что очень нежно. И тут же слегка упрекнул:

– Ты что, больше не ходишь на свидания? Я ждал, ждал…

Кажется, она ожидала каких-то других слов. Во всяком случае, немножко запнулась, прежде чем ответить:

– Разве тебя не предупредили?

– Вот новости. Кто и о чем должен был предупредить?

– Ну… те, кто просил меня прийти на вокзал.

– М-м… А что?

– Да собственно, ничего. Просто они позвонили и сказали, что надобность в моем участии отпала.

Я получил новый повод для размышлений. Но сейчас было не до них.

– Понятно, – сказал я, чтобы не прерывать разговора. – Тебе позвонили, и потому ты не пришла.

Ольга как-то нерешительно кашлянула.

– Нет. Я все-таки пришла. И хотела даже подойти к тебе.

Я рассердился.

– Какого же черта… Прости. Почему же ты не подошла?

– Потому что… Там был человек, которого мне очень не хотелось видеть – и еще меньше хотелось, чтобы он увидел меня. Вот я и прошла мимо.

– Что за… Прошла – и я тебя не заметил?

После паузы последовало:

– Я не старалась, чтобы ты меня заметил – по той же причине.

Я решил, что об этом достаточно.

– Ну, хорошо. Липсис передал мне, что ты не хочешь меня видеть. Почему?

– Неправда. Я этого не говорила. Сказала только, что не хочу, чтобы он разговаривал с тобой обо мне. Может быть, он не совсем правильно понял.

– А почему это о тебе и поговорить нельзя? Неужели же мы…

– Не желаю, – ответила она резко. – Но встретиться с тобой я хочу. Не потому, что меня просили, и не потому, что… Но мне нужно с тобой поговорить. По делу.

– Я слушаю.

– Не телефонное. Но в общем… Понимаешь, от папы осталось… Ты знаешь, что папа умер?

– Узнал только сегодня. Прими мои соболезнования. Я очень уважал его.

– Так вот, от него осталась масса бумаг. Возможно, они представляют интерес. Мне одной трудно разобраться. И вот я хотела бы, чтобы ты помог – если найдешь время, конечно.

– Да уж постараюсь. Скажи, а этими бумагами никто не интересовался?

– Ну, как же. Очень интересовались. Хотели забрать.

– И?

– Не нашли. Видишь ли, они…

– Только не говори сейчас – где. Давай встретимся на нейтральной почве, и ты скажешь мне, как я могу на них выйти.

– Без меня не найдешь. Назначай свидание. На сей раз обещаю прийти.

– Очень хорошо. Ты помнишь, где я тебе когда-то подарил паркеровскую ручку? Тонкую, черную…

Ольга ответила не сразу:

– Еще как. – Она тихо засмеялась. – Это было очень трогательно. Мне дарили вещи куда дороже, но все то было специально куплено для подарка, а ты просто вынул из кармана свою – помню, как ты ее любил.

Ну, вот. Сейчас мы оба растечемся соплями.

– Значит, помнишь. Так вот. – Я прикинул. – Сегодня я при всем желании не смогу. Завтра. То самое место.

– Ты хочешь, чтобы я пришла в…

– Стоп! Никаких названий. Именно там. Время, – я чуть подумал, – от двенадцати дня до половины первого. Устраивает?

– Вообще-то мне надо бы возразить – хотя бы из принципа. Но я согласна.

– И ради Бога: с собой – ничего. Ни листочка. Приходи налегке.

– Тоже согласна. Видишь, какой я стала сговорчивой?

– Это меня только радует. Но все же, почему мы не могли помыть тебе косточки?

– Почему я запретила Игорю? То есть Изе: вечно я забываю. Да потому что… Хотя нет. Скажу завтра. А может быть, и говорить не понадобится.

Я с радостью пообщался бы с ней еще. Но случайно, или скорее инстинктивно глянув на «Картье», понял, что если не хочу опоздать на прием, то разговор надо заканчивать.

– Прости, мое время вышло. А поговорить надо еще об очень многом. Но придется и это тоже отложить на завтра. Еще раз – прости.

– Ладно уж, прощаю.

– Не опаздывай завтра.

– Ничего, подождешь. Тебе всегда было полезно ждать.

– Будь по-твоему. Подожду.

Но это был еще не последний звонок. Предстояло, не откладывая, сделать еще один – на сей раз исключительно по деловым соображениям. Мне очень не нравился такой способ связи, но на иное не оставалось времени. Я набрал номер. Мне ответили после четвертого гудка:

– Реан.

– Назовитесь полностью, – потребовал я. – Плохо вас слышу.

– Реанимационный Центр «Здоровье». Реф-ферент главного врача.

Слово так и произнесли: то ли с запинкой, то ли с удвоенным Ф.

– Это доктор Ффауст.

Я тоже выговорил, сильно нажимая на тот же звук.

– Узнали вас по голосу, – ответили мне.

– Хотел бы знать: есть ли для меня новости?

– Важные.

Черт! Важных новостей я, откровенно говоря, не ожидал.

– Можете изложить суть?

– Только вкратце. В программу вашего визита внесены существенные изменения. Помимо прежних договоренностей, необходимы серьезные консультации в области рентгеноскопии и торакальной хирургии.

– Так… Кому требуется помощь?

– Номеру первому.

Ничего себе уха! Да, новости – не сахар.

– Можно ознакомиться с историей болезни?

– Очень коротко. Диагноз вам должен быть понятен. Очаги воспаления пока не локализованы. Нужно серьезное обследование.

– Множественные очаги?

– Предположительно – не более трех. Традиционно.

– Понял вас. Как себя чувствует заболевший?

– Температура удовлетворительная, но на улицу в ближайшие дни не выйдет. Нужно разрешение врача.

– Я бы с удовольствием осмотрел его, но сегодня у меня очень много визитов. Боюсь, что завтра тоже не смогу: раз нужен рентген, буду готовить условия.

– Мы передадим. Может быть, направить к вам фельдшера?

– Благодарю, пока не нужно, надеюсь справиться сам. Но желательно было бы получить новый фонендоскоп: у моего помялась мембрана.

– Пришлем незамедлительно. Шприцы не нужны?

– Сегодня обойдусь.

– В случае надобности – сообщите.

– Просьба. Мне нужна полная история болезни наблюдаемого Седова, он же Липсис.

– Нет проблем. Готовы записывать?

– Конечно. После этого не кладите трубку.

Мне тут же продиктовали шифр, так что я смог, произведя с ним все необходимые преобразования по известной мне формуле, сразу же, с компьютера, давно уже ставшего непременной принадлежностью каждого гостиничного номера (начиная с трех звездочек), получить необходимую информацию. Даже при поверхностном проникновении в нее можно удивиться, почему Липсис не был приглашен на прием заблаговременно – учитывая несколько специфический характер этого протокольного мероприятия. Я тут же поспешил исправить ошибку, продолжив разговор с референтом.

– Этого больного вечером же направьте на прием к профессору Алиеву.

– Профессор примет?

– Если регистратура оформит.

– Выполним. Вы там будете?

– Непременно.

– Там получите выписку из истории болезни Первого. Для консультации.

– Хорошо. У меня все.

– Рады были слышать вас.

В этом я не усомнился бы даже без его заверения.

Хотя вообще медики не очень любят журналистов.

Так, подумал я, закончив разговор. Три очага того, что в Реане называется воспалением. Первый – понятно: команда ныне действующего Президента. От этих сверхъестественной активности ждать не приходится: ему же все равно не светит, и если не он сам, то люди его понимают: для него куда выигрышнее было бы оставить свой трон государю всея Руси, чем судорожно цепляться за остатки власти, совершенно зря напрягая службы. Совсем другими цветами заиграло бы его имя в Истории, а за этой дамой все ухаживают, хотя каждому известны ее лживость и предательский нрав. Нет, это – слабый источник. С другой стороны, с официальными службами могли уже подружиться люди Претендента Алексея, обещая в случае его победы все сохранить, а кое-что и улучшить. Так что этот источник в качестве противника сбрасывать со счетов нельзя.

Второй возможный источник, – думал я дальше, – это друзья. Не те, разумеется, с кем наш Претендент бегал в один садик, сидел за соседней партой или, скажем, тянул армейскую лямку. Такие дружки никогда не остаются на дистанции прямого выстрела, они пишут письма, изредка звонят по телефону, приглашают в гости – заранее зная, что встреча не состоится. Речь идет о тех, кто сейчас стоит рядом, подпирает Претендента в его продвижении вперед и выше. Опыт подсказывает, что у кого-то из таких друзей прежде всего заводится в головенке мысль: «Он, а почему не я?» И именно этих людей прежде всего стараются расшатать, вырвать, как ненадежный зуб из челюсти – чтобы потом, соответственно его обработав, имплантировать на место, так что с виду он покажется совсем здоровым, но когда придет пора укусить – тут и выяснится, что кусает он под другим углом.

Кто эти люди? Вероятно, их нужно искать прежде всего среди тех, кто официально и публично поддерживает Претендента, то есть в руководстве партии азороссов, чей Программный съезд начнется не сегодня-завтра, чтобы торжественно объявить Претендентом этого самого человека. Завербовать стараются именно таких, чтобы что-то не было сделано (или, наоборот, было совершено) в самое последнее мгновение, когда ничего уже нельзя переиграть и исправить. Значит, поиски второго очага – среди азороссовской верхушки.

Что касается третьего, то его, как всегда, следует искать по ту сторону рубежа, то есть опять же – среди сторонников Претендента-один, то есть Великого князя Алексея. Сам он лишь готовится к очередному приезду в Россию, последний раз посещал родину предков и предпринял путешествие по стране три месяца тому назад, а впервые – два с лишним года тому; по той причине и Салах-ад-Дину Китоби пришлось поездить по прохладной, с его точки зрения, стране.

М-да, вон какой букет проблем сразу возникает: кто, где, когда. И каким способом. Не вызывает сомнений только желаемый результат: совершенно устранить претендента с зеленой повязкой на лбу, потому что это сразу же приведет к разочарованию владык Исламского мира в большой игре – и ко всему, с этим связанному. Жаль только, что все дураки, стремящиеся подставить ножку Претенденту, надеются на чудо: Ислама не будет, а деньги его останутся, равно как и все проистекающие из их наличия блага. Не останутся, в том-то и дело.

Ибо сказано в суре «Пчелы», айяте пятьдесят пятом: «И какая есть у вас милость, то – от Аллаха. Потом, когда вас коснется нужда, вы к Нему вопите».

Но потом окажется скорее всего поздно.

А я-то думал, что буду тихо сидеть, читать, писать то-се, редактировать… Встречаться с умными людьми и вести неторопливые беседы с ними в ожидании больших событий.

Но – «И на Аллаха пусть полагаются полагающиеся!».

Глава вторая

1

На этом все мои резервы времени иссякли. Не оставалось ничего иного, как переодеться в неглаженое; впрочем, смокинг, даже извлеченный из чемодана, выглядел совсем не плохо, и это меня несколько успокоило.

Переодеваясь, я размышлял на тему: кто смог уже – за считанные часы пребывания в Москве – поставить на мне свою отметину? Человек на вокзале; Липсис-Седов; таксист; гостиничный люд; а сколько таких, кого я не успел заметить? Хотя это и маловероятно, однако все же… Значит ли это, что сезон охоты на меня уже открыт? Вроде бы никаких поводов для этого не было. Но чего не случается в этом мире, да еще в его минуты роковые?

Однако дела надо делать; переживания и гипотезы пусть остаются на ужин. Целую кучу не ожидавшихся мною дел придется перелопатить.

Я не успел еще арендовать машину, и, чтобы прибыть в посольство вовремя, то есть до появления главных лиц, пришлось, как говорят киношники, гнаться за уходящей натурой. Натурой в данном случае послужило такси. Однако гнаться – еще не значит догнать; к счастью, Неопалимовские переулки, куда мне и следовало попасть, находились неподалеку, в четверти часа хорошего хода. Так что, не совсем отвыкнув от Москвы, я предпочел этот примитивный и надежный, как все примитивное, вариант.

Я небольшой любитель бывать на официальных торжествах, может быть, потому, что сам я – персона сугубо неофициальная; однако нередко это бывает связано с работой – и тогда выбирать не приходится. Конечно, посол, я думаю, не принял бы близко к сердцу, если бы я не появился; он вообще вряд ли имел представление о моем существовании. На подобных приемах всегда бывает полно всякого народу – в основном это гости атташе по культурным связям, хотя и не только его, – о котором посол никогда не слыхивал и не услышит впоследствии; вот и я относился к этому «всякому народу» – или, точнее выражаясь, сброду; меня можно называть и так, это меня только радует, а почему – о том пунктов на сей раз не последует. Однако, помимо посла, там были и другие люди, которым встреча со мной казалась достаточно важной.

Кувейтское посольство помещалось там же, где и в мои годы, – в Третьем Неопалимовском переулке, неожиданно тихом, несмотря на близость вечно гудящего своими нынешними тремя ярусами Кольца; правда, за минувшие годы учреждение расширилось, хотя по сравнению с другими исламскими представительствами – весьма умеренно. Однако сейчас у меня не было времени разглядывать что к чему; передо мной почтительно отворили дверь, и я, стремительно вырастая в собственных глазах, проследовал внутрь. Экс-каперанг Седов-Липсис вдруг возник рядом, материализовался из ничего; я кивнул, и он пристроился мне в кильватер. Мне пришлось сказать пару слов, чтобы претензии к нему исчезли; медики из Реанимации своевременно подсуетились. Едва успев войти, Липсис растворился в воздухе – или в иной среде, может быть; во всяком случае, исчез из виду. Но дальнейшее относилось уже к его собственным проблемам, а у меня хватало и своих.

2

Здесь все было, как и полагается на приемах: играл оркестр, разносили дринки, среди которых не было, правда, виноградных напитков, не одобрявшихся Пророком; хозяева дома любезно встречали прибывающих, гости болтали, разбившись на группы, дамы делали мгновенные и безмолвные оценки друг друга – ну и так далее.

Поздоровавшись и произнеся все необходимые слова, я стал протискиваться поближе к лестнице, что вела в бельэтаж, и попутно ловил обрывки разговоров то в одной, то в другой кучке собравшихся. Кто-то слегка толкнул меня. Я оглянулся, нахмурившись, то был официант, явно не из посольского персонала: гладкое, белое, словно напудренное лицо без признаков игры ума. Прием, как я понимал, обслуживал какой-то из московских ресторанов высшего класса. Парень смущенно извинился; я кивнул и продолжил путь, размышляя о том, что неожиданно много самого разного народу собралось на незначительной, казалось бы, дипломатической тусовке.

– …Но, mein Herr, не забудьте: мировой антиамериканизм сформировался еще в последней четверти прошлого века, а в начале нашего уже невозможно стало делать вид, что его не существует. И, конечно же, Штаты чувствовали, что их влияние слабеет, а основного оппонента – исламского мира – усиливается. И вот тут-то Россия внезапно становится ключевой фигурой в этой игре. Что же удивительного в том, что сверхдержава уделяет такое внимание свершающимся в России политическим событиям, а еще большее – тем, что только еще готовятся.

– Однако вы, consigliori,[2] должны понимать, что ислам сам по себе не может всерьез противостоять Америке. Во всяком случае, до сих пор во всех случаях, когда дело доходило до вооруженного столкновения, победа оказывалась на стороне Штатов, преимущество их было и остается максимальным, не так ли?

– С этим никто не станет спорить. И силы ислама являются первыми, кто это прекрасно понимает. Потому они и ищут союза с Россией: вместе они уже в скором времени, исторически скором, образуют превосходящую силу. Со своей стороны, нетрудно увидеть, что в таком развитии событий заинтересована и сама Россия. И поэтому-то ключевым вопросом и является: кто возглавит это государство, сохранится ли в нем существующая система или изменится, и если произойдут изменения – кто именно окажется на самом верху: тот, кого поддерживает Запад, или его конкурент.

– Если это так, то вряд ли заинтересованные стороны ограничиваются лишь ролью наблюдателей, вы согласны?

– О, вне всякого сомнения, здесь сейчас работают очень активно, хотя и стараются, чтобы внешне это никак не проявлялось.

– Думаю, восточному кандидату все же не устоять. Западные разведки…

– Не скажите, не скажите. Восточная хитрость временами бывает…

Я миновал этих мыслителей; похоже, сегодня сюда набралось политологов больше, чем кого угодно другого. В другое время я не упустил бы возможности посостязаться с ними в искусстве словоблудия; но сейчас у меня были дела и поважнее. Терминология меня не смущала: я прекрасно знал, что деценний – decennium по-латыни – означает на русском просто десятилетие, но ни в коем случае не производится от слова decens – пристойный, что, как совершенно ясно, к России никакого отношения не имеет. Термин этот вошел в обращение, кстати сказать, с легкой руки господина Вебера, журналиста, в настоящий момент здесь присутствующего и пытающегося с немалыми усилиями добраться до нужной точки посольского пространства.

Я перестал прислушиваться. Официант – видимо, у него здесь был четко обозначенный маршрут – вновь проскользнул мимо, и я невольно удивился тому, как легко он двигался в толпе: словно находился в совершенной пустоте. Однако на сей раз я успел поднять руку, вооружился бокалом и остановился наконец на относительно свободном местечке. Я не искал никаких встреч: знал, что тот, кому я нужен, сам найдет меня.

Так и получилось. Оказалось, что на сей раз мое общество потребовалось человеку из посольства Ирана; это меня не очень удивило, поскольку знакомы мы были с достаточно давних пор. Он подошел, приятно улыбаясь, изображая, как это принято в его краях, бескрайнюю радость.

– Джаноби Вит Али, ассалому алейкум! Хуш омадед!

(Хорошо, что хоть он не назвал меня Салах-ад-Дином!)

– Ва алейкум салом, дусти азиз!

– Саломатиатон чи тавр?

(Ну конечно: вежливость требует прежде всего поинтересоваться моим здоровьем.)

– Хамааш нагз, ташшакур. Азони худатон чи? Ахволи хонуматон хубаст?

Он, улыбаясь, обрадовал меня вестью, что и у него, и у жены его со здоровьем все в полном порядке:

– Ташшакур, хама кор хуб.

Ему, персу, конечно, удобнее было говорить на почти родном таджикском, чем мне. Но я старался не ударить лицом в грязь. С таджиками у меня были давние дела: ислам из их краев уже много лет шел к нам плотной струей, не менее мощной, чем с Кавказа, Волги, Приуралья и Саудовских банков.

– Дер боз камнамоед! – слегка упрекнул он. – Корхо чи тавр, чи гапи нав?

– Ташшакур, – поблагодарил я. – Хаво хунук шуд. Ман ба хунуки токат надорам.

Он усмехнулся. Ссылка на холодный климат России, якобы не позволяющий мне бывать тут почаще, звучала из уст урожденного москвича действительно несколько юмористически. Однако перс тут же сделался серьезным, как бы давая понять, что протокольная часть нашей встречи завершена. Он слегка поднял брови:

– Ман ба хидмат тайерам. Шумо чи мехохед?

Это, конечно, не следовало понимать так, словно он готов оказать мне любую услугу. Но любая мне и не была нужна.

– Як хохиш дорам аз шумо, – тоном голоса я дал ему понять, что просьба будет серьезной. – Ое шайх Мансурро дидан мумкин аст?

Похоже было, что этого он и ожидал. И не стал заявлять, что свидеться с шейхом ну никак невозможно. Он ответил просто:

– Лутфан андаке сабр бикунед.

Я знал, что в таких ситуациях, учитывая восточные нравы, ждать порой приходится очень долго. Однако поверил, что перс устроит все наилучшим образом: он понимал, что с пустяками я не пришел бы. Еще веселее мне стало, когда перс добавил:

– Шайхи моро кофтааст.

Ага, значит, и у шейха были вопросы ко мне. Тем лучше…

Мой собеседник тем временем внимательно огляделся.

– Шуморо як дакыка мумкин? – Он кивнул в сторону никем сейчас не занятой ниши.

– Бо камоли майл! – согласился я.

Мы отошли. Он протянул мне что-то, объемом с коробку конфет, в яркой подарочной упаковке.

– Ин чист? – поинтересовался я, хотя заранее знал, что содержит в себе пакетик. Мы – я имею в виду и Реан – нередко передавали информацию при помощи совершенно посторонних, казалось бы, людей. Но, соблюдая вежливость, все же спросил и даже поднял брови в знак приятного удивления.

Он едва заметно усмехнулся – вопреки восточной манере не выражать лицом ничего.

– Чоколат. Занатон.

Я не стал говорить ему, что не женат, и опустил подарок в карман. Он указал на человека, одиноко стоявшего на противоположном конце холла.

– Ое гапи маро мефахмед?

Я покачал головой:

– Ман уро намешиносам.

– Иштоб накунед, – настаивал он. – Ое дар ед надоред?

Я всмотрелся повнимательнее, как бы вспоминая. И кивнул:

– Бале. Ман сахз кардаам.

На самом же деле я узнал его сразу. Он остался таким же; с первого взгляда его легко можно было принять за посольского служащего среднего ранга, из тех, что любят называть себя дипломатами, однако никаких вопросов не решают и доступа к серьезной информации не имеют; одним словом, мелкая сошка – одетый с некоторым даже щегольством, гладколицый, причесанный на пробор и благоухающий лосьонами и дезодорантами, в стодолларовых очках и галстуке ручной работы, удачно подобранном в тон, стремящийся произвести впечатление значительного лица и потому всегда тяжеловесно-серьезный. Таким он был четыре года тому назад, таким же остался и сегодня, похоже, ничуть не продвинувшись по службе. К этой характеристике можно добавить лишь одно: на деле он был совершенно не тем, кем выглядел, но об этом знали немногие.

Предполагалось, разумеется, что мне это неизвестно; да и в самом деле, – какое могло быть дело до таких вроде бы закрыто-элитных людей, как шейх Абу Мансур, иностранному разъездному корреспонденту господину фон Веберу, пишущему только о российских проблемах? Именно в названном качестве я с этим парнем встречался в последний раз – в Каире, кажется? (Ничего удивительного: Средиземноморье всегда относилось к числу российских проблем.) Однако прежде той была еще одна встреча, уже давно, и в те дни я не был еще ни журналистом, ни Вебером. Что делать, все меняется в этом неустойчивом мире!

Таким образом, на сию минуту у меня было некоторое преимущество в информации; однако я прекрасно понимал, что уже через несколько мгновений оно испарится: встретившись со мной лицом к лицу, он скорее всего меня опознает – если сработает профессиональная память, – и все необходимые умозаключения сделает с быстротой хорошего компьютера. У него наверняка уже возникли сомнения по поводу самого моего появления здесь; но подозрения эти могли привести к нескольким выводам, и только поговорив с ним, можно было бы понять, на каком же из них он остановился. Кроме того, для меня представляло немалый интерес выяснить, зачем сам-то он явился сюда. Уж не ради меня, во всяком случае. Таким образом наши позиции уравняются. Ну, что же, понимание ситуации заставит его разговаривать со мной серьезно, а не блефовать с парой двоек на руках.

Однако самому мне казалось, что я еще не вполне перестроился для такого разговора. Нужно было сменить образ. А еще прежде – решить, хочу ли я вообще с ним разговаривать. И я несколькими движениями вывел себя из поля его зрения. Пока что посижу в этом вот закоулочке…

Закоулок оказался не только уютным, но и продуктивным – в смысле получения некоторой информации. Потому что по ту сторону здоровенной кадки с пальмой, чьи вееры свешивались низко и могли бы укрыть меня (вздумай я спрятаться), разговаривали два дипломата: первый секретарь одного посольства, обладающего, пожалуй, самым большим зданием в Москве из всех иностранных представительств, лично с ним я знаком не был (во всяком случае, для всех остальных); вторым же оказался известный мне мужичок, не так давно служивший в российском посольстве в Каире, а сейчас занимавший среднего уровня должность в Ближневосточном отделе МИДа. Я сделал вид, что вовсе не намерен слушать их болтовню. Они же, похоже, не обратили на меня никакого внимания.

– …Не можете ли сказать мне по старой дружбе, что, в конце концов, у вас сейчас происходит? Вы что, всерьез намерены принять ислам? Окончательно порвать с Европой?

Эта реплика принадлежала, разумеется, иностранцу.

– Происходит? У нас – период утверждения. Ислам – составная его часть. Элемент утверждения.

– Не хотите ли выразиться более, так сказать, доступно?

– С удовольствием: все это – открытая информация. В России был период сохранения…

– Простите?

– Ах да. Это на нашем внутреннем жаргоне. В конце прошлого века Россия пережила период распада. Вы готовились к работе в Москве и должны знать, что кроме отделившихся были еще и другие, желавшие выйти и более не возвращаться, хотя каждому серьезному человеку было ясно, что «Не возвращаться» – вряд ли получится…

– Хотел бы возразить. Почему же – если прошлое столетие было веком распада империй?

– Западных, дорогой советник. Периодизируя мировую историю и выявляя тенденции ее развития, все вы упускаете из виду одно: Россия – к счастью или на беду, сделана из вещества с обратным знаком – из антивещества, если угодно. То есть там, где нормальное тело падает – она взлетает, и не может иначе, такова ее физика. Угодно пример? Сколько хотите, пусть хотя бы Вторая мировая война… Там, где нормальное отталкивает, – она притягивает, и наоборот. Такова ее мировая линия. Ее, так сказать, генеральный курс. Итак, наступил период сохранения. Он занял практически все время до начала ХХI-го. Я считаю, что он ограничивался десятью годами: до 2012-го. Затем наступил период собирания. Избежать его можно было лишь ввязав Россию в Европу настолько, чтобы всякая попытка выйти за рамки приличий оказалась для нее невыносимо болезненной – политически и, главное, экономически.

Но вместо разумной деятельности по прорастанию Европы в Россию нас продолжали обносить флажками, словно волков. Что же оставалось делать России? Строить великую армию? Но это – производное действие, а не основное: чтобы строить что угодно, нужно сперва раздобыть денег. России требовались деньги и союзники взамен тех, которых она потеряла, когда перестал существовать Варшавский пакт. Она – правда, совершив перед тем несколько ошибочных ходов – принялась искать в единственном направлении, где имело смысл. Вам известно, в каком: на Юго-Востоке. И нашла. И то, и другое. Нашла даже больше, чем искала. Началось с Ирана, а чем завершается – вы сейчас и сами видите результаты простым глазом.

– Полно, – усомнился советник. – Так ли все хорошо на самом деле?..

Слушать их было скучно; все, что они там обсасывали, было давным-давно известно любому, кого это интересовало. И тем не менее такие прописные истины придется пережевывать еще не год и не два. Запад – и американцы прежде всего – никогда ни черта не понимал в русских делах. Боюсь, что даже татарское нашествие, вольно или невольно, представлялось им чем-то вроде войны с индейцами, потому что в их подкорке других критериев для сравнения просто не существовало. А трагические «Тридцать седьмые» сравнивались с порой маккартизма; как говорится, господин учитель, я хотел бы иметь ваши заботы. Вот почему они не в состоянии – да и не хотят – понять основную и истинную причину смены румбов. Еще Нашествие обручило нас с Азией; и все последующие столетия мы лишь то и делали, что убегали от Востока, а он не гнался, он просто не отпускал. Еще в начале века Россия выглядела утесом на берегу океана – бурного океана, который, ни на миг не стихая, все подтачивал и подмывал основание кряжа, южное основание, на котором и покоилось величие России, ее фундаментальность. Океан ислама. Можно было, конечно, строить какие-то дамбы и волноломы, но такие полумеры давали разве что моральное удовлетворение, и очень ненадолго. Опасность колоссального, воистину рокового оползня росла. И, не исключено, Европа ждала, когда он произойдет: тогда то, что осталось бы от России, можно было бы принять в Европу без всяких опасений – оно и на самом деле оказалось бы всего лишь окраиной, никак не более. Убежать от судьбы было некуда: куда ни устремись, Россию с собой не унесешь.

И оставалось лишь одно: повернуть и идти навстречу. Не для того, чтобы сокрушить – это исключалось, – но чтобы утихомирить океан, перестав быть для него неприступным. Тем более что пучина была богата упитанными золотыми рыбками…

Нет, иностранцу такая информация была ни к чему хотя бы по той причине, что у Штатов никогда не было внешних границ с исламским миром. Правда, теперь возникали внутренние, но это уже их проблема.

Те двое все еще болтали. Или то было не одно лишь сотрясение воздуха?

– …Я изложил вам, советник, все обстоятельства, определившие развитие событий.

– Знаете, – сказал советник, покачивая головой и при этом как бы невзначай скользнув взглядом по моей фигуре, – если все заключается лишь в том, чтобы помешать Соединенным Штатам контролировать мировое движение нефти и идей, то ваша игра заранее проиграна. Да и вообще… когда планы строятся на одном человеке, они могут рухнуть в любой миг: человек уязвим, не так ли? Даже и ваш экзотический претендент.

Говоря это, советник снова стрельнул взглядом по диагонали – то есть в сторону пальмы, что разделяла нас. Я внутренне ухмыльнулся. Браво, старик. Спасибо за ненавязчивое предупреждение.

Но тут мне пришлось отвлечься от роли непрошеного слушателя. Потому что, в очередной раз окинув взглядом доступное ему пространство – а устроился я удачно, и виден был почти весь зал, – я обнаружил, что известный мне американец, к разговору с которым я внутренне готовился, утратил, похоже, надежду отыскать меня и нашел себе другого собеседника, а именно Липсиса. Естественно, слышать их я не мог; попытался читать по губам, но когда говорят по-английски, меня нередко ожидает фиаско. Неподалеку от них все тот же суетливый официант с подносом застыл, как бы выбирая новый маршрут. Он их наверняка слышал.

Ну, что же, – спасибо, – произнес я мысленно. – Часть информации, ради которой я и пришел сюда, передана и мною получена. Их операция утверждена и начата. Значит, я действительно приехал вовремя. Но главные дела на этом приеме у меня еще не сделаны. Терпеливо жду, как и рекомендовал мой иранский друг. Его я, кстати, тоже больше не вижу «между здесь», как говорилось в старом анекдоте. Уверен, что он сейчас докладывает шейху…

Но эта мысль оказалась ошибочной. Потому что не успела она завершиться точкой, как сам шейх Абу Мансур появился в зале.

Он неторопливо, как и диктовал его статус, спустился по лестнице со второго этажа. Не один, разумеется; ему невместно находиться в одиночестве. Но, кроме лиц, которым положено не отрываться от него более, чем на метр-другой, в окружении шейха находился человек, которому там вроде бы совершенно не полагалось пребывать: экс-каперанг Игорь Седов, он же – частное лицо Изя Липсис, двоеподданный гражданин. Добился-таки аудиенции. Любопытно, с каким результатом?

Какие-то предположения можно было сделать, уже внимательно поглядев на их лица. Шейх Абу Мансур был серьезен, губы его выражали некоторое неудовольствие с едва уловимой примесью презрения; и хотя Изя, державшийся на полшага сзади, продолжал усердно шевелить губами, шейх ни на миллиметр не поворачивал головы в его сторону, и нельзя было сказать, слышит ли он его вообще. Что касается Изи, то мина его была скорее лимонно-кислой, чем какой-либо другой. Иными словами, результат был если не налицо, то, во всяком случае, на лицах.

Так-то оно так, но и шейх, и Липсис были людьми весьма опытными. И столь усердно показываемое ими отчуждение на самом деле могло свидетельствовать как раз о противоположном. Вот если бы они ласково улыбались друг другу – это говорило бы о провале переговоров. А такая вот мрачность на глазах у десятков заинтересованных дипломатов, журналистов, разведчиков и прочих наводит скорее на противоположные выводы.

Очень интересно.

Еще не успев ступить на пол, шейх Абу Мансур медленно повел взглядом влево; то есть в моем направлении. Увидел меня. Я немедленно тронулся навстречу ему. Он слегка кивнул. И, сойдя с лестницы, повернул направо – в сторону личных апартаментов посла, куда никого не приглашали, поскольку территория эта для участников приема не предназначалась.

Однако к шейху запрет, разумеется, не относился; он беспрепятственно скрылся за двустворчатой дверью.

Я осторожно встал, чтобы не побеспокоить говорунов. Изя оказался на пути; я отрицательно качнул головой, чтобы он не вздумал заговорить со мной. Но он даже не удостоил меня взглядом – мы разминулись с ним, как автомобиль с фонарным столбом, ко всеобщему удовольствию. Он лишь едва заметно мигнул левым подфарником, и все. Я подошел к запретной двери, и она распахнулась передо мною, как если бы я носил титул по меньшей мере эмира, повелителя правоверных. На исчезающе малый миг я даже почувствовал себя таким.

Но тут же отогнал наваждение.

Я не часто чувствую стесненность, разговаривая с Людьми Власти, но на сей раз поначалу немного смутился. Очень уж внушительным выглядел шейх – как и большинство из них, когда не затягиваются во фраки или смокинги. Их играет не только свита, но и облачение, каждая складка которого источает Восток, по сравнению с которым мы часто оказываемся столь же наивными, сколь простодушен Запад по сравнению с Русью. Однако я быстро пришел в себя: в моей жизни то была далеко не первая такая встреча, и как вести себя, выказывая уважение, но не теряя достоинства, я был научен уже давно.

Мы обменялись приветствиями, и он сразу заговорил о деле; сказалось, наверное, западное воспитание, полученное им в молодости и позволявшее порою пренебрегать протоколом. Говорил он на прекрасном английском; видимо, ему было доложено, что по-арабски я говорю весьма коряво – да и то на сирийском, а не на аравийском диалекте.

– Я рад видеть вас в этом городе, – проговорил он.

– Я вас – еще более, саййид. Если позволите мне быть откровенным, скажу, что не ожидал видеть вас здесь сразу же после ид ал-курбана, великого праздника.

Между его усами и бородой на миг блеснули зубы:

– Каждый день хорош для дел веры.

– Следовательно, я смею надеяться: ваше прибытие означает, что вопрос о поддержке со стороны друзей решен окончательно – и в нашу пользу?

Медленным движением он огладил коротко подстриженную бороду.

– Не совсем так, му’аллим (не знаю, почему он решил именовать меня именно таким образом, но спрашивать не стал). Прежде чем решиться на безоговорочную поддержку, мы хотим понять: чем на самом деле станет для России монархия и чем может стать для нее сближение с Истинной верой? Долговечным бывает лишь то, что закономерно, или, как говорят у вас, органично. А люди, которые никогда не вводили меня в заблуждение, посоветовали мне разговаривать не с официальными экспертами, но именно с вами. Видимо (тут он позволил себе чуть улыбнуться), журналисты всегда лучше информированы. В зависимости от того, что вы скажете – искренне и чистосердечно, – и будет зависеть наше окончательное решение. Если мы сочтем ваши доводы неубедительными – уйдем в густую тень и будем наблюдать со стороны за исполнением предначертаний Аллаха, не более того. Итак, каково отношение к истинной вере вашей молодежи? Как вы понимаете, это является важнейшим: будущее – за нею. Поэтому нас интересуют не столько отцы и даже дети, сколь внуки. Можете ли вы поделиться вашими мыслями на сей счет?

Чего-то в этом роде я и ожидал. И наклонил голову:

– Я готов к такой беседе, государь. Но боюсь, что мне придется быть несколько многословным.

Впрочем, этим Восток не удивишь.

– Говорите, – сказал он кратко. – Все, что скажете – лишь для узкого круга.

– Итак, саййид, – начал я, – молодежь, как я убежден, созрела. И не только потому, что ее всегда тянет к новому. Молодежь – в массе своей, – как правило, оппозиционна всегда, когда чувствует неправду. Она стремится к Богу, но со стороны старших поколений видит не искреннее стремление, но лишь позу – когда речь идет о христианстве. Что же касается ислама…

Когда я закончил (через полчаса примерно), шейх после краткой паузы уточнил:

– Иными словами, процесс этот, по-вашему, является естественным?

– Точно так же, как то, что вода течет под уклон, саййид.

Он провел ладонью по бороде.

– Я подумаю над тем, что вы рассказали. Вы, конечно, не считаете, что открыли нам что-то новое…

– Разумеется, нет, государь.

– Но всегда полезно узнать, как все выглядит с противоположной стороны. Поэтому я вам благодарен.

– Противоположная сторона – это ведь не мы, – осмелился поправить я.

– Мнения Запада мы узнаем через других людей, – тут же осадил он меня. И как бы для того, чтобы смягчить резкость, добавил:

– У этого есть своя польза. Например, мне стало известно, что вы сейчас подвергаетесь достаточно серьезной опасности. Как сказал в своей касыде великий Рудаки, – он опустил веки и прочитал медленно, выразительно:

Он умер. Караван Шахида покинул этот бренный свет.

Смотри, и наши караваны увлек он за собою вслед.

Глаза, не размышляя, скажут: «Одним на свете меньше стало»,

Но разум горестно воскликнет: «Увы, сколь многих больше нет!»

Вы поняли? Не только тот, о ком вы заботитесь, но и вы сами. И вот мы решили в какой-то мере обезопасить ваше пребывание здесь. Так, разумеется, чтобы это вас нимало не стесняло.

Я покачал головой:

– Очень благодарен. Но новые люди непременно обратят на себя внимание…

– Новых не будет, – сказал он. – Теперь самое время пожелать вам успешной деятельности. И в особенности – на предстоящем съезде партии азороссов.

И кивком шейх дал понять, что аудиенция окончена.

Я признал, что для аравийского деятеля он был очень пристойно информирован.

Но я уже чувствовал себя созревшим и для неприятного разговора; мир состоит не из одних лишь удовольствий. Желающий установить со мною контакт наверняка уже разыскивает меня и вот-вот заглянет сюда. Выйдем на люди, пусть он увидит меня и действует.

Я вернулся в зал. Когда я попал в поле зрения американца, в глазах его что-то мелькнуло – словно сработал затвор фотокамеры, установленный на выдержку в одну тысячную. Больше ничто на лице не изменилось; надеюсь, что и на моем тоже. Мы направились навстречу друг другу. Я представился:

– Вебер, журнал «Добрососедство», Аугсбург, Бавария. А вы… Минутку… По-моему, мы уже встречались, мистер… э-э?..

Он промедлил на долю секунды больше, чем следовало бы; видимо, у него возникли колебания в выборе своего имени: раз я его помнил, домашняя заготовка, рассчитанная на незнакомого, не годилась. А то имя, которым он назывался тогда, захоти я проверить, могло бы засветить его. В конце концов он решил, видимо, пойти на риск.

– Мистер Вебер, – сказал он весьма дружеским тоном, – моя фамилия Стирлинг, и я смело могу назваться вашим сородичем по газетному племени. Именно поэтому хотелось бы поговорить с вами о деле. Найдется здесь спокойный уголок? Суть в том, что у меня имеется для вас любопытное предложение.

– К сожалению – или к счастью – не могу пожаловаться на недостаток работы.

– О, в этом я более чем уверен. Но выполнение моей просьбы не потребует больших затрат времени – при этом могу обещать: принесет вам немалые выгоды. Теперь и в будущем. Сейчас я прошу только, чтобы вы меня выслушали.

Соглашаясь, я пока что не рисковал ничем. Так, во всяком случае, мне подумалось.

– О’кей, – сказал я. – Пожалуй, вон в том углу нас будут меньше беспокоить.

Указанное мною пространство находилось близ оркестра, затруднявшего подслушивание. Стирлинг оценил мою предусмотрительность и кивнул.

Очень кстати подвернулся официант. С бокалами в руках мы после непродолжительных маневров добрались до выбранного места. Здесь можно было перекинуться словом-другим, не делая тему беседы всеобщим достоянием. Разумеется, тут не хватало условий для серьезного разговора, и самым разумным оказалось бы – назначить время и место настоящей встречи; но похоже, что ему не терпелось добиться полной ясности относительно моего статуса, чтобы уже на ее результатах строить планы дальнейшего общения со мной.

– Как вам нравится сегодняшняя Москва? – спросил Стирлинг таким тоном, словно был полномочным представителем этой страны и этого города, или хотя бы его жителем на протяжении лет этак десяти. Это было, конечно, несколько нахально, но я лишь внутренне усмехнулся.

– Продолжает меняться, – ответил я. – Даже быстрее, чем я ожидал. Но я не уверен – к лучшему ли.

– То есть, вы полагаете, – к худшему?

– Нет. Я ведь сказал: не уверен. Не знаю. Очень давно не бывал здесь. Вот осмотрюсь, тогда смогу сделать какие-то выводы. Но что-то мне, во всяком случае, нравится – если говорить о деталях.

Я провоцировал его на выпад; он воспользовался подставкой.

– Вы уверены, что нравится? – спросил он серьезно. Я столь же серьезно ответил:

– Судите сами. Город строится; и на этот раз, впервые, быть может, за всю свою историю, строится хорошо, на высоком современном уровне. Не думаю, что увиденное мною здесь своей архитектурой, качеством постройки и отделки хоть немного уступает тому, что воздвигается – ну хотя бы на вашей родине. Можно, конечно, дискутировать о стиле, но не более того.

– Не слишком ли поспешное суждение? Вы не живете здесь уже двадцать лет…

– Двадцать один, если быть точным.

– Тем более. Неужели за это время вы, обитая на Западе, не выработали объективного взгляда на то, что происходит в этой стране?

– Напротив, считаю, что именно это мне и удалось.

– Мне рекомендовали вас как специалиста по новой ситуации в России. Откровенно говоря, не знал за вами таких достоинств. Но что вы – видный журналист, было нам известно и раньше, мы обратили на вас внимание достаточно давно. И, скажу прямо, нам всегда нравилось то, что вы писали об этой стране, ее проблемах и способах их разрешения.

Я и в самом деле временами писал жестковато; так было нужно.

– Ну, может быть, все эти характеристики весьма преувеличены; но, собственно, какова тема нашего разговора? Могу вам чем-нибудь помочь? Буду рад – в свободное время, разумеется.

На его лице обозначился намек на улыбку; вероятно, она должна была означать: «Да какое же свободное время может быть у нас с вами…»

– Специалисты мне назвали именно вас. И, кстати, я верю, что вы обладаете достаточной информацией для серьезных выводов. Вы ведь, не сомневаюсь, давно уже стали европейцем, вы не азиат, не так ли?

– Мое мироощущение, как и большинства моих соотечественников, всегда зависит от географических координат, – ответил я. – В Европе мы чувствуем себя европейцами. В отличие от вас, в любой точке продолжающих ощущать себя американцами – и никем другим. Если говорить точнее – мы хотели быть европейцами. Я бы сказал даже – очень хотели. И не наша вина в том, что этого не произошло. Хотя многим порой уже представлялось, что суп сварен.

– Ну а вам не хотелось бы отведать этой похлебки? Не там, где вы провели столько лет, а тут, дома?

– М-м… Вопрос несколько неожиданный. Допустим, я не отказался бы попробовать ложку-другую. Но мне кажется, что поезд с этим вагоном-рестораном уже ушел.

– А мне представляется, что мнение старого континента может еще измениться. Это, кстати, не только мое мнение. Если, конечно, Россия и сама все еще хочет того же.

– Трудно сказать. Может быть, если бы найти способ внушить ей, что смотреть надо все-таки на Запад, тенденции могли бы измениться. Но каким путем?

Стирлинг внимательно посмотрел на меня.

– Путь один: создание мирового общественного мнения. Россия даже и сегодня все еще достаточно восприимчива к нему. Бескровный путь.

– Ага, – стал я соображать вслух. – И для участия в создании этого общественного мнения вам, кроме прочих, понадобился я?

– Как нам известно, у вас есть читатели – и в России, и в Европе, что для нас одинаково важно.

– Следовательно, вы хотите, чтобы я что-то написал?

– Всякое дело должно выполняться специалистом, мистер Вебер.

– Что же именно? И для кого?

– Не беспокойтесь, для кого – это наша забота. Зато вы сразу выйдете на широкий мировой простор.

– Заманчиво. Ну и?..

– Ну и, разумеется, ваш труд будет соответственно вознагражден. Поверьте мне: такие гонорары вам и не снились.

– Знаете, сны у меня бывают самые необузданные. Так что хотелось бы несколько больше конкретности.

Он назвал сумму, пригнувшись к моему уху, хотя за шумом располагавшегося по соседству оркестра никто и так бы не услышал.

Я непроизвольно поднял брови и недоверчиво усмехнулся:

– Это не блеф?

– Мистер Вебер!..

– Хорошо. Допустим, я вам поверил, и вы меня наняли. Но что я должен, по-вашему, написать, и на каких материалах основываться?

– Как вы, возможно, слышали, происхождение восточного претендента достаточно туманно. Скорее всего он не имеет никакого отношения к правившей династии.

Я пожал плечами:

– А какая, собственно, разница? Принадлежность к Романовым вовсе не является непременным условием избрания на царство. Да и кроме того – это слухи весьма общие.

– Так вот, туман там гораздо гуще, чем вам представляется. И дело не в том – Романов он или нет, и все такое. Дело в обмане, в стремлении обмануть целую страну, да и весь мир…

– Это было бы, конечно, возмутительно. Но где доказательства?

– Есть. Вы получите материалы, убедительно свидетельствующие об этом. На их основании вы напишете цикл больших и серьезных статей, которые докажут, что все аргументы относительно его принадлежности к дому Романовых – сплошной вымысел и фальсификация. Начнете, разумеется, спокойно и солидно, с возникновения, допустим, самого движения за реставрацию монархии в России – чтобы привлечь к вам внимание читателей. А уже затем – нокаутирующий удар по претенденту, которого поддерживает Восток, – подчеркивая его инородность для России.

– Такие документы на самом деле существуют?

– Вы будете держать их в руках.

– Они у вас с собой?

Стирлинг поднял голову, чтобы гримасой отогнать официанта с напитками, который вот уже в третий раз подходил к нам.

– Разумеется, я их не таскаю в кармане. Речь идет о подлинных документах… Но я расскажу вам, где и как их получить. Объясню немедленно после того, как получу ваше согласие.

– Когда вам нужна статья?

– Вы знаете, что на днях открывается Чрезвычайный съезд партии азороссов, на котором восточному претенденту будет объявлена официальная и всемерная поддержка. Эта партия, по сути дела, его предвыборный штаб.

– Знаю. Я должен дать в мой журнал материалы об этом съезде. Как и обо всей кампании. Регулярно освещать ее. Кстати, съезд называется Программным, а не…

– Прекрасно. Быть может, вам пригодятся и некоторые из делегатских выступлений. Что же касается текстов, то необходимо, чтобы в предпоследний, в крайнем случае в последний день съезда газета с разоблачительной статьей была в руках его участников.

– Ну, что же… Срок приемлемый.

– Итак, вы согласны?

– Да.

Мы подержались за руки. Хватка у него была твердой.

– Теперь слушайте…

Опять-таки на ухо он объяснил мне, когда, где и как я смогу получить нужные мне исходные материалы.

– О’кей, – сказал он в заключение. – Очень рад тому, что вы оказались разумным человеком. Простите, что отнял у вас столько времени.

– Все в порядке, не беспокойтесь. Я люблю поговорить. Давний недостаток. Особенно, когда разговор заканчивается контрактом. Кстати, как и когда будет произведен расчет?

– В день опубликования статьи.

– Не подходит. Публикация – это ваши проблемы. В день сдачи мною материала. Мой счет в Аугсбургском отделении «Дойче банка», запишите номер. В евро, не в долларах.

– Все будет сделано именно так, – заверил он.

– Благодарю вас.

– Да, кстати, вы действительно полагаете, что референдум выскажется за реставрацию?

– Третья попытка обычно оказывается удачной. А вы хотите обязательно видеть Россию республикой?

Стирлинг пожал плечами; однако выражение его лица говорило, что с наибольшим удовлетворением он вообще не видел бы на карте мира никакой России; просто белое пятно с предостерегающей надписью: Hinc sunt leones.[3] А вокруг – высокий забор. Как в зоопарке.

Я улыбнулся ему со всей возможной приятностью.

3

Разумеется, я был приглашен на прием не ради разговора с иностранцем. И не только для получения как бы со стороны информации о начале операции по устранению восточного претендента: передать мне это успели, как уже упоминалось, иным образом, тут я услышал лишь подтверждение. Еще утром я предполагал, что основная моя цель – побеседовать с шейхом Абу Мансуром. Теперь оказалось, что я ошибался – хотя разговор и оказался важным.

Настоящий, серьезный результат моего приглашения (я говорю не о смысле моего приезда в Москву, но только об этом самом официальном приеме) был совершенно иным. И заключался он в том, что мне были ненавязчиво показаны люди – числом до десятка, – с которыми мне предстояло скорее всего общаться в ближайшем будущем. Компакт-диск в прочном футляре, содержавший информацию об этих людях, которая могла понадобиться для начала, был мне вручен в виде коробочки конфет, в удалении от имевшихся тут в изобилии любопытствующих. Времени на то, чтобы вдумчиво ознакомиться с материалами и составить хотя бы приблизительную диспозицию моих действий на ближайшие дни, оставалось очень немного. А кроме того, я начал ощущать усталость; и в самом деле, за последние три дня отдыхать практически не пришлось. Поэтому я воспользовался начавшимся уже разъездом и постарался исчезнуть, не привлекая к себе излишнего внимания. Его, впрочем, никто и не выказывал; даже официант, что надоедал нам с американцем в нашем уединении, в очередной раз проскользнув мимо, и не глянул в мою сторону.

Забот со мной у посольства было немного: не пришлось даже вызывать машину к подъезду, поскольку я, как уже упомянуто, не успел ею обзавестись. Я просто-напросто вышел и не спеша направился к Кольцу, намереваясь вернуться в гостиницу пешком – точно так же, как прибыл оттуда. Было сухо, тепло, и в переулках – темновато, в отличие от Садового кольца: даже отсюда верхние два его яруса были ясно видны, ярко освещенные; мне они вдруг напомнили внешние кольца Сатурна – с той только разницей, что колец этих я никогда не видел, все никак не удавалось оказаться поблизости от телескопа. Правда, фотографий попадалось множество – иначе откуда бы я знал, как они выглядят?

Итак, я медленно, словно пенсионер на прогулке после легкого ужина, продвигался по Неопалимовскому по направлению к Кольцу. Непохоже было, чтобы кто-то из команды шейха взял на себя заботы о моей охране; обещания редко выполняются немедленно, да и сейчас охрана была бы ни к чему, только мешала бы думать. В переулке было не только темно, но и тихо, разъездной шум у посольства остался позади, за крутым изгибом, а гул Кольца, ровный и неумолчный, как шум водопада, доносился сюда приглушенно, был фоном, на котором можно было бы услышать посторонние звуки, если бы такие возникали поблизости; их, однако же, не было.

Идти в темноте и тишине бывает приятно, но только по ровной дороге, на которой не приходится высматривать выбоины и прочие неровности, мешающие равномерно-безмятежному передвижению. В Германии я привык ходить именно по таким тротуарам, и сейчас, занятый иными мыслями, позволил себе на несколько минут позабыть, что нахожусь в Белокаменной.

Воздаяние за сбой памяти последовало сразу же: я споткнулся и с маху приземлился на ладони и колени, не испытав при этом никаких приятных ощущений. Событие было настолько неожиданным, что я не стал подниматься с колен, а, напротив, опустился на живот, отполз в сторонку шага на четыре, прижался к стене дома и, не выпрямляясь, замер.

Причиной такого странного, скажем прямо, поведения было не какое-то неожиданное нарушение мыслительного процесса; наоборот, голова в эти мгновения работала донельзя ясно. Двигаться так меня заставил некий звук, что сопровождал мое падение: едва слышный хлопок и одновременное легкое чириканье. Хлопок раздался чуть в отдалении – на той стороне переулка, где располагалась обычная московская детская площадка с качелями, каруселями и прочим необходимым инвентарем. Чириканье же прозвучало совсем рядом, вернее, прямо над головой, а еще точнее, именно там, где находилась бы моя голова, не хлопнись я в тот миг наземь. Чириканье напоминало птичий голосок – но только напоминало. К тому же, птицы сейчас спали – в отличие от кошек и людей, имеющих привычку затемно возвращаться пешком с дипломатических приемов, но то была ни кошка, ни птичка, а просто пуля.

Растянувшись во весь рост, прижимаясь к стене и ничуть не заботясь в те доли секунды о сохранности и чистоте моего костюма, я выждал несколько минут. Окажись там в эти мгновения прохожий и заметь он меня – скорее всего принял бы за пьяного; но тут была не Германия и не Штаты, и никто не стал бы по такому заурядному поводу беспокоить милицию; мне же прохожий оказался бы очень кстати: стрелок вряд ли стал бы пытать удачу в присутствии посторонних, для верности ему пришлось бы снять и непрошеного свидетеля, но ведь то мог быть и вооруженный милиционер, направляющийся на смену поста у посольства. Так размышлял я. Однако, видимо, смена производилась в другие часы – никого не было, ничьи шаги не нарушали тишины. В том числе и шаги того, кто стрелял из пистолета с глушителем и чья пуля, пролетев надо мной, явственно пропела свое «С приветом от…». Так, во всяком случае, мне показалось в первые мгновения. Но почти сразу я убедился в своей ошибке: на самом деле на той стороне переулка кто-то легко-легко, едва касаясь земли, убегал – и, если только слух мой не галлюцинировал, другие шаги, столь же невесомые, преследовали его. Значит, шейх не подвел? Или стрелков было двое, решившихся приветствовать меня?

Однако от кого именно исходил предназначенный мне привет, мгновенно сообразить было трудно. Ясно было лишь, что послание было не московским, стрелок не чувствовал себя дома: московские, вообще российские профессионалы действовали бы куда нахрапистее и наглее, подошли бы вплотную и в упор всадили несколько пуль в грудь и голову, так они действовали и полсотни лет назад, когда искусство и бизнес заказного убийства процвел на Руси; с тех пор не произошло ничего такого, что заставило бы их сменить методику.

Нет, киллер был здесь, вероятно, еще более чужим, чем я. Но нацелен был именно на меня, знал, где я нахожусь нынче вечером, и терпеливо ждал. Именно меня – потому что я был едва ли не единственным, кто прибыл сюда без машины и в одиночку, не в компании. Ну, что же: да здравствуют хреновые московские тротуары, и сейчас, в середине века, все еще разрушающиеся быстрее, чем их успевают ремонтировать, и тем дающие постоянный кусок хлеба немалому количеству людей, кидающих асфальт на мокрый грунт.

Я лежал, и мне было, откровенно говоря, не очень уютно. Меня заботила сохранность сразу двух вещей: собственного организма, разумеется, и той информации, которая сию минуту находилась еще не в самом надежном и портативном хранилище – не в моей памяти, – но на диске. Осторожно шевельнувшись, я нащупал ее; к счастью, при падении с ней – насколько можно было определить на ощупь, во всяком случае – ничего плохого не произошло. Нет, конечно, то был не местный деятель. Местный воспользовался бы автоматом, не стал бы выпендриваться и стрелять одиночным, чрезмерно положившись на свое искусство. Ну а если так, то он уже не ожидает результатов: ему необходимо скрыться никак не менее, чем мне, даже куда больше: за мной хоть не гонятся. К тому же – пришло мне в оставшуюся непродырявленной голову – у него ведь есть все основания полагать, что работа им сделана успешно: я упал практически одновременно с выстрелом, разница была наверняка в сотые доли секунды, а такую разницу человек своими органами чувств определить не может; и для него картина может выглядеть так: он выстрелил, я с ходу упал без единого слова, в то время как просто упади я или даже окажись лишь раненным, – наверняка издал бы определенные звуки, которые легко расшифровал бы всякий, знакомый с русской просторечной лексикой. Значит, я был поражен насмерть; сделав такое заключение, автор выстрела должен был незамедлительно пуститься восвояси, даже не успев услышать, как к нему приближается тот, кто затем кинулся ему вдогонку.

Построив такое рассуждение, я решил, что загораю уже вполне достаточно, и пора домой – баиньки. Я прополз еще метров двадцать в направлении Кольца, облегчая дворнику его утреннюю работу; потом, миновав дом и оказавшись рядом с газончиком, перекатился на него, еще немного выждал и осторожно поднялся. Отряхнул с себя мусор, отлично понимая, что это была всего лишь жалкая полумера: мой таксидо требовал сейчас химической чистки, никак не менее. Впрочем, в ближайшие два дня он мне не понадобится в любом случае. Правда, сейчас на Кольце, при ярком свете ртутных ламп, я буду выглядеть не самым презентабельным образом и невольно привлеку к себе внимание – особенно теперь, когда в Москве в связи с визитом шейха все специальные службы суетились, как наскипидаренные. И не зря суетились, подумал я: у кого-то имеются очень серьезные творческие замыслы на ближайшее время, и дело тут, конечно, не в шейхе, да и сам визит этот – лишь пробный камень перед другим прибытием сюда – лица гораздо более значительного, лица, которое намерено заслужить – и скорее всего заслужит – определение «исторического». Так или иначе, меня могут задержать – просто для выяснения; я ни в чем не был виноват, но сейчас мне меньше всего требовалась хоть малейшая огласка – не говоря уже о потере времени и о необходимости донести до дома доверенный мне диск, не допуская, чтобы кто-либо заподозрил об его существовании – будь то даже лучший друг. А кроме того, на Кольце сейчас мог оказаться и мой неизвестный доброжелатель с глушителем – он мог просто так, для уверенности, какое-то время контролировать выход из переулка, чтобы уж окончательно успокоиться на мой и на свой счет. Нет, на Кольцо сейчас выходить никак не следовало.

Эта мысль не смущала. Район издавна был мне хорошо известен не только со стороны фасадов, но и дворов, черных ходов, мусорников и перелазов. Конечно, многое, как я уже убедился, изменилось в Москве за время моего отсутствия; однако же градостроительные перемены происходят прежде всего и главным образом со стороны улиц и фасадов; дворовые микроструктуры изменяются значительно медленнее. Так что с газончика я даже не стал возвращаться на тротуар; напротив, пересек наискось насаждения, прошел вдоль задней стороны дома, мимо плотного ряда замерших на ночь машин; несколько мгновений колебался, решая – не воспользоваться ли какой-нибудь из них: технология угона даже хорошо защищенной машины была мне известна давно и досконально (я иногда, расслабившись, позволяю себе даже удивиться, какое количество умений мне известно такого рода, о которых порядочному человеку и гражданину даже и догадываться не следовало бы; угон машины был не самым крутым из этих навыков, нет, далеко не самым…); при таком обороте дела были свои плюсы, но почему-то я не стал делать этого; просто потому, может быть, что это была Москва, и мне не хотелось здесь… А впрочем, не знаю – почему. Не захотелось – и все, и я не стал. Пошел задами пешком, в неприметном месте вышел на малолюдную сейчас Плющиху, пересек ее, убедившись предварительно, что поблизости нет никого из стражей порядка; спустившись по лесенке на Ростовскую набережную, прогулялся по мосту и наконец почувствовал себя почти дома – для чего проник в «Рэдисон» все-таки через один из служебных входов. Он был, естественно, заперт, но о такого рода мелочах добропорядочному корреспонденту русскоязычного журнала, издающегося в Германии, даже и упоминать не следует. В конечном итоге всякий ларчик открывается просто – при наличии соответствующих приспособлений, необходимых современному работнику массовой информации никак не менее, чем ноутбук в руке и пистолет – в кобуре под мышкой, под ремнем на спине или просто и бесхитростно – в кармане.

Ключ от номера был у меня с собой: не люблю оставлять их у дежурного. Все было в порядке, меня никто не ждал. Я внимательно осмотрел номер. Не то чтобы никто не любопытствовал; однако все было в пределах правил игры – любознательность, но чисто служебная, без злого умысла. Я вынул из внутреннего кармана CD-диск; под яркой оберткой коробка была запаяна в пластиковый мешочек – для защиты от влажности и нескромности. Поэтому я взял ее с собой в ванную, чтобы она постоянно находилась у меня на глазах – пока не перестанет быть нужной и не подвергнется уничтожению (просто стереть запись – слишком мало). C удовольствием вымылся, костюм оставил на диване, чтобы не забыть завтра сдать в чистку. Поколебался – не заказать ли легкий ужин, но есть не хотелось. Выпивка была в номере – однако я давно уже пью только при крайней необходимости или по большим праздникам, как-то: день рождения (свой и самых близких) и знакомство с женщиной. Но до дней рождения было далеко, а женщина, отношения с которой я собирался восстановить, как оказалось, сегодня не захотела меня видеть – так что дружбу нашу (или как это назвать) можно будет реставрировать лишь через некоторое время; я искренне надеялся, что оно окажется достаточно кратким и кончится уже завтра.

Хотя кто-то, видимо, придерживался другого мнения – судя по нынешнему происшествию. О чем меня своевременно предупредил шейх; но я не внял, а обещанная им помощь, судя по всему, не сработала. Итак, открылась охота не только на Претендента, но и на меня.

Интересно, чьих рук дело? Не знаю, но мне почему-то казалось, что данные об организаторе моей неприятности в числе прочих находятся на том самом диске, с которой мне вскоре и предстояло ознакомиться.

Впрочем, это всего лишь удобный оборот речи: «почему-то казалось». На самом деле вовсе не казалось; я был в этом более чем убежден. И у меня были на то свои причины.

По совести говоря, мне следовало сразу же, не дожидаясь никаких дальнейших событий, разобраться с полученной информацией. Но, как ни стыдно признаваться в этом, я чувствовал себя не лучшим образом; нервочки поизносились, и пустяковый, по сути, эпизод в Неопалимовском требовал какого-то времени, чтобы я смог привести себя в порядок. Времени – и какого-то легкого, отвлекающего занятия.

4

Разве что для отвлечения я и позвонил – без всяких предосторожностей – в одно местечко: в государственную Службу безопасности, а вовсе не ребятам из Реанимации. В службе довольно высокое местечко занимал мой старый – тоже еще по флотским временам – знакомый, а может быть, даже приятель; вот другом я его никак не назвал бы. Позвонил я ему по той причине, что не сделай я этого – он, или кто-то другой, в чьем поле зрения я сейчас наверняка находился, чего доброго, удивился бы, даже больше, чем ему положено.

Понятно ведь, что если человека, к примеру, ограбили, а он промолчал, не заявил в милицию, которой о краже все же стало известно, – это сразу настораживает: потерпевший молчит потому скорее всего, что боится привлечь к себе внимание; почему же внимание правоохранительного органа его так страшит? Разберитесь, ребята…

Мне излишнее внимание с любой стороны сейчас было скорее вредно, чем наоборот. И следовало исполнить свой гражданский долг.

Дозвонившись, я наткнулся на секретаря; преграду эту одолеть удалось далеко не сразу, и я начал было злиться, когда в трубке прорезался наконец знакомый мягкий баритон; такие голоса хорошо иметь врачам, особенно психотерапевтам: успокаивают и вызывают на полную откровенность. Батистову такие вещи хорошо удавались еще в его лейтенантском бытии – да, надо полагать, и позже, иначе вряд ли он сейчас был бы полковником.

– Батистов слушает, – проговорил он, и голос при этом звучал донельзя доверительно.

– Вас беспокоит Вебер, специальный корреспондент…

Если у меня и шевелились сомнения по поводу того, успели они засечь меня или нет, они тут же развеялись, как выбитый из трубки пепел на ветру.

– Привет, Виталий, – сказал Батистов ласково. – Сто лет тебя не встречал. Рад, что ты наконец объявился. Забываешь друзей, тевтон ты этакий. А я думал, что и не увидим тебя больше в России. Как она там, жизнь в немцах – ласкает? Или невмоготу стало и потянуло к родным осиновым кольям?

– Живу нормально. Корреспондирую вот в журнальчике, разъезжаю по свету. Доходы невелики, но на табак хватает.

– Почитываем тебя, не без того. Ничего, более или менее прилично. Только уж прости – не понимаю, с чего это тебя тогда унесло с родины. Ты же, помнится, уже в майорах ходил? Через капитана тогда перескочил, помню. Наверняка был бы сейчас генералом – не в нашей службе, так в смежной какой-нибудь… Чего ж ты так, а?

Он прямо-таки всей душой сочувствовал мне, жалел о моей несостоявшейся карьере. Добрый, хороший мужик, не правда ли? Так и тянет закапать скупыми мужскими его жилетку…

– Да уж так получилось, полковник…

– Брось! Брось, не то обижусь. А это, знаешь ли, чревато, – он посмеялся в трубку, давая понять, что всего лишь шутит. – Скажи уж откровенно: жалеешь?

– Да не знаю. Чинов больших не выслужил, это правда, зато мир повидал.

Он секунду подумал.

– Жаль – сейчас не получится поговорить, у меня тут небольшая запарка. Знаешь, что? Давай, приходи… сейчас прикину… да, завтра у меня будет посвободнее… завтра в шестнадцать, устроит? Посидим, тряхнем стариной. Ты на грудь еще принимаешь?

– Бывает – если не стенолаз какой-нибудь…

– Ну, с этим проблем не будет. Так я записываю? Пропуск будет заказан…

– Постой, Сева, постой. К тебе идти не очень-то охота: какой разговор под казенными орлами? Давай уж где-нибудь на нейтральной, как говорится, почве. В каком-нибудь «Голубом Дунае».

– Сразу видно, как ты отстал. Давно уже так не называют…

– И потом, завтра, да и послезавтра тоже – у меня никак. Я ведь только что приехал, мне еще корпункт открыть, секретаря подыскать, аккредитацию оформить, и все такое прочее. К тому же уже заказ успел получить на цикл статей, надо срочно отписываться.

– Растерял, растерял ты, Виталик, дружеские чувства!

– Ничуть не бывало. Скорее уж ты. Я ведь не просто так звоню.

– Ну, меня-то ты зря упрекаешь. Я о тебе ни на день не забывал все эти годы. Говоришь, не просто так? А в чем, собственно, проблема?

Голос его на последних словах чуть изменился; сладости в нем поубавилось. Ах ты, Сева, Сахар Медович…

– Проблема в том, – сказал я тоже без лирических обертонов, – что в иностранных корреспондентов в столице России в первый же вечер их пребывания стреляют. И не просто, чтобы напугать. Что же вы так бездарно заботитесь о людях, целиком полагающихся на вас?

– Так. Это в тебя стреляли? Где? При каких обстоятельствах?

Я изложил ему суть дела – столько, сколько ему можно было знать. Журналист был приглашен на дипломатический прием, потусовался там, пошел домой – и тут в него… Он слушал, лишь изредка вставляя свое обычное: «Так. Так». Когда я закончил – сказал:

– В милицию не обращался?

– Только к тебе.

– Правильно. Запущу машину, разберемся. Но вообще-то… Не слишком ли ты неразборчив, а?

– Не понял.

– К чему тебе шляться по исламским посольствам?

– Запрещено, что ли?

– Да нет, понятно, у нас пресса свободна. Я тебе просто так, по-дружески. В порядке предупреждения. У них с этим их царем все равно ни черта не получится. Эта каша не для России. А как только он провалится – пойдет, чего доброго, такой откат, что… Нам и вообще-то царь не нужен, хватает президента. Недаром же он сказал в последнем обращении к нации: «Я сделаю все, чтобы не допустить в стране никаких потрясений и фундаментальных перемен». И это не только сотрясение воздуха, поверь. И нынешний кандидат прямо на его плечах въедет в Кремль. А уж мусульманского царя мы и подавно не хотим и не захотим никогда.

Я не стал спрашивать, кто – «мы». Вместо этого спросил:

– Кстати, ты не знаешь, как и где его найти? Мне заказано интервью с ним, это такой гвоздь будет, понимаешь…

– Ты о ком, об этом претенденте? Или о кандидате в президенты?

– Об Александре. К президенту у меня вопросов вроде нет. Алексей же где сейчас: в Париже? Европейский претендент?

– Да вроде бы. Тут запутаешься совсем, – вдруг пожаловался он: – Кто претендент, кто кандидат, кто вообще черт знает кто…

Я оставил его слезы без внимания.

– Зато Александр, говорят, в Москве. Вы же его наверняка охраняете; помоги установить контакт. Век не забуду. По старой дружбе, поспособствуй.

Батистов помолчал немного.

– Рад бы помочь тебе, – ответил он наконец, – но не могу. Не имею права. Это, Витек, информация не какая-нибудь «Для служебного пользования»; эта – с двумя нулями. Здесь полная дробь. Попроси о чем-нибудь другом.

– Жаль, жаль… – протянул я разочарованно. – А я рассчитывал. (Он сердито засопел в трубку.) Ну ладно, тогда хоть обеспечь мне нормальную безопасность. Я остановился в «Рэдисоне»…

– Да слыхал я. Знаешь, просьбы у тебя нынче какие-то… боцманские. Не могу я за каждым газетчиком пускать топтуна, не в двадцатом веке живем. Не в силах, уж не обессудь.

– Вот так раз (крушение моих надежд, судя по унылому голосу, оказалось полным)… Что же мне делать?

– Сказал уже: держись подальше от… всех этих – и проблем со здоровьем не будет. Усек?

– Да, заставил ты меня задуматься. И на том спасибо. Ладно, Сева, позвоню тебе, как только разберусь со своим распорядком… Будь здрав. И если повезет узнать, кто там на меня охотился, – уж не скрывай, это как-никак и меня самого интересует…

Этакая маленькая шпилечка под занавес.

И я положил трубку. Значит, так. О месте, где пребывает сейчас претендент Александр, службе ничего не известно. Очень хорошо. Ей этого знать и не следует вовсе. Что же касается прочего, то пока еще они меня не пасут. Мелочь, но приятно. Иначе он пообещал бы, я ведь сам давал ему возможность легализовать наблюдение. Следовательно, я для них пока серьезным объектом не являюсь.

Иншалла.

Я сладко потянулся и наконец-то почувствовал, что пришел в себя. Теперь можно было и взяться за дело.

Я уселся в кресло перед компьютерным столиком, раскрыл кейс, заправил диск и принялся за работу, предварительно убедившись, что все жалюзи закрыты и ничье любопытство не вызовет во мне вполне понятного ощущения досады.

5

На компакт-диске, врученном мне на приеме, было названо четырнадцать человек. Правда, двое из них не относились к руководителям, но именовались всего лишь наблюдателями. Первым из них был тот самый шейх, в честь которого устраивалось нынешнее шумство и с которым я успел столь приятно и полезно побеседовать наедине; второй тоже оказался знакомым: любопытный американец, заказавший серию статей. Этих я решил отложить на потом, если останется свободное время, и принялся за основных персонажей. В том порядке, в каком они располагались в записи.

Зеленчук Амвросий Павлович. Тридцать лет. Национал-социалист, участник нескольких вооруженных акций. В период нахождения нацистов у власти – то есть совсем недавно – помощник министра просвещения. Формально порвал с партией два месяца тому назад, не в одиночку, а вместе с целой группой молодых людей – группой, которую он, надо полагать, и возглавляет. Вероятно, приведет ее в полном составе и в новую партию.

Зачем нацисту уходить в азороссы? На что ему происламский государь всея Руси?

Тут можно в первом приближении построить такую схемку: привлекла перспектива создания сверхмогучего Российского государства – на радость нам, на страх врагам. Государства, весьма активного во внешней политике, точнее – в продолжении ее иными средствами. Цвет знамени роли не играет. Это – первый мотив. Второй, разумеется, всеобщий: деньги. Официально никто ничего не заявлял, однако известно, что финансовых затруднений у партии и нового государя не будет. И третий: партия, уже по определению, вследствие явного тяготения к магометанству, должна вроде бы проводить жесткую политику при решении всех и всяческих еврейских вопросов, сколько бы их ни возникало в любой точке земного шара. Нацист вполне может думать именно таким образом: по их представлениям, политика вообще – геометрия прямых линий на плоскости, в то время как на самом деле она складывается исключительно из кривых высшего порядка, и никак не на плоскости, а в пространстве трех, четырех и более линейных измерений. Однако для Зеленчука это – закрытая книга, его мышление никак не замысловатее траектории полета пули.

Ну-ка, как он выглядит? М-да… Что ж: вполне соответствует. На челе его высоком не отражается ровно ничего. Глаза пустоватые, и от этого, может быть, взгляд кажется весьма решительным. «И если он скажет: убей – убей»… Откуда он такой, кстати? В прошлом – прапорщик. Морская пехота. Что ж: серьезный человек. И фигура явно подставная; за ним – кто-то покрупнее и поумнее.

Ну а с позиций моего интереса – он перспективен? Уж больно все привлекательно. Поэтому он скорее всего в моем варианте не замешан. Но на всякий случай – сделаем крохотную зарубочку. Может быть, все-таки понадобится вернуться к этой кандидатуре. Хотя и вряд ли. А сейчас перейдем к следующему номеру.

Бретонский Адриан Стефанович. Именно Стефанович, сын Стефана, а не какого-то там Степы. Адриан. Мне казалось, что имя это выпало из обихода лет этак с полтораста тому назад; однако же вот вам. Правовед, а помимо того, как ни странно, – доктор исторических наук, известен главным образом своими трудами именно этого плана. А вот место работы – из другой оперы: юрисконсульт фирмы. Фирмочка какая-то занюханная, не из тех, что рекламируют себя по телевидению. Сорок семь лет. Семья? Есть семья. Член Соловьевского общества. Какие мотивы участия в деятельности этой партии могут быть у Бретонского? Ну, они очевидны. Неумирающая идея высокой миссии России на Востоке – любой ценой, хотя бы и такой. Тилингет, одним словом; так выговаривал в свое время один мальчик. Представитель вымирающей, да по сути дела, уже вымершей категории российских интеллигентов.

Меня он интересует? Вряд ли. Хотя опять-таки… настолько типичен, что невольно начинаешь искать выглядывающего из-за кулис режиссера. Тут тоже сделаем засечку, но уже другого рода. В исполнители он никак не годится. А вот представителем некоей организации вполне может оказаться. Тут их должно быть по меньшей мере двое, если только не трое; а пока не обозначен ни один. Значит – возможный кандидат.

Дальше. Сергей Петрович Пахомов. Экономист, притом весьма известный. Автор многих трудов и теорий. Россия вообще богата выдающимися экономистами; это очень хорошо, плохо лишь то, что время от времени то один, то другой из них прорывается к власти. Зачем ему эта партия? Тоже никаких секретов: уж он-то понимает, что России для полного и небывалого расцвета нужны три вещи – деньги, деньги и деньги. Надежные. Дорогие. Обеспеченные. Где лежат деньги, он прекрасно знает; помнится, одна из его работ как раз и посвящена была нефтяным капиталам Ближнего Востока и Латинской Америки. Ну, до Америки слишком далеко, а Восток – он на то и Ближний, чтобы находиться по соседству. Вот почему господин Пахомов – среди руководителей партии. Ну и еще, разумеется, потому, что ему, как и Бретонскому, вовсе не безразлично, что когда (и если) будет писаться история этой партии, его имя появится там уже на первой странице.

Меня Пахомов, откровенно говоря, совершенно не интересует: с моей точки зрения, это ноль без палочки. Хотя я сужу, разумеется, не по экономическим категориям. Тем не менее контактировать придется и с ним. Как, впрочем, и с каждым из этого списка.

Позиция четвертая. Филин Сергей Игнатьевич. Уже два Сергея. Генерал-майор. Полгода в отставке, до того командовал корпусом на Южном Урале. Иными словами, чуть ли не в окружении исламских земель: тут – Башкирия, там – Казахстан. Понятно. В работе партии участвует, естественно, не просто как фигура, но как представитель военных слоев. Почему? Это ясно даже ученику начальной школы. Военным хочется, чтобы была могучая и первоклассно оснащенная армия. Для защиты страны. А при определенном стечении обстоятельств – и царя, и веры. Если партия реализует свое предназначение, то отношение к военным еще более изменится к лучшему (хотя уже и на сегодня сделано, скажем прямо, немало. На солдата на улице снова глядят с уважением; как я слышал от деда, так в России любили военных сотню лет тому назад, и еще раньше). И в армию просто хлынут добровольцы. Такая начнется идеология… Присутствие генерала среди учредителей партии – прекрасный знак для нее. Не забудем, что в России сейчас у власти вот уже восьмой год находится генералитет – не только армейский, конечно. Нет, не формально, разумеется, но фактически. Значит, обладатели власти не против новой партии. Вот и чудесно.

Вот только мне он ни к чему. Ну что же: и ему спокойнее будет, и мне. Полный О.К.

Пятый. Веревко Андрей Андреич. Председатель правления Селфхелпбанка. Названьице… Впрочем, они его быстренько сменят, если понадобится. Англицизмы сейчас не в моде. Назовут его, скажем, Арзакбанк – а слово это в арабском означает хлеб насущный, коим наделяет Дающий Пропитание; так, во всяком случае, сказано в Книге. Банк, правда, хлебом как раз не занимается, его интересы пахнут нефтью. Газом, кстати, тоже. А уж раз тут прозвучало слово «нефть», то больше и не надо объяснять, почему Андрей Андреич оказался в числе руководителей. Как выглядит наш банкир? Молодой, упитанный, взгляд несколько свысока… Очки – из дорогих, конечно же. Очки – значит мне с ним делать нечего. Интересующие меня люди должны обладать хорошим зрением. И хорошо отлаженной нервной системой. Банкиры же, как правило, этим похвалиться не могут. Еще у себя в кабинете или на заседании правления – туда-сюда, но в нетривиальной обстановке…

Ладно, с ним мы побеседуем на приятные нефтегазовые темы. Не более того. А сейчас он меня больше не интересует, а семья его – еще меньше.

За нумером шестым числится у нас Сухов Петр Альбертович. Директор завода, а точнее сказать – заводища, в свое время производившего танки, потом, в смутные времена, производившего танки, сейчас производящего танки и в будущем намеренного производить именно танки, а никак не инвалидные коляски. Пятьдесят два года. Оборонщик с младых ногтей. Хорошо известен на мировом рынке вооружений. До сей поры в политике не участвовал. Почему пришел в партию? Да потому, что заинтересован в развитии отрасли; если партия сделает по-своему – такие откроются рынки, такие перспективы!

И вот все о нем.

Вот уже и половина моего списка просмотрена. Ни одной женщины. И не будет, кстати. Планы и намерения партии особой поддержкой у женщин вряд ли пользуются. По весьма понятным причинам. Это, конечно, создает некоторые трудности. Но вся кампания еще впереди. Поработать придется немало.

Что же дальше? Дальше – Долинский Кирилл Максимович, философ, членкор РАН. Представляет науку, на которую в последние десятилетия ни у одного правительства – так уж повелось, – денег не хватало. Как не хватало и почти на все остальное. Однако о науке разговор особый: если, скажем, за бугор утекают танцовщики (как было модно в свое время), то это бьет, конечно, по престижу державы – ну и еще по интересам немногих балетоманов; немногих – потому что их и на самом деле немного, таких, кто действительно любит балет и разбирается в нем, а не просто восклицает: «Ах, балет, ах, Большой!» – чтобы заронить в окружающих мысль, что и он не лаптем щи хлебает, но всю культуру превзошел. Что же касается науки, то тут страдает не одно лишь чувство здорового патриотизма: утекают-то не просто люди, но идеи, а следовательно – разработки, а следовательно – патенты, то есть в конечном итоге – те витамины, без которых хиреет экономика и начинают подкашиваться ноги у обороноспособности. Чтобы вернуть исчезнувших головоногих на круги своя, им надо обеспечить не только заработок (хотя и это весьма немаловажно), не только тот уровень жизни, каким они пользуются на новом месте жительства, но и условия для работы не только не худшие, чем там – немного найдется охотников менять шило на швайку, – но просто значительно лучшие. Строить институты, лаборатории, ускорители, телескопы – много чего; а это – большие деньги. Вот ученые мужи и стали поглядывать в сторону новой партии, которая сейчас представляется им единицей со множеством нулей справа; интересно, что так оно, в общем, и есть на самом деле, а точнее – еще не есть, но обязательно будет в случае, если партия свое дело сделает. Правда, другие тоже обещают деньги, все обещают деньги всем, но никто, кроме этой возникающей партии, не может ткнуть пальцем и сказать: вот они, денежки, видите? Вот тут они лежат, ими можно полюбоваться, даже осторожно потрогать пальчиком, можно попросить, чтобы их на ваших глазах пересчитали и пропустили через машинку, чтобы убедиться, что купюры не из ксерокса; и мало того: эти «живые» деньги можно получить в распоряжение своих отечественных банков, их можно просить у правительства – и оно даст, потому что денег столько, что даже родное государство всего не разворует, что-то останется и на дело. А для того чтобы подобная райская жизнь наступила в действительности, надо сделать сущие пустяки: добиться выполнения одного условия. Потому что деньги приплывут не сами собой, их привезет один человек. Нужно только, чтобы человека этого не отвергли. Вот и пусть приходит. В России кто только не находился у власти; всех она, родимая, пережила – даст Бог, и при этом конец света не наступит, наоборот – настоящая жизнь начнется, и уже мы будем высматривать во всех уголках планеты: а не засветился ли там какой-то новый талант; и если загорелся – навестить его с готовым контрактиком: приезжайте, работайте, вот это ваш институт, а это – дом, а это – все остальное, чего вам захочется, и еще сорок бочек арестантов…

Вот так – или в этом роде – мечтает, наверное, профессор, доктор и член-корреспондент отечественной академии (и еще нескольких зарубежных) Кирилл Максимович Долинский, закончив свой рабочий день и направляясь к станции метро – потому что машина захромала, а со средствами на ремонт в данное время туговато. Ну что же: правильно мечтает. Есть мнение – одобрить. Пусть положит на чашу весов многотонное мнение научного мира.

Что же касается моих специфических интересов, то с их точки зрения профессор Долинский – пустое место. Просто не существует его. И это весьма приятно. Не существует его хотя бы потому, что совсем недавно перенес он серьезную автокатастрофу, при которой жена его погибла, а сам он и его взрослый сын весьма серьезно пострадали, так что из клиники он выписан всего лишь месяц тому назад. Из чего и следует, что к строевой службе – негоден. Аминь.

Восьмым номером проходит у нас в инвентарной ведомости отец протоиерей Николай Афанасьевич Троицкий. За колючий характер и многие несогласия с Патриархией лишен прихода, но не сана, так что (во всяком случае, судя по изображению, в эту секунду возникшему на моем маленьком дисплее) носит по-прежнему рясу, на груди – массивный наперсный крест. Красивая борода и пронзительный взгляд. Это, пожалуй, самый интересный из отцов-партократов, потому что единственный, у кого с возникающей партией имеются – обязательно должны быть – разногласия принципиальные, а не какие-нибудь тактические или терминологические. И все-таки – вот он, здесь, в списке. Ну что же: на него придется обратить внимание. Запустить зонд поглубже. Конечно, и до разговора с ним можно построить определенную схему рассуждений и выводов, приведших его на Программный съезд. Но лучше не тратить зря времени, а обождать до личной встречи. Думаю, он и сам рад будет возможности громко и ясно сформулировать свои мысли и намерения, потому что в отличие от большинства прочих он не представляет ни своей профессии, ни даже какого-то круга единомышленников; в то же время что-то у него за душой имеется: чтобы попасть в число руководителей, нужен или крепкий тыл, или тугой кошелек, или… или еще что-то. Ну что же: может быть, это «что-то» у него как раз и есть? Интересно. Кстати, проинтраскопировать его и по линии отношений со службой. У православного духовенства это давняя болезнь – может быть, и сей не без греха.

Так-с. Ну а дальше? Эге-ге! Просто глазам своим не верю: Седов Игорь Борисович, он же Ицхак Липсис. Воистину – ряд волшебных изменений… Постой, а каким, к черту, образом он попал в этот список? Среди учредителей партии не может быть иностранцев…

Впрочем, недоумевал я не более секунды; стоило хоть немного задуматься – и все стало ясным. Изя восстановил российское гражданство в полном соответствии с реанимированным законом и, снова оказавшись в Москве, может участвовать в любой политической акции. В учреждении партии в том числе.

Логики в этом столь же мало, как и в предыдущем случае, с отцом протоиереем. Однако это политика уже на том уровне, на котором формальная логика не применяется, когда приходится прибегать к диалектике. Нет, не зря возникли у меня мысли…

Каков фрукт, однако: ни словечком не намекнул.

О’кей. Теперь кто у нас? Лепилин. Просто и без затей: Иван Петрович. Кем же изволит быть Иван Петрович? О! Не жук накакал. Глава Совета директоров промышленно-финансовой группы «Финэра». Наслышаны. Группа, надо сказать, не только в России известная; считаются с ней во всех четырех полушариях: Восточном, Западном, Северном и Южном. Вот оно как. Чего же им-то нужно? Их как раз цели партии никак не должны устраивать, потому что уже сейчас можно сказать: деньги, которые придут в Россию, пройдут мимо них. Тому есть миллион и одна причина. Неужели они рассчитывают переломить судьбу, привязать партию к себе? Интересно… Это если он представляет группу. Но на этот счет нет никаких доказательств; одни вопросительные знаки. А может быть, он играет за свои полвиста?

Есть повод для размышлений.

Кто тут у нас остался? Ну, два представителя анклавов – татарского и башкирского; этих я даже просматривать не стану, поскольку и младенцу будет понятно: с ними все в порядке. Служба за них наверняка поручилась бы. Это очень приятно знать, потому хотя бы, что если бы в этой шараге не было никого от службы, то это было бы противоестественно, и следовало ожидать какого-то подвоха; но они были. Разумеется, нигде не сказано, что они – единственные, напротив, я был совершенно уверен, что еще человека два-три из перечисленных будут исправно информировать учреждение о ходе событий, но это уже детали.

Вот так складываются дела. Все главные участники завтрашнего торжества, как видите, известны. Более или менее ясны и причины, побудившие каждого из них ввязаться в сложную, но многообещающую игру. Не установлено пока только одно.

А именно: не установлено, кто из этих людей будет руководить – а может быть, и собственноручно выполнять убийство человека, которому ходом событий предназначено стать российским государем. Не Алексея. А совсем другого. А именно – того, обеспечить избрание которого на престол и должен будет Евразийский Союз.

Убийство, предотвратить которое должен – так повернулось дело – вовсе для других целей срочно вызванный в Москву специалист по редактированию политических статей; иными словами, ваш покорный слуга.

Да, кто-то решил играть по крупному.

Хорошо, но ведь это лишь один из возможных вариантов. Есть Реан, или другое место, есть Путь, есть Зал… Ну и, конечно, Встреча с достойными. То есть самое малое четыре разных возможности, и Встреча – лишь одна из них.

Проверка этой версии – самая трудоемкая. Поэтому и начать придется с нее.

Да, кто-то играет…

Впрочем – сказано в суре семнадцатой, айяте шестьдесят седьмом: «Нет, поистине, у тебя власти над Моими рабами, – и довольно в твоем Господе блюстителя».

Но этим повестка дня еще не исчерпалась.

Еще один звонок.

– Реанимация.

– Доктор Ффауст. Как самочувствие пациента?

– Чувствует себя хорошо.

– Имеется предупреждение: приближается магнитная буря. Прошу принять необходимые меры.

– Когда ожидается?

– Готовность ноль.

– Принято. Как ваши дела, доктор?

– Просьба остается в силе. Жду с утра. Доставьте аспирин. На этом заканчиваю.

– Доброго вам здоровья.

Доброго мне здоровья. Иншалла.

Глава третья

1

Старый друг моего деда Вернер Францль в свое время говорил, что возвращаться туда, где тебя не ждут, свойственно либо людям крайне самонадеянным, либо весьма тупым; ему же принадлежит и другая мысль, не менее глубокая: предаваться воспоминаниям могут лишь те, кто более не способен ни на какое продуктивное действие.

Услышав это в пору моего детства, я сразу же согласился: в то время я был более чем уверен, что меня ждут везде и всегда, что же касается воспоминаний, то у меня их еще просто не было.

Сейчас, близясь к возрасту, в каком люди переходят на пенсионный образ жизни, я не разуверился в справедливости названных истин; и тем не менее, не будучи ни самонадеянным, ни неспособным на действия, я учинил вдруг и то, и другое: возвратился туда, где многие мне вряд ли обрадуются, поскольку они меня не ждали и не звали; так что я прибыл вроде бы незваным – хотя и сказано в суре «Свет», айяте двадцать восьмом: «Не входите в дома, кроме ваших домов, пока не спросите позволения». Но я все еще считал, что мой дом здесь – хотя и с оговорками. А что касается мнения других, то я позволил себе роскошь об этом не думать – до поры, до времени. И напрасно: чуть не получил пулю. Причем не было никакой гарантии, что в следующий раз мне не придется познакомиться с ней поближе.

* * *

Утром я проснулся в хорошем настроении, хотя и чувствовал себя несколько растерянным: не часто за все последние годы выдавались такие дни, когда мне предстояло после долгой разлуки встретиться с женщиной, к которой я был, как уже говорилось, весьма неравнодушен – чему имелось вещественное доказательство; если только человека можно назвать вещью. Думать о предстоящей встрече было приятно, мысли эти как бы если и не возвращали в молодость, то приближали к ней. Хотя, попытавшись поглубже забраться в самого себя, я вдруг обнаружил, что никакого внутреннего трепета при мысли о свидании, вообще об Ольге я почему-то не испытываю, а ведь должен, казалось бы. Может быть, впрочем, чувство – дело наживное, в особенности, если оно когда-то имелось, и речь идет только о его восстановлении.

Все эти мысли вместо того, чтобы привести меня в рабочее состояние, заставили излишне взволноваться. И я не успел еще как следует сообразить, что делаю, как рука моя, как бы действуя совершенно самостоятельно, протянулась, сняла трубку телефона и стала тыкать пальцем в кнопки. И ведь знала, какие именно нужны, скотина пятипалая! Набрала, естественно, номер Ольги.

Мне не ответили.

И во второй раз. В третий тоже.

Это женщины. И одна, и другая. Когда они нужны, их, конечно, не бывает на месте.

Оставалось лишь одно: вести себя так, словно ничего такого, что может выбить меня из спокойного рабочего состояния, не произошло, не происходит и вообще никогда не произойдет.

Иншалла.

Я позвонил вниз, заказал завтрак, лениво побрился, учинил себе контрастный душ, медленно оделся по-домашнему, получая немалое наслаждение от этой нарочитой неторопливости, но не забывая и время от времени поглядывать на часы; это рефлекс. Потом в дверь деликатно постучали. Вернее всего, то был официант, однако я на всякий случай, прежде чем пригласить войти, приготовился к возможным неожиданностям. Оружия у меня не было, но я все равно не чувствовал себя беспомощным: не зря же я прожил все свои годы, в конце концов. Заняв удобную позицию, я откликнулся на повторный стук.

Однако то был и на самом деле официант. Зайдя и не увидев никого, он слегка растерялся; однако последующие его действия успокоили меня (он не стал вытаскивать пистолет, а на сервировочной колеснице, под салфеткой, не угадывалось оружие), и я показался ему. Он сдернул салфетку, глазами спросил – налить ли кофе, я кивнул. Судя по запаху, кофе был не из худших сортов, и не растворимый, разумеется. Я подписал ему счет с полагающимися чаевыми; он тем не менее не заторопился к выходу, и я снова насторожился.

– Вообще-то по утрам полезнее чай, – поделился он опытом.

– Чай я пью в пять часов, – ответил я.

Он кивнул, словно и не ожидал другого ответа.

– Могу сразу принять заказ, – предложил он.

– Надо шесть раз подумать.

«Чай» и «заказ» были паролем; «пять» и «шесть» – отзывом.

– Не желаете ли выбрать?

Он протянул мне карточку меню, объемом смахивавшую на годовой отчет серьезного банка; да и по проставленным суммам тоже. Я раскрыл. Пролистал. На карте напитков лежал клочок бумаги, не предусмотренный ресторанными правилами. Там было указано место и время. Я кинул взгляд на часы.

– Я передумал, – сказал я. – Пообедаю в городе.

Он изящно поклонился и исчез, уволакивая за собой столик.

Прощайте, мечты о бездельном дне, – подумал я, отпивая кофе без ожидаемого удовольствия. – Хочешь не хочешь, придется пускаться в путь…

Но прежде – элементарный расчет времени. Поскольку все мои предварительные планы после сообщенного мне вчера изменения программы полетели псу под хвост, приходилось все просчитывать заново. Выходить нужно сейчас же. Конечно, соответствующим образом приспособив свой облик к обстоятельствам. Зайти по адресу, рекомендованному мне вчера щедрым заказчиком серии статей. Взять там обещанное. При этом сохранить достаточно времени для того, чтобы без малейшего опоздания прибыть на место встречи с Ольгой, именно – на первый слева перрон Казанского вокзала. Оттуда я в свое время провожал ее в Екатеринбург, и вдруг (когда ей нечем оказалось записать телефон дачи, на которой я собирался погостить недели две) широким жестом отдал ей мою любимую ручку – двухсотпятидесятидолларовый «Паркер», единственную тогда сколько-нибудь ценную мою вещь. Метаморфоза старика в нормального мужчину средних с хвостиком лет произойдет в вокзальном туалете; покажись я ей в таком виде, чего доброго, испугается до смерти – или завизжит от смеха, но так или иначе привлечет к нам чье-нибудь внимание. Серьезно поговорить с ней – о ней, обо мне и о нашей (вопреки общепринятому мнению) дочери. Это может занять – включая возможный обед – три часа, больше я себе не смогу позволить. Затем – по результатам: то ли проводить ее до дома, то ли не провожать.

Затем у меня в обновленной программе – проверка положения дел в Реанимации: как там ведут себя наши так называемые санитары, сестры и прочие клистирных дел мастера. Но это – лишь после очередного тура по городу и сброса предполагаемых хвостов. И уже после этого – в отель: читать то, что получу сегодня (материалы, судя по вчерашним намекам, обещали быть вовсе небезынтересными), а прочитав – садиться за первую из цикла статей. Первую надо было написать обязательно, чтобы доверие ко мне со стороны работодателя укрепилось, а моя журналистская репутация выросла.

Вот таким насыщенным будет день. Если Аллах захочет.

2

Отель я покинул через служебный выход. Шел мелкими шагами, подволакивая ногу и налегая на массивную трость; старику за семьдесят пять такая трость столь же пристала, как и аккуратно подстриженная седая бородка и длинные, того же цвета локоны, выбивающиеся из-под шляпы, а также старомодные зеркальные очки в широкой пластмассовой оправе. Одеяние дедушки более всего смахивало на старинный местечковый лапсердак, на ногах, невзирая на теплую погоду, реликтовый старец имел войлочные ботинки, известные в былые времена под названием «Прощай, молодость».

Неуверенно-фланирующей походкой первобытный москвич добрался до «Киевской», там попетлял по переходам; но меня вроде бы предоставили самому себе. Старику Веберу вдруг представилось, что сейчас я могу, ничего не опасаясь, вспомнить город, побродить пешком в свое удовольствие, заглядывая в магазины и даже на рынки, потолкаться в метро, а то и в автобусе, послушать, о чем говорят на улицах и как; насколько за минувшие годы успел измениться слэнг и выросло ли – или, напротив, уменьшилось – употребление мата: по делу и просто так. Посмотреть, как улыбаются, и улыбаются ли вообще люди друг другу; много ли курят вне дома, и, разумеется, – пьют; вообще это была бы очень интересная прогулка, полезная и поучительная – тем более потому, что перспектива могла повернуться и таким боком, что в Германию я, быть может, вернусь только за своими вещами, а возможно, что и их мне просто привезут. Все могло случиться в ближайшем будущем. Как сказано в суре «Гром», айяте двадцать шестом: «Аллах делает широким удел тому, кому пожелает».

Однако стоило мне покинуть номер, как в моей намозоленной голове снова зашевелились мысли о вчерашнем выстреле; на этот раз меня заняла новая гипотеза: нападение могло и не быть запланировано заранее (в таком случае его подготовили бы лучше), но было сорганизовано на скорую руку – уже в то время, когда я находился на приеме и каким-то своим действием вызвал подобную реакцию. Каким же? По моим прикидкам, выстрел мог быть ответом лишь на один из моих разговоров: с шейхом Абу Мансуром либо с заказчиком Стирлингом – для простоты я решил именовать его так, как он захотел, хотя в прошлый раз он был Гелдринг; видимо, за минувшее время его ценность значительно упала. Это означало, между прочим, что не только рандеву с Ольгой, но и встреча, на которую я сейчас направлялся, могла оказаться небезопасной – если тут был как-то замешан Стирлинг, то меня даже не стоило выслеживать; хватило бы терпения просто подождать. Если же Стирлинг ни при чем, то тем, кто стремился помешать мне, а через меня и многим другим, достаточно было бы узнать место и время. Не очень просто, но выполнимо, и для специалистов это не могло стать препятствием. Так что имело смысл поостеречься.

Указанный мне магазинчик я отыскал без труда; лавка, где торговали антиквариатом, приютилась недалеко от Балтийского вокзала. Прежде чем войти, я присел в расположенном неподалеку, прямо напротив вокзала скверике, чтобы понаблюдать за входной дверью (именно с этой целью я приехал на полчаса раньше назначенного времени). Старичкам свойственно в хорошую погоду сидеть в сквериках и читать газеты; так было и так будет. Газета была у меня с собой; английская, правда, ну и что с того? Одним глазом я смотрел в газету, другим – боковым зрением – ухитрялся (помогали зеркальные очки) приглядывать за дверью.

Газета была, как газета. Глаз бегло скользил по заголовкам.

«Новости торговой войны: японский парламент проголосовал против законопроекта, предусматривавшего строительство на Хонсю сборочного завода GM. Президент Робинсон предупредил, что всякий ввоз автомобилей и электроники японского производства может быть запрещен в ответ на эту явно недружественную акцию юго-западного соседа США. Министр торговли Бразилии Перейру заявил, что, по его мнению, происшедшее никак не повлияет на благоприятное развитие отношений между Дальневосточным Торговым Союзом и государствами Латинской Америки. Правоохранительные службы США не справляются с новой волной нелегальной иммиграции, прежде всего из стран Центральной и Южной Америки; в минувшем году число их по неофициальным данным достигло трех с половиной миллионов человек».

Ну это, как говорится, вчерашнее жаркое. Нас непосредственно не задевает. Вот Европу – несомненно, и весьма основательно. Она все старается хоть как-то утихомирить дальневосточную мафию, от которой Еврозапад уже с трудом дышит. Еще не так давно им мерещилось, что можно наконец реализовать сформулированное некогда Блоком: превратить нас в «щит меж двух враждебных рас монголов и Европы» – не пуская дальше прихожей, где даже прибалтам уже казалось тесновато. Но не зря мы искали выход из холопства – и нашли вовсе не там, где Западу хотелось бы. Так что Дальний Восток нас сегодня не очень-то турбует – тьфу, черт, волнует, разумеется, вот как будет правильно по-русски. Не волнует, да, не тревожит, не беспокоит. Хотя если наши – то есть, я имею в виду, российские – дельцы подсуетятся, то сумеют основательно сбить цены на японскую продукцию, которую Россия все еще закупает. Ну-с, а дальше?

«Правящие круги Балтийских государств крайне нервозно восприняли известие о передислокации Тридцатой армии Российских Вооруженных Сил из Северокавказского военного округа к западным границам Свободно присоединившейся республики Беларусь…»

Ничего удивительного. Тридцатая армия, по сути, – одни мусульмане. Вояки, как известно, суровые. Так что кое у кого штаны явно потяжелели.

«Генеральный секретарь НАТО Морис Жоли в ответ на запросы представителей Прибалтийских стран заявил, что вполне удовлетворен заявлением Российского военного министра г-на Серова о том, что перемещение Тридцатой армии произведено в полном соответствии с планом боевой подготовки десантных войск и не преследует никаких иных целей, кроме учебных».

Ну и правильно, что удовлетворен. И прибалты могут быть совершенно спокойны. До референдума, во всяком случае. То есть еще самое малое месяц. Референдум должен состояться за неделю до даты Столетия Победы.

Так-с. Что еще любопытного мы тут найдем?

«Новости террора. «Боинг-787» авиакомпании «ЕА» с тремястами семнадцатью пассажирами на борту, совершавший рейс из Александрии в Кейптаун, захвачен в воздухе группой исламских террористов, после чего изменил курс; исчез из поля зрения локаторов над Центральной Африкой. Нынешнее местонахождение его неизвестно. Ответственность за угон самолета до сих пор не взяла на себя ни одна террористическая организация».

Терроризм, да. Неорганизованный, никем по сей день не управляемый. Но, пожалуй, недолго уже им осталось… Хотя, строго говоря, велика ли разница между террористами и войсками быстрого реагирования? Такая же, пожалуй, как между шпионами и разведчиками: вопрос принадлежности – и только.

Еще что-нибудь интересное?..

Я пробежал взглядом еще пару сообщений. «Генерал Силантьев встретился с президентом России. Тема беседы: взгляды генерала на передачу власти предстоящей монархии». Ну, эти взгляды давно и хорошо известны. «Опасный груз на караванных путях» – о переброске в Казахстан тяжелого оружия. Откуда? Не установлено, «откуда-то с юга». То есть оказывается психическое давление на избирателей. Только на тамошних или прежде всего на наших?.. «Президент Соединенных Штатов выказал озабоченность переговорами российского концерна «Нефтегаз» с магнатами Аравийского полуострова». Эка спохватился. «Нужны ли Москве две новые мечети? Мэр столицы считает, что никто не вправе ограничивать религиозные потребности населения». Ну а как же он еще может считать? «Восточноевропейские страны весьма озабочены падением курса их национальных валют». А чего еще могут ждать валюты, основанные на долларе? Слон падает – и моськи, естественно, вместе с ним. Давно пора было переходить на евро. Хотя растут сейчас прежде всего деньги, соотносимые с динаром. Спасибо за несколько привядшую уже информацию.

Одним словом – ничего нового, интересного. Ну а где же референдум, где же предстоящее Избрание?

Ага, вот: на второй полосе всего лишь. Чтобы, значит, не слишком бросалось в глаза. Повыше – снова о терроре; но на этот раз не в воздухе, а на море – в Индийском океане неизвестными захвачен сухогруз «Аннелиза», плавающий под панамским флагом и перевозивший, возможно, оружие, закупленное правительством Малайзии в России. Судно изменило курс на норд-вест. В случае попыток освободить «Аннелизу» захватчики угрожают пустить ее ко дну вместе с экипажем и лицами, сопровождающими груз…

Ну-с? Я сложил газету, сунул в карман, заголовком наружу. Что же происходит с нашей лавкой? Время прошло, пора нанести визит.

Все выглядело спокойно. Я вошел за минуту до того, как магазин должен был закрыться на обед.

– Закрываем, закрываем, – нараспев провозгласил джентльмен почтенного возраста, составлявший, похоже, весь персонал коммерческого предприятия. В следующую секунду, быстрым взглядом оценив не столько мою нелепую внешность, сколько заголовок торчавшей из кармана газеты Daily News, он перешел на другой язык:

– I‘m sorry, the shop is closed for lunch. After one hour, please, sir.

– За произношение вас не похвалили бы в пяти случаях из шести, – сказал я в ответ. – А за словоупотребление и подавно.

Он прищурился:

– У меня уже чай кипит. – Он кивнул в направлении двери, ведшей, похоже, в подсобку. – Простите, а костюмчик шили на заказ? У кого, если можно поинтересоваться?

Похоже, ехидства ему было не занимать.

Я быстро прошел в подсобку. Там было тесно. Если бы кто-нибудь хотел спрятаться, ему это вряд ли удалось бы. Старик вошел вслед.

– Ну что же, раз вы такой настойчивый… Так что вас, собственно, интересует?

– Дела давно минувших дней, – сказал я, как было условлено.

– Гм… Не уверен, смогу ли вам помочь.

– Если не вы, то кто же?

– Кто рекомендовал вам мой магазин?

– Очень серьезный человек.

– И он дал понять, чем я могу вам способствовать?

Эта церемония начала уже надоедать мне.

– Известной вам записью.

– М-да, м-да. Возможно, конечно… Но это дорогой товар.

– За который вам уже уплачено, не так ли?

Он поднял плечи:

– В каком-то смысле безусловно… Однако всегда возникают неожиданные траты…

– Я оплачу их – в пределах разумного. Но прежде хочу знать, что покупаю.

– Это длинный разговор.

– У меня есть время.

Похоже, оценив мой возраст в нынешнем гриме, он не очень-то поверил в мой оптимизм. Судил по себе самому скорее всего.

– У вас есть и еще что-нибудь, наверное? – Старик прищурил один глаз. – Скажем, пишущий блок, совсем крохотный, а? Вы будете слушать, он – писать, а потом окажется, что раздумали покупать, поскольку текст у вас уже есть.

– Я покупаю не только текст. Мне нужен документ. Не копия записи: она не явится доказательством. Сама запись. Копию можете не предлагать. Нужна лента, которая сможет при надобности выдержать любой анализ на подлинность. А что касается ваших опасений – у вас наверняка найдется аппаратура, достаточно хорошо защищенная от пиратства.

Старик усмехнулся:

– Как раз об этом я хотел вас предупредить. Попытка переписи приведет к стиранию текста. Вам все равно придется оплатить полную стоимость, но товара у вас не будет.

– О’кей, – согласился я. Мне и на самом деле не нужна была даже самая лучшая копия. Наше дело требует оригиналов, потому что на кон ставится сама жизнь, а не ее голограмма.

– Хорошо. Тогда присядьте. Прошу сюда. Вот вам наушники. Когда будете готовы, я включу.

– Сперва я хотел бы видеть кассеты.

– Просто видеть? Что это вам даст?

– Мое дело.

– Вы специалист?

– Разумеется.

– Н-ну что же… Но предупреждаю…

Он вытянул ящик письменного стола, вынул пистолет, показал мне.

– Если попытаетесь отнять товар силой…

Я улыбнулся.

– Я не работаю такими методами. Я журналист, а не гангстер.

Он постоял еще секунду-другую на месте, потом подошел к дверце вмурованного в стену небольшого сейфа.

– Простите. Я вынужден просить вас выйти на минутку.

Он не хотел, чтобы я присутствовал при открывании сейфа. И может быть, даже заглянул в него. Что же – вполне понятная предосторожность.

– Хорошо. Позовете, когда будете готовы.

Я вышел в торговый зал – если можно было назвать так маленькое помещение. Двигаясь вдоль полок, подошел к витрине сбоку, выглянул. Насколько можно было судить при таком поверхностном осмотре, меня никто не ожидал. И все же уходить отсюда придется через черный ход; не может быть, чтобы тут не было запасного выхода, дом старый, начала прошлого века; эти старые дома почему-то неохотно старятся.

– Можете войти! – донеслось из подсобки.

Я вошел.

– Вот они. Смотрите.

Он протянул мне две кассеты – обычные кассеты для магнитофона. Я внимательно осмотрел их. Внешне все было в порядке: на такие именно кассеты писали и тридцать, и пятьдесят лет тому назад; с тех пор успела прийти новая аппаратура, и подобные штучки стали уже редкостью – как квадратные кассеты первых видеомагнитофонов, к примеру.

– Как они к вам попали?

Старик усмехнулся:

– Вы ведь не ожидаете, что я отвечу всерьез? Ну, скажем, шел по улице и увидел – лежат под деревом.

– Для меня это важно. За эти сведения я заплачу дополнительно.

– Тысячу россов?

– Если ответ будет серьезным.

– Я купил их. И недешево.

– У кого?

– Это уже другой вопрос.

– Я готов платить.

– У человека, получившего запись в наследство.

– А точнее?

Старик покачал головой:

– Этого я не сказал бы – даже если бы знал. Так вы будете прослушивать?

– Непременно, – сказал я, вновь уселся и надел наушники.

3

Весьма любопытная оказалась запись. Участники подслушанного разговора, естественно, не называют друг друга по фамилиям, и даже по именам весьма редко: встреча неофициальная, они знают друг друга прекрасно, протокол не ведется. Можно только догадываться о том, кем являлся каждый из собеседников; однако соображения – еще не уверенность. Поэтому всех участников – их шестеро – я обозначил для себя просто номерами – в том порядке, в каком их голоса возникают при воспроизведении записи. Да, собственно, конкретные имена тут ничего и не дали бы; не станем забывать, что разговор происходил почти тридцать лет тому назад, и ни один из собеседников сегодня не выступает как активный политический деятель. Половины из этой шестерки ныне нет в живых; из троих здравствующих один издал уже свои мемуары (крайне небольшим тиражом) и еще один, по слухам, пишет (все это – при условии, что я правильно их идентифицирую), третий же молчит: у него есть основания считать, что на одном из этапов политической игры с ним обошлись нехорошо, после чего он ушел в себя (его-то воспоминания наверняка и окажутся самыми интересными, но скорее всего будут опубликованы лишь после его смерти – если наследники пойдут на это и если им позволят). Итак – только номера.

(Начало записи я пропустил. Там ведется обычный для таких встреч легкий, временами не очень приличный треп. Судя по звуковому фону, действие вообще происходит в бане, чем могут объясниться и некоторые дефекты записи: избыточно влажный воздух. Говорят о том, что кто-то чрезмерно толстеет, у кого-то – новое увлечение, какова была последняя рыбалка, один хвалит свой новый автомобиль, еще один рассказывает о развлечениях, какими была насыщена его недавняя поездка в Лас-Вегас. После этого разговор понемногу приближается ко все более серьезным темам.)

1-й: «Да, все процветают, сучьи дети. Никакая хвороба их не берет. А мы?»

2-й: «Надо потерпеть. Русь всегда была сильна терпением».

1-й: «На терпеливых воду возят».

3-й: «Нет, он прав. Это кажется, что там все в порядке. Однако они зарываются. Слишком уж зарываются. А за этим всегда приходит пора унижения для нации. Придет и для них. И им пережить ее будет очень тяжко, куда тяжелее, чем другим».

4-й: «Что-то больно умственное. До меня не доходит».

3-й: «Нет, все очень просто. В новой истории зарывались Германия с Гитлером, Япония со своими воеводами, мы, грешные, с коммунистами. И вслед за этим всегда шло унижение…»

1-й: «Пока они там унизятся, Русь медным тазом накроется, останется одно воспоминание».

4-й: (тот, что рассказывал о Лас-Вегасе): «Вообще-то не знаю, как оно там будет, но пока что унизительно для нас. Мы нынче даже не третий мир. Мы – никакой мир. Гнусная какая-то жизнь… Вон ту откройте. Нет-нет, ту».

2-й: «Надо перетерпеть».

5-й: «Ну, не вам обоим скулить – с вашими-то деньгами».

4-й: «Все же наше пиво лучше… Я не на свою судьбу жалуюсь. Мне за Россию больно. Да и деньги деньгами, с ними, безусловно, можно везде и все, но только… Там деньги у нас берут, конечно, как у любого другого, но посматривают так… когда думают, что ты не видишь…»

1-й: «А ты хочешь, чтобы на тебя смотрели с горячей любовью?»

4-й: «Их любовь я имел в виду… Но когда-то, говорят, если не любили, то хоть боялись. А нынче – смотрят так, словно от тебя в любую минуту можно ждать чего-то… не страшного, не опасного, но неприличного. Что мы, дикари?»

6-й: «Да нет, мы не дикари. Просто мы для них непонятны».

1-й: «Ага, загадочная русская душа…»

6-й: «Наоборот, никакой загадочности. Нормальная глупость. Отсутствие всякой логики, крайняя непоследовательность. И с их точки зрения, полное отсутствие патриотизма. Сами-то они патриоты…»

2-й: «Это у нас мало патриотизма?»

6-й: «Ну вот, скажем, в твоем хозяйстве есть наверняка информация: сколько денег за последние лет двадцать-тридцать утекло за границу. Они-то, патриоты, конечно, тоже вывозили капитал, но только когда нельзя было его разместить у себя дома. Они строили Америку. И построили. А мы ни… ничего не хотим создавать. Только прибыль. Что делать: идеология давно приучила считать себя интернационалистами. У пролетариата нет Родины…»

3-й: «Это вроде бы и естественно…»

6-й: «Естественно в своей противоестественности. Нет, нас от патриотизма отучили. Но главное не в этом, конечно. Главное в непоследовательности. До сих пор не можем разобраться сами с собой: кто мы в конце концов?»

2-й: «Не очень понятно».

6-й: «Одно из двух. Или мы по-прежнему империя – и тогда надо начинать наконец заниматься собирательством. Либо мы просто Россия – и тогда уже в исторических рамках Москвы, Владимира, Твери. Тогда нечего хватать за штаны всякого, кто косится на выход. Почему Украине можно было, а татарам – нельзя? Или та чеченская эскапада…»

1-й: «Собирательство! Мысль, конечно, заманчивая – если смотреть чисто теоретически. А практически – кого ты на это поднимешь? Страна обнищала. Тут не до наполеоновских походов».

2-й: «Собирательство могло бы, конечно, стать фундаментальной идеей. Чтобы поднять дух. Мы ведь гибнем не от бедности: от бездуховности мрем. Только воровать – а уворованное пропить. Вот взять да поднять знамя Великой России…»

3-й: «Не поднимем. Некому».

6-й: «Да, чтобы поднять такую идею, нужно Имя. Или – Слово».

3-й: «В каком смысле – слово? Ораторское?»

6-й: «Да нет. В смысле – лозунг. Название того, во имя чего надо заваривать кашу».

4-й: «Православие, например».

6-й: «Слабенько. То, что многие в церковь ходят, вовсе не значит, что они эту церковь грудью закроют в случае надобности. Ждать не приходится. Такие православные знаешь, когда начали вымирать? После Никоновой реформы, при Алексее Тишайшем. А закончили – сто лет назад. Уже тогда никто, по сути, не встал на защиту. А ведь защищать – морально легче, чем нападать. Потому что защищаешь, как правило, свое, а берешь – непонятно какое, если оно даже когда-то и считалось твоим. Нет, не пойдут за православным крестом».

1-й: «Католики пошли бы, пожалуй».

6-й: «Во всяком случае, больше и скорее, чем наши».

3-й: «И мусульмане».

1-й: «Эти – да».

(Интересно отметить: хронологически – во всяком случае, судя по моим материалам – это первый случай, когда об исламе было упомянуто в таком вот контексте. Возможно, этот миг и следует считать точкой рождения идеи.)

4-й: «Выходит, Слова у нас нет. Что остается? Ждать, пока Личность придет?»

6-й: «Сидеть и ждать – дождемся ли? Люди мы все не первой молодости…»

3-й: «Что же – взять и нарисовать? Вряд ли получится».

6-й: «Все возможно. Конечно, героев, как говорится, порождает эпоха. Но ведь эпоха – это не просто календарные данные. Это и обстановка, и люди… Например, хотя бы мы с вами. Эпоха рождает Личность, но эпоху создают люди вроде тебя и меня. Сеятели. Чтобы личность выросла, ее надо сперва посеять. И ухаживать…»

1-й: «Унавозить…»

6-й: «Конечно, в таких делах без дерьма не обходится. Но тут уж не до чистоплюйства».

3-й: «Ты это серьезно?»

6-й: «Более чем. Все дело в том, чтобы вовремя понять, какую же Личность мы ждем. Потому что сейчас скорее всего все мы подсознательно ожидаем…»

2-й: «Иисуса Христа».

6-й: «Нет, для мессии сейчас неподходящие времена. Мы ждем не пророка, но государственного реформатора – или, вернее, того, кто объединит в одном лице то и другое».

2-й: «В таком случае Ленина?»

4-й: «Или генерала Франко, или Пиночета – если оперировать именами прошлого века. Или более современно»… (Звук затухает, видимо, пишущий вынужден отдалиться на несколько мгновений. Сохраняющийся шум можно расшифровать разве что при помощи компьютерного анализа; если понадобится, я когда-нибудь так и сделаю.)

6-й: «…Совершенно иной. Предположим, Петр…»

(На сей раз слышать мешает неожиданный сильный шум – громкое шипение; похоже, кто-то поддает пару.)

3-й: «Я понял, что ты хочешь сказать: нужно одновременно и Слово, и Личность. Так?»

6-й: «Именно. И это Слово есть: Государь. Государь всея Руси».

5-й: «Это ты загнул».

6-й: «Ничуть. За этим словом могут пойти. А если им будет обозначена сильная личность – успех обеспечен. Потому что в этом слове, пусть и не произнесенное вслух, заключается еще одно понятие – по традиции: император. Значит – Империя. Значит – возврат величия, авторитета, силы…»

1-й: «Мечты, мечты…»

6-й: «Вовсе нет».

1-й: «И только. Да на наших глазах, четырех лет еще не прошло, пытались поднять такой лозунг. И что получилось? Пшик. Даже стрелять не пришлось».

6-й: «Верно. А почему? Потому что попытку предприняли неумехи. Идеалисты. Решили, что достаточно выговорить слово – и все кинутся. Даже не пытались хоть как-то рекламировать идею. Подготовить. Организовать дело. Да вот генерал лучше нас это знает».

3-й: «Верно. Организации не было никакой. Мы их пасли с самого начала, порой просто плакать хотелось, глядя на их конспирацию. Никакого представления о том, как делаются дела. Я беседовал потом кое с кем из них. Им, видите ли, претило учиться у истории – у большевиков. У них одно это слово вызывало нервную сыпь».

4-й: «Необязательно у большевиков. Учиться можно было хотя бы у деловых людей. Простая истина: хочешь продать товар – не скупись на рекламу. А у них рекламы совершенно не было».

3-й: «Денег, кстати, тоже. Серьезных денег. Никто на них не поставил. Именно потому, что заранее просчитывалось: успеха с такими работниками не видать».

6-й: «Все верно. И все же одно дело они сделали. Снова ввели слово в практический обиход».

1-й (с иронией в голосе): «Декабристы разбудили Герцена…»

3-й смеется; у него характерный, легко узнаваемый смех.

1-й: «Что тут смешного?»

3-й: «Нет, я стишок вспомнил из старых архивов: “Какая сука разбудила Ленина, кому мешало, что ребенок спит?..”»

6-й: «Ну на Герцена никто из нас не похож. Но тем не менее четыре года назад я задумался над этим происшествием. И понял: смысл есть. Нужно только всерьез взяться за дело».

2-й: «Возьмись, возьмись. Наш генерал с тобой впоследствии тоже… побеседует».

3-й: «Зачем же впоследствии? Лучше заблаговременно».

1-й: «Ты что, тоже думаешь, что может получиться?»

3-й: «Почему бы и нет? Такая идея и нас согрела бы».

4-й: «Если бы делом занялись серьезные люди, профессионалы – можно было бы найти и деньги. Сколько понадобится».

6-й: «Вот в этом я не уверен. То есть для начала денег дадут, не сомневаюсь. Но куда больше их понадобится после успеха. Потому что если государь воцарится, от него будут ждать чудес. Быстрых и ощутимых. Обещания всем давно осточертели. И ему придется эти чудеса творить; иначе он окажется царем одноразового употребления. И скомпрометирует идею. Нет, если государь придет – вот тогда понадобятся настоящие деньги. Такие инвестиции во все отрасли, начиная с космического флота и кончая детскими яслями, какие нам и не снились. По моим прикидкам…»

(Снова речь заглушается посторонними шумами.)

4-й: «…Не достать, даже если, как говорится, жен и детей заложим. Нет, это безнадега».

6-й: «Согласен. И тем не менее деньги такие есть. И нам их могли бы дать. Но, конечно, не за просто так».

4-й: «Кто?»

6-й: «Пожалуй, об этом пока преждевременно. Достаточно знать, что деньги такие на свете существуют, и при везении мы их сможем получить. Очень много. Но для этого надо сперва показать, что дело делается всерьез».

2-й: «Всерьез – значит без спешки. Такой дом надо строить не спеша. Основательно. Рыть котлован, лить фундамент…»

6-й: «Согласен. Тут работы хватит на целое поколение. Может быть, мы лично результатами и не воспользуемся. Годы, даже десятки лет воспитания, или, как раньше говорили, пропаганды и агитации. Все в рамках закона».

3-й: «Агитанда и пропагация. Обязательно. Потому что только таким способом можно будет вовлечь в эти дела все службы. А без нас, сами понимаете, результат может быть только со знаком минус».

6-й: «Службы – да, само собой. Но не только. Парламент. За три-четыре созыва его можно заполнить нужным образом мыслящими людьми. Хватит с нас авантюристов, бездарных трепачей и хулиганов. Нужны предприниматели. А главное – средние слои. Тут, между прочим, без романтики не обойтись. Потому что молодежь без нее не может. А ведь ей решать в конечном итоге. Молодежи».

5-й: «Все это прелестно. Но только чего ради? По сути дела, вы собираетесь сделать работу за тех самых идеалистов, которые провалились четыре года тому назад. Потому что, предположим, – царь. Значит, по традиции, его тут же обсядут эти – дворяне, от которых толку – меньше, чем чуть. И они станут решать вопросы? Нет уж, избавьте. Им это не по зубам».

6-й: «Почему ты вдруг так решил?»

5-й: «Простая логика. Не может же быть, чтобы после воцарения дворяне ничего не получили!»

6-й: «Они и получат. Хотя бы право публично, официально именоваться своими титулами…»

4-й: «Эка прельстил. Им этого мало будет. Они всяких благ потребуют. Хотя бы денег…»

6-й: «Ну, денег вы им дадите вдосталь».

4-й: «Это с какой радости?»

6-й: «Жены заставят. А еще больше – дочери. Которым замуж выходить. И смертельно захочется именоваться графинями, баронессами, мало ли кем еще. Они, будь спокоен, из вас повыкачивают миллионы… валютой, я имею в виду».

4-й: «Ну, конечно, в какой-то степени…»

3-й: «Это все пустяки. Возникнут вопросы посерьезнее. И главный: откуда же этот царь возьмется? Из дома Романовых? Или новую династию ставить?»

(После этой реплики некоторое время прослушивается только фон; видимо, вопрос генерала заставил всех призадуматься.)

1-й: «Не уверен насчет Романовых. Сказал ведь неглупый, в общем, человек: история повторяется, как фарс… Скорее уж новая династия. Что-нибудь более современное…»

6-й: «Ну конечно. Вот у тебя есть внучек – способный мальчишка, так?»

1-й: «Ну есть…»

6-й: «И у других есть. А у кого нет – еще обзаведутся. Нет, господа, если не хотим сразу же вцепиться друг другу в горло – давайте эти мысли бросим. И прежде всего потому, что ничей внук не даст Имени. Сколько ни убеждай, что твоя родословная идет от боярина имярек. Только представитель законно царствовавшего дома».

3-й: «Значит, Романовы все же».

6-й: «У них – великое преимущество. Последние сто с лишним лет никто из них в доведении России до ручки не участвовал. Даже в Гражданской войне ни один Романов личного участия не принимал».

3-й: «Так-то оно так. Однако этого маловато. Мы, конечно, как вы догадываетесь, стараемся быть в курсе дела. И, откровенно говоря, этой самой Личности я там не вижу. Ничего не вижу, кроме родословной».

6-й: «Можно подумать, что вы так уж и полностью в курсе дела».

3-й: «Скорее всего так оно и есть».

6-й: «В прошлом веке один писатель сказал: если бы нам удалось заглянуть в родословные…»

3-й: «Ты о чем это?»

6-й: «Ну хотя бы вот о чем: останки цесаревича, Алексея Николаевича, вроде бы так и не обнаружены?»

3-й: «Есть такое мнение. Но есть и другие».

6-й: «А из нескольких мнений можно всегда выбрать то, которое нас больше устраивает».

(Не очень продолжительная пауза.)

3-й: «Ну идея в этом есть».

6-й: «Вот и попробуй ее разработать на досуге. И еще есть повод для размышлений. Для начала кампании всегда нужен повод. И он должен быть убедительным. Если мы приготовимся к выдвижению нашей фундаментальной идеи, то должны будем создать благоприятную обстановку. И это нельзя откладывать надолго».

5-й: «А долго искать и не придется. По обстановке судя, тилингеты вот-вот придут к власти: до выборов остается меньше года, и на этот раз, похоже, им повезет».

4-й: «Надолго ли? Они ведь ни черта не сумеют – только еще хуже сделают. Пауки в банке – это ведь сказано прежде всего об интеллигентском правительстве. Высокая принципиальность их погубит. А вместе с ними и все остальное».

6-й: «Тебя это огорчит?»

4-й: «Черта с два».

2-й: «Придется немного потерпеть – пока они сами не поймут, что ничего сделать не в состоянии. Потому что, насколько я разбираюсь в колбасных обрезках, тогда они попробуют сделать финт ушами – как последнее средство…»

6-й: «Ты о чем?»

3-й: «Ты что, имеешь в виду этот их проект?..»

2-й: «Именно. Тройственный раздел. Проект, надо сказать, теоретически логичный, не придерешься. Но приведет к взрыву. Потому что он-то и будет означать практический конец России как значительного государства. Все кинутся в поисках альтернатив. И вот тут-то…»

6-й: «Прекрасно. Требуется лишь, чтобы все случилось вовремя. Генерал?»

3-й: «Не вижу проблемы. Надо только, чтобы мы были готовы до конца».

6-й: «Постараемся».

4-й: «Выбросим идею на рынок, ладно. А для подстраховки?»

6-й: «Для подстраховки к тому времени должна быть уже конкретная Личность. Еще не для показа, но для того, чтобы дальнейшие действия строить под нее».

2-й: «А у тебя такая есть?»

6-й: «Нет. Но начнем поиск. Будем искать, как будущего далай-ламу ищут. Не в нашем поколении, конечно. И не во втором. Где-то в начале третьего. Которому сейчас, предположим, лет десять. Заранее подготовить биографию. И последовательно вести его по ней. И в смысле образования. И воспитания. Такого, чтобы и в Букингемском дворце чувствовал себя как дома: политес, теннис, гольф, охота, желательно – яхта, конечно – музыка. Лошади. Языки. И разработка, как раньше говорилось, трудового пути. Обкатать на службах; ему и в армии надо будет послужить, в офицерских чинах – пусть и небольших, и в экономике поднатореть, и желательны какие-то спортивные успехи… Словом, надо эту личность сформировать такой, чтобы людям сразу захотелось пойти за ним. Для этого, кстати говоря, нужна и внешность, соответствующая традициям. Вот тогда у нас будут все шансы. И чтобы смог ни в чем не замараться: уж будьте уверены, все телеканалы и все газеты мира будут его рассматривать на просвет. Не допускать никакой женитьбы – до воцарения. Ну и так далее».

2-й: «Это ты не своего ли младшего имеешь в виду? По-моему, ему сейчас как раз десять».

6-й: «Типун тебе на язык. Я от него отказываться не собираюсь, а ведь пришлось бы. И мать не согласилась бы. Да и потом – своим детям я желаю спокойной жизни. А у этого, пока неизвестного, может быть что угодно – но покоя ему не видать…»

4-й: «А может, чем черт не шутит, – и правда поищем, и найдем подлинного Романова – по той самой линии, от Алексея Николаевича. Мог же выжить…»

3-й: «Будем искать и в этом направлении. Конечно».

2-й: «Все это будет стоить кучу денег – еще до того, как начнут появляться хоть какие-то видимые результаты. Но кто станет вкладывать такие суммы втемную?»

1-й: «Господин чрезвычайный-полномочный, ты говорил…»

6-й: «Да. И если мы тут разговаривали всерьез, то в скором времени у меня будет возможность неофициально побеседовать на эту тему с не менее серьезными людьми. Думаю, даже очень серьезными».

3-й: «Это не там ли, куда ты должен получить назначение? Под тремя пальмами?»

6-й: «Давайте на этом закончим».

3-й: «Интересная поездка будет».

4-й: «Кстати, о поездках: Татьяна просила узнать…»

(Тут разговор переходит на бытовые темы, нас не интересующие, а вскоре кончается и пленка. Но то, что нас интересовало, мы успели услышать.)

4

Завершив операцию купли-продажи, я попрощался с антикваром, вышел, как и собирался, через черный ход, пересек переулок и перед тем, как нырнуть в метро, задержался возле мусорной урны, куда переправил не нужную более газету и заодно обозрел прилегающее к станции пространство. Ничего существенного не заметил. Нагло продефилировал мимо контролера, даже не пытаясь предъявить пенсионную книжку: облик убедительно свидетельствовал о моем возрасте. Внизу меня не поджидали никакие приключения; либо меня не пасли, либо вели сугубые профессионалы наружного наблюдения. И уже через несколько минут я, посетив согласно замыслу туалет, где вернул себе нормальный облик, спокойно вышел на поверхность под длинной, лет двадцать тому построенной, традиционно выгнутой горбом стеклянной крышей – в непосредственной близости от перронов и свернул налево, к крайнему.

До назначенного времени оставалось еще восемь минут, и я неторопливо шел вдоль длинного и, похоже, вконец опустевшего состава; Пекинский скорый прибыл с четверть часа тому назад и пассажиры успели уже схлынуть, поездная команда занялась, видимо, наведением порядка в купе, чтобы сэкономить время в отстойнике. Так что заметить любого, кто возникнет на этом перроне, было бы легче легкого, даже не оборачиваясь, а просто пользуясь зеркальными очками. Состав заслонял от меня все остальные перроны – но и меня от возможных взглядов оттуда. Я дошел до последнего вагона, так никого и не заметив. Значит, удалось прийти чистым.

Назад я шел еще медленнее. И когда поравнялся с третьим от конца спальным, далеко впереди, у электровоза, появилась женщина, остановилась на мгновение и быстро, решительно двинулась ко мне.

Чем ближе мы подходили друг к другу, тем менее уверенными становились мои шаги. Я ждал Ольгу. Но эта женщина, решил я, совершенно не имела с ней ничего общего.

Она была, по-моему, пониже ростом, чем та, кого я жаждал увидеть и обнять. Если Ольга всегда выделялась среди прочих стройной, гибкой фигурой, легкой походкой (мы тогда звали ее «балериной»), то сейчас даже облекавший ее просторный балахон не мог до конца скрыть ее отвислый живот, что же касается походки, то она просто ковыляла, хотя и без трости, вроде моей (моя, уже развинченная пополам, вместе с прочими элементами маскарада лежала сейчас в боксе камеры хранения), переваливалась на ходу как утка. Конечно, человек способен преображаться – если требует дело – до полной неузнаваемости. Но для этого надо быть профессионалом – или хотя бы пользоваться услугами квалифицированных костюмера и гримера. Прежде всего гримера – потому что и черты лица ее сперва показались мне чужими. По всем правилам, мне нужно было круто повернуться и быстро уходить: вместо Ольги мне явно подсунули кого-то – может быть, даже переодетого женщиной киллера, и он уже через несколько секунд окажется на дистанции неприцельного, через карман, выстрела, я же был безоружен. Но какая-то сила заставляла меня идти и идти вперед – до того самого мгновения, когда мы остановились, едва не столкнувшись, лицом к лицу. И она сказала:

– Здравствуй, Вит. Я очень рада…

Она сказала это голосом Ольги.

В последующие две секунды я понял, каково приходится реставраторам, тщательно и медленно, сантиметр за сантиметром расчищающим от слоев копоти, грязи и чужих мазков подлинный лик, постепенно освобождающийся для того, чтобы можно было увидеть его первозданную красоту. Это тяжкий труд – в особенности, если на него отпущены считанные миги. И мне не удалось бы справиться с этой работой, если бы не ее глаза – конечно, уже не такие искрящиеся, как в наши времена, но по-прежнему безошибочно узнаваемые, заявляющие громко и неоспоримо: это я, взгляни же, это я!..

Это и на самом деле была она.

Видимо, по моим глазам Ольга поняла, что я ее узнал. И улыбнулась извиняющеся:

– Видишь, Вит, какая я? На вокзале – там, на Европейском – я прошла мимо, но ты не узнал…

Мне оставалось лишь опустить голову.

– Зато он узнал, – продолжала она. – И мне пришлось побыстрее уйти. Потому что он… – Она запнулась.

– Кто – он? – спросил я негромко, но требовательно.

Она вдохнула, чтобы ответить. Но вместо слов я услышал легкий стон. И Ольга начала медленно оседать к моим ногам.

В первый миг я не понял. Решил, что сердце. Подхватил ее, но не смог удержать сразу: она оказалась страшно тяжелой, воспоминания были куда легче. Откуда-то, как мне подумалось, из-под плаща высочилась тоненькая струйка крови. Похоже, что пуля – если то была пуля – осталась в теле. Выстрела я не слышал. Но, еще не успев разогнуться, понял, что второго выстрела я могу не услышать по совершенно другой причине.

К счастью, дверь вагона, напротив которой мы остановились, оказалась хотя и закрытой, но не запертой на трехгранку. Я распахнул ее. Проводник находился, видимо, в служебном купе – или отлучился к соседу или бригадиру. Я втащил Ольгу на площадку. Захлопнул дверь. Волоча ногами по гулкому полу – коврик был уже снят, – добрался до первого же купе. Напрягаясь, приподнял ее и уложил на диван; вагон был купейный, и я подсознательно порадовался, что ей будет помягче лежать.

Однако еще через несколько секунд я убедился в том, что Ольге это уже совершенно безразлично. Пуля вошла не в спину, как я подумал вначале, но в затылок.

Я вздохнул. И словно этот звук послужил сигналом, поезд тронулся.

В противоположном конце вагона зазвучали шаги. Вероятно, возвращался проводник. Я решил было задвинуть дверь. Потом понял, что это не нужно. В коридоре наверняка остались следы крови; проводник заметит их и поднимет тревогу – или, во всяком случае, приготовится к неожиданностям. Заметит – потому что пол в коридоре был уже протерт до нашего появления. Мне следовало действовать с опережением. Я встал лицом к двери, на самом пороге, занес над головой сцепленные кисти рук. Поезд набирал скорость. Поравнявшись с дверью нашего купе, проводник начал поворачивать голову. Я шагнул вперед и нанес удар. Бедняга вырубился без звука.

Возиться с ним я не стал. Мне нужно было в считанные секунды решить, как действовать дальше. Хотя думать тут, собственно, было не о чем.

Ольга была мертва. И хотя очень нехорошо было по отношению к ней – к ее телу, к памяти о ней – оставить ее вот так, другого выхода я просто не видел. Меньше всего сейчас мне нужно было затевать знакомство с милицией и доказывать, что к убийству ее я не имею отношения – во всяком случае, как инициатор или исполнитель. Я подставил ее под пулю – да, это скорее всего так и было. Потому что, кроме прочего, убить хотели наверняка не ее: в таком случае любой специалист стрелял бы в спину, а не в затылок. Тем более издалека; а о том, что выстрел был сделан с немалого расстояния, свидетельствовало то, что пуля была уже на излете и не прошла навылет. Это могло значить лишь одно: стреляли в меня, и она находилась между мною и стрелком, оставляя доступной для прицела лишь мою голову. Времени у убийцы было, вероятно, в обрез: иначе он мог бы обождать, пока мы не начнем двигаться, и я не открылся бы целиком. Хотя, может быть, он побоялся, что мы зайдем в вагон? Это можно было предположить: что иное могло бы заставить нас назначить свидание именно на этом месте? То есть сообразить, наверное, можно было, но у них не было времени и на раздумья.

Но для того, чтобы втолковать все это милицейским операм, понадобится, кроме расхода времени, еще и в какой-то мере раскрыться перед ними; а этого сейчас делать никак не следовало. Мои дела были важнее. Тем более что если кто-то и найдет стрелка, то уж не они, во всяком случае.

Сейчас надо было исчезнуть. Обдумать все можно станет и потом.

– Прости, Оля, – сказал я, глядя на нее. – И прощай.

Попрощался, потому что знал: на похоронах ее меня скорее всего не будет. А если и приду, то погляжу издали.

Я вышел на площадку. Отворил дверь. Поезд шел не очень быстро. Конечно, вокруг была никак не пустыня; но если кто-то и заметит, то вряд ли сможет опознать меня. Перед тем как спрыгнуть, я убедился в том, что купленной кассеты со мною нет, что она действительно оставлена мною в боксе, как и все прочее. Так что рисковал я разве что шеей. Я поднял мостик, спустился на нижнюю подножку и прыгнул так, как когда-то учили: лицом вперед, сильно отталкиваясь против движения. Повезло: даже не упал и вовремя разминулся с мачтой контактного провода. И быстро пошел, чтобы поскорее покинуть полосу отчуждения.

5

В гостиничный номер я вернулся без особых происшествий в пятом часу дня. По дороге зашел было пообедать, чтобы потом никуда уже не выходить из номера; но из благого намерения ничего не получилось: я смог лишь поковырять вилкой заказанный кусок мяса с жареным луком, но в горло кусок не полез; я и не видел толком, что мне подали, потому что вместо столика перед глазами несмываемым стоп-кадром стояло все то же: асфальт перрона и медленно оседающая на него Ольга, а затем – стеклянная башня нового здания вокзала, куда мгновенно метнулся мой взгляд, привычно определяя директрису выстрела; но там ничего, разумеется, не было заметно. И снова – перрон, и снова – Ольга… От моего прыжка из идущего поезда в памяти почему-то не осталось почти ничего. В конце концов я оттолкнул от себя все съедобное, расплатился и хотел уже встать и топать восвояси, чтобы воспользоваться плодами нового приобретения. Мне нужно было поработать – не для собственного удовольствия, но чтобы хоть как-то привести в порядок нервы, а также и мысли, сильно разболтавшиеся после того, как умерла Оля. От этого лучше всего излечивает работа.

Но все никак не встать было; однако внезапно все мои лениво-горестные рассуждения исчезли, уступая место совсем другим: оперативно-боевым.

Я понял, что если я и не полный идиот, то, во всяком случае, личность совершенно безответственная. И добро бы это еще касалось только меня!

Я собирался встретиться с Ольгой. А накануне вечером в меня стреляли. Пусть это были не президентские ребята; кто-то другой – выбор предоставлялся достаточно широкий. А если меня подкараулили в темноте и к тому же в месте, где я мог бы и не оказаться, то мог бы сразу сообразить: тут, в отеле, как бы я ни преображался, за мной приглядывают и будут приглядывать, будут провожать. Так и получилось, по всей вероятности – и таким образом я их вывел на женщину; она не играла никакой роли в наших делах, одноразовая просьба, к тому же почти сразу отмененная, не в счет; но женщина всегда считается слабым местом, точкой давления на мужчину, наживкой, на которую его выманивают… Я надеялся, что если за мной от гостиницы пойдут – то я-то ускользну, хороший газетчик должен уметь внезапно появляться и исчезать, да и вообще скорее всего я еще здесь избавлюсь от их внимания. Но если мой разговор с ней прослушивался, то установить ее адрес для хотя бы и средненького специалиста было делом простым. И они повели ее, чтобы выйти на меня там, где я меньше всего ожидал этого.

То есть – это я ее подставил, и только я.

Вернуть ее я не в силах, и никто другой – тоже. Но разобраться в случившемся обязан.

Еще одно дополнение к планам и диспозициям.

Сказано в суре восемнадцатой, называемой «Пещера», в айяте семьдесят третьем: «Неужели ты убил чистую душу без отмщения за душу?» И далее, в восемьдесят третьем: «Мы укрепили его на земле и дали ему ко всему путь, и пошел он по одному пути».

Значит, дело это от меня не уйдет. Но всему свой черед. И довлеет дневи злоба его.

С такими мыслями вернулся я в свой номер, как уже сказано, без осложнений.

Мне предстояло прежде всего разобраться в истории вопроса, с которым была связана купленная за немалые деньги запись.

После попытки 2013 года, которая осталась в истории с названием «Кефирный путч», мысли о реставрации монархии, казалось, исчезли столь же незаметно, как перед тем возникли. Населению и без того приходилось думать о множестве вещей куда более актуальных. Инфляция, с которой предполагалось покончить еще лет за двадцать до того, продолжала существовать и расти не очень торопливо, зато непреодолимо; она уверенно обгоняла рост доходов. Экономика по-прежнему хромала на обе ноги: промышленность лихорадило, она то как бы взвивалась на дыбы, удивляя мир и, похоже, сама удивляясь великолепным темпам роста продукции, то небольшое время спустя спотыкалась на все четыре: произведенные товары не продавались, поскольку качество их оставалось на уровне советского – значит отличного (как острили в давние времена), отличного от хорошего. Там же, где России действительно было что показать – в производстве вооружений, аэрокосмической промышленности и, наконец, в продуцировании идей, ее или всеми силами старались не выпустить на рынки, или, если это представлялось уж никак невозможным, в игру вступал кто-то из «Великой триады» (как уже назвали к тому времени три гигантских финансово-промышленных группы, объединявшие не отдельные компании, но государства: североамериканскую, контролировавшую, впрочем, и южный субматерик; дальневосточную, все увереннее вытягивавшую на свою орбиту и Индию, и, разумеется, европейскую, больше всего на этом зарабатывавшую, поскольку по традиции основные экономические связи России шли через Европу). Вступая в игру, члены Триады – кому первому удавалось – инвестировали не такие уж большие деньги в создание транснациональных (российско-чьих-то еще) компаний – и, пользуясь ими, как насосом, качали прибыль в свою пользу благодаря большому и многогранному опыту в этой области; что касается русских партнеров, то отдельные люди, фигурировавшие в этих компаниях, сколачивали неплохие состояния, которые формировались, правда, отнюдь не в отечественных банках; страна же в целом теряла все больше. Государство пыталось огрызаться; прошло несколько крупных и многошумных процессов, успешно вытеснявших из телевизионных программ традиционные бесконечносерийные мыльные оперы (тоже, кстати, главным образом не российского происхождения); обвинители были сокрушающи, защитники – великолепны, судьи – величавы, приговоры – сдержанны; но деньги не возвращались. Именно к тем временам относятся пресловутые «Бунты пенсионеров», которые на самом деле, конечно, бунтами не были, они походили скорее – если пользоваться сравнениями из исторического ряда – на демонстрацию 9 января 1905 года: людей выталкивала на улицу безнадежность. В отличие от тех давних времен в стариков не стреляли и даже не очень разгоняли: ясно было, что – вследствие преклонного возраста и незавидного здоровья – далеко им не уйти и долго не продержаться; так и получалось каждый раз, а всего этих бунтов было четыре. Бессмысленные, они тем не менее способствовали очередной смене власти, когда на место фашистов пришли «тилингеты». Событие, на положение дел в стране (если говорить не о содержании пропаганды, а о вещах реальных) никак не повлиявшее, да и не способное повлиять.

Так обстояло дело к 2017 году…

Прежде чем по-настоящему углубиться в работу – или в отдых, в конце концов бывает трудно отличить одно от другого, – я неспешно обошел свои апартаменты, не постеснялся даже заглянуть под кровать; затем убедился, что дверь надежно заперта изнутри, и прилепил к ней маленькую коробочку сторожа с ревуном – он поднял бы шум при малейшей попытке отпереть замок снаружи даже не отмычкой, а ключом; и в довершение подготовки опустил жалюзи и зажег настольную лампу; дома я еще подумал бы – стоит ли, но тут за электричество я не платил – или все равно платил, так что можно было не экономить. Все эти меры были предприняты потому, что кто-нибудь, не попав накануне в цель в темном переулке, а нынче – на вокзале, вполне мог повторить попытку и среди бела дня – через окно из снайперской винтовки или изнутри – бесшумно войдя через незапертую дверь. Такой возможностью я не мог пренебречь, и вообще эта угроза казалась мне достаточно серьезной; я отлично понимал, что лень ленью, но она никак не удержала бы меня в четырех стенах. А вот нежелание подставлять себя под пулю смогло отбить у меня охоту прогуливаться по городу – во всяком случае, без серьезной необходимости. Только завершив все меры безопасности, я вернулся к делам.

Итак, две тысячи семнадцатый год. Сам я помнил его достаточно смутно, да и трудно было сейчас отличить, где кончались мои собственные впечатления, плавно переходя в почерпнутую впоследствии в материалах информацию. Собственно, это и не имело значения: и к тому, и к другому я всегда относился с осторожностью, зная, что и собственной памяти не каждый раз можно доверять, а уж чужим свидетельствам – тем более, и тут как нельзя более кстати бывает метод перекрестного допроса. Я и применял его; однако бывают случаи, когда контрольные тесты невозможны, и ты можешь верить или не верить, принимать или не принимать, опираясь исключительно на свою интуицию, без которой в политической журналистике (а в другом ремесле и подавно) и вообще делать нечего.

Приближавшееся столетие исторического события мало кого оставляло равнодушным. Я имею в виду, конечно, то небольшое (численно) меньшинство в стране, которое интересовалось политикой в любом ее аспекте – а история с ее интерпретациями событий всегда была и остается политикой. Подавляющее большинство жителей России, целое столетие блуждавшей в поисках самой себя, к славной траурной годовщине было уже настолько отуплено проблемами выживания, что им было не до юбилеев – разве что в праздник местами давали дармовую жратву и выпивку; но такое бывало редко. Население – даже те группы и группки в его составе, которые с первого взгляда можно было принять за активные: мелкие торговцы и предприниматели – на самом деле черпали уже из последних резервов сопротивляемости, и с ними, по сути дела, можно было делать что угодно. Как в том, вековой давности анекдоте, когда согласно последнему указу правительства все жители обязаны были в массовом порядке повеситься в публичных местах. Там, в анекдоте, единственной реакцией населения после оглашения указа было: «Веревки свои нести, или профсоюз обеспечит?» Возникни подобный указ в ноль семнадцатом году – реакция была бы до мелочей схожей.

С одной стороны, такое население вполне устраивает если не любую, то почти любую власть, поскольку при отсутствии у народа собственных мнений править можно как угодно. Тем более что внешне все обстояло тихо и благопристойно: после пенсионеров никто уже на улицы не выходил; бывало, кто-то где-то держал голодовку – никем не поддержанная, она быстро затухала, да и державшие ее заранее не верили в успех, а объявляли ее только из того чисто подсознательного ощущения, что надо что-то делать, потому что если ничего не делать – это еще хуже. Так называемое мировое общественное мнение тоже этими проблемами не особенно интересовалось: вроде бы никакого нарушения гражданских прав не происходило, никому не затыкали ртов, не сажали за политику, да и голодных смертей в массовом порядке не наблюдалось; а что бедность – так она везде есть, а что в богатейшей стране – тысяча извинений, но ведь это Россия, чего же вы еще ожидали, леди и джентльмены? Там никогда не было цивилизованного порядка, и если он и возникнет, то (увы, увы!) не так скоро – при далеких потомках, может быть… Даже когда попытка группки отчаявшихся людей в очередной раз заблокировать железнодорожную магистраль стратегического значения была пресечена при помощи внутренних войск, шума в мировом масштабе не последовало: крови было немного, до крайностей дело не дошло, поскольку нарушители порядка, собственно, и не сопротивлялись, они и не хотели сопротивляться, то была просто форма выражения своего отчаяния; драться или ложиться под поезда никто всерьез не собирался. Кое у кого оставались еще надежды на интеллигенцию, к тому времени еще не окончательно вымершую; однако это славное в прошлом племя в лучших своих традициях продолжало непримиримую междоусобицу по множеству проблем теоретической экономики и политики, и никак не могло договориться, по примеру средневековых богословов, относительно того – сколько же ангелов могут уместиться на острие иглы. Так что им было не до низких дел (что, кстати сказать, и выяснилось вскоре после тех времен, когда они для самих себя неожиданно получили власть – как неопытный футболист, к которому вдруг случайно попадает мяч, и он настолько потрясен этим фактом и тем, что есть возможность по мячу ударить, что никак не может сообразить, куда же именно мяч отдать; так что первый же подоспевший отбирает у него мяч без всякого сопротивления, а в лучшем случае он пробивает в аут, чем эпизод и заканчивается). Итак, власть вроде бы могла особо не горевать – если бы не одно-два обстоятельства.

Первым из этих обстоятельств было то, что они – очередные правители – никак не могли не помнить (это было им необходимо для самоуважения), что живут они как-никак в России, а Россия, как всему миру известно, – великая держава и просто не может такой не быть. Вторым – множество наглядных свидетельств того, что на деле мир об этом благополучно (и не без оснований) забыл; то есть признавалось, что когда-то нечто подобное действительно имело место, но когда это было? Когда в России правил царь Горох, или – последняя вспышка – усатый дядя Джо. Однако где те времена? А потому – кто сейчас станет сколько-нибудь серьезно считаться с Россией, которая давно уже даже и не империя? Да, безусловно, она не перестала быть вооруженной силой; однако при нынешнем ее экономическом положении только абсолютный безумец мог бы вознамериться использовать оружие и развязать войну; ему бы просто не позволили даже ближайшие соратники. Если же паче чаяния что-либо подобное все же началось бы – то конец наступил бы быстро, и с Россией вообще было бы покончено – если не навсегда, то на достаточно долгое время, лет на сто по меньшей мере. Иными словами, не было больше никаких оснований считаться с Россией в чем бы то ни было; с нею и не считались более, хотя формально она сохраняла все свои членства и участия.

Приближение столетнего юбилея, хотел того кто-либо или не хотел, если не загранице, то хоть какой-то части россиян напоминало о былом величии и вызывало вполне естественное чувство горечи. Чувство, сильное до такой степени, что ведь и впрямь находились если не на самом верху, то близ него люди, которые сперва в шутку, а потом все более серьезно стали подумывать о военном выходе, исходя из того, что войну, конечно, не выиграть, однако победителям придется потом Россию – или то, что возникнет на ее месте – подкармливать и помогать вылезти из дерьма; тут поминались прецеденты более чем полувековой давности: судьба разбитых в великой войне Германии и Японии. Этих мыслителей, однако, урезонивали: указывая, что и Германию, и Японию восстановил и поднял в конечном итоге не кто-то со стороны, но сами же немцы и японцы; им просто помогли создать необходимые для этого условия, работать же они были готовы до последнего дыхания. В России же работать если и хотел кто-то – всерьез работать, – то не более чем один из сотни; остальные же девяносто девять мешали бы ему, действием или бездействием. Что же касается денег, то сколько их России ни дай, все равно разворуют, так что и запаха не останется. Так что проигрывать войну не было смысла, а значит – и начинать ее. Тем более что армия – пока – желанием выходить на поле брани не очень-то горела: жизнь ее и в мирное время была скудной донельзя, а рассчитывать на военную поживу не приходилось. Да и союзников вроде бы не было.

А Россия тем временем шла к своему концу. И хотя о тройственном разделении разговор еще не начался (это случилось позже, при интеллигентском правлении), но всякому, кто давал себе труд об этом задуматься, становилось ясно, что надо либо начинать суетиться, подобно известной мыши, тонувшей в крынке молока, либо учинить лихой пир во время чумы – и кончать базар.

Тогда именно и возникла – вернее, воскресла в кругу людей, готовых ради блага государства и подсуетиться, и даже очень – та самая идея относительно реставрации монархии. Люди эти были из числа тех, кто формально не будучи властью во многом осуществлял ее, одни – подсказывая решения, другие – выполняя указания сверху (всякое распоряжение ведь можно выполнять по-разному и с противоположными результатами). Люди эти не составляли никакого тайного общества, заговора, партии и тому подобного; просто по положению они достаточно хорошо знали друг друга, общались и во внеслужебное время – на даче, рыбалке или в бане, скажем, – и за рюмкой – умеренной, впрочем – нет-нет да и затрагивали в разговоре близко интересовавшие их темы.

Разговоры, естественно, велись не под стенограмму. И тем не менее… записал же кто-то разговор между теми самыми людьми, о которых я говорил только что. Каким образом эта запись была получена – на этот вопрос у меня пока не возникло точного ответа. Предположений, конечно, было несколько. Возможно, разговор по чьему-то поручению (можно догадываться, по чьему) был уловлен при помощи современной (применительно к той современности, сегодня это было бы еще легче) аппаратуры подслушивания, дающей возможность посредством остронаправленного микрофона слышать (и писать) то, что говорится на расстоянии даже сотен метров за закрытыми окнами. Другое предположение: прослушивались при помощи заблаговременно и надежно установленной аппаратуры вообще все разговоры, имевшие место в данном помещении, – поскольку не могло остаться неизвестным, что здесь время от времени собираются такие вот люди. То, что ко мне попало крайне немного таких записей (кроме всего прочего еще и потому, что человек я крайне небогатый, а за такого рода записи надо платить намного дороже, чем за кассеты и диски с самыми сногсшибательными хитами), вовсе не значит, что в природе не существует многих других подобных же. Третий вариант: кто-то из участников разговора принес записывающее устройство – или хотя бы передающее – с собой, желая для каких-то своих целей иметь запись предстоящей беседы. Эта возможность представляется мне вполне допустимой. Можно предположить также, что необходимое устройство было закреплено на теле кого-то из обслуживающего персонала, у которого также могли быть свои, вполне объяснимые мотивы. Это тоже кажется мне весьма вероятным – тем более потому, что сама запись была явно неровной, громкость заметно варьировала, что можно объяснить тем, что носитель аппаратуры то приближался к источникам речи, то вынужден был от них отдаляться, а кроме того, не мог постоянно сохранять оптимальное положение, поворачиваясь фронтом к каждому из говорящих; это наверняка было бы замечено, после чего со слухачом обошлись бы очень круто и быстро; нет гарантий, впрочем, что так не случилось и на самом деле.

Однако это все частности; главным же является то, что запись была сделана, а сегодня и попала в мои руки. По сути дела, запись эта содержит всю информацию, необходимую для решения вопроса, и сегодня беспокоящего многих историков, тщащихся объяснить: почему монархический всплеск 2017 года, с одной стороны, начался так внезапно и так успешно, а с другой – почему он оказался столь кратковременным и повсеместно затух как-то сразу, словно по команде. У меня теперь есть все основания полагать, что именно так оно и было: по команде.

У себя в номере я через наушники снова прослушал запись раз и другой. И успел запомнить достаточно много. Между прочим, и то, что, выходит, важный вопрос об источнике денег был поставлен именно тогда. Если…

Если, разумеется, такой разговор в действительности имел место. А не являлся театральной постановкой режиссера, заинтересованного в цикле моих статей.

Об этом нужно было думать, предполагать, сомневаться, убеждаться, выдвигать аргументы и контраргументы.

Кассеты кассетами, но нужен был еще и анализ ленты, и анализ самой записи. И голосов. Если это не постановка, а подлинный разговор, то звучащие при воспроизведении голоса обязательно должны быть записаны и еще где-нибудь: люди, близкие к власти, не могли хоть раз-другой не попасть в лапы нашего брата-журналиста. Но все это тогда требовало специальной аппаратуры, серьезных профессионалов, времени… Одним словом, сейчас приходилось принимать оба варианта за равно возможные.

Разумеется, меня вывели на эти записи не ради того, чтобы сделать мне приятное. Уже из разговора с американцем было ясно: принимая меня за серьезного сторонника европейских Романовых, от меня будут ждать разгромной статьи, написанной на основании нового материала; статьи, в которой как дважды два будет доказано, что никакой азиатской ветви царствовавшего дома на самом деле нет и что претендент просто-напросто сконструирован и воплощен группой заговорщиков еще четверть века тому назад. Появление в русской и, несомненно, европейской печати такой статьи накануне референдума и избрания свело бы шансы Искандера если не к круглому нулю, то, во всяком случае, к величине, крайне незначительно от него отличающейся. Расчет прост и не лишен изящества.

Однако именно в случае подлинности записей я такой статьи писать никоим образом не стану. И записей этих в обозримом будущем никто не увидит. Они останутся объектом исторического анализа, не более.

Совсем другое дело – если выяснится, что записи – липа, подделка, артефакт. В таком случае статья может быть написана и опубликована – и на следующий же день вся ее аргументация будет подвергнута разгрому. Доказав, что записи – фальшивка, а для этого раскрыв историю их возникновения – не в прошлом, а в наши дни, разумеется, можно скомпрометировать весь Европейский блок и тем в немалой степени ослабить его позиции. Доказать, сколь неблаговидными способами стараются они усадить на российский престол своего претендента – будь он хоть трижды законным.

Во всяком случае, так это выглядело в первом приближении. Однако пока позиция на доске оценивалась и комбинация продумывалась лишь на один ход вперед; а нужно было на три-четыре, а еще лучше – на пять-шесть. Потому что в варианте с фальшивкой на тот простой ход, который я только что просчитал, наверняка мог иметься ответ, весьма возможно – неожиданный и сильный. Например? Ну хотя бы – доказать, что фальшивка сработана самими сторонниками Искандера именно для того, чтобы обвинить в ее фабрикации Евроблок. Если такой вариант рассчитан, то наверняка существуют и доказательства (подлинные или нет – дело второе) того, что липу изготовили именно азороссы. Так или иначе, спешить с какой бы то ни было публикацией не было ни малейшего смысла. А записи надо было быстренько упрятать туда, откуда их не просто будет достать кому бы то ни было. Потому что, подождав немного и убедившись в том, что я вовсе не спешу воспользоваться попавшим в мои руки материалом, его попытаются у меня изъять и передать более сговорчивому мастеру пиар-сенсаций. Пристроить записи в надежное место надо было немедленно; однако мне не хотелось оставаться и совершенно без материала: наверняка мне удастся улучать минутки, чтобы еще и еще раз слушать и обдумывать услышанное. Так что нужна была копия. Вообще требовалось много чего: кассета, машина, надежный сейф… Все это надо было успеть сегодня: начиная с завтрашнего утра времени на такие операции у меня может просто не остаться.

Вот так-то. Прощай, свободный вечерок…

Долго предаваться сожалениям я не стал. Прежде всего спустился в холл и там в одном из киосков купил кассету. Одну; нынешние кассеты были куда более емкими, чем употреблявшиеся тридцать лет тому назад. Оригинал записи лежал, понятное дело, в моем кармане: оставлять его в номере решился бы только умственно неполноценный идеалист.

Купив кассету и заодно оглядевшись по сторонам, я вернулся в номер и переписал текст; чтобы не было лишнего шума и для экономии времени я воспользовался скоростной переписью с линейного выхода, а звук отключил. Номер наверняка прослушивался, а я вовсе не хотел, чтобы важная информация стала чьим угодно достоянием еще до того, как я сам решу, как с ней поступить. Пока аппаратик мотал ленту, я раздумывал над тем – как с наименьшей затратой времени и сил выяснить, назначался ли в какую-то из южных стран (вероятнее всего – Аравийского полуострова) новый посол в середине 2017 года, а если назначался, то кто именно. Если мне повезет, и окажется, что он еще жив, можно будет попытаться с его помощью расшифровать некоторые намеки из тех, что содержались в записанном разговоре, но не поддавались однозначному истолкованию.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что вряд ли смогу получить нужную информацию непосредственно в МИДе: у меня там не было добрых знакомых, а пока обзаведешься ими – время пройдет, его же и так у меня было немного. Самым разумным будет – порыться в периодике тех времен в Государственной библиотеке; в каком-нибудь из официальных изданий что-нибудь да найдется. Не сегодня, конечно, и не завтра; сегодня все оставшиеся часы уйдут на окончательное врастание в быт, а точнее – на аренду машины и на помещение в надежном месте моего нового приобретения – этой вот самой записи, да и копии – тоже; укрыть их надо было, разумеется, в разных местах. Сам собой напрашивался вариант: абонировать сейфы в двух банках. Добраться до такого укрытия если и не совершенно невозможно, то, во всяком случае, куда труднее, чем вскрыть мой номер, где и тайника приличного не оборудуешь. Разумный вариант, слов нет. Однако не тут-то было…

В суре двадцатой Корана, что обозначена буквами Та Ха, в айяте сто тридцать третьем, сказано: «Отчего бы не пришел он к нам с ясным знамением от своего Господа?» Знамений полным-полно, надо только уметь их видеть и понимать; недаром там же сказано: «А разве не приходило к ним явное доказательство в первых свитках?»

Мне ждать знамения пришлось недолго. Пока заканчивалась перезапись, я включил ящик, потому что подошло время очередных известий по семнадцатому каналу – полицейских новостей. И мне уже через минуту прямо на блюдечке выдали это самое знамение. Оно имело вид сообщения о том, что минувшей ночью произошло вооруженное ограбление депозитария Интербанка – одного из тех двух, что я наметил себе для помещения своего материала. Работали серьезно, пошли на мокруху, сигнализация промолчала, видимо, налет был подготовлен профессионально. Сейфы были вскрыты, вложения, естественно, исчезли.

Совершившееся я расценил как явное доказательство наивности своего плана. Нет, рисковать не станем: после описанного случая я наверняка заработаю бессонницу, если с нехорошим упрямством осуществлю этот вариант. Собственно, это было естественно: он лежал на поверхности – значит был плох. Еще хуже могла бы быть лишь попытка отдать материалы на хранение в один из доступных мне корреспондентских пунктов крупных европейских газет. Там работают прекрасные люди, но все они, увы, журналисты, и за жареную новость продадут и остатки совести. Нет, это было все равно что пытаться сохранить кочан капусты, упрятав его в козлятник. Не вытанцовывается. А больше никаких вариантов сию минуту в голову не приходило. Не в гостиничный же сейф сдавать, на самом деле!

Ладно, решил я, решение проблемы наверняка есть, у меня в подсознании, но нужно дать ему время на вызревание – и оно проклюнется само. А пока этого не произошло, придется не расставаться с кассетами ни днем, ни ночью. Мое тело, конечно, не сейф, но оно хотя бы постоянно охраняется весьма заинтересованным стражем, персонально мной. Хорошо, что материал в сумме составляет лишь три аудиокассеты; а если бы мне пришлось прятать, скажем, Британскую Энциклопедию? Тут не обойтись было бы без прозрачных компакт-дисков и ноутбука для них; но я люблю иметь обе руки свободными и обхожусь весьма скромными диктофоном и аудиоплейером. И поскольку аппаратики эти по совместительству выполняют еще и множество других задач, ими стану довольствоваться и впредь.

Пока я приходил к этому выводу, аппарат закончил работу. Я аккуратно упаковал кассеты, разложил их по внутренним карманам пиджака. Теперь взять машину становилось просто необходимостью: рисковать своими карманами, передвигаясь в московском общественном транспорте, было бы еще более легкомысленно, чем все остальное. Мне не раз уже приходилось слышать, что с преступностью в столице наконец покончено раз и навсегда; может, я и поверил бы в это, если бы не некто, пытавшийся подстрелить меня накануне вечером. А сегодня ни за что, ни про что убивший ни к чему не причастную женщину. Да и тогда, пожалуй, не уверовал бы: нельзя за два десятка лет вывести то, с чем не удавалось разделаться за предшествовавшее тысячелетие. Можно только навести макияж, способный обмануть разве что юнцов.

Собираясь покинуть номер, я уже не в первый раз пожалел, что хожу без оружия. Однако пистолет в отличие от диктофона не является обязательным орудием производства для журналиста. Его наличие надо как-то объяснять. Конечно, имела место попытка нападения; однако о ней я властям официально не заявил – и следовательно, ее как бы и не было больше. Самое же выгодное для человека положение – это когда он ничего не должен объяснять, потому что ни у кого не возникает к нему никаких вопросов. Азбучная истина. А вообще-то отсутствие пистолета вовсе еще не означало, что я совершенно безоружен. Но пусть иные из моих маленьких секретов останутся пока при мне.

Итак, я собрался, еще раз убедился в том, что omnia mea – в данном случае то omnia, что могло понадобиться при найме машины – mecum porto, снял с двери сторожа и тоже сунул в карман, вышел в коридор, защелкнул дверь за собой и направился к выходу – на сей раз совершенно открыто, ибо цель, к достижению которой я стремился, была сейчас до смешного легальной. Те, кого я мог интересовать как личность, видимо, заранее были в этом уверены; во всяком случае, ничего подозрительного я не заметил. По телефонной книге я заранее выбрал место, где собирался взять машину; совсем недалеко по московским масштабам, туда можно было за десять минут добраться пешком; так я и поступил.

Машину я взял без труда и волокиты; обошлось это дороже, чем я думал, исходя из германских нравов и обычаев, но ненамного. Сел за руль, выехал на набережную, постоял немного неподалеку от Дубль-Арбатского моста, обдумывая, каким способом стану выяснять то, что мне хотелось выяснить для собственного спокойствия. Не зря сказано в той же двадцатой суре: «Каждый выжидает, выжидайте и вы, а потом вы узнаете, кто обладатель ровного пути и кто шел по прямой дороге!»

Глава четвертая

1

Путь мой, правда, трудно было бы назвать прямым: пришлось изрядно покрутить баранку и постоять на тормозах, то карабкаясь на второй и даже третий ярус Кольца, то снова снижаясь – все было забито до того, что шли бампер в бампер, – пока я не добрался наконец до Воротниковского и в нем разыскал местечко, где удобно было припарковаться, чтобы оставшуюся сотню метров пройти пешком. На этот раз я никого не играл, выглядел просто достаточно пожилым человеком среднего достатка – каким и являюсь на самом деле.

К интересовавшему меня дому в переулке я подошел спокойно, не вертя головой и не тараща глаз ни на что, наоборот – рассеянно глядя перед собой и стараясь лишь боковым зрением фиксировать все, что происходило поблизости. Дом был как дом – построенный в первые годы нового века на месте старых деревянных развалюх, в которых со времени оно обитали сперва сущие и бывшие театральные актеры, а потом вообще кто попало. Новый (теперь уже не совсем) дом не был роскошным, но и не пятиэтажка, кирпичный корпус о шести этажах, всего-то, и с одним-единственным подъездом; такие в свое время строили кратковременно процветавшие новорусские фирмы для своих сотрудников. В окнах, как и полагается, виднелись занавесочки и цветочки, лишь в паре окон – жалюзи американского типа; около дома стояли три машины – две «Волги», постарше и поновее, и один «Опель» почтенного возраста, на котором я, например, не рискнул бы показываться в центре города. Улица была тихой, тротуары почти пусты – потому, может быть, что час магазинных закупок уже минул, а время возвращения с работы еще не наступило. Все это меня вполне устраивало.

Я посмотрел на часы. Мое время тоже пока еще не пришло. Люблю приходить заблаговременно – в театр, на вокзал, к дому интервьюируемого, а также в банк, куда отношу чеки с суммой жалованья. Лучше обождать, чем догонять – таков мой девиз.

Ждать можно по-разному. Сегодня на вокзале (воспоминание тяжело ударило изнутри в виски) я ожидал, прогуливаясь; на вокзале это естественно, однако сейчас шататься взад-вперед, когда ты виден из каждого окна, показалось мне излишне вызывающим. Но эта часть была продумана заранее. По ту сторону неширокой проезжей части, почти точно напротив подъезда, приютился небогатый пивной бар местного значения, рассчитанный скорее всего на туземного потребителя, которому нужен прежде всего и исключительно не антураж и не присутствие знаменитостей, но пиво как таковое. Кремовые гардины на окнах бара были полураздвинуты, и, проходя мимо, я увидел, что столик у окна пустует. Я вошел. Уселся, пристроив шляпу на соседнем стуле. Заказал для старта пару бутылок портера – отечественного, разумеется, питерского: в пивных вопросах я – большой патриот. Для заедки выбрал, подумав, чипсы. Задумчиво глядя в окно, вытянул, смакуя, первый стакан. В самый раз оказалось. Если бы нечастые прохожие имели привычку заглядывать в окно, то при виде блаженного выражения моей физиономии, пожалуй, позавидовали бы; но они не глядели в мою сторону, а я не просил их об этом. Работал кондиционер, было чуть прохладнее, чем на улице, еще три столика были заняты в убывающем порядке: за одним заседали трое, за другим – двое, и за последним, наконец – один любитель ячменного напитка малой крепости. Последний на миг поднял на меня глаза, когда я усаживался; я демонстративно от него отвернулся. Пошла приятная жизнь. Я глядел на улицу, а чтобы не перенапрягать зрение, прислушивался к болтовне, что шла за компанейскими столиками. Одиночка, понятно, помалкивал.

Те, что были втроем, стартовали, похоже, уже довольно давно, судя не только по подставкам на столике, но и по тональности дискуссии. Велась она, естественно, на политические темы. В баре побогаче говорили бы скорее о делах или отдыхе, но для среднего клиента пивной политика, вероятно, долго еще будет оставаться основной темой разговоров.

– …Это даже коммунисты поняли. Однако выходит, что они тоже за царя?

– Ну а почему бы и нет? Это для них даже выгодно: общество возвращается к ситуации полуторавековой давности, когда можно снова призывать к свержению царизма, чуть только возникнет повод.

– Поводов, господа, найдется более чем достаточно, потому что государь тоже всего лишь монарх, но не чудотворец, а эта схема развития отработана давно и достаточно надежно. Так что наверняка уже готовится к переизданию Полное собрание сочинений господина Ульянова-Ленина. Читатели найдутся.

– Они-то за монархию, да; но только вот за какую?

– Минутку, господа. Мне сегодня кто-то подбросил «Российскую Правду» в почтовый ящик. Полюбопытствуем, что тут у них по этому поводу?

– Ну-ну…

(Я глянул на часы. Без десяти шесть. Скоро надо будет смотреть куда внимательнее.)

– Ага, вот: «Множество видных даже невооруженным глазом фактов убедительно доказывает, что решение о массовом и, по сути дела, принудительном насаждении ислама в России было разработано и принято прежде всего не в нашей стране, но в кулуарах ЦРУ, и именно по команде оттуда начало реализоваться у нас сразу по многим каналам. Да и было бы более чем удивительно, окажись это не так: разрушение единства общества, подрыв и в дальнейшем – полное уничтожение Российской идеи, которая лишь одна препятствует всемирному воцарению американского господства, – вот что является главной целью агрессивного Запада, особенно сейчас, когда повсеместно усиливается противостояние Соединенным Штатам…» Ну и так далее. Как всегда – с запозданием на полвека. Скучно, господа.

– Нет, какая-то доля истины в их заявлениях, конечно, есть – если уж говорить о незаинтересованности Штатов в усилении наших контактов со Средним и Ближним Востоком. В Америке в самом начале процесса никак не предвидели всех последствий – они, ясное дело, мечтали, что Россия идет к полному подчинению американской указке… Они считают, что российская позиция сорокалетней давности – во время иракской кампании – сочтена нами ошибкой…

– Да не будь у нас тогда ядерных батарей – за океаном, конечно, только порадовались бы возможности выкачать из восточного сусека все то, что там еще не успели разворовать и распродать.

– Знаете, до сих пор удивляюсь – как это у нас хоть что-то уцелело!

– Не так уж мало, если разобраться. Конечно, если бы Америку так разворовывали, там давно осталось бы голое место…

– Скажу откровенно, господа: мне тогда было просто страшно! Амбициозная власть с пальцем на кнопке повышала риск до такого процента, на какой ни один здравомыслящий не пошел бы…

– Ну, постойте! Штаты тогда действительно делали вид, что евразийская перспектива их не очень-то волнует. Они ведь сами были по уши втянуты в неприятности, им чуть позже пришлось убирать базы даже с Аравийского полуострова, где они вроде бы прописались навеки. Правда, у Вашингтона был уже невеселый, но полезный опыт общения по тем же проблемам с Японией.

– Ну, это их зубная боль, не наша…

– А спохватились они поздновато…

Время! Я вынул из кармана плейер, вставил в ухо горошину, запустил его, откинул голову, как бы слегка балдея от музыки, и отключился от болтовни за столиком.

Музыки я, правда, не слышал. В наушнике было совсем другое:

– Третий, у вас?

– Я третий. Норма.

– Готовьтесь к смене.

– Готов.

– Четвертый, у вас?

– Норма.

– Готовьтесь к смене…

Пятый, шестой, седьмой – и так далее, до двенадцати. Меня занимала скорее тональность ответов, чем содержание. Тональность мне понравилась. То, что первого и второго не спрашивали, меня не волновало: так и должно было быть. Я смотрел в окно на подъезд. За последнюю пару минут вот уже третий прохожий вошел в него. Я спросил еще пару бутылок. В наушнике была тишина. Еще прохожий, и еще. Пауза – и еще двое. По-прежнему тишина – только не здесь, не в баре. Три белых жилета успели уже расплатиться и выйти на свежий воздух, движения их были не совсем точными. Но двое еще оставались, и пивник-одиночка – тоже. Двое бубнили каждый свое, похоже, нимало не пытаясь выслушать соседа; языки их проявляли склонность к заплетанию.

– …Уровень патриотизма неизбежно влияет на истолкование истории в целом…

– Нет, это из области предположений. Я вот начал интересоваться прошлым еще в детстве. Мой дед как-то читал мне вслух книгу «Капитализм в России», издание тысяча девятьсот двадцать пятого года… Вам не попадалась такая?

– Ерунда, все не так… За сотню лет держава наша не поумнела. Да и за все века до того – тоже. Проклятая российская карма…

– Вот именно. Там писалось о старой России, еще царской, что в нашей таможенной системе дело шло прежде всего об удовлетворении ненасытных интересов казны.

– Казна, казенная часть. Кожух, корпус, планка, шатун с мотылем, возвратная пружина, приемник с ползуном… Раз-два-три, ну-ка на катки, подносчик, дай патроны, наводчик, наводи!

– Послушайте, по-моему, вы совершенно…

– Ерунда.

– Так вот, там писалось, что интересы действительного развития производительных сил страны стояли при этом на заднем плане. Для того чтобы содержать обветшавший бюрократический режим, русскому потребителю приходилось платить за все втридорога.

– Втридорога. Сколько стоила раньше кружка пива? А сколько сейчас?

– Вечное повторение пройденного.

– Пускай приходят – кто они там: и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык…

– Но мы же не прибалты какие-нибудь, чтобы так просто вымирать?!

– Движение по спирали – чушь. Как угодно: по кругу, по эллипсу, только не по спирали. А скорее всего вообще по параболе. Из ничего пришли и в никуда идем.

(Ольга, – подумалось мне, и укололо в сердце. – Что же ты так – вдруг в никуда? Как это я тебя – под пулю? Что же мне теперь? Ольга…)

– Брести по своим следам до полного вымирания…

– Я же говорю – парабола! Гипербола!

– А пошел ты!

Они перешли на нормальный пивной язык, матери и отдельные части тела запорхали вокруг как бабочки. Бармен покосился на них – но, похоже, они тут завсегдатаи и возможности их хорошо известны. Я слушал их без интереса: искусству красноречия я в молодости обучался у великих боцманов, а тут скучно препирались отставные интеллектуалы – такие же, как и те трое. Дом в свое время, сразу после постройки, вспомнилось мне вдруг, принадлежал никакой не фирме вовсе, а куда выше: Академии Наук, но жили в нем не нобелевские лауреаты, конечно, а энэсы, снабженцы и бухгалтеры. Эти были явно из энэсов.

Но тут мой наушник ожил.

– Третий на ноль: сдано – принято.

– Третий четный: свободен.

– Четвертый на ноль…

Я дослушал до конца, одновременно провожая взглядом людей, по одному покидавших дом. Они расходились – кто направо, кто – налево, кто – наискось через улицу, и исчезали из поля зрения.

Стоп! – вдруг подумал я. – Что-то не так…

Что-то не так было на улице. Или, может быть, у меня в голове: какая-то арифметическая ошибка. Вышло из дома на одного человека больше, чем вошло. А ведь этого не должно было быть. Никак не могло. А если все же было… значит, не зря я просиживаю тут штаны.

Наушник бормотал:

– Второй. Нужно поторопиться со средней частью текста. Подтвердите получение обычным способом.

Это повторили еще дважды. Но мне было не до того. Один лишний. И похоже, я уже знал – кто именно. Я обернулся к дальнему столику в углу. Одинокий праздношатающийся, сидевший за ним, поднял на меня глаза. Я кивнул. Он оказался рядом. Я в окно показал ему уходившего:

– Вон того. Не спутай. Нейтрализуй его. Потом доложишь для передачи мне.

В следующую секунду я уже наблюдал в окно за его удаляющейся спиной. Вспомнил о словах, только что звучавших в моем ухе. Неспешно допил пиво, выключил плейер, вынул из уха горошину, поднялся. Можно было спокойно уходить. В Реанимации все обстояло нормально. Во всяком случае, сейчас. А вот перед этим что-то нарушилось. Кто-то, кому никак не следовало быть в этом доме, там все же оказался. Человек, весьма напоминавший моего вокзального незнакомца. Не лицом, нет, хотя и у этого оно было достаточно маловыразительным; но фигурой, походкой – чем-то таким. Ничего, теперь по пятам за ним следует опытный человек. Надо надеяться, сумеет все сделать как надо… И тем не менее вывод может быть только один, не подлежащий обсуждению: база Реана засвечена. С арифметикой спорить не станешь. И конечно, все тут должно остаться точно так, как сейчас – за исключением одного: номеру Первому придется сменить место жительства. Сразу. Сегодня же. Немедля. Сейчас – прямо с движения – дадим нужную команду. Тут промедление смерти подобно – в самом прямом смысле.

– Реан! Здесь второй. Незамедлительно, не теряя ни секунды, проверьте все здание: подозреваю, что курочка снесла яичко. И первому сразу же уйти в резерв. Передайте, что это моя инициатива.

– Будет сделано.

– Конец связи.

Старички мои, старички, – думал я, выходя. – Хорошо быть пенсионером – если платят, конечно, но с этим уже лет сорок, как наладилось, вы тогда еще молоденькими были, а я и вообще пешком под стол ходил… Вы хоть поболтать можете вволю. Хочешь – о политике, хочешь – об истории. И политика, и история – это как сон, который может длиться бесконечно, так что и просыпаться не хочется. Особенно если это история России. Никто не знает, что такое Россия, а что собой представляет ее история, особенно последних десятилетий – и того менее. Да никто и не хочет знать, если разобраться. Воистину, не зря сказано в суре тридцать седьмой «Стоящие в ряд», айяты тринадцатый и четырнадцатый: «Когда им напомнишь, не вспоминают. А когда они видят знамение, насмехаются».

Однако же хорошо смеется тот, кто смеется безнаказанно.

Именно так.

2

Отъехал я беспрепятственно, и, продвигаясь дальше по нижнему уровню Кольца, с Самотечной эстакады отправил нужную команду. Потом задумался. Мне нужно бы теперь вернуться в гостиницу: накопилось немалое количество кабинетных дел. Но я чувствовал, что этим вечером просто не смогу ими заниматься. Потому что только сейчас до меня начал доходить весь нелепый трагизм того, что случилось с Ольгой, и вся бесконечность моей вины в этом. Мне нужен был собеседник с гигроскопической жилеткой, чтобы выплакаться до последней слезы. Подобное случается со мною очень редко; сегодня и приключился такой нештатный день.

Из машины я стал звонить. Изе Липсису; его телефон молчал, как студент, вытянувший не свой билет. Позвонил Северину – у того автоответчик убедительно сыграл роль сторожевого пса. Бизнесмен чертов. А если бы я хотел предложить выгодный контракт? Хотя – для таких у него наверняка есть другой телефон. Больше звонить было, пожалуй, некому. Сегодня телефон не приносил мне удач.

Но подсознательно я все время знал: куда и зачем я должен поехать – и поеду.

Ольгу, конечно, уже обнаружили, протоколы написаны, опрос возможных свидетелей произведен и тело отправлено в морг. Если при ней были какие-то документы – домой уже сообщили. Но их могло и не быть; многие не носят их с собой – чтобы не украли или не потерялись сами собой. Если так, то дочь – ее и моя – до сих пор не знает, куда подевалась мать, и уже беспокоится – но еще не до такой степени, чтобы начать обзванивать милиции и морги. Однако часом раньше или позже – она узнает. И каково ей тогда придется? Одной?..

Я почему-то был уверен, что она – одна, хотя в ее возрасте это скорее исключение, чем правило.

Мне надо ехать к ней. Тем более что, кроме меня, никто в мире не расскажет ей, как и почему все получилось.

Правда, узнав, она, может быть, возненавидит меня – если не навсегда, то надолго.

Но иного мне не дано.

Я стал перестраиваться для разворота. И сразу же понял, что день неудач еще не кончился.

Началось с того, что мне не удалось вырулить на Первую Мещанскую, как я было собрался – такой планчик возник у меня на ходу, как только компьютер в машине нарисовал мне самый оптимальный маршрут. Не удалось же потому, что развязка на Сухаревке была перекрыта – Мещанка оказалась до отказа заполненной людьми, сплошной колонной валившими – едва открывался светофор – поперек Кольца на Сретенку, наверное, чтобы, пересекая центр, двигаться то ли к Кремлю, то ли еще дальше – может быть, к резиденции правительства, своими очертаниями всегда напоминавшей мне пароход в круизе. Возможно, это была и не демонстрация совсем; даже издали, еще с эстакады, где я был вынужден остановиться, тихо ругая себя за то, что заблаговременно не поднялся снова на ярус, оказалось можно заметить тут и там высоко поднятые образа, наверное, или, может, хоругви (в этой терминологии я всегда путался). И черные рясы виднелись во главе колонны, они группировались вокруг очень массивного на вид, тем не менее высоко над головами влекомого здоровыми мужиками православного креста. Надписи над длинными транспарантами отсюда не прочитывались, но и так яснее ясного было, что шествие организовалось в защиту исконной веры и против инфильтрации веры чужой, традиционно враждебной – хотя и в той, другой вере почитались прежде многих иных и пророк ‘Иса, и Муса с братом своим Харуном, и жившие ранее их Ибрахим, Йакуб, Йусуф, и Марйам, непорочная родительница ‘Исы, и многие другие. Нет, конечно; наивно было бы ожидать, что процесс вытеснения, каким бы ни хотели сделать его постепенным и безболезненным, пройдет тихо и мирно: то было бы никак не в российской традиции. Стоит вспомнить историю раскола, в коем проявились многие и многие грани русской души; а хотя и у других бывало ничуть не хуже, и Варфоломеевская ночь приключилась все-таки не у нас; но так или иначе, шуметь еще будут, да и не только шуметь, и жертвы, возможно, случатся – однако немного, потому что крутоносая ладья полумесяца приближалась не в балласте, а глубоко, ниже ватерлинии, осевшая под грузом золота – если уж выражаться этаким штилем. И как ни странно, не зеленое знамя несло оно вместо флага, но российские великодержавные цвета; и потому демонстрации будут, а вот до стрельбы вряд ли дойдет.

Так поразмышлял я какое-то время – пока не убедился, что ждать тут – дело совершенно пустое: народ валил и валил, а машины, все же пытавшиеся проехать, время от времени, толчками, как переутомившееся сердце старается гнать кровь по сосудам, – регулировщики заворачивали обратно по Кольцу и никуда больше. Мне рулить назад было не с руки; и я во время очередной систолы рванулся не на разворот, а вперед, и уже не по Сухаревской, а по Курской развязке взобрался на второй ярус, в плотном потоке машин доехал, перестраиваясь и всячески изворачиваясь, аж до Сокольников – и не стал даже перестраиваться для левого поворота: уже с развязки видно было, что перед Сокольническим кругом – пробка, а еще выше, где третий ярус кончался, снижаясь, чтобы слиться со вторым, нашим, – машин сползлось столько, что я на мгновение даже испугался, что сооружение не выдержит и рухнет всем нам на головы; не рухнуло – но медлить здесь еще мне не захотелось, а отказываться от своего намерения и ползти, куда ведет колонна, – еще менее. Позволив себе на несколько секунд расслабиться, я спросил себя – уверен ли в том, что действительно этого хочу, и получил единственно возможный ответ, заранее мне ведомый. И в самом деле – к чему откладывать, другого такого вечера может не случиться достаточно долго; и желание встретиться и объясниться будет еще немалое время ворочаться во мне, каждым своим движением вызывая боль. И вот, решив так, я, когда колонна снова поползла, рванул, словно управлял быстрым танком, чья броня крепка, и, распихивая всех, оставляя и получая вмятины, протиснулся все-таки до Балтийского вокзала, прорвался к первому же съезду, – и наконец-то влился в Первую Мещанскую, ранее проспект Мира, а до того – Первую Мещанскую опять же; и потек по ней вверх. Туда, где раньше жила Ольга, и где мне, как я рассчитывал, предстояло увидеться с моей собственной дочерью и заявить на нее все возможные и невозможные отцовские права. Если она не выгонит меня в шею, конечно.

Не сразу, но я вывернул все-таки к нужному мне дому – настолько длинному, что он казался совсем невысоким, хотя и был о двенадцати этажах. Наугад остановился примерно посередине, вошел в подъезд, посмотрел на номера квартир, сделал простой подсчет – нет, надо было проехать еще не менее трех подъездов. Так я и сделал. Поднялся наверх. Остановившись перед нужной дверью, для уверенности еще раз проверил номер по бумажке. Сходилось. Я позвонил. Проскочило несколько секунд. Сердце вышло из-под контроля.

Потом я услышал шаги. Мне отворили, не спрашивая, и я решительно шагнул вперед, закрыв, кажется, на миг глаза – словно с высокого берега, не рассуждая, чтобы опередить страх, кинулся в черную, холодную и неспокойную воду.

3

Девушка – или молодая женщина – смотрела на меня без страха и интереса, полагая скорее всего, что я забрел сюда по ошибке, – она наверняка ожидала, что это мать пришла домой, проблуждав неизвестно где весь день – с больными-то ногами. Я услышал явственный вздох разочарования. Она даже не стала зажигать свет в темной прихожей и, вероятно, ожидала, что я пойму свою ошибку, извинюсь, повернусь и исчезну в том небытии, в котором находился для нее до этого. Но это не совпадало с моими намерениями, и я сказал:

– Ну, здравствуй.

И я сказал:

– Зажги, пожалуйста, свет.

И еще сказал:

– Должен же я наконец увидеть тебя!

Это последнее я почти выкрикнул – потому что она все еще стояла бездвижно и безмолвно.

Она была вправе задать любой вопрос. Вместо этого просто подняла руку и дернула поводок выключателя.

Стало светло. И я увидел ее по-настоящему.

И понял, что Земля и на самом деле вращается. Мало того: ускользает из-под ног. Я просто отстаю от нее в нашем совместном полете сквозь мировое пространство.

Можно, конечно, назвать это и просто мгновенным головокружением.

Сценарий нашей встречи был у меня разработан заранее. Мы должны были сесть друг напротив друга за стол, за чашкой чая, а может быть, и за рюмкой чего-нибудь: как-никак, предполагаемая дочь уже несколько лет как перевалила через рубеж совершеннолетия. Мне следовало, подготовив ее несколькими осторожными фразами, в кратких словах изложить, какая беда пришла к ней, избрав меня своим гонцом, что и как приключилось с Ольгой. Утереть неизбежные слезы, искренне, от всей души сочувствуя. Объяснить, куда надо звонить, чтобы найти тело матери; сказать, что все расходы и организацию похорон возьму на себя. Обождать, пока девочка хоть немного успокоится. И уж тогда заранее сочиненными вопросами (вроде «Не приходилось ли вам слышать от матери такое имя…», «Не кажется ли вам, что я похож на кого-то, кого вы никогда вживе не видели, но тем не менее…» – и так далее) и несколькими намеками подвести ее к восприятию моей ключевой реплики: «Знаешь, Наташа, на самом деле я – твой отец; ты уж прости, но так оно и есть» – после чего должны были быстро сменить друг друга недоверие, удивление, и наконец – радость с неизбежными, по моим представлениям, светлыми слезами и родственными объятиями. Так вот этот сценарий сразу бесповоротно полетел ко всем чертям.

Потому что Наталья и лицом, и (насколько я мог судить) сложением была очень похожа на своего отца. На Костика Мухина. И не имела ничего общего со мной.

Ее можно было бы поставить перед любым судом – и при наличии одной-единственной фотографии Константина даже самый тупой судья неизбежно признал бы их кровное родство. Ее можно было назвать вторым изданием Кости, но изданием исправленным и намного улучшенным. Потому что он не был красивым, хотя и обладал определенным обаянием; она же оказалась женщиной, как бы сказать, весьма и весьма приглядной; во всяком случае, так я ее воспринял. Человек более эмоциональный нашел бы, думаю, куда более выразительные определения, но я привык к сдержанности в оценках.

Короче говоря, мои предположения и подозрения, за годы, успевшие закапсулироваться в броню уверенности, беззвучно и незримо для стороннего взгляда взлетели на воздух, как если бы кто-то заранее заложил под них увесистый заряд с дистанционным взрывателем, и вот теперь решительно и невозвратимо нажал на кнопку.

То есть второй акт пьесы сыгран не будет. Оставалось лишь исполнить первый. Я вздохнул. И проговорил достаточно грустно – потому что мне и на самом деле было грустно и даже куда хуже:

– Наташа, к сожалению, я должен сообщить тебе…

Выражение ее лица не изменилось, когда она перебила меня:

– Вы хотите сообщить о маме. Не надо. Я знаю. Позвонили ее друзья. С работы.

Делать мне здесь было больше нечего. Потому что я успел уже решить, что подробности ей знать ни к чему – в том числе и о моем невольном участии в этом скверном деле. Ольгу мой рассказ не воскресит. Зато дойдет до слуха этих самых друзей. Но я твердо знал, что друзья наших друзей часто оказываются нашими врагами. Нет, уходить надо, уходить. Однако я почему-то все медлил – стоял даже не переминаясь с ноги на ногу, как это бывает в неловкой ситуации; может быть, просто ждал, пока она не попросит закрыть дверь с той стороны.

Наталья же не делала этого; мне даже показалось, что она забыла о моем присутствии, как-то перестала ощущать его. Она смотрела прямо на меня, но судя по выражению ее глаз, меня не видела – словно бы лучи ее зрения плавно обтекали меня и устремлялись к чему-то, что находилось далеко за моей спиной и вообще за пределами тесной прихожей и всего этого до нелепости длинного дома. Может быть, вспоминала, как нынче в последний раз проводила мать, стоя на этом самом месте? Хотя вряд ли… Дьявол, что за привычка – строить версии даже в самой неподходящей обстановке!

Чисто механически я полез в карман, выудил пачку сигарет и зажигалку и щелкнул ею, даже забыв испросить разрешения. И похоже, этот негромкий, четкий звук пробудил ее.

– Дайте и мне, – сказала она. У нее оказался голос среднего тембра, какой-то слегка шершавый; может быть, она была простужена. Хотя скорее всего просто успела выплакаться еще до того, как я примчался, чтобы подставить плечо.

Я повиновался и снова щелкнул. Она затянулась. И наконец взглянула на меня, а не мимо. Мне в глаза; это было несложно: мы оказались примерно одного роста. Я вообще не из высоких: наследственность по бабушкиной (со стороны матери) линии. Хотя лет сто тому такой рост считался вполне приличным, а во времена какого-нибудь Людовика был бы и вовсе выдающимся.

Итак, она увидела меня. Но и удивление, и вопросы заставляли себя ждать. Она просто повела рукой:

– Заходите. Что же мы тут стоим.

– Вы смелый человек, – только и мог пробормотать я.

Она повернулась и первой вошла в комнату.

Поколебавшись, я последовал за ней. В комнате остановился и осмотрелся, скорее механически, по привычке, чем с какой-то целью. Почему-то мне вдруг стало очень не по себе.

В этой маленькой жилой ячейке я никогда не был. И все же возникло ощущение, что я нахожусь в знакомом месте. Лишь через несколько секунд я понял: обстановка. Все, или почти все, что стояло и висело на стенах в этой комнате, было когда-то мне знакомо; видимо, Ольга, перелетая или переползая с места на место, перетаскивала с собой столько мебели, сколько могло вместить новое обиталище. Стол. Кресла. Акварели на стенах. Древняя персоналка, коей настоящее место было в музее – двести восемьдесят шестая модель, последняя четверть прошлого века. Во всяком случае, внешность машины осталась прежней, хотя внутри, может быть, было напихано еще много чего. И пара фотографий на стенах. Старых фотографий, запечатлевших нескольких молодых – некогда молодых – людей, сейчас доброжелательно, но не без некоторой иронии, любовавшихся на меня.

Там была Ольга. И Константин. И еще я сам.

Я смотрел; и Наталья мне не мешала медленно приходить в себя. Когда я смог наконец перевести глаза на нее, то встретил ее спокойный взгляд. Она улыбнулась. Хотя и не очень радостно.

– Так что не удивляйтесь, – сказала она, – что я вас узнала.

Я смог только покачать головой.

– Правда, – продолжила она, – меня предупредили, что вы наверняка зайдете. Так что я, пожалуй, даже ждала. А уж когда узнала о маме, то просто была уверена.

Я снова не нашел, что ответить. Откашлялся, чтобы скрыть смущение, и промолчал.

– Я так и знала, что это случится, – продолжила она, снова глядя в сторону. – Без друзей! С ее сердцем – она могла и просто так упасть и умереть, и никто бы не смог помочь… Вы успели ее увидеть? Или это случилось без вас?

– Успел, – пробормотал я. – Был рядом. Так что если бы только сердце…

Что еще сказать, я просто не знал. А повторное упоминание о друзьях заставило меня еще внимательнее следить за своей речью.

– Говорите же, – сказала она тоном приказа. – Как случилось, что, почему?.. Знаю, что она пошла не по своим делам: тогда ее провожали бы. Должна была, но вашу встречу отменили. Вы знали это?

Я кивнул:

– Да.

– И все же позвали ее? Неужели не могли сообразить, что в ее положении…

Какое, к черту, положение? Беременной она не была, это уж точно. Больное сердце? Нет, Наталья имеет в виду что-то другое. Другое… Хорошо бы понять – что именно.

– О чем вы говорите?

– Ее же предупреждали: сейчас нельзя показываться. Тут нас охраняли друзья.

– Я никого не заметил.

– Сейчас все ушли: все равно ведь не уберегли.

– В чем же было дело? Чем она провинилась и перед кем? Она же не занималась бизнесом, насколько могу судить?

– Нет, конечно. Беда в том… дело в том, что она была знакома… с одним человеком. А потом он погиб. Но как бы не погиб…

– Не понимаю.

– Ну, просто фамилия его попадается в печати. Но встретиться с ним мы так и не смогли. Он переехал. Мама все же хотела с ним переговорить – она сомневалась. А я уверена: это не он. И наши друзья – тоже. Но только мама знала его в лицо. И должна была в какой-то определенный миг – никак не раньше – опознать его как самозванца. Кажется, это стало известно… тем. И ей запретили вообще показываться где-либо. И отменили ее встречу с вами.

– Это очень интересно, Наташа. Как его фамилия? Кто он такой? С кем связан? Имеет отношение к Референдуму – Избранию?

– Не знаю, мама никогда его не называла. Я тоже просила ее не выходить. Но она не выдержала – очень хотела хотя бы посмотреть на вас. А вообще – больше не хочу говорить об этом. Теперь рассказывайте вы.

– Сейчас. Еще секунду. Может быть, у вас найдется стакан хотя бы воды?

Она встала и вышла. Я поднялся со стула. Подошел к фотографиям. Очень старым фотографиям; хотя нет, четверть века – это же так немного, по сути. Шел, словно упираясь, но что-то влекло меня. Может быть, Ольга; она смотрела со стены прямо мне в глаза, была серьезна – однако выражение лица было таким, что казалось – вот-вот она улыбнется. Можно было подумать, что ее развлекает создавшееся положение. Нет, я понимаю, разумеется, что снимок или даже портрет – всего лишь изображение; но все же… Все же. Может быть, мне все же убежать отсюда? Дочь не моя. Зато какие-то друзья – наверняка не по преферансу и не по совместным походам в филармонию. В этом я подсознательно был уже уверен. Значит, больше тут делать нечего. Однако ноги не хотели ступать к выходу. Я перевел взгляд на Константина. Удачливый соперник из давнего времени на этот раз смотрел угрюмо. Почему?

Я отвернулся от него. Включил ящик. Транслировался какой-то очередной процесс хапуг. Эти процессы начались еще при коммунистах, потом то затихали, то снова набирали обороты – в зависимости от того, чья стояла на дворе власть. Они были очень похожи один на другой. Но люди смотрели с немалым интересом.

Ну хорошо; раз есть друзья, причем надежные, то они позаботятся и о пристойном погребении, и обо всем прочем. Мне в этом стечении обстоятельств соваться со своей помощью, даже только денежной, не следует. Наоборот, лучше всего отойти от событий подальше, благо, и собственных дел столько, что за жизнь не переделаешь.

Но я так и не успел принять какое-либо решение, как Наталья вернулась с водой. Я стал жадно пить. Горло и на самом деле пересохло. Черт знает, отчего. Обстановка ведь не таила в себе сиюминутной опасности. Или тут все же был какай-то подвох? Никогда раньше я не реагировал так необычно на какие угодно неожиданности. Переведя дыхание и поставив стакан на стол, я спросил:

– Так о чем же мне рассказывать?

Она немного подумала.

– Ну хотя бы… Почему вы пришли так поздно?

Я пожал плечами, взглянув на часы:

– Мне кажется, вполне в пределах допустимого.

Она усмехнулась одним углом рта:

– Я не об этом.

Теперь и я сообразил.

– Не знаю… Наверное, потому что никто меня тут не ждал.

– Нет. Вас ждали.

– Простите. Не верю. Кто?

– Она. Мама.

– Меня?

– Кого же еще? И сейчас, и раньше. Дед перед смертью просил отдать вам бумаги – мама все последние дни в них копалась.

Бумаги деда. Гм. Ольга, кажется, о них говорила что-то. Но так и не успела объяснить. Ничего не успела.

– Какие бумаги?

– Не знаю. Не заглядывала. У каждого – свои бумаги: у нее, у меня, у деда покойного…

Бумаг при Ольге не было. Разве что под пальто? Прокол, прокол.

– Странно, – сказал я задумчиво. – Я знаю, кем был ваш дед; обычно после смерти таких, как он, бумаги изымаются бывшими коллегами. Почему же их на этот раз не забрали?

– Хотели. Они просто не нашли их.

– А вам известно, где они?

– У нас с мамой не было секретов друг от друга.

– Это приятно.

– Так что она ждала вас. – Наталья помолчала. – И может быть, не только она. Но и я.

Это не было похоже на кокетство. Но чем еще могло быть?

– Послушайте, Наталья… Наталья Константиновна, так?

– Как будто вы не знали!

– Если бы знал, меня сейчас здесь не было бы.

– А если не знали, – проговорила она, хмурясь, – тогда и вовсе непростительно. С опозданием на двадцать с лишним лет! А ведь она ждала, ждала…

– Между прочим, мой адрес был вашей матушке известен.

– Знаю. Но ей нужен был хоть какой-то намек, подобие сигнала. Вы забыли, каким она была гордым человеком?

Уж это я прекрасно помнил.

– Почему вы… почему не сделали этого? Не могли простить ей того, что она ошиблась? Вы сами никогда не ошибались?

– Больше, чем хотелось бы, – откровенно признался я.

– Вы разве не знали, что она порвала с ним… с моим отцом почти сразу после моего рождения?

– Откуда мне было знать? Когда вы родились, я был… (я попытался вспомнить) – ну да: в Австралии. Туда такие вести не доходили: это не Германия, не Америка, не Израиль. Да и что толку говорить об этом – сейчас, когда ее нет?

– Говорить никогда не поздно, – тихо, как бы про себя сказала она. – И все равно хорошо, что вы пришли. Что я вас увидела во плоти. Знаете, в этой семье вы со временем стали легендой; а теперь легенды больше не будет.

– Вам от этого легче?

– Не знаю, – пробормотала она. – Наверное, да.

Такой разговор, чувствовал я, никуда не может привести. Да и к чему мы могли прийти? У нас не было общих путей. Но все же – зачем-то я ведь шел сюда?

– Ладно, Наташа. Минувшего не отозвать. Поговорим о нынешнем. Как вы собираетесь жить? Как у вас с деньгами, и вообще?

Она повернула голову туда и сюда, как бы для того, чтобы заново увидеть обстановку.

– У меня все в порядке. Как видите.

– Денег хватает? – спросил я еще раз. – Надо ведь еще мать похоронить, это везде дорого, наверное, в Москве тоже.

Она пожала плечами:

– Денег, по-моему, никогда и никому не хватало. Но я уже привыкла жить на свои, как мама – на ее. Похоронами займутся друзья – за счет хозяйства, конечно, где она работала. Так что, пожалуйста, не предлагайте мне ничего. Пусть сохранится хоть что-то из легенды о рыцаре без страха и упрека.

Опять эти друзья. Да еще какое-то хозяйство. Судя по тому, что я только что успел услышать, – ветвь какой-то службы. Не исключено: работающей на нашу команду. Но похоже, что сейчас Наталья не намерена распространяться по этому поводу.

– Нет такого рыцаря, – сказал я, – и никогда не было. Поверьте мне. Все это – ваше молодое воображение. Заурядный человек, сбежавший в свое время от сложностей жизни…

На самом деле все обстояло не совсем так. Но знать это ей было совершенно ни к чему.

– Нет-нет, – сказала она. – Мне не нужна помощь.

– Вы работаете?

– Естественно.

– Где? Кем?

Она пожала плечами:

– Лицо свободной профессии, если угодно. Не числюсь ни в каком учреждении или фирме.

– Чем же зарабатываете на жизнь?

– Как когда. Сейчас, например, помогаю написать воспоминания одному старому политику. Точнее, я их пишу, он только вспоминает.

– И платит хорошо?

– Н-ну… мне кажется, неплохо.

– Интересно. А кто такой ваш мемуарист?

– Некто Блехин-Хилебин. В свое время был дипломатом, много работал за границей…

– Значит, Блехин-Хилебин, – медленно проговорил я.

– Вы что-нибудь о нем слышали?

– Не уверен, но возможно. Интересно было бы с ним познакомиться.

Наталья покачала головой.

– Он ни с кем не встречается. И здоровье, и вообще он человек нелюдимый – хотя, наверное, в бытность свою дипломатом общался охотнее.

– Работа интересная?

– Ему есть, что вспомнить. Хотя я не знаю, всему ли можно верить.

– Знаете, а в этом я мог бы вам помочь. Я неплохо разбираюсь в событиях тех времен, когда он, видимо, был активен. Может быть, как-нибудь покажете ваши записи? Я смогу сойти за научного редактора или консультанта.

– Вряд ли он пойдет на дополнительные расходы.

– Это не будет стоить ему ни пфеннига. И вам, разумеется, тоже. Когда речь заходит о новейшей истории, я согласен работать совершенно даром.

Кажется, это ее не удивило.

– Я подумаю, – сказала она. – Наверное, все же надо спросить его разрешения. Иначе неудобно.

– Он запрещал вам показывать материалы кому-либо?

– Мы об этом не разговаривали.

– И не нужно. Поверьте – я не собираюсь обокрасть его или вас. Прекрасно. Вот мой адрес… – Я вытащил визитную карточку и написал на ней название гостиницы, номер и телефон. – Позвоните, когда у вас будет время.

И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, добавил:

– И вообще, звоните. Потому что…

Вот дьявол! Что за «потому что»?

И тут меня осенило.

– Потому что… я, собственно, хочу предложить вам работу.

Она чуть наклонила голову к плечу:

– Интересно… Вы тоже решили писать мемуары?

– Нет. Но мне нужен секретарь. Я – представитель германского журнала и, видимо, мы создадим в Москве свой корпункт: тут назревают интересные события. Но даже пока этого офиса нет, секретарь мне необходим. Там, в Германии, у меня их двое. Здесь пока не могу себе этого позволить. Но без одного мне не обойтись. Я как раз хотел просить коллег, чтобы мне подыскали. И очень рад тому, что больше искать не придется. Соглашайтесь, Наташа. Работа посильная, платить я буду наверняка не хуже, чем ваш воспоминатель.

Наталья засмеялась – впервые за вечер:

– Быстрота и натиск… Совершенно в рыцарской манере. Но я не могу отказаться от моего старичка. Он ко мне привык, да и я к нему тоже.

– Нет нужды. У вас останется достаточно времени для него, твердо обещаю. А я считаю вас на работе с завтрашнего… нет, с сегодняшнего дня. Итак – договорились?

Она покачала головой:

– Я не привыкла решать так – с кондачка.

– Может быть, вам надо посоветоваться с кем-то? Я даже не спросил: вы, наверное, замужем? Не могли же мужчины пройти мимо…

Она чуть улыбнулась.

– Уже нет. В отличие от вас, вероятно?

Я мотнул головой.

– Нет. Хотя был.

– Разошлись?

– Нет.

Она поняла. И положила пальцы на мою руку.

– Простите.

– За что же? Ну а вы – почему?

Я решил, что имею право задать такой вопрос: как-никак, она много лет была моей дочерью – пусть лишь в моем воображении.

Она ответила не сразу; словно бы задумалась – как будто ей самой надо было понять: почему же?

– Может быть потому, что он был слишком молод? – Она сказала это полувопросительно, как если бы сама сомневалась. – На самом деле настоящих причин ведь никто никогда не знает.

В этом я не был уверен, однако промолчал. Ни к чему было бы затевать дискуссию на эту тему. Да и в конце концов в реальности она мне даже не родня. Наверное – почувствовал я – вот теперь нужно наконец уходить. Чтобы ничего не испортить напоследок.

– Хорошо, Наташа. Подумайте. До утра у вас целый вагон времени. И сделаем вот как: если принимаете мое предложение – завтра к десяти утра будьте вот где…

Я вытащил блокнот, где был записан адрес.

– Вот: Арбат, 26.

Она чуть улыбнулась:

– Где Театр Вахтангова, я знаю.

– Там завтра состоится небезынтересное сборище: совещание представителей нескольких серьезных партий, которые еще не определились: поддержат ли они Алексея, Александра или же останутся на президентских позициях. Будет там и кто-то из азороссов – главные агитаторы «за». Нам предстоит там взять несколько интервью и вообще – оценить обстановку, перспективы и так далее. Это интересно, честное слово, поверьте опытному газетчику.

– Быть может, и вправду поверю, – сказала она серьезно.

– И чудесно. А теперь мне вроде бы пора.

Я встал. И тут мне в голову пришла еще одна прекрасная мысль.

– Кстати, Наташа… Независимо от вашего решения, можете вы оказать мне услугу?

– Если в моих силах.

– Безусловно. Скажите, у вас дома есть какое-то подобие сейфа?

Она, улыбнувшись, покачала головой:

– У меня нет таких ценностей, которые надо было бы прятать в сейф.

– Ну а просто укромное местечко? Бумаги деда ведь лежат где-то? Вряд ли вы зарыли их во дворе в пластиковом мешочке.

– Такие тайнички найдутся у всякой женщины. Но…

– Прекрасно. Не можете ли вы на день-другой спрятать там вот это?

И я вынул из карманов мои кассеты.

– Не бойтесь: это не краденое и не противозаконное. Просто я опасаюсь, что, таская с собой, я это потеряю. Что было бы весьма печально.

Она кивнула:

– Я спрячу. Только, простите уж, не вместе с бумагами. Еще не знаю, как ими распорядятся.

Я сказал:

– Все те же друзья?

– Они – хорошие люди, – сказала Наталья с каким-то вызовом.

– Охотно верю. Может быть, слишком бестактно с моей стороны, но я хотел бы напомнить вам, Наташа: не вы ли сказали, что ваша мама собиралась передать эти бумаги мне?

– Не все. Но часть – определенно.

– Это оказалось своего рода завещанием. Почему бы вам не выполнить его – хотя бы в этой части – сейчас? Я – здесь, бумаги – тоже.

Она явно колебалась:

– Не знаю, право же. Не успела подумать об этом.

– Послушайте, – сказал я настойчиво. – Я даже не стану брать этих бумаг с собой, если уж вы так хотите дождаться чьего-то разрешения. Но я хотя бы загляну в них – тут, в вашем присутствии; всего лишь пролистаю. Это займет очень немного времени, право же. Но может оказаться очень важным. Ваш дед был очень серьезным человеком.

– Я знаю, – пробормотала она. – Ну хорошо. Только не ходите за мной и не подглядывайте. Обещаете?

– Обещаю.

Я и на самом деле не стал ни подглядывать, ни подслушивать, Наталья же через две минуты вернулась, держа в руках большой, но не очень толстый конверт.

– Вот они.

– Не стесню вас, если присяду вот здесь?

– Нимало, – сказала она. – Я тем временем сварю кофе. Как раз собиралась перед вашим приходом.

Я уселся, вынул бумаги и положил на стол.

Это была ксерокопия машинописного протокола допроса, хотя на бумаге стояло: «Запись беседы». Это означало лишь, что допрашиваемый не находился под стражей и ему не было предъявлено обвинения. Содержание беседы относилось к делам давно минувших дней, а именно – к первой попытке реставрации монархии в России.

Попытка была скорее символической; она не решила проблемы и не могла решить. Однако именно она эту проблему впервые обозначила во всей четкости. Относится она к 2013 году; уже одна эта дата указывает на весьма прозрачную символику: в четырехсотую годовщину своего существования династия Романовых должна была вновь занять русский престол, почти целый век формально пустовавший.

Реставрацию готовило несколько монархических партий, существовавших в стране еще с прошлого века, а также дворянство – потомки, действительные или мнимые, исторических родов, в посткоммунистические времена вспомнившие о своем происхождении, хотя в большинстве из них ничего аристократического, кроме этой памяти, давно уже не оставалось. Методика предполагавшегося переворота была донельзя примитивной – авторы считали, что нужно лишь через СМИ и несколько манифестаций напомнить многострадальному и истосковавшемуся по законному правлению народу о его историческом прошлом – и большинство уверится, что без царя Россия существовать не может (что она успешно доказала), а вспомнив, сразу же потребует восстановления попранной справедливости и законности.

Абсолютная практическая бесперспективность этого проекта была людям понимающим настолько ясна, что движению, с минуты своего зарождения находившемуся под пристальным надзором тех, кому ведать надлежало (Ольгин отец был одним из них), даже не пытались мешать в работе, предполагая, что мертвая идея воскреснуть не в силах, и лишенное корней движение изживет само себя. Вторая часть этого рассуждения была совершенно верной, первая же являлась заблуждением, что выяснилось, однако, несколько позже. Пока же сверху с ироническим интересом наблюдали за деятельностью адептов монархии, поскольку на самых верхах существовало мнение – не препятствовать. Самими заговорщиками эта тактика властей была ошибочно принята за сочувствие. На самом же деле то было лишь безразличием. Отцы-реставраторы, своим историческим предтечей видевшие, разумеется, не кого иного, как генерала Монка, и в будущем зрившие себя не иначе как у самого подножия трона, сделали все, что полагали необходимым и достаточным, и в назначенный день и час вышли на Красную площадь в количестве не более ста пятидесяти человек – вдохновенные и безоружные. Их там ждали. Надо сказать, что власти обошлись со своими ниспровергателями крайне гуманно: их даже не стали бить при задержании, просто усадили в заранее подогнанные автобусы, доставили в назначенные для этого места, побеседовали с главарями – с каждым в отдельности, взяли подписку об отказе от злодейских замыслов и отпустили на все четыре стороны, полагая, что тема исчерпана. Изрядно перепуганные, заговорщики отказались на ближайшее будущее от активных действий, справедливо заключив, что час еще не пробил, – однако самое идею хоронить не собирались; да это было бы и невозможно при самом искреннем желании, поскольку (как это уже ясно сегодня) идея оказалась не только жизнеспособной, но и крайне актуальной, что отлично понимали уже тогда наиболее умные из причастных к этим делам людей – с обеих сторон.

И вот сейчас передо мной лежала запись собеседования с одним из возглавлявших заговор людей. Почему покойный генерал хотел передать это мне? Вероятно, он знал обо мне больше, чем я думал… Не стану называть имени собеседуемого, поскольку он и сегодня здравствует, хотя в силу преклонного возраста отошел от всяких дел. Вел же беседу, как было отмечено, Натальин дед лично.

«Вопрос: Скажите, что заставило вас, человека образованного, умного и авторитетного в достаточно широких кругах, обратиться к такой идее, как восстановление монархии в России? Разве вам априорно не было ясно, что идея эта мертва?

Ответ: Позвольте с вами не согласиться. Идея монархии не умерла и не может умереть, потому что она фундаментальна. А следовательно, необходима народу, необходима государству. И то, что мы сейчас потерпели неудачу, вовсе не означает, что рухнула идея. Видимо, общественное сознание еще не дозрело до восприятия этой простой истины. Однако оно неизбежно созреет – и, я уверен, быстрее, чем вы склонны думать.

В.: Однако Россия вот уже почти столетие существует без этой фундаментальной, как вы говорите, идеи – и есть все основания полагать, что просуществует и в дальнейшем. Неужели этот факт вам ничего не говорит?

О.: Простите, вы не совсем точны. Я имею в виду прежде всего не идею монархии именно, а само понятие фундаментальной идеи, без которой существование государства, нации немыслимо. Монархия – одна из конкретных идей, дававшая России возможность успешно развиваться на протяжении столетий. Но, разумеется, это не единственная фундаментальная идея. После свержения монархии фундаментальной идеей стало коммунистическое учение, и оно давало стране возможность двигаться на протяжении нескольких десятилетий.

В.: Вы хотите сказать, что попытки коммунистов восстановить систему тех десятилетий тоже являются борьбой за фундаментальную идею? Вы им сочувствуете?

О.: Разумеется, являются. И я, безусловно, никак не могу им сочувствовать, поскольку их идея исключает ту, приверженцем которой я являюсь. Да, и то, и другое – фундаментальные идеи. Однако между ними существует колоссальная разница. И заключается она в том, что идея коммунизма доказала полную свою непригодность к практической реализации – во всяком случае, в современном обществе. Может быть, спустя тысячелетия. Хотя в ней так много положений, в корне противоречащих человеческой сущности, что я и в этом сомневаюсь, что, впрочем, не мешает коммунизму оставаться фундаментальной идеей по своей сути. Фундаментальная идея не обязательно должна быть верной; ей достаточно быть привлекательной и правдоподобной, чтобы на какой-то срок, больший или меньший, овладеть умами. Срок этот определяется темпом увеличения разногласий между идеей и мерами по ее воплощению. К примеру, космогоническая гипотеза Канта-Лапласа была фундаментальной, хотя по мере развития науки ее признали неверной.

В.: Вы несколько уклонились…

О.: Да, в самом деле. Приношу извинения. Так вот в отличие от коммунистической идеи монархическая доказала, напротив, свою жизненность.

В.: Вам не кажется, что это утверждение по меньшей мере рискованно, если вспомнить хотя бы 1917 год – февраль, затем октябрь?

О.: Нет, нисколько. Февраль всего лишь продемонстрировал простую истину, что после отказа от монархии Россия немедленно впадает в хаос. Что же касается октября, то он в противоположность хаосу вообще устранил реальное движение, демонстрируя лишь видимость его. Результат известен. Что же касается идеи монархии… Вам наверняка известны лучше, чем мне, факты автомобильных, железнодорожных, авиационных катастроф – страшных, со множеством жертв… не правда ли? Но разве эти катастрофы дискредитируют самые идеи автомобилизма или гражданской авиации? Нимало. Они являются всего лишь частными примерами, свидетельствующими о легкомысленном подходе к реализации идеи в каждом данном случае. Так и с монархией в России, и не только в России, но и в Германии, Франции… Все это – частные случаи. В целом идея себя полностью оправдала. Соединенное Королевство, скандинавские монархии, Голландия, Бельгия, наконец – реставрация монархии в Испании, а кроме того – Япония, многие государства Юго-Восточной Азии, Ближний Восток… Как видите, примеров – обилие. И множество доказательств того, насколько гибкой является монархическая идея при ее осуществлении и насколько совместима она с самой широкой демократией. Поймите, монархия – не строй, а именно идея! Фундаментальная же идея – это позвоночник нации, или даже, скорее, это ее душа; не разум, а именно душа. Без фундаментальной идеи нация – существо без позвоночника и без души одновременно; это заметили и сформулировали еще в конце прошлого века. Такой народ – искалеченный зомби, не более того.

В.: И вы полагаете, что Россия этой души лишена?

О.: Вы это знаете не хуже меня – если видите в жизни еще что-то, кроме телеэкрана и газет.

В.: Но ведь монархия, которую вы исповедуете, является не единственной фундаментальной идеей? Или я ошибаюсь, и других нет?

О.: Есть, разумеется. Так же, как из пищевых продуктов существует не только хлеб, да и хлеба есть множество сортов. Пищи много, но традиционные меню разных народов сильно отличаются одно от другого. В Соединенных Штатах, например, существует фундаментальная идея Американской мечты, основанная на сознании того, что эта страна – самая, самая, самая во всем на свете. Такая идея могла бы возникнуть и у нас – при условии, что Россия была бы хоть соизмерима с теми же Штатами в экономике, политике, богатстве и государства, и его граждан, в широте свободы выбора возможностей, ну и так далее. Но вы прекрасно знаете, как нам далеко до этого. А вот демократия сама по себе стать фундаментальной идеей не может, поскольку она – понятие слишком широкое, она – лишь методика, однако самая лучшая методика остается звуком пустым, если она ни к чему реальному не приложена. Нет просто методик, они должны быть конкретными: методика образования или методика хлебопечения, или автомобилестроения… Нет, американская идея может удовлетворять каждого из нас в отдельности, но не страну в целом, потому что там как-то – исторически – научились сочетать неограниченный индивидуализм со столь же неограниченной государственностью; нам же до этого еще беспредельно далеко – а идея нужна сейчас. Сегодня. Элементарно простая. Доходчивая, понятная даже кретину. И в то же время достаточно возвышенная, иначе это не идея. Именно поэтому, кстати, Американская мечта – вовсе не то же, что «американский образ жизни», хотя на практике, быть может, это лишь разные названия одного и того же. Нет, в идее обязательно должна быть мечта. В идее монархии она есть: это мечта о власти, стоящей над мирской суетой, прежде всего политической, мечта о высшей справедливости, не связанной с очередной избирательной кампанией…»

Наталья вошла с джезвэ и чашками; только сейчас я понял, что уже несколько минут как бессознательно принюхиваюсь к долетавшему из кухни великолепному аромату. Она разлила смоляно-черное варево по чашечкам и уселась напротив меня. Я поблагодарил ее взглядом – и не сразу смог вернуть глаза к тексту.

«В.: Но не кажется ли вам, что для нас сегодня больше подошла бы идея могучей мировой державы? Пусть не самой сытой, зато… У этой идеи было бы еще то преимущество, что мы были такой державой и после того, как перестали быть монархией. Или, по-вашему, это не столь фундаментально?

О.: Попробуем поразмыслить. Мне эта идея представляется чересчур конкретной. Ее осуществление обходится весьма дорого, не правда ли? Вы думаете, это сейчас нам под силу? Это первое возражение. И второе: быть сверхдержавой – это все-таки тоже всего лишь методика. Методика защиты чего-то – именно защиты, потому что лозунг нападения в своем неприкрытом виде сегодня не пользуется кредитом. Следовательно, неизбежно требуется нечто, нуждающееся в защите. Что? Именно та самая фундаментальная идея.

В.: Но ведь, если вдуматься, такая идея у нас уже есть, и ради ее реализации не надо устраивать государственных переворотов. Даже две идеи. Идея нации. И Православная церковь. Она, как-никак, постарше династии Романовых.

О.: На ваше предположение можно ответить несколькими способами. Идея нации? Какой? Русской или Российской? Если русской, то что должны делать все нерусские, которых в стране больше, чем вам кажется? А если российской, по своей структуре подобной американской нации, единой при любом внешнем воздействии, невзирая на множество этнических групп, составляющих ее, то опять-таки эта нация может возникнуть, концентрироваться, кристаллизоваться из раствора только при наличии точки, вокруг которой она будет кристаллизоваться; центра тяготения, вокруг которого станет формироваться небесное тело… Для создания нации нужна центростремительность; у нас же с конца прошлого века преобладает центробежность и индивидуумов, и целых народов и народностей. Опять-таки: где взять этот центр? Вот мы и предлагаем его.

В.: И вы думаете, что народ пошел бы на это?

О.: Мы разговариваем серьезно?

В.: Я надеюсь.

О.: Вот и давайте разговаривать серьезно.

В.: Ну хорошо. Если серьезно: вы полагаете, что у нас когда-либо существовал немонархический способ правления? Надеюсь, что вы так не думаете. В противном случае я чувствовал бы себя сильно разочарованным.

О.: Не стану вас огорчать. Конечно, у нас во все времена существовало единоличное правление; менялись только названия.

В.: Так чего же вы в таком случае хотите: еще одной смены вывески, не более того? Стоит ли огород городить?

О.: А вот в этом никак не могу с вами согласиться. У государя есть великое преимущество по сравнению со всеми президентами, генсеками, председателями президиумов, et cetera. Он не избирается. Или, если и избирается, то единожды на столетия. Избирается династия. И никаких больше электоральных кампаний, пиара, претендентов, теледебатов, фальсификации результатов, никаких громадных расходов – и великолепное ощущение полной законности власти. Мы уже забыли, каково это ощущение. И еще: о государе уже никак нельзя сказать, что, мол, какой из него правитель, если он до того был – да кем угодно: директором завода, заведующим лабораторией, секретарем обкома или агентом разведки, допустим. Кем был? Наследником. Цесаревичем. И никаких проблем.

В.: Ну что же, во всяком случае, мне теперь ясна ваша позиция. Вы понимаете, разумеется, что я никак не могу согласиться с вами в главном: в том, что Россия без такого рода перемен существовать не может. Может, я вас уверяю, и надеюсь, что жизнь вам это докажет достаточно скоро.

О.: Ну если вы полагаете, что для России просто существовать – достаточно достойная судьба, то…

В.: Не придирайтесь к словам. Я выразился неправильно.

О.: Вы выразились совершенно правильно. Россия сейчас не более, чем существует. И до возникновения фундаментальной идеи своего самоощущения только и сможет, что существовать. Это в лучшем случае. Или перестанет существовать, как единая Россия – в худшем. Вас устроил бы такой вариант?

В.: Ни в коей мере. Да и никого другого, я думаю.

О.: А вот тут вы ошибаетесь. Потому что в отсутствие фундаментальной идеи центром моего мышления – и, следовательно, всей жизни – является мое личное, ну пусть семейное, благополучие. А тогда уже все равно, достигается ли это благополучие в пределах великой страны, мировой державы – или княжества Тверского или Ярославского. Вы думаете, россиянин не способен усвоить образ мыслей обитателя Люксембурга? Не каждый, наверное, но очень многие».

Вот такие собеседования с тогдашними монархистами, еще немногочисленными и весьма наивными, происходили уже в начале века. И нельзя не признать, что при всей своей наивности обстановку люди эти оценивали в общем совершенно правильно. В отличие от тогдашних властей.

Хотя есть основания считать, как я уже упоминал, что и в кругах власти люди наиболее дальновидные начали уже об этом задумываться. Я имею в виду не тех, кто представлял власть, был, так сказать, фигурами на доске, но теми, кто эти фигуры передвигал. Люди, обладающие подлинной властью, чаще всего остаются в тени: это позволяет им не нести никакой ответственности перед историей. Чаще всего их ищут (и находят) на вторых ролях неподалеку от кормила власти; однако самых главных вообще не находят: они конспирируются куда успешнее, чем, скажем, профессиональные разведчики.

Таким вот образом.

Я аккуратно упрятал бумаги в конверт и честно вернул Наталье; не только потому, правда, что обещал: кроме прочего, мне не хотелось рисковать ночью на улице, если уж я решил оставить тут и кассеты.

– Большое спасибо, Наташа. Очень интересно. Теперь вернемся к моей просьбе. Мне хотелось бы видеть, где и как вы спрячете мой груз.

Она немного подумала.

– Хорошо. Идемте. Я вам покажу.

Мы вышли в прихожую. Она отворила дверь во вторую комнату; здесь была спаленка. Как и в том, первом помещении, здесь с мужской точки зрения царил порядок, однако самой ей, видимо, так не казалось. У женщин свои представления об аккуратности и чистоте; здесь же, возможно, пыль не вытирали дня два. И еще – постель на диване не была убрана или хотя бы заправлена. Видно, Наталья забыла об этом – иначе вряд ли позволила мне заглянуть сюда. Кажется, она упустила из виду, что не успела прибраться; так или иначе, покраснела и пробормотала:

– Извините за хаос. Я уже собиралась ложиться – мало спала накануне…

Я сделал вид, что ничего не понимаю.

– Ну и куда же вы собираетесь спрятать мои пакетики?

Она подошла к гардеробу.

– Сюда, на полку. Под белье.

– Ни в коем случае. Обычно искать начинают именно со шкафов. – Я говорил это, а сам все смотрел на диван, не знаю почему, – пока не ощутил наконец, что для нее это было мучительной пыткой. Тогда я сказал:

– И вообще, не в спальне. Можно, мы зайдем на кухню?

Она кивнула без особой радости.

В тесной шестиметровке я огляделся.

– Где вы держите кастрюли?

Она показала на висящий на стене трехстворчатый шкафчик. Я раскрыл его. Среди прочего там находились четыре кастрюли, вложенные одна в другую, своего рода поварская матрешка.

Я вынул три верхних, в оставшуюся, самую большую, положил кассеты и осторожно водворил меньшие на место.

– Тут надежнее. Только, когда будете варить суп, лучше выньте их – у них весьма своеобразный вкус, многим не нравится.

Она ответила серьезно:

– Этой, большой, мы не пользовались уже давно.

С тех пор, как остались одни – следовало это понять.

– Ну, вот. Очень вам благодарен. И, знаете… Честно говоря, я буду ждать вас завтра.

– Я подумаю.

– А теперь можете выпроводить меня.

Наталья не стала уговаривать меня задержаться: видимо, и ей хватило новых впечатлений и переживаний.

Мы вышли в прихожую. И там случилось неожиданное.

Честное слово, я совершенно не хотел ничего подобного. Все произошло как-то само собой. Мои руки поднялись без моего участия. И обняли ее. И привлекли.

Она не вырывалась. Я смотрел ей в глаза, и она отвечала таким же взглядом. Серьезным. В нем не было вопроса и не было осуждения. Словно бы она заранее знала, что так произойдет.

Наконец я опомнился и опустил руки.

– Извини, – пробормотал я. – Наверное, я давно уже разучился достойно вести себя с женщинами.

Она чуть приподняла уголки губ. И ничего не сказала.

Я повернулся и вышел. Дверь за мной защелкнулась – не быстро и не медленно, в обычном темпе. Пока она затворялась, сердце мое успело ударить, наверное, раз пятнадцать – так сумасшедше оно вдруг заработало. Все это было по меньшей мере удивительно: что я, как оказалось, мог испытать горячее волнение не только из-за работы или очередной исторической проблемы. А я надеялся, что со всем подобным покончено уже навсегда.

С чем «подобным», собственно? – спросил я сам себя.

И не ответил.

Но мне стало хорошо. Как-то грустно-хорошо. Бывает так.

Бывает. Ну и дела…

Глава пятая

1

Привычка разыскивать людей – и нередко таких, кто вовсе не желает, чтобы их нашли – вырабатывает у репортера определенные стереотипы поведения, алгоритмы действий в типичной обстановке. И к их числу, несомненно, относится продвижение по оставленным следам; вы знаете, что нужного человека там не отыщете, но почти обязательно (при внимательном поиске) обнаружите хоть какие-то указания на то, в каком направлении искать дальше. В нынешнем же моем случае я знал, что одного из нужных мне людей не найду, но зато могу напасть на след второго. С первым теперь придется трудно: вчера некий неизвестный тип, замеченный мной у Реанимации, все-таки не позволил нейтрализовать себя – видно, инстинкт самосохранения у него был хорошо развит. Ну что же, есть хоть и маленькая, но надежда встретить другого нужного мне (хотя и не по тому же поводу) человека на том сборище, которое я был намерен посетить в самом скором будущем. Да, тот типчик ушел. А мой сосед по пивному бару, позволивший себе упустить его, некоторое время вынужден будет обходиться без излюбленного пойла. Волка, как известно, ноги кормят.

В таких грустных размышлениях я утром выпил кофе под аккомпанемент новостей по ящику. Дали довольно подробный отчет о вчерашних демонстрациях – той, которую я видел, и другой, происходившей в месте, куда я не заезжал; второе сборище состоялось близ не так давно построенной мечети, носящей великое имя Абдаллаха ал-Аббаса Абу-л-Аббаса, известного в истории также под прозвищем Хабр ал-умма, подчеркивающем его необычайную ученость; он был двоюродным братом Пророка. Демонстрация прошла мирно, и самым громким звуком на ней был призыв му’аззина, когда пришел час альасра; хотя вообще-то собрания мусульман бывают не менее шумными, чем митинги насара – назареев, христиан, иными словами.

В разделе международных новостей ничего особо интересного не возникло; вообще в последнее время вся мировая внешняя политика как бы притихла, что являлось верным признаком того, что вот-вот могут начаться какие-то крупные события – не военные, разумеется, но дипломатические и – неизбежно – экономические. Я обратил внимание лишь на заявление китайского руководства по поводу предстоящего российского референдума; в заявлении высказывалась некоторая озабоченность. Тон его был достаточно спокойным, поскольку результаты референдума вряд ли могли серьезно повлиять на политическое и экономическое положение Китая в мировом сообществе: он был уже крепко ввязан в дела Тихоокеанского блока и мог оставаться почти спокойным до тех пор, пока ислам не расширит заметно свое присутствие в Восточном Туркестане, но то были чисто внутренние дела великой страны. Существовала, конечно, и другая сторона вопроса – государственная: насколько мне было известно, в последние годы в стране несколько увеличились ряды сторонников реставрации Поднебесной Империи; однако в Китае издавна умели решать свои внутренние проблемы быстро и круто, без оглядки на мировое общественное мнение, поскольку заранее ясно было, что в наше время никто не мог позволить себе такой роскоши, как иметь Китай в числе врагов. Те же, кому действительно следовало волноваться по поводу возможных перемен в России, пока что помалкивали; это вовсе не значило, что они недооценивают всей важности событий, но говорило лишь о том, что сегодня все переговоры по этому поводу происходят в руслах тихой дипломатии, без выхода информации в печать. Поэтому мы – я имею в виду именно прессу – старались копнуть как можно глубже, порой наугад, подчиняясь только интуиции, – в надежде натолкнуться на что-нибудь серьезное.

Мой «ГАЗ-Асхаб» смирно стоял на отельной парковке в том самом месте, где я его оставил накануне вечером; прежде чем отворить дверцу, я постарался убедиться в том, что в мое отсутствие никто в машину не залезал, не открывал ни багажника, ни моторного отсека; для такого контроля я успел вчера оснастить машину системой сигнализации, что я привез с собой специально для таких целей. Система была в порядке, машина – тоже, никто не пытался ни обчистить ее, ни заминировать. Мелочь, но приятно.

Черт, – подумал я, усевшись за руль, – почему я вчера не предложил заехать за ней? Было бы куда проще…

Тут же я невольно покачал головой, не то удивляясь неожиданному полету фантазии, не то осуждая его. Издавна я знал за собой такую слабость: когда предстояла серьезная работа – отвлекаться на что-нибудь, не имеющее к делу прямого, а то и вообще никакого отношения. Так уж я устроен. Пришлось тут же, не трогаясь с места, объявить себе выговор, доказать как дважды два, что вчерашний разговор Наталья не приняла всерьез, наниматься ко мне не собирается, и вообще: пора уже думать – в свободные от работы мгновения – о божественном, а не о…

Успокоив себя таким способом, я врубил стартер и поехал, не спеша, заново привыкая к московскому движению в утренний час пик. Вообще в этот мой приезд количество машин в Москве меня удивило: когда я еще только уезжал, мне уже казалось, что стоит выехать на улицы еще хотя бы сотне автомобилей – и конец, движение взорвется и рассыплется на куски, превратится в колоссальную и вечную пробку. Двадцать лет тому назад. С той поры – видел я сейчас – автомобилей прибавилась не сотня и не тысяча; возможно, считать следовало на миллионы – так что неудивительно, что улицы так и выпучивало вверх, в третье измерение, но и на втором, и на третьем ярусах (а над Бульварным кольцом существовал и четвертый) было полным-полно, и движение шло как вот у меня вчера – бампером в бампер. Мельком я подумал, что если кому-нибудь придет в голову парализовать город или, хуже, довести до состояния полного хаоса, то это никакого труда не составит: подорвать несколько опор на узловых развязках – и ничем уже не поможешь, и Референдум не состоится скорее всего, а уж Избрание – и подавно, потому что сразу же начнутся поиски правых и виноватых, толпа выйдет на улицы, и чем все это закончится – предсказать будет невозможно. Только и станешь надеяться на то, что «Поистине, помощь Аллаха близка!» – как сказано в суре второй, айяте двести десятом. Помимо этой помощи можно было надеяться лишь на то, что президентская команда, пока еще находящаяся у власти, понимает все не хуже нашего и принимает меры; с другой же стороны, и мы старались приглядывать, за чем могли. Хорошо еще, что на сей раз мусульманские боевики не противостояли нам, скорее наоборот.

Пристроив наконец машину на стоянке на Дубль-Арбате, заправив счетчик мелочью с хорошей форой и включив систему охраны, я неторопливо – времени еще хватало с избытком – спустился в боковую улочку и с видом завзятого театрала (с утра-то!) приблизился к потребному мне зданию Театра Вахтангова. Натальей, естественно, и не пахло; говорю это в буквальном смысле, потому что наверняка узнал бы, уловил горьковатый запах ее духов, запомнившийся со вчерашнего вечера как-то сам собой, я вроде бы даже не обратил на него тогда внимания, но оказалось, что зафиксировал, как говорится, автоматом. Нет, она здесь не проходила; но ведь и не обязана она была приезжать за полчаса, не было такого уговора.

Тем не менее я не стал сразу заходить внутрь, решил выкурить еще одну сигарету на свежем воздухе. Остановился у подъезда и закурил. Секунд через тридцать ко мне подошел молодой человек очень убедительного вида, в пятнистой униформе, с десантным «АКДМ», который он прижимал правым локтем к боку. Когда он остановился передо мной, но прежде чем успел задать вопрос, я извлек свое журналистское удостоверение и аккредитацию и сказал ему негромко: «Басмалля рахмон, рахим». Он глянул на документы, очень серьезно ответил «Аллах акбар» и отошел на свое место. Он явно не из тех парней, что должны охранять съезд от кого-то; но здесь ожидалось присутствие и кое-кого из азороссов, и то были их люди. А следовательно – наши.

Я медленно докурил сигарету, швырнул окурок в урну, которую обнаружил не сразу (в Москве любят размещать эти полезные приспособления в таких закоулках и углах, куда заглянешь не сразу), еще раз окинул взглядом доступную обозрению часть улицы; никого – в смысле «кто угодно, только не она». Ну что же, собственно, ничего иного я и не ожидал, nicht Wahr?[4] Повернулся и, настрого приказав себе более на эту тему не думать и не фантазировать, вошел в подъезд, настраиваясь уже исключительно на предстоящую работу.

2

Я предполагал, что народу из разных партий и движений соберется для того, чтобы выяснить и провозгласить свое отношение к монархии вообще и каждому из претендентов в частности, не очень мало; но на деле зал оказался, даже сверх ожидания, набитым под завязку. К счастью, для прессы места были зарезервированы; впрочем, задержись я еще на несколько минут, возникли бы сложности. Усевшись, я стал оглядываться в поисках возможных знакомцев; раз-другой почудилось, что узнаю лица, но уверенности не было, да и вскакивать не хотелось; если это действительно знакомые, то увижу их в перерыве, а и не удастся – небольшая беда, я здесь не ради них. Вот и времени не осталось: в зале возрос, потом сразу упал шум, публика зааплодировала – на сцене появились, один за другим, отцы-руководители от крайне левых до столь же удаленных от Центра правых и чин-чинарем продефилировали к своим местам в президиуме. Я смотрел на них, опознавая и мысленно называя по имени каждого; что-что, а память меня пока еще подводила крайне редко.

Я ожидал, что установочный доклад будет делать Изгонов; думалось, что это прозвучало бы как-то авторитетнее: видный политик все-таки, представляющий правившую в прошлом и весьма влиятельную в настоящем партию, Объединенную Коммунистическую; ему и карты в руки, и его обоснованиям поверят, пожалуй, больше, чем азороссам, которым еще только предстоит официально возникнуть; прочие партии были не в счет. Однако монархисты собирались воевать всерьез, и потому в повестке дня оказались целых два доклада, и если Изгонов будет явно оглашать антимонархическую точку зрения и ратовать за сохранение на ближайшие годы президентского правления, то вторым скорее всего окажется кто-то из самых громогласных проповедников единовластия, пусть и конституционного. Сейчас важно было, какого направления будет придерживаться монархист: будет ли он евророссом или азороссом, приверженцем Алексея или Александра? Кого из них в конечном итоге решат противопоставить существующему президентству? По сути дела, тут предстояло развернуться серьезной агитации в пользу того и другого претендента, но докладчик от монархистов будет один, так что сторонники одного царевича используют – через своего представителя – целый час, другого же – десять минут в прениях. Мы – я имею в виду не себя, разумеется, но ту команду, за которую я играл – заранее постарались повлиять на оргкомитет съезда, чтобы коммунисту противопоставить александровца, однако каким будет результат, до последнего мгновения так и оставалось неясным.

А на трибуне уже оказался Изгонов, о котором я знал, и все знали, что он – оратор крутой, но речью не весьма одаренный. Запас его аргументов не пополнялся годами, зато повторял он их с завидным упорством, не обращая внимания на то, насколько они соответствуют – или не соответствуют реальной обстановке. Пока он утверждался на трибуне, откашливался и разбирался в заготовленном тексте, я подумал, что иного и нельзя было ожидать: опытный аппаратный боец (в отличие от многих других), к тому же жаждущий власти для себя лично, а не для кого угодно другого, он просто не мог позволить никому прослыть Борцом номер раз за сохранение народовластия; если референдум не состоится, то на президентских выборах сорок восьмого года он снова выставит свою кандидатуру, а уж коли он так решил, попасть в докладчики было для него делом техники. Тем более что кроме него на это право слева мало кто и претендовал. Была, правда, парочка таких, но им пришлось из партии уйти, не дожидаясь, пока их вынесут.

Я готов был заранее предсказать все, что должно было сейчас произойти. Докладывать он будет, как и следует ожидать, достаточно уныло, боясь оторваться от текста, в котором, как обычно, будет ориентироваться из рук вон плохо; что удивительного – не он же его готовил. Однако, если отстраниться от его ораторской бездарности, традиционно обязательной для большинства российских руководителей послеленинских времен, от протяжного «эээ…», которым он, как правило, начинает каждое третье слово, – материал для доклада, чьей целью было доказать, что России не нужен ни монарх, ни президент, который, по сути дела, тот же царь, только похуже, а нужно великой стране коллективное руководство, оно же реализуемо только через сильную партию, чье Центральное Правление и будет это народовластие осуществлять, – материал был подобран серьезно. Поскольку текст был роздан участникам и прессе еще до начала, я собирался во время доклада развлекаться подсчетом – сколько раз докладчик отступит от материала хоть на одно слово, а кроме того – сколько прозвучит в его речи неизбежных «вот», коими он приятно разнообразил любое свое выступление.

Весь розданный нам текст, за исключением непродолжительной вводной, в которой на всеобщее осмеяние выставлялись всем уже известные аргументы в пользу восстановления в России наследственного правления, создания конституционной монархии, являлся, по сути дела, достаточно детальным изложением российской истории за последние полвека – изложением, правда, достаточно тенденциозным, поскольку все беды приписывались именно единовластию, хотя бы и в президентском варианте; а чего еще можно было ждать?

Но все мои предположения и предсказания оказались никуда не годными, и это стало ясным если и не с первых слов коммунистического докладчика, то, во всяком случае, тогда, когда он стал переходить к практическим выводам…

Хотя начал Изгонов традиционно ab ovo, с изображения – энергичными мазками – современного состояния России:

«Полная неспособность укоренившейся чиновничьей системы управлять Россией. Отсутствие единой идеи, невзирая на призыв к ее поискам. А ее искать не надо, она всегда существовала, ее просто хотят задушить, замалчивают, над нею издеваются, вот… Центробежные силы, раньше ярче всего проявлявшиеся на Северном Кавказе, быстро проникают и укореняются и на русских территориях: Сибирь, Урал, Дальний Восток, хлебные области, – благодаря еще и обильной иммиграции. Бессилие власти, вернее, того, что по старой привычке еще продолжает именовать себя властью, на деле таковой уже не являясь. Бессилие во всем: в попытках хоть как-то обуздать Реальную экономику; ввести в пристойные рамки уголовщину и все, с ней связанное; справляться со все умножавшимися попытками анклавов уйти в отрыв, унося с собой все, что удастся прихватить, что плохо лежит; создать хоть сколько-нибудь боеспособную армию – хотя бы для внутренних войн, о внешних никто всерьез не думал – и так далее. Но все эти проблемы всерьез никого на верхах не занимают, не до них, потому что Россия вновь продемонстрировала миру знакомую по старым временам картину пауков в банке, а может, и гангстеров в банке. (Всем известное изгоновское остроумие.) Слишком много для одной страны, пусть и не маленькой, стало правительств: президентское, премьерское, теневое криминальное…»

В этом он был прав. Только почему-то забыл упомянуть еще и парламентское (где министерства именовались комиссиями, но от слова, как известно, не станется), оппозиционное правое и оппозиционное левое, то есть именно его партии, осуществлявшие свои действия в основном через периферию – губернаторов и прочих градоначальников.

«При таком раскладе все, еще остающиеся в стране ресурсы и силы, естественно, уходят на самосохранение чиновничества, а также в свисток – в указы и законы, которых теперь столько, что даже фанатику правового общества не по силам выполнить хоть десятую часть продукции законо-, указо– и приказотворчества».

И в этом Изгонов тоже был прав. Хотя и односторонен. Потому что если окинуть взглядом всю картину мира, а не одной лишь России, то окажется, что смена приоритетов и авторитетов происходит практически и на всех других континентах.

В наши годы уже явственно просматриваются далеко не первые признаки серьезного политико-экономического зависания всесильных Штатов, чья мощь, несомненно, огромна, но вовсе не беспредельна. Настолько явственно, что об этом болтали даже маленькие политики на дипломатических приемах. Стремление установить контроль над всей мировой нефтью и путями ее транспортировки во многом осталось лишь желанием; местами им давно уже приходится даже отступать, чтобы избежать новых войн, приводящих лишь к усилению антиамериканских настроений во всем неамериканском мире. Экономика начала давать сбои, когда так и не удалось найти компромисса ни с Японией и, следовательно, всем Тихоокеанским блоком, ни с Европой, традиционно считавшейся покорной; однако Старый континент пережил уже столько всяких и всяческих господств, что неизбежно выработал в своей крови необходимые антитела – и Америка это почувствовала. Начались лихорадочные поиски новых союзников. Такой реальный союзник на планете был лишь один: мир ислама. Но даже не самым дальновидным политикам в Вашингтоне, ОК, ясно, что останься США и единственным возможным союзником в мире – даже и тогда Мир ислама вряд ли пойдет на сближение: слишком сильна историческая традиция противостояния. Сообразив это, власть имущие в Штатах хотят, похоже, разыграть единственный политический козырь, какой имеется у них в этой игре: афроамериканские круги, давно уже тяготеющие к исламу. Но чтобы карта сыграла, надо не просто демонстративно избрать президентом черного американца; надо еще чтобы он оказался мусульманином, а это оказалось уже сверх сил, и сама идея, высказанная вслух, привела лишь к расовым обострениям. Однако уже сама эта безуспешная попытка помогла понять главное: в ближайшие годы и десятилетия выигрывать будет тот, чьим союзником станет ислам. Именно так: не «кто станет союзником ислама» – возглавить что-либо он пока еще сам по себе не в состоянии хотя бы потому, что ему не хватает внутреннего единства и признанного авторитетного лидирующего государства, но – кого он поддержит. Те, кто прибегает к моим услугам, поняли это раньше остальных; и по сути, об этом именно идет речь на сегодняшнем съезде, а не о имени и титуле будущего хозяина земли Русской. Ислам, легко воспринимаемый, динамичный и нередко фанатичный, быстро расширяет свое влияние в Африке и на Индостане. Исламские миссионеры зачастили в Китай; возможно, у кого-то уже возникали мысли об этой сверхстране, как о будущем несомненном лидере Исламиды, тем более что идея мусульманского Восточного Туркестана, возникшая еще в двадцатом веке, не умирала, но, напротив, распространялась. На Олимпийских играх-2040 в Кейптауне многочисленная китайская делегация как бы выставляла напоказ свои дружеские отношения со спортсменами мусульманских стран, но то была, разумеется, лишь вершина айсберга…

И вот тут-то Изгонов сошел с проложенных рельсов и понесся вперед без всякой, как мне показалось, дороги. Похоже, от него такого фокуса не ожидал никто – даже из его ближайших соратников.

Для любопытствующих: вот о чем говорил Изгонов дальше (текст дается в моей редакции):

«Там, где в заготовленном тексте начиналась привычная агитация за сохранение президентства, от которого, по мнению ОК, потом естественным будет перейти к народовластию, то есть через парламентскую республику – к Советской власти, которая сделает, безусловно, свои выводы из былых ошибок», – вот в этом самом месте Изгонов вдруг распрощался с текстом и заговорил в совершенно другом ключе.

Да, вновь подтвердил он, Америка переживает не самые лучшие дни, но это вовсе не означает, что Россия должна подставить падающему ножку, да еще подтолкнуть его. Наоборот: необходимо сделать все, что в наших силах, чтобы помочь великой державе восстановить равновесие, а если и пользоваться возникшей ситуацией, то лишь для того, чтобы укрепить политические, экономические, культурные и вообще все возможные связи между двумя странами. Плоды, которые принесет такая политика, можно будет собирать уже в ближайшем будущем. А для того чтобы они вызрели, необходимо до предела открыть наш рынок для Штатов, ожидая полной взаимности с той стороны. Не надо забывать, – наставительно напоминал оратор, – что в годы становления Советской власти именно Штаты оказывали России экономическую помощь, строили у нас заводы и электростанции, и тому подобное. А главное – налаживать отношения в военной области, потому что американские вооруженные силы и сегодня остаются сильнейшими в мире, а у нас в скором времени могут возникнуть, как уже в свое время бывало, сложности в отношениях с великой дальневосточной страной, а если называть вещи их именами – с сохранением российского Дальнего Востока, и здесь занятая Америкой позиция может оказаться решающим аргументом.

Согласитесь, что ожидать такого от лидера Объединенных коммунистов не мог бы даже предсказатель со стажем.

А следовательно, – продолжал Изгонов дальше, упорно пробиваясь через свои «э-э…» и «вот», – и свою внутреннюю политику сейчас следует проводить с максимальным учетом американских интересов, а следовательно – (И вот тут-то грянул взрыв!)

…А следовательно, выступать за восстановление монархии и избрание государем Великого князя Алексея!

Вот тебе раз!

А хотя, если подумать, все сказанное, при всей его неожиданности, было совершенно естественным и логичным.

И вовсе не потому, что при монархии открывались бы новые возможности усиления партии под лозунгом борьбы с самодержавием. Это не прошло бы. Тут расчет был скорее всего совершенно иным. А именно: после воцарения Алексея, в первые дни и недели, наверху царили бы неопределенность и суета: Алексей в России не жил, реальной обстановки не знал и, следовательно, был открыт для сторонних влияний; партия, которой удастся первой установить это свое влияние на него, и окажется правящей партией на совершенно легальной основе: поскольку монархия в России окажется скорее всего подобной британской, то Алексей будет царствовать – а править станет та партия, которая – в данном случае – ярче остальных проявит себя в ходе Референдума и Избрания. Азороссы за Алексея не выступят, это было ясно заранее: они шли со своим претендентом. Значит – ОБКОМ – Объединенные Коммунисты; все прочие партии, даже договорись они между собой (что маловероятно), все равно не смогут стать силой, сопоставимой с этими двумя.

То есть Изгонов предлагал кратчайший путь прихода к власти совершенно легальным путем. Примеры чего в истории, как известно, имелись.

Да, не до развлечений оказалось на этом его докладе.

Еще и потому, что если уж ОК выступают на стороне Алексея, то даже действуя под лозунгом «Легитимная власть», они вряд ли откажутся от тех методов борьбы за победу, какими в совершенстве владели в былые времена и которые легальными никак не назовешь.

А ведь те, кто срочно вызвал меня сюда, наверняка имели представление о предстоящем повороте изгоновской политики. И о том, что может за этим последовать. Иначе, может быть, меня не стали бы и беспокоить – остальное, требовавшееся от меня, я мог выполнить и на расстоянии.

И ведь хорошо выбрали время, сукины дети! В России стало наконец ясно, что попытка придать характер фундаментальной идеи новому военно-политическому противостоянию с Америкой в сольном исполнении (предполагалось, что народ сплотится на защиту страны) бесперспективна: народ, негодуя на нахальное поведение американцев, тем не менее отлично понимает, что с имеющимися средствами новой «холодной войны» не выиграть, горячей – тем более, так что политика, принятая еще в конце прошлого века, зашла в тупик. В пресловутой Европе, которую нам так хотелось видеть своим союзником, начались вдруг крупные неприятности. И вовсе не политического свойства: ко всякого рода выбросам националистических лозунгов и демонстраций все успели привыкнуть, с завидной регулярностью то иммигранты из азиатских стран – и приглашенные в свое время на черную работу, и явившиеся без всякого на то повода со стороны властей – поднимали суету по поводу равенства прав и предоставления им гражданства, и тогда их били; то коренное население возвращалось к бессмертной идее «Страна для нас» – и опять-таки били чужаков; впрочем, бывало, что и туземцам доставалось на орехи. Все это было, повторяю, привычно. Но на этот раз повод для волнения оказался и на самом деле серьезным: эпидемия. В чем-то она напоминала ту легочную хворь, что еще в конце двадцатого века напала на Китай и оттуда пошла гулять по материку. Возбудитель болезни так и не обнаружился – вернее, роль эту приписывали многим, но окончательно установить виновного не удалось. Пострадало население, а еще больше, чем население, разумеется, – экономика; так что Старому континенту в последние времена стало не до России и вообще ни до чего.

В Штатах эпидемии не было. Зато была политика; что вреднее – Ты ж, Господи, веси. Так что протянутая Изгоновым рука вряд ли повиснет в воздухе. Терроризм, похоже, прочно обосновался в Стране Господа Бога; люди вновь стали бояться летать, аэрокомпании несли убытки. Терроризм был различного происхождения: дальневосточный, латиноамериканский, европейский, но самым страшным считался исламский, ближне– и средневосточный. Предполагалось, что целью своей он имел расширение политического и экономического влияния афроамериканцев, в чьей среде Пророк – да будет Аллах им доволен – находил все больше сторонников; сами они это наотрез (и, надо полагать, не без оснований) отрицали, однако общественное мнение – великая сила в Америке – сложилось именно так. Полиция, ФБР, Национальная гвардия не могли переломить ситуацию.

Политикам же к тому времени становилось все яснее, что миром двадцать первого века будет владеть тот, кто владеет Исламом. Немедленно были предприняты попытки оседлать ветер – и политическим, и экономическим путем, и кнутом, и пряником. Начинать довелось с нуля: совсем не так давно пришлось ликвидировать последнюю военную базу в Саудовской Аравии – особой военной угрозы, кстати, ни для кого не представлявшую. Новая политика пустила хилые ростки; кого-то из тамошних правителей почти удалось уговорить; однако поздно спохватились. Слишком долго Соединенные Штаты воспринимались как одно из имен Иблиса – не только политиками (для них привычно менять ориентиры и в океане международных отношений ходить короткими галсами), но – главное – и народами, не говоря уже об улама, хранителях и толкователях веры. Они же ни на какие компромиссы не шли, чем дальше, тем больше ощущая свою силу. Что-то изменить в стране можно было, разве что пожертвовав религией, но она являлась одной из традиционных американских ценностей, лишаться которых никто и не собирался: одно дело – купить что-то, и совсем другое – обменять это самое «что-то» на святыню.

И это тоже доказывало, что для своего неожиданного демарша Изгонов выбрал нужный момент. Его предложения, по сути, означали отказ России от единения с Исламидой, а это Америку устраивало в наибольшей степени. Хотя прежде она, как известно, выстраивала другую политику: Россия корректирует действия ислама, Штаты – действия России, и все идет наилучшим образом. Но российские настроения заставили сомневаться в действенности такого расчета. И тут им преподносят такой подарок.

Так что у нас здесь мы – наша команда – встретимся уже завтра – нет, уже сегодня с силой, представляющей интересы американцев и наших обкомов. То есть новые обстоятельства требуют и нового анализа.

Но для создания новых каналов действия у них не будет времени. Так что волей-неволей им придется пользоваться старыми.

Так что мои задачи остаются в силе.

Мелочь, но приятно.

Но продолжим размышления: кто же на нашей стороне?

Азороссы. Та самая партия, от имени которой сегодня должен выступить Бретонский.

Эта партия, как нередко бывает, возникла из не очень определенного движения, в которое постепенно влились, кроме либеральных демократов с их традиционно восточной ориентацией, еще и происламские партии, преодолевшие первый период робости и убедившиеся в том, что разгонять их и применять другие жесткие меры власть не собирается (уже тогда ей это обошлось бы слишком дорого) и что можно безбоязненно вступать в серьезную политику. Движение заметно окрепло после того, как в него влились евразийцы – партия скорее исторического, чем чисто политического толка; евразийцы оплодотворили движение теорией, из которой, правда, к нашим дням сохранилось мало что, но главное они задали: вектор. А от создания теории оставался лишь один шаг до превращения движения в партию, что и произошло в указанные мною годы после того, как движение стало получать все большую поддержку от разочарованных Западом демократов.

Как ни странно, именно в последнее десятилетие были предприняты первые конкретные шаги по наведению Южного Моста. Вдруг, нежданно-негаданно, Россия – не правительство ее и не президент (все еще державшийся, хотя вопрос об упразднении президентства был поставлен уже давным-давно), но такое, казалось бы, стоящее вне политики заведение, как академический Институт Востока, выступило с предложением созвать панисламскую конференцию под лозунгом «Примирение», причем в виду имелось вовсе не улаживание коренных разногласий между аш-Шиа, признающими, как известно, единственным законным наследником Пророка его двоюродного брата и зятя, четвертого из когорты праведных халифов, Абу-л-Хасана ал-Муртада Али бен Аби Талиба, скончавшегося в 661 году, – и сторонниками ас-Сунна, Али Талиба не признающими, – хотя формально именно ради решения этой проблемы она и была созвана. Конференция с виду обещала быть чисто теологической, исторической и философской; однако, когда мне удалось одним глазом заглянуть в архивный список российской делегации, я лишь присвистнул: большую половину ее составляли вовсе не специалисты в делах исламского вероучения, а государственные политики (из оппозиции), финансисты и военные.

Нельзя обойти вниманием то, что вскоре после этой конференции произошло по меньшей мере два события, заслуживающих упоминания: на Северном Кавказе возникло неожиданное благодатное спокойствие, чего уже и перестали ожидать (правда, таджикские государства, светская республика и Исламский эмират, все еще обменивались свинцовыми любезностями), и второе – не правительство России, но некоторые банки и крупные компании получили довольно ощутимые кредиты – под льготный процент, но (как стало известно позже) на определенных политических условиях. После этого партия азороссов быстро ударилась в рост.

Кстати, немалая часть из полученных денег пошла в деревню. И, что уж совсем странно, их не разворовали; очевидно, своевременно предупредили, кого нужно, что это – табу, не то и головы недолго лишиться. В самом прямом смысле слова.

Из всего этого должно было, кажется, следовать единственное верное умозаключение: партия азороссов сегодня делала нужное и полезное дело и с политической, и с экономической точки зрения. Изгонов же делал выводы совершенно противоположные, пытаясь доказать, что куда лучших результатов добились бы именно Объединенные Коммунисты – если бы им не мешали, а, наоборот, поддерживали бы. И что лучшее будущее может находиться в любой стороне, но только не в той, где развевалось зеленое знамя Пророка.

Так. Но в таком случае некто Стирлинг, обратившийся ко мне, может оказаться…

…Размышляя так, я пропустил мимо ушей некоторую часть изгоновского доклада, а когда хотел снова вслушаться, мне помешал кто-то, опустившийся на стул рядом со мной; стул этот еще только что был занят, но вдруг освободился как по заказу. Я совладал с собой и даже не повернул головы, когда прямо в ухо мне едва слышно – легким ветерком – прошептали:

– Реан – доктору. В центре все в порядке. Смена произошла. Предупреждение оказалось полезным. Яичко было гусиным; извлечено целым и сварено.

Я лишь поднял брови, продолжая смотреть на докладчика, но совершенно перестав слышать его. Присевший рядом правильно истолковал этот знак удивления: ко мне следовало обращаться по фону, – горошина с самого утра лежала у меня в ухе, – но никак не путем личного контакта. Он так же едва уловимо пояснил:

– Сильные помехи: театр заэкранирован и подстрахован, сигнал не доходит.

Я чуть кивнул; это было разрешением продолжать информацию.

– Вас просят до события разобраться со списком. Непременно до начала. Второе: интересующий вас не найден. Продолжать поиски?

Тем же движением головы я выразил согласие.

Курьер исчез. Однако недолго пустовавшее кресло рядом со мной снова оказалось занятым. Меня обдало валом мужского благоухания: горьковатый запах дорогого лосьона, чуть приторный – дезодоранта, привычный – хорошего табака и вызывающий легкую ностальгию коньячный букет. Все это прекрасно монтировалось с давно знакомым образом несостоявшегося адмирала Седова.

– Привет четвертой власти, – проговорил он в полный голос, не обращая внимания на соседей. – Так и думал, что ты где-нибудь здесь тусуешься. У тебя уши не вянут от его болтовни?

– Ну почему же, – сказал я. – Интересно ведь, в каком гробу он собирается похоронить идею монархии.

– Да плевать ему на монархию; на деле они всего лишь против ислама – потому что он пытался с ними как-то договориться, но требовал идеологических уступок: он их идеологии никак не приемлет, а без своей догматики и популизма его партия – пустое место, полный вакуум.

На нас зашикали: оказывается, мы мешали слушать людям, принимающим все говорившееся всерьез; были тут, оказывается, и такие.

– Давай выйдем, разомнем кости, а то у тебя, наверное, дейдвуд уже онемел. Поболтаем где-нибудь в буфете, как два разумных человека, – предложил Изя.

Я пожал плечами: в конце концов, почему бы и нет?

– Только застолбим места: мне еще могут понадобиться.

Изя наклонился к соседям и грозно предупредил; я же на всякий случай положил на кресло носовой платок. Изя вытащил из кармана небольшой пакетик в оберточной бумаге и бросил на свое место.

– Что там у тебя? – поинтересовался я. – Как бы не увели.

– Пусть попробуют. Ну пошли-пошли, удобный столик освободился, да не сомневайся, я пригласил – я и заплачу.

Мы обосновались в буфете, и Липсис заговорил; я ожидал, что он начнет хохмить, но отставник, как оказалось, был настроен серьезно.

– Я вот тут слушал его – с балкона, пока тебя не обнаружил, – и подумал: что касается позиции Федеральной партии, то давно известно, что сам по себе факт – ничто, зато его интерпретация – все. Я бы сказал даже больше: фактов как таковых вообще не существует, ибо мы с самого начала имеем дело только и исключительно с истолкованиями. – Он усмехнулся. – Даже если событие в миг своего совершения запечатлено на пленку, – слишком многое зависит от точки, в которой помещалась камера. Что уж говорить о показаниях свидетелей! Но если это справедливо по отношению к частному случаю, то тем более относится к положению страны в целом, поскольку здесь количество интерпретаций следует перемножить на число самих событий, верно? Произведение этих чисел и дает нам количество возможных вариантов – во всяком случае, порядок величины. Согласен?

Я кивнул. Никогда не берусь утверждать, что мои, допустим, истолкования предпочтительнее других, отнюдь нет, но они – мои, а для меня это значит достаточно много.

– Например, – сказал я, продолжая тему, – он по-прежнему считает, что в нынешней мировой расстановке сил мы в лучшем случае где-то на третьих ролях. Еще не так давно это можно было принимать за истину…

– Знаю, – сказал Изя. – Попалась мне как-то на глаза одна из твоих статеек… Полный бред.

Я мог бы обидеться, но махнул рукой: обижаться на Изю всегда было бессмысленно: до него в упор не доходило, что он способен кого-то обидеть.

– Однако, – продолжал я, – для того чтобы понять, как ты выглядишь, нужно зеркало. В нем видишь себя как бы со стороны. Для нас зеркалом является мнение тех, для кого наше истинное состояние является существенным обстоятельством миропорядка. И там – даже поверхностный анализ показывает – наши акции котируются куда выше, чем тут, внутри. Не случайно ведь та дружба, которую только что один мой американский знакомый назвал уже традиционной – как-никак, с начала века вроде бы она длится, – стала вроде бы давать трещины: держава-гегемон любит дружить со слабейшими, потому что они всегда согласны; а если младший брат занимает другую позицию – значит он больше не так уж слаб, как по инерции считают. Ясно ведь, почему ведется кампания по дискредитации Александра как претендента на престол: из его воцарения проистекал бы прочный союз с Исламидой, ее сплоченность вокруг мощного тяготеющего центра – вокруг Москвы; главы большинства исламских стран теперь уже прекрасно понимают: если не справиться с терроризмом, то чем дальше, тем больше в нем будут обвинять ислам вообще, хотя они-то знают, что это не так; но самим им не справиться – и поэтому они сами идут нам навстречу, поскольку духовно даже убежденные православные к мусульманам стоят ближе, чем, например, к католикам. А договорившись, признав – пусть и не громогласно – ведущую роль России, Исламида с ней образует такой полюс силы, с которым Америке уже не справиться, а Дальний Восток им помогать не станет. В Штатах понимают – те, кто поумнее, – что, во-первых, после Ирака и Ирана Америку перестали не только любить даже те, кто раньше чуть ли не боготворил ее, но перестали даже усердно изображать такую любовь; и для них это катастрофа.

– Ну, – сказал Изя, взяв меня под локоть и буксируя к буфетной стойке, – самое время промочить горло: такие тирады нельзя произносить без смазки, тебе грозит надолго охрипнуть. Кстати, если ты думаешь, что вы что-то новое открыли, то ошибаешься. Договариваться с правоверными Россия умела еще в петровское правление, при всем тогдашнем устремлении к Западу, и даже Алексей Михайлович, как ты помнишь, поглядывал на юго-восток со все возраставшим интересом. И все это крепко оседает в памяти. Хотя и дров было наломано, конечно, немало.

– Возможно, – согласился я, проглядывая карточку предлагаемых яств, – но я не собираюсь выходить за пределы интересующего меня времени – сегодняшнего дня и ближайшего будущего, так что все предыдущее меня не интересует. При желании можно (и не без оснований) считать ее даже от крещения Руси; как-никак, Владимир и мусульманских улема выслушивал; так что ощущение ислама как постоянного и неизбежного соседа можно обосновать – однако, по-моему, не важно, когда началось оно, но большое значение имеет – что сейчас оно переходит в новое качество.

– Ну, тут все ясно, – сказал он, в свою очередь выбирая харч и одновременно быстрым профессиональным взглядом окидывая помещение. – По сути, все решилось в двадцатые годы: отворот России от Европы. Это ты и сам прекрасно помнишь. Россия всей душой стремилась сочетаться с ней, начиная еще с тех же девяностых; процесс, как ты помнишь, был длительным и вовсе не прямым, бывали времена, когда казалось, что до вожделенного объединения оставались уже считанные дни – однако, как сказал поэт – дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет, – я уже уехать успел, а короткого замыкания все не происходило. Скорее всего дело тут было даже не в каких-то конкретных политических или экономических соображениях, или и тех, и других, вместе взятых… Да, не в них, но в чисто подсознательном, подкорковом, интуитивном неприятии Европой России, Россией же – Европы. Мне это из эмиграции было ясно видно – куда яснее, чем изнутри. Фигурально выражаясь, кошачий мир оказался никак не в состоянии искренне и бесповоротно включить в свои пределы весьма многочисленную стаю не совершенно одомашненных собак; а наши волкодавы, в свою очередь, никак не могли до конца подавить в себе генетическую реакцию на кошачий облик и запах; так что улыбки стай при встречах и переговорах слишком часто напоминали оскал. Собакам предлагали, по сути дела, ради объединения перестать быть псами; но даже согласись они, это не помогло бы: можно было, конечно, научиться гулять ночами по крышам, пусть и не испытывая от этого ни малейшего удовольствия, но вот лазить на деревья псы не то чтобы не хотели, они просто не могли, как корова из старого анекдота. Просто-напросто не так они устроены. Так что, по сути, неприятие было обоюдным: не только Европа не хотела России, но и сама Россия – нутром, подкорково – не желала Европы, соглашаясь лишь на чисто внешнее сходство…

Изя разлил по бокалам заказанный им венгерский мускат, неожиданно грустно сказал:

– Ну, за Олину память – земля ей пухом…

Мы выпили до дна без тостов, просто кивнув друг другу. Липсис продолжал – снова в прежней тональности:

– Ладно, то, что я говорил – так сказать, принципиальные положения. Практически же Северо-Атлантический блок, уже лишившись единомыслия, тем не менее медленно, но уверенно, как ползут материки (хотя и не так уж медленно, если пользоваться исторической шкалой времени), подплыл к российским пределам, и это неизбежно заставило шерсть на собачьих загривках угрожающе щетиниться; однако и дурак понимал, что чем теснее нам будет становиться на Западе, тем активнее мы будем искать компенсации на Востоке. Вот пускай теперь и кушают…

Тут я на какое-то время перестал слышать его, отвлеченный совсем другими мыслями. Схватка с заокеанским заклятым другом назрела всерьез. Но многое в ней будет не на нашей стороне. В частности – то самое прошлое, о котором не хотелось думать, но нельзя было не принимать его в расчет.

В России люди по наивности своей полагали, что идут по тому же пути, по которому прежде прошло американское общество, где тоже были свои богачи, свои нищие и свои контрасты. Однако рассуждавшие так упустили из виду одно обстоятельство. А именно: в Штатах богатства создавались, по сути дела, на пустом месте, и чтобы создать богатство, нужно было – в принципе – производить ценности, то есть заниматься именно производством; в Штатах никто не пришел на готовое, и общество это – при всех его недостатках – изначально было обществом созидателей. В России же к тому времени, о котором я сейчас раздумывал, немалые ценности были уже созданы общественным трудом, и в последнее десятилетие двадцатого века речь шла не о создании, но лишь о распределении уже созданного. То есть не о том, кто больше и лучше создаст, но – кто больше и ловчее ухватит. Безусловно, такая задача выдвинула на первый план совершенно других людей, чем созидатели, а именно – воров и спекулянтов, понимая эти слова достаточно широко. И богатства возникали не на производстве, а на перепродаже, на выкачивании средств у обитателя без всякой компенсации, на биржевой игре; однако все это не увеличивало национального богатства, хотя являлось весьма полезным для создания богатств индивидуальных, но не коренящихся в почве страны, а катающихся по поверхности и в конце концов выкатывающихся за пределы России. Государство, в свою очередь – как заметил еще мой дед, – заботилось в первую очередь укреплением самого себя, то есть государственного аппарата и в какой-то степени – тех сил, на которые аппарат этот не может не опираться. Но никак не рядового гражданина – вопреки множеству лозунгов, провозглашавших прямо противоположное.

Это привело, естественно, к невозможности всерьез и надолго справиться с инфляцией; к массовой безработице; к отчаянию, вызванному ощущением безвыходности. Она же служит главной причиной любого пьянства. В общем, картина свидетельствовала только о том, что безудержная демократия (вернее, то, что под ней понималось) в пору экономического кризиса и отсутствия разумного и опробованного временем законодательства – способна привести лишь к диктатуре, но не к той, которую в данных условиях можно было бы даже приветствовать – достаточно просвещенной диктатуре личности, берущей на себя ответственность за совершаемые действия и требующей взамен согласия большинства на некоторые временные меры ограничения (что и возникло в начале века), – но к анонимной диктатуре чиновничества, где никто не несет личной ответственности ни за что. Именно такая диктатура и существовала в России до самого конца прошлого века…

– Эй, – окликнул меня Изя. – Ты что, не выспался? Не столько мы выпили, чтобы отключаться за столиком.

Я взглянул на часы. Ого!

Пока я дремотно размышлял, зал буфета успел уже заполниться.

– Перерыв объявили, – сказал Изя. – Ты что, не слышал? Этак ты все сенсации проспишь, журналист! Слушай: может, давай заодно и пообедаем – всерьез, как полагается? И еще поболтаем: нет для эмигрантов темы слаще, чем судьба бывшей родины…

– Нет, – сказал я. – Приятного тебе аппетита, а у меня дела.

– Тогда и я поеду, – сказал он. – Здесь мне делать нечего. Вернешься в зал?

– Надо полагать, – сказал я.

– Тогда забери то, что я там оставил на стуле.

– Что, выслать тебе заказной бандеролью?

Изя не улыбнулся:

– Это тебе и предназначалось. Посмотришь на досуге. Тот парень, что мечтал тебя подстрелить у посольства, – он меченый теперь. Глубоко в нем сидит микробчик. Поймать его не смогли – скользкий подонок, но маковое зернышко в него всадили, так что теперь оно циркулирует по его большим и малым кругам… А я тебе оставляю индикатор. Если твой приятель окажется вблизи… Усек? Всех благ!

– Пока! – сказал я, пытаясь вспомнить, что же за мысль проскользнула у меня в голове в тот миг, когда Изя своими словами загнал ее вновь куда-то в глубокое подсознание.

3

Мне ни есть, ни пить не хотелось еще – распорядок работы съезда не совпадал с моим личным режимом, – и я решил прогуляться, а еще лучше – выйти из подъезда и выкурить сигарету на свежем воздухе. Курю я редко, но все необходимое для этого порочного времяпрепровождения имею при себе. И временами это приносит совершенно неожиданные результаты. Вот и сейчас: если бы я не захотел курить, то не вышел бы из помещения в весеннюю промозглость; а не выйди я – и не увидал бы Натальи, которая, успев уже продрогнуть, переминалась с ноги на ногу около подъезда.

Я увидел ее прежде, чем она меня; первым движением было – стремглав броситься к ней. Однако на полпути я взял себя в руки, и когда она обратила наконец взгляд в мою сторону, я уже шел неторопливо, достойно, нацепив на физиономию строгое выражение. Впрочем, мне сразу показалось, что в мою строгость она ничуть не поверила. У женщин вообще интуиция развита куда сильнее, чем у нас. Мы – пол мыслящий, они – чувствующий. Иначе и те, и другие неполноценны. Во всяком случае, я всю жизнь так думал.

– Опаздываете, – сказал я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала укоризна. Хотя это, по-моему, получилось неубедительно. – У вас такой принцип? Или досадная случайность?

Наталья же вместо того, чтобы покраснеть, ощетинилась.

– Святое право женщины – опоздать на пятнадцать минут, – ответила она.

Я демонстративно оттянул рукав чуть ли не до локтя, обнажая часы.

– На пятнадцать? А сколько сейчас?

Она покачала головой.

– Я не успела на каких-нибудь десять минут. Но вас уже не было. А они, – жест ее в сторону охранников был донельзя выразителен, – они меня просто не пропустили. Вы ведь не предупредили тут никого…

Прелестно. Значит, я еще и виноват. О женщина, непостоянство – имя твое! Кто это сказал? Кажется, Вильям Шекспир? Лучше бы сказал «противоречие». Впрочем, что он понимал в женщинах, запивоха? Другое дело – тот, кому на деле принадлежат и пьесы, и сонеты; тот действительно разбирался. Но он носил совсем другую фамилию, куда более громкую по тем временам. Конечно, если бы он умел заглядывать в будущее, то пошел бы и на серьезные неприятности ради вселенской славы. Но откуда было ему знать, что родятся на свет немецкие романтики?..

Впрочем, это я уже сел на своего конька. Об этом поговорим как-нибудь в другой раз – если найдется свободное время. А сейчас его не было. Потому что Наталья продрогла уже до костей. И к тому же она была права: мне следовало предупредить охрану. Беда в том, что я просто не верил, что она придет. А она взяла и пришла. Нет, я был действительно виноват.

Я обнял ее за плечи.

– Бедный мой человек, – проговорил я искренне. – Ну-ка, пойдемте побыстрее. Вам сейчас просто необходимо выпить чего-нибудь горячительного. Или хотя бы просто горячего.

Она шмыгнула носом и, кажется, поняв, что я признал свою вину, стала жалеть самое себя. Но я решил, что сейчас не время расставлять точки над i.

– Мой секретарь, – сказал я маячившему в дверях амбалу, и он равнодушно кивнул. При этом, однако (я заметил), не преминул залезть ей под желтую синтетическую ветровку, погладить по заметным выпуклостям, потом обратить внимание и на то, что пониже. Взглядом, разумеется, только взглядом. Но меня и это почему-то рассердило, хотя я прекрасно понимал, что сделал он это без всякого дурного умысла; просто сработал здоровый солдатский инстинкт.

Но мы оказались уже в гардеробе, я сдал ее ветровку и мы вошли в фойе.

Первая атака на буфеты уже схлынула, так что мне без труда удалось усадить Наталью за столик – не за тот, где недавно сидели мы с Изей, – и снабдить ее горячим кофе и какими-то кондитерскими излишествами; от более существенного она отказалась. Пока молодая женщина отогревалась и приходила в себя, я ненавязчиво оглядывался, почувствовав себя уже на работе: сейчас самое время было войти в контакт с кем-то из перечисленных в моем списке людей и если не сразу взять интервью хоть у одного из них, то, во всяком случае, договориться о встрече в более пригодной для работы обстановке. Их, однако, не было; надо полагать, для президиума, по нашей старой традиции, оргкомитет организовал свой буфет – где-нибудь по ту сторону добра и зла. Меня хватило бы, конечно, на то, чтобы прорваться туда, но не хотелось оставлять Наталью одну, и я продолжал рассматривать публику – пока взгляд мой не наткнулся на уже знакомый по фотографии облик; я без труда опознал пышную шевелюру, хотя и, если приглядеться, достаточно редкую уже, крупный породистый нос, не очень сочетавшийся с тонкими губами и острым подбородком. Бретонский, историк и в какой-то степени мастер политического прогноза. Что же, заказ мною уже получен, обстановка и без него заставляла торопиться, значит, надо брать его на абордаж: для начала, пожалуй, неплохо…

Политический мыслитель оживленно разговаривал сразу с тремя женщинами среднего возраста, но мне показалось, что делал он это скорее по обязанности, для поддержания имиджа дамского угодника, а не ради удовольствия. Профессор, подумал я, наверняка привык размышлять и собеседовать в уютной обстановке кабинета или, еще лучше, гостиной с избранным обществом; так что здесь расшевелить его будет непросто. Однако… Тут же у меня созрел простенький план, и я наклонился к Наталье:

– Ну как – отогрелись немножко?

Она кивнула.

– Конечно. Большое спасибо…

– Как… – я на миг запнулся, – с мамой? Помощь нужна?

Она покачала головой:

– Нет. Там делают все, что нужно.

– Когда похороны?

– Завтра. В одиннадцать. Вы придете?

Я еще не знал – смогу ли, и ответил неопределенно:

– Постараюсь.

И сразу же перешел к делу.

– Итак, вы работаете у меня, как и договаривались.

– Мне казалось, что мы еще…

– Подробности письмом. А сейчас посмотрите туда. Видите – три упитанных пчелки и между ними – майский роз, несколько уже привядший…

– Это – тот, длинный, с бабочкой?

– Попадание.

– По-моему, он старается от них отделаться – не обидно, но настойчиво.

– У вас снайперское зрение. Так вот, две секунды вам, чтобы почувствовать себя на работе.

– Тут, сейчас?

– Пора отрабатывать пирожные. Ваша задача: сделать так, чтобы он заговорил с вами и на несколько минут отложил мысль о возвращении в закрытый для простонародья буфет. Я не спрашиваю, сможете ли вы. Сможете.

Наталья лишь дернула плечиком.

– Такую работу я выполняю только сдельно.

– Принято.

– Проторгуетесь, – предупредила она, уже вставая.

Мне нужно было, чтобы она его задержала и чтобы за выигранные несколько секунд я успел настроить пишущую аппаратуру, которая была на мне, но еще не изготовленная к действию. Я вытащил из кармана бумажник, как бы подсчитывая мои ресурсы; на самом же деле я заменил кассету на новую и откалибровал микрофон на ближний прием. Одновременно я наблюдал за действиями Наташи.

Она пересекала буфетный зал, помахивая сумочкой на длинном ремешке; двигалась по дуге большого круга, и в результате, как бы направляясь совершенно в другом направлении, оказалась рядом с системой из четырех тел. Точное движение – сумочка слегка задела ногу Бретонского – виноватое выражение лица и ее шевелящиеся губы – ряд волшебных изменений лица мыслителя – боевая стойка трех дам – несколько слов Наташи, обращенных к ним, – и дамы мгновенно дематериализовались. Я мысленно поаплодировал, уже готовый к дальнейшим действиям. И так сутуловатая фигура Бретонского изобразила и вовсе вопросительный знак – так изогнулся он, склоняясь к девице, чтобы, Господи упаси, не глядеть на нее сверху вниз; губы его разъехались, и лицо на миг сделалось совершенно похожим на одного из славных комиков кино прошлого столетия Джорджа Формби, известного под определением «Лошадиная морда с зубами в виде надгробных камней»; был еще один похожий на него, по имени Фернандель – я знал о них только потому, что унаследовал от деда неплохую видеотеку; назови я эти имена тут – вряд ли хоть один из присутствующих понял бы меня. Но зубы у Бретонского были, пожалуй, повыразительнее, чем у тех обоих; я испугался, как бы он не сгрыз бедную девочку тут же на месте, встал и двинулся к ним – еще и потому, кстати, что пришла пора вступать в игру мне.

Восприятие звуков у меня не столь изощренно, как у моей аппаратуры. И к мгновению, когда я оказался достаточно близко, чтобы разбирать слова, мыслитель успел уже наговорить, надо полагать, черт знает сколько и чего. Это меня, правда, не беспокоило: все пишется, потом можно будет прослушать не спеша, может быть, что-нибудь и пригодится… Сейчас настал миг моего комического выхода. Я синтезировал на физиономии классическое выражение оскорбленного достоинства и подступил к ним; как назло, именно в эти мгновения меня стал разбирать смех – не ко времени вспомнилась строчка из старой полублатной песенки про пивную на Дерибасовской: «Он подошел к нему походкой пеликана…» Именно так выглядел я, надвигаясь на них. Бретонский кожей ощутил что-то неладное, стрельнул глазами в меня, и его сразу же шатнуло к выходу. Но тут она как бы случайно придержала его за рукав, и он не сдвинулся с места. Честное слово, если бы мы неделю репетировали, нам не удалось бы сыграть лучше.

Я остановился, замкнув собою треугольник. Гордо откинул голову.

– Э-э… – начал было Бретонский.

– Наталья! – продекламировал я выразительно и достаточно громко. – Сколько раз я просил тебя не заводить случайных и сомнительных знакомств!

– Но, пардон… – затянул он.

– Я вовсе не виновата, – вступила она в трио. – Я случайно задела господина сумочкой, но я тут же извинилась, и он сказал…

– Догадываюсь, что сказал этот господин, если ты так покраснела! – Я перенес на него уничтожающий взгляд. – А вы, милостивый государь! (Я добавил несколько крупинок немецкого акцента.) Пользуясь беззащитностью молодой, хрупкой женщины, вы…

Я повысил громкость на два деления воображаемой шкалы – и люди по соседству начали уже с живым интересом оглядываться.

– В столь торжественный, я бы сказал – эпохальный день, день колоссального события в истории вашей страны… вы, mein Herr, позволяете себе…

Тут я сделал паузу, чтобы дать ему возможность воспользоваться его голосовыми данными.

– Простите, милостивый государь, но я не позволил себе по отношению к вашей дочери ничего такого, что могло бы вызвать…

– Verdammt! Эта дама приходится мне вовсе не дочерью!

Он совсем смешался. Бывает смешно и жалко наблюдать, как теряются интеллигенты в весьма элементарных ситуациях.

– Тысяча извинений, но я и в самом деле…

Впрочем, понять его можно было. Примитивный скандал, в котором как-то замешана женщина, во время действительно исторического события, для одного из главных участников действа может оказаться роковым.

– Нет, я этого так не оставлю!.. Как вы посмели?..

– Ради Бога – только не так громко… Не произошло же ничего такого… Пожалуйста, отойдемте в сторонку, я вам все объясню…

На моем лице была прямо-таки выбита вавилонской клинописью крайняя неохота прислушиваться к его оправданиям, и я изобразил сильную внутреннюю борьбу, что должна была сейчас кипеть во мне; Наталья с выражением совершенной невинности на прелестном лице переводила взгляд широко распахнутых очей с одного психа на другого и разве что не разводила руками от изумления. Потом она очень точно сыграла желание позвать на помощь кого-нибудь из окружающих, и тут я позволил себе поддаться на уговоры:

– Ну хорошо… хотя не знаю, что вы можете мне сказать.

– Вот там, в глубине, пустой столик…

Бедняга – он готов был потратиться на угощение, хотя – я знал наверняка – у него, как у любого интеллигента, с деньгами было негусто. Я, как бы все еще колеблясь, медленно кивнул, в душе страстно желая лишь одного: чтобы перерыв не кончался как можно дольше.

Мы подошли и уселись; вообще тут за столиками не обслуживали, но его, видимо, знали; подошел официант. Бретонский заказал:

– Бутылку шампанского… и? – Он взглянул вопросительно. Мне стало и впрямь жалко его, хотя жалость вообще-то не относится к моим профессиональным качествам: в нашей работе она бывает вредной. Я имею в виду журналистику, как вы поняли.

– Ну, пару персиков, может быть…

В его глазах блеснуло облегчение: наверное, он ожидал, что я закажу черную икру – но я ее не люблю, а если и ем, то уж не под шампанское. Наталья заявила голоском балованной девицы:

– Мороженое: с шоколадом и клубничным вареньем…

Не очень изысканно; однако я простил ей эту неточность: она ведь импровизировала, или, во всяком случае, играла с листа.

Бретонский кивнул и одним взглядом придал шестерке необходимое ускорение. Вряд ли у него был большой опыт в таких делах, но в каждом интеллигенте дремлет артист, и если его растормошить, может получиться не так уж плохо. Возникшую паузу Бретонский хотел было использовать для объяснений и извинений, но тут уж настал мой черед поиграть глазами – и он со звоном захлопнул пасть. Я кожей и печенкой чувствовал, как истекают последние минуты перерыва, но тут принесли заказ, официант откупорил и разлил по бокалам. Пена вздыбилась, иллюзорная и преходящая, как и все прекрасное в сей юдоли слез.

– Итак, за знакомство, – провозгласил он, воздев бокал. – Моя фамилия Бретонский. Доктор исторических наук, к вашим услугам. Присутствую здесь, как представитель партии азороссов – и, вероятно, содокладчик по основному вопросу повестки дня.

На женщину это имя не произвело никакого впечатления, но она послушно протянула свой бокал – чистый, нежный звон райских колоколов возник над столиком, как громадный бриллиант, на миг вынырнувший из высшего измерения, чтобы заставить нас вздохнуть о несбыточном – и тут же исчезнуть без следа. Потом оба бокала, покачиваясь в воздухе, застыли, ожидая моего движения.

Я был уже готов. Мне предстояло сейчас без запинок, никак не сфальшивив, сыграть достаточно сложную гамму мыслей и чувств. Я так и сделал. Недоверие, словно бы сомнение в исправности своих органов слуха – удивление крещендо – полное изумление – почтение, стремящееся к бесконечности – смущение – глубокое смущение – сожаление – раскаяние… Я даже позволил себе покраснеть.

– Простите… вы сказали?..

Ого, это уже совсем другой голос:

– Бре-тон-ский!

Во мне какой-то пакостник грубо, по-извозчичьи смеялся: гы! Гы! Гы! Но колебания воздуха донесли до адресата совершенно другое:

– Доктор юридических и исторических наук, профессор Бретонский? Тот самый? Знаменитый? Неужели…

Иногда не знаешь, на что клюнет рыба. Наживка же для человека всегда срабатывает без осечки.

– Н-нууу… – Он тянул эти два звука бесконечно долго, словно фокусник, извлекающий изо рта цветную ленту. У него были объемистые легкие, и воздуха в них хватило не менее чем на километр. – Я не уверен, что такое определение мною целиком заслужено…

Да был он уверен, был! Не найти другого человека во вселенной, столь же убежденного в его знаменитости.

– …но действительно пользуюсь некоторой известностью – во всяком случае, среди людей, занятых проблемами как прошлого, так и будущего; это так. А смею ли поинтересоваться, с кем имею честь?

Давай-давай, удовлетворяй свое любопытство. Хотя оно и является грехом. Однако же сказано в суре «Весть»: «О чем они расспрашивают друг друга?» И ниже, в айяте четвертом: «Но нет, они узнают».

Я потупился, как бы стыдясь того, что мое ничтожное имя прозвучит сейчас по соседству с его – звонким, увенчанным славою.

– Уверен, что вы никогда обо мне не слышали… я Вебер, точнее – фон Вебер (специально для того, чтобы он внутренне усмехнулся моему скудному честолюбию), московский корреспондент германского журнала…

Он снизошел до сочувственной улыбки:

– Фон Вебер? Каюсь, не читал. Но непременно… если дадите мне такую возможность…

Врет, конечно; единственное, что он прочитал бы в моем журнале, – это хвалебная статья о нем. Сейчас он уже зацепился за мыслишку, что такая статья может и на самом деле появиться – если он окажется ко мне достаточно благосклонным.

– О, разумеется, с удовольствием доставлю вам… Ах да, простите. Это Fraеulein Natascha, моя секретарша…

Наталья, служи она на флоте, могла бы получать награды и краткосрочные отпуска за успехи в скорострельности орудиями главного калибра – и без единого промаха: взгляд – накрытие, взгляд – накрытие, огонь на уничтожение. У Бретонского были уже полные трюмы воды, но он воображал, что уверенно держится на плаву.

– Весьма рад, мадемуазель…

Ах, мы французы к тому же? Мать твою…

– Мсье Бретонский, я надеюсь, что возникшее между нами недоразумение…

– Ну, что вы, мсье – э-э?

– Фон Вебер…

– Да-да, вот именно… Разумеется, разумеется… Даже не будем вспоминать об этом…

– Но я считаю своим долгом принести вам мои глубочайшие извинения… Понимаете, в этой стране… Нет-нет, я никак не хочу задеть ваши патриотические чувства…

– Понимаю, но тут вы, к моему сожалению, правы: в нашей великой стране нравы оставляют еще желать лучшего, много лучшего… Однако смею вас заверить: мы делаем все, чтобы… И будем делать еще больше.

– Доктор Бретонский, вы представить себе не можете, как я благодарен судьбе за то, что она, пусть и таким нелепым способом… Дело в том, что мой шеф-редактор поручил мне, чего бы это ни стоило, добиться приема у вас и взять интервью для нашего журнала. Немецкий читатель крайне ннтересуется…

– Гм. В самом деле?

Это называется – погладить масляной тряпкой по брюху.

– Нет-нет, никаких отговорок я не приму. Вы просто обязаны! И Наташа думает так же, не правда ли?

Залп. Цель поражена. Еще залп. И снова. Да еще улыбка… Если бы перевести ее на язык движений, то она означала бы: вот я расстегиваю пуговичку, другую, вот оглядываюсь – где тут ближайший диван, чтобы, пятясь, выйти точно к нему…

Он проглотил слюну – раз и другой.

– Ну отчего же – я с удовольствием… Но сейчас у нас просто не остается времени. Да и, – он высокомерно огляделся, – не здесь же…

– О да, вы совершенно правы…

Я подвел его к решению, как поросенка к корытцу.

– Знаете, что? Во время следующего перерыва подойдите к двери за сценой – вы и мадемуазель Наташа, разумеется… Я буду ждать вас там. За ней – лифт, мы поднимемся в закрытый буфет – знаете, тот, что для V.I.P., и там найдем удобное местечко…

– О, мсье Бретонский – как это благородно с вашей стороны!..

Мы точно уложились во время: грянули колокола громкого боя, перерыв закончился. Бретонский величественно всплыл над стулом – взошел, как восходит над притихшим миром светило.

– В таком случае я не прощаюсь…

Вельможный кивок – и он отплыл. Он бесконечно любил самого себя в этот миг, он просто трахал себя, и в обеих ипостасях получал сексуальное удовольствие. Я покосился на Наталью. Она смотрела на меня со странным выражением в глазах.

– Что, Наташа? Что-нибудь не так?

– Не ожидала увидеть вас таким…

– Договаривайте. Таким – в виде коврика для вытирания ног?

– Ну… Близко к истине.

– Вы владеете дзюдо?

– Нет. Каратэ-дошинкай.

– Разные вещи. Дзюдо: вы поддаетесь, чтобы силу противника использовать против него самого, направив должным образом. Своего рода искусство курковых реакций. Со своей стороны могу только выразить свое восхищение вами: ни одной накладки. Кстати, как вы отвадили тех толстух?

– Каких? А-а… Я только дала ему возможность сделать это: как только он окинул меня светлым взором, ему расхотелось болтать с ними. Я сказала, что на их местах уже расселся кто-то из опоздавших, а он убедил их, что места нужно обязательно отвоевать, потому что самое интересное на собрании еще впереди, а разговор они закончат в следующем перерыве.

– Боюсь, что они его тут не найдут.

– Их проблемы.

– Согласен. Еще раз: примите мое восхищение. Искреннее. От души.

– Моим актерским искусством?

Я не стал кривить душой:

– Не только. И даже – не в первую очередь.

– А…

Но она не продолжила. И я тоже не сказал больше ничего. Несколько секунд мы простояли, глядя друг на друга. Паузу она прервала первой:

– Вы подумали – куда посадить меня? Или догадались занять место?

Не догадался, конечно. Но место для нее отвоюю. Рядом с собой. А если кто-то станет возражать – скручу и выброшу за порог.

– Идемте, – сказал я решительно. И взял ее под руку. Показалось, что я подключился к цепи высокого напряжения: даже дрожь прошла по моему телу.

Эй, парень, – сказал я себе мысленно. – Не теряй головы, старичок. Держись за воду, не то потонешь.

И мы двинулись в зал.

Места для нее, конечно, не было. Мало того: и для меня тоже. Опоздавшие, что до перерыва тусовались на балконе, неукоснительно выполнили закон природы, которая, как известно, не терпит пустоты.

Я решительно подступил, исполненный уверенности в себе:

– Господа, это очень нехорошо. На этих двух местах лежали платочек дамы и мой сверточек: кресла забронированы за редакцией германского журнала…

Я не жалел акцента, произнося эту тираду.

Названное имущество мне вернули сразу же; но я не отступал:

– Так поступать очень нехорошо, вы должны стыдиться. Желают ли господа, чтобы я позвал распорядителя? Он подтвердит вам…

К счастью, в России иностранец – всякий – все еще в немалой степени V.I.P. Будь он даже европейцем.

– Да ладно, раз вы так говорите…

Мы уселись.

– Молодец, – негромко сказала она, улыбнувшись. – Браво.

Черт его знает – я почувствовал, что краснею, на этот раз непроизвольно. Просто от удовольствия – и смущения. Клянусь посылаемыми поочередно и передающими напоминание: сура семьдесят седьмая. И выше: «А обидчикам приготовил Он наказание мучительное».

Вот пусть теперь и поищут места для себя.

На трибуне Изгонов уже боролся с нервной одышкой. Я глазами отыскал в президиуме Бретонского. Выглядел он – после моей накачки – весьма и весьма импозантно. Мне захотелось подмигнуть ему и крикнуть: «Ну что, взял талонами?» Но я сдержался.

Но что-то надо было сделать. Просто необходимо. Требовался поступок. И я совершил его: взял Наташу за руку. Ее пальцы слабо дернулись, словно обозначив желание высвободиться, но этим она и ограничилась. И мне стало очень хорошо. Невыразимо хорошо. Хотя Изгонов уже затянул свое «Э-мм-э».

4

Хорошо, что текст доклада был заготовлен заранее: в исполнении Изгонова половина смысла терялась, и боюсь, что далеко не все участники сборища смогли путем разобраться в прыжках и гримасах российской современности. Хорошо, что не пожалели денег на размножение текста, который предоставлялся каждому бесплатно, за счет Федеральной партии. Поэтому пока партийный деятель продолжал, кряхтя и поминутно спотыкаясь, терзать слух участников, я предался совсем другому удовольствию: почти совсем закрыв глаза, изолировался от мира и получал какие-то впечатления только через пальцы Наташи. Я так и не выпустил ее руки, и это было куда важнее, чем всякие политические кунштюки. И тем не менее придется к ним возвратиться, потому что если вы читаете этот текст, то вовсе не из интереса к моим личным переживаниям. Конечно, если бы вы могли увидеть Наталью, да к тому же моими глазами, то отнеслись бы к моим эмоциям совершенно по-другому. Но вы ее не видели. И вот все об этом.

Всему на свете приходит конец; наступил он и для изгоновского доклада. Никто из присутствовавших нимало не огорчился, когда сразу после завершения, не ознаменованного никакими торжествами, салютами и если не военным парадом, то хотя бы прохождением почетного караула под звуки духового оркестра, – был объявлен и второй перерыв. Весьма своевременно, потому что докладчик не только охрип – что для привычного оратора необычно, но и буквально промок насквозь, пот лил с него, словно состязаясь если не с Ниагарой, то по крайней мере с Петергофскими каскадами, так что ему явно следовало сменить рубашку, а еще лучше – и белье. Зал поднялся и, на ходу сбиваясь в группки и переговариваясь, присутствовавшие потекли в направлении буфетов, в которых недостатка не ощущалось, даже если не считать того, которым мы уже пользовались. Как сказано в суре «Совет», в айяте тридцать четвертом: «Все, что вам доставлено – удел жизни ближней».

– …Послушай, я уже просто не чувствую пальцев, – жалобно прошептала Наташа.

Я наклонился и поцеловал эти бедные пальцы.

5

То ли Бретонский был и впрямь сильно напуган, то ли, наоборот, собирался торжествовать окончательную победу – хотя не исключена и возможность, что он просто-напросто старался держать данное обещание, – так или иначе, он действительно ждал нас около лифта для избранных, и без всяких осложнений провел наверх, в харчевню для небожителей. Усадил за столик. Заказал прохладительное. Пока он объяснялся с официантом, я с любопытством оглядывался. Весь мой список был здесь, и еще какое-то количество людей, в него не входивших и потому интересовавших меня куда меньше. Шейх Шахет абд-ар-Рахман, находившийся в Москве вот уже две недели – как полагали, в связи с подготовкой Всемирного совещания нефтяных стран, – возвышался в центре довольно плотной кучки россиян. Меня он, разумеется, не заметил – как и я его. Вообще у каждого политика тут была своя кодла, друг же с другом они не очень общались; видимо, участием в съезде исчерпывались их совместные интересы, в остальном же они выглядели скорее конкурентами. В печальном одиночестве пребывал разве что никуда, как оказалось, не уехавший Изя Липсис; завидев меня с дамой, он дернулся было в мою сторону, но вовремя остановился и отвернулся столь равнодушно, что в другой обстановке я бы даже, пожалуй, обиделся. Мне показалось, впрочем, что, отворачиваясь, он весьма выразительно подмигнул, из чего я заключил, что происходящее ему скорее нравится, чем наоборот.

А вот мне оно вдруг нравиться перестало. Липсис; я не очень удивился, когда он давеча подсел ко мне; а ведь над этим стоило, пожалуй, призадуматься. Он не только приехал сюда, где ему вроде бы делать было совершенно нечего: не ради же встречи со мной на самом деле. Он еще и ведет себя не как-нибудь, а словно обладает полным правом участвовать в наших российских делах. То есть право такое у него есть, конечно; но ведь далеко не всякое свое право человек использует. Почему он с интересов предполагаемой Иудеи переключился на материи чисто российские? Мало того. Он участвует в работе партии азороссов, и наверняка – в ее финансировании, хотя не из своего кармана, разумеется. А из этого следует – из этого должно следовать, что он одним из первых сможет встретиться с претендентом Искандером, – то есть Великим князем Александром Александровичем. И если взглянуть на Изю с определенной точки зрения, то, может быть, он и есть тот, кого я ищу, кого обязан найти?

До сих пор мне казалось, что он в число интересующих меня персон никак не входит. Почему? Скорее всего потому, что мы с ним знакомы с младых ногтей, потому что он относится ко мне хорошо, потому что – по его словам – продолжает искренне любить Россию – и так далее. Но ведь это все лишь предположения или пожелания. А если на самом деле он работает на заокеанскую державу? У меня нет никаких гарантий обратного.

Короче говоря, я знаю его таким, каким он мне представляется. А каков он на самом деле? Хотя бы эта его встреча с Абу Мансуром: чего он добивался? Не пытался ли повлиять на аравийского вельможу, с тем чтобы тот принял решение не в нашу пользу? И насколько безопасно – позволить ему находиться вблизи претендента?

Да; если мои оппоненты заранее знали, что я буду каким-то образом ввязан во всю эту игру, то с их стороны это был бы хороший ход: подсунуть мне старого дружка, которого я заподозрю лишь в самую последнюю очередь.

Интересно, кстати: что в пакетике, который он мне подложил? Для того ли предназначен индикатор, чтобы мне стеречься от убийцы, или, наоборот, чтобы кто-то мог без всяких забот следить за мной? Пожалуй, надо будет вскрыть его только при соблюдении определенных мер предосторожности. Но не сейчас и не здесь.

Нужно будет принять такие меры сразу же, как закончится возня тут. Да что они там тянут?..

Наконец возня с накрытием столика завершилась и можно стало поговорить. Бретонский сразу же предупредил:

– Только никакой стенограммы, пожалуйста. Если вам потом понадобятся какие-то уточнения, с удовольствием их сделаю, но здесь не нужно демонстрировать – иначе у вас не будет отбоя от искателей даровой рекламы.

– Вы имеете в виду интервью для журнала? Но, быть может, это было бы даже хорошо…

– Поверьте мне – ни в малой степени. Никто из них не скажет вам ничего интересного – каждый просто будет петь автодифирамбы… Крайне ограниченные люди, уверяю вас. Поэтому будем просто разговаривать…

Я согласился, хотя сделал вид, что он меня к этому принудил силой; на самом деле никакая стенограмма мне не требовалась: моя аппаратура была уже включена на полную мощность.

– Итак… – Он картинно откинул голову (в такой позе хорошо сидеть в седле породистого коня на макушке какого-нибудь пригорка, на фоне гренадеров с примкнутыми багинетами; буфетный столик не самый подходящий антураж) и воззрился на меня орлиными очами.

– Простите, – начал я, – как вам угодно, чтобы я к вам обращался?..

– Да просто – «профессор». Вполне сойдет.

– Профессор… Скажите пожалуйста, какой ход мыслей, какие интересы привели вас к идее участия в работе партии, на важнейшем съезде которой мы сегодня присутствуем?

– Хороший вопрос, – одобрил он (обычный прием, когда нужна секунда-другая для обдумывания ответа, но нежелательно, чтобы это выглядело как пауза). – Какой ход мыслей? Да самый элементарный, разумеется. Партия создана, по сути дела, во исполнение старого-престарого лозунга…

Он, по всем правилам, сделал паузу, выманивая меня из норки, вовлекая в диалог. Я охотно поддался.

– Лозунга? Вы имеете в виду… – я изобразил усиленную работу мысли, – евразийство?

Примерно такого ответа он и ожидал; ему нужно было ощутить свое неоспоримое превосходство надо мной.

– Нет, разумеется. Говоря о лозунге, я подразумеваю широко известную некогда формулировку: «Догнать и перегнать Америку!»

Здесь мне было уместно изумиться; я так и сделал.

– Не могли бы вы более подробно…

– Охотно, мой любознательный друг, охотно. На нашей планете существует… Но вы и сами, безусловно, знаете, сколько материков существует на нашей многострадальной Земле?..

Он прищурился, доброжелательно улыбаясь. Уловки провинциального политикана; честное слово, я был о нем лучшего мнения. Я покосился на сидевшую справа от меня Наташу: не собирается ли она, Боже упаси, изобразить скуку, которую наверняка на самом деле испытывает? Ничуть не бывало: она так и пожирала его восхищенным взглядом. Талантливая женщина, честное слово! Просто преклоняюсь…

– Разумеется, шесть, профессор.

– Конечно, вы помните и их названия?

– Право, вы меня обижаете… Европа, Азия, Америка, Африка, Австралия, Антарктида…

Он удовлетворенно ухмыльнулся.

– Происходи это на экзамене – я попросил бы вас прийти в другой раз.

– Не понимаю…

– Нет, разумеется, ответ можно было бы вам зачесть – если бы вы сдавали физическую географию. Но ведь наш предмет, если не ошибаюсь – география политико-экономическая?

– Ну… да.

– А в этой географии, незадачливый мой студент, материков не шесть, а всего лишь пять. И называются они: Америка, Европа, Россия, Фаристида – иными словами, Дальний Восток…

– Я понимаю английский, профессор…

Он кивнул, показывая, что принял к сведению.

– И, наконец, пятый материк: Исламида.

– Боюсь, что я не совсем…

– Да ну что вы. Исламида, мир Ислама! Представьте себе карту мира. Способны?

– Полагаю, что да… Представил.

– В таком случае смотрите. Вот Средиземное море. Африка: Марокко, Алжир, Тунис, Ливия, Египет, Судан, Уганда, Джибути, Эритрея, Сомали, Чад, Нигер, Нигерия, Камерун, Габон, Буркина Фасо, Гвинея, Гвинея-Бисау, Гамбия, Сенегал, Мавритания, Руанда, Бурунди. Все это географически – единый монолит. Примерно две трети территории Исламиды. Далее. Весь Аравийский полуостров: Саудовская Аравия, Йемен, Оман, Ливан, Иордания, Палестинская автономия, Кувейт, Бахрейн, Катар, Объединенные Эмираты. К северу от полуострова: Сирия, Ирак, Иран, Курдистан, Афганистан, Пакистан, Турция, Азербайджан, Северный Кавказ, Таджикистан, Киргизия, Туркмения, Узбекистан, Казахстан. И все это тоже образует единый монолит. Это – материк. Далее – острова: Албания, анклавы в странах бывшей Югославии, Бангладеш, Восточный Туркменистан…

– Это не острова.

– Я имею в виду не географическое понятие; остров – значит находится в отрыве от монолита. Анклав, я уже произнес это слово. Сингапур. Малайзия. Индонезия. Убеждает? Все эти государства – члены Организации исламской конференции. Еще анклавы: Татарстан, Башкирия, Северный Кавказ… И плюс к этому – исламские общины во всех странах Африки, не являющихся исламскими, кроме разве что Анголы, Намибии, Западной Сахары. В Индии, Непале, Таиланде, далее везде… Да что далеко ходить: и тут, в Москве миллион с лишним мусульман, да и в Питере… Дальнейшие объяснения требуются?

– Мне понятно.

– Очень рад. Далее. Подобно тому как в позапрошлом, девятнадцатом веке шло активное политико-экономическое освоение Африки, а еще раньше – Австралии, Америки и так далее, – в прошлом веке, к концу его, возникла устойчивая тенденция к освоению Исламиды. Не военному, разумеется: это никому не было бы под силу. Но политико-экономическому. По странному капризу природы, именно Исламида – многие части ее – оказались владельцами жизненно необходимых для прочих материков веществ – прежде всего, разумеется, энергоносителей, на использовании которых и по сей день, вопреки многим широковещательным обещаниям моих, некоторым образом, коллег, строится вся современная цивилизация. Это вам, безусловно, ясно?

Он, похоже, принимал меня, а может быть, и вообще всех журналистов – за малограмотных и непроходимо тупых. Но я лишь кивнул, показывая, что потрясен раскрывающимися передо мной безднами эрудиции.

– Так вот. В конце века очень остро встал вопрос о вовлечении Исламиды в политико-экономическую орбиту одного из более устоявшихся материков. И – говорю это не без ехидного удовольствия – хваленая Америка в данном случае прозевала. Впрочем, она вряд ли могла иначе. У нее не было иного пути, как поддерживать Израиль: еврейский капитал и еврейские голоса в Штатах – величина, с которой нельзя было не считаться. Однако поддержка еврейского государства автоматически приводила американо-исламские отношения в тупик. С другой стороны, Фаристида в те времена была занята и своими внутренними проблемами – она полиидеологична, – и отношениями с той же Америкой; к тому же найти для них общий язык с исламом достаточно сложно, куда сложнее, чем христианам или даже иудеям: ведь и буддисты, и синтоисты даже не относятся, по Корану, к Ахл-ал-Китаб, Людям Книги, то есть Ветхого Завета или Торы, как две названные религии; они просто-напросто язычники, многобожцы или вообще безбожники; для ислама это серьезно.

Европа? У нее с исламом – негативные исторические традиции: Испания, крестовые походы, память о колониальной системе – мало ли… Итак, к чему же я подвожу вас?

– К России…

– Вот именно. Во второй половине минувшего века Россия в принципе придерживалась правильной политики в отношениях с Исламидой, хотя выработала ее и не сразу. Она – по каким причинам, другой разговор – быстро отказалась от поддержки Израиля и стала вооружать значительную часть исламского мира – причем в кредит, а если называть вещи их именами, то даром. Правда, некоторое время успешное развитие этих отношений несколько сдерживалось отрицательным отношением Комимперии к религии вообще и к исламу в частности: тут тоже были свои исторические традиции: хотя монголы Чингисхана и не были мусульманами, татары, однако, приняли ислам, да и Тимур уже был мусульманином, как и турки, и крымские татары, и кавказские народы, с которыми приходилось воевать долго и упорно. В состав империи входили и исламские страны, и, следовательно, их право чтить Магомета (мне стоило труда не поморщиться при этом безграмотном произношении имени расула Мухаммада, да будет Аллах им доволен!) нарушалось. Однако политика заставила страны ислама на время вывести это обстоятельство за скобки. Итак, политика развивалась в нужном направлении, и если бы не распад Империи в последнем десятилетии прошлого века, структура этих отношений могла бы окончательно стабилизироваться, и наведение мостов между Россией и Исламидой пошло бы полным ходом. Распад повлиял, конечно, на этот процесс, поскольку одной из традиций практической политики Исламиды является уважение реальной силы; Россия же катастрофически слабела на глазах. Если бы не это печальное обстоятельство, дверь в Исламиду для Соединенных Штатов, пожалуй, закрылась бы наглухо еще полвека тому назад. Вы следите за моими рассуждениями?

– Конечно же, профессор.

– Согласны с ними?

– О, безусловно…

– Вот и прелестно. Итак, скоропостижное ослабление России в области экономики – а следовательно, и политики позволило двери не закрыться до конца, и американцы не преминули этим воспользоваться. Это стало совершенно ясно в середине последнего десятилетия ХХ века: а именно, во времена балканской смуты. Если вы обладаете хотя бы поверхностными сведениями из области новейшей истории…

Я скромно кивнул.

– …то должны помнить, что одной из воевавших сторон были боснийские мусульмане – кстати, славяне по происхождению…

Еще бы мне было этого не знать! Болгария и Босния – два краеугольных камня доктрины, согласно которой ни происхождение, ни язык не являются определяющими для такого открытого вероучения, каков ислам.

– Конечно же, я помню, профессор…

– Меня радует, что не приходится тратить время на изложение элементарных истин. Так вот, спохватившись, американцы решили вскочить на подножку уже уходившего поезда и совершенно неприкрыто выступили на защиту тамошних мусульман – ну и их союзников, разумеется. Соверши они что-нибудь подобное на Ближнем Востоке – в Штатах поднялся бы шум; от того же, что происходило на Балканах, еврейские интересы ни в Штатах, ни в Израиле практически не страдали; Балканы оказались тем местом, где Америка могла демонстрировать свою новую политику в отношении ислама в ее чистом виде, без помех.

Я решил подбросить ему косточку:

– Но ведь это не было первой акцией такого рода, профессор. Война за Кувейт несколькими годами раньше…

Бретонский поморщился.

– Это совсем другое. Там Штаты воевали за мусульман, но и против мусульман, то была, скажем так, семейная ссора. И политический результат с точки зрения укоренения в Исламиде был по нулям. Политика, друг мой, – не теннис, где ничьих не бывает; это скорее футбол. (Кажется, он возгордился найденным сравнением из области, в которой всякий журналист, по мнению профессора, должен разбираться профессионально; наивное заблуждение.) Для России же ситуация была тоже в достаточной мере щекотливой: чтобы сохранить хоть крохи влияния на Балканах, ей приходилось по давней традиции выступать в защиту сербов. Так что в те годы Штаты заметно продвинулись вперед в деле влияния на Исламиду, ощутимо потеснив Россию. Согласны?

– Это так очевидно…

– Все становится очевидным, друг мой, если удается предварительно понять процесс и должным образом сформулировать. Но история и есть, кроме всего прочего, наука формулировок. Итак, Штаты вырвались вперед. И процесс этот мог бы оказаться необратимым, если бы не одно крайне существенное обстоятельство. Догадываетесь, что я имею в виду?

– М-м…

– Объясняю. В отношениях с исламом американцы могут дойти лишь до определенного предела; перейти его им не дано. Для этого они – слишком демонстративно-христианская страна, слишком христианский народ.

– Но мусульман там не так уж мало…

– Это ничего не меняет. Страна выросла, возникла на протестантской основе; выбейте эту подпору – и она рухнет. – Он усмехнулся. – Ну а для нас, для России – пределов нет. Как сказал еще Блок – нам внятно все!

– И потому вы полагаете, профессор, что мы можем обогнать их в отношениях с миром ислама?

– Можем? Да мы уже обогнали их!

– Разве?

– Недоверчивый друг мой! Понимаете ли вы, при каком событии вам посчастливилось присутствовать? Вижу, что нет: вы еще не осознали… Для сравнения: вам приходилось бывать в Штатах?

– Да. Не раз…

– Чудесно. И вы способны хоть в какой-то мере фантазировать?

Меня этот разговор забавлял, но я старался никак не показать этого.

– Н-ну… пожалуй, да. Да. Конечно.

– В таком случае попытайтесь представить себе, что вы присутствуете на собрании в той великой стране – на собрании, участники которого вознамерились выдвинуть кандидатом в президенты мусульманина.

Я мысленно усмехнулся: аргумент был неплох. Вслух же сказал:

– Да, должен сознаться – это неотразимый удар.

– Quod erat demonstrandum.[5] А тут ведь происходит именно такое событие. И выдвигать будут не в президенты: в государи всея Руси!

– Однако выдвинуть – это меньшая половина дела…

Бретонский усмехнулся с видом подавляющего превосходства.

– Уважаемый журналист! – сказал он, поблескивая глазами. – Оглянитесь вокруг, посмотрите на этих людей – только ненавязчиво, разумеется, так, чтобы они не заметили. Так. Прекрасно. Вы знаете кого-нибудь из них? Хотя бы понаслышке?

Если бы я сказал «нет», профессор не поверил бы.

– Конечно, – кивнул я. – Наш журнал внимательно следит за российской политикой.

– Очень хорошо. Не собираюсь экзаменовать вас, на этот раз поверю на слово. Допускаю, что вы знаете кое-что о каждом из них. И безусловно, среди ваших сведений имеются всякие: и те, что заставляют гордиться этими людьми, и другие, дающие право их презирать. Что удивительного: это можно сказать о любом политике. Но что бы вы ни могли сказать о каждом, ни единого из них вы не сможете упрекнуть в одном: в том, что они хоть раз в жизни поставили не на ту лошадь. Не говорю уже о том, что никому из этих политиков и в голову не приходило – поставить на осла. А вот и еще один аргумент: не кажется ли вам, что здесь убедительно отсутствуют представители той великой силы, какой является телевидение? Вы это заметили, не так ли? Спросите себя: почему? И найдете простой ответ. Генеральный директор ОТК, Объединенных Телекомпаний, – убежденный сторонник президентства. И ожидай он, что мысль о реставрации потерпит здесь убедительный провал, уверяю вас, тут ступить было бы нельзя, не наткнувшись на камеру. Но их нет; следовательно, их руководство уверено – мало того, оно знает! – что большинство участвующих партий выскажется «за». А этого показывать он никак не хочет… А теперь попробуйте опровергнуть!

Я на минуту призадумался. И правда: все эти люди, достаточно разные, имели самое малое одну общую черту: обладали сверхразвитой политической интуицией, и если они отказывались взойти на борт какого-нибудь парохода, вы могли смело держать пари на то, что судно это не дойдет до порта назначения. Ну а когда они оказывались вдруг в одной команде (что бывало крайне редко, поскольку действовали они в достаточно далеких друг от друга плоскостях общества), – акции этой команды следовало закупать оптом, если даже ради этого предстояло залезть в долги.

Да, такое рассуждение было – неубиенная карта. А вот то, что Бретонский сказал относительно убеждений президента ОТК, следует основательно запомнить. Телевидение нам понадобится…

И я сделал в памяти соответствующую зарубку, одновременно говоря:

– Вы меня совершенно убедили, профессор. И все же… Выдвинуть претендента – одно дело; но ведь вопрос будет решаться на референдуме, иными словами – голосовать будут массы. То есть нужно набрать пятьдесят процентов плюс один голос. Можете ли вы с такой же уверенностью предсказать реакцию всего народа?

– Я бы мог, конечно. Но гораздо более убедительно сделает это… Там, в углу, видите? Духовное лицо…

– Тот, в рясе?

– Отец Николай Троицкий. Православный иерарх – и тем не менее принимает участие в деятельности партии, представляющей совсем иные интересы. Пикантно, не правда ли? Вот поговорите с ним.

Кем является названное духовное лицо, я прекрасно знал: недаром он находился в моем списке. Но я почел своим долгом выразить сомнение:

– Я бы с великим удовольствием… но захочет ли он?

– Я вас представлю ему – думаю, он не станет отказываться. У нас с ним вполне пристойные отношения: как-никак, всякое духовное лицо имеет прямое касательство к истории России. Вы никогда не интересовались теологией? А историей Церкви? Хотя об этом поговорим как-нибудь в другой раз – надеюсь, что он представится… (Бретонский погладил взглядом Наталью, она подчеркнуто-медленно опустила глаза, и я вдруг ощутил чуть ли не приступ ревности; пришлось прибегнуть к усилию, чтобы чувство это не вырвалось наружу.) Да, поговорите с ним. Хотя сегодня тут это вряд ли удастся – ну что же, попробуйте договориться с ним на завтра – или как он сможет. Будет не менее интересно.

– Но ведь день еще не кончился…

Тут я словно накаркал. Потому что не успел я высказать мысль, как тут же в буфете начался большой скандал.

Как я потом сообразил, причиной было то, что наступил час ас-салата; и неожиданное множество присутствующих расстелило свои хумлы и принялось молиться, не обращая внимание на звонки, возвещавшие конец перерыва. Съездовский персонал счел это нарушением порядка. В ответ раздались выкрики вроде: «Ислам все равно придет – с султаном или без него!», после чего возникла и очередная потасовка.

– Уверяю вас, – грустно произнес Бретонский, ловко увернувшись от чьего-то локтя, – продолжения не будет, сейчас объявят перерыв до утра. Специально для того, чтобы не дать мне выступить; Изгонов гадит. Пока мы с вами философствовали, он, даю голову на отсечение, успел уже договориться с устроителями этого сборища. А в конце концов… – Он махнул рукой с видом полного пренебрежения.

Я громко вздохнул.

– Жаль, профессор, но я понимаю… Я очень благодарен вам за беседу. Уверен, что получится прекрасный материал. Но у меня еще два вопроса. Нет-нет, совсем крохотных, вы ответите на каждый двумя словами.

– Я, собственно, и не отказываюсь, мне кажется?

– Большое спасибо. Скажите откровенно: вас радует, что вы, так сказать, утираете нос Америке? Вы не любите ее?

Он склонил голову к плечу.

– Откровенно говоря – нет, не люблю.

– Почему же?

– Она раздражает мое эстетическое чувство. Слишком много всего – кроме такта и совести. Штаты ведут себя на планете, как слон в посудной лавке – чисто вымытый и надушенный, но все же слон, полагающий, что если от его эволюций, представляющихся ему грациозными, посуда рушится и бьется вдребезги, то виновата в том сама посуда: вольно же ей быть такой хрупкой! А место слона – не в посудной лавке, а в джунглях.

– А если джунглей нет? Повырубили?

– Тогда в зоопарке. В цирке, наконец.

– Я вас понял. Спасибо. И последнее: вам известно, когда ожидается прибытие претендента?

– На этом съезде его не будет.

– Я имею в виду – в Россию.

– Он давно в России.

– Неужели? Где же?

– Понятия не имею. Нет-нет, совершенно искренне: не знаю.

– Но когда он появится – станете ли вы добиваться аудиенции у него?

– Лично для себя? Нет.

– Почему?

– Могу вам ответить – но не для печати.

– Обещаю.

– Вы свидетельница, – обратился он к Наташе, – ваш шеф обещал. Так вот. Я не одобряю самой монархической идеи. Это раз. И не люблю мусульман – по соображениям личного порядка. Это два.

– Почему же вы…

– Да потому, – сказал он с досадой, – что сегодня у России нет иного выхода. Просто нет!

– Но, кстати: нигде ведь не говорится, что предендент исповедует ислам.

– Безусловно. Не знаю. Формально он, быть может, и не произносил Шахаду. Но кого он представляет – независимо от личных убеждений, – всем хорошо известно. Иначе – зачем он был бы нужен?

– Итак – аудиенции не будет?

– Ну, если меня позовут, я приду, конечно. Общая аудиенция – для всех нас, руководителей движения азороссов – будет, разумеется, дана. Но добиваться личного приема – нет, не стану.

– Тысяча благодарностей, профессор. Итак – до завтра?

– Иншалла, – ответил он серьезно.

6

Мы устали и были голодны. Но все же я прежде всего решил воспользоваться телефоном: мысли об Изе не давали мне покоя. Я решился даже позвонить из автомата, конечно, предварительно подстраховав его. По специальной связи по-прежнему слышались одни лишь помехи. Набрал номер. Мне ответили:

– Реан.

– Ффауст. Необходимо вмешательство. Вплоть до временной изоляции. Любым способом.

– Ясно. Кто?

– Картотека съезда.

– Номер?

– Не знаю. Фамилия: С и Л независимо.

Там секунду помедлили.

– Р и И соответственно как адрес?

– Все верно.

– Принято.

– Это – первое. Второе: рассмотрите вопрос о привлечении телевидения. По моей информации, его глава настроен весьма отрицательно. Это проблема.

– Будет доложено.

Вот так-то, Изя, – подумал я. – Если я и ошибаюсь насчет тебя, то в таком деле лучше пересолить. Не взыщи. Да и сам виноват. Я же только устраиваю тебе свидание – хотя и не совсем то, о котором ты просил…

Ибо сказано в суре «Корова», айяте сто двадцатом: «Господи! Сделай это страной безопасной и надели обитателей ее плодами».

Но еще прежде, в айяте сто восемнадцатом, говорится: «Не объемлет завет Мой неправедных».

Значит, быть посему.

Глава шестая

1

С утра и до самого последнего момента я сомневался: ехать ли мне на похороны или воздержаться. Здравый смысл был против: возле кладбища или на нем каждый человек может стать легкой добычей снайпера или подрывника, как это уже не раз бывало. В конце концов, дело было не в моей жизни, хотя и она представляла для меня определенную ценность; я сейчас работал не на себя, и даже не только на редакцию «Добрососедства», и зависело от меня в ближайшее время куда большее, чем статьи в моем журнале или даже серия в тех изданиях, которые сулил мне Стирлинг. Поэтому рассудок категорически запрещал мне сделать хоть один шаг в направлении кладбища, чтобы не стать преждевременно одним из его постоянных (как мы легкомысленно полагаем) обитателей.

Однако нормальный человек никогда не повинуется одному лишь разуму – так же, как не действует и исключительно под влиянием эмоций, не считая разве что редких случаев. Над ним властны и чувства, и подсознание; и когда они объединяют свои усилия, логике действий приходится сдавать позиции. Ведь не она же, в конце концов, приводит преступника на место преступления и – нередко – на похороны жертвы; я не убивал Ольгу, но беспристрастный суд наверняка признал бы меня невольным соучастником. В уголовном праве есть также такое понятие, как убийство по неосторожности: когда виновный не предусмотрел возможных роковых последствий своих действий, хотя мог их предусмотреть – если бы подумал хорошенько. Я не подумал, я был виноват – перед Ольгой, перед Натальей, перед самим собой, наконец. Может быть, ощущение вины и тянуло меня на похороны?

Но не оно одно. Как сказано – предоставим мертвым погребать своих мертвецов; но о живых-то думать надо? Я и думал – о Наталье, о том, что сегодня ей будет тяжелее, чем когда-либо раньше в жизни. Насколько я мог судить по нашему кратковременному знакомству, она была одиночкой по характеру; вообще таким жить легче, чем прочим – но только не в пору душевных потрясений, когда тянет на кого-то опереться. Конечно, у нее, по ее словам, есть друзья – точнее, друзья покойной Ольги, вечная ей память. Но именно на друзей в таких обстоятельствах особо рассчитывать не приходится: они слишком явственно напоминают о потере, не заживляют раны, но бередят. Нужен кто-то почти посторонний, непривычный, нужен рыцарь на час, который выслушает, утрет тебе слезы – и скорее всего бесследно исчезнет, так что некому будет напоминать тебе о проявленной слабости…

Иными словами – ей там буду нужен я.

…Вот таким образом я играл в прятки с самим собой, в глубине души прекрасно понимая, что вовсе не желание приобщиться к рыцарскому ордену влечет меня на Востряковское кладбище, и не деловые соображения, которые тоже нельзя было отмести просто так, но нечто совершенно другое: желание увидеть Наталью, побыть около нее. Не думал, что я еще подвержен таким слабостям. Но всякому свойственно переоценивать свои силы. И поэтому, строя в уме подобные логические и совершенно алогичные конструкции, я успел надлежащим образом одеться и, убедившись, что я в полном порядке, вышел, проверил машину, сел и, сделав контрольный круг по Дорогомиловской, Кутузовскому и Лукоморскому (бывшему Украинскому) бульвару, взлетел на эстакаду и, взобравшись в конце концов на третий ярус движения, магистраль СВ-ЮЗ с разрешенной скоростью сто в час, уже через полчаса, покинув трассу, уходившую дальше к Солнцеву, снизился и в результате нескольких простых маневров оказался близ кладбища, куда, собственно, и направлялся.

Площадка перед кладбищенскими воротами была более чем наполовину заполнена машинами, среди которых попадались и престижные; разумеется, далеко не все приехали сюда, чтобы проводить Ольгу, а может быть, и все они были тут совсем по другим поводам. Я встал несколько поодаль, вылез, запер машину, в последний раз окинул себя взглядом при помощи левого зеркальца заднего обзора. Я был в совершенном порядке – без единой морщинки, с прекрасным цветом лица, свидетельствовавшим о молодости и здоровье, с густыми светлыми волосами, собранными на затылке в пышный хвост, высокий, широкоплечий – благодаря специальному покрою пиджака и шестисантиметровым внутренним каблукам лихих ковбойских сапожек (хотя и вышедших в очередной раз из моды, но в нынешних обстоятельствах очень полезных); они причиняли немало неудобств, но я привык. Разумеется, находясь лицом к лицу, можно было бы понять, где кончается искусство и начинается судьба; но в оптический прицел – испытано не раз – увидеть разницу не удастся. Для присутствующих, таким образом, меня здесь не было – за исключением тех, кого – и если – я сочту нужным посвятить в свой маскарад.

Видимо, я поторопился и приехал слишком рано: ни Натальи не было видно, и никого другого из тех, кого я предполагал тут встретить. Я отошел в сторонку, поближе к забору, закурил, что означало, что внутреннее волнение не оставило меня, как я ожидал, но, напротив, даже усилилось немного, хотя – с чего бы, если подумать? Мало ли людей приходилось мне провожать в последний путь? Славно будет, если на мои похороны соберется столько…

Машины подъезжали и отъезжали, возникали и исчезали люди. Хотя день был будний, пришедших навестить могилы было немало: после весны, когда здесь стояла жирная грязь, погода лишь недавно дала возможность привести в порядок места последнего упокоения. Я ненавязчиво оглядывал публику, стараясь угадать, кто из них имеет, может быть, отношение к проводам Ольги. Пока что не удалось с уверенностью отметить никого – хотя нет, вот этот, только что вылезший из «Субару» (не патриот, значит), был мне определенно знаком. Или нет? За столько лет люди меняются… Нет, он, точно. Северин, до которого я так и не дозвонился. Компьютерный бизнес и все такое прочее. Хотелось бы, кстати, узнать поточнее: что именно «прочее»?

Я было подумал, что стоит подойти к нему, поздороваться; но тут же отверг эту мысль как совершенно негодную. С первого взгляда он меня не узнает, а когда я назовусь – обязательно станет громко интересоваться причиной маскарада; но не ради же этого я так славно поработал над своей внешностью! Присмотрим-ка лучше за ним. Останется ли он в гордом одиночестве, или к нему подойдет кто-нибудь?..

Подошел он сам. Не ко мне, разумеется: к группе из четырех человек, что стояли наискось от меня в противоположном углу площадки. Их я не знал, а разглядывая, принял за профсоюзников некрупного масштаба; сам не знаю, почему именно за профсоюзных функционеров, а не, скажем, чиновников из Счетной палаты; было, наверное, в их лицах что-то такое. Видимо, я ошибся в их оценке, раз уж Северин направился к ним: сено, как известно, к коню не ходит. Они поздоровались за руку; я следил, с кем Северин обменяется рукопожатием в первую очередь. Тот стоял ко мне спиной – крупный мужчина, волосы с легкой проседью. Здороваясь – повернулся, и я смог взглянуть в его лицо. Ого! Очень интересно. Господин полковник Батистов. Тот самый знакомец, старый приятель, которому я звонил после того, как в меня стреляли. Fabelhaft,[6] как сказал бы я, будь мы сейчас в Германии. Вот, значит, из какого профсоюза мужички. Что же это значит? По какому поводу Ольге такой почет? Только ли в память ее покойного отца? И не есть ли это те самые друзья, которые во всем должны были помочь и на кого она так рассчитывала? Похоже, так оно и было.

Очень хорошо. Вот уже два собеседника возникли для меня; но с ними разговор будет не сейчас, а попозже. Пока же лучше всего – сохранить позицию независимого и ненавязчивого наблюдателя, не пользуясь тем, что их присутствие гарантирует определенную безопасность: раз уж такие люди здесь, то за забором, по пути к могиле и вокруг нее наверняка расположились люди, обеспечивающие спокойствие. Правда, не мое. Трудно угадать, каким был сейчас мой статус в Службе, к коей принадлежал Батистов, но вряд ли я там числился в друзьях-приятелях. Так что лучше потерпим еще немного до полной ясности.

Да, организация печального мероприятия принадлежала им; я понял это, как только на площадку въехала траурная машина – автобус, но отнюдь не наемный, из бюро ритуальных услуг, а другого типа машина, всего лишь приспособленная для такой цели (наверняка не в первый раз – подумалось мне), и вся компания, вместе с Севериным, медленно двинулась к катафалку разового пользования. Оттуда сразу же вылезли четверо, один ускоренным шагом двинулся к воротам – за тележкой, наверное. Остальные помогли выйти Наталье.

Траур ее был не очень подчеркнутым, хотя в дискотеку она в таком виде, конечно, не пошла бы. Полковник и Северин взяли ее под руки, из ворот уже катили тележку на высоких колесах – одно спереди, одно сзади, остальные по бокам; вытянули из автобуса гроб, установили. Задние дверцы закрылись; тонированные стекла не позволяли увидеть, остался ли кто-нибудь внутри. Наталья, идя вслед, оглянулась раз и другой; кого-то искала, но мне не поверилось, что именно меня – хотя и очень хотелось этого. Да, мне это совсем не так представлялось. Полковник со своей компанией испортили всю диспозицию. Ему ведь могло прийти в голову серьезно побеседовать со мной, а здесь, вдали от шума городского, было бы очень легко пригласить меня после похорон проехаться с ними, а приглашать они умеют очень убедительно. Однако я не хотел терять возможности самому распоряжаться своим временем. Так что моя миссия утешителя сорвалась с дороги и теперь валялась где-то под откосом.

Маленькая процессия уже вошла в ворота и теперь удалялась по главной аллее; я стоял и злился на весь мир. И все же, нужно было еще помешкать здесь. Мало знать, кто вошел; не менее интересным является и – кто выйдет, в частности – из тех, кто оказался там еще до моего приезда; выйдет, убедившись, что меня там нет и охота на медведя – или кто я по их представлениям? – откладывается до другого, более удобного случая.

Людей, конечно, выходило немало; но ни разу не шевельнулось интуитивное ощущение того, что кто-то из них имеет ко мне хотя бы весьма отдаленное отношение. То были нейтральные люди. Кстати, подумалось мне: а почему на похоронах не присутствует Изя? Такой старый Ольгин знакомый должен бы почтить… Если его нет – значит Реанимация сработала исправно, и сейчас экс-каперанг находится уже совершенно в другом месте и ждет, пока не возникну я, чтобы начать с ним новый, очень душевный разговор…

Однако не зря говорится: помянешь черта – ан он тут. И не кто иной, как мар Липсис собственной персоной оказался выходящим из ворот. В трех шагах за ним – каждый со своей стороны – шли два малозаметных парня, всеми силами показывавших, что они и Липсиса не знают, да и друг друга впервые в жизни видят. Они даже смотрели каждый в свою сторону, как повздорившие супруги. Я отступил за ствол: Изя-то мог опознать меня и в новом облике. Значит, Реан не сработал, но Гарик (как звали его в юности), похоже, что-то почувствовал; до сих пор он передвигался по Москве без охраны, насколько я мог судить. А хотя – я мог и ошибаться, просто раньше это меня не интересовало.

По-прежнему как бы в упор не видя друг друга, они сели тем не менее в одну и ту же машину, один из ребят – за руль, и укатили. Все это было очень интересно. Они приехали и дожидались там кого-то. Не меня ли? А убедившись, что я не появился, поехали по другим своим делам. Выходит, моя версия подтверждается?

Хотя могло быть и совершенно другое: Изя приехал, чтобы проститься с покойной, – и сразу же уехал: что ему православные обряды? А что он с охраной – так ведь и я с удовольствием ходил бы с охраной, если бы она в нынешнем моем статусе была бы положена. Но журналисты, тем более иностранные, очень не любят, когда их свободу действий ограничивают даже из лучших побуждений.

Ну что же: при подобном раскладе надо уезжать отсюда и мне. И так я тут задержался, а дела стоят…

В следующее же мгновение я решил, что время вовсе не потеряно зря.

Еще один человек вышел из ворот; печальник-одиночка. Чужое, незнакомое лицо. Но подсознание заорало: ты его знаешь, ты его видел. И не раз, и не два, наверное. Видел! И ты его, этого человека, опасаешься, хотя не знаешь – почему и не знаешь – кто он.

У него не было машины, и он неторопливо уходил от ворот налево – в ту сторону, где можно было, свернув за угол, сесть на автобус. Я смотрел ему в спину, упорно смотрел; но он не обернулся, хотя нормальный человек почувствовал бы взгляд и спохватился – даже не сознавая, с какой стати вдруг стал вертеть головой. А этот сдержался; значит, считал, что ему оглядываться опасно. Только вдруг свернул с асфальта и пошел по узкому проходу между забором и росшими вдоль него деревьями. Если бы кто-нибудь захотел сейчас выстрелить ему в спину, это оказалось бы вовсе не столь простым делом, каким было еще за секунду до того.

Я, однако, такого желания не испытывал, да и оружия у меня все еще не было. Имелась только странная, но полная уверенность в том, что теперь на кладбище чисто, опасности нет. Но трудно было понять: потому ли, что уехал Изя с его ребятами, или же угрозу унес с собой так и не опознанный мной противник.

Трудно было понять, да; быть может потому, что мешал неизвестно откуда взявшийся какой-то назойливый звучок, вроде цыплячьего писка; и шел он чуть ли не из глубины моего собственного существа. Но это никак не мой мобильник, тот звонит Биг Беном. Слуховая иллюзия? Подобного я за собой еще не знал. Заболел я, что ли?

А когда я спохватился, когда сообразил наконец, что пищал у меня в кейсе, без которого я и шагу не делаю, тот самый индикатор, что презентовал мне вчера все тот же Липсис. Иными словами, из ворот вышел и гордо удалился не кто иной, как человек, проверявший на мне свои снайперские способности. И благополучно улизнувший при полном моем бездействии.

И как это меня угораздило забыть об этой штуке? Не потому ли, что я уж слишком настроился против Изи?

Раздумывая об этом, я даже не сразу понял, что ноги сами собой уже несут меня, но не к машине, что было бы самым разумным, а к кладбищенским воротам. Ноги, вероятно, повиновались инстинкту, уверявшему, что сейчас там мне бояться больше нечего.

Попрощаться я опоздал; могильщики усердно работали лопатами, засыпая могилу, хотя их вроде бы никто не ждал: кладбище давно уже считалось закрытым, и хоронили тут лишь по особому разрешению. Наталья стояла, низко опустив голову, осторожно промокая глаза платочком, совсем рядом – на том же месте, наверное, откуда бросала на гроб первую горсть земли. Почти рядом с ней были все те же Батистов и Северин, насупленные соответственно моменту; но непохоже было, что молодая женщина собирается рыдать на груди любого из них. Я только собрался решить, что же мне делать: подойти к провожавшим или исчезнуть так же скромно, как и пришел. Но мне помешали.

Беспрепятственно передвигаться по этому старому кладбищу можно только по аллеям и дорожкам; все остальное пространство поделено на тесные квадратики, разграниченные чугунными оградами; продраться между участками можно далеко не везде, да и то с большим риском – и не без звука рвущейся одежды: чаще – вашей собственной. Подобный звук вывел меня из некоторой задумчивости. Я взглянул; человек приближался ко мне – один из тех, что приехали на автобусе. В руках его не было видно оружия, но он, похоже, был из тех, кого это не смущает: из хорошо наученных действовать руками и ногами. Вероятно, он хотел показать свое искусство мне, но я решил не давать ему такой возможности.

Не скрываясь более, я вышел на дорожку и двинулся к могиле, над которой вырастал уже холмик. Три веночка стояли пока еще в стороне, прислоненные к соседней решетке; самый большой принадлежал скорее всего друзьям, из маленьких один был наверняка от дочери, а что третий – лично от меня, я знал совершенно точно. Я подошел. Тот парень следовал за мной на дистанции в три шага, готовый остановить мое продвижение, едва только последует сигнал. Но пока команды еще не было. Все – кроме не поднимавшей глаз Натальи – смотрели на меня настороженно, однако без страха. Да и чего им было бояться? Чтобы совершенно успокоить их, я в пяти шагах от могилы провел пятерней по лицу, сдирая маску, подставляя весеннему воздуху все свои морщины, хотя они меня и не красили. При этом я постарался улыбнуться как можно более приятно.

Странно, но никто из них не удивился моему преображению – или не показал удивления; народ был, впрочем, ко всему привычный. Я отдал общий поклон, подошел к Наталье (она только сейчас подняла на меня глаза и тоже, кажется, не удивилась), взял ее руку и поцеловал. Я не хотел говорить ничего, да и не нужно было. Она сжала мои пальцы – крепко, но только на мгновение. И тут же – неожиданно, я полагаю, для всех куда более, чем для меня – уткнулась лицом мне в грудь. Я провел рукой по ее волосам, едва прикасаясь к ним, и обнял за плечи. «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть», – сказал поэт.

Так мы постояли несколько секунд – у всех на глазах. Те молчали, только Батистов шумно сопел: если он и хотел бы серьезно поговорить со мной, то теперь и здесь это не могло получиться. Наталья подняла голову, глаза у нее снова повлажнели. Продолжая обнимать ее за плечи, я дружелюбно улыбнулся – на этот раз персонально Батистову:

– Как поживает Herr Oberst?

Ему не оставалось ничего другого, как ответить в том же духе:

– Привет, привет, спецкор. Хорошо, что пришел: к тебе есть вопросы.

Это меня не смутило: я и так знал, что есть. И ответил:

– У меня тоже.

– Вот и прекрасно. Приезжай все-таки ко мне, и поговорим.

От предложенной чести я отказался:

– Жаль, но не получится. Я ведь говорил уже. В ближайшие дни, во всяком случае, никак. Вот разве что после дня «Р»…

То есть после референдума. Но тогда я ему буду на фиг нужен. И он со мной не согласился:

– Я тебя по-доброму приглашаю. Но могу по-всякому.

– Можешь, как же, – согласился я. – Но знаешь, кому это не понравится? Очень не понравится?

– А мне на…

– Акимову, – закончил я.

Генерал Акимов вообще был фигурой странной. Порой казалось, что он – не кто иной, как дослужившийся до больших звезд подпоручик Киже. Слухи ходили всякие. Имелись еще люди, лет двадцать тому назад знавшие его по работе во внешней разведке; но они давно вернулись домой, а он, говорят, все еще подвизался где-то вдалеке – во всяком случае, специалисты уверяли, что он возникал то тут, то там – преимущественно на Востоке, – когда у России всплывали там свои интересы; а всплывали они часто. Однако такая репутация может вызвать уважение, но никак не страх: в конце концов, московских работников редко вплотную затрагивает происходящее где-то за тысячи верст, за семью границами. Но досужие аналитики не поленились поработать – и пришли к выводу, что всякий раз, когда мнение Акимова по какому-то поводу – о ситуации либо о конкретном человеке – становилось известным, и им пренебрегали, обязательно происходило нечто, в результате чего то ли ситуация круто менялась, то ли с человеком что-то случалось – чаще всего обнаруживались факты, после чего репутация рушилась раз и навсегда, и человеку впору было идти торговать сигаретами: репутация исчезала не только сама, и не только с занимаемым местом, но и со всякой недвижимостью, а сверхнадежные банковские счета в мировых финансовых крепостях оказывались вдруг арестованными, и государство начинало тяжбу по их конфискации. Наверняка значительная часть рассказывавшегося относилась к фольклору; но дыма без огня, как свидетельствуют, не бывает. И поэтому когда кто-то упоминал эту фамилию, у собеседников наступала пора серьезных размышлений.

– …Акимову, – сказал я.

И Батистов действительно задумался. Он наверняка подозревал, что я блефую; но кидаться камнями не решился – возможно, предполагал, что и у него есть какие-то грехи.

Раздумья его продолжались ровно полминуты.

– Ладно, – сказал он. – Предлагаю компромисс. Мы все сейчас едем на поминки. Будут еще кое-какие люди. У Ольги покойной – тесно, у нас, как сам понимаешь, – не в цвет; мы сняли зальчик в Центре на Краснопресненской, в одном из ресторанов, знаешь, в подвальчике…

– Бывал.

– Присоединяйся к нам. Там и поговорим. Спокойно, без эмоций. И, как понимаешь, без неожиданностей.

Я перевел взгляд на Наталью. Она кивнула и даже попыталась улыбнуться:

– Правда, поедем. Пожалуйста…

– Согласен, – кивнул я.

– Вот и хорошо. Машина, как я знаю, у тебя своя…

– Объявляю благодарность, – не сдержался я. – От лица службы.

Кажется, он принял это за похвалу.

– Так что поезжай в нашей колонне.

– Идет, – сказал я. – Наташа, приглашаю в мою машину. Она классом повыше, чем автобус.

– Ну, моя-то будет получше…

Это были первые слова, сказанные Севериным.

Но я уже взял Наталью под руку. Она не противилась.

Народу в арендованном зале оказалось все же немного. Садясь, Наталья показала мне на место рядом с ней; сесть во главе стола она наотрез отказалась, и туда усадили Северина, ничуть не возражавшего. Батистов поместился рядом со мной – слева; его ребята сидели напротив. На другом конце стола окопались в основном приглашенные ветераны Службы – наверное, сотоварищи еще покойного генерала, Ольгиного отца. Первую выпили, как полагается, не чокаясь, потом, чтобы не хромать – вторую. Стол был богатый. Наталья почти не ела, я тоже – просто, чтобы иметь возможность утешать ее; иногда это у меня неплохо получается. Очень хотелось, чтобы она не пала духом – сейчас, когда ей, наоборот, понадобится все его присутствие. Она молчала, но я знал, что слышит все, чем я пытался убаюкать ее печаль.

Когда уже построили дом, который, как известно, о четырех углах, голоса стали громче, даже ребята напротив немного разогрелись. Северин, чтобы отогнать Наташины тяжелые мысли, стал рассказывать анекдоты – времен Очакова и Василия Ивановича. Тогда полковник легко тронул меня за плечо:

– Выйдем, покурим?

– Я на минутку, Наташа, – сказал я, не забыв подхватить кейс.

– Буду держать место. – Она слабо улыбнулась.

Мы вышли из зала. Я без вопросов следовал за Батистовым: ему лучше знать, какие углы здесь не прослушиваются.

– Ну, – начал он. – Какие у тебя вопросы?

– Например, – сказал я, – как с тем стрелком, что хотел на мне потренироваться? Взяли след?

– Ну, – он помедлил, – кое-что есть.

– А если детальнее?

– Пуля.

– Нашли?

– Пошарили там, где ты принимал грязевую ванну.

– Пылевую, – поправил я. – И что она?

– Деформирована, сам понимаешь. Вы, журналисты, всегда все знаете. Но оружия-то нет. Хотя что-то, конечно, предположить можно.

– А место, откуда он стрелял?

– Нашли без труда. Могу сказать: вторым он бы тебя достал. Но его вспугнули. Помешали. Хотя он, видимо, ушел. Да ведь, наверное, кто-то из твоих сработал?

Я покачал головой:

– Моих там и близко не было. Да и какие тут у меня могут быть свои?

– Ну, ну, – сказал он, нимало мне не поверив. – Но и не наши тоже.

– А может, это он был ваш?

– Нет, – сказал он так твердо, что я поверил. Обычно я без труда угадываю, когда человек врет. Почти как полиграф. – Побеседовать с тобой мы собирались, да, мы и сейчас этого не исключаем. Но о нейтрализации вопрос не стоял.

– Не мы, – повторил он. – Однако… нами же мир не кончается.

Мне показалось, что я его понял. Но я решил уточнить.

– Ты хочешь сказать, что в Службе есть и другие подразделения? Я это и так знаю. Но полагаю, что ты должен быть в курсе…

Он покачал головой:

– Есть Особый отряд. И о нем я знаю не больше твоего.

Интересная информация. Повод для размышлений – только не сейчас.

– И на том спасибо, – сказал я. – Так что же насчет пули?

– А что еще?

– Совпала она?

– С чем?

– Брось придуриваться, полковник. С той пулей, что убила Ольгу.

– Ага, – сказал он. – Значит, ты все-таки был там. Об этом я и хотел тебя порасспросить.

Я задумчиво посмотрел на него. Он сказал:

– Дело это ведем мы, не Петровка. Так что все останется в узком кругу.

– Ну, ладно, – сказал я. – Только сперва скажи: на чьей я стороне, ты знаешь?

– Естественно.

– А сам ты?

Он внимательно посмотрел на меня, как бы стараясь заглянуть в самые потаенные уголки моего мозга. Похоже, это у него не получилось, и он перевел взгляд на мой кейс. Явно предполагал, что наше собеседование пишется. И в самом деле, он не удержался:

– Фиксируешь для потомства? Нехорошо.

– Нет, – сказал я честно. – Мне интервью с тобой не нужно. Хочешь – могу предъявить. У меня там предметы личного обихода.

Ему, конечно, очень хотелось, но он предпочел не унижаться.

– Верю тебе.

– Но ты так и не ответил на вопрос.

Он лишь пожал плечами:

– Это длинный разговор и на свежую голову. Давай отложим. Пока скажу только одно: я на службе, и выполняю свои обязанности. Думать могу, как хочу, но делать – нет.

Ясно было, что сейчас продолжать это собеседование нет смысла. И я уже повернулся было, чтобы вернуться к столу, но Батистов удержал:

– Ты вот что… Учти: это все-таки на тебя была охота, не на Ольгу. Раз уж оружие совпало. Так что будь поосторожнее. А что касается стрелка, то могу повторить: он не мой. Но подчеркну еще раз: мы ведь не единственная Служба в стране – и в столице тем более. И что у них на уме – мне знать не дано и не положено. Соображаешь?

– Как-нибудь, – сказал я.

– Теперь скажи вот что: почему Реан? Что это такое?

– Реанимация, – ответил я.

– Реанимация монархии? Почему не реставрация? Так вроде было бы правильнее.

– Нет. Реанимация России.

Он помолчал, переваривая.

– И еще один вопрос: что ты все крутишься около Натальи? Она в эти дела никак не замешана.

– А я и не думаю, что замешана, – сказал я. – А других комментариев не будет.

И пошел прочь. Вошел в зал. Впереди от стола Наталья уже искала меня глазами. Я заметил, что за окнами темнело. Когда слегка поддаешь в ресторане, время почему-то летит очень быстро.

Я сел на свое место.

– Устала?

– Очень, – сказала она откровенно. – Хорошо хоть, что посуду не мыть.

– А коли так – может быть, сбежим?

Наталья мгновение колебалась. Потом кивнула:

– Согласна. А то…

Она не договорила, что «а то», но я и так понял. Тут покойная Ольга уже не существовала, едоки, группируясь по интересам, толковали о делах или хохмили, на том конце стола кто-то визгливо смеялся. Наталье от этого было грустно и, наверное, слегка противно. Да и любому было бы.

Мы встали. Проходя мимо отдельного маленького столика, на котором стояла рюмка перед Ольгиной фотографией с черной ленточкой на уголке, Наталья протянула руку, взяла фотографию и отдала мне:

– Положи в карман. Здесь это больше не нужно.

Не заметила, наверное, что сказала мне «ты».

Никто не позвал нас, ничего не крикнул вдогонку.

– Ты сильно подрос, – сказала она, пока мы шли к машине. На мне все еще была маскировочная обувь. – И таким модным выглядишь сегодня…

– Я под дождем сразу вырастаю.

И в самом деле, накрапывало.

Мы уселись. Я запустил мотор, надеясь, что не придется сдавать кровь на содержание алкоголя. За езду не боялся: согрешив, всю жизнь ездил очень осторожно.

Тронувшись с места, я сказал Наташе:

– Заедем куда-нибудь поужинать?

Она расхохоталась неожиданно звонко:

– Точно по тому присловью: «А ваши что делают?» – «Пообедали, теперь хлеб едят».

– Может быть, это смешно, но в таких застольях чем больше на столе – тем мне меньше хочется. Даже не закусываю.

У меня и в самом деле есть такой недостаток.

– А сейчас вот почувствовал, что голоден.

– Я тоже, – призналась Наталья. – Только я предпочитаю есть дома. Кстати, я неплохо готовлю.

– Значит, это наследственное, – проворчал я. – Выходит, мне придется насыщаться одному?

– Отчего же? Приглашаю вас.

Снова, значит, перешла на вежливую форму обращения.

Но я не стал отказываться. Не хотелось оставаться в одиночестве. Да и соображения безопасности требовали – в ближайшее время не показываться там, где меня могли ждать. Батистов все-таки смутил меня – до некоторой степени. И наконец – нашел я самый убедительный для себя довод, – надо проверить, как там лежат мои пленки…

– Принято с благодарностью. Тогда заедем, купим что-нибудь.

– Хорошо; вы лучше знаете свои вкусы.

Я тронулся. Объехал квартал – просто так, для очистки совести. Хвоста не заметил. Из всех мест, где можно было сделать закупки, сейчас в голову пришел только Елисеевский; Наташа не стала возражать. До нее мы добрались через час. Уже начинался вечер.

Когда мы остановились на площадке перед ее дверью, пока она нашаривала в сумочке ключи, у меня вдруг возникло странное, спокойное и радостное чувство: словно это не в первый, и даже не в сотый уже раз стоим мы так, и все на свете давно уже произошло, и еще не раз будет происходить; все твердо, все надежно и хорошо.

Когда я пришел к такому выводу, она (быть может, то было простое совпадение) подняла на меня глаза и чуть улыбнулась. И немного покраснела.

Она отперла дверь, и тут я совершил нечто, совершенно неожиданное для меня самого. Я опустил пакет с покупками на пол, поднял Наташу на руки и так переступил через порог. Так вносят в дом новобрачную. Сам не ожидал, что у меня еще найдется столько силы – и решительности.

Впрочем, она и весила самую малость.

2

Кажется, даже во сне – а он пришел той ночью далеко не сразу – я не переставал удивляться тому, что случилось. Человеку свойственно считать себя умным и предусмотрительным; мне казалось, что я предвижу практически все, что могло со мной произойти – вчера, сегодня и в ближайшие дни. Включая снайперский выстрел, автомобильную катастрофу, похищение или даже официальное задержание по состряпанному поводу; но того, что сотворилось на самом деле, я не то, что не предвидел – теоретически вообще не допускал такой возможности: полагал, что по этой дороге все поезда давно ушли. Да вот, оказывается, пустили дополнительный состав, подали, можно сказать, прямо к порогу…

Проснувшись, я убедился, что еще рано. И позволил себе долго смотреть на лицо спящей рядом женщины, смотреть с нежной радостью. И вспоминать еще раз, как неожиданно просто все получилось – как будто тысячу раз репетированное. Но ведь не зря говорят, что все великое – просто. А это событие было для меня великим – независимо от того, получит ли оно продолжение или здесь и закончится. Я ведь ее совершенно не знал и сейчас мог бы сказать о ней очень немного: только то, что дышала она незаметно и бесшумно даже во сне, и еще – что опыт у нее, конечно, имелся. Да и что удивительного: была замужем, а в наше время чему-то можно научиться не только у любовника, но и у законного супруга.

В соседней комнате – той, что побольше – хрипловато и негромко пробили часы – восемь раз. Да нет же… Я взглянул на свои: конечно, на самом деле было только семь. Можешь еще поспать, Наташа. Хотелось бы думать, что это я так утомил тебя; увы, прошли те времена. Просто вчерашний день оказался достаточно нервным и для тебя, и природа требует отдыха. Ну а мне пора приниматься за дела – их и на новый день хватит с избытком.

Я выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить ее – и в этом преуспел. Не сразу, но собрал все, что следовало надеть. Телефон у нее был с длинным шнуром; я подхватил его, вынес в соседнюю комнату и набрал номер. Надо было установить: прослушивается ее номер или нет. Для моей связи это никакой роли не играло, моя аппаратура по-прежнему покоилась в кармане. Но таким путем можно было установить – держат ли уже это обиталище на прицеле, и попытаться выяснить – кто именно.

– Реан.

– Ффауст. Проверьте линию.

Последовала десятисекундная пауза.

– Грязно.

– Спасибо. А какая грязь?

Там немного помолчали.

– Не табельная. Третья степень сложности. Попробуем проследить.

– Благодарю. Конец.

Я положил трубку. Призадумался ненадолго. Оперативно работают мои неопознанные пока оппоненты: уже выяснили, где я ночую, определили номер и присосались к телефонной линии. Хотя накануне я никого и не засек. Но такие вещи как раз были заранее предусмотрены, это был нормальный элемент работы.

Однако придется выйти. Подслушивание – это одно, а засада или даже осада – уже другой разговор. Выйти отсюда просто. Но желательно и попасть обратно. Может быть, Наташа еще не проснется, а будить ее мне ни в коем случае не хотелось бы. Интересно, есть у нее вторые ключи? Наверное, но сейчас некогда искать. Придется воспользоваться ее комплектом. Я раскрыл ее сумочку. Нехорошо, конечно; однако я не стал даже заглядывать внутрь: у каждого есть право на свои секреты. Только запустил туда пальцы и довольно быстро нашарил кошелечек с ключами. На всякий случай проверил, приотворив дверь. Те самые.

Я вышел, при помощи ключа закрыл дверь без щелчка. Прислушался. Похоже, лестница пуста. Я не стал вызывать лифт. Спускаясь или поднимаясь в кабине лифта, ты почти совершенно беззащитен против тех, кто может поджидать тебя в конечной точке маршрута. Пойдем пешком. Я и пошел, но не вниз, что было бы, похоже, логично, а вверх. Конечно, не стопроцентная гарантия, но все же…

С последнего этажа металлическая лесенка вела к чердачному люку, запертому простым висячим замком. От пацанвы он, быть может, и предохраняет, но опытному репортеру… М-да, вот именно… репортеру…

Замок держался восемь секунд; потом я оказался на чердаке. Неудача: чердак в этом многоподъездном доме делился на глухие отсеки, пробраться на другую лестницу было невозможно. Ну и ладно; на что же существует крыша? Она-то уж не разгорожена. Отворил дверку – и вышел, и всего делов.

Крыша, к счастью, была плоской и – поскольку дождя не было – сухой. Я миновал четыре подъезда, остановился около пятого. Без проблем проник на чердак. Фигушки: люк и здесь был заперт, изнутри его не открыть было. Я задумался. Вчера, когда я шел вдоль дома, около одного из подъездов валялся здоровенный маховик с канавками для троса, проточенными по ободу; была там и еще какая-то арматура. Основательно ремонтировали лифт. Если мастера в этом подъезде, уходя, заперли за собой чердачный люк – значит я ошибся адресом и нахожусь в какой-то другой стране. Какой то был подъезд? Один, два… Третий с того конца. Ладно, не станем терять времени.

Россия не подвела. Люк оказался распахнутым. Лестница и здесь была пуста. Я немного постоял внизу, в подъезде, потом не спеша вышел и зашагал. Телефон-автомат, как я запомнил, находился за углом, направо. Если настоящий подъезд действительно состоит под наблюдением – что ж, пусть таращат глаза до полного расстройства зрения. Телефон, надо надеяться, в столь ранний час окажется свободным. Хотелось бы также, чтобы он оказался исправным; однако не значило ли это желать слишком многого?

Телефон работал, и вокруг никого не было. Прохожие только начали еще выходить из домов, и им было явно не до меня. Я занял будку, но пользоваться аппаратом не стал, а вытащил из кармана свою снасть. Дал вызов, на сей раз неконтролируемый.

– Реан.

– Ффауст. Передача.

Секунда, другая.

– Готовы.

– Код восемь.

– Принято.

– Идет передача.

Мой пишущий блокнот был уже в руках. Я поднес его к микрофону, нажал кнопку. Приборчик мелодично посвистел и умолк. Весь мой вчерашний разговор с полковником ушел туда. Как бы я его ни заверял накануне, но дело остается делом. Хотя и Батистов наверняка слушает сейчас наше с ним собеседование… Я сказал в микрофон:

– Конец записи.

– Записано целиком. Дополнения?

– Вопрос. Мой вчерашний заказ?

– Пока в процессе. Лицо находилось в окраинном районе, неудобном для мероприятий; охранялось. По возвращении остается на недоступной территории. Ожидаем его выхода в свет.

Понятно: Изя после кладбища окопался в посольстве и так скоро оттуда вряд ли вылезет. Заниматься им до съезда будет затруднительно. По дороге, если даже выедет куда-то? Он может воспользоваться посольской машиной. Конечно, государственной службе не составило бы труда остановить его; но мы-то лишь собираемся стать таковой, а пока считаемся в лучшем случае самодеятельностью, хотя можем сойти и за преступную группу. Нужно, чтобы он высунулся побыстрее и оказался там, где нам удобно.

– Вытащу его, – сказал я для Реанимации. – Готовьте встречу.

Я назвал место, удобное для нас.

– Если будут изменения, – перезвоню через пять минут. Если нет – остается в силе.

– Все поняли.

– Что относительно телевизионной проблемы?

– Принято к срочной разработке.

– Хорошо. Конец передачи.

Вообще-то нельзя так долго светиться в телефонной будке. Но на сей раз другого выхода не было. Теперь я воспользовался казенным аппаратом, набрал номер, считывая его с визитной карточки. Трубку снял Изя собственной персоной. Удача.

– Привет, каперанг. Устроил тебе встречу. Через… – я глянул на часы, – час десять. На Тверской, у Пушкина – годится? К тебе подойдут и отвезут на свидание. Устраивает?

– С кем именно я встречусь?

Ответ у меня был готов:

– С Акимовым. Тем самым.

Слышно было, как он перевел дыхание.

– Он что, в Москве?

– Не в Стокгольм же я тебя приглашаю.

– Устраивает. Услуга за мной.

– Запомню. Всех благ.

Теперь – все по карманам. И нормальным шагом идущего на работу человека снова к дому. К подъезду, где ремонтируют лифт. Наверх. На чердаке уже оказался кто-то – возился, выбирая себе инструменты. Мастер? Или за мной? Я попытался на скорости прошмыгнуть мимо него; он, однако, подставил мне подножку – быть может, без всякого злого умысла, инстинктивно – или, возможно, принял меня за желающего утащить что-нибудь из его хозяйства. Не знаю; размышлять было некогда. Я устоял и ответил. Он грохнулся, выражая лицом глубочайшее удивление. Я не стал задерживаться, чтобы полюбоваться результатом своей защиты; остановился лишь на крыше; никто не высунулся – хотя бы из любопытства. Марш по кровле прошел без последствий. Я отпер дверь и оказался в Наташиной квартире. В ванной шумела вода. Я проследовал на кухню, стараясь топать погромче. Она не услышала. Я решил не заглядывать в ванную, чтобы не напугать ее; голый человек всегда чувствует себя до странности беззащитным, хотя на самом деле должно быть скорее наоборот. Я уже нормальным шагом прошел в комнату. Подошел к столу. Это был по-настоящему рабочий стол – судя по кучам бумаг, что возвышались на нем. Я проявил любопытство. То были распечатки – видимо, тех самых хилебинских мемуаров, над которыми Наташа, по ее словам, работала.

На скорую руку я проглядел по диагонали несколько слепых, а порою смятых страниц – кто-то поступил с ними жестоко. И вдруг мое внимание привлекла дата: 2017 год. И название: Эр-Рияд. Столица Саудовской Аравии. Или, если быть точным, – ал-Мамляка ал Арабия ас-Саудия, как звучит название страны в оригинале.

Так, так. Время и место совпадают. Блехин-Хилебин – тот самый, шестой участник разговора в бане? Дикое везение. Но нужно убедиться…

Однако уже через минуту я ощутил разочарование. То, что я держал в руках, не было связным текстом: лишь отдельные листки распечатки, выбракованные: видимо, принтер у нее барахлил, или сама Наташа не всегда правильно вкладывала бумагу, так что на одном листке пропечатывались две страницы; но и таких было слишком мало для того, чтобы представить все то, что отсутствовало.

И тем не менее, раз такие записи существуют – их нужно достать. Зачем они мне? Не просто ради любопытства. В них может оказаться информация, очень полезная для нашего дела – или очень вредная. И если она не окажется у меня, то ею воспользуется кто-то другой. Есть правило: информация, упущенная тобой, чаще всего попадает к тому, кто может использовать ее тебе во зло.

Надо добраться до оригиналов. И до самого мемуариста. Если…

…Тут меня сильно тряхнули за плечо, и я был вынужден вернуться к действительности.

– Неужели так интересно? – Наташа смотрела на меня недоверчиво.

– Что?

– Я три раза окликала… тебя…

Это «ты», похоже, на этот раз далось ей не сразу.

– …а ты даже головы не повернул.

– Прости, пожалуйста. Я виноват. Но я и на самом деле увлекся.

– Как, по-твоему, с языком и стилем? – не преминула поинтересоваться Наталья. Это было мне в какой-то степени знакомо: авторские сомнения, какие бывают, даже если ты пишешь всего лишь статьи, а еще чаще всего-навсего редактируешь чужие тексты.

– Знаешь, по-моему, все путем. Хотя тут, конечно, лишь обрывки…

– Ты и правда так думаешь? Считаешь, что неплохо?

– Ну, стал бы я врать. Будь спокойна: я очень строгий ценитель. И придирчивый критик.

Тут она улыбнулась. И скомандовала:

– На кухню – марш! Кофе стынет.

– Zum Befehl![7]

Отпивая кофе, я спросил:

– А где настоящий текст? Чистовой?

– У автора – где же еще? Я не делаю копий: к чему мне?

– Ну да, конечно. А продолжение – последует?

– Будет сегодня. Я сейчас поеду к старику, заберу новую кассету, вернусь и примусь за расшифровку.

– А предыдущие кассеты?

– Если хорошо поискать, могут и найтись.

Я решил, что сейчас спрашивать дальше не следует.

– Не забудь: ты работаешь у меня!

– О, разумеется, сэр! В таком случае я расшифровкой займусь вечером. А от него приеду прямо туда – к тебе. Надеюсь, на этот раз работодатель не забудет предупредить привратников?

– Работник может быть спокоен. Тебя подбросить к нему?

– Не успеешь. Это далеко. Довези до метро.

– Договорились. Кстати, у тебя найдутся вторые ключи?

Я ожидал хотя бы небольшой заминки. Но она ответила сразу:

– Конечно. Надеюсь, у тебя нет привычки терять их?

– Это случается крайне редко. Но твоих ключей я никогда не терял.

Наташа посмотрела на меня:

– Не забудь – я знаю о тебе не так уж мало. Мы ведь знакомы очень давно – пусть и заочно. Иначе я бы не…

Она не закончила; я кивнул:

– Да и я тоже.

– Я чувствую. Поверь: для меня это не было неожиданным. У меня такое ощущение, что ты мне завещан.

– Но ведь не только поэтому?..

– Господи, – сказала она. – Как тебе могло прийти в голову?

– С черного хода.

– Запри его наглухо. И потеряй ключ.

– Брошу в Москва-реку, как только доберусь до набережной.

– Смотри, чтобы хватило бензина.

Похоже, Наталья привыкла, чтобы последнее слово всегда принадлежало ей. Я не стал вступать в соревнование.

У метро я высадил ее и смотрел ей вслед, пока она, ступая упруго и уверенно, не скрылась за тяжелой дверью. Я продолжал смотреть. Но ко входу приблизилось сразу с полдюжины человек, и трудно было сказать, был ли среди них кто-нибудь, кому поручено было следить за ней. Что до меня самого, то я не собирался скрывать своего маршрута, но несколько изменил его. Вместо того чтобы двинуться к центру, развернулся и поехал обратно – по направлению к ее дому. Зеркало заднего вида показало: никто не стал выкручиваться вслед за мной. Хорошо. Я прибавил газу.

Перед ее домом остановился, на сей раз прямо напротив подъезда, запер машину и поднялся наверх. Внимательно осмотрел дверь: запирая, я слегка подстраховал ее. Осмотр показал, что я вернулся вовремя: кто-то уже приценивался к замку, но встретился с осложнениями, а потом я его спугнул. Ясно. Я снял страховку, отпер дверь и вошел. На кухне залез рукой в кастрюлю, вытащил мои кассеты и положил в карман. Здесь становилось чересчур горячо.

Подумав немного, взял и рукопись – те клочки, что читал перед тем: рисковать ими тоже не следовало. Наташиных кассет не было: видно, если они и оставались у нее, то они лежали не в столе и не в шкафу под бельем: в этом я не преминул убедиться. Может быть, расшифровав, она возвращала их старику. Возможно, там они и окажутся в большей сохранности. Но прочитать это будет, я думаю, очень интересно.

С этой мыслью я спустился, не забыл внимательно осмотреть машину, сел и на этот раз поехал, никуда не отклоняясь, на заседание съезда. По дороге гадал: Бретонский будет читать свой содоклад сегодня? Или сперва дадут слово алексеевцу? Интересно, как у них выстроилась иерархия, по какому признаку: как в обезьяньей стае, или как-нибудь иначе?

В подъезде я предупредил охранника насчет Наташи и затопал вверх по лестнице, окончательно настраиваясь на серьезное слушание и одновременно обдумывая план надежного сохранения новых материалов: у меня возникли кое-какие идеи по этому поводу.

Но додумать до конца мне не удалось.

– Виталий! – услышал я и оглянулся. То был Северин. Я не ожидал увидеть его здесь, и невольно остановился; он поспешно подошел. Он был один, охраны я не заметил, хотя она наверняка была.

– Здравствуй, – сказал я вежливо. – Не знал, что ты увлекаешься политикой.

– Без этого в России даже и сегодня бизнес не делается.

– Похоже на то, – согласился я. – Тебе нужен совет?

Он покосился на мой кейс. И чего все они боятся?

– Совет нужен тебе, – ответил он очень серьезно.

– Коля, я же не торгую компьютерами…

– Чем бы ни торговать, законы бизнеса остаются одними и теми же. Так что не пренебрегай моим опытом. Отойдем-ка в сторонку. До начала заседания еще есть времечко.

Мне стало интересно.

– Что ж, будь по-твоему.

– Пойдем к администратору, там сейчас никого нет…

Он оказался не совсем прав: там были его телохранители. Но их он, надо полагать, не стеснялся, меня же их присутствие сдерживало.

– Так что ты хотел мне сказать?

– Сперва – поделиться информацией. Потом – посоветовать.

– Давай первое.

Он помолчал секунду.

– Значит, так. Сегодня на съезде большинство партий выскажется за поддержку Александра. Это уже известно.

– Приятно слышать.

– Не думаю. Это единственное, чего до сих пор не хватало для взрыва. Для серьезного выхода на улицы. Для крови. Александр, ваш Претендент, уже приговорен. И вся команда – тоже. Ты в том числе. Потому что – к твоему сведению – в городе полно неучтенного оружия. Сейчас его не видно, но в нужный миг оно окажется на улицах.

Это я и без него понимал. Но меня интересовали подробности.

– Откровенно говоря, Коля, я просто ума не приложу: что такого страшного происходит? Мусульман от этого ни в Москве, ни в стране меньше не станет, и никто с ними ничего не сделает – слишком дорого это нам обошлось бы.

– Нам еще дороже обойдется, если он воцарится!

– Ничуть не бывало. Дороже всего России обходится то, что есть сейчас. Президент и его команда все еще глядят на Запад, через океан, не понимая, что искать там нечего. Он – провинциальный политик, не более того. Весь в прошлом. Но Западу мы нужны не как великая держава, но как конгломерат удельных княжеств, всего лишь. И не потому, что они такие бяки: просто мировая политика – это область математики, а не этики. Точная наука. Поэтому в ней не бывает ни любви, ни ненависти, ни добра, ни зла. Ты ведь в курсе готовящегося тройственного раздела? Историческая Россия, Сибирь, Дальний Восток – независимые государства!

– Ерунда. Китай нам поможет…

– Да; в обмен на, самое малое, Забайкалье… Ну почему вы не понимаете: единственный, кому наши территории не нужны, – это мир ислама. Исламида, как говорит один знакомый. Им нужна торговля, а прежде всего – политический флагман, представитель ислама в Совете Безопасности, – и так далее. А вы несете какую-то чушь. Да и не будет никакой крови – поверь моему газетному чутью.

– Будет, будет. Ты ничему не поможешь – только погибнешь сам. Собственно, у меня нет даже права говорить с тобой об этом. Пойми, мы не допустим такого перелома, мы – большой бизнес. Нам все еще нужны западные технологии… Мы не можем их лишиться.

– И не лишимся.

– Как же это?

Я чуть было не сказал ему: да потому, что контрольные пакеты фирм, обладающих этими самыми технологиями, давно уже у шейхов – непосредственно или через третьих и четвертых лиц… Но знать это было ему не обязательно. И я сказал лишь:

– Уж поверь мне. Я больше твоего поездил по миру. Так что если хочешь и в дальнейшем благоприятствия в делах, отойди в сторонку лучше сам.

– Вот еще!

– Не веришь. Ладно. Сегодня в три часа у тебя встреча с представителем «Интель Супертекнолоджи». Собираетесь подписать контракт. Не подпишете. Они попросят отложить на начало июня. Твердо обещаю. Тогда поверишь?

Северин, по-моему, слегка опешил.

– Ты… Откуда ты…

– У меня – своя информация. А в начале июня они могут подписать с тобой, но могут и вообще отказаться. И зависеть это будет от твоего поведения…

Я и действительно мог повлиять на это дело: шейх Шахет абд-ар-Рахман, занимавшийся в России не одной только нефтью, уже прибыл на заседание, и я найду возможность переговорить с ним. Такая операция у меня не планировалась, все получилось экспромтом – но, кажется, могло принести какую-то немедленную пользу.

– А если хочешь, – сказал я, взяв его за пуговицу и глядя ему в глаза, – чтобы все обошлось, то ответь мне на пару вопросов. Первый: ты знаешь, кто подлежит устранению – по плану, о котором ты говорил?

– Многие…

– Меня интересуют люди из числа главных азороссов. Шестерки не нужны.

– Погоди, погоди… – Он, похоже, всерьез растерялся. – Я не очень хорошо помню. Значит, так… Этот – Лепилин… Потом – тот фашист, не помню, как его. Дальше – Веревко, фамилия запоминается. Пахомов…

– А Бретонский? Генерал Филин? Священник – как его там? Отец Николай?

– Н-нет… Точно, нет.

– Ясно. А Долинский?

– По-моему, не упоминался…

– По-твоему – или точно?

– Ну, я же не заучивал специально!

– Вот и напрасно, Коля. Я не знаю, есть ли у кого-нибудь списки людей из вашего лагеря. Однако учти одно: террор России надоел хуже горькой редьки. Но до сих пор мы управиться с ним не могли. Выход один: сперва прибрать к рукам, а потом уже решать – как с ним и что. Сперва заиграть в дудочку – как Гаммельнский крысолов, а куда их вести – решится впоследствии. Но до того они еще успеют пошуметь. Ты ведь не хочешь, чтобы твою фамилию увидели в черной рамочке?

Северин лишь растерянно качал головой.

– Ну, спасибо, – сказал я ему. – Желаю удачи.

Я и в самом деле был ему благодарен: стало ясно, с кем из азороссов мне действительно стоит беседовать, а кто не представлял более никакого интереса.

3

Cегодня многопартийный съезд не блистал такой слаженностью действий, как вчера, и отцы-партократы появлялись на сцене по одному, выходили – кто лениво, кто чуть ли не выскакивал из-за кулис; похоже, там все еще продолжались споры на извечную тему – кто есть кто, кто виноват и что делать: поддерживать ли идею монархии, а если да – то каких требовать уступок и возмещений, и кого рекомендовать будущему государю выдвинуть в премьеры, и – самое главное – какому же государю. Кто-то по соседству вполголоса интересовался, насколько болезненным бывает обрезание, без которого нет мусульманина – как и иудея, впрочем; спрашивал он скорее всего именно у иудея. Я встал у самого угла сцены, выжидая. Вскоре показался и нужный мне деятель: тот самый священник, на которого указал вчера Бретонский. Почти одновременно с иереем появился и сам историк, сразу увидел меня, кивнул, почти как старому приятелю, и что-то сказал духовному лицу, после чего и оно обратило на меня свое внимание и приблизилось к рампе.

– Чем могу вам помочь? – Вопрос был задан в весьма доброжелательной манере.

– Я журналист, и хотел бы…

– Я уже наслышан. Но не здесь, разумеется, и не сейчас.

– Сделайте одолжение, назначьте время и место.

– Самое лучшее – у меня в храме; как ни странно, я вновь получил приход.

Мне это обстоятельство показалось не столько странным, сколько многозначительным. Но я не стал распространяться на эту тему.

– Увы – я не в курсе…

– Храм Николы на сене… Если вы знаете, где располагается Министерство иностранных дел…

– Разумеется. О, я заметил эту церковь еще раньше.

– Правильным будет сказать «храм».

– Простите…

– Бог простит. А время – ну что же, меня устроило бы – сразу после завершения этого заседания. Я сегодня не служу, так что смогу уделить вам часок, а может быть, и больше.

– Сердечно благодарю, святой отец!

Он чуть улыбнулся.

– Святые суть сопричисленные к лику. Но не мы, грешные, как все грешны в этом мире. Если уж вам угодно называть меня так, как я привык, то лучше всего просто – «Отец Николай».

Сказав это, он кивнул и пошел к своему месту в президиуме. Рослый, крепкий мужчина со спокойным и чуть ироничным взглядом, красивой, ухоженной бородой, черной с легкой проседью, неторопливой и уверенной походкой и хорошо поставленным баритоном. Он не производил впечатления ни фанатика, ни прожженного политика, готового ради своего интереса продать все и вся. Интересно, что же действительно привело его сюда – по сути дела, в стан врагов? Или не врагов все-таки?

Я вернулся на свое место. Наташи еще не было, но я и не рассчитывал, что она успеет обернуться так быстро. Старый Блехин-Хилебин наверняка угощает ее чаем, а еще пуще – разговором: начиная с определенного возраста у людей ослабевает контроль за речью и они становятся порой безудержно говорливыми; с этим приходится мириться, тем более что в болтовне этой нередко кроется любопытная информация.

Пока я делал такие умозаключения, президиум обосновался наконец на сцене, в зале установилась относительная тишина. Но мне здесь делать было больше нечего.

Я вышел на улицу. Огляделся. Все-таки Наташа могла бы и поторопиться. Я не могу маячить слишком долго. Наивно, конечно, думать, что меня на каждом углу поджидает снайпер; но и вызвать его не потребует у заинтересованных лиц много времени. Да черт бы побрал…

4

…Наташа возникла рядом, как только я стал чертыхаться. Она умела сдерживаться, однако, едва взглянув на нее, я понял: что-то пошло вперекос.

– Не здесь, – тихо предупредил я. – Улыбайся. Все в порядке – это должно быть на тебе напечатано самым крупным кеглем.

Она очаровательно улыбнулась; но в глазах был страх.

– Ты замерзла, – сказал я на том уровне громкости, на каком желающий мог бы без труда услышать. – Пойдем, выпьем по стакану вина – сейчас все равно начнется разъездная суматоха, снова перерыв до завтра.

Продолжая улыбаться, она кивнула.

– Еще секунду… – попросил я и бросился, чтобы не упустить отца Николая, которому тоже, видимо, малоосмысленная говорильня надоела, и он прошел, едва не задев меня краем своего облачения. Я успел проговорить:

– Ваше священство, если бы вы назначили определенный час…

Он недолго подумал:

– Если вас устроит – через полтора часа.

– Благодарю вас.

– Войдете через левый притвор.

– Я понял.

– Вы будете один?

– С секретаршей.

– Доверяете ей?

– Не имею оснований для противного.

– Хорошо. Я предупрежу.

– А что, у вас там тоже охрана?

Он усмехнулся:

– Политика и в храме остается политикой. Согласны?

Я вернулся к Наташе. Она, похоже, крепилась, чтобы выглядеть спокойной, но это обходилось ей дорого, и человек, упорствующий в любопытстве, смог бы без особого труда понять: с ней что-то стряслось, и это «что-то» не имело ничего общего, скажем, с находкой бумажника с десятком тысяч россов, евро или хотя бы долларов США.

– Идемте, Наташенька. – Я предложил ей руку, и она охотно оперлась на нее.

– Вечно твой чемодан мне мешает… – пожаловалась она.

– Это почти часть моего тела.

Она только пожала плечами.

В буфете было куда менее людно, чем в гардеробе. Я выбрал самый дальний столик. Приложив палец к губам, выудил из только что раскритикованного кейса детектор. Нет, столик, похоже, не был населен клопами, жучками и прочей живностью на молекулярных схемах.

– Теперь можно. Что случилось?

Она непроизвольно глотнула.

– Старик погиб.

5

Не было сомнений, о каком старике шла речь; но из давней привычки к уточнению терминологии я спросил:

– Бэ-Ха?

Ей понадобилась доля секунды, чтобы понять. Она кивнула.

– Спокойно, – сказал я. – Только спокойно. Тут не опасно. (Я вовсе не был в этом уверен, но не объяснять же ей всю ситуацию.) Задержи дыхание и приди в себя. Можешь закрыть глаза ненадолго. Я тут, рядом. Охраняю тебя. Не волнуйся. Тебе ничто не грозит. Ничто. Понимаешь?

Не открывая глаз, она слабо кивнула. Прошло с полминуты. Наконец она подняла веки и улыбнулась.

– Извини. Я и правда расклеилась. Не ожидала ничего такого…

– Как это произошло? Сбила машина?

Она качнула головой.

– Нет. Он был очень осмотрителен и осторожен. Даже никогда не ходил по краю тротуара – держался ближе к домам, но не вплотную.

– Ты наблюдала за ним?

– Нет, просто мне приходилось несколько раз с ним прогуливаться – он уже лет десять жил одиноко, жена умерла, – или нет, вспомнила: она осталась за границей, там, где было его последнее место работы – где-то в Южной Америке; нашла там кого-то, как я поняла – вообще-то он не любил об этом говорить. Дети давно выросли, по-моему, он с ними почти не общался, да в Москве и нет никого из них.

– Хорошо. Что же случилось?

– Я сама не видела. Но говорили – снайпер.

– Кто говорил?

– Ну, там была уже милиция… А может быть, и не милиция или не только она: большинство было в штатском.

– Когда это произошло?

– Где-то за полчаса до моего приезда.

– Его принесли домой?

– Нет, конечно. Говорят, увезли – наверное, в больницу или сразу в морг, не знаю.

– Как же они попали к нему домой? Ну да: наверняка у него был с собой паспорт. Наша бессмертная прописка иногда бывает и полезной…

– О паспорте не знаю, но у него в записной книжке был адрес и телефон – в самом начале, как это обычно делается.

– Какая записная книжка?

– Обычная, электронная.

– Где она сейчас?

– Осталась у них, наверное.

– Жаль. Хотя – тут, конечно, ничего нельзя было поделать. Ну а как с тобой обошлись?

– Можно сказать – вполне нормально. Выспросили, конечно, кто я и как, и зачем пришла… Я им все объяснила. Они записали, что им было нужно, и сказали, что мне потом придется прийти к ним для более подробной беседы. Попросили никуда не уезжать.

– Чем еще интересовались?

– Ну, конечно, – есть ли у меня какие-то его документы, записи, что я знаю о его знакомых, кого встречала у него – все такое.

– Что ты ответила?

– Объяснила, что все обработанное возвращала ему, у меня ничего не оставалось.

– И у тебя больше ничего не сохранилось?

– Н-ну… почти.

– Значит, что-то есть?

– Да, – наконец решилась она. – На самом деле отработанные кассеты оставались у меня. Он просто о них не спрашивал – может быть, просто забывал. Все-таки возраст.

– Почему ты не сказала им об этом?

– Просто в тот миг вылетело из головы: наверное, я слишком была напугана.

– А сейчас где эти материалы – у тебя с собой?

– Нет. Тогда они увидели бы.

– Тебя обыскивали?

– Я бы не сказала. Но попросили показать все, что было при мне – в сумке, карманов у меня нет.

– А о том, что теперь работаешь у меня, ты им сказала?

– А нужно было?

– Нет.

– Мне тоже так подумалось.

– Хорошо. Значит – снайпер… Когда сбивает машина, это еще можно при желании объяснить случайностью, о точном выстреле этого не скажешь. Хорошо, Наташенька. Теперь исчезнем отсюда.

– Домой? Знаешь, мне все-таки немного страшно.

– Я не собираюсь отпускать тебя одну куда бы то ни было. Только уточним напоследок: где же все эти кассеты?

– Дома – где же им еще быть…

– Я не замечал…

– Ты что – обыскивал квартиру?

– Нет, разумеется, – соврал я. – Никогда себе не позволил бы…

– Значит, и не мог увидеть.

– Тайник?

Наташа пожала плечами:

– Знаешь, в нашей непредсказуемой жизни… Об этом еще мама позаботилась.

– Да, действительно. Я-то думал, что в Москве все уже тихо-мирно. А тут – словно полвека назад.

– Нет, не совсем так, конечно. Но и не так, как было, говорят, в старые времена, когда на улицах не стреляли, и – да ты знаешь, о чем я.

– Знаю. Скажи: я ведь тебя спрашивал насчет надежного местечка для моих записей – почему ты скрыла?

– Тогда? Естественно: не стану же я рассказывать первому встречному…

– Я, значит, первый встречный?

– Тогда был. Ну, не совсем, но все же почти. Надо же было сперва хоть немного разобраться в тебе.

– И как? С успехом?

– Ты что думаешь, я ложусь в постель со всяким желающим?

Кажется, она собиралась всерьез рассердиться.

– Извини. Ты не подумала этого всерьез. Между прочим, я тоже довольно давно перестал заваливать каждую девицу, будь она сколько угодно пригожей. Но по этому поводу мы как-нибудь проведем научно-практическую конференцию. А сейчас – последний срок встать на крыло.

– И куда полетим?

– Сперва к тебе.

– Не опасно?

– Не очень – уже потому, что мы ждем опасности.

– Ты хочешь забрать записи?

– Не знаю. Если твой тайник надежен – наоборот, подложу и свои. В другом случае – заберем все и направимся в универсальное убежище.

– Такое существует?

– Была прежде такая традиция, – сказал я, – храм божий является убежищем для всякого, кто нуждается в защите, и в его стенах никакое насилие невозможно.

– Хорошая традиция, – сказала она серьезно.

– Согласен. Но, к сожалению, хорошие традиции далеко не так долговечны, как другие.

– Мы на самом деле собираемся в церковь?

– Да; но для работы. Там нас ждет очередное интервью.

– Любопытно.

– Там увидим. Пошли.

6

Я и на этот раз не забыл проверить машину; но мои оппоненты, видимо, понимали, что к ней так просто не подобраться. Пора бы им усвоить то же самое и в отношении Наташиной квартиры; пока же они, кажется, находились лишь на пути к такому выводу. Упрямые подонки – иного заключения я не мог сделать, убедившись в том, что кто-то опять приценивался к входной двери, и на этот раз уже более квалифицированно: пытался нейтрализовать мою подстраховку, и достаточно деликатно: видимо, противной стороне было уже известно, чем рискует неосторожный: его найдут на лестнице крепко спящим, как в своей постельке, и надолго обездвиженным. Но на деликатное обращение прибор никак не реагирует; он отпирает замок только при правильной команде.

Мы вошли; я сказал:

– И все же осмотрись внимательно: все в порядке?

Наташа, впрочем, занялась этим, не дожидаясь моего совета. Порой она проявляла удивительную понятливость – что, правда, вообще характерно для женщин. Сейчас из кухни донесся ее голос:

– Кто-то лазил в кастрюли.

– Да, – сказал я. – Это я. Брал свои записи. Больше ничего?

– Как будто нет.

– Хорошо. А тайник?

– Ты обязательно хочешь его видеть?

– Ну, если у тебя есть принципиальные возражения…

– Нет, – сказала она. – Принципиальных нет. Просто… А, ладно.

Мне, откровенно говоря, было просто любопытно: где в малогабаритной квартире можно оборудовать такой тайник, какого не обнаружат специалисты-обыскники.

Наташа вышла из кухни, прошла в комнату. Позвала меня. Я вошел.

– Ну вот, – сказала Наташа. – Это здесь.

– Что же: показывай.

– Да прямо перед тобой.

– Что значит – прямо передо мной? – едва ли не рассердился я. – Если уж речь идет о тайнике, то, надо полагать, он не может находиться перед моими глазами. Однако сразу могу тебя разочаровать: где бы в этой комнате ни заложить тайник, его обязательно найдут. И даже без особого труда.

– Поспорим?

– На что угодно.

– Хорошо. Спорим на то, что мне будет угодно. Только не вздумай потом выкручиваться.

– Ein Wort – ein Mann![8] – заявил я, и хотя это было сказано по-немецки, она, похоже, поняла. Усмехнулась. Отошла в угол. Взобралась на стул. Подняла руку. И извлекла кассету – похоже, прямо из воздуха.

– Э? – сказал я.

– Проигравший платит.

– Постой. Я ничего не понял.

– А это и не обязательно.

– Ты мухлюешь. Она была у тебя в рукаве.

– Думаешь? Хорошо…

Не слезая, она снова двинула рукой – и кассета исчезла. Наташа спрыгнула и подошла ко мне.

– Можешь обыскать. Ну? Убедился? Постой… Куда ты… Ты нахал и грубый насильник! Ну, не сейчас же… Порвешь! Погоди, я сама…

Прошло некоторое время, прежде чем мы вернулись в эту комнату и снова обратились к проблеме тайника.

– Не человек, а маньяк! – заявила Наташа.

Слышать это было очень приятно. Но она тут же продолжила:

– Мы спорили вовсе не на это. И все права остаются за мной.

– Разве я хоть словом заикнулся?..

– Попробовал бы – и в самом деле стал бы заикаться. Скажи: занятия… этим самым (она не сказала ни «занятия любовью», ни «траханьем» – предпочла неопределенно-нейтральное) стимулируют твое мышление?

– Никогда не задумывался.

– И ты до сих пор не понял?

– Я вообще крайне тупой экземпляр.

– Спасибо, что предупредил. Ты, значит, ничего не видишь.

– Почему же? Вижу угол комнаты, гладкие стены…

– Вот-вот. И любой увидит то же самое.

– Ты хочешь сказать, что там… тайник-невидимка?

– Ну, простые вещи ты еще способен сообразить.

– То есть… голограмма?

– В десятку.

– Остроумно.

– Конечно, если руками обшаривать каждый дециметр стены, то на него рано или поздно наткнешься. Но шарить там, где ничего нет, станут в последнюю очередь, верно? А для этого ищущий должен располагать временем. Его бывает достаточно у властей; но тайник заложен не от власти, а от налетчиков. Они же, как правило, спешат.

– Все верно. Вот мои кассеты. Клади их туда же – и побежим. Хотя – постой. А что у тебя там еще?

– Да ничего особенного. Есть одна книжечка. – Она вынула и показала, то была скорее брошюрка. – Возьми – может быть, прочитаешь на досуге…

– Тоже дедовская?

– Нет. Липсис оставил маме – сказал, что любопытно.

Я машинально сунул книжку в карман.

– Бежим. Мы и так уже опаздываем.

– На богослужение? – не удержалась она.

– Сложный вопрос, – сказал я серьезно, – Богу мы служим или кому-то другому. Это мы потом узнаем.

7

До Николы на сене добрались без происшествий. Храм был маленький, давних времен, но отремонтирован капитально, пожалуй, лет десять назад, а снаружи красился и совсем недавно. Уютная была церквушка, какими в свое время славился город сорока сороков, и хотелось думать, что и Господь в ней не такой, как где-нибудь в кафедральном соборе, величественный и строгий, а – добрый, провинциальный этакий, всепрощающий, похожий на сельского батюшку на склоне лет. Прежде чем войти, я перекрестился по-православному, от правого плеча к левому, в католическом храме пришлось бы наоборот, с левого плеча – потому, может быть, что оно ближе к сердцу. Вообще-то я никогда крещен в православие не был, как и в католичество либо лютеранство, но положил себе за правило в любом монастыре следовать его уставу, чтобы не обижать хозяев. Наташа посмотрела на меня не без удивления, но ничего не сказала. Поняла уже, наверное, что я никогда не делаю ничего без надобности; это и на самом деле так – или почти так.

Отец Николай ожидал нас, как и уговорено было, в левом приделе. Ничего в облике иерея вроде бы не изменилось после того, как мы расстались в зале съезда, и тем не менее выглядел он тут совершенно по-другому: значительнее и, так сказать, органичнее, и наперсный крест его здесь воспринимался уже не как принадлежность униформы, но воистину как великий символ – хотя, если подумать, с таким же успехом символом могло стать любое орудие казни – топор, например, или хотя бы то копье, каким орудовал один из воинов, что окружали крест на Голгофе. Ну да это не мои проблемы.

– Прошу пожаловать, – широким жестом, особенно выразительным, потому что сопровождался он плавным взлетом широкого рукава, пригласил нас отец Николай и первым двинулся в известную ему сторону. Мы пересекли главный неф; я заранее знал, что в алтарь он нас не поведет – туда имеют право входить только лица духовные; но оказалось, что в храме имеется еще достаточно большое количество помещений, комнат и комнаток, как и во всяком – с моей точки зрения – шоу-предприятии. Там, куда он привел нас, стояла купель, в коей крестят младенцев, стол, несколько стульев. Вероятно, то и была крестильная. В ней было теплее, чем в других помещениях храма, и как-то уютнее. Отец Николай пригласил сесть и сам уселся, привычным движением справившись со своим долгополым одеянием.

– Итак, чем могу служить?

– Прежде всего разрешите представиться.

– Я в курсе дела, – отклонил он мое предложение. – Профессор Бретонский объяснил мне, кто вы и с какой нуждой. Я готов ответить, поелику это будет в моих малых возможностях. Спрашивайте.

(Пожалуй, для сохранения стилистического единства ему следовало бы сказать «Вопрошайте».)

– Благодарю вас. Моих читателей прежде всего будет наверняка интересовать вот что: вы, православный священник, иерей…

Он чуть заметно качнул головой.

– Протоиерей, – поправил он. – Если вам нужна точность – митрофорный протоиерей. – На его губах промелькнула улыбка. – Видите ли, если военный обретал право на генеральскую папаху автоматически, как только получал звание полковника, то в нашей иерархии несколько иначе; в армии это выглядело бы так: есть просто полковник, по зимней форме одежды носящий обычную офицерскую ушанку, и полковник с папахой, который хотя и не генерал еще, но все же ближе к генеральскому званию, чем полковник с ушанкой. Полагаю, что это достаточно точное сравнение.

– Очень хорошее сравнение, – подтвердил я. – Итак вы, будучи православным митрофорным протоиереем, настоятелем этого храма… я не ошибся?

– Ни в коем случае. Дело обстоит именно так. Правда, был я отстранен от служения, но лишь на краткий срок.

– И, разумеется, человеком глубоко верующим…

Он только кивнул.

– …принимаете весьма активное участие в деятельности политической партии, ставящей своей целью избрание на российский престол человека – не буду сейчас касаться его юридических прав на такое избрание, но человека, который, не являясь, конечно, врагом православия, тем не менее никак не может быть назван его горячим сторонником, мало того: который пользуется очень сильной поддержкой людей, исповедующих ислам – и наверняка имеющих основания для такой поддержки. Конечно, нельзя смешивать политику с религией, но в чем причина того, что ваши религиозные убеждения оказываются в таком противоречии с убеждениями политическими?

Протоиерей помолчал еще секунду-другую, словно желая убедиться, что я закончил свой вопрос. И ответил:

– Причина – в моей вере в Бога.

Мысленно я зааплодировал: ответ был хорош хотя бы своей непредсказуемостью. Обычно, беседуя с политиками, ответы их знаешь заранее.

– Не могли бы вы объяснить несколько подробнее?..

– С охотой. Православие, католицизм, иудаизм, ислам – все это формы поклонения единому Богу. Одному и тому же. Потому что если бы мы представили, что мы поклоняемся своему, православному Богу, католики – своему, а мусульмане – Аллаху, являющемуся опять-таки другим богом – представив это, мы впали бы в грех язычества, то есть признания более чем одного бога, многобожия. Но человек истинно верующий никак не может быть многобожцем, политеистом, если угодно. Бог – один, разъединяет же нас обрядовая сторона и ряд богословских проблем. Однако теологические проблемы – это проблемы людей, а никак не Господа: у него нет проблем. Вот вам еще одно сравнение. Существуют страны с правосторонним дорожным движением, и другие – с левосторонним. Соответственно руль в автомобиле расположен у первых – слева, у вторых – справа. Разница существенная, и никак нельзя, оказавшись в левосторонней стране, продолжать ездить по ее дорогам по правосторонним правилам: катастрофа неизбежна. Однако же наши водители далеки от мысли считать, что только их автомобили являются истинными, а, допустим, английские, австралийские или японские машины – ложны. Что же касается, скажем, того города, в который вы намерены попасть, и дороги, по которой движетесь, – то к городу этому могут вести с одной стороны дороги правосторонние, с другой – левосторонние, но город достижим и для тех, и для других; дороги же сами по себе ничем не отличаются друг от друга – разве что разметкой. Теперь предположим, что в какой-то стране по некоторым причинам – ну, скажем, туда навезли так много автомобилей с противоположным расположением руля, что уже нельзя не принимать их во внимание, – в этой стране возникает необходимость пользоваться обеими формами движения. Это возможно? Да, но только при одном условии: необходимо существование двух дорожных систем, которые нигде не будут соединяться или пересекаться, что при наличии туннелей и эстакад вовсе не так трудно.

У него широкие рукава, – подумал я, – и в рукавах этих, похоже, упрятано великое множество доходчивых сравнений. Надо думать, он произносит интересные проповеди своим прихожанам.

– Так вот, – продолжал он тем временем. – Вам, конечно, ясно, каков тот Город, куда мы все стремимся, и Кто в нем правит. Теперь, чтобы закончить это сопоставление, предположим, что я живу в доме, рядом с которым проложили левостороннюю дорогу. До сих пор я, как и все, ездил на правосторонней машине, но сейчас левосторонняя дорога пролегла между моим домом и той, старой трассой. Правда, у меня все та же машина с рулем слева; но ко мне приходят и предлагают машину для новой дороги – новую, совершенную и на крайне льготных условиях. Меня даже не уговаривают отдать старую, наоборот, обещают расширить гараж, чтобы в нем умещались обе. Разве, если я соглашусь на эти условия, я как-то нарушу интересы города, которому нужно только одно: чтобы я в конце концов туда доехал. Разумеется, убежденные сторонники правосторонней езды станут утверждать – и некоторое время кто-то даже будет им верить, – что вторая дорожная сеть на самом деле ведет вовсе не к тому Городу, в котором царит Добро, но к другому, где обитает Зло. Почему им поверят на время? Потому что описания города в путеводителях одной дорожной компании и другой не вполне совпадают. Однако они и не могут совпадать в деталях, потому что дороги впадают в город с разных сторон, а ни один город не выглядит со всех сторон одинаково. Но добравшись до центра Столицы бытия, они убедятся, что центр для всех один. Вот как я могу это представить.

– Вы мастер метафоры, – не удержался я от похвалы. – Однако дело происходит не в воображаемой стране, но в России, в которой и пристрастия, и антипатии всегда стремятся к крайним значениям. Православная Россия…

Я удивился: мое возражение он встретил – не с улыбкой, но скорее с гримасой, которая могла бы сойти за улыбку.

– Православная Россия… – повторил он с расстановкой. – А вы уверены в точности такой характеристики?

– Принято думать так.

– Мало ли как принято думать. Да, собственно, так не думают; так считают. А если думать… – Он помолчал. – Ладно, скажу, рискуя впасть в ересь, не богословскую, но политическую: Россия как была тысячу с лишним лет назад языческой, так и осталась. Христианство, по сути, не вошло в кровь, не стало основой мышления. Даже основой веры не стало. Разве что на словах, но ведь от слова, как известно, не станется… Религия органичная, растворенная в крови, всегда идет от мироощущения человека – идет от человека к организации, то есть снизу – вверх. Как христианство в Риме. Из катакомб – в храмы. А не из храмов в землянки. Потому христианство так органично в Италии: наследники Рима, они его выстрадали. В катакомбах. Кровью на аренах. В России же все вводилось сверху, приказным порядком: и христианство, и – позже – его реформа, и еще позже – коммунизм. Конечно, у России были шансы стать христианской страной, и она стала бы ею, если бы не никонианская реформа. Все, искренне верившее, ушло в раскол – и погибло, как Аввакум, человек уровня апостола Павла. А Церковь превратилась в государственную институцию – и так утратила всякую возможность стать народной. Вспомните: реформа на Западе – протестантство – тоже ведь шло снизу вверх, от внутренней потребности; но у нас и реформа – от властей. И с коммунизмом повторилось то же самое – не говоря уже о том, что он нередко взывал к самым темным сторонам природы человеческой… Да, безусловно, сохранилась форма, и храмы, и купола, обрядность… И организация… Но ведь сие – не вера, а лишь изображение ее. А в Бога надо верить, а не изображать веру. Нет, господин журналист, вы серьезно подумайте перед тем, как утверждать, что Россия – страна христианская. Если начальство приходит в храм и обедню отстаивает со свечкой в руках – это еще никак не факт веры, это факт политики. Но политика – стихия изменчивая, и нельзя на ее фундаменте строить вечное здание!

Священник умолк; он смотрел на меня серьезно и печально, и я подумал, что говорил он совершенно искренне.

– Ну а ислам?

Он кивнул.

– Логичный вопрос. Ислам… Прежде всего он – религия снизу.

– Но разве он во многих местах не насаждался мечом?

– Да, наверное… не без того. Однако в этом, пожалуй, только буддизм нельзя упрекнуть – да и то не уверен. Но сейчас не это важно. Во-первых, ислам интернационален. Порой приходится слышать, что русские его не могут усвоить. Факты свидетельствуют об ином. Если бы вы интересовались историей…

– Я интересуюсь.

– В таком случае вы, возможно, помните, что еще в последние десятилетия минувшего века, когда нам приходилось скрещивать оружие с исламскими народами – и за пределами страны, и внутри нее – некоторое число наших воинов, попав в плен, стали исповедовать ислам. Одни из них потом вернулись домой, другие отказались, не желая порвать с исламской средой, с которой сроднились. Но и те, кто возвратился в свои дома, не изменил своей новой религии. А между тем были они русскими. Вообще не бывает веры, принципиально чуждой для какого угодно народа, как нет народа, неспособного усвоить какое угодно вероучение. Далее: ислам синтетичен. Он объединяет всех: и ветхозаветных, и новозаветных, и иудаистских, и христианских святых. Изложение его основ не столь зашифровано и намного доступнее пониманию рядового верующего, чем, скажем, Писание. Это важно. Что еще? Вы и сами наверняка заметили, что ислам динамичен. Потому ли, что он моложе? Вряд ли только по этой причине. Он энергичен. И главное – силен верой. Они – мусульмане – верят, понимаете? А это мне представляется самым главным. Для них Бог – не деталь жизненной декорации, но – основа основ. А народ, чтобы совершать великие дела, должен верить, иного выхода нет, это непременное условие, хотя, быть может, и не достаточное.

– И вы полагаете, он может восторжествовать в России?

– Не знаю; речь ведь не о торжестве в политическом смысле этого слова. Но, во всяком случае, русский мусульманин – такое словосочетание вовсе не кажется мне противоестественным. Хотя бы потому, что славянские прецеденты были: боснийские мусульмане, к примеру. О наших отечественных я уже упоминал только что.

– Ну, чтобы уцелеть, и не на то пойдешь… – вставил я. – Итак, у ислама в России вполне возможно будущее? Особенно, если он несет с собой очень немалые инвестиции и кредиты…

– Уже принес, и еще принесет гораздо больше. А ведь не сегодня сказано, что Париж стоит мессы. Один Париж. А тут речь обо всей великой России! Главное – ей устоять. А сколько будет ради этого построено мечетей – вопрос не первостепенный.

– А народ не восстанет?

– Если поверит своему государю – не восстанет.

– Я вам очень благодарен, отец протоиерей. Еще два маленьких вопроса, с вашего позволения. Первый: вот эта ваша позиция не может отразиться на вашей судьбе?

– Пока не отразилась. Хотя я ее не скрываю.

– Как вы думаете – почему?

Он улыбнулся.

– Видимо, есть какие-то причины. Но думать о себе мне сейчас просто некогда.

Но мне не хотелось довольствоваться столь неопределенным ответом. В то же время я понимал, что ничего серьезного протоиерей не скажет. И решил слегка подтолкнуть его – в переносном, конечно, смысле.

– Скажите, не может ли ваша, так сказать, устойчивость быть следствием того, что укоренение ислама в России, сколь бы парадоксально это ни звучало, пошло бы на пользу православной церкви?

Он прикинулся удивленным, но не старался сделать это очень уж искусно.

– Каким же это образом?

– Ну, тут достаточно простое умозаключение. Вы, так сказать, растренированы из-за отсутствия серьезного противостояния: власти уже много лет смотрят на вас весьма благосклонно, охотно демонстрируют свою приверженность православию; правда, время от времени ваши иерархи обращаются с настоятельными просьбами ограничить деятельность в России иных конфессий; ну, это естественно, было бы странно им этого не делать. Однако по-настоящему ведь секты вам не противники – и вы можете жить с ленцой, ограничиваясь соблюдением необходимой формы. А вот если в местах, которые вы привыкли считать исконно своими, начнет всерьез укореняться такая мощная и динамичная религия, как ислам, тут вам, хочешь не хочешь, придется бороться всерьез. А поскольку применение оружия вряд ли возможно – не дай Бог разжечь джихад! – то придется мобилизовать все иные силы – духовные, организационные, все прочие. Придется омолаживаться. Это будет, словно подсадка молодой железы в дряхлеющий организм. И как раз поэтому ваше участие в происходящем процессе может рассматриваться как дело благое. Как знать, может быть, у вас есть и благословение Его Святейшества?

Отец Николай слегка улыбнулся:

– Это ваши предположения, не мои.

– Вы их опровергаете?

– Будем считать, что я их не слышал, что ваш монолог остался мысленным.

Я понял, что большего он не скажет. Но, как говорится, sapientii satis.[9] Ну что же, еще один вопрос…

– И наконец: собираетесь ли вы изложить все эти ваши соображения Претенденту при личной встрече?

– Не думал об этом. Он все это, я уверен, знает лучше меня.

– Но вы будете просить аудиенции? Или хотя бы участвовать во встрече?

– Если Богу будет угодно. Но вряд ли моя скромная персона вызовет у государя – или будущего государя – интерес. Я ведь политик всего лишь постольку-поскольку.

– Сердечно благодарю вас. И приношу извинения за то, что отнял у вас столько времени.

– Мое время принадлежит людям. Но не думаю, чтобы мы провели его совсем уж бесполезно. А сейчас, увы, меня ожидают другие дела. Я провожу вас до выхода.

– Не затрудняйтесь; думаю, мы не заблудимся в храме.

– Не сомневаюсь. Но… во избежание осложнений.

Я вспомнил предупреждение, сделанное им еще на съезде: храм, на первый взгляд казавшийся пустым, на самом деле охранялся. Интересно было бы узнать, кому принадлежала охрана. Чем вооружена. Насколько многочисленна. Вообще, сразу возникла куча вопросов. Но ясно было, что священник ответа на них не даст.

– В таком случае мы готовы, – сказал я.

До самого выхода мы никого не встретили. Ничего, в спокойной обстановке я расшифрую сделанные записи. И из них узнаю, кроме всего прочего, и то, сколько человек находилось на территории храма во время нашего собеседования.

– Куда теперь? – спросила Наташа, когда мы сели в машину.

– А куда бы ты хотела?

– Куда-нибудь, где можно купить что-нибудь для еды. Дома – пустой холодильник, я утром последнее доела.

– Ты права. И надо, пока есть время, послушать, что старик наговорил на последнюю кассету.

– Это можно будет сделать вечером.

Я покачал головой:

– Не исключено, что вечер мы проведем совсем в другом месте.

Я ожидал вопросов, но их не последовало. Наташа, видимо, успешно осваивалась со спецификой журналистской деятельности такого рода. Неплохого работника я нанял. Немножко ее подучить, и…

Я ударил по тормозам. И вовремя. Отреагируй я на долю секунды медленнее – и тупорылый «КамАЗ» нокаутировал бы наш легонький седанчик крюком в правый бок, отшвырнул бы на глухой бетонный забор, тянувшийся справа.

– Ого! – только и пробормотала Наташа. – Не слабо.

– Ты не заметила, откуда он вывернул?

– По-моему, из того вон проезда – впереди, справа. Станешь догонять?

– Нет смысла. Он уже далеко. Жаль, я не заметил номер.

– Я заметила.

– Ты что же, не испугалась совсем?

– Еще как! Внутри все трясется.

– Ты молодец, – сказал я и поцеловал ее.

– Этим лучше заниматься в домашней обстановке, – заметила Наташа.

– Тонкое замечание. Ну что же, поехали. Думаю, сейчас они больше не станут рисковать.

– Интересно, кто это «они»?

– Если бы знать.

Я и в самом деле не знал. Хотя кое-какие новые подозрения начали уже складываться.

Но ведь обещано в суре «Совет», айяте сорок четвертом: «Ты увидишь, как их приведут туда поникшими от унижения, они будут смотреть, прикрывая взор».

Знать бы только – куда?

Глава седьмая

1

Как я и предполагал, больше нас в пути не тревожили, хотя наверняка мы не избежали наблюдения; да я и не старался скрыться, сейчас в этом не было бы никакого смысла. По этой же причине я оставил машину рядом с подъездом, втеревшись в узенькое пространство между пожилым «мерседесом» и cеребристым «ЗИЛ-эмиром», на котором, казалось, и лак еще не успел просохнуть. И Наталья, и я еще не пришли как следует в себя; тем не менее я не забыл на всякий случай осведомиться, какие машины стояли поблизости (марка, номер, особые приметы), и включить всю страховку, какая только была в моем распоряжении. Я испытывал такое ощущение, словно кто-то всерьез вознамерился помешать мне в работе; а если мое новое предположение, недавно возникшее, и уже не затрагивавшее Седова, в какой-то степени соответствовало действительности, то это было бы и вовсе глупо, но, отлично понимая это, я сейчас никак не мог помешать моим оппонентам добиваться того, что они поставили своей целью, я мог только уйти в глухую защиту, которая прикрывала бы теперь уже не только меня одного, но и Наташу, безо всякой вины виноватую. Если бы я мог представить себе, как будет поворачиваться дело, то, конечно же, не стал втягивать ее в эту игру. Все мы умны ретроспективно, да что толку. Во всяком случае, сейчас следовало каждый следующий шаг делать с наибольшей возможной осторожностью.

Я окончательно убедился в этом, когда, попросив Наташу держаться за моей спиной, знакомился с состоянием двери и ее страховки прежде, чем вложить ключ в замок и повернуть. Оказалось, что предосторожность не была излишней: тем, кто упорно стремился посетить Наташино жилье в наше отсутствие, почти совсем уже удалось справиться с подстраховкой; не хватило самой малости, чтобы отключить ее, а значит, в следующий раз это окажется им по силам. Похоже на то, что в обозримом будущем квартирка эта не сможет играть роль убежища, так что нужно найти другую крышу для нас обоих – и другое местечко, где можно будет сохранить материалы: уже полученные, и те, которые возникнут в дальнейшем.

Дела…

Впрочем, журналистика никогда не была делом безопасным, и всякий, у кого может возникнуть неразумное намерение посвятить себя этому ремеслу, должен прежде всего затвердить эту истину.

Плавно, на волосок перемещая ползунки настройки на карманном пульте, я привел страховку в нормальное состояние и только после этого отпер дверь. Внутри все было, похоже, в порядке; ну а на самом деле? Наивно думать, что в помещение можно проникнуть только через дверь, выходящую на лестничную клетку; на что же тогда балкон, окна, вентиляция? Пришлось потратить время на осмотр того и другого. Воистину, чем только не приходится заниматься репортеру в свободное время!

Заключение было более или менее утешительным: этим путем никто еще не воспользовался, быть может, потому что это вообще-то занятие для ночной смены – или же для солидной организации, маскирующейся под легальное учреждение, хотя бы занимающееся мойкой окон. Ну что же: значит, несколько часов оставалось еще в нашем распоряжении, но из этих часов нельзя было более терять впустую ни одной минуты.

Прежде всего я привел в рабочее состояние свою аппаратуру и набрал короткий номер. Мне ответили почти сразу:

– Реан.

– Доктор Ффауст.

– Введите пароль.

Я секунду колебался. Пароль перехватят, это ясно. Ну и черт с ними.

– После использования пароль отменяется, – предупредил я.

– Принято.

Я отстучал на клавишах пароль.

Прошло несколько секунд.

– Готовы.

– Передаю информацию.

– Пишется.

Я передал спрессованную в кратковременный пакет запись разговора с протоиереем отцом Николаем.

– Принято.

– Что для меня?

– Пишите. Большой текст.

– Готов.

Информацию для меня передали точно так же – на высокой скорости. Потом еще придется ее расшифровывать.

– Принял. Благодарю. Вопрос у меня. Как прошла изоляция?

Там помешкали – самую малость.

– Объект не возникал.

– Уверены? – на всякий случай переспросил я: новость оказалась неожиданной.

– Полностью.

Ах ты, Седов-Липсис! Неужели учуял? Не прийти на такое заманчивое свидание! Нехорошо… Но ничего не поделаешь – будем искать.

– Конец связи.

– Конец.

Так. Одно дело сделано, хорошо ли, плохо ли.

– Наташ!

Она ответила не сразу; была на кухне и наверняка что-то уже грызла. Наконец откликнулась:

– Ты что не идешь есть? Объявил голодовку?

Такого намерения у меня не было.

– А что дают?

– Бутерброды с паштетом. Соленая рыбка. Чай или кофе – на выбор. Хлеб черный.

– Кофе. Принято единогласно.

– А уже нолито. Стынет.

– Если нолито – бегу. А потом давай послушаем твою кассету – пока есть еще возможность. Если там будет такой же интересный рассказ, как на предыдущей.

Наташа вздохнула:

– Все-таки ужасные мы люди.

– Почему вдруг?

– Человека убили. А мы как ни в чем не бывало…

– Нет, Наташа. Мы сейчас просто стараемся не пополнить число убитых. И это – самое лучшее и самое целесообразное.

– Не знаю… Да ты идешь или нет, в конце концов?

2

Расшифровка и медленное, вдумчивое прочтение текста заняли чуть ли не полдня. Кое-где пришлось править, но по мелочам.

То было не очень развернутое описание жизненного пути претендента на престол Александра Александровича Романова и вытекающих из биографии его неоспоримых прав на российский трон.

Биография была интересной и смахивала на приключенческий роман; впрочем, жизнь зачастую закручивает сюжеты похлеще самого изощренного автора. Не очень мешал, а потом и вовсе перестал тревожить восприятие стиль изложения, местами сильно смахивавший на казенный доклад.

Если верить докладу, Александр Александрович, великий князь, являлся законным наследником последнего правившего государя из дома Романовых – Николая Александровича, его прямым потомком по мужской линии. Приведенные материалы вроде бы убедительно свидетельствовали о том, что единственный потомок Николая Второго мужского пола, цесаревич Алексей Николаевич, не был убит во время екатеринбургской расправы с царской семьей; он, как и одна из царевен, были спасены, почему их останки и не были обнаружены во время розысков и идентификации в конце прошлого века. Судя по тексту, спасители престолонаследника и его сестры, при поддержке отряда казаков Уральского войска, были выведены из рокового дома буквально за минуты до начала расправы; цесаревич чувствовал себя плохо, и его пришлось вынести на руках. Предполагалось вывести и вообще всю царскую семью, но по ряду причин (они в докладе приводились) их могли забирать лишь по два человека, и очередность была установлена волею самого государя; естественно, что престолонаследник был назван первым, а кому быть первой из дочерей, определила Александра Феодоровна. Было также указано, что августейшая чета выйдет последней. Первую пару успели спасти; для остальных, увы, не хватило времени, и они пали жертвами политической дикости, вовсе не удивительной для всех, мало-мальски знающих российскую историю.

Поскольку вся Россия и в те дни, и в последующие годы представляла собой кипящий котел, наполненный отнюдь не водой, но смесью самых крепких кислот с кровью, люди, спасшие цесаревича и царевну, – а среди них не было сколько-нибудь крупных деятелей, которые обладали бы международными, да и внутрироссийскими связями на достаточно высоком уровне, – люди эти, в своих действиях повиновавшиеся скорее инстинкту, чем какому-то политическому или иному расчету, простые и неискушенные, почли за благо прежде всего поелику возможно оградить жизнь спасенных от новых угроз; было ясно также, что цесаревич, не обладавший, увы, крепким здоровьем, должен быть обеспечен медицинским надзором и помощью, но прежде всего – спокойными и более или менее достойными условиями жизни. Поэтому спасители (имена их, замечалось в докладе, известны и сохраняются в архиве претендента, но будут оглашены лишь в случае его воцарения) не только не рискнули идти на соединение с войсками верховного правителя России адмирала Колчака, где ни о каком покое даже в самых оптимальных вариантах еще долго нельзя было бы и мечтать, но не осмелились и оповестить адмирала о совершенном ими подвиге. Рассчитывали сделать это после победы правителя над большевиками – однако война привела к поражению белых сил.

Но еще прежде, чем это произошло, отряд, увозивший мальчика и девушку, состоявший, как уже говорилось, в основном из казаков, но включавший в себя и нескольких матросов из Гвардейского экипажа и возглавлявшийся, как ни странно, не казачьим офицером, но лейтенантом русского императорского флота, – отряд этот, стремившийся, как сказано, как можно скорее поместить спасенных в приемлемые условия, стремясь побыстрее выйти из смертельно опасной зоны, предпринял единственно разумное в тех условиях движение, а именно – на юг. Пробиться в Европу было практически невозможно; да и лейтенант флота (пока его настоящее имя не обнародовано, условно назовем его Измайловым; он принадлежал к небогатой дворянской семье, имевшей в числе предков и людей восточного, или, точнее, азиатского происхождения) не доверял Европе с тех пор, как Британская империя отказалась предоставить убежище государю всея Руси; нет, на запад стремиться было незачем, там было немногим более спокойно, чем в России; следовало искать другие возможности.

Измайлов принял решение: спуститься на юг. После недолгого обсуждения с казаками, сперва ратовавшими за переход в направлении казахских земель, чтобы потом оттуда уйти в Китай, лейтенант смог все же настоять на своем: Китай был слишком далеким и чужим, куда ближе – и географически, и даже исторически почему-то – был Средний Восток. Персия – вот куда надумал он пробраться; устойчивая монархия, и с теми, кто вознамерился бы сотрясти основы, там поступали быстро и круто; на Востоке никогда не боялись крови.

Казаки, правда, заговорили было о трудностях перехода через туркменские пески, лейтенант, однако же, их успокоил: никаких песков, надо лишь добраться до Каспийского побережья, что было вовсе не трудно, а там идти в Персию морем.

В конце концов так и поступили. Правда, добраться до Гурьева оказалось совсем не так легко, как думалось вначале; однако на помощь пришли башкирские наездники, и в конце концов удалось достигнуть соленой воды. За время этого путешествия цесаревич дважды чувствовал себя очень плохо, но оба раза выздоравливал; похоже, что участие в таком походе пошло престолонаследнику на пользу. Строго говоря, уже не наследником был он сейчас, а государем, только официально не коронованным; но они об этом еще не задумывались: невзирая на множество слухов, не верили, что с царем могли поступить столь жестоко, и надеялись, что, пусть лишенный свободы, он и матушка и сестры цесаревича все еще живы – и, даст Бог, со временем все как-нибудь уладится: Колчак тогда еще побеждал. Алексей Николаевич однажды даже высказал сомнения – стоило ли настолько отдаляться от отца с матушкой и вообще от России; однако лейтенанту удалось убедить его – внушить, что в конце концов не столько даже о персоне цесаревича шла речь, но о сохранении в России закона и порядка – если не сейчас, то хоть в будущем (которое представлялось им все же куда более благоприятным, чем оказалось потом в действительности).

В Гурьеве, ветреном и грязном, они задержались на сутки – столько времени потребовалось лейтенанту флота, чтобы устроить морской вопрос. Некоторые затруднения возникли с оплатой проезда; быть может, раскрой офицер подлинные имена своих подопечных, нашлись бы охотники перевезти их и задаром, почли бы даже за честь; однако лейтенант флота не хотел рисковать ничем, в том числе и той малой долей семейных драгоценностей, что императрица успела передать лейтенанту для нужд детей; Измайлов намеревался сохранить их как можно дольше и реализовать лишь, если ими можно будет откупиться от гибели. Цесаревич понял уже, что на моряка можно положиться во всем, ему оставалось только глядеть по сторонам широко раскрытыми глазами, знакомясь со страной, которой ему согласно божественному праву предстояло (как все они еще надеялись) править; впечатления подростка были для него совершенно неожиданными и нимало не похожими на те, что существовали у него в пору житья в Петрограде. Правда, и нынешняя, как сказали бы сейчас, информация, жадно воспринимаемая им, была отрывочной и часто совершенно непонятной, но то были все же фрагменты реальной действительности, не прошедшей сквозь фильтры барона Фредерикса и других царедворцев. Прежде наследнику казалось, что народ – это очень много Распутиных, что все простолюдины обязательно должны походить на этого мужика, которого цесаревич не любил и в глубине души побаивался, сердце сжималось каждый раз, когда они оказывались вблизи друг от друга. В мужике чувствовалась странная сила, а в народе – насколько престолонаследник успел с ним познакомиться – прежде всего бросалось в глаза дурное воспитание, однако какой-либо злой силы не ощущалось.

С деньгами в отряде было плохо, всю дорогу приходилось тратиться на еду; так что нанять судно, чтобы переправиться через начавший уже штормить Каспий, древнее Хазарское море, на чьих берегах процветал некогда иудаизм, подрядить сколько-нибудь надежную посудину, не трогая бриллиантов, не представлялось возможным: ломили цены несусветные. В конце концов Измайлов был уже готов захватить силой если не пароход, то хотя бы более или менее пристойный рыбацкий дубок; все-таки хотя и немного было моряков в отряде, но они были обучены ходить и под парусами, так что шансы на успех, пусть и не чрезмерно большие, все же были. Однако, когда он совсем уже принял было решение, неожиданно повезло: капитаном единственного стоявшего в те дни в порту парохода – принадлежавшей компании «Кавказ и Меркурий» паровой шхуны «Великий князь Михаил» – оказался не так давно вышедший в отставку по причине ухудшения здоровья балтийский старлей, на котором сказались спустя время передряги Цусимского сражения, в коем он принимал участие, плавая старшим офицером на «Сисое Великом» в звании лейтенанта. Дослуживал он в Кронштадте, где шапочно и познакомились неожиданно встретившиеся теперь здесь балтийцы. Встреча сослуживцев – а тут, на Каспии, любой балтиец был сослуживцем – никак не могла пройти всухую. Капитан «Михаила» пригласил лейтенанта на судно; Измайлов согласился – с тем, что опекаемые им молодые люди будут сопровождать его. Капитан не стал возражать, и цесаревич с царевной, а также матросы-балтийцы, взошли на борт. Стол был накрыт по тем временам обильно; капитан заблаговременно настроился на крупный прием, поскольку он должен был простоять в порту еще самое малое двое суток – раньше груза не обещали, порядок в России уже, по словам того же капитана, дал крен на сорок пять градусов, и с минуты на минуту грозил «поворот оверкиль». Капитан, как и очень многие, еще не понял, что оверкиль уже произошел. За столом, кроме капитана и гостей, находились и офицеры «Михаила»; сейчас уже невозможно установить, кто из них первым опознал цесаревича. О судьбе государя и его семьи здесь были уже наслышаны, и то, что цесаревич и хотя бы одна из царевен неопровержимо выжили и находились теперь на борту, вызвало подлинный взрыв патриотического энтузиазма. Лейтенант Измайлов рассказал о своих (и, естественно, августейших подопечных) затруднениях – ему даже не дали договорить. К счастью, экипаж парохода не был еще распропагандирован большевиками, на него можно было положиться. Недолго думая, капитан предложил немедленно отвалить и взять курс на Баку, откуда было рукой подать до англичан. Измайлов, однако, воспротивился и объяснил – почему. В свою очередь, он высказал просьбу: если уж капитан решился совершить непредусмотренный рейс, то идти не в Баку, но прямо в Персию – в Пехлеви, откуда до Тегерана было рукой подать. Порт Пехлеви был капитану парохода (имя этого достойного офицера, к сожалению, утрачено, хотя теперь, может быть, доброхоты начнут поиски его в архивах) хорошо знаком и, неодобрительно высказавшись, правда, относительно погоды, он согласился, пренебрегая неприятностями, какие могли у него возникнуть впоследствии по причине несанкционированного выхода в море – в том случае, разумеется, если он решит возвращаться в Россию. К счастью, команда была вся на борту, поскольку «Михаил» стоял в Гурьеве уже почитай неделю (что в новой России вовсе не было удивительным), и все, что можно было пропить и прогулять на берегу, было уже истрачено, экипаж просто отсыпался. Так что известие о предстоящем выходе в море было всеми воспринято едва ли не с радостью, хотя несколько и удивило то, что идти через море предстояло в балласте.

Порядка в порту в те дни не было уже никакого, так что пароход беспрепятственно снялся с якоря – он стоял на рейде – и ушел в ночь. Бункера, к счастью, были полны – бункеровка была единственным, что за бездельную неделю успели сделать, если не считать обычной приборки и подкраски. Когда на траверзе был Дербент, сорвался шторм; однако с ним справились благополучно, правда, огорчало некоторое ухудшение, наступившее в состоянии цесаревича по той скорее всего причине, что «Михаил», длинный, узкий и мелкосидящий, валяло, как ваньку-встаньку; однако Алексей Николаевич вновь быстро оправился: похоже, морской воздух и ощущение свободы от большевистской угрозы стали для мальчика благотворными. Шли со средней скоростью одиннадцать узлов (пароход был не из ходоков) и на исходе пятых суток оказались в видимости Пехлеви; в порт вошли и бросили якорь без осложнений – несколько удивив, правда, таможенников зияющей пустотой трюмов. Офицеры парохода, сложившись, снабдили лейтенанта небольшой суммой денег (николаевские принимались тут неохотно, но у них, торговых как-никак моряков, были, разумеется, и заначки в звонкой монете, чья ценность не снижается ни от каких революций), чтобы хоть снять сколько-нибудь приличный номер в гостинице. Портовые власти до выяснения подвергли пароход секвестру; дальнейшая судьба и судна, и экипажа до некоторой степени выяснится впоследствии.

После несколько затянувшегося объяснения с местными властями (в Персии, как и в любой устоявшейся монархии, реальная власть всегда принадлежала, принадлежит и будет принадлежать чиновничеству, которое этой властью пользуется умело, поминутно и повсеместно доказывая, от кого на самом деле зависит движение любого, даже самого простенького дела; в быту это называется бюрократизмом) лейтенант Измайлов со своими спутниками получили разрешение двигаться в Тегеран; им даже была придана – свита не свита, скорее конвой, без которого им пришлось бы крайне трудно, ибо чиновники произрастают на каждом фарсанге дороги, и каждому хочется жить и благоденствовать; если бы не сопровождающие, умело орудовавшие и голосом, и нагайками, россиян обобрали бы до нитки уже в самом начале путешествия. Однако с помощью пестро одетых всадников, которым чиновники неизменно уступали (в Персии, да и не в ней одной, военные в те времена – только ли в те? – стояли в обществе все же куда выше столоначальников), удалось без особых происшествий добраться сперва до Решта, потом – в четыре перехода – до Кереджа, откуда столица была уже едва ли не видна простым глазом. И наконец беглецы растворились, как бы канули в неизвестность в обширном, многолюдном, многошумном и пыльном городе царя царей, шахиншаха, оплота ислама – как, во всяком случае, принято считать в шиитской его ветви. Если бы даже и была за цесаревичем погоня – чего на самом деле не случилось, потому что со свойственной большевикам высокомерной неряшливостью они то ли не потрудились уточнить, все ли члены императорской семьи были убиты, то ли просто испугались донести, что престолонаследник и одна из царевен исчезли: наказание за ротозейство было бы жестоким; если бы даже, повторим, погоня и была, то теперь она уже ни к чему бы не привела, ибо мало было в те времена мест под луной, где можно было бы затеряться с такой легкостью, как в Тегеране…

* * *

– Наташа! Ты чем занята?

Она подошла.

– Чем занята? Продолжаю бояться…

– Сядь…

И в самом деле: я ушел в дело, а она продолжала переживать. Надо было чем-то отвлечь ее.

– Слушай, а ведь я до сих пор не спросил тебя: а как ты сама относишься к исламским порядкам?

Она, похоже, не ожидала такого вопроса, и на секунду-другую задумалась.

– Знаешь, мне, наверное, все равно. Странно?

– Но ведь ислам достаточно суров с женщинами, правда? Шариат…

Нет, она вовсе не была малограмотной в таких вопросах. Это было приятно.

– В России, – сказала она, – никогда не будет исламского фундаментализма, так мне кажется. А кроме того… женщины уже были в руководстве, даже во главе исламских стран: Пакистан, Турция… еще где?

Я не стал перечислять.

– Значит, наденешь чадру?

– К чему? Ее ведь только в Иране носят…

– Ну что же, – сказал я, – ты права. А что из этого следует?

– Ну, что?

– Что нам придется совершить кражу со взломом.

Она снова не удивилась.

– У Хилебина?

Я кивнул.

– К сожалению, – сказала она, – этого я просто не умею.

– Увы, я тоже, – соврал я. – Но придется рискнуть.

И снова вернулся к тексту.

Итак, император в изгнании добрался наконец до Тегерана. Сперва маленький отряд остановился на каком-то занюханном постоялом дворе, где новоприбывшие вроде бы никого не интересовали и потому чувствовали себя в относительной безопасности. Жить пришлось скудно. Вскоре казаки и башкиры заговорили о возвращении: на родине шла крутая драка, и им казалось неприемлемым отираться здесь, когда там на колеблющихся весах лежала судьба России, а еще прежде России – их родных и близких и их хозяйств. В конце концов, там и семьи их оставались, и зажиток; в ту пору многим еще казалось, что все может закончиться хорошо. Подъесаул Горбач откровенно переговорил об этом с лейтенантом флота, и воинство стало готовиться к возвращению. Окончательное решение было принято, когда до них добрался посланец капитана, чтобы сообщить, что после долгих переговоров судно освобождено и собирается в обратный рейс, так что если кто-то желает возвратиться домой, это будет самым удобным случаем; капитан обещал перевезти людей бесплатно, а неподалеку от Гурьева должны были их ждать лошади, оставленные там на попечение коноводов. Лошадь для казака или башкирского степняка – вы сами понимаете, что такое.

Итак, почитая свой долг выполненным, они решили возвратиться. Измайлов всю последнюю ночь, не смыкая глаз, раздумывал об этом. Под утро он пришел к выводу, что оптимального выхода здесь не было: как ни поверни, все получалось плохо. Приказать им остаться? Однако ни по какому уставу лейтенант Российского флота не был для них начальником – даже для казаков, башкиры же вообще не принадлежали к армии. Участвовали в спасении цесаревича они по своей доброй воле – и вот сейчас эта же воля звала их назад. Такой силы, чтобы удержать их, у Измайлова не было: моряки находились тут в меньшинстве. Но даже если бы ему удалось каким-то способом склонить их к невозвращению – было ли бы это выходом? Не такая уж малочисленная группа вооруженных молодых людей, не персов и вообще не мусульман, не знающих ни языка, ни нравов и обычаев – группа эта не могла не обратить на себя внимание сперва ближайших соседей, а потом и властей; но не в интересах престолонаследника было – привлекать сейчас к себе чье-либо внимание. Кстати, англичан в Тегеране было не так уж мало – а в них лейтенант разуверился уже навсегда. Они могли, по его твердому убеждению, если того потребуют какие-то сиюминутные интересы Британской империи (а этих интересов на Среднем Востоке у Англии во все времена было с избытком, еще с крестовых походов), выдать наследника большевикам – если те, разумеется, утвердятся у власти; но ведь и это могло случиться, вопреки всем желаниям и большинству прогнозов; могло. Так что попадаться на глаза кому угодно (в наше время сказали бы «засвечиваться») никак не следовало. Кроме того, все это воинство надо было бы как-то содержать: кормить, одевать-обувать, развлекать даже; а на какие-такие шиши? Измайлова и так уже начинало беспокоить все более пристальное внимание, какое его воины начали оказывать персиянкам; здесь это могло в любую секунду привести к взрыву: не Россия, нет, совсем другая страна.

Так что с одной стороны – желание людей вернуться в Россию следовало даже поощрить, а вовсе не противиться ему. Без них, маленькой кучкой верных людей, куда проще было окончательно раствориться среди несчитанного восточного населения. Но это – с одной стороны.

С другой же все получалось вовсе наоборот. Все эти люди – и казаки, и башкиры – прекрасно знали, кого спасли. И забыть это их не заставишь. Вернувшись домой, они волей-неволей наверняка ввяжутся в драку, отзвуки которой доносились даже сюда: вода, как известно, хорошо проводит звук – и, в частности, долетали и слухи. Ввяжутся в драку – то есть вступят в общение с неопределенно большим количеством людей. Даже если никто из них не попадет (с оружием в руках или без него) к большевикам – все равно, нет реальной возможности заставить их молчать. Своим проболтаются во хмелю, чужим – под пыткой. Так или иначе, о спасении цесаревича и царевны узнают те, кому этого знать никак не следовало – ради здравия молодого государя, ради будущего России, в конце концов. Так что как ни перекладывай руль – на румбе все равно останется опасность.

Решение пришло к лейтенанту на рассвете, когда бессонница уже до слез разъела глаза. Оно было простым и страшным. Однако ничего иного не измыслить было. Решением этим Измайлов ни с кем не поделился, не желая ни на кого перекладывать хоть малую долю ответственности – и преступления. Он долго молился, сильным было желание исповедаться; однако к отцу Протасию, иеромонаху, присоединившемуся к ним еще в Гурьеве, он так и не пошел, решив, что за страшный грех свой сам и ответит перед Господом.

В свой замысел он посвятил одного лишь человека: дядьку цесаревича. Тот как-никак тоже был человеком флотским, да и престолонаследника любил пуще жизни своей. Ему предстояло взять на себя половину тяжести греха; он или сам лейтенант – больше выбора не было. Этому человеку можно было бы просто приказать, и он повиновался бы; однако лейтенант (может быть, даже смалодушничав немного) откровенно обрисовал матросу создавшееся положение и тем подвел его самого к выводу. Тот с минуту колебался; не тяжесть предстоявшего заставляла его сомневаться, но необходимость расстаться с цесаревичем – не исключено, что навсегда; в этом, во всяком случае, мире. Дядька, однако, был не только предан, но и сметлив, и, сопоставив в своем уравновешенном уме все «за» и «против», дал согласие.

Так что когда возвращавшиеся собрались в путь-дорогу, им было объявлено, что и государев дядька последует с ними; объяснение было дано такое: преданный слуга хотел самолично выяснить все, связанное с судьбой оставшихся у большевиков – самого государя, императрицы и принцесс. Эта новость не вызвала ни у кого ни малейших подозрений: напротив, все даже обрадовались почему-то: быть может, для них это означало, что не рвется окончательно связь между ними и спасенными. Цесаревич немного поплакал, он дядьку любил, но ему было обещано, что расстаются они ненадолго; узнать же новое (и, как надеялись, – благоприятное) о судьбе отца, матушки и сестер ему хотелось, понятное дело, не менее, чем всем прочим, а куда больше. До порта уезжавшие добрались благополучно. В тот же день «Михаил» снялся с якоря и ушел на норд-норд-ост.

Проводивший соратников до «Михаила» и сердечно распрощавшийся с капитаном Измайлов долго глядел пароходу вслед – пока и клотики мачт не спустились за горизонт. Море было беспокойным, хотя настоящего шторма не ожидалось. Однако больше о пароходе никогда никаких сведений не поступало и никто из находившихся на борту так и не возник более, не отметился среди живых. Радиостанции на пароходе не было, и о своей плачевной, как видно, судьбе «Михаил» сообщить никому не мог и позвать на помощь – тоже.

Одному только Измайлову все было ясно – и тогда, и потом; сильным было желание заказать заупокойную по всем ушедшим – однако от этого он удержался: это было бы равносильно признанию. Отец Протасий собрался было помолиться за здравие плавающих и путешествующих; однако лейтенанту каким-то образом удалось иерея отговорить. Монах был честен, но простоват, и всему поверил; к тому же (полагал Измайлов), будучи низкого происхождения, он с материнским молоком всосал доверие к словам людей благородных.

Таким образом, престолонаследник и его сестра остались с маленькой, но зато надежной свитой. Измайлов вскоре нашел возможность снять домик на окраине (прежде из-за многолюдства это не получалось) и примерно через месяц, убедившись, что все вокруг спокойно, решился наконец искать путь во дворец шахиншаха.

Мало было (как понимал лейтенант) спасти цесаревича от гибели; необходимо было также сохранить его статус в расчете на будущее: рано или поздно (хотя похоже было, что не рано) династия должна была возвратиться на престол предков, который занимала триста четыре года, что очень немало по европейским меркам и сопоставимо даже с династиями Древнего Египта, когда времени в мире было куда больше, чем ныне. Сохранить же статус, получить официальное (пусть и не оглашаемое широко) признание можно было только при участии других царских фамилий, хотя бы одной – но зато известной. Это, кстати, было одной из причин, по каким Измайлов решил осесть в Персии, на первый взгляд, расположенной в опасной близости к бурлящей России. Персия была царством с богатейшей историей, всему миру известной, с могучими традициями. А что и правители, и народ ее принадлежали к иной вере – то это, полагал флотский офицер, было вовсе не главным; не исповедуя большевистской идеологии (с которой и не был знаком вовсе), он тем не менее понимал, что при определенных условиях сословная близость становится важнее и надежнее и национальной, и религиозной, и политической; к адмиралу или генералу противника, взятому в плен, все равно относятся как к адмиралу, а не матросу, хотя вроде бы и тот, и другой подпадают под определение «враг»; что уж говорить о такой замкнутой и насквозь проросшей своими законами и традициями касте, как правящие дома. И при возникновении необходимости слово шахиншаха сыграло бы куда большую роль в подтверждении происхождения и прав престолонаследника, чем какие угодно научные или политические соображения. Кстати, потому именно Измайлов и не любил более англичан: по его представлениям, король Георг предал не просто царственного родственника и его семью, и не только даже Россию, которой союзником был; это все были частности. Он предал традицию царствующих домов – после чего, по представлениям морского офицера (а на флоте честь никогда не была пустым звуком), недостоин был занимать престол мировой державы.

Итак, нужно было как-то достучаться не до кого-нибудь, но до самого Царя Царей; задача – особенно если учитывать восточную страсть к ритуалам и запретам – практически невыполнимая. Тем не менее лейтенанту как-то удалось ее решить. Как – остается и по сей день неизвестным. Если все, изложенное выше, стало возможно узнать благодаря дневникам и другим записям все того же Измайлова (начатым, правда, значительно позже, так что многое было записано им по памяти, память же, как известно, – великий иллюзионист и часто заставляет видеть не то, что было на самом деле), то вот этот эпизод – проникновение ко двору и аудиенция у самого государя Персии – в этих записях не получили никакого освещения, там о них сказано буквально полслова – и то как-то сдавленно. Можно предполагать, что необходимость выполнить эту задачу заставила офицера пойти на какие-то нарушения морали и этики, на обман, может быть, а возможно, и на насилие – одним словом, на что-то, серьезно задевавшее честь дворянина и морского офицера – настолько серьезно, что он так и не решился доверить это бумаге. Будь у Измайлова тогда или позже близкая женщина – мы наверняка получили бы недостающую информацию; однако в отличие от большинства моряков Измайлова женщины, по-видимому, не интересовали – что по меньшей мере удивительно, так как (насколько можно судить по чудом сохранившейся во флотских архивах фотографии начала 1917 года, пусть и групповой) был он человеком красивым, с правильными, даже нежными чертами лица, кудрявыми волосами и стройной фигурой; однако факт остается фактом – о его отношениях с женщинами нам и по сей день ничего не известно.

Так или иначе – он был принят шахиншахом, что, как мы уже сказали, удивительно уже само по себе. Еще удивительнее то, что Реза-шах ему поверил – хотя, может быть, и не сразу. Так или иначе, вернувшись домой, лейтенант объявил членам императорской фамилии, что персидский государь ожидает их у себя. Цесаревича это даже не очень удивило – ребенок, он готов был любое чудо воспринимать как должное, а тут речь шла о вещах, в его понимании совершенно естественных. На следующий же день престолонаследник и его сестра переступили порог шахского арка – чтобы затем исчезнуть на долгое, долгое время, а под настоящим своим именем, по сути дела – навсегда. Сам же лейтенант императорского флота благополучно вернулся в снятый им дом, к своим матросам. Они прожили там еще два с лишним года; нет сведений, какие свидетельствовали бы о том, что они занимались какими-то конкретными делами, хотя известно, что время от времени лейтенант приглашался – возможно, для каких-то консультаций, – правда, не во дворец, который он так больше никогда и не посетил, но к амиру, ведавшему в Персии морскими делами. Удалось установить также, что не менее двух раз он выезжал на побережье Персидского залива, а оттуда, возможно, и дальше, но это уже область предположений, мы же стараемся их избегать. Вероятнее всего, эти его приглашения и выезды связаны с сотрудничеством лейтенанта с персидской разведкой. Известно также, что к концу этих двух лет Исмаил Фаренг Наиб (так стали именовать его в Персии) вместе со всей своей командой исчез – просто бесследно исчез, как это бывает на Востоке (да и не только там). К тому времени и относятся, надо полагать, его записки – или дневники, если угодно, – которыми мы сейчас пользуемся. Прочитать их, однако, стало возможно значительно позже: в 1945 году, когда советские силы хозяйничали на значительной части территории Ирана – по договоренности с теми же англичанами, а также американцами. Надо полагать, что иранские архивы – материалы разведки, во всяком случае – не избежали российского любопытства, как и многое другое. Впоследствии, уходя из Ирана, русские прихватили документы (и эти в том числе) с собой. Как с ними потом обошлись – трудно сказать. Их не уничтожили – иначе мы, естественно, сейчас не в состоянии были бы ими пользоваться. Но велись ли, в соответствии с их данными, розыски цесаревича или его потомства, если да, то кто их вел и с каким успехом; опять-таки мы можем в этом вопросе исходить только из результатов: если и искали, то не нашли, в противном случае мы сегодня не имели бы этой темы для разговора. В конце концов записки лейтенанта русского флота Измайлова нашли приют в специальном архиве советской военной разведки, где и были обнаружены нашими сотрудниками. Оригинал и посейчас находится в закрытом для публики хранилище, я же пользуюсь достоверной и нотариально заверенной ксерокопией их.

(Надо полагать, речь идет о людях Службы, к которой принадлежал покойный генерал, дед Натальи.) (В. Вебер.)

О дальнейшей судьбе цесаревича и его потомков мы располагаем уже далеко не столь детальными сведениями; доступные нам материалы позволяют вместо непрерывной линии в дальнейшем обходиться лишь пунктиром, который, однако же, по-прежнему ведет нас в верном направлении. Как сказал бы лейтенант Измайлов (воистину заслуживающий титула Спасителя России) – мы лежим на правильном курсе.

Вот что нам известно о дальнейшем…

Наталья тоже читала, сидя рядом со мной, пока вдруг не спохватилась:

– Слушай… Мы тут сидим так безмятежно, словно бы нам нечего опасаться. Тебе не боязно? По-моему, мы страшно легкомысленны.

– Легкомысленны – это верно, – согласился я. – Ты права. Но это ненадолго. Давай все же дочитаем: дело срочное. А там начнем и действовать.

Она со вздохом согласилась.

Итак, российский престолонаследник как бы исчез, растворился в замысловатой топографии шахского арка в Тегеране. Во всяком случае, имя Алексея Николаевича Романова более нигде не возникало. Официально он был признан невинно убиенным вместе с царственным его отцом и всей семьей – и те, кто мог бы поставить эту версию под сомнение, вовсе не собирались делать этого: никто не был заинтересован в том, чтобы царевича принялись искать, поскольку уже в те времена ЧК обладала серьезной, хотя и страшноватой репутацией, и никому не хотелось становиться объектом ее интереса. Однако примерно в ту же пору начинает время от времени упоминаться в числе приближенных к шахиншаху вельмож некий Мир Али ас-Сабур – вроде бы не принадлежавший ни к одному из знатных персидских родов, однако пользовавшийся, по свидетельствам некоторых современников, привилегиями, каких удостаивались едва ли не одни только курайшиты, соплеменники Пророка. Правда, случаев убедиться в этом было немного, на людях Мир Али появлялся редко и в собеседования вступал не часто; возможно, потому что фарси (как о том свидетельствует придворный историограф, которому мы и обязаны большинством имеющихся у нас сведений) не был родным языком вельможи, как, по-видимому, и арабский; на такое заключение натолкнул историографа его акцент. Однако с течением лет Мир Али изъяснялся и на языке шахиншаха, и на языке Корана все свободнее. Более никаких серьезных данных придворный бытописатель нам не предоставляет, приводит, однако (не пытаясь расшифровать его), весьма любопытное речение названного эмира, повторенное им в разные времена не менее трех раз (впервые – после рождения его сына, когда речь шла о том, как назвать его): «Алексеям в нашей семье не везет». Тут уместно присовокупить также, что «ас-Сабур» означает по-арабски «терпеливый», или даже «многотерпеливый», что может указывать на то, что Мир Али в своей жизни терпел какие-то лишения и подвергался опасностям.

Поскольку речь зашла о сыне интересующего нас персонажа, самое время сказать, что женат он был на племяннице шаха (одной из многих), принадлежавшей, естественно, к шахской фамилии. Сохранившиеся в архивах записи позволяют предположить, что брак заключался дважды: происходило – хотя и без широкой огласки – венчание по православному обряду, но был соблюден также и предусмотренный шариатом порядок, основы коего даны уже Кораном. Во всяком случае, в записках историографа в деталях описывается именно совершение заваджа (кстати, мусульманка может выйти замуж только за мусульманина; это, похоже, указывает на то, что невеста была окрещена. Однако один только христианский брак не был бы признан двором): и хитба, в которой роль доверенного невесты играл сам шахиншах, и зифаф, и валима, и наконец никах; относительно же христианского церемониала описания отсутствуют. Это обстоятельство дает право предполагать, что ас-Сабур если формально и не принял ислама, то, во всяком случае, не уклонялся от его обрядов и правил, супруга же его, еще раз повторим, была крещена; в ближайшем окружении эмира находился (и это твердо установлено) православный священник, имевший полное право совершить и обряд крещения, и сочетать браком. Возможно, это был все тот же отец Протасий, хотя уверенности в этом нет. Случилось это в 1928 году, когда эмиру было 19 лет; по русским представлениям, может быть, и рановато, по восточным же – с некоторым даже запозданием. Впрочем, насколько известно, сам он не возражал против такой поспешности – предчувствуя, возможно, что век ему отмерен не столь уж долгий, и почитая главной своей обязанностью – оставить наследника, дабы трон российский не осиротел. Он так и ограничился одной женой, что подтверждает мысль о том, что ислама он не принимал – надо полагать, немалая заслуга в том была отца Протасия. Священнослужитель этот, преданный государям и неколебимый в делах веры, скончался через восемь лет после описываемых событий; смерть его, как свидетельствуют современники, наступила от естественных причин. Однако, помимо него, в окружении Мир Али состоял и один из улама, наставлявший, возможно, если не самого эмира, то его окружение в исламском вероучении. Во всяком случае, единственный сын Мир Али, имевший, возможно, некое православное имя, но в доступных нам документах именуемый лишь Микал Абд-ар-Рахман бен Мир Али (полное имя), или Мир Микал (разговорное), получил, надо полагать, уже почти чисто исламское воспитание. Однако родитель его успел, вне сомнения, передать наследнику знание и его происхождения, и возможных перспектив, что заставляет подозревать, что Мир Микал (имя, соответствующее христианскому Михаилу и восходящее к тому же архангелу, равно почитаемому и христианами, и правоверными) в глубине души никогда не порывал окончательно если не с православием, то, во всяком случае, с Россией.

Сам Мир Али ас-Сабур до самого предела своей недолгой, увы, земной жизни (вероятно, все-таки сказалась гемофилия) не исполнял при дворе никаких конкретных обязанностей, не отправлял должностей, а был просто близким к трону вельможей и содержался за счет шахской казны – что на Востоке вовсе не редкость. Скончался он в 1940 году, погребен был уже исключительно по мусульманскому обряду, место же его упокоения до сей поры остается неизвестным; возможно, меры секретности были приняты непосредственно перед вводом в Иран советских войск. После его кончины Мир Микал, как о том свидетельствуют все те же записки высокоученого мирзы, продолжал жить и воспитываться при дворе, говорил на фарси, как перс, по-арабски – чисто, без провинциального акцента; говорил ли он по-русски? Говорил, поскольку русский оставался языком его общения с отцом и еще здравствовавшими соучастниками побега от большевиков. Относительно чистоты его произношения никакими сведениями мы не располагаем.

Между тем на планете совершались грандиозные события. Уже шла Вторая мировая война, и Персия – теперь уже Иран – становилась местом все более неуютным. Новый шахиншах, весьма симпатизировавший юному Микалу абд-ар-Рахману, посоветовал ему избрать военную стезю. В армии шахиншаха Микал служил в офицерском чине с 1938 по 1944 год. В этом году обстановка круто изменилась к худшему: Иран стал объектом не только пристальных интересов Великобритании и большевистской России (это было и раньше), но и конкретных действий. Тегеран был наводнен шпионами и тех, и других. В этом, безусловно, таилась смертельная опасность для Мир Микала – в случае, если русская разведка обладала даже не знаниями, но хоть подозрениями относительно подлинной судьбы цесаревича. Стало ясно, что оставаться в Иране ему нельзя. Назревала оккупация страны. И в начале 1944 года молодой иранский офицер и законный наследник российского престола покинул арк и вообще Тегеран. Ничто не указывает на какое-либо охлаждение между ним и Царем Царей, какое могло бы послужить причиной его скоропалительного отъезда; напротив, знаком продолжавшегося благорасположения иранского властелина к русскому наследнику может послужить хотя бы то обстоятельство, что незадолго до отъезда Мир Микал женился, как и его отец, на одной из иранских принцесс крови, и сделано это было по настоятельной просьбе самого шахиншаха, понимавшего, что может возникнуть ситуация, в которой происхождение и уровень знатности жены сможет сыграть едва ли не решающую роль в признании – или непризнании – прав престолонаследника. Если же оставить все это на усмотрение самого молодого человека, то – как прекрасно понимал шах – молодая кровь может толкнуть юношу на поступки, о которых потом придется пожалеть. Кроме того, сам факт родства или, точнее, свойства с падишахом уже мог послужить Мир Микалу надежным щитом – во всяком случае, пока он пребывал на землях ислама.

Итак, что касается отъезда, то похоже, что он произошел с обоюдного согласия. Путь, правда, был не столь далеким: Мир Микал с супругой и полагавшейся ему свитой (такой же молодой и воинственной, как и сам наследник) отъехали к Афганскому двору. В те времена еще казалось, что и в Иране, и в Афганистане монархии пребудут если и не вечно, то, во всяком случае, еще очень долго; лишнее доказательство того, что ум человеческий слаб по сравнению с волей Аллаха. В Афганистане Мир Микал был принят при дворе, хотя и не пользовался такими преимуществами, какие были у него в Тегеране. Но и сам Кабульский двор не сравнить было с персидским. Однако наследника это обстоятельство, похоже, не очень огорчало; он вызвался служить вблизи границы с советской Россией, где даже в те годы не было по-настоящему спокойно. Не исключено его личное участие в нескольких акциях, связанных с набегами через границу – хотя пик басмаческого движения, безусловно, относился к тридцатым, а не сороковым годам. Поскольку историография при афганском королевском дворе не пользовалась таким почетом, как в Тегеранском арке, дальнейшие сведения о жизни Мир Микала достаточно обрывочны. Тот факт, что к его имени впоследствии стали присоединять слово «саййид», указывает, похоже, на то, что он, самое малое, возглавлял достаточно крупное воинское образование. Предполагается, что он не раз вторгался на территорию Таджикистана; это становится легко объяснимым, если вспомнить о том, что в Таджикистане говорят со времен Саманидов почти на том же языке, что и в Иране. Известно также, что Мир Микал Саййид, как и его отец, сохранял верность единобрачию (что можно объяснить и прихотливостью судьбы профессионального воина), что у него родились две дочери, и лишь после них – только в 1955 году – долгожданный сын и наследник, Али абд-Аллах Ирани.

Проследить за судьбой представителя третьего послереволюционного поколения царствующего дома значительно легче, чем его отца. Трудно, конечно, сказать, кому именно принадлежала сама идея, но факт остается фактом: уже примерно в шестнадцатилетнем возрасте человек, именуемый Абдулло Саидовым, появляется в Таджикистане, а именно – в местечке Ишкашим. Он является беженцем из Афганистана, называет себя таджиком; темноволос, что же касается черт лица, то таджики не принадлежат к тюркам или монголоидам, они, как и иранцы, обладают в общем европейской внешностью, хотя скорее южноевропейской. В Ишкашиме, по легенде, живут его родственники – пусть и не очень близкие, однако на Востоке иные представления о родстве, чем у нас.

В Таджикистане юноша работал в колхозе, был чабаном; года через два перебрался в район Пенджикента, где тоже нашлись какие-то близкие – во всяком случае, так это объяснялось властям. Возможно, был формально кем-то даже усыновлен; по рассказам тогдашних свидетелей – чуть ли не раисом тамошнего колхоза, человеком влиятельным, из рода, задававшего в тех местах тон. Однако работал вместе со всеми, не пользовался никакими преимуществами; одновременно учился в школе, где выделялся блестящими успехами – хотя сейчас трудно уже установить, насколько рассказы обо всем этом соответствуют истине. Фактом является то, что (и это установлено уже совершенно документально), окончив школу с золотой медалью и обладая необходимым трудовым стажем, он в 1975 году был принят в Московский Институт международных отношений и в 1980-м успешно его окончил, причем не переводчиком или экономистом, а дипломатом, и как человек, обладающий несомненным пролетарским происхождением, был направлен на работу в Советское посольство в Турции – третьим секретарем. Тут сыграло роль, наверное, знание им языков Среднего Востока – хотя как раз турецким он владел далеко не в такой степени, как фарси или арабским. Там Абдул Саидович – или, если называть его настоящим именем, Александр Михайлович, великий князь и престолонаследник – прослужил четыре года, а затем совершенно вроде бы неожиданно был переброшен, как тогда любили говорить, в посольство во Франции – на ту же должность. Не исключено, что он имел там отношение к анализу франко-исламских отношений, прежде всего к алжирскому пакету проблем, поскольку движение ортодоксальных и крайне воинственных мусульман тогда уже представлялось в Европе достаточно серьезным деструктивным фактором. Можно предположить, что он как-то соприкасался и с темой исламского терроризма – следовательно, находился в определенных отношениях с разведкой, хотя, насколько известно, в кадрах ее не состоял – во всяком случае, прямых доказательств тому нет.

Казалось, что карьера молодого дипломата будет развиваться последовательно и успешно; однако получилось скорее наоборот, и в этом вряд ли можно обвинить кого-либо, кроме него самого. Причина заключалась в его женитьбе; в 1985 году, когда в Советском Союзе начались уже небывалые и для большинства неожиданные перемены, но министром иностранных дел пребывал еще Андрей Андреевич Громыко, вслух говоривший по-новому, но про себя мысливший все тем же привычным образом, – посольский секретарь выкинул вдруг неожиданный кунштюк: женился на коренной француженке, и добро бы еще скромного происхождения – однако Софи-Луиза происходила, ни много ни мало, из Бурбонов, пусть Орлеанских, но тем не менее в жилах ее текла кровь королей Франции, и голубизна этой крови не была разбавлена никакой посторонней каплей – родословная ее была безупречна, о чем свидетельствовал даже и Готский альманах, эта инвентарная книга государей. У нас нет сведений о том, как неожиданный мезальянс (с точки зрения французской стороны) был воспринят семейством; так или иначе, студентка-физичка, в своих интересах следовавшая за своим великим, хотя и не прямым родственником герцогом Луи де Бройлем, одним из столпов физики середины века, – целеустремленная девушка сделала по-своему. Однако тот факт, что благородная фамилия приняла это событие, не впадая в истерику, заставляет полагать, что им была – строго конфиденциально, разумеется – открыта история и происхождение коммунистического дипломата. Иного объяснения мы не видим.

Совсем по-иному, однако, восприняло этот факт дипломатическое руководство Абдулло Саидовича. Ему дали понять, что подобное поведение несовместимо с высоким званием советского дипломата, и было ясно, что через считанные дни он будет отозван на родину, и все визы его окажутся закрытыми. Так оно наверняка и получилось бы – если бы не пресловутая перестройка, круто смешавшая устоявшиеся представления о том, что можно и чего ни-з-зя! На сей же раз вернуться в Россию, конечно, пришлось, но зато не в одиночку, а с супругой, и опала оказалась какой-то не до конца доведенной: работать пришлось пусть и не в министерстве более, но в Москве, и выезжать за границу было можно порой в служебные командировки, а иногда – и просто так, погостить у свойственников. Софи-Луиза, правда, до завершения образования в Москве бывала наездами, семья, однако, оставалась прочной; а когда она стала дипломированным физиком, то принялась устраиваться в российской столице уже более основательно, по-французски практичным умом определив, что в России сейчас – в начале девяностых – открывались возможности куда более привлекательные, чем на родине. Прошло менее года после того, как она основательно утвердилась в Москве – и молодая женщина уже оказалась во главе ею же созданного транснационального, или, как тогда в России говорили, совместного предприятия, причем не торгового, а – с дальним прицелом – производственного в области современной электроники. Это не давало сверхъестественных доходов, зато обеспечивало прочное положение и репутацию в глазах как деловых людей, так и властей, которые готовы были любить всех, кто шел на риск инвестиций в российскую промышленность. Конечно, занятия бизнесом не могли не отразиться на делах семейных, и, наверное, именно по этой причине первый ребенок в этой семье появился на свет лишь в 1999 году и назван был без всяких затей – Александром, или, как любил его называть отец – Искандером, по отчеству же – Александровичем, ибо именно так расшифровали в русских документах таджикского Абдулло. Этот ребенок и стал впоследствии претендентом на российский престол: человек, для продвижения которого на трон и создалась новая политическая партия азороссов.

Тут необходимо отметить, что и во время службы своей во Франции, и впоследствии, в пору заграничных наездов, Александр Михайлович – так он стал именоваться вскоре после ухода из мидовского аппарата, как бы окончательно порывая с восточным прошлым – не вступал ни в какие контакты с зарубежными ветвями дома Романовых, претендовавшими на русский трон, и даже полусловом не упоминал о своих правах на царство. Профессиональный политик, он понимал, что когда настанет пора решать этот вопрос (а он уверен был, что настанет; окончательно он в это уверовал после реставрации Габсбургов в Испании), то решаться он будет не по принципу «у кого глотка шире», и уж никак не в зависимости от того, за кем пойдет и кого предпочтет российская аристократия – поскольку у эмигрантской ее ветви не было ровно никакого влияния, часть же, так и не расстававшаяся с Россией, в подавляющем большинстве своем деградировала уже давно, задавленная страхом и необходимостью постоянно носить маску; когда оказалось можно снять ее, выяснилось, что маска накрепко приросла к телу и стала лицом, и сколько ни кричи о своем, пусть бы даже от Рюрика, происхождении – уровень и мысли и действий никак не поднимался выше среднекупеческого, разве что наглости иногда проявлялось больше, да и то лишь у немногих. Нет, вопрос должен был решаться не в этих кругах, а определяющими при сравнении прав должны были явиться политические, а не родовые связи, понимание государственных перспектив и полное отсутствие страха: как перед массами своих (в перспективе) подданных, так и перед мировым общественным мнением. Есть все основания полагать, что отец нынешнего претендента стал разрабатывать диспозицию предстоящего сражения за престол весьма заблаговременно, и Александр Александрович, нынешний претендент, был воспитуем в этом духе с самых младых ногтей. Что, разумеется, пошло ему только на пользу.

Что же касается его жизненного пути, то образование он получил весьма недурное: сперва – в одном из частных московских лицеев, где его, пользуясь термином из области слесарного искусства (к которому он тяготел, как и великий его предок, чье имя до сих пор с достоинством, хотя и после перерыва, носила невская столица), ободрали, то есть придали форму болванки; обточкой же ее и полировкой занималась уже во Франции его материнская родня в пору, когда он продолжил образование в Сорбонне; предметом своим он, не столько, может быть, по склонности, сколько по рекомендации семьи, избрал востоковедение. (Впрочем, если голос крови действительно существует – а мы полагаем, что это именно так, – то у него и не могло возникнуть сколько-нибудь убедительных контраргументов.) Потом он предпринял, как говорили в те времена, финт ушами: вернувшись в Россию, предложил свои услуги Министерству обороны, был принят, что называется, с распростертыми объятиями, ему, в порядке исключения, разрешено было экстерном пройти курс военной академии, вслед за чем он в звании капитана направлен был, согласно собственному рапорту, служить на Северный Кавказ, где командовал ротой горных стрелков (такой род войск был к тому времени восстановлен в российской армии, хотя вернее было бы называть их горно-десантными войсками: боевую подготовку они проходили в десантном объеме, но с учетом специфики действий в горных условиях; войска эти выделялись коричневыми беретами и стопроцентно славянским личным составом). Затем недолгое время служил адъютантом старшим горнострелкового же батальона, но уже вскорости переведен был для дальнейшего прохождения службы в штаб округа, а затем и возвращен в Москву, уже в Генеральный штаб. Прослужив в общей сложности почти полных десять лет, получив звание полковника, он подал рапорт об отставке – и рапорт этот, ко всеобщему удивлению, был принят и удовлетворен. Сняв погоны, Александр Александрович начал работать в фирме своей матери, постигая премудрости прикладной экономики или, проще говоря, бизнеса. Через некоторое время он стал как бы полномочным разъездным представителем директората, и дни свои проводил в перелетах, инспекциях, знакомствах и переговорах – в равных долях в России и за границей; таким образом, досконально изучил он и производство, и управление им, и маркетинг и обзавелся если не друзьями, то более или менее надежными контрагентами во всех больших домах, связанных с электроникой – а кто с ней не был связан в середине ХХI века? Материально, естественно, был обеспечен весьма и весьма неплохо, а кроме всего, пользовался даже в самых замкнутых кругах (доступ куда ему давало пока что лишь происхождение его матери, всем известное, а не отца, которое пока еще не пришло время обнародовать, чтобы не дать конкурентам времени на противодействия) репутацией человека безукоризненно светского и столь же безукоризненно порядочного; невзирая на далеко уже не юношеский возраст, у него не было даже никаких неприятностей с женщинами – белый фрак его оставался идеально чистым (чего это стоило ему самому – другой вопрос, но женщина побеждает все остальное лишь тогда, когда ее партнер не одержим какой-то более высокой или более глубокой идеей). Было известно, что он – хозяин своего слова, что не имеет обыкновения обманывать – даже когда это было бы выгодно; с другой стороны – и его обмануть весьма сложно, да и чревато нежелательными последствиями: память, ко всему, у него была отменная и на добро, и на зло. И, наконец, все понимали, что связи, опыт, способности и деловая хватка делали его единственным претендентом на пост главы все ширившейся фирмы – с того самого мгновения, как Софи-Луиза надумает удалиться на отдых. Безусловно, это общее мнение было правильным – только с фирмой был некоторый недолив: он и впрямь собирался возглавить фирму, только название ее было – Россия. Российская Империя, если угодно, акционерное общество с неограниченной ответственностью.

Вот как рисовался – или должен был рисоваться современникам жизненный путь человека, которого многие хотели видеть государем всея Руси – и не только Великия и Белыя.

То есть, во всяком случае, – так был он изложен в документе, который был составлен покойным генералом вряд ли по его собственной инициативе и который теперь – это я понял сразу – следовало как можно быстрее размножить и повсеместно распространить еще до открытия Программного съезда партии азороссов.

– У меня там утюг, – сказала Наташа, пытаясь встать.

Я не пустил ее:

– Подожди…

– Я уже давно жду, – сказала она, – что на меня обратит внимание кто-нибудь из присутствующих.

– Ты! – сказал я.

Погодя она сказала:

– Какой мужчина! Конечно, поношенный слегка, местами потерт до основы, краски повыгорели, да и заплатки… но вот греет же – временами, когда не очень холодно.

Я не обиделся. Так оно и было.

– А почему, – поинтересовалась она, – повелитель не мог обождать до постели? Молодой пыл?

– А потому, – ответил я, – что до постели еще ох как далеко. Здесь мы на ночь не останемся.

– Ты серьезно? Почему?

– У меня застарелая привычка: уснув – наутро просыпаться. А здесь может получиться и наоборот.

Она, конечно, поняла. И нахмурилась.

– Куда же мы?.. К тебе в отель?

– Вряд ли это лучше.

– Куда тогда?

– Не знаю. Придумаем. Важно выйти на улицу – а там, как говорится, битва сама покажет.

Я боялся, что придется ее уговаривать. Я и себя самого убедил не без труда: устал, как эскалатор в метро, весь день крутился, и хотелось спать. Но Наталья недаром была умницей.

– Что же, – сказала она, – придется выключить утюг.

– И забрать все мои кассеты, – решил я. – Им вредно долго лежать на одном месте.

– Господи, – сказала Наташа. – И подумать не могла, что придется вот так петлять – в своем городе…

– Да ну, – сказал я. – С чего ты взяла, что это – наш город? Их тут, в пространстве Москвы, много, и сейчас мы как раз в чужом.

– Чей же этот, по-твоему?

– Как и всякий центр мирового значения – он ничей. Вернее, в нем слишком много хозяев – неофициальных, но от того не менее сильных. Но то, что нам приходится скрываться, – верный признак того, что нас принимают всерьез.

– Ты в этом уверен? – неожиданно спросила она. – Нет, не в том, что нас принимают всерьез, в другом: что мы – вернее, ты и твои единомышленники – действительно серьезная сила?

– А ты уверена, что знаешь, на чьей я стороне?

– Не смеши. Это на тебе написано метровыми буквами, светящимися в темноте.

– Ну пусть даже так; а ты сомневаешься? Для этого есть основания?

– По-моему, да.

– Ну, – сказал я неопределенно, – всегда возможны неожиданности.

– Ты хочешь сказать, что…

– Если бы я ждал чего-то конкретного, это уже не было бы неожиданностью. И обрати внимание на множественное число. Они могут быть с любой стороны – в пользу и одних, и других. И, если можно, закончим этот разговор: время уходит, а дел на сегодня еще предостаточно.

– Довлеет дневи злоба его, – согласилась она, легко спрыгнув со стула. Протянула мне кассеты.

– Теперь ответственность на тебе.

Я кивнул. Брать на себя ответственность мне приходилось не впервой. Упрятал кассеты в карман и подхватил приготовленную во время нашего разговора сумку. Она была тяжелой даже на вид.

– Что там у тебя такое?

– Бритва, – сказал я.

– О-о. И, разумеется, пижама, зубная щетка. И дезодорант…

– Ну а как же без этого? – подтвердил я.

Глава восьмая

1

Чтобы избежать излишнего риска, я вывел Наталью уже нахоженной тропой – по крыше и чердакам, воспользовавшись на этот раз другим подъездом: настоящее произведение искусства не может быть повторением уже существующего. Руководствуясь этим же принципом, я оставил машину у подъезда; с чужого крыльца мы сразу же повернули в другую сторону, прошли по пустынным в этот час и не очень освещенным улицам, вышли на проспект и вскоре поймали такси.

Пока мы шли и ловили машину, я успел разместить предстоящие действия на часовой сетке и принялся работать. Воспользовавшись телефоном такси – он был надежнее мобильника, – я позвонил очередной моей журналистской жертве – генералу Филину. Против ожидания, он отозвался своим, достойным Большого театра, баритоном:

– Филин. Слушаю.

– Сергей Игнатьевич, простите за поздний звонок. Вас беспокоит корреспондент немецкого журнала на русском языке…

Он прервал меня неожиданно:

– Ваша фамилия?

– Вебер.

– Ага. Приходилось слышать. Вы, полагаю, тот самый, что берет интервью?

– Так точно, – откликнулся я. Понятия не имею, почему я ответил именно словами «Так точно», хотя вполне возможно было сказать просто: «Да, это я» или «Вы не ошиблись». Было что-то такое в этом человеке, что заставляло отвечать по-солдатски. И его это, кажется, не удивило. Он и в самом деле был генералом, то есть буквально – всеобщим начальником. И к тому же читал немецкий журнал, издающийся на русском языке. И то, и другое можно было сказать далеко не о каждом военачальнике.

– Чем могу помочь? – спросил генерал.

– Если бы вы согласились ответить на несколько вопросов…

– Когда?

– Когда вам будет удобно. Хотелось бы не позже завтрашнего дня.

Его молчание длилось не более полусекунды.

– Завтра – сложно. А сегодня?

Такого я просто не ожидал.

– Это было бы прекрасно!

– Адрес знаете?

Не дожидаясь ответа, он назвал адрес.

– Сколько вам нужно времени?

Я мгновенно прикинул.

– Минут двадцать пять…

– Жду вас через тридцать минут.

– Нас пропустят?

На мой наивный вопрос он даже не стал отвечать – просто положил трубку.

Я дал шоферу новый ориентир. Мужик был сообразительный, а трубка в его телефоне – громкой, так что я мог бы и не утруждать себя.

– Не первый раз туда вожу, – сказал он. – Серьезный мужчина. Ему можно верить.

– А вам? – спросил я.

– Да как в чем. Но насчет него – правда, он такой. Если бы его надо было куда-то выбрать, я бы голоснул, не задумываясь. Только он политикой не занимается. Или тоже начал?

– Вот узнаем, – сказал я неопределенно.

– А где потом можно будет прочитать?

Я невольно усмехнулся:

– Вы что, серьезно?

– Будьте уверены.

– Право, не знаю, что сказать. Журнал – дело не быстрое… Могу только пообещать: если опять придется с вами ехать – честно расскажу.

Этот водила мне чем-то нравился. Вообще у меня нет привычки раздавать подобные обещания. Он же, запустив руку в карман, вытащил оттуда карточку:

– Понадобится машина – позвоните. Обслужу без очереди.

– Спасибо, – сказал я. – Вполне может случиться.

Ведь и на самом деле могло.

Машина тем временем неслась по четырехполосной – в одном направлении – эстакаде Северо-Восток – Центр – Юго-Запад. Эстакада была скоростной, и озаренные ртутным светом спицы великого московского колеса быстро поворачивались под нами. Трасса – на высоте тридцатых этажей, а значит – над крышами, потому что проходила она не над местами высотной застройки – стрелой летела, оставляя слева внизу Ярославское шоссе и Мещанскую. Справа медленно отступала назад Останкинская башня, но еще поодаль от нее, над зеленым массивом, объединяющим Выставку, Останкинский парк и Ботанический сад, уже много лет как слившиеся в одну нераздельную территорию, магистраль отделила от себя приток, плавно ускользнувший влево – на Сокольники, Измайлово и дальше – к Среднему и Внешнему Высоким Кольцам. Дворец Ремесел, занимавший вот уже лет пятнадцать добрую половину территории Выставки, заменивший разброс ее когдатошних павильонов и павильончиков, на мгновения угрожающе воздвигся над нами, но тут же исчез за спинами, а впереди уже ярко-желтым световым шаром обозначилась четырехъярусная развязка вправо, на эстакаду Северо-Запад – Центр, к Ленинградскому проспекту; мы стремились все дальше, поравнялись – на расстоянии – со Стрелецкой башней – самым крупным в Москве торговым центром в середине Стрелецких переулков. Водитель стал перестраиваться вправо. Над Самотекой ушла развязка вправо, к Можайскому радиусу. Над нами подсвеченное московскими огнями небо на исчезающее мгновение перечеркнула линия монорельса Кунцево – Перово, почти сразу за нею отвернул съезд к магистрали Юго-Запад – Центр. Дальше наша трасса пролетит, вычленив из себя поворот над Воронцовскими прудами влево, на Среднее кольцо, и уже вскоре после этого сама вольется в Первое Внешнее кольцо; но так далеко нам не нужно было, мы уже крутнулись на вираже развязки и снижались к Волхонке. Там съезд на землю не самый удобный, и я выбрал бы скорее всего другой маршрут – но то я, а другое – московский профессионал. При всех нынешних многоярусных эстакадах, ездить в столице все равно оставалось тесно и иной раз казалось, что впору расталкивать машины плечами, но наш шеф ухитрился проскользнуть без сучка без задоринки, хотя раза два мне показалось, что он каким-то непостижимым образом умудрялся не протискиваться между машинами, а просто проезжать сквозь них – тем не менее не причиняя им ни малейшего вреда. Я душевно позавидовал его умению, понимая, что мне всего остатка жизни не хватит, чтобы научиться так водить – да и одного умения тут мало, талант нужен; а мы тем временем уже оказались в переулке, пустое спокойствие которого после только что бывшей вокруг магистрали показалось просто нереальным. Мне еще казалось, что мы едем, а машина уже стояла перед стеклянным подъездом тридцатишестиэтажки, на месте разрешенной остановки, как о том свидетельствовал знак; прочие территории были расписаны по жильцам. Я искренне поблагодарил, вылез, помог высадиться немного, по-моему, ошалевшей Наташе, подошел к окошку и расплатился. И не мог не поблагодарить за искусство.

– Вот вы и вызывайте, когда надо, – сказал шофер. – За вызов беру не много.

Я кивнул.

– А может, подождать? – спросил он.

– Не стоит, – сказал я. – Постараюсь пробыть там подольше.

Он понимающе кивнул и ударил по газам.

Двери подъезда, даже с виду массивные, внушительные, могли с первого взгляда показаться дубовыми – однако внутри угадывался металл; они распахнулись перед нами, стоило нам приблизиться, и мы вошли.

2

– Я задаю всем одни и те же вопросы, – сказал я, – наверное, на большее у меня просто не хватает воображения. Заранее прошу извинить, если они покажутся вам банальными.

Это было сказано после того, как мы оказались в квартире, в обширной прихожей, где были встречены генералом и здоровенным псом, не выказавшим по отношению к нам ни вражды, ни особого дружелюбия; он воспринял нас снисходительно – и только. Генерал же был сдержанно-любезен, при виде Натальи ничуть, казалось, не удивился и даже поцеловал ей руку с ухватками опытного армейского кавалера. Ей это, похоже, понравилось – во всяком случае, она в ответ искренне улыбнулась. По-моему, я уже научился отличать, когда она улыбается от души, а когда по службе.

– Ну, банальностью вы военных не удивите, – ответил на мое предупреждение Филин. – Вся военная служба основана на банальностях – если этим словом обозначать непрестанное повторение давно известных истин или действий.

Пока он произносил эти слова – неторопливо, четко выговаривая каждый звук, – я исподволь, стараясь не бегать глазами, оглядывался. Кабинет был как кабинет вроде бы, на стенах не висели шашки и кинжалы, пистолеты и какие-нибудь мушкетоны, не было и батальных полотен, равно как и групповых фотографий с друзьями-однополчанами в разные годы, в разных местах. Хотя, насколько я знал, генерал за годы службы успел отметиться в самых разных точках России – да и не только России. Мебель не была антикварной, напротив – современной и не слишком дорогой; такую встречаешь в средней руки офисе. Чего было неожиданно много – это книг, занимавших целиком две стены. И не только на военные темы. Я ожидал, признаться, что на столе, как выражение своего рода credo, будет лежать непременная стопка действующих ныне уставов – такое мне случалось встречать. Их, однако, тоже не оказалось в поле моего зрения.

Оглядываясь, я одновременно думал о предстоящем разговоре. Как и в предыдущих интервью, я должен был сделать попытку прояснить два вопроса; однако по поводу первого из них я сразу решил, что интересоваться этим не буду: просто невозможно было представить, что генерал Филин имел к моей проблеме хоть какое-то отношение. Значит, ограничимся политикой; тем более что отнимать у хозяина дома слишком много времени было бы, учитывая далеко не ранний час, просто невежливо. Вообще репортерам на вежливость, как правило, наплевать, не та работа, чтобы соблюдать политес; но по отношению к генералу почему-то хотелось выполнить все условности.

– Чай, кофе? – тем временем поинтересовался хозяин. – Время суток позволяет и чего-нибудь покрепче, если желаете. А может быть, хотите поужинать? Разносолов не обещаю, семейство мое на даче, но что-нибудь незамысловатое можем сообразить.

– Мы, наверное, как раз помешали вам ужинать, – сказала Наташа светским тоном.

– Нимало. Я живу по армейскому распорядку, время ужина давно прошло. Так что – будете кушать?

Мы поблагодарили и отказались; сошлись на кофе. Филин кивнул. Похоже, у него на столе была кнопка сигнала; во всяком случае, тут же в кабинет вошел старший лейтенант – в отличие от генерала он был в форме – и, выслушав просьбу (приказанием это, судя по интонации, нельзя было назвать), удалился.

– Итак? – сказал Филин, словно показывая, что ритуал встречи считает выполненным и хотел бы перейти к делу. – Слушаю вас.

– Итак, господин генерал…

– Сергей Игнатьевич.

– Да, конечно, извините… Сергей Игнатьевич, вопрос мой и на самом деле банален. Вот вы, человек, так сказать, совершенно русский, даже, насколько я знаю, предки ваши были старообрядцами (он кивнул), и человек совершенно военный, начиная с кадетского корпуса (он повторил движение), – почему вы вдруг оказались сторонником претендента, так сказать, не типично русского и, во всяком случае, вроде бы не православного? Не сказалось ли в этом отношение старообрядчества к православию как к церкви враждебной?

Филин усмехнулся.

– Слишком много психологии, – сказал он. – Не могу сказать, конечно, что наследие предков не имеет к моему выбору никакого отношения; но не наследие религиозное. Ну да, я человек русский, хотя русские вообще, как вы и сами знаете – нация синтетическая, как, скажем, и евреи в свое время; кто только в нашей крови не ночевал за столетия… Я считаю, что в наши дни русские – это такое же обобщающее понятие, как и американцы; именно нация, но не этнос. Во всяком случае, для всего мира это так: можете происходить от кого угодно, но раз вы живете в этой стране, являетесь ее гражданином, вспоены ее культурой – тоже издавна синтетической, кстати, – то вы русский, а если не хотите быть им – что же, границы открыты, и паспорт стоит не так уж дорого. Не в этом дело. Для меня тут важнее другая сторона моего происхождения: вы ведь наверняка знаете, что я из фамилии, военной уже не менее чем в пятом поколении. И потому естественно, что при оценке чего угодно – человека, организации, программы, действия – я прежде всего, сознательно или подсознательно, оцениваю все это с одной точки зрения: отношения к армии, к ее проблемам, к самому этому институту. Вот чем я руководствуюсь. Потому что ведь и в наши дни – как и, скажем, полвека назад, да и век, наверное, тоже – были люди и есть, которые если и не говорят впрямую, что армию надо упразднить, а оставить что-нибудь вроде народного ополчения, стрелецкое войско своего рода – об этом молчать у них ума хватает, – то практически они стараются к этому привести: не убивать армию, но уморить. Ни одно войско в мире никогда не существовало без дотаций из государственной казны – даже и в те времена, когда ограбление побежденных считалось совершенно законным делом. А нас уже десятки лет держат на голодном пайке; но ведь армия – это люди, занимающиеся даже в мирное время отнюдь не самым легким трудом; раз армия у нас добровольная, значит, надо платить как следует – везде и всегда лучшие кадры шли туда, где больше платили, это общеизвестно. Хотите иметь хорошую армию – давайте хорошие деньги. И хорошее отношение. Прадед мой служил сто с лишним лет тому назад, тогда это называлось Красной Армией; так вот он, говорят, в старости с немалой тоской рассказывал о годах, когда даже рядовым быть в армии считалось почетным, потому что народ любил армию – как идею, как защиту, как, в конце концов, визитную карточку страны. В чем нас никто не может упрекнуть – это в отсутствии вот этого ощущения великой страны; оно, наверное, у нас в генах издавна – иначе Россия так никогда великой бы и не стала. А ведь была! А у нас давно уже выработалась противоположная традиция: армия – это плохо, не то, что не почетно, куда там – даже унизительно, да и опасно сверх меры: естественно, если что-то начинается, кадровая армия первой несет потери. И даже сегодня детей – если не говорить о кадетах, конечно – воспитывают в таком духе. У старика было три сына, два умных, а третий – офицер… Срам! Наполеон, кажется, сказал: кто не хочет кормить свою армию – будет кормить чужую. Но если в армию идут люди второго и третьего сорта – по способностям, по моральному уровню, – во всяком военном, выскажу такую мысль, должно обязательно быть что-то от монаха, то есть над всей, так сказать, материальной частью должно возвышаться нечто другое, должна быть одухотворенность, иначе этот орден деградирует, офицеры превращаются в жулье, солдаты – в шантрапу, – так вот, если идут к нам люди низкосортные, приземленные, то от такой армии добра ждать не приходится ни в мирное время, ни тем более в военное. А войны отменить так пока и не удалось…

– Да, – согласился я, усмешкой показывая, что воспринимать мою реплику надо не всерьез: – С войнами, как с деньгами: не отменили вовремя – вот теперь и маемся.

Он тоже улыбнулся, давая понять, что понял шутку.

– Вот, по-моему, я вам и ответил: примкнул к этим людям потому, что жду от нового государя правильного отношения к армии.

– Но это вы лично, Сергей Игнатьевич; а армия в целом – как она относится к возможным переменам?

Он ответил, не задумываясь:

– Будет держать разумный нейтралитет. То есть сама не обнажая оружия, постарается не позволить кровопролития с любой другой стороны. Армия надеется на лучшее будущее.

– И по-вашему, именно этот государь сможет оправдать надежды? А не другой претендент? Вы в этом так уверены?

– Ну, если бы выбор был, скажем, из десятка, то я, может быть, еще подумал. Но ведь выбираем одного из двоих.

– По принципу меньшего зла?

– Да нет, отчего же? Я бы сказал – по принципу наибольшего блага. Оно и тот претендент – человек вроде бы весьма достойный, и тоже имеет отношение к дому Романовых, хотя и не столь прямое, как наш…

– Рискну спросить: вы верите, что его жизнеописание соответствует истине?

Он чуть поджал губы:

– Я мог бы сказать, конечно, что как человек военный не обсуждаю данностей. Но на деле – не так, думал об этом, безусловно. Лжедимитрии в российской истории – явление известное. Но ведь, с другой стороны, – он чуть прищурился, – четыре жизнеописания Спасителя во многом не совпадают, и тем не менее верующий сомнений не имеет. Как говорится – короля играет свита. А что касается подлинности… Да Господи, Петр Алексеевич был ли подлинно Романовым? Или князь Черкасский своего семени подбросил, а иные судят – патриарх Никон; тоже, говорят, мастер был не только по реформенным делам. Так что же, Петр – не Великий после этого? Не государь? Не император? О потомках его уж и не говорю. Знаете, – он чуть понизил голос, наверняка неосознанно, – я так полагаю: вот была во времена оны фирма «Форд Мотор Компани…»

– Так она и сейчас есть!

– Знаю, конечно. Но была она сперва – и долгое время – семейным предприятием. Так сказать, автоцарствующий дом Фордов. А со временем – со временем стала нормальным акционерным обществом, и управлял и сейчас управляет ею директорат, где, может, ни одного с фамилией Форд и нет более. Но Дом остался, имя осталось – как традиция, как гарантия устойчивости и всего прочего, чему положено быть.

– Однако это ведь как раз не монархия более, но скорее республика…

– Олигархия – скажем так. Верно. Однако же там наверняка контрольный пакет акций – в одних руках, Фордов ли, или какого-нибудь банка – так что правитель истинный есть, он просто на троне при публике не восседает. Но это там, у них такого рода традиции имеют глубокие корни, как у дуба, сколько ни старайся – не выдернешь; мы же сегодня – ель, та самая елочка, что в лесу родилась; вымахала вроде бы здоровенная, а корни по-прежнему поверху идут, далеко – но поверху; те, что в глубину уходили, обрублены – вы сами знаете, когда и кем. И в отличие от той же Америки для нас сейчас задача – отрастить этот глубинный корень, его подкармливать, беречь. Нам как раз нужен трон явный.

– А исламизация вас не смущает?

Филин пожал плечами:

– Знаете – нет. Скажу, почему. И из истории, и по своим впечатлениям… Есть народы, дающие хороших солдат. Немцы например, японцы. Мы, конечно. Это все – в ретроспекции. Все мы за свое пристрастие к этому делу были наказаны, и больно. Те и другие – на поле боя, а мы, как говорится – у себя дома. Мол, слишком гордились – оттого и разорились. На деле же произошел психологический, я считаю, слом у всех подобных: то, что почиталось достоинством, стало именоваться недостатком. А почему? Да потому скорее всего, что служить истово – а в армии тем более – можно только при четком, как дважды два или, если угодно, как «Отче наш», – понимании – кому или чему служишь. Не слову. Не знаю, как назвать: Образу? Мысли? Слово «Идея» у нас давно стало едва ли не ругательным… Так вот: я представляю себе, что мне надо поднять солдат в атаку, безнадежную, но тактически необходимую атаку, из которой вряд ли кто-нибудь из них выйдет живым, и уж, во всяком случае, ни один не останется невредимым; какими словами я подниму их? За Великую Россию? Но мы с каждым годом все меньше верим в ее величие, слова эти стали уже только словами, за которыми разве что редкий видит образ, нечто такое, что можно потрогать руками… За православие? Не верю: не пойдут! Мы разучились верить… Но если бы командовать пришлось солдатами, исповедующими ислам, – я не сомневался бы ни мгновения: во имя Аллаха они пошли бы, не дрогнув. Солдат, если хотите, должен быть идеалистом – именно потому, что жизнь дает ему не так уж много возможностей для этого… Не знаю, как по-вашему, но для меня это – весьма убедительная причина. Да, ислам – достаточно строгая религия; но в армии строгость – необходимое условие существования, и очень хорошо, когда служить приходят люди, заранее приученные к уровню требований…

Он остановился, отпил кофе. Усмехнулся:

– Ну, боюсь, что слишком далеко ушел в профессиональные соображения. Все это можно было бы сказать в немногих словах. Что нужно мне – человеку и военному? Одно: великая Россия. Что нужно великой России? Одно из первых, если не самое первое: великая армия. Что нужно армии? Люди и деньги, прочее приложится. И если приходит человек, который, я уверен, может дать стране и то, и другое, – я за него. Вот, пожалуй, так можно сформулировать. В мире ислама всегда уважали воина. Это меня устраивает.

Я кивнул:

– Ответ, я бы сказал, исчерпывающий.

– Во всяком случае, я считаю, достаточный, – сказал Филин. – Хотя, конечно же, причин для какого-то поступка бывает, как правило, больше одной. Просто сам человек не всегда понимает это.

– Но вы-то понимаете, раз говорите так?

– Я всегда старался понять мотивы своих решений. Командир, если он настоящий командир, всегда должен отдавать себе отчет в них – чтобы по возможности исключать личное. Вот например: я понимаю, что в моем приходе в лагерь Александра сыграло роль то, что он, как-никак, служил в армии, причем – в нашей армии, в той самой, в которой всю жизнь и я служу. А тот, другой претендент солдатской каши не хлебал – и, значит, мне его понять труднее и ему меня – точно так же… Хотя – не знаю, зачем, собственно, я вам это объясняю. Просто созрела, видимо, потребность выговориться. А у себя в войсках не очень-то пооткровенничаешь: там все должны быть всегда уверены в твоей твердости, в ясности твоего ума и обоснованности решений. Всякий командир обязан быть вождем – начиная с командира отделения и до Верховного. Или, может быть, вы мне чем-то так понравились?

Произнося последние слова, он перевел взгляд на молча сидевшую Наталью и улыбнулся:

– Просто мы с вами как-то так… по-семейному сидим, за чайком-кофейком, без суеты, и вы меня ни уколоть, ни подцепить не стараетесь, а ведь для большинства журналистов такой вот разговор – только повод себя самого показать. А у вас как-то не так – не профессионально, я бы сказал, получается.

Он вдруг выстрелил в меня взглядом – неожиданно, навскидку:

– Теперь у меня к вам вопрос. Оружием владеете?

У меня на мгновение мелькнула идиотская мысль: сейчас он предложит мне поединок, победившему достанется Наталья. На пистолетах, или, может быть, на саблях, которых тут не было; или на мясорубках, может быть… Фу, маразм.

– Стрелять приходилось, – ответил я осторожно. Наташа быстро глянула на меня и потупилась; наверное, ей тоже почудилось, что она тут как-то замешана.

– По мишеням, я полагаю? На меткость?

В жизни мне приходилось стрелять не по одним только мишеням; но об этом распространяться вряд ли следовало. Но и изворачиваться не хотелось.

– Приходилось.

– Скажем, из пистолета? Серьезного, не дамского.

– Бывало. ПМ вас устраивает?

Он только усмехнулся.

– Обойму – прицельно, на поражение – выпускаете за сколько?

Я почувствовал, что начинаю злиться. Злым я себе не нравлюсь; да репортеру и не пристало, он – всего лишь проводник и накопитель информации, а не аналитик. Но все же – что это вдруг ему вздумалось?

– Полторы секунды. Сейчас.

– Раньше, значит, бывало и быстрее?

– Чего не бывает в молодости.

– Верно. Что же: норма профессионала.

– В наше время журналистика, репортаж – занятие небезопасное.

– Ну да, конечно, журнали-истика…

Он протянул последнее слово, глядя куда-то в сторону, отвлеченно, словно думал в эти секунды уже о чем-то другом. Потом посмотрел на меня, чуть наклонив голову набок, шевельнул губами – словно бы медля принять некое решение. Нет, не похоже было, что он хотел как-то поставить меня в неловкое положение; да и зачем? Мог ведь и вообще со мной не разговаривать, послать по телефону ко всем чертям.

Генерал тем временем, похоже, пришел к определенному выводу.

– Так вот, мы о причинах говорили. Но вы как-то сразу перешли к Претенденту. К Александру. А ведь по логике надо было иначе: сперва всегда возникает идея, а потом уже начинаешь думать о методике ее реализации. Вы же не очень интересовались тем, как я пришел прежде всего к самой идее восстановления монархии в России. Или это кажется вам совершенно естественным: многие, мол, пришли, вот и Филин в том числе. Так?

– Разве это не одно и то же?

– Ну, ну… Так нельзя, я ведь не поверю, что вы такой простодушный, а как только я перестану верить, то и пропадут все ваши труды впустую, весь нынешний вечер.

А он хитрее оказался, чем я предполагал. Он уже совсем близок был к тому, чтобы запустить руку в меня поглубже и вывернуть наизнанку; этого нельзя было допустить. И я почувствовал, что внутренне собираюсь в комок, готовясь к серьезной схватке.

Схватки, однако, не получилось – потому что вмешалась третья сторона. Наталья совершенно неожиданно для нас обоих улыбнулась и безмятежным тоном произнесла:

– Сергей Игнатьевич, вам ведь очень хочется это сказать, и вы так усердно готовите почву для этого… А вы просто возьмите да скажите; понимаете ведь, что разговор идет не под стенограмму, и читателю будет сообщено только то, на что будет дана ваша санкция. А то смешно смотреть, как два неглупых человека петляют друг вокруг друга, финт за финтом…

Филин рассмеялся – неожиданно громко, весело, искренне.

– Воистину – что бы мы делали без женщин!

И сразу посерьезнел.

– Вы, конечно, правы, мадам. Есть желание сказать – но, как говорили когда-то – и хочется, и колется, и мама не велит… Дело все в том, что до половины я в вас разобрался: что вы не очень репортер, или не только репортер – мне ясно, а вот кто на самом деле – остается пока не установленным. Я и не спрашиваю, потому что вы не скажете, это мне ясно. Но человек вы серьезный…

Он неожиданно поднялся. Подошел к письменному столу. Нагнулся. Из нижнего выдвижного ящика, поколдовав немного с замком, вынул кожаную папку. С ней вернулся к нам. Не раскрывая, положил на столик, раздвинув чашки.

– Вот… возвращаясь к причинам. В любой моей биографии нимало не скрывается тот факт, что и отец мой, Филин Аксентий Леонтьевич, тоже был генералом, а точнее – это я «тоже генерал», он же в звании был старше меня сегодняшнего. И должности занимал более значительные: был и заместителем министра, и – под конец – начальником Генштаба, а до того командовал серьезными округами… И было это в самые, не боюсь сказать, критические времена – и для армии, и для всей России. Они – я о моем отце говорю и о нескольких его товарищах по службе и по взглядам – не могли, конечно, не болеть душой и об одном, и о другом. Они…

Я осмелился перебить его, чтобы сократить предисловие:

– Это мне известно: что в победе авторитета личности над авторитетом представительской анархии – в конце того века – батюшка ваш сыграл немалую роль. Сие никогда тайной не было.

– Это – не было, верно. Однако мотивация их до конца, во всей полноте, так никогда и не раскрывалась – просто потому, что рано было, и сегодня еще рано, и только после избрания на царство настанет время сказать и об этом. Вы отлично понимаете, почему: любой процесс для людей, и прежде всего для его участников, должен выглядеть совершенно естественным, а не спровоцированным, не подготовленным… В этом смысле люди почему-то упорно верят в непорочное зачатие – хотя в собственной практике пользуются другой технологией. Каждому хочется быть фигурой в руках Истории, но претит оказаться такой фигурой в руках другого смертного; хотя история ведь только через смертных и осуществляется. Скажите: так Бог велит – и все довольны, и выполняют. Но попробуйте сказать: так захотел генерал Акимов, скажем…

Тут я вздрогнул. Невольно. Не ожидал. И боюсь, это от него не укрылось. Но он не прервал фразы:

– …и все мгновенно начнут размышлять: а кто он такой, этот имярек, чтобы мной манипулировать? И дело забуксует.

Он положил ладонь на кожаную папку, побарабанил по ней пальцами, потом поднял ее и протянул мне.

– Вот здесь – несколько любопытных документов. Копии, конечно. Посмотрите на досуге. Думаю, они окажутся вам полезными. Если не пригодятся – уничтожьте, возвращать не надо. Но – только, так сказать, для внутреннего пользования. До поры, до времени. Как говорится, из части не выносить. Да берите, она не заминирована.

Он передал мне папку жестом, каким высокие руководители, только что подписав важное международное соглашение, обмениваются аутентичными экземплярами. Я принял ее. Раскрыл. Там было несколько машинописных листков стандартного формата, скопированных вроде бы на ксероксе. Я сложил их аккуратно, сунул в карман, обложку вернул ему. Пока я умещал бумаги во внутреннем кармане, генерал успел углядеть кое-что. И спросил:

– Вам, кстати, не жарко? Могу перенастроить кондишен.

– Спасибо, – отказался я. – Я вообще мерзляк.

– А Наталья… Как, кстати, отчество?

– Лучше просто Наташа.

– Слушаюсь… Наташа не замерзнет? Не боитесь?

Я внутренне покраснел: тут он, конечно, был прав. А я об этом и не подумал всерьез. Свинство, безусловно.

– Виноват, – сказал я. – Исправлюсь. Но вообще-то пока я на ходу…

Он покачал головой:

– Никто же не веси часа, как сказано. Так что вы уж постарайтесь. А впрочем – никогда не откладывай на завтра…

Он снова подошел к столу, нажал кнопку. Старший лейтенант возник.

– Саша, посмотри у нас там, в гадючнике, – лишнего жилета не найдется? Для дамы.

Старшой перевел глаза на нее, оценивая.

– Найдем, товарищ командующий.

– Вот и принеси.

– Да спасибо, – сказала Наташа. – Только мне и в самом деле не холодно.

– Отставить разговоры! – грозно сказал генерал. – Утепляться и надо, пока еще не стало холодно. Или, наоборот, слишком жарко…

Тут она поняла. Старший лейтенант Саша вернулся; свернутый бронежилет он нес в вытянутых руках, как богатый букет.

– Ваше приказание выполнено, товарищ командующий.

– Свободен. Ну-ка, красавица, облачайтесь. Да без всяких… Мы отвернемся.

Кивком он пригласил меня; мы отошли к окну, он слегка раздвинул жалюзи, взглянул вниз.

– Все спокойно вроде бы, – сказал я.

Он кивнул:

– Будь иначе, ребята предупредили бы.

– Разве там кто-нибудь есть?

– Ну, ну, гость. Не играйте в наивность.

– Не буду. Извините.

– Об этих бумагах: когда познакомитесь с ними – было бы любопытно с вами побеседовать. Там есть – вы увидите – какие-то ссылки на людей и факты, мне не известные. А хотелось бы разобраться досконально.

– Увлекаетесь историей?

– Не сказал бы. Просто хочу о своем отце выяснить все, поелику возможно. В отношении родителей мы всегда поздновато спохватываемся – когда их уже не спросишь. Но именно тогда и возникает в этом потребность.

– Да, – согласился я. – Боюсь, что и наши дети начнут думать об этом слишком поздно. Хотя вот моя дочь уже сейчас очень интересуется.

– Наташа – ваша дочь? Знаете, а ведь мне, откровенно говоря, показалось…

– Вам правильно показалось, – сказал я тоном, ставившим предел разговору на эту тему. Он понял, разумеется.

– Думаю, – сказал он, меняя тему, – целесообразно было бы вас проводить до вашего расположения. Для полного спокойствия. Машину вызвать мне недолго. С охраной.

Конечно, это было бы целесообразно – только не с точки зрения моих дальнейших планов на сегодняшний вечер – вернее, уже ночь. Мы с Наташей должны были до утра исчезнуть бесследно.

– Очень благодарен за заботу. Но имею основания отказаться.

Он кивнул:

– Полторы секунды… А как с кучностью?

– Соответствует.

– Ну, что же – вам лучше знать, что вам нужно.

– Мужчины могут смотреть, – донеслось из-за наших спин.

Мы отошли от окна. Наташа экипировалась. Было немного заметно, однако когда наденет плащ – все аномалии укроются. Sehr gemuеtlich.

– Ну что же – до завтра? – сказал я, чтобы откланяться.

– Будем надеяться, – ответил он. – Кстати, насчет завтра: у вас есть… что-нибудь?

Странный вопрос, не так ли? Но совершенно понятный.

– Нет. Не считаю нужным.

– А до завтра достать можете?

Я призадумался, понимая, что без причины Филин не стал бы этим интересоваться.

– Боюсь, что нет.

– Боюсь, что нет… – повторил он. – I’m afraid… Живали в Англии?

– Почему же обязательно, – возразил я. – К нам через литературу пришло столько конструкций.

– Верно. Обождите, соберусь с мыслями. Думается, тут вы дали маху. Чтобы охранять даму, рыцарь должен быть вооружен. Хорошо. Одолжу вам – из своих запасов. Ничего особенного, конечно, девятимиллиметровый браунинг – презент одного ближневосточного коллеги, подружились на совместных учениях.

– Да не надо…

– Вы прогноз погоды слышали?

– На завтра? Нет еще.

– Ожидается резкий, порывистый ветер до шести баллов.

– Вот как, – сказал я. – А осадки?

– Обещают и осадки.

– Тогда давайте, – сказал я.

3

До бывшего жилища Блехина-Хилебина добраться удалось без помех. Внизу, в подъезде, мы немного постояли, прислушиваясь. Было тихо. В этот час люди уже укладываются спать или сидят перед телевизором с приглушенной громкостью; в России акустика порой хромает в концертных залах, в жилых же домах она идеальна. Я спросил:

– Какой этаж?

– Восьмой. Лифты там дальше, налево.

Я покачал головой:

– Не надо. Пойдем пешком.

Наталья, похоже, удивилась, но спорить не стала. Сказала лишь:

– А я даже не знаю, где тут лестница. Не приходилось…

– Ничего. С нашими талантами непременно отыщем.

– А скажи…

Я прервал ее, приложив палец к губам:

– Тсс… Враг подслушивает.

Но в ее жизни эта формула ничего уже не значила. Хорошо быть молодым.

Лестницу мы, конечно, нашли; она шла практически снаружи дома, и с каждой площадки можно было окинуть двор взглядом, чем я и воспользовался. Никакой подозрительной суеты не заметил; за все время, пока мы поднимались, только один человек пересек двор, не совсем уверенно ступая, но и он скрылся совсем в другом подъезде, в противоположном корпусе. Похоже, на хвосте у нас никто не сидел, да и неудивительно: прежде чем отпустить нас на все четыре стороны, генерал Филин принял меры, чтобы сделать наш отход безопасным; люди для этого у него, как оказалось, были. Перед тем как войти с лестничной клетки восьмого этажа, мы снова с полминуты помедлили. Но и тут было тихо. Дверь я распахнул рывком: такие ничьи двери, бывает, скрипят, и чем медленнее отворяешь их, тем скрип этот тянет за нервы дольше и противнее; кроме того, если за дверью кто-то поджидает тебя, выгоднее не дать ему времени на подготовку.

Но нас никто не ждал, и мы с Наташей ничуть не обиделись на отсутствие чьего-то внимания. Нужная дверь была, как я и думал, опечатана. Но самым примитивным образом: при помощи наклеенной бумажной полосы с фиолетовыми печатями и чьей-то загогулистой подписью. Я вытащил из кармана ножик-шпрингер с длинным, узким клинком. Клей, как ему и полагалось, оказался халтурным, и один край полосы – тот, что был на двери, а не на косяке – удалось отделить легко и без потерь.

– Ключей у тебя, конечно, нет.

– До такой степени наши отношения не дошли, – сухо сказала она.

– Не обижайся. Я просто уточняю.

– Мог бы и не в такой форме. Ясно же: будь они у меня, я давно уже сказала бы.

– Приношу извинения за непродуманную форму вопроса. А теперь займемся делом.

– Ты уверен, что нам надо взламывать дверь, врываться в жилье покойного?

– Тебе кажется, что тут, в коридоре, ночевать будет удобнее? А что касается взлома, то его просто не будет. Произойдет лишь негромкий диалог с замком – он хотя и с иностранным паспортом, но, полагаю, откликается на обращение по-русски…

Я уже упоминал, что сумка, без которой я на улицу не выходил, была достаточно тяжелой, хотя наполняли ее вовсе не воспоминания. Я пошарил вслепую и вытащил нужный инструмент: в сумке все лежало не россыпью, как в дамском ридикюле, а располагалось по соответствующим кармашкам, карманам и карманищам.

– Квартира может быть на контроле в милиции, – напомнила Наталья.

– Учтено.

Дискуссия с замком длилась секунд сорок. Потом – слышно было – ригели мягко вылезли из гнезд. Перед тем как войти, я без труда открыл помещавшийся рядом с дверью в коридоре шкафчик со счетчиком и предохранителями, и выключил оба провода, а для страховки и пакетник. Подсвечивая себе фонариком (из той же сумки), отворил дверь, и мы вошли. Я осветил стены в поисках сигнализирующего устройства…

– Не волнуйся: все отключено. Я привык заботиться о ближних. Да не хватайся ты за пистолет: вы в полной безопасности!

Я повернулся. Медленно опустил напрягшиеся было руки.

– Изя! Какого черта…

Он с удовольствием засмеялся.

– Не ожидал, да? Но не все же тебе меня удивлять, это противоречило бы теории вероятности. Ну, что же мы толпимся в прихожей: заходите в комнату. Только сначала, будь добр, включи предохранители. Конечно, в темноте романтичнее, но наш возраст взывает к реализму.

Я вынужден был согласиться с ним, высунулся из квартиры, включил пакетник и перекинул оба рычажка.

– Ну вот, – удовлетворенно констатировал Изя, – теперь можно побеседовать без помех.

4

– Спрашивать буду я, – заявил я, когда мы расположились в тесной комнатке – уселись в кресла, которые показались мне какими-то допотопными, хотя в свое время, похоже, стоили немалых денег. Такие, видно, были в моде в пору, когда покойный владелец их переживал пик своей карьеры. В наше время моды меняются стремглав, но вещи долговечны, как слоны, и чем они старше, тем долговечнее.

– Сделай одолжение, – согласился Изя. – Только по теннисным правилам. Каждый имеет свои подачи. По принципу тай-брейка: твой вопрос, потом два моих, два твоих – и так далее.

– Но тогда уж как в покере, – сказал я, – ставки без ограничения.

– Ну сыпь свои фишки на стол.

– Почему ты здесь оказался?

– Я ценю своих друзей, особенно старых. И стараюсь сделать все, чтобы облегчить их жизнь – и тем более сохранить ее. А также предотвратить их ошибки – в частности, в отношении меня самого. Моя очередь.

– Ну… спрашивай.

– Ты уже получил ответ на беседу с духовным лицом?

Похоже, я слишком промедлил с ответом. Вопрос, откровенно говоря, был совершенно неожиданным. Изя, выходит, знал то, чего ему знать никак не полагалось. Он правильно оценил мою запинку.

– Успокойся, хавер. Я не выкрадываю ваших секретов. Но порой ими со мной делятся – для пользы дела.

– Интересно, кто же это так щедр на информацию…

– Если я назову генерала Акимова – тебя устроит?

Час от часу не легче.

– Опять Акимов! Ты же клялся, что не знаком с ним лично! Или свидание ваше все-таки состоялось?

Сам-то я в это не верил: знал, что Акимов и не собирался на обещанную мной встречу. Но интересно было, что ответит мой хитрый приятель.

– Подтверждаю: к сожалению, не имею чести. Должен был вроде бы увидеться – да вот не получилось, отвлекли другие дела.

– Следовательно, он тебя знает?

– Не уверен. Думаю, что мое имя вообще в этом деле не фигурировало. Но было дано разрешение подключить к решению проблемы представителя службы, с которой сотрудничает ваша организация.

Это, пожалуй, была правда.

– Но ты не ответил на вопрос, мар журналист, – напомнил он.

– Увы, не могу. Я такого разрешения не получал. Но если бы имел его, то, пожалуй, ответил бы отрицательно.

– Так вот: пусть это тебя не волнует. С протоиереем все в порядке. Он не имеет к интересующему тебя делу никакого отношения. Нормальный церковный политик.

– Я так и предполагал. Но все равно спасибо. Второй вопрос?

– Ты оказался здесь в поисках ночлега – или рассчитывал найти что-то, чего могла не заметить – или не оценить – милиция?

– В общем, и то, и другое.

– Насчет ночлега – думаю, до утра здесь никаких событий не будет. А что касается поисков – напрасный труд. Здесь ничего нет. Могу гарантировать. Я тут все уже исследовал. Да покойный старик и не был в этих делах большим мастером. Тайничок у него был, конечно, могу показать – в духе начала века, этакая индийская гробница с автоматическим уничтожением содержимого при попытке вскрытия. А сундук пытались расковырять.

– Милиция?

– Нет. Те, кто нейтрализовал его самого. По горячим следам. Милиция, когда смогла наконец открыть, нашла только пепел.

– Обидно.

– Еще бы.

– А может быть… – заговорила вдруг Наташа – и тут же умолкла. Изя мгновенно повернулся к ней:

– Может быть… Ну, смелее, красавица, смелее!

– Да нет, – сказала она. – Глупая мысль пришла.

Похоже, он не поверил. Но настаивать не стал.

– Спрашивай: твоя подача.

– Как понимать твои слова насчет моей жизни?

– Самым буквальным образом. Видишь ли, есть люди, которые очень хорошо знакомы с твоей манерой работать. Они внимательно за тобой, надо полагать, приглядывают. И рассчитали, что ты просто обязан тут появиться. Так, во всяком случае, это мне представляется. Конечно, пока это лишь гипотеза. Версия, не более того. Но их внимание ты, я предполагаю, уже почувствовал на себе разок-другой. Так вот, тебя здесь ждали; но прежде вас сюда пожаловали мы.

– И?..

– Два холодных предмета пришлось эвакуировать.

– Лихо.

– «Лихо» в каком значении: хорошо или плохо?

– Лингвист хренов… Теперь отвечай серьезно, глядя в глаза: кто они?

– Трупы не опознаны.

– Да я не об этих… Кто стоит за ними?

– Это и я сам хотел бы знать. Конечно, версии есть, но пока еще не могу назвать никого. Однако в одном смею уверить: за ними не стою ни я, ни моя служба. Наоборот. Я – это второе звено в цепочке людей, работающих по предотвращению непоправимой потери.

– Кто же первое?

– Ну, – сказал Изя, – не надо скромничать.

– Не понял.

– Могу поделиться моим предположением.

– Сойдут и предположения.

– Первое лицо – ты.

– Любопытно: какие умозаключения привели тебя к такому выводу?

– Они тебе ни к чему. Занимайся своим делом. Пусть каждый занимается своим делом: идеал всякой организации.

О том, что у меня были и свои предположения по этому поводу, я решил промолчать. Если мы и играли в покер, то еще не пришла пора раскрывать карты.

– Что еще ты искал тут, представитель компьютерной фирмы?

– Разные сопутствующие обстоятельства: жучки и прочее. Смешно: их просто не оказалось. Не успели произвести меблировку, как пришлось круто поступить с хозяином. Боюсь, что они вышли на него не без твоей помощи.

– Не уверен…

– Да очень просто. Мадемуазель, – он изящно поклонился Наташе, – если я не дезинформирован, сотрудничала с ним. И всем было на это наплевать. Но когда она начала параллельно работать и на тебя – а ты их заинтересовал куда раньше…

– Понял. Ты прав. Не обязательно, но очень возможно. Твои вопросы?

– Какую змею ты пригрел у себя за пазухой?

– Браунинг, девять миллиметров.

– Фу. Мне стыдно за тебя. На. Дарю на правах друга детства.

Он извлек из-под столика, вокруг которого мы расселись, коробку, по величине напоминавшую шоколадный набор – из дорогих.

– К чаю?

Он усмехнулся:

– Если ты распиваешь чаи с врагами…

Я открыл коробку. Там лежал новенький «Узи», последняя, облегченная модель. С автомата, похоже, только что сняли консервационную смазку.

– Ого! – сказал я. – Но ведь это все-таки Москва, не какие-нибудь джунгли…

– В джунглях мне приходилось бывать. После Москвы этих дней там хорошо лечить нервы полным покоем. Бери. Боюсь, что не пожалеешь.

Не оставалось ничего другого, как с благодарностью принять подарок.

– Тебе хоть приходилось держать его в руках? – спросил он. – Если нужен инструктаж…

Он еще не договорил, как автомат уже смотрел ему в грудь; одновременно щелкнул затвор. Наташа ойкнула, дернулась на стуле. Изя кивнул.

– Хорошо, что патроны – в отдельной упаковке, – сказал он невозмутимо. – Чем еще я могу насытить твое любопытство?

– Скажи: какой смысл – тебе, твоей фирме, твоей стране – вкладывать деньги в организацию, которая, скажем так, работает на усиление исламских веяний в этой стране?

– Смысл великий.

– А членораздельнее?

– Да ты и без меня это прекрасно понимаешь. Если Россия сможет ощутимо влиять на наших исламских соседей – это послужит укреплению мира в нашем традиционно беспокойном районе. Мы, как всегда, заботимся о своей безопасности – если даже ради нее приходится прибегать к нетривиальным приемам. Мы заинтересованы не в увеличении влияния ислама в России, но в усилении влияния России на исламский мир; если для этого надо помочь мусульманам в вашей стране – что же, пожалуйста.

– Неужели предстательство Штатов вас более не удовлетворяет?

– Штаты… Они, ты сам понимаешь, еще очень долго будут восприниматься исламом как нечто не только чуждое, но и враждебное; они еще сильны – поэтому ислам с ними считается; но любить их не будут никогда не только в Иране или Ираке. А согласие из-под палки никогда не бывает надежным. Но вот если в мире возникнет равная сила, достаточно крепко связанная с исламом, – конечно, к такому лидеру будут прислушиваться и выполнять его советы с куда большей охотой. Вот так в общих чертах обстоит дело с нашей точки зрения. И вот почему я здесь.

– Ты сказал – в общих чертах. Но есть, наверное, и какие-то интересные частности?

– Без них никогда не обходится.

– Какой же частный вопрос ты должен решить сейчас, здесь?

Он, казалось, поколебался; но решение выпало не в мою пользу.

– Об этом пока еще рано. Я ведь не забываю, что имею дело с журналистом. А в моем деле преждевременная огласка совершенно не нужна. Читай газеты, – посоветовал он. – Только не сейчас, а этак через месяц после воцарения. Когда у государя найдется время для занятий международными делами.

– Еще один вопрос: ты собираешься с ним встретиться – теперь, еще до референдума?

– Надеюсь, что он удостоит меня такой чести. Вижу, однако, что ты мне все еще не веришь. Ищи своего человека, повторяю, в другом месте.

– Ясно.

– Ну, я считаю, что моя пресс-конференция успешно завершена. Всем пора спать – даже мне. Вы можете располагаться тут до утра без помех: за домом присматривают.

– Шин Бет?

– Тебе обязательно нужны названия? Излишнее любопытство вредно, молчание, как ты знаешь, ограда мудрости.

Но мне было не до изречений.

– Послушай, Изя. Если ты в самом деле заинтересован в сотрудничестве…

Он растянул рот до ушей в нахальной, как мне показалось, ухмылке.

– Мы давно уже сотрудничаем; просто ты об этом не догадываешься – а вернее, тебя скверно информируют.

– Пусть так. Но если хочешь продолжения, то хоть ты не скупись на информацию.

– По-моему, я и так уже сказал тебе все, что можно, и даже то, чего нельзя.

– Тогда добавь самую малость.

Он поморщился:

– Ну чего тебе еще?

– Объясни: почему ты не пришел, когда я договорился о твоей встрече?

– Я был там, – сказал он, не моргнув глазом. – И вовремя понял, какую встречу ты мне готовишь. Люблю приходить заранее. Да и я – не волк-одиночка, меня тоже страхуют. Конечно, если бы вы меня и задержали, то не более чем на полчаса; но я не мог потерять и этих тридцати минут. Иначе ты сейчас выглядел бы бледно. И девушка тоже.

– К сожалению, – сказал я, – твою встречу сейчас организовать я не в силах. Но передать что-то от тебя – могу.

– Кому?

– Хотя бы тому же Акимову.

Он подумал немного.

– Нет нужды. Я уже передал, кому следовало.

– Не секрет – кому? А то ведь может и не дойти.

Он покачал головой:

– Из уст в уста – самому Претенденту.

То был удар ниже пояса.

– Ты… виделся с ним?

– Он доверяет нам больше, чем ты.

– Я ведь могу проверить…

– Ради Бога. – Он помолчал секунду. – Пожалуй, могу сдублировать и тебе. Речь идет о готовящейся атаке на Претендента…

Ну об этом-то я знал.

– Не на Искандера, – уточнил он. – На Алексея.

Бред. Я бы знал. Европа была для меня совершенно прозрачной. Там ничего подобного не затевалось.

– Ты уверен? Мне это кажется маловероятным.

– Гарантирую стопроцентно.

– Не верю. Искандер слишком умен, чтобы…

– Он ни при чем. Это не его команда. Не ваша. Это работа тех, кто ставит на Алексея. Предотвратить в последнее мгновение, с шумом и треском – и обвинить вас. Ты, я вижу, все еще не понял, чем тут занимаюсь я. Страховкой; но не Искандера – вас и так слишком много. Страховкой Алексея. И не только потому, что покушение на него было бы на деле ударом по Александру. В первую очередь – потому, что Алексей нужен.

– Кому? Зачем? Для поддержания здоровой конкуренции?

Он покачал головой:

– Вот этого я сказать не могу. Потерпи. Да и мне пора.

Но я уже сообразил:

– Тбилисский вариант?

– Умный человек, – сказал Изя. – Все понимаешь. Грузию и Армению мусульмане не получат: они должны остаться такими, каковы есть. Ну, все, все, все.

Уже в прихожей он повернулся:

– Кстати. Завтра, отправляясь на съезд, захвати с собой мой подарок.

– Что-то у всех мрачноватые прогнозы на завтра. Ты, Филин…

– Умный человек, между прочим. Советую прислушаться. И вообще – будь осторожен. Шрейб открыткес. Шалом!

Он закрыл за собой дверь, и через минуту приглушенно загудел лифт. В комнате Наташа капризным голосом сказала:

– Ну, теперь я могу наконец вылезти из танка?

И принялась расстегивать бронежилет.

– Только не закидывай куда-нибудь, – предупредил я. – Мало ли – вдруг понадобится.

– Ага, – сказала она. – Пожалуй, ты прав. Надену его вместо пижамы. Для защиты от тебя.

– Не поможет, – откликнулся я. – Слишком короток.

– Какая досада! – проговорила она так убедительно, что я чуть было не поверил.

5

Я проснулся, когда настоящее утро еще не успело установиться; сработал внутренний будильник. Неплохо было бы позавтракать; однако нечем оказалось. Пришлось ограничиться утренними процедурами; на йогу времени уже не хватало. Пока Наташа собиралась, я внимательно осмотрел квартирку: все должно было остаться точно в том порядке, в каком было, когда здесь появились мы. Что касается Изи с его людьми, то я был уверен: им эта заповедь известна ничуть не хуже, чем мне. Спустились на лифте. Вчерашний подарок-один я держал в кармане, подарок-два, более громоздкий, лежал в сумке на самом верху. Впрочем, если говорить серьезно, сию минуту я никаких событий не ожидал, а оружие приготовил лишь для того, чтобы вызвать у себя необходимое настроение боевой собранности. Интуиция не подвела: в подъезде было спокойно до полной безмятежности. Перед тем как выйти во двор, мы все же постояли с полминуты. Потом Наталья спросила:

– Куда теперь?

Ответ был у меня готов заранее:

– Думаю, сейчас мы вправе посетить мою гостиницу – скорее всего именно там нас никто не ждет. Кроме разве что хорошего завтрака. Кстати, мне не помешает заправка в тамошнем банкомате. В Москве они попадаются не столь часто, как хотелось бы.

– Были бы деньги на счету, – изрекла Наташа тоном опытного финансиста, – а уж как их получить – вопрос техники.

– Это я запишу, – пообещал я. – При случае блесну в разговоре с приятелями; то-то удивятся.

– Насмешник, – сказала она, без особой, впрочем, обиды.

Мы вышли. Я пожалел, что машина так и осталась перед Натальиным подъездом: сесть бы сейчас и поехать – минимальная потеря времени. Но не приходилось ожидать, что какой-нибудь доброжелатель уловит мою мысль и мгновенно пригонит машину сюда; приходилось пользоваться подручными средствами.

Такси не было видно, ловить левака (этот промысел, похоже, еще процветал в великом городе, невзирая на все карательные меры) я не решился: кстати подвернувшийся водитель мог оказаться вовсе не случайным. Но и шагать по улице было все же рискованно: из любой проезжающей мимо машины нас могли расстрелять без всяких затруднений.

– Метро здесь далеко? – спросил я. – В этом районе я не очень ориентируюсь.

– Не близко. Минут пятнадцать.

– Только, по возможности, глухими местами…

К счастью, это был один из исторических районов Москвы, богатый тихими – особенно в ранний час – переулками. За время работы с Хилебиным Наташа успела достаточно хорошо познакомиться со здешней топографией. В метро – вход из подземного перехода – мы и в самом деле оказались через четверть часа.

Ехать пришлось с одной пересадкой. В холл отеля мы вошли непринужденно, с ощущением своего законного права быть здесь и с видом деловых людей, у кого каждая минутка на счету и которых здесь, безусловно, уже ждут. На самом деле я был уверен, что тут никто нас не подстерегает.

И напрасно.

Едва мы разделись в номере и я заказал по телефону завтрак, как в дверь вежливо постучали. Официант, даже передвигайся он со скоростью света, просто не мог бы успеть заказать и получить все по продиктованной мной программе; стучал явно кто-то другой.

На всякий случай я изготовил браунинг – но так, чтобы он не бросался в глаза нежданному посетителю.

Стук повторился, и я, жестом отправив Наталью в спальню и заняв позицию справа от двери, крикнул:

– Открыто!

Дверь медленно распахнулась, и в комнате появился американец. И я сразу понял: он обязательно должен был появиться. Именно сейчас и именно тут. Я непростительно упустил из виду, отвлеченный более существенными вопросами, что как раз сегодня в номере должна была появиться моя статья. Та самая, которую я даже не начинал писать – и, откровенно говоря, вообще не собирался. Утренние номера уже вышли. Но даже если бы он не успел просмотреть нужное ему издание, он и так заранее знал бы, что материал редакцией не получен. Ну, что же – придется поговорить на тему о.

– Милости прошу, – сказал я как можно любезнее, придерживая пальцами карман брюк, чтобы рукоятка не очень высовывалась. Для интерьера эта модель браунинга, пожалуй, все же великовата; этот инструмент любит более обширные пространства. Но выбирать не приходилось.

Гость вошел.

6

Со стороны глядя, можно было подумать, что за столом сидят добрые друзья, улучившие среди житейской суеты минутку, чтобы вспомнить веселые старые времена. Американец держался образцово: на лице его не было написано ничего, кроме искреннего доброжелательства с примесью разве что легкого недоумения: словно он попросил товарища о пустяковой услуге, а тот неожиданно взял и отказался, и остается только удивленно сожалеть. Текст, однако, не совсем соответствовал видимости.

– Я внимательно просмотрел утренний номер «Третьей газеты».

– Она порой бывает занятной. – Я постарался произнести это как можно невозмутимее. – Что вы там нашли интересного? Что-нибудь на тему о предстоящем референдуме?

– Не валяйте дурака, – огрызнулся он. – Вы не сдержали слова. Это очень нехорошо.

– Не уверен, что вы правы. Я не давал слова. Я сказал, что напишу статью, если ваши аргументы покажутся мне убедительными.

– Это следует понимать так, что они вас не убедили?

– Совершенно верно. Я дорожу своей репутацией больше, чем заработком, даже очень хорошим. По сути дела, что нам дают ваши записи? Несколько человек собрались вместе и стали фантазировать на некую тему. Но фантазировать можно о чем угодно; использовать этот материал можно было бы лишь при условии, что найдена несомненная связь между их болтовней – и сегодняшними реальными событиями. Но ведь такой связи нет – или, во всяком случае, она не прослеживается.

– Да неужели? Не понимаю, каким образом о вас могло возникнуть мнение как о проницательном и умелом журналисте. Вам стоило только всерьез подумать, чтобы увидеть все эти связи: они лежат на поверхности!

– Вы полагаете? Хорошо; я не обижусь, если вы укажете мне пальцем хотя бы на одну из них.

– Нет ничего проще. Пожалуйста: после известного нам разговора проходит совсем немного времени – и на Ближнем Востоке состоится совещание эмиров, посвященное именно этой теме. Что это – случайное совпадение? Идея, носящаяся в воздухе? Нет, в нашем мире не происходит чудес, но реализуются закономерности. Просто идея по каким-то каналам доходит до исламских лидеров – они обсуждают ее, оценивают и решают осуществить. Таким образом, возникает некий план, – даже не план, а заговор, направленный прежде всего против России, но не только: против всего христианского мира. Просто, не правда ли: поднять кампанию за восстановление в России монархии, и в качестве монарха посадить своего ставленника – пусть он формально и не будет исповедовать ислам. Но Россия уже более тысячи лет – христианская страна! Если ислам, пусть и неявно, выходит на границы Центральной и Западной Европы – вы можете себе представить последствия?

– Они могут развиваться по нескольким направлениям. Однако полагаю, что к мировой войне они не приведут. Но главное – даже не это. Откуда вы взяли, что происходило какое-то совещание? Мне ничего об этом не известно, да, по-моему, и никому другому тоже. Если у вас есть убедительные доказательства…

– Дойдет дело и до них. Сейчас важно проследить последовательность событий. По сути дела, я делаю эту работу за вас. Итак, происходит это самое совещание – а через некоторое время тут, в Москве, и почти одновременно в некоторых других городах России начинаются настойчивые разговоры относительно так называемого тройственного раздела. Вы должны знать, в чем заключалась эта идея.

– Не беспокойтесь: я помню.

– Итак, у нас уже выстраивается линия: начальный заговор – трансляция идеи в исламский мир – угроза распада России, самое малое, на три части – и, как мера по предотвращению этой катастрофы – идея восстановления царского правления. А дальше уже все происходило буквально на наших глазах: помимо давно известного основного претендента вдруг возникает неведомо откуда второй…

– Ну почему же неведомо? Его биография прослежена достаточно убедительно на протяжении всех последних поколений, начиная с революции.

– Прослежена? Кто это, интересно, и каким образом ее проследил? Вы имеете в виду то, что говорилось на этом самом съезде, который вы, как мне известно, исправно посещали? Но ведь это слова, слова и еще раз – не более, чем слова!

– Как и то, что вы сейчас говорите.

– Вы ошибаетесь. Мои слова как раз подкрепляются доказательствами.

– Почему же вы их так искусно скрываете?

– Вовсе нет. Но, к сожалению, иногда они немного запаздывают. Тем не менее сегодня я могу дать вам материал и по совещанию эмиров. Думаю, этого будет достаточно, чтобы окончательно убедить вас.

– А если все же нет?

– Тогда мы найдем другие средства убеждения.

– Угрожаете?

– Ну что вы. Предупреждаю, только и всего. И кстати: на вашем месте я бы не очень набивал себе цену. Ваша до сих пор не написанная статья – вовсе не главный ваш аргумент. Есть другие, куда более весомые.

– Трудно представить.

– Ну например: с началом публичной кампании у этого претендента могут возникнуть сложности с телевидением. Вы уже три дня в Москве; не сомневаюсь, вы не могли не заметить: телевидение совершенно игнорирует претендента Александра. Ни единой камеры там, где он находится. Ни одной попытки взять интервью, пригласить в студию хотя бы самого непопулярного канала. Странно, не правда ли?

– Да нет, чего же тут странного? Генеральный директор Объединенных Телестудий является сторонником другого претендента, это всем известно.

Я не сказал, что телевизионщики скорее всего просто не знают, где им искать Искандера. И не они одни.

– А следовательно, мусульманский кандидат не получит ни минуты эфира.

– Это невозможно. Ему полагается время по закону, и, думаю, он сможет отстоять свое право. Тогда, когда сочтет нужным. Допустим, при открытии съезда азороссов.

– А он там будет? Вы уверены?

– Как я могу быть уверен? Это лишь мои предположения. Однако не может же он не показаться ни разу перед избранием!

– Допустим, он получит свой эфир. Но представляете, как его будут показывать? В телевизионном ремесле множество своих приемов и секретов. И ручаюсь – его покажут так, что люди будут плеваться: он будет выглядеть просто разбойником с большой дороги. То, что он будет говорить, наложится на помехи, да к тому же ведущий станет перебивать его на каждом слове: старая, отработанная техника. Так что ваша статья, уважаемый мистер, нужна главным образом для полноты картины; в крайнем случае мы обойдемся без нее – и без вас. Хотя, правду говоря, именно ваше имя показалось нам привлекательным.

– Чувствую себя весьма польщенным. Итак, вы передаете мне дополнительные доказательства?

– В случае, если вы на этот раз обещаете выполнить работу без всяких отговорок.

– Только с тем же условием: в случае, если все доказательства в сумме покажутся мне убедительными. А остальные материалы?

– Какие еще?

– Ну как! Вы же говорили об организации кампании по тройственному разделу России…

– Сию минуту я ими не располагаю. Но вы только начните работать; а они не заставят себя ждать: мы уже выяснили, где найти их. А значит, они уже почти у нас в кармане. Вот прямо сейчас: садитесь, раскрывайте ваш notebook и начинайте.

– Только не здесь и не сию минуту. Сегодня открывается выставка исламского искусства последних лет; я должен быть там.

– Поверьте: это потеря времени.

– Что делать: у меня, как-никак, есть обязательства и перед моим журналом, и я даже сказал бы, что они предпочтительнее.

– Черта с два журнал заплатит вам столько. Послушайте, я же обещал вам: статья, если она получится убедительной – а у вас непременно получится, – будет перепечатана и в Европе, и у нас, в самых читаемых газетах. Вы получите мировое имя!..

Насчет имени я спорить не стал, хотя у меня было бы, что сказать. Вместо этого я потребовал:

– Давайте запись!

Он кивнул и положил на стол кассету. Ерунда, конечно, но мне почудились на ней следы крови; крови Хилебина. Хотя это, безусловно, была лишь копия.

– О’кей, – сказал я. – Постараюсь сегодня начать.

– Да уж, постарайтесь, – сказал он многозначительно. – Иногда промедлить значит проиграть все. Даже собственную шкуру.

– Спасибо за предупреждение.

– Оно от чистого сердца. Завтра я приду за готовым материалом. И надеюсь, что вас не придется разыскивать по всей Москве. Хотя если даже пришлось бы – мы вас отыскали бы без всякого промедления. Мы не намерены допустить, чтобы этот сумасбродный проект увенчался не то чтобы успехом, но даже одним процентом успеха. Подумайте над этим, коллега!

Коллегами мы и в самом деле были; только он не знал этого.

Глава девятая

1

Пришлось пойти на определенный риск: время не терпело, полученная только что информация была достаточно важной; я даже немного разозлился тому, что эти факты только сейчас дошли до меня – и к тому же таким способом. Ну а если бы американцу не пришло в голову прочесть мне нотацию и пригрозить?

Пока Наташа томилась над стынущим завтраком, ожидая меня, я выудил из сумки кодификатор, подключил его к телефону, что был в номере. Моя обычная связь тут не годилась, в чем я уже успел убедиться: отель был хорошо заэкранирован. Конечно, репортеры, как правило, не пользуются подобной аппаратурой, и то, что я работаю таким образом, не пройдет мимо чьего-то внимания; однако сейчас мне было не до того. Я набрал номер, и мне, как и полагалось, незамедлительно ответили. Я сказал:

– Ффауст. Играю на аккордеоне.

– Понято, – откликнулись там без всякого удивления. И еще через две секунды: – Оркестр готов. Дайте проверку.

– В лесу родилась елочка, – проговорил я первое, что пришло в голову.

– Нормально. Слушаю вас.

– Передайте немедленно: по-прежнему ожидаются все более серьезные помехи в телеобслуживании. Пришла пора принять меры.

– Меры какой категории?

Я не колебался ни мгновения:

– Высшей.

– Высшей… – повторили на том конце линии. – Подключить невидимок?

– Нет необходимости. Дайте команду муридам. Будет достаточно.

– Исполняется.

– Второе: оппонент настроен на расчистку пространства. Быть готовыми, но без моей команды действий не начинать. Дальше: в течение получаса доставьте катушку-три. Мое место вы знаете. Я намерен проехать по маршруту, без катушки это бессмысленно. Буду ждать сообщений о принятых мерах; информирую о развитии событий.

– Катушку-три в течение получаса, – отрепетовали там. – Высылаем немедленно. Будем ждать развития.

– И последнее: включите в сеть известного вам путешественника. Пять минут назад он был тут у меня. Возможно, еще находится поблизости, если нет – просмотрите его орбиты, там есть сводка, найдите ее. Человек трех пришлите сюда – пусть без суеты проверят: он наверняка засеял окрестность. При обнаружении включите их в сеть тоже. Учтите: он непременно страхуется.

– Все поняли. Исполняем.

– Да, чуть не забыл. Моя машина, известная вам, стоит на точке-два. Пусть кто-нибудь пригонит ее сюда. Ключи можно передать вместе с катушкой. Конец.

– Конец.

Хорошо; одно дело сделано. Почти час в моем распоряжении. Может быть, успею хоть что-нибудь съесть. А чтобы минуты не пропадали зря – одновременно прослушаю все, что успело накопиться: кассеты, взятые у Наташи, и то, что принес мне сегодняшний посетитель.

– Наташ! Ты можешь потерпеть еще немного?

– Меня уже нет, – откликнулась она. – Несколько минут назад я в страшных мучениях скончалась от голода. Разве не чувствуешь по голосу?

– Поживи еще лет с полсотни, – попросил я. – И сохрани мою жизнь: без твоих записей я просто не могу больше. Они у тебя в сумочке, если я правильно помню.

– У тебя хорошая память, – откликнулась она без особого восторга. Было слышно, как, отодвинув стул, она встала, сделала несколько шагов – чтобы взять сумочку, наверное. Да, так и есть.

– Ой!

– Что случилось?

– Тут что-то тяже… Ого! Это ты мне подсунул? Что за трюки?

– Это называется пистолет. Стрелковое оружие. Личное. В магазине…

– Я знаю, как это называется. Но зачем?..

– По доброте душевной. У меня есть автомат, а у тебя не было ничего. Так что владей. Тебе приходилось пользоваться такими вещами?

– Ну я все-таки современная женщина.

– Считаю это утвердительным ответом. Дай мне кассету, пожалуйста. И еще – сваргань какой-нибудь бутерброд, можно многоэтажный. Этакий сандвич-небоскреб. Но кассету – сразу.

– На голове и на глазах.

Получив желаемое, я вынул из моей сумки магнитофон, вставил Наташину кассету и включил. И стал слушать живой голос вот уже сутки как мертвого человека.

2

Запись, надиктованная старым дипломатом, оказалась и в самом деле весьма любопытной. Слушая ее, я почти сразу отключился от всего остального, что существовало в окружающем меня сегодняшнем мире.

Начиналась она с полуфразы:

«…После вручения верительных грамот недели две прошли внешне спокойно: я входил в курс дел, выяснял, кто есть кто, и прежде всего – кто является королевским ухом и кто – устами Его Величества. Разумеется, можно было просить о приеме самого короля – однако всякий хоть сколько-нибудь опытный дипломат понимает, что официальный глава государства – тем более, если это монарх, которого не беспокоят предвыборные кампании – никогда не позволит себе опуститься до того, чтобы не только вести серьезный и рискованный разговор с послом, тоже лицом официальным, но и просто выслушивать такие вещи. Монарх может высказывать какие-то нестандартные идеи либо в разговоре с равным себе, либо общаясь с неофициальным, и потому особо доверенным посланцем такого лица. Точно тем же должен руководствоваться и посол: от министра иностранных дел страны, в которой аккредитован, он получает официальные оценки и точки зрения, подлинные же, почти всегда достаточно глубоко укрытые, может узнать лишь, контактируя с лицом неофициальным, чья близость к вершине власти не рекламируется – однако и не держится в строгом секрете, иначе эту близость невозможно было бы использовать. У нас, разумеется, были свои информаторы и в этой стране, хотя для того, чтобы они откровенно поделились со мной своим знанием, пришлось предпринять некий демарш в Москве. Так или иначе, уже в начале Мухаррама я знал не только с кем, но и (что даже важнее) как надо разговаривать.

К счастью, и Ухо государя, и Уста его были единомышленниками – во всяком случае, в области прагматического, а вовсе не фундаменталистского подхода к реальности. Будь это не так – с каждым из них пришлось бы разговаривать в отдельности, следовательно – один оказался бы первым, другой – вторым, и тем самым я приобрел бы самое малое одного недоброжелателя при дворе – и притом недоброжелателя весьма влиятельного, поскольку оба вазира хотя и не носили официальных министерских званий, но были ближайшими советниками государя – неофициальными, иными словами – ни тот, ни другой не несли ответственности за государственную политику, и потому способны были принимать неординарные решения. Это и было тем, что мне требовалось.

Еще неделя ушла на то, чтобы устроить задуманное мной свидание с обоими этими людьми. Мне нужно было разговаривать одновременно и с тем, и с другим – я хотел не только быть услышанным, но был заинтересован и в том, чтобы самому услышать первый, непосредственный отклик на сказанное – услышать от человека, который неизбежно должен был рассуждать по той же схеме, как и его принципал: иначе он не мог бы быть Устами.

Для осуществления своего замысла я воспользовался приближавшимся праздником Российской Конституции, что давало мне возможность устроить официальный прием, не вызывая никаких особенных подозрений.

Прием прошел вполне пристойно, я бы сказал, даже успешно: хотя король и не удостоил нас посещением, но его брат, он же министр иностранных дел, приехал и задержался даже сверх ожидаемого. Его сопровождали и оба нужных мне человека. Это был первый мой опыт в исламском государстве, где устраивать такого рода мероприятия сложнее, чем в христианских странах: пророк, как известно, запретил употребление алкоголя. Однако в посольстве были специалисты по организации таких сборищ; напитки были – но не на глазах, однако заинтересованные знали, где их найти. Сухой режим экономит время; принц Фахт уехал относительно рано, и оба моих приглашенных покинули зал вместе с ним – чтобы через несколько минут появиться вновь, но уже наверху, с бокового входа и, так сказать, неофициально. Стол был накрыт в комнате рядом с моим кабинетом. Однако вместо двоих, ожидавшихся мной, явились трое. Третий, впрочем, имел задачу весьма узкую: вооруженный детектором, он лишь убедился в том, что никаких пишущих аудио– и видеоустройств в комнате и вблизи нее не имеется, и скромно удалился, оставив, однако, прибор, который стал бы громко возражать, если бы какая-то электроника вдруг включилась. Все это было в порядке вещей, и я нимало не обиделся. С моей стороны, кроме меня, не присутствовало никого: то, что я собирался сказать, вовсе не было поручено мне московским начальством, и узнай оно тему разговора, – вряд ли пришло бы в восторг. Хотя – как знать.

Первые минуты – полчаса примерно – прошли в приглядывании друг к другу, во взаимной оценке, внешне же – в вежливой словесной распасовке, в обмене комплиментами нашим странам и их правительствам. В ходе этого ритуала я пытался определить, в каких отношениях друг к другу находятся эти весьма значительные персоны; вывод был: как и подсказали мне раньше, они не пылали любовью друг к другу (что вполне понятно, ибо между ними не могло не происходить борьбы за первое, а не за второе место на ступенях трона), но и не были врагами, какие старались бы при первом удобном случае подставить один другому ножку; если бы дела обстояли так, мой замысел провалился бы, не успев окончательно оформиться. Но они относились друг к другу терпимо и уважительно (чего оба, безусловно, заслуживали) – как мне и докладывали мои эксперты.

Когда после этого получаса наступила пауза, и оба вельможи одновременно взглянули на меня с вопросом в глазах, я заговорил с таким ощущением, словно очертя голову бросаюсь в холодную воду.

Я начал с того, что с удовлетворением наблюдаю за успехами, которых в последние десятилетия добивается внешняя политика исламских стран.

– Вас это удивляет? – спросило Ухо.

– Отнюдь, – ответил я. – Но порой я сожалею о том, что существуют обстоятельства, мешающие исламскому миру добиваться еще больших свершений.

– Вы правоверный? – спросили Уста.

– Отнюдь нет, эмир, – сказал я. – Однако я и не христианин, и не иудаист, и не буддист. Просто я верю в существование Всеблагого и поклоняюсь ему на свой лад.

– Ла илаха илла Ллаху, – сказали Уста.

– Омин, – согласился я. – Во всяком случае, я ни в коей мере не принадлежу – и никогда не принадлежал к недоброжелателям вашей великой религии. Напротив, считаю, что из всех существующих она заслуживает наибольшего предпочтения.

– Если вам угодно, мы дадим вам возможность побеседовать с нашими улама, – предложило Ухо. – Они раскроют перед вами все глубины истинной веры, и это поможет вам в дальнейшем.

– Непременно воспользуюсь вашим крайне любезным приглашением, – согласился я. – Однако сейчас я хотел бы вернуться к затронутой мною теме. Мир ислама лишен возможности использовать все свои неоспоримые преимущества и в политической, и в экономической, и даже в военной области – не говоря уже о самой религии.

– Вы имеете в виду…

– Вы угадали: разобщенность ислама.

Оба они вздохнули синхронно. Но Уста попытались возразить:

– Наша страна, на землях которой находятся почти все святыни ислама, страна – родина Посланца, является несомненным лидером в делах веры.

– Да – однако и здесь существование шиитов вносит определенный диссонанс, не так ли? Но я имею в виду прежде всего не это. При всем своем богатстве ал-Мамляка ас-Саудия не может быть безусловным лидером ни в военном, ни, следовательно, в политическом отношении, да и в экономическом тоже: это все-таки сырьевая страна, а не производящая.

Они слушали внимательно.

– Так было угодно Аллаху, – проговорили Уста.

– В то время, – продолжал я, – как наличие безусловного и несомненного лидера в мире ислама изменило бы ситуацию самым кардинальным образом.

Я чувствовал, что их мозги сейчас работают на предельных оборотах, пытаясь сообразить – куда я клоню.

– Было бы заблуждением полагать, что мы не понимаем этого, – после паузы сказали Уста. – И если вашей целью было лишь открыть нам эту истину…

– Никоим образом. Я прекрасно знаю, что все это вам известно лучше, чем мне. Однако позвольте мне задать вопрос: зная это – предпринимали ли вы поиски выхода?

– Если обратиться к истории – то неоднократно возникали попытки объединить если не весь исламский, то хотя бы арабский мир; вспомните хотя бы создание Объединенной Арабской республики, включавшей в себя Египет и Сирию; к сожалению, разобщающие силы вскоре оказались сильнее объединяющих.

– И совершенно естественно, – подхватил я, – потому что Египет не обладал, и сейчас не обладает, таким не поддающимся сомнению перевесом над прочими, какой сделал бы центростремительные силы превалирующими. Вот если бы в роли объединяющего центра… Прошу понять меня правильно: я вовсе не имею в виду формальное объединение двух или нескольких государств даже на конфедеративном принципе, не говоря уже о федеративном: нет, каждая страна дорожит своим суверенитетом…

– Арабы – нация гордая и свободолюбивая, – сказало Ухо.

– Несомненно, они доказали это всей своей историей. Но я веду речь о существовании среди независимых государств неоспоримого лидера – политического, военного, экономического, культурного, наконец; лидера, по праву заслуживающего титул великой мировой державы, даже сверхдержавы! Наличие подобного лидера сразу изменило бы статус и всего исламского мира, не так ли?

Ухо вздохнуло.

– Одно время мы питали такие надежды – когда в Соединенных Штатах возникло сильное движение за создание на части территории этой страны исламского государства темнокожих американцев.

– Мы были очень разочарованы, когда это ожидание не оправдалось, – добавили Уста. – Движение, конечно, не умерло, однако ожидать от него положительных результатов в обозримом будущем, увы, не приходится.

Я позволил себе улыбнуться.

– Но, эмир, я и не имел в виду Америку. Хотя бы потому, что традиции ее отношений с исламским миром носят скорее негативный характер, а поведение этой страны в отношении известных вам мусульманских стран, выливавшееся в последние десятилетия в весьма прискорбные события, делают такой вариант совершенно неприемлемым, не так ли?

– По какому же пути идет караван ваших мыслей, посол?

Фигурально выражаясь, я давно уже держал в руке гранату с выдернутой чекой – и только предохранительная скоба, которую я прижимал ладонью, предотвращала взрыв. Но сейчас настал миг – и я швырнул гранату, незримую, на стол перед ними.

– Я имею в виду Россию, эмиры, – сказал я спокойно.

И граната взорвалась. На несколько секунд оба они утратили дар речи. Потом переглянулись. И покачали головами.

– Согласитесь, – не теряя времени, я кинулся в рукопашный бой, – что страна, правительство которой я здесь представляю, обладает многими, если не всеми качествами, о которых я говорил. Это большая страна, очень большая. Все еще не только сохраняющая военное могущество, но продолжающая и развивать его – а при наличии определенных предпосылок развитие это может двинуться вперед неслыханными темпами. Страна не только вывозящая сырье, но и промышленная; разумеется, уровень этой промышленности сегодня уступает японской, американской, западноевропейской. Но при наличии средств – история моей страны показала, что мы способны решать грандиозные задачи в исторически краткие сроки путем такого напряжения сил, на какое другие вряд ли способны. Военная и экономическая мощь неизбежно породят на свет и могущество политическое – особенно при поддержке исламского мира. Представьте себе этот ваш мир, обладающий таким лидером! Это, кстати, сразу же сплотило бы все страны ислама: для сплочения, как вы понимаете, необходим мощный тяготеющий центр. Россия станет им. У нас есть все для этого – кроме одного: денег. Но они есть у вас. И кроме другого: духовной динамики. Но это – преодолимый недостаток.

Я невольно сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Уста немедленно воспользовались ею.

– Но, – медленно проговорил он, – Россия – не исламская страна. Большинство исповедующих истинную веру народов еще в конце прошлого века отделились от нее. А те, что остались, вряд ли могут сыграть серьезную роль.

– Во-первых, в России исповедует ислам порядка сорока миллионов человек, – возразил я. – Не так уж и мало. Во-вторых: да, Россия сегодня в целом – не исламская страна, верно. Но я не назову ее и страной христианской, как, скажем, Соединенные Штаты. По ряду причин, о которых сейчас говорить вряд ли стоит, Россия во многом так и осталась страной языческой. Христианство ныне лишено былой динамики, слишком инертно, чтобы всерьез выполнять свою миссию. Оно более, чем когда-либо, стало религией формальной, лишенной тех корней, что проникают в сердце каждого верующего человека и питают Церковь живыми соками. Встав на путь восстановления и приумножения своей материальной базы еще в восьмидесятые, девяностые годы прошлого века, – простите меня, эмиры, но я привык пользоваться принятым у нас летосчислением, – Православная церковь так и не нашла в себе сил, чтобы со временем перенести главные усилия на нелегкий труд взращения дерева веры, которое со временем становится могучим и способно напитать своими плодами и укрыть своей тенью всех людей – но первоначально, пребывая еще ростком, нуждается в постоянном и заботливом уходе, который в свою очередь требует сил и, не побоюсь сказать, подвижничества. Однако оно не привилось на почве восстановленной Церкви, так и не сумевшей подняться над кругом мирских забот, кроме как на словах. Вот почему она сегодня слаба. Ислам же, в свое время взращенный подвигами многих и многих, напротив, пустил глубокие корни – столь глубокие, что сейчас уже никому не под силу было бы их вырвать; и корни эти дают все новые и новые побеги. Он динамичен. И если приложить некоторые усилия, то они окупятся в России очень и очень скоро.

– И все же, здесь счет пойдет на столетия.

– Да – если иметь в виду инфильтрацию ислама. Это действительно длительный процесс. Но я рассчитываю на совершенно другой вариант.

– Если вы объясните нам…

– Для этого я и попросил вас оказать мне любезность. Видите ли, в ближайшие два-три десятилетия в России, весьма вероятно, будет восстановлена монархия…

Оба заметно оживились, и во взглядах, какими они обменялись, более не было скепсиса.

– Представьте себе, – продолжал я, – что воцарившийся монарх, исповедуя принцип светского государства, будет – скажем так – не без симпатии относиться и к распространению ислама на всей территории страны – с теми же не только формальными, но и реальными правами и свободой действий, какими обладает православие; ну а реализация возможностей будет во многом зависеть уже от вас – от того, насколько вы поверите в этот вариант развития.

Они снова переглянулись.

– Сказанное вами нуждается в глубоком и всестороннем обдумывании, – проговорило Ухо короля. – И не только нами.

– На это я и надеюсь. И пока добавлю лишь одно. Для того чтобы процесс, о котором мы только что говорили, развивался достаточно быстро и гладко – крайне полезным будет, если экономические отношения между миром ислама и Россией проявят ясно видимую тенденцию к развитию. Я думаю, что вам стоит вкладывать деньги в Россию. Большие деньги. И делать это не украдкой, а напротив – демонстративно. С рекламой. И так, чтобы не только и не столько крупные бизнесмены почувствовали это, но и все население. Фирмы. Фонды. Кредиты на льготных условиях. Поддержка интеллигенции. Напоминание о том, что в мире существовали не только Данте и Шекспир, но и Са’ди, и Фирдоуси, и Рудаки, и Омар Хайям…

Я остановился, чтобы передохнуть. Они молчали: видимо, ждали еще какого-то аргумента с моей стороны, неубиенного туза. И я не замедлил выложить его на стол:

– Процесс этот ведь уже начался; однако сейчас ислам представлен в нем главным образом странами, исповедующими по преимуществу шиизм: вы знаете о все более тесных отношениях России с Ираном, с Иракской конфедерацией… Считаете ли вы это наилучшим вариантом?

Они молча переглянулись. Но я решил, что сказано достаточно.

– Позвольте поблагодарить вас за крайне содержательную беседу, – сказали наконец Уста.

Мы обменялись поклонами. Я проводил их до выхода, до протяжных «Линкольнов». Вернувшись, я налил себе коньяку и поздравил самого себя с успешно проведенной операцией…»

Я взглянул на часы. Время улетало с неимоверной скоростью. Сегодня предстояло выполнить еще несколько немаловажных задач. Но отрываться от записанного текста не хотелось. К сожалению, магнитная запись – не рукопись, и ее нельзя читать по диагонали или слушать выборочно: обязательно пропустишь что-то важное. Пришлось смириться с необходимостью.

«После моего откровенного разговора с эмирами Уха и Слова не прошло и трех дней, как до меня дошел любопытный слух: оба они имели долгую беседу с Его Величеством; в разговоре участвовал и принц Фахт; я не сомневался, что предметом обсуждения были мои откровения. Но мне нужны были не догадки и предположения, а факты. Только при наличии достоверных фактов мы в России смогли бы сделать выводы относительно дальнейшего: предпринимать ли конкретные действия, отложить ли их до лучших времен, или вообще оставить эту идею как совершенно не реализуемую. Правда, в последнюю возможность очень не хотелось верить: я был убежден, что наш план не сулит ни одной из сторон ничего, кроме множества выгод при минимальном риске. Я, однако же, понимал, что если именно таким представляется дело нам, знающим подлинную обстановку в России, то людям, воспринимающим Россию в соответствии с расхожими – и, как правило, далекими от истины – мнениями, наши, по сути дела, предложения могли показаться чистой фантастикой. И в то же время, инициатива – пусть даже чисто условная – должна была следовать отсюда, с Востока, а не от нас. В Москве, как все, вероятно, помнят, реальной властью (насколько вообще центральная власть могла быть реальной в центробежной Федерации) в те годы обладала президентская администрация; ну если не реальной, то формальной, во всяком случае. Власть эта никак не производила впечатления жесткой и уверенной в себе, традиционно она проявляла свою зависимость от Соединенных Штатов и потому казалась даже слабее, чем была на самом деле – а со слабой властью мало кто хочет иметь серьезные дела. Мы – озабоченные будущим России участники совещания, о котором я рассказывал раньше, «банные заговорщики», как мы сами себя то ли в шутку, то ли всерьез стали называть, – мы, похоже, нашли способ вызвать в России необходимые для успеха настроения; однако, чтобы запустить этот процесс, мы должны были получить уверенность в том, что это будет сделано не зря, что предоставляемые нами возможности будут использованы: наше средство принадлежало к категории одноразовых, и повторить его было бы уже невозможно; хуже: оказавшись выстрелом вхолостую, оно привело бы как раз к тому, чего мы жаждали избежать: к окончательному развалу страны. Способ наш был то же самое, что лечение ядом: неточность в применении вызвала бы результат, противоположный желаемому.

Все это помогает понять, насколько необходимым для меня, для всех нас было получить точную информацию о том, что и как было сказано и воспринято в разговоре сугубо конфиденциальном, с упоминания о котором я и начал эту главу моих воспоминаний. Российская разведка, и так достаточно стесненная в действиях на Аравийском полуострове вследствие ряда причин, перечислять которые тут вряд ли уместно, – разведка не могла нам помочь хотя бы потому, что ее людей – начиная с тех, чьей крышей служило мое посольство – никак нельзя было даже косвенно подключить к этой операции: они быстро докопались бы до сути дела – после чего меня, во всяком случае, мгновенно нейтрализовали бы одним из множества существующих для того способов. Это, как поймет каждый, ни в малой мере не входило в мои планы. Надо было, следовательно, действовать по иным каналам – и действовать быстро и наверняка, делая, как говорят шахматисты, единственные ходы в разворачивающейся блиц-партии. Хорошо, что я, предвидя подобную ситуацию, заблаговременно постарался наладить кое-какие нештатные связи. На Востоке в еще большей, пожалуй, степени, чем в западном мире, всякая вещь имеет свою цену, хотя далеко не обязательно – в денежном выражении. Надо только четко знать, что ты хочешь купить, кто может это продать – и на каких условиях. К счастью, я работал на Востоке уже достаточно долго, знал многие обычаи и некоторые ходы-выходы; уже не первый год я вел картотеку – о существовании которой не знал, я полагаю, ни один человек, она и хранилась даже не в посольстве, а в моей резиденции, и не в моей персоналке, а, надежно защищенная от постороннего любопытства, – в памяти того компьютера, которым пользовался мой домоправитель для хозяйственных, бытовых и прочих мелких надобностей. Я использовал эту машину по ночам, когда все в доме предавались сну; но если бы кто-нибудь даже пробудившись в неурочный час узрел меня на кухне – вряд ли что-либо заподозрил бы: всем было давно известно, что я иногда просыпаюсь среди ночи, и единственным средством снова себя убаюкать является легкий – уж и не знаю, ужин или завтрак, короче говоря – я иду в таких случаях на кухню и что-то соображаю: пару яиц или бутерброд-другой – только без кофе, разумеется. И даже если бы я при этом был замечен в операциях с компьютером, это тоже заранее получило свое объяснение: поглощая свои бутерброды, я имел обыкновение проверять счета, просматривать расходы – это, кстати, являлось необходимостью, иначе персонал крал бы значительно больше; а под моим контролем они воровали ровно в той степени, в какой я им это позволял (позволял для того, чтобы каждый понимал, что судьба его в значительной степени зависит от меня: воруют все, но застигнутый на месте преступления, да еще неверным, пострадает согласно шариату – шариат же шутить не любит). Таким образом, с кухонного компьютера я снимал двойной, а может быть, даже тройной урожай.

Вот и на сей раз настало время прибегнуть к моим электронным досье. Человек, которого я искал, должен был обладать множеством качеств. Прежде всего, он должен был успеть основательно у меня завороваться – чтобы я был уверен, что он крепко сидит на крючке. Во-вторых, ему надлежало обладать широкими связями в своем сословии; я имею в виду официально, по-моему, нигде не значащееся, тем не менее реально существующее сословие высшей прислуги (это мог бы быть своего рода профсоюз, но такой продукт цивилизации пока, хвала Аллаху, в Саудовской Аравии неизвестен). Члены этого сословия не только хорошо знают друг друга, но и постоянно общаются и непрестанно обмениваются информацией – хотя бы уже потому, что на Востоке пресловутый «хабар» всегда был продуктом первой необходимости. Что же касается объема и качества этой информации – с ними все в порядке: давно известно, что слуги знают всегда и все. Хотя далеко не всегда готовы своим знанием поделиться. А уж если – то, во всяком случае, не бескорыстно. Та информация, что требовалась мне – с самого верха, – могла стоить неимоверно дорого, я же не смог бы оплатить ее из посольского бюджета – поскольку эта информация не получила бы ни малейшего отражения в посольских делах и отчетах, – не смог бы, даже будь у посольства такие деньги (их, естественно, не было, в России тех лет быть дипломатом означало последнюю ступень бедности, после которой оставалось лишь заниматься фундаментальной наукой или продавать шнурки в подземном переходе); деньги наверняка нашлись бы у разведки – но о ней я уже говорил, этот источник был не для меня. Заплатить из своего кармана? То есть, вернее, не из своего, мой карман не имеет ничего общего с рогом изобилия, но из денег моей жены, которая (говорю это к ее чести) вовремя покинула дипломатическую стезю, поменяв громкий, но пустой, как барабан, титул культур-атташе на директорское кресло в некоей фирме, сперва небольшой, но к тому времени, о котором идет речь, уже весьма обширной и доходной; по сути дела, моя супруга играла роль государства, спонсируя часть, пусть и небольшую, российского дипломатического корпуса. Итак, денег она дала бы; но не очень много. И уже примирившись с мыслью, что платить за хабар придется мне, я понимал, что практически выход мог быть только один: торговаться, торговаться до седьмого пота, до кровавых мальчиков в глазах, до хрипоты, разумно перемежая торговлю смутными намеками, весьма похожими на угрозы – а их следовало иметь в кармане куда больше, чем денег. Задачка, словом, была на засыпку – и все же ее необходимо было решить.

Искать нужного мне человека можно было только в ближайшем окружении: о них-то мне было известно практически все. Не хочу этим сказать, что они ни на кого не работали; нет, конечно, но мне было известно, кто из них и для кого именно старается. Я имею в виду, конечно, не дипломатических работников, но лишь персонал, который мы, разумеется, не тащили из России, что при нашей бедности вполне естественно, да и вообще является общепринятой нормой. Все эти люди были до такой степени замешаны в разные дела, о которых обычно вслух не говорят, что можно было просто ткнуть пальцем наугад; но мне приходилось в отличие от обычных правил искать не наилучшего из них, а наихудшего – в смысле менее всего защищенного. И, как ни странно, им оказался самый, казалось бы, неприступный, а именно – мой домоправитель. Но только потому, что он был не природным саудянином, хотя жил здесь достаточно давно, а ливанцем, и, следовательно, те роды-племена, кто грудью встал бы на его защиту, находились, во всяком случае, не рядом и даже не в этой стране. Исключение составляла одна ливанская фирма, на которую он и работал; но даже она находилась в Эн-Нуайрии, то есть по ту сторону пустыни Малый Нефуд, называемой также и Дехна; почему там, а, скажем, не в Джидде? Да потому, что в Джидде нет нефтепровода. Компания занималась нефтью, а мне, как представителю одного из все еще крупнейших экспортеров этого дара природы, приходилось не раз (пусть и не всегда официально) говорить на эти темы с саудянами – тоже большими нефтяными людьми. Потому мой мажордом и служил у меня – исходя из уже упоминавшейся истины: слуги знают все – даже и содержание самых конфиденциальных разговоров своих нанимателей. Каким образом они узнают – бесполезно доискиваться; Восток есть Восток, и был им задолго до изобретения всякой хитроумной электроники.

Итак, я вызвал Али бен Ахмада, и он незамедлительно прибыл. Я постарался надеть маску, выражающую крайнюю суровость и начальственный гнев, и поинтересовался: почему расходы посольства на бензин таковы, что, судя по количеству израсходованных галлонов, наши машины совершили уже по, самое малое, полтора кругосветных путешествия, причем и океаны преодолевали своим ходом – в то время как на самом деле мы ездим не так уж много, разве что (и то изредка) куда-нибудь в Дит, что на Красном море, или в Рас-Таннуру, на побережье Персидского залива – чтобы окунуться; поездками в Джидду мы не злоупотребляем: на неверных там взирают без особой симпатии. Все более повышая голос, я чувствовал себя совершенно правым: расходы и в самом деле были далеко за пределами приличия. Али бен Ахмад Сайди – таково было полное имя моего домоправителя – похоже, заранее был готов к такому разговору: он если и считал меня дураком – как и всякого из числа Ахл аз-Зимма, покорных иноверцев, к которым он относил весь немусульманский дипломатический корпус, – то уж не совершенно непроходимым. И потому он не стал выкручиваться и доказывать, что я не умею считать (считал-то компьютер), но сразу перешел в контратаку и заявил, что следует трижды подумать всякому насара прежде, чем, находясь в самом сердце мусульманского мира, обвинить правоверного столь нелепым и неубедительным образом, поскольку каждому известно, что он, являясь домоправителем, не занимается лично такими низкими делами, как заправка автомобилей или снятие показателей спидометров. Он, конечно, прекрасно понимал, что я знаю, куда на самом деле девается бензин, – поскольку именно он заключал контракт с фирмой, негласным работником которой был; по сути дела, мы платили за воздух. И тем более яростно обвинял меня в стремлении опорочить честного мусульманина, оклеветать, что и на самом деле было отнюдь не безопасно. Но именно такое развитие разговора я и предвидел, и потому, даже не дав ему договорить, заявил, что обвиняю его не в воровстве, но в нарушении байа, присяги на повиновение и подчинение; я намеренно назвал заключенный с ним контракт именно этим торжественным словом, зная, что на деле познания моего мажордома в исламском праве и обычаях были крайне низки и ограничивались повседневными нуждами (это все равно что правила движения, из которых драйвер, как правило, помнит то, что нужно, чтобы проехать по улице, а все остальное забывает вскоре после получения прав). Пока Али пытался сообразить, что же такое байа (в Ливане этот обычай не соблюдается), я стал популярно объяснять ему – как отнесется кади ал-кудат к столь серьезному нарушению шариата; а что нарушение имело место, было ясно и самому домоправителю, поскольку в контракте было недвусмысленно сказано, что он принимает на себя ответственность за исполнение обязанностей всем местным персоналом посольства, за сохранение имущества и все прочее. Упоминание о кади ал-кудате и вовсе смутило его (хотя на деле, даже подай я жалобу, ее рассматривал бы рядовой кади, а не верховный), и он стал искать компромисса:

– Но, саййид, разве два умных человека не могут договориться, не стремясь причинить друг другу неприятности?

Я сделал вид, что глубоко обдумываю его идею. Потом покачал головой:

– Могли бы, если бы речь шла только о деньгах. Но ты совершил худшее: оскорбил и унизил меня. Этого я не могу простить!

– Басмаля, саййид! У меня и в мыслях не было подобного!

– Твой язык лжет, Али! Ты ведь думал, что я ничего не пойму и не узнаю, иными словами – считал меня глупее дворовой собаки. Не есть ли это глубокое оскорбление?

Он понял это по-своему: ты воруешь – отчего же у тебя не хватило ума поделиться со мной, твоим начальником? И оживился:

– О, саййид, если ты так это воспринял… Но клянусь памятью моего отца, да будет Аллах к нему милостив, я хотел тебе все сказать уже совсем скоро, и не только сказать, но и…

Последующие слова он произнес лишь мысленно, полагая, что я их так же мысленно и восприму.

– Ах, Али, – проговорил я по-прежнему сурово. – Ты хочешь поставить меня на одну доску с собой, забывая, кто – ты и кто – я. Но вазир ат-танфиз эту разницу знает; хочешь ли ты, чтобы я пожаловался ему?

Вот тут он, кажется, совсем дозрел.

– Заклинаю тебя, саййид, прошу от имени моих детей – не делай этого! Обещаю перед ликом ар-Рахмана – сделаю все, что ты прикажешь! Только, горе мне, этих денег уже нет, да будет проклят тот грязный вор, который…

Эту знакомую песенку я не стал даже слушать.

– Ах, вот как! Ну что же, я подумаю, какую плату, раз у тебя нет денег, взять с тебя за гнусное бесчестье!

Он только кивнул; я притворился, что размышляю.

– Ага, вот что: с кем ты дружен из дворца?

– У меня много друзей, саййид. А что именно ты хочешь получить во дворце?

Тут я и на самом деле поколебался: не было ли неосторожностью хоть в какой-то степени открываться перед ним? Дело, однако, стоило риска.

– Позавчера там собирались все вазиры, и принцы, и сам халиф – да будет Аллах доволен каждым из них. Мне интересно, о чем они говорили. И тебе придется это узнать.

Он посмотрел на меня совершенно иначе: трезвым деловым взглядом.

– Это невозможно, саййид. Пытаться подслушать, что говорится близ трона, – значит призывать свою смерть, мучительную смерть. У нас вовсе не так, как у вас!

Я мог бы сказать ему, что как раз у нас «вовсе не так» давно бывало и похлеще; но какое ему дело?

– Ну, ну. Это все твои фантазии, Али. Скажи лучше, что не хочешь расплатиться со мной.

– Здоровьем моих детей клянусь, да будут они моими заложниками! Если до кого-то даже долетают звуки голосов, когда заседает малый диван, – он спешит заткнуть уши и со всех лопаток убегает подальше. Нет, змея такой мысли не заползет в голову ни одного человека во дворце!

Мне очень не хотелось ему верить, но на сей раз домоправитель, похоже, не лгал; он даже вспотел от страха.

– Ну хорошо, хорошо. Никто не знает, о чем говорили халиф и амиры. Но ведь после этого отдавались какие-то распоряжения, и вот этого люди уж никак не могут не знать! А раз знают они, то знаешь и ты – или можешь узнать.

Али бен Ахмад, похоже, даже обрадовался.

– Распоряжения – так почему же саййид сразу не сказал, что его интересуют распоряжения? Сразу после этого было приказано подать кофе, и к нему…

– Али, ты дразнишь разъяренного льва!

– О! О! Но я и на самом деле…

Короче говоря, в последующие полчаса мне удалось по словечку вырвать у него, что в тот же день сам король вел телефонные разговоры с повелителями некоторых ближайших государств; из африканских – только с президентом Египта, но зато со всеми ближневосточными – за исключением месопотамских стран (Ирака, Шиады и Курдистана) и Ирана – последние, вероятно, были отлучены по причине своего шиизма. Разговоры были непродолжительными, содержания их, естественно, никто не знал. Однако то, что вскоре после этого было повелено готовиться к приему высоких гостей, заставляло предположить, что созывался региональный саммит. Излишне говорить, что израильтян приглашением не обеспокоили. Хотя, думаю, они узнали о готовящейся встрече куда раньше, чем я.

– Хорошо, Али. И когда же их величества должны прибыть?

– Говорят, уже через два дня.

– Значит, пятнадцатого мухаррама?

Великая восточная неторопливость! У нас для обсуждения такой проблемы все слетелись бы уже наутро – неофициально, разумеется.

– Теперь слушай и запоминай: я должен там присутствовать.

– Если саййиду прислали приглашение…

– Не изображай собой идиота.

– Тогда как же? Вас увидят, и… – Остальное он договорил мимически.

– Надо, чтобы не увидели.

– Аллах! Аллах!

Словом, все развертывалось, как в мушкетерском романе.

– Но как же это сделать?

– Придумайте.

– Саййид хочет, чтобы я попросил об этом моих друзей?

– Но ведь друзья тебя не выдадут?

– Нет. Но у моих друзей есть свои интересы; и никто не отдает даром того, что имеет ценность. Ни товара, ни услуги, ни… Ведь и сам саййид хочет на всем этом немало заработать, а?

Уверять, что я интересуюсь из чистого любопытства, было бы не по-деловому.

– Хорошо. Узнай: во что они ценят такую услугу.

– Незамедлительно, саййид.

– Но при этом запомни вот что…

– Мой слух открыт настежь!

– Если возникнут какие-то неприятности – меня в любом случае могут только выслать. А поскольку виновный, которого следует жестоко покарать, всегда нужен, то…

Это он понял молниеносно.

– Не сомневайся, саййид. Мне вовсе не надоело работать в твоем прекрасном доме, и я не спешу встретить разрушительницу собраний…

Вот таким непростым путем удалось мне если не получить нужную информацию, то, во всяком случае, сделать существенные шаги, приближаясь к ней. Я вспоминаю об этом так подробно лишь для того, чтобы дать читателю представление о том, в каких условиях приходилось мне работать…»

На этом первая кассета кончилась. Видимо, главное – информация о совещании королей, эмиров, султанов и президентов, которую (судя по некоторому самодовольству, коим каждое слово только что прочтенной записи было налито, как зрелая виноградина соком) Блехин-Хилебин так или иначе все же получил, должно было запечатлеться на новой кассете. Успел ли старик надиктовать? И действительно ли его последнюю кассету передал мне заказчик?

Я сменил кассеты. Включил. То была действительно она.

«Мои расчеты в конце концов оправдались, хотя даже и сейчас не хочется вспоминать, во что это мне обошлось. Пришлось расстаться с мыслью о новой машине – идею эту я лелеял вот уже много месяцев. Но так или иначе, когда эмиры и президенты съехались и явились на совещание, я уже находился во дворце – в таком месте, откуда видно было не очень хорошо, практически совсем не видно, зато слышимость была без малого идеальной. А мне ничего другого и не нужно было.

После неизбежного ритуала приветствий хозяин дома, призвав, разумеется, благословение Аллаха, начал свой доклад.

Содержание приводить не стану: по сути дела, я изложил его раньше, поскольку король фактически лишь передал своими словами мою идею и аргументацию. Мне интересно было, как станут развиваться прения.

Они, однако, начались не сразу. Минут десять слышно было только, как позванивали: резко – стаканы (с водой, вернее всего) и мягко, притушенно – кофейный фарфор; иногда в этот перезвон вкрадывался и третий звук, глубокий, благородный – вероятно, на столе была еще и какая-то чеканная посуда. Изредка кто-то покашливал, но ни один не выказывал нетерпения – во всяком случае, словесно, жесты и мимика их не были мне видны, – никто не приглашал другого высказаться. Эмиры размышляли, неспешно и основательно. Возможно, и это входило в ритуал. Но вот один из собравшихся, начав, естественно, с неизбежной «басмаля», открыл наконец разговор по существу. По-моему, то был египтянин, хотя полной уверенности у меня нет.

– Русские всегда относились к нам доброжелательно.

Этим он как бы задал вектор обсуждения. И реплики посыпались одна за другой:

– Даже при коммунистах. Мы всегда воевали их оружием. И сейчас тоже вооружены им. Они по-прежнему делают прекрасное оружие, хвала Аллаху.

– Они не признают ислама.

– Верным будет сказать: не признавали. Но раньше они вообще ничего не признавали, кроме своего учения. Теперь многое там изменилось.

– Иншалла. Но насколько можно верить русским? Халиф, то, о чем вы сообщили нам, официальное предложение? Или…

– Официального предложения быть не могло – и не будет. Россия сама не начнет таких переговоров. И даже если об этом заговорим мы – никогда не согласится, если мы станем называть вещи их именами. Здесь в любых переговорах уместны лишь иносказания. Но важно не это. Хотим ли мы вести такую политику? Что она принесет нашему миру?

Эмиры снова помолчали.

– И второй вопрос, – сказал халиф. – Если мы согласимся, – Аллаху же лучше известен правильный путь, – то как возможно будет воплотить эту идею в живые дела? Мне представляется, что никто не вправе будет что-либо делать от имени своей страны; тут нужно всеобщее согласие – или всеобщий отказ.

– Здесь не представлен весь исламский мир.

– И кроме того, мы – лишь политики; решить окончательно, как поступить, невозможно без улама.

– Воистину. Но никто, кроме нас, не решит – следует ли вообще привлекать к размышлениям хранителей веры. Быть может, именно об этом и следует нам обменяться мнениями. Во имя Аллаха.

– Что же: если бы это, по воле Аллаха, удалось – Америка не смогла бы больше вмешиваться во внутренние дела исламского мира. По моему мнению, это было бы хорошо.

– Вообще, эмиры, представим себе картину мира. В нем сейчас одна сила – и военная, и экономическая, и политическая: Америка. С ней часто приходится соглашаться даже тогда, когда мы не хотели бы оказывать ей поддержку. Но для равновесия на весах судеб в мире всегда должно быть не менее двух сил. Раньше Россия была второй – при всех ее недостатках. Сейчас…

– Сейчас она еще является военной силой. По-прежнему.

– Как знать? Сила проверяется делами; но последние дела, о которых мы можем судить, не производят такого впечатления.

– Это было уже достаточно давно. И кроме того – тогда Россия единоборствовала с ахл ас-сунна; и Аллах был не на ее стороне. Но время прошло…

– И тем не менее Россия сейчас не кажется второй силой. Их оружие по-прежнему хорошо, но у них нет более той мощи. Им многого не хватает.

– Именно так обстоит дело. Но если бы она была сейчас второй равной силой, она не обратилась бы к нам за помощью. А ведь по сути дело обстоит именно так. Укажите мне, в чем я ошибаюсь.

– Нет; это представляется верным. Как и то, что мы можем дать ей многое из того, в чем она сейчас нуждается. Но что она даст нам взамен?

– Рост могущества ислама.

– Это если она пойдет на такое условие.

– Но ведь они сами предлагают это.

– Не следует ли видеть в этом некоторую хитрость? Русские вовсе не так простодушны…

– Эмиры, никто никогда не занимается поисками того, что не нужно. Не исключено, что они поняли, что истинная вера им нужна. Если она способна поднимать на великие дела даже малые народы и слабые страны, то что же может она совершить со страной большой и богатой, вся беда которой в том, что она живет без цели и оттого плохо управляется?

– Если бы Россия вошла в исламский мир…

– Этого не случится!

– Конечно, такие вещи не происходят по приказу. Хотя русские некогда стали насара именно таким путем. Но сейчас другие времена. Но ведь и не нужно желать, чтобы все населяющие эту обширную страну люди признали Великого, а равно его пророка. Это дело медленное, но если ему не будут препятствовать, оно, если Милосердный пожелает, продвинется. Нам же для начала будет достаточно, если Россия – ее правители – заговорят о защите интересов ислама так, чтобы было слышно всему миру.

– То есть как бы возьмут нас под крыло своего орла? Улама никогда не пойдут на это.

– Нет, не так. Они не возьмут нас, и мы не впитаем их в себя; тут произойдет как бы бракосочетание. Мы – невеста с большим приданым. А роль мужчины пусть играют они. Все вы знаете, что внутри семьи главный человек – жена; старшая жена или единственная, как у многих из вас – это все равно. Но с соседями и властями от имени семьи разговаривает муж, и его голос должен быть громким. Все, что мы сейчас можем – это заговорить о женитьбе.

Как вы знаете, все такие разговоры начинаются с подарков. И будет хорошо, если мы не поскупимся. Это уверит другую сторону в искренности наших намерений.

– У меня нет уверенности, что они пойдут на это.

– Сейчас – скорее, чем когда-либо. Потому что их положение подобно положению побежденного. Побежденный ищет возможности переломить судьбу. Он ищет, кто подставит ему плечо и кто даст напиться воды в песках, грозящих полной гибелью. Нам решать: подставим ли мы свое плечо.

Снова на минуту-другую воцарилось молчание. Потом кто-то из них (по-моему, это был Ан-Нахр, представлявший Иорданию) сказал:

– Если бы мы могли заручиться твердым обещанием поддержать наши стремления, связанные с Израилем…

– Это может быть одним из пунктов соглашения. Устного, конечно: никто никогда не станет подписывать подобного документа. Но это никак не станет первым пунктом. Начинать надо не с этого.

– Мировая нефтяная монополия: мы и Россия… Это – рука на горле всего мира. Тогда даже нигерийская нефть не спасет страну Иблиса от многих бед.

– Будут осложнения с Америкой, несомненно…

– Но она не пойдет на войну. Последний опыт, полученный ими в противостоянии исламским народам, формально толкуется в их пользу, но на деле они знают, во что это им встало. Тем более что все будет происходить с разумной постепенностью… А большим нефтяным людям Америки надо будет предложить такие условия, чтобы они почувствовали, что останутся в выигрыше. Мы ведь не против компаний; мы против диктата и контроля с той стороны.

– А Объединенные Нации?

– Большинство будет за нас. И вообще – если представить, какими шагами пойдет ислам по всему миру…

– Да поможет нам Милостивый. Что же касается тех, чье ухо наклонено к устам Америки – им придется задуматься, если кто-либо намекнет на возможность создания единой военной организации при Исламской Лиге – с Россией во главе. Это будет сила не менее серьезная, чем их Северо-Атлантический пакт.

– Если бы Россия согласилась поделиться главным оружием с некоторыми из наших стран…

– Об этом, несомненно, можно будет говорить. Хотя и вполголоса.

– Но сможем ли мы договориться с аш-шиа?

– Конечно, это будет нелегко. Как вы заметили, здесь не присутствует никто из шиитских государств. Но и они ведь тоже – правоверные, хотя и заблуждающиеся.

– Каким же будет ислам в России?

– Это зависит от нас. Иджма подскажут пути.

– Хорошо. Нефть. Военный союз. Но при всех осложнениях, то, что нам нужно, мы до сих пор покупали в Америке, что-то – в Западной Европе. Если они в ответ объявят эмбарго…

– Уже не те времена. У них окажутся, самое малое, три слабых места. Первое: Дальний Восток, ставящий свои интересы выше американских и производящий сегодня большинство из того, что делают американцы, и качеством не хуже, а порой лучше. Японцы и вся их орбита не откажутся от нас: у них нет своей энергии. Второе: такое эмбарго ударит по их промышленности больнее, чем по нам. Они продолжат торговлю – пусть через третьи руки. И наконец последнее: надо создавать третью экономическую силу. Нашу. Если у нас будут сырье – а оно есть в России, и производственная база – а она тоже есть в России, хотя и нуждается в улучшении, и хорошие мозги – а они там есть, только надо породить условия для наилучшего их использования, и рабочая сила – и опять-таки она найдется там же, – то уже относительно скоро вторая военная сила превратится и в экономическую.

– И тогда они отбросят нас…

– Если мы не сумеем обосноваться. Но развитие экономики будет зависеть от нас. И мы не станем ничего выпускать из рук. А если важные рычаги – пусть и не все, разумеется – будут контролироваться нами… Это одно условие. И второе: надо обеспечить доброе отношение к нам русской власти.

– Нынешняя власть мне не кажется способной на такое отношение. Они взывают к религиозному чувству подданных, сами непрестанно выказывают свою преданность церкви – но, насколько можно судить, за этим не стоит глубокая вера, а лишь желание нравиться. И поэтому…

– Нет сомнений – они именно таковы. Но ведь это – сегодняшние правители; нам вряд ли придется иметь дело с ними. За последние тридцать лет – с начала нового века по их летосчислению – в России приходили к власти новые лица и группировки; они там меряют время четырехлетиями и восьмилетиями. А значит, пока мы приготовимся к серьезному разговору, и еще более – к решающим действиям, власть сменится самое малое один или два раза. И все, что нам нужно – это чтобы с последней из этих властей можно было бы договориться по-настоящему.

– Если только это будет возможно.

– В этом нет ничего невозможного – если начать сегодня же, не ставя никаких политических условий, оказывать России предпочтение – в делах торговых, но прежде всего – в финансовых. Думаю, наши банки, самые мощные из них, прислушаются к нашим пожеланиям. Кроме того, приоткроем им африканский рынок – не только оружейный. За какие-нибудь десять лет Россия настолько привыкнет к нашему присутствию в ее производстве, финансах, торговле – что потом уже не сможет отказаться от всего этого, не создав себе крупных неприятностей – может быть даже, непосильных. Потому что усиление нашего присутствия будет неизбежно сопровождаться вытеснением западных банков и фирм: ведь наши условия будут куда выгоднее для этой страны, выгоднее реально, а не только на словах. Льготные, а то и вовсе беспроцентные кредиты, не обусловленные никакими дополнительными требованиями; полнокровные инвестиции не столько в добывающую промышленность, сколько в производящую, а также и в сельское хозяйство – оно у них и сегодня в крайне плачевном состоянии; заинтересованность не в их сырье, но в готовом продукте – все это заставит их предпочитать нас любым другим партнерам. Прибавьте еще и то, что как только на Западе сообразят, что именно происходит, – они будут пытаться оказать на Россию давление, чтобы вернуть ее на путь истинный; но у России идиосинкразия к давлению извне, в этом они очень похожи на нас, арабов. А если дела будут развиваться именно таким образом – думаю, мы – если Рабб так пожелает – со временем сможем оказать немалое влияние на укрепление в России такой власти, которая, самое малое, будет смотреть на союз с нами более чем благосклонно.

– У меня все еще сомнения: возможна ли такая власть в России? Обернитесь назад: за все последние десятилетия там никогда не существовало согласия между правителем и меджлисом – независимо от личностей. Там правитель слишком ограничен в своих действиях…

– Лишь на первый взгляд. На деле же в России – опять-таки как и у нас – давняя традиция единоличного правления, независимо, есть ли там меджлис или его нет. И все зависит от лица. Если к власти придет некто, обладающий авторитетом у населения и наделенный правами…

– Вот если бы у них появился король…

– А разве я не говорил вам, что об этом тоже был разговор? Они и сами понимают, что именно такой выход явится для них наилучшим.

– Воистину, это было бы хорошо. Но боюсь, если даже они захотят этого, нам от этого будет мало пользы: им нужен король, которого признает весь мир, но прежде всего – они сами; то есть король по праву. Значит – кто-то из потомков династии, которая царствовала последней. Такие люди есть, но они – люди Запада, и не приблизятся к нам.

– Так думал и я. И поручил собрать сведения. Они оказались неожиданно обнадеживающими. Есть и другие потомки. Законные более других. Их родоначальник – Мир Али ас-Сабур, сын последнего русского шахиншаха. Он спасся и жил при дворе тегеранского шаха Резы. У него было мужское потомство. Сейчас там не осталось никого из этой линии, но я приказал искать везде. Напасть на след. Если это нам удастся…

– О, это был бы мард-и-вакт наших времен.

– Воистину, если бы такой человек взошел на русский трон, он заслуживал бы имени Сахиба аз-Замана, владыки эпохи.

– Именно так, эмиры.

– Но будет ли он мусульманином?

– Внешне – быть может, и нет. Но душой – наверняка. Ибо по принесенным мне сообщениям, все женщины в этой линии, начиная с жены Мир Али, были мусульманками. И что бы ни происходило с ними потом – конечно же, ими и оставались. Аллах акбар.

– Аллах акбар. Но все же мы должны призвать к размышлениям об этих делах наших иджма.

– Да будет так. Итак, мы согласны в этом?

Я услышал одобрительные восклицания.

Теперь я мог быть уверен в том, что брошенные мной зерна упали на плодородную почву.

Сразу же после этого…»

На этом запись старого дипломата окончилась. Видимо, что-то помешало ему даже завершить фразу. Собственно, мне ясно было – что именно: пуля снайпера, пущенная через окно. Не вполне ясным для меня было лишь: стоял ли за спиной стрелка мой заказчик – или другие люди. Могло быть и еще интереснее: убили одни, а материалом воспользовались другие, первыми оказавшиеся в нужном месте. Над этим предстояло еще подумать.

Я взглянул на часы. Назначенное мной время уже миновало. Курьер опаздывал. За все последние минуты тут появился только официант, убиравший посуду после завтрака: я слышал, как он стучал и Наталья впустила его. Сейчас он как раз закончил устанавливать все на своем катафалке и ждал, похоже, пока я сниму наушники, – чтобы подписать счет, наверное.

Я кивнул. Он и в самом деле приблизился. Я всмотрелся и узнал его. Он остался невозмутимым; подойдя почти вплотную, положил на край стола сверточек размером со спичечную коробку.

– Ваш заказ, сударь.

Я уже понял: это и была затребованная мной катушка, аппарат для обнаружения заложенных зарядов на достаточно больших расстояниях; он давал мне возможность проверить трассы предстоящих проездов. Я обязан был что-то предпринять в связи с моими предположениями и новой для меня информацией Липсиса.

– Благодарю вас.

Он кивнул, глядя на меня взором больной собаки. Не мое дело, конечно, но я не удержался и спросил:

– Вы здоровы?

– Я – да… – ответил он уныло. – Весьма признателен вам за заботу.

– Вы – да; а кто же – нет?

– Увы… Только что сообщили: на улице трагически погиб генеральный директор наших Объединенных Телестудий…

– Каким же образом? Попал под машину? Нет, разумеется, он не ходит пешком!

– Разумеется, нет, сударь. Он ехал в своей машине, в том самом бронированном «мерседесе», что подарил ему еще предыдущий президент…

– Как же в таком случае?..

– Машина взорвалась. Такое прискорбное происшествие! И когда только для нас наступит нормальная, тихая, безопасная жизнь?..

Он смотрел мне прямо в глаза, и его взгляд выражал все, что угодно, кроме сожаления и тоски по спокойной жизни. За этим человеком я знал несколько идеально проведенных операций по нейтрализации крупных деятелей; не у нас в стране, но родом-то он был отсюда. Российская косточка. На сей раз дело сделал кто-то другой; хотя – откуда мне знать? Я не выбираю людей для таких акций, мое дело – лишь написать о случившемся.

– Спасибо за новости.

– Печальные новости, сударь.

– Очень печальные, разумеется.

– С вашего разрешения, я увезу посуду на моем транспорте. Кстати, ваша машина на стоянке. Ключи в замке.

– Сделайте одолжение, увезите. И еще раз спасибо, на этот раз за машину.

– Был рад услужить.

Он повернулся и, неслышно ступая, исчез вместе со своим инвентарем. Я окликнул Наташу:

– В каком ты состоянии? Нам пора на съезд.

– Сейчас. Еще пять минут…

Женщина остается женщиной – ей всегда не хватает пяти минут, которые на практике оборачиваются четвертью часа. Да, кстати, о женщинах…

– Наташа! Как же это ты ухитрилась впустить его и потом оставить наедине со мной? А если бы он оказался…

Она не позволила мне закончить:

– Если бы он оказался – у него в спине сидело бы две, а может, и три пули. Почему, ты думаешь, я не успела с макияжем? Я отсюда все время держала его на мушке. Раз уж мне приходится играть роль твоего телохранителя, я стараюсь соответствовать.

– Ты чудо, а не женщина. Но ты уверена, что попала бы из браунинга?

– Не уверена. Поэтому я взяла твой «Узи».

На это я просто не нашел, что ответить. Как было сказано в только что прослушанной мною записи, в семье управляет жена. Она не была мне женой, и мы не составляли семьи, но в этот миг я подумал, что Аллах и на самом деле милостив и милосерд. А значит, все еще возможно.

– Машина ждет, – сказал я ей. – Пошли.

– На вернисаж?

– В конечном итоге. Сперва – небольшая прогулка по городу.

3

Похоже было, что меня решили на какое-то время оставить в покое: машина оказалась в полном порядке. Правда, я и сам сделал для этого не так уж мало: более или менее договорился с Батистовым и не расторг устный контракт со Стирлингом; значит, ни тот, ни другой не были сейчас заинтересованы в том, чтобы вывести меня из строя – совершенно или на время. Однако они вряд ли были главными моими недоброжелателями.

Я ехал медленно, соблюдая все правила, и до дома напротив пивного бара мы добирались целых сорок минут. После компактных европейских городов к московским расстояниям каждый раз приходится привыкать заново. Возле бара я притормозил, но глушить мотор не стал, мы постояли минуты три, пока я пытался представить себе, как некто выйдет из этого подъезда, где будет в это время стоять его машина, где расположатся телохранители и – самое главное – из каких окон или с каких крыш будут прицеливаться чужие снайперы; в том случае, конечно, если им известно, что движение начнется именно отсюда.

Потом я тронул с места и поехал еще медленнее, чем до сих пор, чтобы скорость не мешала осматриваться и думать.

Я размышлял вот о чем: сейчас никто – включая и меня самого, что уж говорить о противнике, – совершенно никто не знал предстоящего маршрута – по той причине, что он вообще не был еще утвержден. Достоверно известен был лишь конечный пункт движения: Художественный театр, что на Тверском бульваре. Относительно начального пункта – того, где я только что был, – я сомневался; но для пользы дела следовало предполагать, что они его знают. Не бездельничают же они в Москве… Однако от пункта А до Б можно проложить самое малое четыре маршрута, начиная с того, что отсюда можно тронуться направо, а можно и налево, и к театру тоже можно подъехать со стороны Тверской, но не исключено, что кортеж подкатит с противоположной стороны – с Большой Никитской; можно было ожидать движения по Суворовскому бульвару, но с тем же успехом – и по Страстному; вообще, даже зная, что движение начнется в Чистом переулке и что маршрут будет пролегать через какие-то улицы и переулки в треугольнике, сторонами которого являлись – дуга Кольца, от Смоленского бульвара до Садовой-Триумфальной, затем – Пречистенка с Волхонкой и, наконец, Тверская, – даже зная все это, вряд ли можно будет перекрыть снайперами (даже при полном содействии властей) все арбатские переулки или улочки между Тверской и Большой Никитской. Заложить заряды так, чтобы процессия обязательно наткнулась бы хоть на один из них, тоже представлялось делом весьма нелегким. Но я никогда не страдал недооценкой противника и просто обязан был проверить все, хотя бы маловероятные, возможности действий с их стороны.

Поэтому мы с Наташей утюжили все эти Газетные, Гнездниковские, Бронные, Староконюшенные и Плотниковы. Своевременно полученная мной катушка, приведенная в действие, ни разу не подала сигнала, что должно было свидетельствовать о том, что пока никакого минирования не производилось – и очень хорошо: сработай катушка, могли бы пострадать и мы (хотя это было и не обязательно), и, во всяком случае, взрыв наделал бы немало шума. Одновременно мини-камера, прилепленная мною к лобовому стеклу, исправно фиксировала фасады и крыши; в этом еще придется разобраться нашим специалистам. К концу я стал уже чувствовать, что начинаю уставать и – главное – злиться; тем более что наши люди уже дважды прошли всеми этими маршрутами, и еще самое малое столько же пройдут; но я издавна привык проверять самому, чтобы быть уверенным в качестве работы.

Мы потратили на эту прогулку два с половиной часа. И одновременно вздохнули с облегчением, когда снова выбрались наконец на Кольцо, чтобы направиться на вернисаж к Дому художника, что на Крымском валу.

4

У входа на выставку оказалась неожиданная очередь; откровенно говоря, я не ожидал, что современное исламское искусство, еще достаточно молодое, вызовет такой интерес; впрочем, редкое зрелище всегда привлекает зевак, независимо от его качества, а кроме того – экспозиция никак не ограничивалась полотнами и скульптурой художников Аравии, Ближнего Востока или Африки: здесь, как оказалось, нельзя было говорить о каком-то едином стиле, потому что работы мастеров Центральной и Южной Африки, скажем, и по тематике, и по колориту совершенно ничего общего не имели с полотнами из Передней Азии, и еще менее – Пакистана или Южной Америки; в последних ясно прослеживалось уважение к ацтекскому художественному наследию. Но кроме того, тут выставлялись и европейские, и американские – с Севера и Юга – художники, работающие в куда более близкой нам манере; они просто исповедовали ислам, и этого было достаточно, чтобы на выставке оказался, скажем, пейзаж кого-то из последователей Тернера или ню, никак вроде бы не удовлетворяющее этическим предписаниям истинной веры. Однако на самом деле ислам часто бывал более терпимым к иным взглядам и традициям, чем это представляют себе несведущие.

Мне не очень понравилось, что, поставив машину, мы должны были от ограды до входа идти по достаточно открытому месту; не люблю хорошо простреливаемых пространств. Все, однако, обошлось благополучно. В очереди мы, разумеется, стоять не стали: я нашел служебный вход и без труда прошел вместе с Наташей через него: одно из моих многочисленных удостоверений личности сыграло нужную роль.

Внутри было тоже людно. Мы бродили вместе со всеми, разглядывая экспонаты; кое-что тут продавалось, и кто-то уже отсчитывал деньги. Посетители, как всегда, делились на одиночек, медленно или в хорошем темпе дрейфовавших от полотна к полотну, – и группы, скапливавшиеся вокруг каких-то известных людей, оказавшихся здесь; в группах нередко разговор шел на темы, не имеющие отношения к выставке. Мы с Наташей тоже бродили, разглядывая и попутно прислушиваясь. Время, однако же, терялось без толку, и это начало уже действовать мне на нервы. Поэтому я искренне обрадовался, заметив в центре одной из групп человека, занимавшего позицию в моем списке: того самого Долинского, ученого, чье имя было покрыто неким налетом таинственности, словно старая бронза патиной.

Уже само присоединение его к группе создателей новой партии было многими воспринято, как сенсация: Долинский, считавшийся уже многие годы крупнейшим в мире специалистом по философии евразийства, был типичным кабинетным ученым, на людях появлялся крайне редко, а после автомобильной катастрофы, в которой сильно пострадал он сам, жена же его погибла, ожидалось, что он и совсем замкнется. Почему-то было принято считать его старым – для широкой публики известный ученый почему-то должен быть стариком, – и полагали, что он и поведет себя соответственно; на самом же деле ему недавно исполнилось сорок семь, так что был он, по сути дела, еще молодым человеком, с удовольствием водившим машину и игравшим в теннис – правда, только на своем корте на даче. Такой возраст, безусловно, требует и другой активности, кроме кабинетной; так что меня как раз не удивляло, что он, оставшись один, стал искать какого-то побочного занятия среди людей – и нашел его, прельстившись программой новой партии. Это было совершенно естественно: программа – во всяком случае, какой-то своей частью – проистекала из того самого евразийства, которым он занимался много лет, и уже поэтому просто не могла не заинтересовать его. Ну а кроме того, как ученый, он не мог не увлечься возможностью раздобыть немалые ассигнования на науку – пусть и не на его собственную, она как раз не требовала особых затрат, но на Науку вообще, с заглавной буквы. Поговорить на все эти темы было бы, безусловно, интересно, и в списке жертв моей журналистской активности Долинский занимал одно из первых мест. Поэтому, едва завидев его все еще плотно упакованную в бинты голову и темные очки, размером схожие с автомобильными фарами, я сорвался с места, едва успев бросить Наташе, чтобы она шла в зал, и, протаранив людское скопление, в три секунды очутился рядом с ученым мужем.

Он в это время – насколько я смог уловить – пытался деликатно убедить какую-то пожилую девицу в том, что ее взгляды на роль Бердяева в евразийстве никак не могут быть приняты всерьез. По всему облику девицы можно было безошибочно понять, что и Бердяев, и само евразийство она видала в белых тапочках, главным же для нее было то, что она – сама, лично! – говорила не с кем-нибудь там, а с самим Долинским, да-да, с тем самым. Зрачки ее метались из стороны в сторону, как теннисный мяч в игре, чтобы убедиться в том, что факт этот замечен и будет соответственно оценен; для того же, чтобы кто-нибудь не осмелился пропустить такое мимо внимания, она каждую свою фразу начинала, громко чеканя: «А скажите, дорогой профессор Долинский…» Мне показалось, впрочем, что ему это не было совершенно неприятно. Великие люди обладают и великими слабостями.

Что касается меня самого, то мне достаточно было послушать их с минуту, чтобы понять: если я их перебью и отвлеку его внимание на себя, то мировая и даже российская наука от этого никак не пострадает. Я пожалел, что преждевременно отправил Наталью в зал, и даже оглянулся с некоторой печалью. Ничуть не бывало: она была здесь, стояла позади меня. Она не выполнила моего указания, но эту тему я решил обсудить потом. Пока же, встретившись с ее взглядом, я едва заметно кивнул в сторону девицы, только что включившей свое очередное «Но послушайте, уважаемый профессор Долинский!..». Наташа опустила веки в знак того, что мое поручение принято. Сделала шажок вправо и шаг вперед, появляясь из-за моей спины. И, не останавливаясь более ни на миг, бросилась на честолюбивую соискательницу известности, как делает боксер, чтобы войти в клинч и предохранить себя от ударов.

– Таисия! Крошка моя! Наконец-то!..

На лице девицы появилось странное выражение – как если бы ее собеседник заговорил вдруг на суахили. Но она еще не успела, по-моему, сообразить, что, собственно, происходит, как Наталья и действительно вошла в клинч, вместо ударов нанося противнице громкие и сочные поцелуи, среди которых были и крюки, и апперкоты, и джебы. Следы их, как следы ударов, оставались на лице жертвы яркими пятнами. Их возникло уже, думается, не менее семи, когда девица проявила некоторую волю к сопротивлению:

– Но позвольте…

– Тасенька! Как я рада! Не ожидала встретить тебя тут! Ты одна? А Экзакустодиан Пименович? Здоров?..

Экзакустодиан – это был, конечно, удар ниже пояса, за такие полагается дисквалифицировать. Тасенька – если ее действительно так звали, конечно – выдохнула воздух, забыв издать хоть сколько-нибудь членораздельный звук. Наталья же перешла на театральный шепот:

– Слушай, хочешь?.. Только что узнала: вот-вот он подъедет к артистическому входу…

– Кто?

– Ах, неужели неясно? Он! Не могу же я орать…

– Он?

– Поняла теперь? Через минуту туда будет не пробиться. Мне по страшному секрету сказал старший охранник…

Так проходит слава мира. Бедный профессор мгновенно оказался забытым и брошенным на волю волн. Он недоуменно моргнул – раз, другой. На третьем мигании я подхватил его под руку.

– Профессор…

Он покачал головой:

– Каков темперамент, а? Куда это дамы бросились?

– А, чепуха. Приехал какой-то патлатый артист – или приезжает, не знаю. Но я очень рад возможности побеседовать с вами. Позвольте представиться…

Он выслушал меня внимательно. Включая и просьбу об интервью.

– М-м… Откровенно говоря, не знаю. Видите ли, я себя чувствую еще не очень уверенно после… м-да. Ну и кроме того – я могу и люблю говорить только о моем предмете – это…

– Я в курсе, профессор. Но могу вам обещать: мои вопросы будут самыми простыми, вам не придется задумываться всерьез.

– Но, собственно, вы не услышите от меня ничего интересного – во всяком случае, для ваших читателей. Вряд ли евразийство способно всерьез заинтересовать немцев.

– Наши читатели – русские, профессор, и все, что касается России, вызывает у них самые живые отклики.

– Ну в таком случае – что бы вы хотели от меня услышать?

– Может быть, пройдемте куда-нибудь в уголок? Здесь слишком неуютно для хорошего разговора.

Я отвел его в пустое местечко, где, похоже, собирались поставить какое-нибудь изваяние, но в последнюю минуту раздумали.

– Итак, профессор: полагаете вы, что нынешний путь развития, на который мы, судя по всему, вступаем, был определен уже евразийцами, и мы сейчас лишь реализуем их идеи? Или они тут ни при чем?

– Гм… Думаю, что ощущение неизбежности такого движения возникло значительно раньше. И дело не только в том, что немалая часть российской аристократии имела восточные корни; но вот к примеру… Вы Пушкина, конечно, помните?

– Ну, разумеется, как всякий русский…

– Сказку о царе Салтане?

– Могли бы и не спрашивать.

– Очень русское произведение, верно? Но ведь Салтан – это султан! Отнюдь не православный государь.

– Вы полагаете? Хотя – вам, разумеется, это известно лучше. А вы придаете этому значение?

– Несомненно – потому что у Пушкина была прекрасная историческая интуиция – думаю, ее можно так назвать. «Историческая» – не обязательно значит «обращенная в прошлое». Это понимали, видимо, и другие: недаром написать «Историю Петра Великого» было поручено ему, а не, скажем, Карамзину – всеми признанному историку.

– Это чрезвычайно интересно. Скажите: именно такого рода соображения и привели вас в ряды сторонников – назовем вещи их именами – исламского государя? Современного Салтана?

– Ну я бы не сказал, что только эти. И даже – не они в первую очередь. Не совершайте стандартной ошибки, полагая, что ученым чужды мирские интересы – политические, экономические… А также и мирские пристрастия, симпатии и антипатии. Так вот… Меня побудила примкнуть к возникавшему течению восточной ориентации не пушкинская сказка, разумеется, и даже не выводы и прогнозы евразийцев, но в первую очередь понимание самой простой истины: всякое движение нуждается, чтобы стать по-настоящему влиятельным и сильным, вовсе не только в двигателе и в запасе энергии. Во всяком организме, будь он естественным или искусственно созданным, необходимо должно иметься некоторое количество деталей, играющих в нем разные роли – иначе он не будет работать. В автомобиле, например, есть мотор – силовая установка. Без нее машина – железный лом. Но даже обладая самым прекрасным мотором, машина не сможет нормально работать, если у нее не будет тормозов. То есть при каждой силе обязана состоять антисила; трогаясь и набирая скорость, вы должны быть уверены, что обладаете возможностью при надобности снизить ее или даже вовсе остановиться, а то и дать задний ход.

– Но автомобиль по сравнению с обществом, в особенности нашим – достаточно простой механизм…

– Я привел такой пример лишь для наглядности. Я ведь сказал, что такого рода структура свойственна вообще любой мало-мальски сложной системе. В том числе и обществу в целом, и любому его подразделению. Во всяком государстве всегда неизбежно существует тормоз: оппозиция. Хотя при тоталитарном режиме она вынуждена выдавать себя за что-то другое и почти не имеет возможности выступать в качестве единой силы. Оппозиция – тормоз правительства. Но и в рамках любой организации необходима своя оппозиция, там тоже есть своя правая и своя левая сторона. Иначе организация эта, как тот же автомобиль, разовьет такую скорость, на которой перестанет быть управляемой. Так вот, я понял, что развитие ислама в России, которое наверняка ускорится в результате деятельности новой организации, нуждается в тормозе. И я решил сыграть роль этого механизма.

– Торможение организации изнутри?

– Тормозящее влияние, кстати сказать, только и может оказываться изнутри; то, что находится вовне, – это уже не тормоз, это носит иное название: например, придорожный столб не является тормозом, хотя, конечно, останавливает машину, когда она на него налетает. Тогда это не остановка, но авария, катастрофа…

– А все остальные организаторы движения, вы полагаете, не могут сыграть такой роли?

– Как говорят опытные шофера: всякий дурак может ездить быстро, искусство же заключается в том, чтобы уметь ездить медленно. Хотя мотор просит газа, газа… Все участники движения – я имею в виду организаторов, – естественно, рассчитывают при новом государе занять определенные посты и участвовать в выработке мнений монарха. Но, к сожалению, большинство из них сильнее заинтересовано в самом посте, чем в результатах своего влияния на царя.

Возьмите хотя бы… ну, предположим, Лепилина. Опытный политик. Но из тех, кто не будет проводить свою точку зрения – за неимением оной, но будет поддерживать все что угодно – лишь бы в конце концов получить вожделенный титул, втиснуться в аристократию, остальное – деньги – у него есть, и потому его мало волнует. Но ведь это и значит – пустить машину бесконтрольно ускоряться. Так бывает очень часто в подобных ситуациях: стараются поскорее достичь каких-то ощутимых результатов – приехать побыстрее, пока и сами еще в силах воспользоваться достигнутым. Следовательно, нам грозит неоправданное ускорение внутреннего развития – в данном случае слишком поспешная исламизация. Поспешная – вовсе не значит «принудительная», такую возможность я вообще исключаю; но и естественные процессы нередко приходится сдерживать. Потому что здесь стремительность чревата и вовсе гибельными для нации последствиями. Как и всякое очень массивное тело, Россия не любит крутых поворотов, они всегда приводят к катастрофам. Как революции прошлого века – и девятьсот семнадцатого года, и девяностых годов. России для поворота нужна дуга большого радиуса. Иначе – быть нам под откосом. Но даже и по такой дуге надо поворачивать умело, нажимать на тормоза плавно – иначе колеса заблокируются и машина пойдет юзом – вернее, ее понесет… Собственно, для того, чтобы корректировать скорость с дорогой, и существуют советники.

– А вы уверены, что новый государь будет в них нуждаться? Или захочет терпеть их?

– Ни один правитель, наследственный или выборный, никогда не обходился и не будет обходиться без института советников. И среди них должны быть обладатели разных точек зрения. Это особенно важно в начальный период правления, когда государь уже обладает властью, но не успел набраться опыта ее использования. Как бы это ни называлось – диван, боярская дума или Совет безопасности…

– Следует ли понимать это так, что вы тоже стремитесь стать советником государя?

Долинский ответил, не задумываясь:

– Я этого и не скрываю. Советником, да; сперва одним из – потому что вряд ли при государе сразу определится свой Ришелье. Но когда придет час выделиться – хочу, чтобы российский Ришелье носил фамилию «Долинский».

– Какие же советы вы намерены ему давать? Тише едешь – дальше будешь?

Он смотрел мне в глаза, и взгляд его выражал все, что угодно.

– Я ведь не говорил, что собираюсь быть только тормозом, хотя он и является необходимой деталью. Скорее – комбинацией, скажем так, тормоза и гирокомпаса. Потому что лучшие в мире тормоза не помогут вам доехать до цели, если вы свернули не на ту дорогу. Из этого следует, что главным моментом является мгновение правильного поворота; сделав его, вы можете вести машину прекрасно – но ложный путь не приведет вас к цели. А перекрестков существует множество, и запутаться в них очень легко…

Он на секунду умолк, и я воспользовался этим, чтобы задать ему вопрос не на тему:

– Скажите: такие сравнения вы используете потому, что вам самому пришлось стать жертвой автомобильной катастрофы?

Он поднял брови:

– Гм. Интересно. Знаете, наверное, так оно и есть – хотя я об этом не задумывался. Вероятно, процесс происходит где-то на подкорковом уровне. Но это, в конце концов, не важно. Я хотел сказать вот что: моя цель – предостеречь государя от таких поворотов, которые могут принести ему – и России – множество крупных неприятностей, может быть даже – непосильных. Именно в начальный период царствования государь может наделать больше всего ошибок – и ошибок губительных.

– Например?

– Это ведь не шутка – открыть или хотя бы лишь приоткрыть исламу путь к Центральной и Западной Европе. Ну тут, у себя дома – это вроде бы наше дело, это относится, так сказать, к нашим семейным проблемам и внешний мир не очень-то будет волновать – как его, откровенно говоря, не волновало смертельно наше безбожие на протяжении почти всего прошлого века. А вот внешнеполитическая линия – это очень существенно. Конечно, мировая сила, равновеликая Америке, должна существовать – для пользы той же Америки, кстати, которой нужен хотя бы воображаемый противник – иначе они нередко теряют чувство меры в отношениях с другими, а это накапливается, это никогда не сходит с рук безнаказанно. И, безусловно, только Россия способна стать такой силой – во всяком случае, она может справиться с такой задачей намного быстрее, чем кто-либо другой. Разумеется, в этом процессе она должна и будет опираться на ислам, который снабдит ее всем, чего у нее на сегодня недостает. Но вот тут и нужен поворот неторопливый и очень, очень плавный; иначе мы смертельно напугаем весь Запад, а страх далеко не всегда является полезным инструментом. Он побуждает к резким телодвижениям, а ведь даже при самой высокой скорости движения мы не сможем подняться до нужной высоты за несколько месяцев, даже за несколько лет. И все это время нам было бы очень трудно обходиться без Америки, без Запада вообще – потому что нельзя выдавать никому, в том числе и исламу, лицензию на исключительное влияние в России. А ведь нежелательный эффект можно вызвать буквально несколькими словами…

– Вы будете стараться влиять на государя в этом направлении?

– Я постараюсь доказать ему мою правоту – после того, разумеется, как получу возможность изложить ему мою точку зрения. Все другие – я уверен – будут навязывать ему другое правило: «Лови момент»… То есть жми на газ.

– Скажите: когда вы рассчитываете встретиться с Претендентом?

Он взглянул на меня; в глазах его было странное выражение.

– Это необходимо было бы сделать еще до его первого публичного выступления. Чтобы не прозвучали какие-то заявления, которые окажутся на руку лишь нашим недоброжелателям – назовем их так.

– Иными словами, вы будете стараться как можно быстрее получить аудиенцию?

– В таком желании не было бы ничего постыдного. Однако как бы ни казалось это нелогичным – я не стану добиваться такой встречи. Буду испрашивать аудиенцию после всех прочих.

Это оказалось для меня неожиданным.

– Почему же, профессор?

– Причины чисто этические. Как правило, первыми добиваются таких встреч люди, жаждущие добиться чего-то для себя лично. Не хочу, чтобы меня сочли одним из них.

– Вас волнует общественное мнение?

– Меня волнует мнение претендента – и, надеюсь, будущего государя. Хочу, чтобы он с самого начала отнесся ко мне без предубеждения. Конечно, до съезда азороссов я его не увижу; но там будут сказаны лишь самые общие слова, которых обычно никто не принимает всерьез. Первую настоящую программу он обнародует, надо полагать, накануне избрания. Вот перед этим я и надеюсь встретиться с ним. Тем более что я, не исключено, войду в состав Всероссийской коронационной комиссии. Как один из представителей науки. Вот тогда – перед референдумом – я намерен использовать для встречи с ним любую возможность. Конечно, если бы я смог увидеть текст его предстоящей речи – той, что он, как нам сказали, собирается произнести на съезде – пусть даже не текст, хотя бы достаточно подробные тезисы – быть может, я убедился бы, что в моих советах нет актуальной необходимости. Но с текстом никого не знакомят…

В этом у меня имелись немалые сомнения, но я не стал высказывать их профессору. И, чтобы отвлечь его от этой темы, спросил:

– А вам самому, профессор, нравится ислам как мировоззрение?

Он ответил не сразу:

– Откровенно? Нет. Но как за политическим течением, я признаю за ним большую силу. Для этого не нужен бог весть какой ум.

– Мне кажется, я понял. Вы не доверяете исламу – и потому решили оказывать сдерживающее влияние на его продвижение у нас.

– Я против всего, что может помешать мирному и плавному развитию государства.

Может быть, в этой теме еще стоило бы покопаться. Но вместо того я решил задать вопрос поострее:

– Следует ли понимать вас так, профессор, что, будь ваша воля, вы и этот вот – сегодняшний процесс растянули бы, скажем, на несколько лет?

Он медлил с ответом – похоже, решал, стоит ли вообще комментировать мое предположение. Наконец неохотно выговорил:

– Сие от меня не зависит…

– Но если бы зависело?

– Как сказал Ньютон – гипотез не измышляю.

Ну что же: поговорили. К тому же, у меня возникла необходимость срочно связаться с теми, кто ждал моих звонков. И я решил закончить сеанс, вежливо поблагодарив:

– Я вам крайне признателен, профессор.

– Не за что. Наоборот, это я буду очень благодарен вам, если высказанные мной мысли станут достоянием общественности в наикратчайший срок.

– Да, но мой журнал, знаете ли…

– Это долго, я понимаю, да и выходит он не в России. Но вы можете сделать краткую экспликацию, а я помог бы поместить ее в каком-нибудь популярном издании – хотя бы и в завтрашнем номере.

– Не могли бы вы пояснить – в каком именно?

– Это важно для вас? Хорошо, я сообщу вам после заседания. Возможно, это будет «Третья газета».

– Ну еще раз – спасибо вам, профессор. Пойду разыскивать мою даму.

– Ту самую, что избавила меня от глупой собеседницы? Красивая девушка.

Он произнес это тоном знатока. Возможно, таким он и был.

Я кивнул, прощаясь, и отошел. Достав сигарету, вышел из подъезда и закурил. Огляделся. Нашарил в кармане мобильник. Вынул. Набрал номер, включив предварительно защитный блок.

Ответили, как всегда, без запинки:

– Реан.

– Здесь Ффауст. Информация.

– Готовы.

Я нажал клавишу кодирования и вторую – скоростной передачи. Трубка только просвистела. Для спокойствия я проверил:

– Как приняли?

– Чисто. Сообщения помимо?

– Прошел по треугольнику. Пока спокойно. Но готовьте очередную группу.

– Делаем. Ваше впечатление от разговора?

– Полагаю, что выстрел вхолостую. Он не будет на встрече.

– Примем к сведению.

– Конец связи.

– Конец.

Я спрятал аппарат и пошел навстречу Наташе, только что вышедшей из дверей.

Значит, и Долинский отпадает. Как, впрочем, и все те, с кем я успел поговорить до него.

Следует ли сделать вывод, что покушение планируется осуществить не во время встречи? А если не при встрече и не по дороге, то когда же? В зале съезда? Но там если и найдется самоубийца, то ему не позволят даже зубочистку из кармана вытащить, не то что ручку или тем более оружие посерьезней.

Конечно, при условии хорошей предварительной проверки. Что же; придется ее сделать.

Но вообще – пока никаких доказательств серьезной операции по устранению претендента Искандера.

«Поистине, в этом – весть для людей поклоняющихся!» – как сказано в суре «Хадж», айяте сто шестом.

Я обнял Наташу за плечи, и мы направились к машине.

Глава десятая

1

– Отлучусь на минутку, – сказала Наташа, когда мы отошли в сторонку, чтобы освободить проход для посетителей: очередная их когорта втекала в двери плотной массой, словно лава из кратера, заполняющая ложбину. – Обождешь меня здесь?

– Тут слишком открыто, – сказал я. – Лучше внутри. Буду справа от выхода. Постарайся не очень задерживаться, ладно? У нас сегодня еще полно дел.

– Я же сказала – мгновение!

И она исчезла.

Стараясь не толкаться, я включился в общий поток любопытствующих и занял условленную позицию. Первые десять минут ждал спокойно, вторые – волновался, чем дальше, тем больше; но продолжал стоять, как последний дурак, тараща глаза на входивших и уходивших, кивая кому-то из натыкавшихся на меня в ответ на слова извинения или сам произнося их. Когда пошла на коду и последняя десятиминутка, я понял, что потерял полчаса совершенно напрасно: Наташу просто не следовало отпускать одну, учитывая всю многозначность возникшего положения. Сейчас ее наверняка в здании уже не было, хотя неясным оставалось – по своей ли воле она вышла из игры или ее выключили. Рассчитывать на свои силы было бессмысленно, и я вынужден был снова прибегнуть к помощи мобильника.

– Реан.

– Ффауст. Нуждаюсь в помощи. Срочно.

– Слушаю.

– Исчез мой человек. Полчаса тому. Объявляю поиск.

– Данные?

Я начал описывать. Меня сразу же прервали:

– Человек известен.

(Ну, конечно. Наивно было бы думать, что свои не держали меня постоянно в поле зрения. Условий игры никто не отменял.)

Реанимация между тем продолжала:

– Предположения, подозрения?

Они, разумеется, во мне уже пышно колосились; но делиться ими я не собирался: слишком много в них было личного.

– Пока – ничего определенного. Работайте.

– Уже начали. Будем сообщать по мере получения результатов.

– Имеются ли другие новости?

– К нам обращались с просьбой вывести на вас.

– Кто?

– У нас не учитывался.

У нас не учитывался – значит одно из двух: либо человек никак не был ввязан в игру, а был каким-нибудь одноклассником из начальной школы (что мне представилось вовсе невероятно: такой не стал бы искать меня через Реанимацию), либо же был закрыт до такой степени, что даже на нашем уровне о нем ничего не знали.

– Представился?

– Назвался старым сослуживцем по Кронштадту.

Что-то слабо забрезжило в памяти; но сейчас не до воспоминаний было.

– Хоть что-нибудь выяснили?

– Тихо опознан как бизнесмен из Грузии. Попросту говоря, челнок.

Ага. Теперь стало более или менее понятно.

– Снова возникнет – дайте ему отельные координаты. Еще что-нибудь?

Там помешкали мгновение.

– Будет говорить Иванов.

Иванов – так именовался человек, занимавший в Реанимации серьезную позицию. Это должно быть что-то немаловажное, раз уж…

– Доктор Ффауст?

– Внимательно слушаю.

– Я сейчас смотрел последнюю схему. Вокруг тебя очень густо. Кроме нас – еще, по выводам, три силы, самое малое. Еще не определили точно, кто – кроме нас самих, конечно.

– Лишняя роскошь. Можете вытащить меня?

– Сейчас решаем. Но только при твоей помощи. Хотим поймать на тебя.

Мне никогда в жизни не нравилась роль червяка на крючке. Я червякам симпатизирую, но никак не завидую. Однако раз уж мне предлагают такую роль, значит, другого выхода не видят – а мне срочно нужна свобода действий, и вовсе не на сцене перед полным залом.

– За полчаса справитесь?

– Подсуетимся. Но будь осторожен.

Этого он мог бы и не говорить. Не знаю никого другого, кто относился бы к моему смертному телу с таким же вниманием и заботой, как я сам.

– Да уж постараюсь. Что от меня требуется?

– Выходи медленно и естественно, садись в свою машину…

– Что она без начинки – ручаетесь? Я стал сомневаться в моем индикаторе…

Он действительно начал барахлить еще после моего падения при памятном выстреле, и с каждым разом работал все хуже.

– Она у нас постоянно в фокусе. Медленно поезжай по направлению к гостинице по нормальному маршруту: мост, налево по Зубовской, дальше до Смоленской, по ней налево, прочее знаешь сам. Не гляди по сторонам больше обычного. В происшествия не вмешивайся. Только выедешь на Зубовскую – изобрази неисправность. Дальше пойдешь пешком. Когда все будет сделано – твоя машина тебя обгонит и остановится. Тогда сможешь ехать по своей программе. Но только не сразу в отель. В любую другую точку. Когда окопаешься, сообщи.

– Уяснил. Трогаюсь.

– Будь здоров.

– Взаимно.

Я ответил так не только из вежливости, но потому, что знал: в этой трехходовке Иванов будет участвовать и лично. То был его любимый вид спорта – с молодости и по сей день: устройство ловушек. И он был в этом виде наверняка никак не менее, чем МСМК – мастер спорта международного класса.

2

Все шло более или менее гладко. Отъезжая от стоянки, я не оглядывался; в этом не было никакой нужды, поскольку компьютер и так показывал, как выглядит движение у меня за спиной. Действительно, это смахивало на правительственный кортеж: шесть машин шли за мною как привязанные. Не в кильватерной колонне, разумеется, но с соблюдением и дистанции, и разбросанности по рядам – всего того, что требуется, чтобы не вызывать излишних подозрений. Тем не менее то был уровень подготовительного класса, и при желании я бы их достаточно легко стряхнул – но сейчас от меня требовалось как раз обратное.

На Кольце, сразу после правого поворота, я сбавил газ, прополз мимо троллейбусной остановки и остановился на ближних подступах к мосту. Стоянка тут запрещалась, даже остановка, но сейчас это играло в мою пользу. Я выдернул один из проводов зажигания, потом несколько раз повыл стартером, изображая неудачную попытку запустить движок, включил аварийные огни и вылез. Кортеж – за исключением одной машины – успел уже обогнать меня, и я краем глаза следил, внутренне усмехаясь, за их попытками как-то выбиться из потока, чтобы их не унесло вообще черт знает куда. Это привело к одному столкновению впереди, наверняка не случайному. А та машина, что успела затормозить, не доехав до остановки, стояла неподвижно; никто не выходил, ждали, видимо, действий с моей стороны. От перекрестка к ней уже медленно приближался милиционер. Дальнейшего я не видел: длинный троллейбус въехал на остановку, заслонив их от меня – но и меня от них, разумеется. Я использовал это мгновение, чтобы выскользнуть из машины – но опоздал на троллейбус, поскольку нельзя было дать им потерять меня из виду: наживка должна вести себя соответственно, трепыхаться – но никак не перекусывать леску. Да и вообще – это давно уже не мой уровень, подобная работа. И сейчас я, как и предполагалось, спокойненько пойду пешком по мосту, прикрывая лицо от особенно ощутимого над рекой ветерка…

Я и пошел. Позади едва уловимо даже для тренированного слуха стукнули два выстрела – через хорошие глушители. Я не оглянулся: стреляли не по мне. Да и прохожие – их на мосту была самая малость – не очень встревожились: Москва успела уже поотвыкнуть от повседневных обменов свинцовыми любезностями.

Все, что делаешь, надо стараться делать с удовольствием. Хотя мне не очень-то нравилось – перейдя реку, медленно смещаться по многолюдной Зубовской, зная, что сейчас одни охотятся за тобой, а другие – за этими охотниками, – раз другой возможности у меня сию минуту не было, стоило постараться и в этой обстановке извлечь из окружающего максимум удовольствия; может быть, даже больше, чем могла бы дать обычная прогулка в условиях полной безопасности и освобожденности от мирских забот.

Дни в этом году успели подрасти, но все еще смеркалось довольно рано, и на улицу понемногу оседали сумерки. Давно, очень давно не приходилось мне вот так бродить по Москве, радуясь и досадуя, узнавая и не узнавая. Отсюда, с тротуара, город показался мне вдруг совсем иным, чем из окна машины – тем более с какой-то из верхних эстакад. Может быть, потому, что раньше – десятилетия тому назад, когда приходилось вот так прогуливаться, – он и был другим. Небо над Москвой раньше было темным – разве что в облачную погоду нависал над ней темно-багровый купол отраженного света. Сейчас иначе было: мне показалось, что я попал в центр если не Галактики, то уж, во всяком случае, звездного скопления: наверху, в трудно определимой высоте, множество огней парило, поднималось, опускалось, свивалось в кольца, овалы и спирали, пересекавшиеся на разных высотах, в разных плоскостях, под самыми немыслимыми углами. Автомобильные и монорельсовые трассы, коридоры для вертолетов, выше – аэростаты регулирования; все это как бы опиралось на вертикальные ячеистые колонны света – многочисленные теперь московские башни, о которых я знал, но сейчас, отсюда, не взялся бы определить, где – какая из них. Стоило бы остановиться и просто постоять, глядя на этот неожиданный праздник света. Но останавливаться нельзя было, и чтобы не налетать поминутно на людей, пришлось опустить глаза до нормального уровня и идти, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания и рассчитывая на то, что чем темнее становится, тем в большей я нахожусь безопасности. Если бы только темнело! Но энергию на освещение улиц здесь, кажется, жалеть перестали. А если бы и выключили внезапно все фонари – одних только витрин с достатком хватило бы, чтобы в любом месте тротуара читать набранный нонпарелью текст.

Витрины невольно привлекали любопытство. Ассортимент предлагаемого на первый взгляд не очень изменился; англоязычная упаковка по-прежнему преобладала. Но названия фирм были уже не те, что пару лет назад, и человеку понимающему это говорило достаточно много: иные из фирм, располагавшихся и производивших товары в Штатах, давно уже принадлежали японцам, другие были перекуплены саудянами; с последними получалось и вовсе забавно: товары эти продавались в России, прибыль шла, предположим, в Эр-Рияд, откуда в виде кредитов и инвестиций возвращалась нынче в ту же Россию, образуя своего рода малый круг кровообращения. Этому можно было только радоваться.

Я продолжал шагать; все вокруг выглядело – ну, не то чтобы спокойно, однако, во всяком случае, – обычно, не было поводов падать на асфальт и отползать за укрытие. Минуты шли; вот уже и Смоленская площадь почти вся пройдена, и стало сказываться отсутствие привычки к пешим переходам: надоело топать по асфальту, стало казаться почему-то, что и воздух на Кольце тяжел и смраден, и слишком много пыли, а хилые пальмы стали просто раздражать – может быть, не они сами, но лишь мысль о том, в какую копейку вскакивает гражданам уход за ни в чем не повинными деревьями с октября по май – с установкой над каждой пальмой купола из бронестекла с центральным отоплением. Но на глупости у нас всегда сыщутся большие деньги, их только на умные вещи хронически не хватает.

Интересно; машина должна бы уже обогнать меня. Но ее нет. Что-то пошло не по диспозиции? Значит, надо менять схему.

Приняв такое решение, я, не останавливаясь, круто повернул назад, одновременно проверяясь на хвосты. Было вроде бы чисто. Во всяком случае, я беспрепятственно добрался до Смоленской – «новой» – станции метро и спустился. Почему-то там воздух был чище. Внизу, в конце среднего нефа, у стены, молился дервиш; около него собралась немногочисленная группа молодых ребят. Милиция в ту сторону не смотрела, и правильно: беспорядка никакого не происходило. Я тоже постоял, раздумывая: не съездить ли к новому комплексу, куда недавно перебрались наконец Пажеский корпус и Училище правоведения, уже лет двадцать, как отпочковавшиеся: первый – от Института международных отношений, второе – второе в прошлом веке называлось Академией общественных наук, но с тех пор сменило несколько названий и статусов. Интересно было посмотреть, как там устроили потомков современной элиты, ворья в законе и в беззаконии; но расхотелось вдруг. Кстати, и поезд подошел – вполне нормальный, бесшумный, с современной – индивидуальной автоматикой дверей, хотя еще и не сенсорной, как в Токио, допустим, или в Берлинском U-Bahn’e. Я вошел в вагон; место мне, как старшему, тут же уступили. Пора была торопиться на Киевскую, в гостиницу: там могли ждать меня вести о Наташе, а еще бы лучше – она сама, так что предостережением Иванова я решил пренебречь. Достаточно будет, если поведу себя внимательно и осторожно.

Как сказано в суре «Скот», айяте сто четырнадцатом: «Разве я пожелаю судьей кого-либо, кроме Аллаха?»

3

В гостинице ни самой Наташи не оказалось, ни сведений о ней. Зато грузинский бизнесмен томился в холле, ожидая меня. Он раскрыл мне объятия с таким видом, словно я был если уж не его братом, то, во всяком случае, тоже картлисом. После обычного обмена «Гамарджоба – Гагимарджос» (хотя никакой победы ни я, ни он пока еще не одержали, только надеялись) он сказал:

– Витало батоно, чири ме – я привез, наши друзья прислали бочоночек вина – помнишь, того, что ты любил, когда гостил у нас в давние времена?

– Саперави? Неужели? – спросил я радостно (хотя из кахетинских всегда предпочитал цинандали).

Он радостно захохотал, хлопая меня по плечу – этакий типичный базарный деятель с юга, разве что пресловутой кепочки ему недоставало для полноты впечатления. Зато акцента было в изобилии.

– Мадлоб, шени кацо, – поблагодарил я. – Давай поднимемся, посидим у меня, поговорим…

– Ох, – простонал он, – времени совсем нет, поверишь, ни секунды больше не осталось!

– Секунды не осталось, знаю, – согласился я. – Но час-другой найдется для друга; разве нет?

– Все ты понимаешь! – восхитился он, подхватил весьма объемистую сумку, где и содержался, надо полагать, пресловутый бочонок, и я под многими неброско-внимательными взглядами повел его к лифту. Поднимались молча. Возле номера задержались на несколько секунд – для обычной проверки. Вошли. Он с облегчением опустил груз на пол. Я тем временем подошел к бару, взял бутылку, две широкие рюмки, налил. Мы подняли, кивнули друг другу и выпили – без ветвистых тостов, обычно ассоциирующихся с грузинским застольем. Он взял из вазы персик, откусил, одновременно обшаривая глазами комнату.

– Все в порядке, – сказал я. – Итак?

Я чувствовал, что волнуюсь. Вообще-то мне это не очень свойственно. Однако слишком уж серьезным было дело. И спасибо Изе за предупреждение; иначе я сейчас просто хлопал бы ушами, поскольку нужная информация до меня своевременно не дошла.

Ответил он уже без всяких экзотических призвуков:

– Обсуждалось и полностью одобрено.

Я перевел дыхание.

– Кто огласит?

– Католикос.

– Как вы подстрахуетесь, чтобы не возникло преждевременных слухов? Серьезная проблема.

– Нет человека – нет проблемы, – усмехнулся он. Потом сказал уже серьезно:

– Поскольку никакой официальной подготовки не будет, все пойдет через церковь, то до того самого дня знать будут только священники – а они умеют молчать. Объявлено будет перед пасхальной службой – и тут же пройдет опрос.

– То есть за двое суток до нашего дня?

– Так договаривались, разве нет?

– Все правильно. Молодцы.

– Но мы хотели бы получить гарантии того, что наши условия приняты во внимание.

– Официально вы можете получить их на следующий – после нашего – день.

– А неофициально?

– Неофициально я уполномочен подтвердить их сейчас. Что с удовольствием и делаю.

– Очень рад. Я уполномочен принять их.

Я снова налил.

– Победа!

Мы выпили, и он стал собираться.

– А что у тебя в бочонке? – поинтересовался я.

Он явно удивился:

– Саперави – я же сказал.

– Спасибо.

Он ухмыльнулся:

– Но когда ты его выпьешь – или даже раньше, – то найдешь там пакетик с кассетой, он приклеен изнутри к днищу. Там полная запись того, что скажет католикос – им же самим сделанная. Мы подумали: мало ли что – могут быть сложности с доставкой, а вам понадобится срочно – имея ее, вы сможете запустить в любой нужный миг. Так что бочонок останется. Вино, кстати, отличное. Помогает здоровью. Вот сумку я заберу, прости, пожалуйста.

– Хорошая сумка, – сказал я. – Но я не в обиде. Кстати: запись записью, но неплохо было бы, если бы в тот день здесь оказался и, так сказать, живой очевидец – глаза, уши и язык, который смог бы авторитетно подтвердить все, что у вас произойдет.

– Есть свидетель.

– Кто?

– Я. Устраивает?

– Более чем. Где я тебя найду?

– В нашем посольстве.

– Прекрасно.

Я проводил его до лифта. За него я не боялся: человек этот умел постоять за себя – да и за других тоже. Я познакомился с ним давно, в Германии, где он, правда, был турком; но это уже детали.

Заперев за ним дверь, я поспешил к бочонку. Но не затем, чтобы еще раз наполнить бокал. Тщательно закрыв его, я перевернул бочоночек вверх дном. Нашел нужное место. Нажал. Тайничок открылся. Я вынул содержимое. Вставил дискету в компьютер. Просмотрел. Сделал распечатку. Вложил ее в конверт, конверт спрятал в карман. Вернул дискету на место. И лишь после этого вызвал на связь Реан.

– Что для меня?

Ответили после краткой запинки:

– Пока установлено только, что объект вышел из здания через служебный выход, в сопровождении другого человека, мужчины. Сели в машину. Номер установлен не точно, сейчас работаем.

– Что с операцией?

– Были небольшие осложнения. Подробности – у Иванова.

– Он на месте?

– Нет.

Я не стал спрашивать – где: все равно, не ответили бы.

Вдруг проявилась усталость. Волнительным все-таки был денек. Не вредно бы отдохнуть, а?

Кстати: что это там подсунул мне генерал Филин? Вот и почитаем – пока не требует поэта…

Я достал папку. Лег на диван. И стал читать.

4

«Совещание, насколько мне известно, не записывалось и не стенографировалось. Генерал собрал нас, кому он доверял совершенно, в частном порядке, в дальней резиденции, куда все мы были доставлены под надежным укрытием от стороннего наблюдения. Пока разговор шел о деле, стол был сухим, чтобы мысли ни у кого не заплетались. Потом уже, обсудив главное, немножко разговелись.

Разговор с самого начала пошел об армии, потому что все приглашенные были людьми военными; в это понятие я включаю, конечно, и военную разведку. Генерал дал вводную. Она была примерно такой: несмотря на все усилия, страна гибнет. Центробежные силы растут. Международный авторитет стоит на уровне удельных княжеств, если только не ниже. Это неудивительно: дипломатия, не опирающаяся на плечи множества людей в погонах, не видна и не слышна даже на расстоянии пистолетного выстрела. Сила начинает прирастать армией, а не чем-то там другим. Армия и деньги – близнецы-братья. Деньги все – у мафии и примкнувших к ней чиновников, начиная с наивысшего уровня. Причем главным образом – за границей. Попытка вернуть деньги в страну добром – провалилась. Вернуть силой – такой силы нет. Опереться не на кого. За рубежами у нас друзей нет, а есть лишь выдаивающие нас и есть злорадствующие. Орел еще жив; но взлететь не может из-за истощения. Экономически Америка закупила большую половину Востока, хотя и Восток, в свою очередь, приобрел немалую часть Америки. Еще несколько лет подобного развития – и мы окончательно будем жить по инструкциям Вашингтона, явным или неявным – все равно.

Мы слушали и только кивали, насупившись: все так и было, как он говорил. Но несмотря на то, что все мы были в немалых званиях и должностях, никто не чувствовал за собой ни силы, ни, еще менее – знания того, что нужно было бы сделать. Все мы разбирались в военной науке; но она тут вроде бы помочь ничем не могла: воевать у нас не было силы – да и желания тоже.

В таком духе мы и высказывались – от младшего к старшему, как положено. Когда дошло до меня (а я по числу звезд был, да и по возрасту тоже, самым заслуженным), я постыдился сказать просто – «Не знаю», хотя, может быть, то было бы самым честным ответом, – но решил высказаться со всей откровенностью, хотя и не так много во мне ее сохранилось за годы жизни и службы при разных режимах и пост-режимах.

– Есть у меня такая теория, – сказал я, раз навсегда приказав себе не бояться того, что вот тут же и сейчас обзовут меня старым маразматиком – на том все и кончится. – Как мы сошли с исторической директрисы – даже не в девятьсот семнадцатом году, но где-то в самом начале прошлого века, так и катились по рокаде до середины восьмидесятых. А потом сообразили, что рокада эта ведет к обрыву, скомандовали «Кругом», и стали выбираться на направление главного удара; но для этого пришлось вспять пройти все, что было уже пройдено после того, как сбились с дороги. И прошли: не только разруху, голод, инфляцию, разгосударствление, сиречь приватизацию, но и буржуазную, как говорилось раньше, революцию пятого года, и русско-японскую войну: только на этот раз состояла она из двух кампаний, афганской и чеченской, результат же был тем же, что и в истории. Прошли – и вот теперь катимся дальше. И наша задача, по моему разумению – зацепиться за тот репер в истории, который установлен в выгодной для нас точке – в той, где мы побеждали. Вот о чем, считаю, надо сейчас думать.

Я полагал, что сейчас все начнут ржать, как табунные жеребцы; весело, однако же, никому не было – промолчали. Может быть, потому, что в то время я командовал Северо-Кавказским округом, а он считался из самых серьезных. Выдержали паузу – и потом Сизарев, генерал-лейтенант, командующий Уральским, спросил:

– Это что же, по-твоему, – нам теперь до Первой Отечественной катиться? До Бородина и Парижа? Не успеть.

– Нет, – сказал я. – Та война шла на нашей территории. Сейчас нам этого не выдержать. И С Бонапартом воевать нам нынче не с руки. Но есть в истории зацепки и поближе.

Генерал первым сообразил. И сказал:

– Вы о турецких войнах, если я правильно понял?

Он к любому из нас обращался на «вы», его обязывало положение.

– Так точно. О них.

– Ясно. Ну, что же, господа симпозиум?

(Любил он при случае ввернуть словечко, чтобы в рамках благопристойности дать понять, что он о нас думает.)

Опять-таки Сизарев задал неизбежный вопрос:

– Где же она – нынешняя Турция?

Я хотел еще подумать, прежде чем ответить, но не успел: свое слово подал генерал Исаков – положил в самый угол стола сильно и точно, такие мячи в игре не берутся:

– Да там; по соседству с той, старой.

– Ирак, – сказал генерал так, что каждый звук прозвучал отдельно, хотя и без пауз – как серия из автоматической пушки.

И все, не закрывая глаз, как бы переключились на внутреннее зрение, вызывая в памяти ситуацию географическую и политическую».

5

Я ощутил необходимость сделать то же самое: все-таки о давних временах шел разговор, о самом начале века (имею в виду запись, а не русско-турецкие войны), а у меня не столь блестящая память, чтобы обходиться без электронных протезов.

Значит, так: конец прошлого века, Ирак. Страна с режимом, что у нас привыкли, по собственному опыту, именовать тоталитаристским. Я невольно усмехнулся, вспомнив, как иные из наших «голубей» (голубь же, как известно, птица грязная, жестокая и привыкшая жить за чужой счет), голос сорвавшие требованиями о деликатном отношении, и, не дай бог, не применении силы против чеченских уркаганов, грабивших поезда, воровавших деньги, уводивших людей в рабство и все такое прочее, – голубки эти с восторженным придыханием приняли обстрелы и бомбежки, которым Штаты подвергали Ирак: потому что там, мол, фашистский режим, и так ему и надо. Чем отличался иракский тоталитаризм или фашизм от чеченского, миролюбцы как-то не задумывались, вместо того потрясали кулачками и вопили: «Распни его!»

Ну Ирак, конечно, от мало-мальски приемлемой демократии был весьма далек; однако подобных режимов в те дни на свете было хоть пруд пруди – и в Африке, и в Азии, и в Латинской Америке – и мало ли еще где. Но Ирак бомбили не из-за этого вовсе, но по той причине, что Штатам, которые в те дни у нас не без серьезных оснований нарекли всемирным жандармом (а сами американцы и не скрывали, что им такая роль по вкусу, она целиком укладывалась в их миропонимание), – что жандарму этому так уж не нравились иракские порядки; дело было в том, что Багдад во всей Передней Азии откровенно, вместе с Ираном, несмотря на их противоречия, противостоял Усам (от US в данном случае), и его нефть, кроме всего прочего, Усами не контролировалась; остальные же собратья по исламу (пусть и не стопроцентные) хотя американцев и не поддерживали, но помалкивали – потому, быть может, что экономическое взаимопроникновение было слишком глубоким, а может быть, еще и по той причине, что рассчитывали на быстрое усиление исламских сил в самих Штатах. Что касается России, то она прежде имела в Ираке немалый вес, однако лишь до того, как Штаты разгромили несколькими годами раньше тот же Ирак сначала за попытку расшириться за счет Кувейта, а через времечко – и еще раз, согласно древнему принципу: «Ты тем уж виноват, что хочется мне кушать!», как сформулировал еще дедушка Крылов; а наши тогдашние власти почли за благо согласиться с американцами в первом случае, а во втором как бы посопротивлялись – но такое сопротивление обычно завершается сентенцией типа «Надеюсь, вы знаете, что делаете», и все концы. После того Средний Восток не то чтобы нас и вовсе перестал принимать в расчет как возможного союзника в диспуте со звездами и полосами, но понял, что силенки у нас уже не те, что прежде, а долги нам можно и вовсе не отдавать…

…Телефон зазвонил, как это обычно бывает, в самый, по-моему, неподходящий момент. На проводе оказался Реан, и я сразу же перестал злиться.

– Нашли?

– Удалось установить, кому принадлежит машина. Владелец у нас никак не проходит. Вероятнее всего, случай не имеет отношения к текущим делам.

Таким нейтральным выражением обозначалось то, что мы уже успели сделать, и все, что еще только предстояло. Сами же мы – действующие лица – между собой называли все это просто игрой.

– Ладно, машина. Но куда-то же она их в конце концов отвезла?

– Установлено, что была замечена на выезде из города на Волоколамском шоссе. Все оповещены. Ищем.

Хреново все же работает Реанимация. Не могут найти одной-единственной женщины. Как же они, интересно, собираются предотвратить убийство Искандера? Нет, тут надо полагаться только на себя. Почти только на себя.

– Где Липсис-Седов?

– По нашим данным, сейчас – в посольстве.

– Хорошо. Долинский?

– У себя дома.

– Как с эксгумацией?

– Не с чем работать: все были кремированы.

– М-да, это усложняет. А по истокам прошлись?

– Тут вырисовывается интересная картинка…

– Когда нарисуется, сразу же сообщите. Я у себя в номере. Если буду перемещаться – предупрежу. Все, конец.

Я не стал слушать подробности, потому что мне сейчас было уже ясно, или почти ясно, что у них там изобразится.

Не успел я выйти из этой связи, как ожил, засвиристел гостиничный аппарат. Я сорвал трубку. Но то была не Наташа.

– Витал? Это Изя.

– Давно не виделись, – сказал я.

– Я на минутку, по делу. Ты помнишь – завтра торжественное открытие высшего мадраса?

– Память пока не подводит.

– Будешь там? Мне намекнули – хорошо, если бы ты показался.

– Кому хорошо, пусть и показывается. Я – пас. Просто не найду времени.

– Ладно. Так и передам.

– Все?

– Да вроде бы… А, вот еще: Наташа вернулась?

Я насторожился.

– Пока нет. Ты что-нибудь знаешь?

– Ты не волнуйся. Думаю, завтра она будет дома.

– Я спросил: ты что-то знаешь?

– Возможно.

– Колись.

– Не уполномочен.

– Изя! Рискуешь крупно схлопотать.

– Постараюсь держаться от тебя подальше. Могу только успокоить: к игре это происшествие, похоже, никак не относится. Потерпи – до поры, до времени. Пока.

И положил трубку, мерзавец. Я глянул на определитель, но там виднелись сплошные черточки: его аппарат был подстрахован. Конечно, можно было выяснить через Реан; но тем и так хватало работы. А кроме того – Изя все равно ничего не сказал бы, настолько-то я его знал.

Ладно, вернемся к нашему мелкому рогатому скоту.

Я снова ухватился за папку.

«– Значит, так, – сказал генерал. – У кого есть соображения по затронутой теме?

Откликнулся генерал Исаков; сейчас можно было высказываться уже без соблюдения субординации. Исакова стоило послушать: за его не очень широкой с виду спиной стояла военная разведка, до сих пор еще достаточно боеспособная.

– Как я уже докладывал (эти слова обращены были только к генералу), происходит подготовка к очередному удару по иранским позициям. На этот раз – снова по возможным точкам атомного развития.

– Насколько они, на самом деле, развиты в этом отношении?

Исаков кашлянул в ладонь раз и другой, но не ответил; видимо, уровень секретности данных был слишком высок.

– Понял. Какова ожидаемая реакция объекта?

– На очень серьезном уровне. Возможно некоторое усиление террористических акций – не только в Западном полушарии. А кроме того – есть сведения о закрытых переговорах Ирака с Северной Кореей; неожиданно, не правда ли?

– Нет, отчего же: можно было ожидать. То есть прямого ответа нападающему не ожидается?

– Видимо, ответа не последует.

– Почему?

– Нет ресурсов. Удар будет наноситься самыми современными средствами. Как прежде по Ираку. Объект не обладает необходимой защитой.

– Но в принципе защита существует?

Генерал уже довольно давно не находился в строю и уследить за всеми новостями, естественно, не мог.

– В принципе существует, так точно.

– А у нас?

– Гм, – сказал Исаков, косясь на генералитет. – Могу только сказать, что если бы наши средства защиты и оказались в распоряжении атакуемых, ими не удалось бы воспользоваться: нужен специальный персонал с подготовкой…

– Предположим, средства попали к ним вместе с персоналом?

Исаков едва заметно улыбнулся:

– Это привело бы ко многим неожиданностям.

Генерал Близнюк – плотный, в годах, с коротким седым ежиком волос, негромко пробормотал:

– Это было бы расценено как вмешательство в дела другого государства. Или даже государств. Учитывая, что если Багдад бомбил кто-то один, то поддерживало его множество других. Союзники…

– Вмешательство – чье? – спросил генерал, как бы ни к кому в частности не обращаясь.

– Того государства, естественно, которое предоставит средства защиты вместе с персоналом. Мы торгуем оружием, но не солдатами.

– Согласен, – кивнул генерал. – Торгуем. И поэтому можем продать потребное количество самых современных средств защиты – ну, скажем, вам, генерал Близнюк. Или вам, генерал Филин.

Близнюк лишь приподнял мохнатые брови:

– Столько мне пока не платят…

Я же сообразил, куда сворачивает разговор:

– Ну если бы я, предположим, получил выгодный кредит в банке, то смог бы не только закупить средства, но и нанять персонал для их обслуживания. Инструкторов, так сказать.

– Лучше не нанять, – поправил меня генерал. – Пусть это будут добровольцы. Из числа, разумеется, людей опытных и владеющих специальностью. Как вы думаете, генерал Исаков, можем мы, кликнув клич, набрать столько добровольцев, сколько потребуется?

Исаков пожал плечами:

– Если условия будут подходящими…

– Будут, – подтвердил генерал. – В таком случае, какие обвинения могут быть выдвинуты против государства? Оно в этом деле ни с какой стороны не окажется замешанным. Оружием торгуют фирмы, людей нанимает, предположим, некая общественная организация. Никакой Гаагский суд и никакие пусть хоть трижды объединенные нации не смогут помешать частным лицам выехать на заработки в другую страну.

– Времени маловато, – озабоченно сказал генерал Исаков.

– Надо уложиться. События должны развиваться в двух направлениях: немедленно кто-то… допустим, вы, генерал Филин, отправитесь в Тегеран – отдохнуть там недельку, пусть где-нибудь на берегу Залива. И в три дня договоритесь с их руководством. Генерал Исаков, подбор добровольцев – за вами, срок исполнения – неделя. Я дам команду оружейникам – оформлено будет так, что персы не будут иметь к операции никакого отношения.

– Опять они не заплатят, – хмуро сказал Близнюк. – Нам вообще никто не платит.

– Заплатят, – уверенно ответил генерал. – Не одним, так другим способом.

– Стоит ли нам ввязываться?..

Вслух вопрос задал Сизарев, но по легкому, как дуновение, шепотку стало ясно, что вопрос этот занимает и всех остальных.

– Разве непонятно? – спросил генерал, переводя прищуренные глаза с одного на другого. – Если мы этого не сделаем, то где-то через месяц там сменится руководство – и новое будет с нетерпением ждать указаний из Овального кабинета. Это будет означать окончательный проигрыш Ближнего и Среднего Востока, всего исламского Востока, если угодно; но он нам нужен – да и мы ему нужны не меньше, чем он нам. Иран, конечно, не представляет всего этого Востока, как и Ирак не представлял; нам, однако, нужно лишь зацепиться. Твердой ногой встать хотя бы в одном месте. Хотите сказать, что мы со Штатами все-таки союзники? Однако давно сказано: убереги меня, Господи, от друзей, а от врагов я и сам оберегусь! Достаточно мы наделали ошибок за последние десяток-полтора лет. Хватит. Еще вопросы есть?

Вопросов больше не оказалось.

– Выполняйте».

6

Я снова отложил папку. Вот, значит, когда прозвучал первый звонок: в самом начале века. И вот где главный корень той агрессивности, что столь пышно стала разрастаться в Штатах еще в конце двадцатого века. Собственно, и тогда (судя хотя бы по запискам моего деда, едва ли не последним, сохранившимся от него) всем было ясно, что подняло такую мощную волну в общественном мнении Америки: неожиданно тяжелая и, для большинства, необъяснимо тяжелая – постыдно тяжелая победа! – в очередной операции по наведению порядка в Ираке. Очень многие поняли, что такая победа является предупреждением о грядущем поражении, и для того, чтобы доказать свое право диктовать свои условия всему миру, нужна еще одна победа, быстрая и несомненная. Тогда и настала очередь Ирана – непримиримого идеологического оппонента Штатов.

Как я знал и раньше, дела тогда развернулись молниеносно: уже склонившийся было к очередному самоограничению в экспорте нефти и использовании своего воздушного пространства Иран внезапно – буквально за день – круто изменил позицию и заявил, что ни на какие уступки насильнику более не пойдет, а все те условия, что были продиктованы Тегерану за предыдущие двадцать лет, с негодованием отвергает. Подобная наглость, естественно, требовала немедленного воздаяния; и хотя до выборов в Штатах оставалось еще полтора года, президент немедленно отдал команду, к выполнению которой все были заранее готовы. Авианосцы и так уже стояли на исходных, ракетные крейсера и две подводные лодки – тоже. Самолеты поднялись. Ракеты стартовали. Все покатилось по привычным рельсам. И тут же все перевернулось. Пошло под откос. Крылатые ракеты были перехвачены, еще не долетев до побережья, иными словами – в считанные минуты. Никто не мог понять – как. Самолеты начали падать в море – ни один из них не дотянул до посадочной палубы. Три или даже, помнится, четыре ракеты повернули назад – к своим стартовым устройствам, их пришлось взорвать самим же хозяевам, но на одной команда самоуничтожения не прошла – и крейсер, рядом с которым она финишировала, вынужден был выйти из операции. Никто не мог понять, что же происходит: иранские перехватчики не поднимались, вся авиация была, напротив, убрана в укрытия; антиракеты тоже не были запущены. На самом же деле битву в воздухе выиграли вирусы – компьютерные, разумеется, которые не позволили ни единому устройству ни в одной из выпущенных ракет и ни на одном из стартовавших истребителей сработать так, как полагалось. Идея была не новой, однако новым оказался способ внедрения вирусов, разработанный у нас – он позволял вторгаться в чужие схемы на любом расстоянии и взламывал всякую защиту. Это и было тем средством, по-видимому, которое имели в виду генералы во время записанного Филиным-старшим давнего разговора.

В Америке реакция – вероятно, благодаря неожиданности – оказалась на порядок сильнее, чем можно было предполагать. Негодование по поводу вьетнамской войны (в свое время) и даже то, что возникло после одиннадцатого сентября ноль первого года по сравнению с этим взрывом возмущения было легким бризом по сравнению с торнадо. Встал вопрос об импичменте президента. Объявили национальный траур. Демонстрировали. Но самым сильным оказалось чувство обиды на весь мир: в то время как Америка желала всем только добра и всегда и везде лишь охраняла и поддерживала мировой порядок (каким он представлялся не только Вашингтону, но и едва ли не любому американцу), неблагодарные – в первую очередь, разумеется, ближневосточные мусульмане – вместо признательности осмелились поднять руку! Кричали о возмездии; но в этом отношении имелся уже опыт того же Вьетнама, убеждавший в том, что для любого возмездия нужна прежде всего уверенность в успехе; теперь ее, естественно, не было. И сразу же стало ясно, в какое русло пойдет народное волеизъявление: «Они нас не хотят – ладно, мы им покажем!»

Разумеется, транснациональные компании – те из них, чей капитал не был американским, полагали иначе – но сейчас не время было дискутировать. Реваншизм стал укореняться все основательнее, усиливались торговые войны. Россия же, официально никак в эти дела не втянутая (что было, конечно, секретом Полишинеля), почувствовала надежную почву под той своей ногой, которой намеревалась встать – и встала, вновь встала на Ближнем Востоке.

Интересно, что Израиль в то время скромно промолчал, не участвуя ни в вашингтонском плаче, ни в арабском триумфе. Но – как у меня давно уже записано – движение на иерусалимско-московском шоссе (воображаемом, конечно) сразу же стало на порядок интенсивнее.

Вот такие были плюшки.

Надо полагать, эти события и дали толчок российской мысли, придали ей не только ускорение, но и ориентировали в нужном направлении: на юго-восток. Следовательно, отсюда и надо начинать отсчет той марафонской дистанции, к финишу которой мы сейчас (Постучать по дереву!) более или менее благополучно приближались.

7

Я взглянул на часы. Оказалось неожиданно поздно.

Я не утерпел – снова позвонил в Реанимацию. Мне доложили, что все в порядке. Только вот о Наташе никаких новостей не было. Исчезла, растворилась где-то в Московской губернии. Почему? По своей воле?

Или да, или нет. Полная, как видите, ясность.

Хорошо – и весьма полезно – было бы уснуть. Но я знал, что не получится. И потому, что сон не шел. А еще более – от ощущения, что день пока что не кончен и что-то еще должно произойти.

Да и дел еще было достаточно. Например: следовало, не откладывая, разобраться с охотой, объектом которой являлся я сам. Завтра не должно было произойти никаких неожиданностей. А если меня кто-нибудь все-таки прищучит – это окажется если и не совсем неожиданностью, то, во всяком случае, крупной неприятностью. И не только для меня. Сейчас, когда Наташи не было рядом, собственное земное бытие вовсе не казалось мне вещью столь уж ценной. Но важнейшим продолжала оставаться Игра – а в нашей команде у меня была далеко не последняя роль.

Ну что же – разложим по полочкам, попытаемся подумать.

Эпизод первый: уже на вокзале меня опознали, как Салах-ад-Дина Китоби.

Это было бы мелочью, достойной забвения, если бы не то обстоятельство, что два с лишним года тому назад я действительно побыл недолго в Москве именно под таким именем. Тогда – да и потом – казалось, что никто – кроме двух человек, ради встречи с которыми я тогда и вынужден был приехать – об этом визите не знал.

Выходит – знали.

Вопрос: чего хотел человек, обратившийся ко мне на вокзале? Вывести меня из строя? Или, наоборот, о чем-то предупредить?

Если он был от друзей – почему назвал меня тем, одноразового пользования, именем, а не обратился как к Веберу? Своим моя нынешняя ипостась была известна.

Однако кроме известных друзей могли быть еще и неизвестные, не обладавшие информацией насчет условий моего нынешнего приезда.

Первый икс в системе уравнений.

Дальше: существует ли связь между человеком с вокзала – и тем, кто стрелял в меня после посольского приема? Возможно, это один и тот же человек. Но вполне допустимо и противоположное: совсем другая служба. Ведь устранить меня можно было и прямо на вокзале: скажем, прилепить пластик к такси в последний миг, когда и шофер, и я уже сидели в машине. Видимо, это все-таки разные силы. Примем за данность, что связи между иксами первым и вторым не существует. Я уже раньше отметил, что выстрел был организован плохо, поспешно, что указывало на то, что идея покушения возникла спонтанно, там же на приеме. Официант? Очень похоже. Что я делал на приеме? Только разговаривал. С персом и с американцем. Ну и, разумеется, с шейхом.

Один из этих разговоров и был поставлен мне в вину. Какой именно?

Это – второй икс?

Хотя нет – пожалуй, уже третий. Вторым же следует обозначить носильщика, купившего для меня газеты, одна из которых оказалась с сюрпризом; а может быть, и не носильщик, а киоскер, видевший, для кого предназначены газеты.

Нет, подумал я, перебивая сам свои мысли. Таким путем я ни до чего не доберусь. Нужна другая система. Сперва обозначим всех, кто в моей работе как-то заинтересован, – и в том, чтобы я ее делал, и наоборот – в том, чтобы не смог выполнить. И уже с тех позиций начнем тянуть ниточки к действующим лицам.

Итак: кому я полезен?

Первое: претенденту Искандеру.

Второе: следовательно – и всей его команде, в которую я вхожу – правда, не совсем на общих основаниях.

Третье – сторонникам ислама: потому что делаемое нами идет на пользу не только нам, но и им.

Четвертое: моим друзьям. Их не много, тем не менее они есть.

И, наконец, пятое: всей России. Хотя она в таких случаях, как правило, далеко не сразу понимает, что ей полезно и что – вредно. Нередко же так и не понимает до самого конца.

Вот пятеро, которые за меня – потому что я за них. И, как сказано в суре «Женщины», айяте сто четвертом: «И не слабейте в поисках этих людей».

Это, так сказать, дебет. А что с кредитом?

Против меня:

Претендент Алексей.

Его команда.

Православная церковь в целом.

Весь Запад с нашим другом Америкой во главе.

Палестинцы. Хотя они и мусульмане, но пройдет еще много времени, прежде чем удастся как-то сочетать их интересы со всеми остальными. Я уважаю их; однако объективно – вынужден работать против их интересов.

И, надо полагать, мои личные враги – которых не может не быть, потому что они имеются у каждого. Персонально же – тот, кому поручено выбить из игры Искандера: он знает, что я за ним охочусь – теперь знает, – и, естественно, сам вынужден охотиться за мной.

Недаром написано: (Йунус, айят двадцать четвертый): «Вот, – они злочинствуют на земле без права».

Логично, как будто бы. Но особой ясности не вносит.

То есть, что газету мне всучили не из добрых побуждений – совершенно ясно. Однако – кто? Это мог быть любой из них.

Впрочем – не любой.

Не мог, например, охотник за Искандером: до самого отъезда из Германии я и не знал, что мне придется заниматься его поисками. Тем менее мог предполагать это он. Потому что те, кому я известен в моей подлинной сущности, отлично понимают, что вообще-то это не мой уровень, это уровень контрразведчика средней руки. И если бы не крайняя острота ситуации…

Нет, Охотник – не мог. Еще и потому, что он не стал бы пользоваться таким, прямо сказать, детским средством, предназначенным скорее, чтобы напугать, чем для уничтожения. По сути дела – хлопушка.

Та-ак. Отсюда возможен новый поворот: газету подсунул кто-то из своих, в качестве предупреждения: мол, держи ухо востро, ты приехал не на курорт.

Точнее: не из своих – но какой-то доброжелатель. Потому что своим говорить это нужды не было: они-то знали, что я настроен на игру. А если бы и возникла надобность напомнить – было бы это сделано открытым текстом, как уж между коллегами? Неизвестный доброжелатель, как в старом романе?

Но вот стреляли-то явно не с целью предупредить. Мои разговоры не понравились – кому? Одно из двух: если с персом – да еще не по-русски, – то это могло пережать нерв любому европейцу, скорее всего – из ближних, с европейской окраины. Зато если кто-то не выдержал моего амурничанья с янки, то это скорее был некто с Востока. Который решил, что я тут же, не отходя от кассы, продаю Штатам интересы Игры. Подумал, что я переметнулся. Видимо, наши с американцем старания не быть услышанными навели кого-то на такие вот соображения. Взыграло ретивое – и он схватился за пушку.

Ладно, до этого ребята докопаются. Что было, то прошло, а что прошло – по известному речению, будет мило. Даже пуля – потому именно, что она прошла мимо.

Тут серьезно другое: после неудавшейся попытки обычно следует другая. И если она последует – то именно завтра: позже она окажется просто бесполезной.

Завтра; когда же?

Естественно – до покушения на Искандера: чтобы я не мог помешать.

Но – очень незадолго до: чтобы не успели поднять большой шум и сплотить, так сказать, ряды вокруг Претендента.

Если Охотник полагает, что он у меня уже вычислен, то должен обезвредить меня еще до того, как мы встретимся с ним лицом к лицу: понимает, что при встрече я – если буду уверен – не позволю ему даже начать. Моя репутация ему, надо думать, известна.

Нападать на меня среди людей он не станет: наверняка помешают, а рисковать он не имеет права.

Пусть то будет даже не он лично, но кто-то из его людей – все равно, риск недопустим.

Снайпер?

Вряд ли; он понимает, что такая мысль придет мне в голову в тот же миг, что и ему самому. И подставляться я больше не стану. Я и так уже гулял нынче вечером, выманивая снайперов на себя. Окончательные результаты мне еще не известны, но что-то, видимо, нашим удалось; во всяком случае, выстрелы наверняка были не по воронам.

Следовательно, моя задача с утра: не высовываться. Ускользнуть отсюда так, чтобы даже свои увидели меня только в зале. Не совершать никаких лишних телодвижений. И до утра безвылазно сидеть тут, в номере. Тут меня страхуют: здешний официант наверняка не одиночка. Да мне ничего и не нужно, все есть – и выпить, и закусить, и даже снотворные таблетки – которых я, впрочем, на этот раз принимать никак не собираюсь: с утра голова должна быть совершенно ясной.

Что, кстати, означает, что пора баиньки: перед работой главное – как следует выспаться.

Как бы в доказательство только что сформулированного тезиса, я сладко зевнул. Встал. Потянулся.

И конечно, именно в этот миг телефон опять заголосил. Мой мобильник.

Только теперь я сообразил, как ждал в подсознании этого звонка. Как надеялся, что он будет.

Я схватил трубку. Заставил себя произнести спокойно, даже как бы чуть сонно:

– Да?

– Это я.

Как будто я не узнал бы ее без такого заявления!

– Куда ты девалась? Черт знает что! Где ты? Почему не здесь? Да я… – Я понимал, что голос мой никак не назвать спокойным или сонным; но уже ничего не мог с собой поделать: сорвался с резьбы.

– Обожди. Не злись. Витал, мне плохо.

– Что с тобой?

Она словно не слышала:

– Пожалуйста… приезжай, забери меня отсюда.

– Тебя увезли силой?

– Нет… Это потом, все объясню потом. Приезжай, я хочу отсюда уехать.

Наверное, придется стрелять, – как-то механически подумал я. – Ну и черт с ним: понадобится – будем стрелять…

– Ты где?

– За городом. В Нахабине. Туда надо ехать…

– Знаю, как. Адрес?

Она назвала.

– Выйдешь на улицу?

Она словно посомневалась секунду, потом сказала:

– Скорее всего да. Если нет – войдешь сам. Это просто.

– Их там много?

Мне послышалось – она усмехнулась. Почудилось, наверное.

– Один.

– Уверена?

– Вполне.

– Выезжаю.

– Только будь осторожен.

– Да уж, с тобой только и делать, что остерегаться!..

И я выключил трубку, другой рукой нашаривая скорострельный Изин подарок.

8

Я успел уже пролететь всю Тверскую, ни о чем не думая, следя только за огнями и знаками, когда меня вдруг что-то вроде бы толкнуло под ребра: недоумение. До сей поры я считал, что ему положено возникать где-то в голове, но на этот раз получилось именно так.

Недоумение совершенно ясно сформулировало вопрос, недвусмысленный, как красный огонь светофора: что же это ты, слабоумный, делаешь, и зачем? Ты спокойно, или относительно спокойно сидел у себя в номере, где пришел к недвусмысленно верному выводу: до самого утра – никуда не показываться. Не только носа не высовывать, но и единственной волосинки – если бы у меня в ноздрях росли волосы. Ты полагал – и скорее всего не без оснований, – что даже выйти в ресторан или бар, не покидая гостиницы, – поступок весьма опасный; и после того, как здравый смысл одержал над всем остальным полную и безоговорочную, казалось, победу – по одному звонку, по одной просьбе женщины, о которой ты, если разобраться, ни черта не знаешь – срываешься с места, прыгаешь в машину и летишь неизвестно куда. Ты сейчас воистину подобен слезе на реснице Аллаха: тебя могут таранить, смять в лепешку на трассе, могут расстрелять, когда будешь подъезжать, могут поймать в ловушку и с большим пристрастием допросить – а что касается желающих, то их я успел перечислить раньше. Ты ставишь под угрозу себя – ну и черт с тобой, ты вообще-то, кроме самого себя, никому не нужен; но ты своими руками проваливаешь дело, проваливаешь Игру; за меньшие грехи виноватых в свое время сажали на кол – и тебя стоило бы, вернее – то, что в лучшем случае от тебя останется. И даже когда с тобой будет покончено – совесть продолжит грызть тебя за это – совесть, куда более долговечная, чем могильные черви. Просто непонятно, как это до этого мгновения с тобой еще ничего не произошло, так что тормози, выкрутись, даже не дожидаясь разрешенного разворота – и назад, в город, в отель, в номер, где тебя охраняют, где должны охранять!..

Нога непроизвольно дернулась, стремясь всей подошвой встать на педаль тормоза, чтобы следовать разумному совету. Но, видимо, сказанного и услышанного мной оказалось еще слишком мало, и все, на что нога оказалась способной – это самую малость уменьшить газ. Что, однако, вовсе не означало, что мысли, возникавшие где-то в солнечном сплетении, притихли; напротив – зажужжали еще громче.

Ну подумай трезво: откуда взялась эта женщина, кто подставил ее тебе? Да, разумеется: ты думал о ней, как о дочери; но сразу же после того, как понял, что это не так, – почему не повернулся и не ушел? Почему вообще не мог выяснить все по телефону? Ты не знаешь, не задумывался даже над тем – кто может оказаться ее хозяином, какая перед ней поставлена задача; может быть, вот эта самая: вытащить тебя из-под защиты среди ночи, загнать в такое место, где окажешься один против всех, и как бы ни везло тебе – быстро проиграешь, потому что это не фильм, где герой обязательно должен одержать победу; это жизнь, где героя чаще уносят, чем он уходит своими ногами…

И снова нога дрогнула; но в следующий миг монолог превратился в обмен мнениями. Второй голос возник где-то в области сердца; голова по-прежнему участия в конференции не принимала.

Послушай, ты, полное собрание ливера! – молвил второй голос весьма пренебрежительно. – Хватит тебе трястись за себя! Что касается Игры, то не ты ее разыгрываешь, ты только один из команды, пусть и не самый ничтожный – но всего лишь один. И даже если ты в этот же миг исчезнешь – оставшиеся поднатужатся и доведут партию до конца. Это не теннис и не шахматы; это игра командная, и бывает, что выигрывают и вдесятером. Но даже быть на сто процентов обманутым, проведенным за нос, околпаченным и так далее – куда менее позорно, чем не прийти на помощь, о которой просит женщина – женщина, с которой у тебя уже возникло нечто такое, на что ты более и не мог рассчитывать. Если она обманывает, хитрит, работает на твоих противников, и в результате ты проиграешь – это ей потом будет плохо, не тебе, потому что и она все то, что успела сделать, делала не по обязанности, или не по одной только обязанности, но потому, что и ты для нее – не ровное место, столько-то мы уже научились понимать и чувствовать в жизни, тут ты меня не убедишь, двенадцатиперстный мыслитель. Если быть мужчиной означает еще что-то, кроме анатомического устройства, то только так и можно, и нужно поступить: мчаться на помощь очертя голову. Не сказано ли в суре «Совет», айяте тридцать девятом: «А те, которых постигнет обида, – они ищут помощи». Так что вперед – и только вперед, остальное будет видно на месте.

Машина, на удивление, летела, словно новенькая; движение было не плотным, обгонять приходилось в основном дальнобойные трейлеры, порой целые их караваны, но серьезных помех не возникало, лишь однажды встречный едва не ослепил меня, но привычка помогла справиться. Так что пока шла полемика, я достаточно быстро приближался к месту, которого хотел и должен был достигнуть.

И все же, – снова возражал первый голос, – как ты объяснишь то, что с самого начала знакомства ты не принял совершенно никаких мер предосторожности, даже самых обычных: не попросил, например, Реан заодно с прочими разобраться и в этой женщине; они в два счета представили бы тебе полное досье, если же не смогли бы – тогда возникла бы серьезная надобность прибегнуть к глубокому зондированию. И сейчас не возникло бы никаких проблем…

Не знаю, что ответил бы второй голос; но тут вмешался третий. И то был наконец голос с верхнего этажа – голос рассудка, профессионального разума.

Постойте-ка оба, – проговорил он весьма спокойно. – Что-то вы на полном газу проскакиваете мимо интересных дорожных знаков – вот на этой самой дискуссионной трассе. Ты, ливер, стремишься назад, в номер, под защиту. Но скажи, сделай милость – что это была за защита, которая позволила тебе спокойно выйти, сесть в машину и умчаться в ночь? За тобой ведь никто не поехал: давно уже сзади не видно никакого света, а и тот, что был – принадлежал колонне, которую ты обогнал. Где же охрана? А если она столь слаба, или ее вообще по каким-то причинам не оказалось – то не значит ли это, что в номере сейчас еще более опасно, чем здесь?

Это другой разговор, – возразил нижний голос. – С охраной вообще заметны странности. Тебе был обещан надежный телохранитель; когда в Игре возник официант, ты решил, чисто механически решил, что это он и есть, – и успокоился. Но, может быть, то был просто курьер – а телохранителя так и не прислали? Или посылали, да он не дошел? Что бы это могло значить?

Ну это совсем другой разговор, – ответил голос сверху. – Конечно, тут много неясностей; но все становится достаточно понятным, если придерживаться версии, что устранить тебя хочет кто-то из вашей же команды – просто потому, что ты значишь в ней больше, чем он. Или – не менее вероятно – по той причине, что он, находясь в команде, фактически играет против Искандера. Но и этот вариант наводит на мысль: здесь сейчас безопаснее, чем там. А вообще-то начатое дело надо доводить до конца; вот и сейчас тоже.

Не знаю, до чего бы они там еще договорились. Но была уже пора сворачивать с магистрали. Я уменьшил скорость, чтобы плавно повернуть направо.

По улице, скверно освещенной, тянувшейся меж двумя рядами приземистых домиков, я ехал, погасив огни, каждым квадратным сантиметром своей латаной шкуры ощущая, как мне казалось, чей-то пристальный недоброжелательный взгляд и даже – чудилось – рубиновое пятнышко лазерного прицела. Нервы играли, словно их все одновременно резанули длиннейшим смычком. Я был на пределе; не потому, конечно, что эта поездка настолько выбила меня из колеи – просто очень устал и знал, что каждая минута и каждая секунда времени, которым предстояло еще истечь до конца Игры, будут оставлять во мне все более глубокий и болезненный след. Нельзя до такой степени уходить в себя, в собственное состояние: в результате я чуть было не сбил ее, и лишь в последнюю долю секунды среагировал и вывернул руль, одновременно тормозя. Машину занесло; Наташа метнулась в противоположную сторону и потому уцелела. Я выскочил, схватил ее за плечи и почувствовал, как она медленно оседает. Встряхнул.

– Ты в уме? Выскакивать на самую середину…

Она только мотнула головой. Я ощутил запах.

– Ты что – пьяна?

Она пробормотала:

– Есть немного. Погоди… Я испугалась…

Я почувствовал, что зверею.

– И, напившись, не придумала ничего лучшего, чем…

Но она, похоже, уже приходила в себя. Утвердилась на ногах. Вцепилась в мой рукав. Потянула.

– Пойдем.

– Куда еще? Лезь в машину. Поехали.

– Нет. Зайди.

Мне показалось – то был не совсем хмельной бред, а может, и совсем не он.

– Ладно. Тебе что, нужно собраться? Две минуты.

Пригнувшись, подхватил с сиденья «узи». Вытащил ключи, захлопнул дверцу. Наталья предостерегла:

– Тсс…

Но я и без того насторожился:

– Кажется, у тебя телефон?..

– Нет. Не тот звук.

– Тогда что же?.. Ах, черт!

Это было не у нее, а у меня. И не телефон, а пищалка. Изин подарок. Иными словами, предупреждение о предстоящих неожиданностях. Я снял автомат с предохранителя:

– Ну веди, раз так. Показывай.

9

Дверь домика оказалась открытой. В тесных сенях было темно. Наташа отворила дверь в комнату. Там горела лампочка, подобие ночника, плотные гардины были задернуты. На столе стояла бутылка, вторая, пустая, попалась мне под ногу – едва не поскользнулся. Две широкие рюмки, остатки закуски. Было накурено; в запахе ощущался не только табачный привкус, но и другой, знакомый. Детские игры.

– Травкой балуешься?

– Не я.

Это было сказано каким-то чужим, посторонним голосом. И только тут я углядел наконец в темном углу диван и на нем – человека, похоже, спящего без задних ног. Правда, дыхания не было слышно. Я повернулся к ней. И сейчас только разглядел, что была девица в одном лишь халатике, с развязавшимся пояском, а под ним – только то, что я уже знал, как мне казалось, достаточно хорошо: всего лишь она сама. Какую-то секунду я пребывал в растерянности, хотя руки не забыли сразу же направить оружие на лежавшего. Потом медленно опустились: с той стороны, похоже, мне ничто не угрожало. Я снова перевел взгляд на нее.

– Надеюсь, тут не витает здоровый дух коллективизма?

Я спросил так потому, что вспомнилось: когда-то я брякнул ей, что нигде этот самый дух коллективизма не проявляется с такой силой, как при групповом изнасиловании.

Вспомнила она или нет, но поняла меня правильно.

– Больше никого.

– Прекрасно. И зачем же я тут понадобился? Подержать свечку?

Наталья задрала подбородок:

– В таком тоне я разговаривать не стану.

Ах, скажите пожалуйста!

– В таком случае зачем же? Чтобы, не откладывая, заявить, что между нами все кончено? Могла бы и повременить до утра.

– Об этом поговорим потом, – сказала Наталья как-то устало. – Сперва подойди к нему, вглядись внимательно.

Она включила верхний свет, неожиданно яркий. Я повиновался.

– Ты никогда не встречался с ним?

Я насупился, пытаясь вспомнить.

– Н-нет… По-моему, нет. Хотя – постой…

Что-то забрезжило в памяти. Отдельные черты… да, отдельные линии кого-то, пожалуй, напоминали. Сходящиеся к переносице брови. Нос с аристократической горбинкой. Высокие, чуть выдающиеся скулы. Жаль, что нельзя было посмотреть в глаза. Я покосился на Наталью:

– Но ты хоть, надеюсь, знаешь? Кто это?

Мне показалось, что она как бы сжалась, стала поменьше.

– Я думала, что… да. Но потом сообразила…

– Там? – перебил я, великолепным обличающим жестом прострев руку к дивану.

– Да… Поняла: очень похож – внешне; но это не он.

– Будь добра, побольше ясности. Не – кто?

Она глубоко вздохнула, как бы запасаясь воздухом.

– Мы с ним… то есть не с ним – с тем, за кого его приняла – были вместе. Всерьез. И, думали, надолго. Я ведь тебе сразу сказала: была замужем. Забыл? Потом я отчего-то… Ну взыграло, бывает… словом, отказалась от него. На что-то обиделась, наверное, ты же знаешь – бываем дурами…

– Про психологию, может быть, в другой раз?

– Потерпи. – На сей раз это было сказано знакомым, не допускающим возражений тоном. – Иначе ничего не поймешь.

– Да надо ли объяснять, по каким таким мотивам ты с ним переспала? Право же, не время и не место.

– К мотивам сейчас подойду. После этого я переживала. И он тоже…

В этот миг лежавший пошевелился. Я напрягся. Наталья успокоила:

– Не бойся, он усыплен глубоко.

– Обожаю наркоманов. Хотя в наше время кто не употребляет? Разве что старики вроде меня.

Мне почудилось движение с ее стороны, прерванное в самом начале: хотела прикоснуться, что ли, но вовремя остановилась.

– Он не наркоман. Это я его…

– Травкой? Ненадежно.

– Нет. Травку – я сама… немного. А ему теперь сутки спать. Пожалуйста, больше не перебивай. На чем я?.. Да. И он тоже переживал. Наверное, мы быстро восстановили бы с ним… во всяком случае, я ему пообещала. Но случилась беда – он попал в катастрофу, долго пробыл в больнице. Был тяжел, к нему даже не пускали – я пыталась. И вот совсем недавно, перед твоим… возникновением он позвонил. И говорил, что заново родился на свет, что не может вновь найти себя и что только я, близость со мной может ему помочь: он ведь потерял в катастрофе всех – только отец выжил, но он сразу после клиники уехал куда-то на юг – долечиваться, а Павел не захотел, я ему была нужнее – так он говорил…

– Павел – это вот этот?

– Да… Паша Долинский. То есть… Ну, я ведь уже сказала. И я ему пообещала, дала слово, что все будет как раньше, даже лучше. А потом появился ты. Дальше – сам знаешь. Его для меня как бы не стало…

– Вот кто тебе звонил.

– Да. Я избегала… Уже не могла и подумать. Хотя монашкой никогда не была, но вот… Думала, он поймет, объясняла ему, что жизнь повернулась иначе. И он, правда, на пару дней умолк. А вот сегодня… появился неожиданно. Там, на съезде. Просил хотя бы поговорить – мол, вопрос жизни для него, я-де обещала, как только окажемся вместе – все вернется, а ты – так, случайность, забуду тебя быстро… Ну, что все вы в таких случаях говорите, когда неймется.

– И ты, значит…

Она кивнула, не отводя глаз:

– Но я ведь обещала – пусть и раньше. И потом – на какие-то секунды поверила, что это для него действительно – жизнь или смерть. Ради жизни другого можно ведь на многое пойти. Он и с собой собирался покончить, и говорил, что меня убьет… Поверила. А потом…

– Потом – сам вижу, – сказал я невесело, но такой горячей обиды, что была несколько минут назад, не ощутил более.

– Еще не видишь. И сама я увидела до конца только здесь. Да, здесь, на этом диване, с ним, во время всего на свете – только, пожалуйста, не рисуй себе картин, это ведь бессмысленно, все равно – было…

– Что же ты увидела до конца только здесь?

– Но я ведь уже сказала тебе в самом начале: это не он. На самом деле не Павел. Хорошая копия, но не мастерская все-таки. Там, когда встретились, и потом, пока ехали, разговаривали, мне мерещилось – что-то не так. Но, сам понимаешь, после такой беды, после больницы, где его, как говорится, из кусочков собирали, и его, и отца его…

– Стой. Долинский?

– Ну, конечно же. То есть… Отец Павла точно был Долинский, разумеется. Но если этот – подделка, самозванец, то кто его отец, я просто не знаю. Тоже самозванец? Ох, я уже больше ничего не соображаю…

– Ты что – раньше с отцом не встречалась?

– Ну видала, конечно… Он вообще-то очень редко показывался на людях. Даже до катастрофы. Помню только, что он говорил, что никогда и ни к кому не собирается идти в советники, говорил, что для этого надо обладать двумя «Х»: хитростью и холуйством, а у него таких талантов нет.

– Именно так и говорил?

– Мне кажется, почти буквально.

– Так-так. Постой-постой. А твоя покойная мама его знала?

– Когда-то с ним работала. Понимаешь, в этом-то дело: после больницы он наотрез отказался принять ее даже на пять минут, хотя повод был серьезным. После этого наши друзья запретили ей…

– Стоп, стоп. Значит, если бы она появилась, допустим, на съезде и увидела бы Долинского, она смогла бы сказать – он это или не он?

– Я уверена, что смогла бы. Ну конечно.

– Прекрасно. А сын, значит, грозился тебя убить. А меня?

– Тебя? – переспросила Наташа как-то растерянно. – Нет, не помню… Точно: нет.

– Но обо мне он знает? В смысле – кто я, откуда, чем занимаюсь, как выгляжу?

– Д-да. Знает.

– Ты ему меня показала?

– Нет. Он сам тебя увидел.

– Значит, знал. Еще один вопрос – и начнем собираться. Почему ты мне позвонила? Если ты его усыпила – могла ведь спокойно одеться, выйти, сесть в его машину; водить ты умеешь…

Этого я, правда, не знал, но сказал весьма утвердительным тоном. Она лишь кивнула:

– Умею. А не позвонила по той причине, по которой и его усыпила, когда… когда уверилась, что это не настоящий. Сперва хотела просто разобраться – а может, мне все это просто мерещится, и его усыпила только, чтобы не мешал.

– Стала разбираться?

– Да. Вот, взгляни.

Из кармана халатика, в который она куталась, теперь уже, наверное, озябнув, Наташа достала странную, на первый взгляд, узкую пластиковую карточку, на которой вроде бы ничего не было: ни надписей, ни изображений – просто синее пространство. Такие карточки были мне знакомы. Оставалось только присвистнуть, что я и сделал – впрочем, мысленно.

Ясно. Впрочем – не совсем.

– Скажи: откуда ты знаешь, что это такое?

Она пожала плечами:

– Даже и не помню. Может быть, от Блехина? Наверное, от него, от кого же еще.

– Хорошо, – сказал я. – В свете, как говорится, вновь открывшихся данных, признаю, что обратилась ты ко мне правильно. Что же, будем разбираться. Я сейчас позвоню, а ты собирайся, приедут люди – и мы отправимся по домам.

– Вит…

Я покачал головой.

– Ни о чем сейчас, Наташа, не будем: не время. Потом.

Она, однако, уже по тону наверняка почувствовала: ничего не произойдет, никуда я от нее не денусь. Да я и сам так думал.

– Собирайся, – повторил я. Она послушно сбросила халат, начала одеваться. Я постарался в эти секунды не смотреть в ее сторону. Лишь спросил:

– Где его амуниция?

– В той комнате.

Прежде чем звонить, я обыскал одежду спящего; ничего интересного не нашел, кроме маленькой, плотно закрытой коробочки, содержавшей, как оказалось, две ампулы без маркировки. Мне приходилось встречаться с такими. Коробочку я сунул себе в карман. В соседней комнате, в шкафу – никаких сенсаций. Было немало всяких шмоток, но по делу – ни вещицы. Вернулся. Наталья все еще одевалась. Сумка и одежка ее были те самые, что она взяла из дому, когда мы ехали к покойному дипломату.

– Освежилась, – сказала она кратко. – Тут есть ванная.

– Видел уже. Постой, а это что там стоит?

Я увидел это, когда Наташа отодвинула свою сумку. Футляр характерных очертаний.

– Это? Его скрипка, – сказала она. – Он ведь скрипач – разве я не сказала? То есть тот, который… Этот тоже говорил, что переживает оттого, что руки после аварии какие-то не те, и много времени пройдет…

Она на минуту запнулась.

– Если хочешь, я из-за пальцев и начала сомневаться. У Павла были пальцы скрипача – представляешь, что такое. А у этого – слесаря, механика…

– Да нет, – сказал я. – Вряд ли он слесарь. Но с металлом работает, это уж точно. – Я подошел к спящему, взял за пальцы, перевернул кисть ладонью вверх. – Похоже, руки тоже для тонкой работы. А инструмент?

Я поднял футляр. Скрипка была увесистой. Раскрыл. Инструмент находился в полуразобранном состоянии, но такие собирают за секунду. И еще пара мгновений – чтобы закрепить лазерный прицел. Он лежал тут же рядом, в нижней части. Все – без номеров, без фабричных клейм. Штучная работа, стоящая немалых денег.

Закрыв футляр, я позвонил наконец в Реан. Дал обстановку. Сказал, что дожидаться не буду, но если есть неподалеку человек, пусть подошлют: терять спавшего клиента не хотелось. Мне ответили: человек по соседству есть, сейчас его поднимут по тревоге и пришлют. Минут через десять.

– Обожду, – сказал я. – Пишите адрес. Установите, кстати, кто владелец этой хибары. Потом скажете. Здесь пусть ваши сразу же осмотрят по всей форме. Человеку я оставлю один препарат – сдадите на анализ. О результатах доложите. Я буду в номере.

Мне ответили:

– Противопоказано. Там… небольшой беспорядок.

– Яснее?

– Был визит к вам.

– Жертвы?

– Есть.

– Взрыв?

– Нет. Газ. А охранявший вас нейтрализован иголочкой с ядом. Из пневматики. Все профессионально.

– Понял. А по Игре?

– Пока все тихо.

– Значит, надо ждать утром.

– Ждем. Как вас информировать? Куда вы сейчас?

Я назвал координаты. И сказал Наташе, вошедшей в комнату:

– Значит, так: едем к тебе.

Она кивнула, словно ничего другого и не ожидала.

– Сейчас нас тут сменят – и тронемся. Можешь пока выпить… Хотя лучше не надо. Этот паренек наверняка собирался о тебе позаботиться. Просто ты его упредила. Кстати: а как у тебя оказалось с собой это средство?

– Нормальное снотворное, – сказала она спокойно. – Всегда ношу с собой. Ему просто увеличила дозу.

– Ага, все ясно, – сказал я, подошел к дивану и стал смотреть на лицо спящего. И мозаика в памяти стала постепенно складываться в ясную картинку.

Незнакомец на Западном вокзале, назвавший меня вышедшим из употребления именем. Там, правда, была еще бородка – круглая такая аккуратная бородка вокруг лица. Но это – дело, так сказать, наживное.

А вот на посольском приеме, когда он разносил дринки, бороды не было. Зато прическа: волосы другого цвета, прилизанные, покрытые лаком – все как полагается.

Он, значит, и нагнал меня в переулке. Одинокий со скрипкой, снабженной глушителем. Или как тут правильнее сказать? Модератором? Сурдинкой?

Но не только там встречались мне эти черты лица…

Я нагнулся, повернул его голову, вглядываясь. Да, особенно за ушами. И нос, кажется, тоже. Да, и нос. Ну что же – сработано на четверку, не более того. Торопились, видимо. К празднику им требовался полный комплект.

…Послышался звук снаружи: подъехали. Через минуту постучали в дверь. Я на всякий случай взял автомат и пригласил войти.

Мы взаимно опознали друг друга. Я приказал дожидаться группы, передал найденный в кармане препарат в маленькой, плотно закрытой коробочке и сказал Наташе:

– Ну – поехали?

Она кивнула.

Уже в машине я, не удержавшись, спросил:

– Жалеешь – что оказался не тот?

Она ответила не сразу:

– Нет.

Но тут же добавила:

– Пока – не жалею. Иначе…

Что «иначе», так и осталось при ней.

Впрочем, не зря сказано в суре семьдесят четвертой: «И мы погрязали с погрязавшими». Так что никого не станем винить: право это – не за нами.

10

До жилья Наташи, ставшего для меня уже достаточно привычным, мы добрались не без препятствий; хотя то были, если можно так сказать, препятствия приятного свойства, ни ей, ни мне никакими бедами не грозившие. Скорее напротив.

Я намеревался свернуть с МКАД на Ярославку; тут меня и остановили: выезд был перекрыт, надо было разворачиваться и съезжать на параллельную. Наталья чуть не заплакала в голос, я высказался – однако лишь мысленно: жизнь в Германии заставила меня уважительно относиться к полиции. Запрет относился, естественно, не ко мне лично; заворачивали всех. Я на миг вышел из машины: с высоты роста рассчитывал лучше разглядеть, в чем же суть, – и разглядел. Пришлось тут же выругать себя за рассеянность: я ведь знал, что ночью тут будет не проехать, но вот – за всеми волнениями вылетело из головы. Пока я занимался самокритикой, офицер из оцепления подошел ко мне, чтобы поторопить или, может быть, применить санкции за остановку в неположенном месте. Он начал на достаточно высокой ноте; пришлось предъявить документ – не журналистскую карточку, но и не самый убойный, для него хватило и этого. Он проглотил язык и отсалютовал, я кивнул ему, заглушил мотор, попросил полусонную Наташу обождать немного, и прошел за оцепление. Я знал, что там находится, но знать – одно, а увидеть перед собой, и может быть, даже потрогать руками – во всяком случае, именно для меня и именно сейчас – было чем-то, очень близким к счастью.

Здесь стояли войска; на специальном тренировочном плацу проводилась одна из последних репетиций парада Столетия Победы.

Я всегда любил не только Флот, но и Армию, хотя уже давно не нахожусь в строю. Но последние двадцать с лишним лет практически не видел ее – разве что по TV, по российским глобальным или немецким программам. Но ящик не передает тепла и запаха разогретых боевых машин, солдатских комбинезонов и сигарет, кожи и смазки; микрофоны не улавливают того, что говорится не на публику, а между собой; объективы камер не заглядывают в упор в глаза. Именно всего этого мне и не хватало, и сейчас я спешил утолить свой голод по этой информации, хотя непосредственного оперативного значения для меня она и не имела.

Я ступал неторопливо, силой удерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Шел и думал о том, как ухитрилась армия выжить в тяжелейшие для нее (и для других тоже) девяностые – нулевые годы, полураздетая, полуголодная, недовооруженная, разучившаяся побеждать, недоумевающая относительно своего будущего, запутавшаяся в реформах, до конца не понятных даже их авторам, потерявшая уважение в мире и – что куда важнее и горше – в собственном народе, когда только генеральские фуражки задирали свои тульи все выше – головы же, напротив, клонились долу. Что удержало ее? История, конечно: она часто выручает в роковые минуты. Но история не кормит, не снабжает, не горит в цилиндрах и турбинах моторов, она лишь помогает наилучшим образом использовать то, что у тебя в руках. Призвание людей, на чьих плечах армия тогда выстояла, чтобы вскоре начать уверенное движение вперед? Разумеется; но и одного желания, одной страстной любви, одних талантов недостало бы. Нужны были деньги; и когда они появились (мы знаем, откуда), золотые семена упали на хорошо, тщательно подготовленную почву. И пошло в рост…

Вот они наконец совсем рядом. Здесь стояли тяжелые машины, крейсеры полей, пушечно-ракетные подушечники на реактивной тяге, с тройной защитой и компьютерным перехватчиком чужих ракет, восхитительно страшные даже в неподвижном безмолвии. Вероятно, они пришли сюда незадолго до нас – только теперь я сообразил, почему на перекрестках и развязках этой ночью виднелось множество военных регулировщиков. Дальше можно было заметить боевые машины пехоты; не знаю, та ли это была модель, что я недавно видел куда южнее, далеко за пределами России, – или уже что-нибудь поновее. Пехота с них разминала ноги, тлели редкие сигареты, хотелось подойти к ним и потолковать, но не оставалось времени – да и не стали бы они разговаривать с гражданским на интересовавшие меня темы, а предъявлять каждому документы было тоже не след. Несколько военных обогнало меня, направляясь к площади, все в полевом камуфляже, звездочек было не различить; я почувствовал на себе их внимательные взгляды, но никто меня не остановил, и это было хорошим признаком: значит, крепкой была уверенность в том, что оцепление несет службу исправно. Там, где один пытается доделывать за другого, никогда не будет военного порядка. Они отдалялись от меня, шагая упруго и напористо, а я почему-то вдруг остановился. Не то чтобы расхотелось общаться, но я понял вдруг, что это радостное ощущение своей силы, духовной и материальной – их ощущение, а у меня пока не было права на такое. Через немногое время прозвучит над площадью: «К торжественному маршу! По-баталь-онно! На одного линейного дистанции!..», и все прочее, что полагается – и начнется праздник силы. Но чтобы он начался и завершился так, как нужно было для России, мне надо еще поработать…

Я повернул назад и возвратился к машине. Стоявший на выходе отдал честь, я кивнул в ответ. Машина стояла на месте, Наталья спала, пристроившись боком на сиденье. Хрюкнул стартер. Мне пришло в голову, что стоило бы заодно заехать и в отель, посмотреть – что же там на самом деле произошло, а главное – забрать мои записи и все прочее, что было мне дорого; но жаль было женщину, и я направился прямо к уже ставшему немного и моим жилью.

11

У себя дома она быстро уснула, – наверное, нервная перегрузка сказалась, такие дозы были не по ней, их даже лошадиными не назовешь – дозы для динозавров. Даже для меня было многовато; однако у меня нет такого убежища от стресса, как сон, возникает, наоборот, бессонница. Конечно, от нее есть прекрасное лекарство, продается дозами по 0,5 и 0,7 литра, принимается в зависимости от привычки. Но сейчас я не мог позволить себе ничего подобного: до утра оставалось немного, и надо было сохранять форму. Потом, когда все завершится, может быть, и отведу душу.

Оставался один способ: расслабиться и думать о чем-то постороннем, интересном, увлекательном. Я поискал – и не нашел ничего более приемлемого, чем попытка окинуть единым взглядом всю ситуацию, в которой мы оказались перед решающим днем.

Вообще самым удивительным сегодня представлялось то, что весь мир, хорошо понимая смысл и значение происходящего и никак не желая такого развития событий, все же позволил нам сделать то, что мы сделали и собирались теперь завершить. Потому что ведь могли и не позволить. Соединенные Штаты оставались Соединенными Штатами, Тихоокеанский Блок вовсе не терял силу, но продолжал набирать ее, бывшие наши вассалы, внешние и внутренние (если иметь в виду западных и югозападных; никак не азиатских), как всегда, желали России всего самого худшего, что только можно было представить, и еще немножко сверх того, а Европу (я уже привычно не включал Россию в это понятие), все еще больную изнурительной демократией, которая не компенсировалась патриотизмом высокого давления, как это было в Америке, готовой на попрание (но обязательно с дружеской улыбкой на хорошо ухоженном лице) любой морали, если только где-то возникало хоть малейшее неприятие принципа «Что хорошо для Америки, хорошо для всего мира», – Европу уже привычно трясло от страха, ей мерещилось новое нашествие – на сей раз не со свастикой и не с серпом и молотом, но с полумесяцем на знаменах. То есть превращение России во всесторонне сильную, интенсивно богатеющую, возглавляющую в политическом и военном отношении весь исламский мир державу, саму все более прорастающую исламом (для которого в русской душе всегда найдется уголок, как и для чего угодно другого, поскольку она по первооснове своей всеприемлюща), должно было, казалось, заставить весь прочий мир вступить в коалицию, как сто с небольшим лет назад – против Гитлера. Почему же? Ведь для того, чтобы помешать, вовсе не пришлось бы начинать Третью войну: придушить развитие можно было и в самом начале, если взять за точку отсчета Банное совещание, поскольку Генеральское, видимо, так и осталось неизвестным даже для лучших разведок, – можно было затеять еще одну, две, три локальных войны, лучше – междоусобных, снова поднять хотя бы курдов, опять столкнуть турок с греками на Кипре, разжечь два-три-четыре костерка в неисчерпаемо темпераментной Африке, наконец, заново стравить Сирию – с Израилем, чтобы загрузить Исламиду ее внутренними проблемами и лишить ее времени и спокойствия, потребных для размышлений о перспективах русско-исламского взаимопритяжения. Тогда – в двадцатые и даже в первой половине тридцатых годов – все это было не только реальным, но и осуществимым без особого труда. То есть была цель и имелись средства для ее достижения; отчего же?..

Прежде всего по той причине, что – может быть, просто по стечению обстоятельств, а может быть, и не просто – каждый из подобного рода шагов находился еще на стадии проработки, когда возникала какая-то неприятность в собственном доме. В Северной Ирландии – за независимость, на Балканах – за справедливый передел, в Италии в очередной раз – за отделение Севера от Юга, в Бельгии – фламо-валлонские трения, в Германии и Франции – снова шумные и небескровные схватки с множившимися потомками иммигрантов, в Испании – с басками за независимую Басконию, серия Балтийских инцидентов по разграничению шельфа – вот лишь беглый перечень европейских дел; быстрая исламизация Юга в самих Штатах, неизбежные приливы и отливы в латиноамериканских отношениях, экономические проблемы в американо-дальневосточном или, как его стали называть, тихоокеанском противостоянии, позволили Штатам подготовить лишь несколько операций по смене декораций в одном-другом государстве Ближнего Востока – но ни одна не завершилась удачей, а потом стало и вовсе не до них. В свою очередь и Тихоокеанский блок тогда был увлечен собственной проблематикой: например, кто главнее – самый большой или самый богатый, а может быть, ни тот, ни другой, а все остальные, вместе взятые, от Сеула до Сингапура; у Китая временами сильно обострялись отношения с Индией, а когда они налаживались – возникали неприятности у Индии с ее западным соседом, и Китаю приходилось на этот раз выступать уже в роли гаранта неприкосновенности Индии – в качестве члена Совета Безопасности ООН, хотя и дышавшего на ладан, но формально еще авторитетного. Ну и так далее. Похоже, что в те – да и сейчас тоже – времена существовало два почти спокойных бастиона на всей планете: Австралия и Южно-Африканская Республика. Однако и та, и другая в этой игре как бы сказали «пас» и бросили карты на стол рубашкой вверх.

Вот такие были совпадения – или не совсем совпадения. Во всяком случае, где-где, но в секретных службах в те времена отпуска были, как говорится, отменены и введено казарменное положение.

В Исламиде дела тоже были далеки от полного мира и единомыслия. И если бы исход Варианта «И» зависел от них, то неизвестно еще, чем бы все это кончилось. Но тут действующим лицом была Россия. А ей, при всех недостатках, всегда было присуще умение ухватиться за одну проблему и тащить до победного конца, не обращая внимания на всякие сопутствующие неприятности: история приучила и к постоянным неприятностям, и к не менее постоянным великим замыслам. А и в этом деле самым трудным было, как всегда – стронуть телегу с места и раскрутить – «Эй, ухнем!» – а дальше и вправду сама пойдет.

И пошло.

Я стал рыться в памяти, чтобы восстановить кое-какую статистику, касавшуюся того, как дело раскручивалось и как оно шло. Вспоминались, правда, лишь какие-то обрывки – но и они были достаточно выразительными. По деценниям: строительство жилья в первом десятилетии, втором, третьем, четвертом и пятом соотносилось как 1,0–1,3 – 1,8–3,1 – 4,8; торговых судов всех классов: 1,0–1,1 – 1,5–2,7 – 5,2; деловых контор: 1,0–1,6 – 1,2–2,8 – 3,2; автомобилей легковых: 1,0–2,0 – 5,6–8,0 – 11,1; число военных кораблей и самолетов росло по экспоненте во втором, третьем и четвертом деценниях, когда наступило насыщение, последние годы оборонцы держали почти ровную площадку с отдельными пиками на потребу экспортерам; школы и университеты во втором деценнии были почти на нуле, потом полезли вверх чуть ли не вертикалью. Можно было бы назвать еще десяток вспомнившихся мне сейчас рубрик, но все они объединялись одним словом: деньги. В противовес концу прошлого и началу нашего века, когда российские финансы при мощном импорте работали на экономику Запада, сейчас те же западные деньги, уплаченные за нефть российскую и ближневосточную, а также прибыли американских фирм, принадлежавших арабам, возвращались в Россию и крутились на ее рынке, и прирост этих поступлений – кредитов, инвестиций, ценных бумаг – тоже хорошо ложился на экспоненту, рядом с которой можно было бы нарисовать и еще несколько, практически параллельных ей – тех, что выражали бы увеличение числа мечетей, количества россиян, склонившихся к учению Пророка, всякого рода обменов по линии культурной, научной, спортивной с Исламидой, и тому подобное. Олимпиада в Александрии, получившей это право не без организованного Россией давления, была, если говорить о внешних проявлениях, едва ли не самым ярким свидетельством крепости отношений России с Исламидой. Хотя, конечно, далеко, далеко не крупнейшим и значительнейшим. А вот то, что я только что видел на тренировочном плацу, станет для всех, кто – впервые за последние полвека – увидит прохождение не только академий, но и техники с ее профессиональным воинством, – станет весьма серьезным аргументом при решении старой проблемы: кто есть кто в этом мире.

В этих рассуждениях я все же уснул, незаметно для самого себя, в кресле, не раздеваясь. И проспав три часа, вскочил и принялся за утренние процедуры с приятным ощущением моей собственной боевой готовности.

Потому что наступающий день обещал стать днем решающим.

Хотя – недаром сказано в суре «Пчелы», в айяте семьдесят шестом: «Поистине, Аллах знает, а вы не знаете!»

Вот и узнаем завтра.

Глава одиннадцатая

1

Когда я, после кружки крепкого кофе и пары телефонных звонков, был уже готов к выходу, Наталья все еще спала. Я поколебался немного – поцеловать ее перед уходом или нет – и решил не беспокоить. Может быть, причина была и не только в этом.

В условленном месте меня уже ждали двое. С одним из них я давно не встречался, но обниматься мы не стали, только кивнули друг другу – он, я бы сказал, весьма уважительно, я – как всем; это и был Иванов. Второго я видел впервые. Дальше пошли пешком, пройти следовало два с лишним квартала. Было еще очень рано и пустынно, однако когда мы приблизились к нужному месту, то убедились, что все, кому надлежало тут быть, присутствовали – хотя заметить каждого из них можно было только, имея немалый опыт. Не доходя двух подъездов до нужного, мы приостановились; навстречу выступил человек. Сообщил:

– Все в порядке. Не выходил.

Мы переглянулись. Мой давний знакомый – он был сейчас старшим, я же присутствовал в качестве как бы консультанта – сказал:

– Ну что же – пошли.

Сразу же, неизвестно откуда взявшись, несколько человек перебежали проезд метрах в двадцати перед нами и скрылись в подъезде. Когда мы вошли, они ждали нас возле лифтов. Иванов спросил:

– Пожарный спуск?

– Под контролем, – ответил тот, что встретил нас у дома.

– Гаражи?

– Блокированы.

– Он дома?

– Вечером был; видимо, лег спать – свет погас. Никто с тех пор не выходил, не выезжал.

– Он один был?

– Других не замечено. Может быть, кто-то там уже был, когда мы прибыли; не знаю.

– Разве не прослушивали?

– Прослушивали. Временами звучал телевизор. Был шум воды. Ничего другого.

Ну это не очень убеждало.

– Чердак контролируется? – спросил я, исходя из своего опыта.

– Каждый выход.

– Крыша?

– Так точно. Нет, он там, не сомневайтесь.

– Берем, – сказал Иванов, но таким тоном, словно хотел дождаться еще чего-то. Моего согласия, наверное, хотя я тут не командовал. Мне же еще чего-то не хватало. Ага, вот:

– А внутри подъезда какие-то передвижения засекали?

– Специально – нет. Обращали внимание только на вход и выход.

– Ага, понятно, – сказал я.

Не наблюдали. Значит, нужный нам человек мог в любое время выйти из своей квартиры и войти в другую – в этом подъезде их было еще тридцать девять. Вот так-то. Войти – и остаться, и сейчас спокойно сидеть там? Почему бы и нет? Такая квартира могла быть заранее подготовлена, и живет там человек, ни в чем не замешанный, хорошо законсервированный, персонаж одноразового употребления именно для такой вот ситуации. Уж у кого, а у нынешних моих оппонентов времени и возможностей для подготовки к действиям было – хоть завались… Подумав о них, как об оппозиции, я внутренне усмехнулся: знал, что когда наша возьмет, они из противников превратятся в исправных служак; но для этого надо было еще победить.

Я сказал:

– Пусть кто-нибудь по возможности быстро установит всех квартировладельцев этого подъезда. И граничащих тоже – на всякий случай. Балконы-то соприкасаются… Ну что же – посмотрим, что у него там…

Поднимаясь, заняли оба лифта, одна группа побежала по лестнице. У нужной квартиры остановились. Иванов глянул на меня. Я предложил:

– Послушаем немного.

Он передал мне наушники. Слышимость оказалась отличной. Явственно различались неторопливые шаги – два шага, пауза, четыре шага, звук отодвигаемого стула; обитатель негромко мурлыкал песенку. Засвистел и умолк чайник. Я сказал:

– Звоните.

Один из группы нажал на кнопку звонка. Хорошо слышно было, как он заиграл внутри. Через полсекунды из квартиры откликнулись:

– Минутку!..

И это тоже было слышно весьма отчетливо. Я сказал Иванову:

– Теперь вырубите у него ток.

Ниша со счетчиками и предохранителями была тут же, на лестничной клетке. Иванов сам распахнул дверцу, перебросил оба рычажка.

– Звоните снова, – сказал я.

На кнопку нажали. Звука не последовало: квартира была обесточена. Но через секунду снова послышалось:

– Сейчас, сейчас иду!

Все было ясно.

– У него магнитофоны на батарейках, – сказал я. – Но вот отклик он подключил к звонковой кнопке, а надо было бы к самому звонку. Это они прохлопали.

– Вы думаете?..

– Уверен. Ладно, открывайте, смотрите, что и как – потом доложите.

– А вы?

– Я уже и так опаздываю, – сказал я. – Скомандуйте там, пусть мне подгонят машину – у молодых ноги побыстрее…

– Где вас искать?

– На открытии съезда азороссов.

2

Значит, он сбежал – а может быть, его сегодня там и вообще не было, а вся программа была подготовлена заранее, – так думал я, направляясь в названное Иванову место.

Это бодрости не придавало: хоть на полшага, но он нас обошел. Однако, думал я далее, это вовсе не значит, что он ощутил на себе мое пристальное внимание. Совершенно не обязательно. Скорее всего то сработало лишь стремление лишний раз подстраховаться от всяких непредвиденных обстоятельств, досадных случайностей и прочего. Нет, конечно, квартиры пусть они прозвонят, но могу держать любое пари на то, что его там ночью и не было.

Искать его по всей Москве – дело пустое, но и не нужное. Он должен не позже определенного часа появиться на открытии съезда; опоздать он не может, следовательно – сделает все, чтобы оказаться там с запасом времени, все еще раз продумать на месте и, если нужно, внести поправки. Но театр охраняется, раньше времени туда никого не пустят, а появившись, он уже окажется у всех на глазах и никаких предосудительных действий осуществить просто не сможет.

Какими, кстати, могут быть эти действия?

Стрелять в упор или, с телескопом, из какого-то укрытия там, в театре, или на подходах к нему – с одной из ближних крыш?

Отпадает. Потому что все крыши уже с вечера обсажены нашими, а что касается помещения, то для того, чтобы пойти на это, надо быть камикадзе: понятно же, что после действия стрелок не проживет и нескольких секунд. Тут нужен человек истерического уровня убеждений, а тот, кого я сейчас искал, обладал, насколько я мог судить, характером совсем иного склада, чья формула – «Умри ты сегодня, а я – завтра». Нет, стрелять он не будет, и никого с собой провести не сможет: контроль нынче особый. Что остается?

Взрыв. Если ты, находясь в двух десятках метров от объекта, нажмешь кнопку в кармане – никто не заподозрит именно тебя. И ты получишь полную возможность высказать свой ужас, соболезнования и благородное негодование.

Но прежде чем нажать кнопку, надо еще заложить заряд. Учитывая, что проверка каждого помещения в театре проводится четырежды в день, – заряд можно поместить в нужное место не более чем за шесть часов до начала события.

А вывод? Вывод один: он должен был остаться в театре на ночь. Я не мог сейчас сказать, было ли это возможно, где и каким образом. Но, похоже, другого варианта просто не вырисовывалось.

Заночевать в театре; в своем ли облике либо в чужом – но быть там. Однако все ночные люди съездовской команды наперечет и большинство их знакомо друг с другом, а уж командиры обязаны знать всех своих подчиненных. Следовательно, чтобы не быть раскрытым, человеку нужно было прежде всего ликвидировать одного из ночных работников театра, а затем и того, кто мог бы обнаружить подмену.

Стоило, пожалуй, немедленно позвонить прямо в театр, чтобы узнать – не случилось ли там чего-то подобного. Но я уже был совсем рядом и проще было – все выяснить на месте самому.

3

Еще на подступах к Художественному театру заметна стала необычная суета: народу толпилось куда больше, чем перед любой премьерой. Были там наверняка и подлинные сторонники азороссов и, следовательно, Искандера, и просто любители сенсаций и всяческих торжеств. Но, пожалуй, гораздо более важными, с моей точки зрения, оказались другие люди. Они не тусовались перед театром, но ближние дворы по обе стороны бульвара были сейчас густо населены ими – молодыми и средних лет людьми, наверное, привыкшими обращаться с оружием – которое они, кстати сказать, не очень старались укрыть от посторонних взглядов. Да, события назревали.

Проходя, я невольно покосился на табло с репертуаром: интересно, чего по вине политиков лишились сегодня зрители? Ага, вечером должен был идти «Рубайят», по Омару Хайяму. Ставить поэзию на сцене у нас умели уже давно, к Хайяму же, насколько я мог судить, обращались впервые, но вообще из поэтической классики был поставлен – года два тому назад, помнится, – и «Гулистан», и, разумеется, «Лейла и Меджнун», и даже «Маснави» – хотя мне, например, всегда казалось, что Руми – эта его поэма – не очень пригодна для постановки на русских подмостках. Впрочем, как сказано в суре тридцать третьей, «Сонмы», айяте втором: «Поистине, Аллах сведущ в том, что вы делаете!»

Ничего: не попав в театр, жаждущие развлечений обратятся к кинотеатрам; если верить громадной – светящимися красками – рекламе, в Москве проходил в эти дни фестиваль фильмов, посвященных совместной борьбе россиян и мусульман против общих врагов в разные исторические периоды, начиная от монгольского нашествия, включая обе мировые войны, и заканчивая Багдадской войной 2003 года. Фильмы такого типа в последние годы выпускались по автомату, где-то на подходе были уже и телевизионные сериалы – на полвека каждый. Деньги на это были. Однако меня зрелища такого рода почему-то не привлекали; потому, может быть, что на уже совершившееся повлиять если не совсем невозможно, то, во всяком случае, очень трудно. Куда важнее и интереснее было то, чему еще только предстоит случиться.

* * *

Пока я медленно продвигался к зданию театра, стараясь подметить все, что могло иметь в будущем какое-то значение, сзади кто-то вдруг схватил меня за плечо. Я обернулся. То была Наташа.

Я понимал, что она придет сюда. Мне и хотелось этого, и не хотелось, потому что я опасался, что не все пройдет гладко и, возможно, не обойдется без крови. Кроме того, я еще не мог найти в себе однозначного ответа на вопрос: осталось ли для меня все по-прежнему после вчерашнего дня? Не то чтобы я произносил мысленно громкие слова вроде «измена» и тому подобных; опыт научил относиться к таким вещам спокойно. Я бы не смог облечь в слова свои ощущения, а если уж сам не разобрался, то и совсем бесполезно было бы говорить о них с Наташей. И потому после мгновенного колебания я позволил ей уцепиться за мой локоть.

Возле театра появилось наконец то, чего азороссы до сей поры не видели: тяжелые машины телевидения с параболами антенн и длинными толстыми кабелями. Похоже было, что сторонникам Искандера решили в один день возместить все то, чего они были лишены до сей поры: телекамеры устанавливались уже начиная с ближних подступов. Прямо удивительно, какими простыми способами можно добиться крутого изменения обстановки, – не без некоторого ехидства подумал я. – Кстати, никто из телевизионщиков не нацепил траурной повязки; и по их виду не скажешь, чтобы они очень уж сокрушались. Испуганы – это верно, а вообще для них в данном случае горе – не беда.

Однако телевизионщики были не единственными, кого я взял на заметку. Куда интереснее казались те, уже начавшие приезжать люди, коим предстояло сегодня принять важнейшее решение – кому впредь править Россией, иными словами – какой она станет и куда двинется.

Компания была любопытная – прежде всего тем, что у людей, входивших в нее, было очень мало общего – можно было бы даже сказать – ничего общего, за исключением одной-единственной причины, которая и собрала их вместе. А помимо нее, у одного из них – пока я все еще не знал, у кого именно, и те, кто снабдил меня этой информацией, тоже оставались в неведении, – была и другая причина, полностью противоположная первой. Если бы не существовало этого человека, и у него не было бы второй причины войти в эту компанию, – я, вернее всего, сидел бы сегодня в своей немецкой конторке и занимался совершенно другими делами. Но он был, и был я.

Первая, общая для всех причина заключалась в том, что не позже, чем через полтора, от силы два часа тут должен был, как уже сказано, открыться Программный съезд партии азороссов. Хотя, как мне было известно, для партии первоначально предлагалось и другое имя: «Евразийский союз» – что указывало на происхождение основополагающих идей новой организации по меньшей мере от Чаадаева и позволяло оперировать многими звездными именами русской философии, вроде Трубецкого или Соловьева. То были люди весьма умные и достойные, и ошибались они только в одном: хотели идти на Восток под хоругвью Православия, что было нереально по тысяче и одной причине. Азороссы эту ошибку собирались исправить – и исправили. А те люди, чьи имена, изображения и биографические (и прочие) данные были мне предоставлены на компакт-диске, как раз и являлись членами Исполнительного комитета партии с самого дня ее возникновения.

Целью своей партия ставила не только восстановление в России монархии; таких партий на сегодня было – хоть пруд пруди, и не было никакой надобности создавать еще одну (кроме разве что честолюбия ее организаторов – но этого не всегда бывает достаточно, нужны еще и немалые деньги, и еще много чего). Однако азороссы (это наименование еще в начале понравилось мне больше, чем второе) ставили своей целью не просто реставрацию монархии, но и избрание на царство конкретного претендента. В этом тоже не было ничего необычного: никакая власть не существует без конкретного ее носителя. Необычное было в личности претендента, которого эта партия намерена была выдвинуть, и чья биография, размноженная в десятках тысяч экземпляров, сейчас с успехом раздавалась и перед театром, и внутри него.

Вообще-то формально до сих пор никакие претенденты не выдвигались. Выборы монарха, как бы смешно это ни казалось, должны были бы проходить по тем же законам, по которым в России вот уже несколько десятков лет проводились выборы парламентариев и президентов. Законы эти, правда, неоднократно менялись, но главным образом в деталях, основа же оставалась первоначальной. Но в соответствии с этими законами прежде, чем избирать на царство, население должно было высказаться по поводу самого восстановления монархии, проголосовав на референдуме «да» или «нет». И в соответствии с законом, только после этого можно было начинать – в случае положительного ответа – подготовку к избранию на царство, выдвижению и регистрации претендентов, и так далее. Однако соблюсти закон было затруднительно по одной причине: проводить в скором времени еще одну всероссийскую кампанию было бы слишком накладно, а если бы кто-нибудь и не пожалел денег – избиратель скорее всего просто не пошел бы к урнам: ему все эти церемонии успели уже изрядно надоесть. И поэтому нашли компромиссный выход: фактически претенденты были объявлены и предвыборная кампания велась – но официально ничего такого не существовало, и de jure объявлять претендентов можно было только начиная с сего числа. Поскольку если, скажем, в тринадцатом году, о котором уже говорилось, да и в две тысячи семнадцатом отрицательный результат подобного референдума можно было бы с полной уверенностью предсказать заранее, – тогда никому и в голову не пришло всерьез и вслух говорить о такой постановке вопроса, то сейчас, в две тысячи сорок пятом, в год Столетия Победы (все еще памятной на Руси), уже не оставалось сомнений в положительном решении проблемы; настолько не оставалось, что референдум и избрание, отложив закон в сторону, решили объединить – для экономии времени и денег, что, как известно, есть одно и то же.

Итак, кандидаты, или претенденты, еще не были объявлены официально. Тем не менее один из них был известен давно и хорошо. Некоторое время, кстати, достаточно продолжительное, казалось даже, что никакой альтернативы на выборах вообще не возникнет, и претендент взойдет на престол по ковровой дорожке легко и безмятежно, под приветственные возгласы восторженных подданных. Претендентом этим был Алексей Романов. Тезка и потомок (во всяком случае, так принято считать) второго государя из дома Романовых, а также известного в прошлом веке претендента – великого князя Кирилла Владимировича. Тридцатичетырехлетний политолог, свободно, хотя и с ощутимым акцентом, говорящий по-русски и женатый на великой княгине из рода, помнится, болгарских Кобургов, – или, может быть, какого-то другого (вот не помню) известного в прошлом рода, поставлявшего монархов в любую точку Европы, где в них возникала потребность.

Великий князь Алексей на моем CD-диске не значился, поскольку в число руководителей партии никак не входил, да и не мог бы, даже захоти он. Тем не менее информации о нем у меня было предостаточно – как, впрочем, она могла бы появиться у любого желающего: в биографии первого претендента не было никаких секретов, никаких пятен – ни белых, ни черных. Вся его жизнь проходила на виду, так что были известны и его друзья, и любимые собаки, и фирмы, которые его одевали или чьими ракетками и клюшками для гольфа он пользовался, и водоизмещение его яхты, и любимые блюда и напитки – и так далее, вплоть до излюбленных выражений. Все было comme il faut, или, выражаясь более современно – все О.К. Известно было также (но это уже не всем), кто инвестировал деньги в его избирательную кампанию, которой, как я уже упомянул, только еще предстояло начаться. «Шелл», в частности, а также почему-то «Уолт Дисней Лтд» – ну и другие. Иными словами, как это всегда бывает, агитация за претендента, официально еще не разрешенная, на деле шла уже месяцами; в частности – все королевские дома Европы, как правящие, так и находящиеся в изгнании, успели не раз заявить – неофициально, разумеется, но нельзя же заткнуть рот августейшей персоне, если она считает нужным высказаться по какому-то поводу, – что Алексей пользуется их полным признанием, обладает, с их точки зрения, всеми необходимыми правами и нужными монарху качествами, и если народы России решат вернуться к естественной для них форме правления, то другого столь же безусловного претендента просто невозможно себе представить.

Со своей стороны, претендент (тоже, разумеется, неофициально, но лишь в частных беседах, которые по случайности удавалось услышать и увидеть вездесущим газетчикам и ти-ви-людям) высказывал мнение – разумеется, лишь в условном наклонении, – что если россияне вернутся на свои исходные позиции, то маловероятно, что народ захочет видеть на престоле представителя иного, не Романовского дома, хотя, безусловно, на свете есть и другие Рюриковичи, и наблюдается некоторое шевеление в стане Гедиминовичей – однако трехсотлетний стаж царствования имеют лишь Романовы, факт отречения от престола Николая Александровича и вслед за ним Михаила имел место в условиях давления и принуждения и не должен приниматься во внимание, поскольку дом Романовых от своих прав никогда не отказывался, и никаких фактов, препятствующих воцарению его рода, в природе не существует и быть не может; напротив, уже мученическая кончина последнего Государя как бы еще раз подчеркивала права Романовых на российский трон. Что же касается личностей, принадлежащих к этому дому, то не ему, великому князю и престолонаследнику Алексею высказываться на эту тему; пусть скажет свое слово народ.

На деликатные (и, разумеется, спонтанно возникшие и никем не подсказанные) вопросы друзей относительно политического устройства России в случае, если… – престолонаследник отвечал, что в наше время речь, разумеется, может идти только о конституционной монархии, что конституция в России давно уже есть и нуждается лишь в некоторых изменениях – в той части, где речь идет о верховной власти и обо всем, что с этим связано. С прошлого года к претенденту не раз пытались прорваться и официальные, и частные лица – прежде всего из бывших территорий Российской империи – таких, как Прибалтийские губернии, Польское царство и – в меньшей мере – Финляндия; не составляет труда догадаться, что их волновал вопрос отношения претендента к границам России – как современным, так и историческим; никому из них, однако, так и не удалось побеседовать с потомком государей. Что же касается других территорий, входивших в состав и первой, и второй Империи, то они такой проблемы как бы не замечали. Волновалось христианское Закавказье; там, как это нередко бывало и прежде, сразу возникли полярные точки зрения. А исламские территории бывших Империй, казалось, безмолвно произносили традиционное «Иншалла!». Ибо сказано в Книге, в суре «Стоящие в ряд»: «И будет вам воздано только за то, что вы совершали». Из чего следовало, что лучше ничего не совершать – пока в этом не возникнет крайней необходимости.

Листочки с краткой биографией Алексея тоже раздавались всем желающим – но только на дальних подступах к Художественному; но чем ближе – тем их становилось меньше, а уж в самом здании вряд ли можно было при всем желании найти хоть одну: азороссы никаких вольностей своим конкурентам не дозволяли.

Что же касается ти-ви-людей, то когда мы с Натальей затесались в кулуарную толпу, не спешившую пока что занимать места в зале, даже не стараясь прислушиваться к разговорам вокруг, я пришел к выводу, что движущей силой временного телевизионного руководства был, пожалуй, не только страх перед грядущей властью, но и неизбывное желание выдать сенсацию: где-то возник и быстро распространился повсеместно слух, что на открытии съезда появится наконец сам претендент Искандер и, не исключено, выступит с программной речью. Как бы ни относился преемник безвременно усопшего главы всего ТV к идее монархии и исламизации, упустить сенсацию он никак не мог бы. Правда, у меня были некоторые основания полагать, что первый вицедиректор, вот уже несколько часов исполнявший обязанности почившего, придерживался вовсе не тех политических убеждений, что его бывший шеф. Не будь я в этом уверен, возможно, стал бы искать другие пути приведения телефирмы к нормальному знаменателю; но этот путь оказался самым коротким – хотя и не самым гуманным, наверное. Однако боксеры на ринге в минуты боя как-то не задумываются о гуманности; у них хватает других тем для размышлений.

Если же говорить обо мне, то я вовсе не был уверен в том, что Претендент действительно принял решение присутствовать сегодня на съезде; реши он так, я бы наверняка знал. Но слухи все крепчали и, наверное, поэтому открытие заседания все откладывалось. Мы с Наташей успели выпить кофе в одном из буфетов; я не смог удержаться и еще раз внутренне посетовал на неимоверную дороговизну – здесь, на съезде – самых элементарных вещей; уж не знаю, что думали торговцы о среднем уровне доходов как делегатов, так и заинтересованной публики. Куда остроумнее было бы сделать угощение вообще бесплатным – хотя (тут же опроверг я сам себя) тогда на съезд привалило бы пол-Москвы: у нас по-прежнему страшно любят проехаться на чужака, на халяву.

Во все сгущавшейся толпе я увидел знакомую фигуру Бретонского. Мы с Наташей поспешили к нему. Казалось, он обрадовался нашему появлению: похоже, у него были какие-то новости, и ему не терпелось поделиться ими хоть с кем-нибудь.

– Приветствую вас, барышня. Здравствуйте, маэстро. Смотрите. Видите эту четверку? Обратите внимание на выражение их лиц: как будто хины объелись, не правда ли?

Четверо были – Зеленчук, Пахомов, Веревко и Сухов, военный промышленник. Все из моего списка – более не представлявшие для меня никакого интереса. Отработанный материал. Но из вежливости я все же поинтересовался:

– Что же их не устроило, если не секрет?

– Какие же тут секреты – все наружу… Их не устраивает – да и меня тоже, признаться, – что Лепилин захапал себе весь доклад. По сути, объявил себя главным, выдвигающим Претендента – а это, как вы понимаете, в будущем чревато всякими благами… Ладно, Лепилин выбивает себе дворянство; но и остальные – не такие уж альтруисты, у каждого из нас есть свои виды на будущее. Сейчас состоится закрытое заседание оргкомитета съезда – и перекопают регламент, так что каждую главу будет читать другой докладчик. Демократично, вы согласны?

– Наверное, на заседании будет интересно…

– Нет-нет, друг мой. И не пытайтесь. Там не будет никого, кроме членов оргкомитета. И, разумеется, самых доверенных лиц. Это ведь только я, идеалист, присутствую тут в единственном числе, мыслители никогда не бывали богатыми и удачливыми в мирских делах; у остальных – и секретари, и референты, и телохранители, и мало ли кто еще…

– Ну а почему бы вам не обзавестись в последний миг…

Бретонский покачал головой.

– Об этом надо было думать месяц назад. Такой номер не пройдет, хотя я бы с удовольствием… (На этот раз взгляд его в сторону Натальи был более продолжительным – и откровенным.) Кстати, не сработает и никакое пишущее устройство: будьте уверены, с технической точки зрения мероприятие подготовлено на высочайшем уровне.

Это, кстати сказать, было известно мне лучше, чем ему; но я не подал виду.

Через час – то есть за час до открытия – я еще не нашел никого и ничего, что помогло бы ухватиться хоть за самый кончик той тончайшей нитки, которая провела бы по хитрому лабиринту догадок и предположений, в коем я сейчас оказался – почти неожиданно для самого себя.

Между тем делегаты и гости все прибывали; ощущая значение предстоявшего, никто из них не мог спокойно усидеть дома: не каждый день и не каждый год доводится участвовать в событиях воистину исторических. Находившиеся под моим началом люди и внутри театра, и снаружи информировали меня о каждом вновь прибывшем, так что уже и сейчас на связь приходилось выходить поминутно, а что будет еще через полчаса – можно было лишь со страхом представлять. Сам же я был занят основным делом: в то время как группа специалистов искала заряд, я искал человека. И не находил. А время между тем утекало – и мне казалось, что прочные перекрытия Художественного театра начинают уже явственно колебаться под ногами.

Я в который уже раз пересекал холл третьего этажа, куда гости еще не добрались, и всякий, кто попадался на пути, принадлежал к персоналу или охране, – когда мой фон ожил в кармане в очередной раз. Еще и до этого при каждом вызове во мне что-то вздрагивало: было страшно, что вдруг мне доложат снаружи, что искомый субъект благополучно прибыл и проследовал внутрь; это означало бы наверняка провал моей версии: свидетельствовало бы о том, что он не был здесь ночью, а следовательно – не устанавливал фугаса, не готовил взрыва – и вообще причастен к замыслу устранения ничуть не более, чем я сам. Потому что было бы слишком уж наглым с его стороны – побывать тут ночью, успеть установить заряд – и ускользнуть, чтобы теперь появиться как ни в чем не бывало: наглым – потому что уровень риска для него оказался бы куда больше разумно приемлемого, а рисковать он не стал бы ни в коем случае.

Вот и на этот раз я вытащил трубку из кармана с ощущением предстоящей неприятности. Отзываясь – старался, однако, чтобы голос звучал так же ровно и безразлично, как всегда, независимо от обстоятельств; такое умение я вырабатывал в себе достаточно долго.

Вызов шел, однако, вовсе не от внешнего или внутреннего контроля; звонили даже не из Реанимации, но из укрытия в Чистом переулке. А я-то надеялся, что можно будет хоть немного расслабиться!

– Какого же… какого черта вы мешкаете? Я ждал информации еще на рассвете. Заспались, что ли? У вас все в порядке? Где Первый?

Мне ответили после краткой паузы:

– Первый здесь. С ним нормально. Однако возникли обстоятельства в связи с объектом, которого вы нам передали.

– На даче? Давайте подробнее. Что там произошло?

– Неприятность.

– Серьезная?

– Да.

– Привели задержанного в чувство? Допросили?

Еле уловимая пауза была ясным сигналом того, что дело не заладилось.

– Задержанный скрылся. Вернее, мы его не задержали.

– Вы в уме?

Оттуда ответили суховато:

– Наша группа прибыла в ноль два-двенадцать. Обнаружила тело человека, которого мы направили к вам. Убит. Больше никого. Объект скрылся. До сих пор нигде не замечен. Разрабатываем следы, но надежды мало.

В два-двенадцать, так. Через одиннадцать минут после моего с Натальей отъезда. Что произошло? Усыпленный каким-то образом пришел в себя – и сразу же проявил такую активность? Или возник некто третий, проделавший все: устранивший сотрудника и утащивший спавшего? Ни в какие рамки это не лезло. Впрочем… почему? Раз не влезает в рамку, значит, просто не та рамка выбрана.

– Способ убийства?

– Перелом шейных позвонков. Ударом, не удавкой. Возможно, «маваси».

Ударом. Маваси суто уте? Если так, то это свидетельствует о том, что нападавший принадлежал не к нынешнему поколению бойцов: они этим ударом уже не пользуются – разве что на соревнованиях. Но пусть так – мне-то от этого какая радость?

– Еще чьи-то следы обнаружены?

– С уверенностью трудно сказать.

Я с трудом сдержался, чтобы не выругаться.

– Ну хоть что-нибудь вы там выяснили? Кому принадлежит дом?

На этот раз отвечавший без запинки назвал фамилию. Ответ был тем, которого я ожидал. Лучше, чем ничего.

– Так. А что нашли на ускользнувшего? Адрес хотя бы…

Он назвал адрес. Я вздохнул:

– И на том спасибо. Будут новости – сообщайте немедленно.

Адрес тоже работал на мою версию; но черта ли мне было в этом, если все ее фигуранты исчезли и упорно не желали появляться? Можно было, конечно, предположить, что они просто отказались от реализации замысла – во всяком случае, сегодня и здесь. Но в это я не поверил ни на секунду. Это их звездный час был – сегодня. И здесь.

Сегодня; потому что завтра – Референдум и Избрание, после чего добраться до Искандера будет практически невозможно. При кремлевской-то охране.

Здесь – потому, что…

А, собственно говоря, почему все-таки именно здесь? Что заставило меня замкнуться на этой версии?

Эта простая мысль потрясла меня. Чтобы проанализировать ее, мне понадобилось несколько секунд. Затем я выхватил трубку. И набрал номер, известный, кроме меня, еще, может быть, двоим, а возможно, и только одному.

Мне ответили почти сразу – но и то я уже стал пританцовывать на месте от нетерпения.

Я выговорил рыбье слово и назвал себя.

– Да? – сказали в ответ доброжелательно.

После этого я говорил едва ли не целую минуту, обхватив ладонями поднесенную ко рту трубку, точно мерзнущего желтенького, пушистого цыпленка.

Мне откликнулись:

– Спасибо. Хорошо.

После чего я опрометью кинулся вниз, едва не сшибая с ног всех, встречавшихся по дороге.

Иванов был снаружи. Я бросил ему:

– Дай мне пять человек. Лучших. Штурмовых. Со снаряжением.

Он моргнул. Но, видимо, выглядел я убедительно. И он скомандовал.

Через тридцать секунд мы уже мчались прочь от театра.

4

В переулке было по-субботнему пустынно. Мы ехали не на моей прокатной машине: я позаимствовал у Иванова серьезный транспорт, и за рулем сидел классный специалист. Он лихо затормозил, заложив вираж по двору. Машина взмахнула дверцами, и мы высыпали из нее. Я скомандовал:

– Двое – на крышу, к вентиляционному выходу. В случае чего – огонь на поражение. По возможности – не смертельно.

Они бросились. К счастью, этажей было всего шесть.

– Остальные – за мной.

Запертый по случаю выходного дня подъезд сопротивлялся недолго. Мы взбежали на второй этаж. Я позвонил в дверь. Обождал. Потом вынул карточку – узкую, голубую полоску пластика. Не ту, что была изъята у спавшего – или притворявшегося – нынче ночью, но принадлежавшую лично мне. Провел по щели, невольно поглядев при этом на потолок, изукрашенный лепниной и всякими узорами: деловые люди при ремонте руководствовались своими вкусами.

За дверью едва слышно зазвучала мелодия. Смолкла. После этого я набрал номер кода. Снова музыка. Когда она стихла, дверь глубоко вздохнула, как донельзя уставший человек. Теперь можно стало отворить ее. Попробуй кто-нибудь сделать это раньше – сверху, с потолка, был бы насмерть поражен каждый квадратный дециметр площадки. Сейчас все было в порядке. Мы вошли. Будущий государь Александр Четвертый стоял напротив входа, улыбаясь. Трое парней, что были со мной, даже не поняли, кто перед ними: видали, конечно, его портреты, но всегда требуется время, чтобы отождествить приукрашенное неизбежно изображение с живым оригиналом. Я поклонился.

– Вы рискуете, Государь. Неужели никто другой…

– Они несколько заняты: у нас всего лишь полчаса до выезда, а им приходится тут хлопотать по хозяйству. Так что я уж сам.

– Но я ведь предупредил вас…

– Я внял.

– И просил вас надеть противогаз: в любую минуту он может…

– Он больше ничего уже не может – кроме как давать показания. Вот что касается второго…

– Он оказался не один?

– Двое.

– Значит, оба. На крыше?

– Да, это вы угадали верно. – Он избегал каким-то образом называть меня, не зная, видимо, в каком качестве я известен моим спутникам. – Пришлось немного повозиться, но представляете – тот, что моложе, в последнее мгновение, когда их брали, не решился выстрелить в меня. Хотя мог. А вот другой успел броситься сверху. Мы полагали, что он разобьется, и не сразу приняли меры. Однако у него было, я полагаю, какое-то приспособление, и мы спохватились несколько поздно: он сбежал.

– Вы хотите сказать, Государь, что сами были там?

– Естественно. Моя охрана состоит из правоверных; да к тому же с Северного Кавказа. Что же вы хотите – чтобы я упал в их глазах, отстранившись в минуту опасности? – Он покачал головой, усмехнулся и добавил: – Кроме того, я с юности люблю физическую работу – как и мой великий предок Петр Алексеевич.

Глядя на него, я поверил в то, что все это – правда. Хотя в Варианте «И» это было далеко не самым важным.

– Можем ли мы присоединиться к вашей охране, Государь?

– Прежде всего не станем опережать события: плохая примета. А во-вторых – мои телохранители обидятся. Поезжайте на место – туда должно уже вот-вот прибыть известное вам сообщение.

Я снова поклонился в знак повиновения.

– Еще одна просьба: не могу ли я взглянуть на задержанного?

– Боюсь, что он выглядит сейчас не весьма презентабельно; однако, коли есть желание – отчего же нет?

Он сам провел меня по коридору. Распахнул дверь. Там были его парни и задержанный, правда, в несколько подпорченном состоянии. Еще в коридоре у меня в кармане противно запищало: Изин индикатор, – догадался я, теперь уже твердо зная, кого сейчас увижу. Мне уже, откровенно говоря, надоело глядеть на эту рожу – столько раз попадался он на моем пути за последние дни. Да и за Наталью я был у него в долгу. Жаль, что не мне привелось брать его – хотя был он моложе и сильнее, разумеется. Только не сейчас: похоже, что возраст его истекал стремительно, как вода из треснувшего кувшина – того, что он носил на плечах.

Впрочем, на самом деле все обстояло вовсе не так прискорбно для него, как мне хотелось бы.

Он был в сознании и узнал меня, судя по его взгляду.

– Передам привет папочке, – сказал я ему.

Он только усмехнулся; скорее, просто ощерил зубы.

– Как сказать еще… – пробормотал он.

Государю я доложил:

– С вашего разрешения, мир Искандер…

– Поезжайте, – кивнул он, – возможно, произошли еще не все случайности, что определены нам. Впрочем – «Разве же думают те, в сердцах которых болезнь, что Аллах не обнаружит их злобы?»

– «Не слабейте», – сказано там же, – откликнулся я прежде, чем покинуть уютную контору, густо нашпигованную компьютерами и их причиндалами, телефаксами, ксероксами, автоматами, пистолетами и длинными кинжалами, какие носят на Кавказе.

5

Когда я вернулся в театр, там внешне все выглядело совершенно благополучно: людно, гудно и спокойно. Я хотел было разыскать Иванова, но он сам подошел ко мне, едва я переступил через порог.

– Он здесь, – сообщил он вполголоса.

Я кивнул:

– Куда же ему еще деваться. Только держите его крепко. Он человек опытный.

– Стараемся, – сказал Иванов. – У нас тут тоже не начинающие.

– Как поиски?

Он пожал плечами.

– Ничего. Наверное, придумали какой-то способ, какого мы не предусмотрели. – Он озабоченно покрутил головой. – На нем – ничего, никакого металла, кроме очков и ключей, четыре раза замеряли, только что не терлись о него. Так что прямого выхода вроде бы нет.

– Надо поработать головой, – сказал я, чувствуя, как улегшееся было волнение поднимается во мне снова. – Он знает, что напарник сгорел; при этом всегда предполагается возможность, что задержанный расколется. Значит, в запасе у оставшегося должно быть что-то такое, какой-то прием, о котором не знает даже и партнер. Металла нет – это еще ничего не значит. Авторучка ведь наверняка имеется, пусть пластиковая. Или, скажем, неметаллическая иголочка…

– Предполагаете яд?

– Черт его знает, что тут предполагать. Но способ должен быть. Мало ли: каблук, пуговица… Думайте! Минут через двадцать может оказаться уже поздно. Где он сейчас?

– Второй этаж, холл.

– Пойду туда.

– Не доверяете моим?

– Хочу быть рядом с ним. Как говорится – свой глаз лучше.

Иванов понимающе кивнул. Я уже повернулся было, чтобы уйти, когда он неожиданно спросил:

– Чей он, как вы думаете?

Я укоризненно глянул на него: спрашивать такое не полагалось, каждый делает свое дело. Он понял. Но я, пожалуй, даже сказал бы ему, на кого именно работает наш объект; я теперь уже знал это, или, во всяком случае, был уверен, что знаю. Однако – не нужно, если нет настоятельной необходимости, вселять в человека сомнения в надежности и порядочности той власти, которой он служит – или думает, что служит. Работникам Служб, как правило, известно о всякой власти намного больше, чем остальным, и сведения эти отнюдь не украшающие даже и самих власть имущих. Но информированность не должна переходить в полное разочарование: разуверившийся во всем работник теряет свою ценность, становится опасным для правопорядка. Поэтому я сказал лишь:

– Предотвратим катастрофу – тогда выясним.

Иванов, правильно расшифровав мой немногословный ответ, все же не почел тему закрытой; напротив, даже обиделся, кажется, тому, что я мог заподозрить его в подобной бестактности.

– Я не из любопытства, – сказал он. – Вот посмотрел на него вблизи – и почудилось, что когда-то мы с ним пересекались.

Это было уже интересно.

– Где – вспомнили? Служба, отдых, театр, гости у знакомых…

– Вот это и стараюсь сейчас сообразить. Не помню даже – здесь или за границей где-нибудь… Понимаете – ощущение непривычное: лицо его мне ничего не говорит. Но вот вазомоторика… Походка, манера поворачивать голову, наклонять ее при разговоре к правому плечу, в неподвижности – этак покручивать правой ногой, словно шейк танцует – был в старину такой танец… Это все, клянусь, где-то было уже видено.

– Взгляд, голос?

– Голоса такого я раньше не слышал, но он, может быть, и скорректирован.

– Запись анализировали?

– Послал, сейчас этим занимаются. Дело ведь не в моем интересе: знать бы – от какой он службы, легче было бы понять, чего бояться: у всех нас – свои почерки.

– Ладно, – сказал я, чтобы не тратить больше времени. – Меня, если понадобится, ищите около него.

– Вас понял.

Я поднялся на второй этаж. Здесь было более людно; большинство участников предпочитало почему-то именно этот холл, хотя отсюда был выход к задним рядам амфитеатра, а люди, как мне казалось, должны бы стремиться занять места поближе к сцене. Что это, подумал я? Осознанное – или инстинктивное ощущение того, что нечто может произойти? Массовый инстинкт? Да нет, – тут же сам себе возразил я. – Искали ведь заряд, а народ у нас опытный – сообразили, что ведь можно и не найти, камуфлет может и сработать, а если грохнет, то чем дальше от сцены, тем безопаснее. Конечно, силой тут никто никого не удерживал – однако желание приобщиться к Истории оказалось, видимо, сильнее страха.

Его я увидел почти сразу и, не скрываясь, направился к нему. Он тоже заметил меня и, когда я приблизился, доброжелательно кивнул и улыбнулся.

– Вижу вас нынче в печальном одиночестве, – констатировал он. – Ну как пишется?

– Контора пишет, – сказал я безразличным тоном человека, уставшего от всего на свете.

– На то она и есть контора. Кстати, а о замысле покушения вы уже сообщили в ваш журнал?

– Что вы имеете в виду?

Он усмехнулся:

– Слухом мир полнится. Я не вижу сегодня здесь одного из нас, членов руководства партии – от ее зарубежной секции; вы понимаете, кого я имею в виду. Так вот я слышал, что он оказался заслан антиисламскими кругами Востока, но его раскрыли и взяли.

Я огляделся:

– И в самом деле, его нет. До меня эта новость, честно говоря, еще не дошла. У вас есть какие-то подробности?

– Ну откуда же. Это ведь наверняка идет по разряду секретной информации. Наша партия – не правительственная организация. До нас все доходит в последнюю очередь. А вот вы должны быть в курсе.

– Ну, – усмехнулся я, – западных журналистов тут тоже не стремятся информировать в первую очередь.

– Понимаю, понимаю…

Во время трепа я мысленно восхищался им: человек этот должен был понимать, что ходит по лезвию ножа, если уж его напарник был схвачен; может быть, впрочем, тот должен был покончить с собой, но ведь не всегда срабатывает средство – или характер. И тем не менее держался он совершенно естественно; только правая нога его никак не успокаивалась, исполняя очень сдержанный шейк.

– А что вы здесь? – спросил я. – Вам же, как одному из главных, придется, я думаю, сидеть вместе с сотоварищами в президиуме?

Он ответил мне то, что и без него кому-кому, а мне-то было хорошо известно.

– Не на сцене, – сказал он. – В первом ряду. Мы единогласно решили, что находиться в торжественный миг на одном уровне с Претендентом нам, так сказать, невместно. Мы будем в партере. Хотя с балкона бывает куда лучше видно. Будь моя воля, я смотрел бы с балкона.

Это было уже и вовсе нахально. Сукин сын.

– Интересно, а Президент почтит?..

Он пожал плечами:

– Президент, как вы знаете, в нашей партии не состоит, хотя к идеям ее относится сочувственно. Уж он-то понимает значение личной власти для России: как-никак, пробыл два срока. Но ведь и он выдвинут в претенденты – хотя, думается, жест несерьезный: рядом с двумя Романовыми у него практически никаких шансов. Вы, может быть, заметили, что и плакатов в пользу нынешнего президента почти не видно?

Я вспомнил Европейский вокзал и свои проезды по улицам и кивнул.

– Разумеется, – согласился я. – Вот если бы Романовых не было на сцене…

– Ну, – сказал он, – как бы их могло не быть?

– Я неточно выразился. Имелось в виду – если бы оба они вдруг выбыли, сошли с дорожки.

– Это маловероятно, – протянул он таким тоном, словно речь шла о пустяках. После маленькой паузы повторил: – Очень, очень маловероятно. Практически таких шансов нет.

Он сказал – шансов, – отметил я про себя. – Любопытно. Весьма.

– Ну а вы? – спросил он в свою очередь. – Тоже, наверное, займете местечко поближе?

Я похлопал пальцами по своему цифровому «Никкону»:

– У меня хорошая камера. И широкоугольник. Так что мне выгоднее находиться подальше – и повыше. Может быть, даже залезу на балкон. Самый лучший обзор; тем более что там народу будет, я надеюсь, немного.

– Разумно, – кивнул он. – Ну что же – пора мне, пожалуй, спуститься вниз.

Время усаживаться.

– Может быть, встретимся после закрытия? – предложил я. – Хотелось бы задать вам еще несколько вопросов.

– Отчего же нет, – согласился он. – С удовольствием.

Он двинулся к широкой лестнице. Я смотрел ему вслед. Он старался идти, не прихрамывая – но, видимо, прыжок с крыши шестиэтажного дома все же не прошел совершенно бесследно, хотя устройство, давшее возможность мягкого приземления, каким бы оно ни было, сработало, надо сказать, неплохо.

В моем распоряжении оставалось еще несколько минут. И я тоже решил прогуляться по залу, уже почти совершенно заполненному – прежде чем занять заранее выбранную позицию.

Люди вели себя спокойно, хотя легкое волнение – оно ощущалось – витало в не очень свежем, невзирая на кондиционеры, воздухе. Свободнее всех, как и полагалось, чувствовали себя телевизионщики, давно уже привыкшие ощущать себя выше всех условий и условностей, словно были они стихией, явлением природы, от нее никак неотъемлемым. Большинство тяжелых камер было уже установлено на точках, несколько человек с ручными, в сопровождении ассистентов, еще бродили по залу. Пробегая глазами таблички с именами телекомпаний, наших и множества зарубежных, я прикидывал: кому на этот раз удалось занять лучшие позиции? Российскому глоб-каналу? СNN? Или, может быть, на этот раз НТК – Национальной телекомпании? Между ними обычно шла тихая борьба за центральную точку в таких вот случаях, когда вызревала сенсация, хотя и относились они к одному и тому же, осиротевшему ныне, ОТК. Странно: на сей раз выиграл не какой-то из трех китов, а некто четвертый; в таком случае то была наверняка акула. Я невольно подошел поближе. «Президентский телеканал»? Гм. Что-то я краем уха слышал о том, что такой возник, и президент в своей предвыборной кампании и в борьбе против Референдума и Избрания им пользовался; конечно, не было никаких оснований назвать ее президентской, однако такое наименование оправдывалось тем, что борьба шла за сохранение самой идеи президентства, в противоположность монархии, а не какого-то конкретного кандидата на первый пост; была эта телефирма, по моим данным, достаточно хилой пока еще. Возможно, доставшись государю, она и процветет, но пока…

Любопытствуя, я подошел поближе. И убедился в том, что – безотносительно к их финансовым возможностям, скромным, как у любой безрекламной компании, аппаратура у них была не просто хорошей, но прямо-таки шикарной – похоже, последний крик SONY, с совершенно новым дизайном – и электроникой, надо полагать, не уступавшей внешности. В этом деле я кое-что смыслю, – положение обязывает, – и сейчас с удовольствием глядел на новый шедевр, не без труда порой распознавая знакомые вещи в их новом облике. Красиво, ничего не скажешь. Пришлось президенту потратиться напоследок. Хотя и это вряд ли ему поможет… Так; ну а этим что управляется? Вроде бы все я уже опознал, а лишнего ничего на этой камере, как и в любом приборе и устройстве, быть не должно. Раз есть – значит эта штука нужна… Я подошел еще ближе; тоже интересно: помимо обычных кабелей, питания и трансляции, от камеры уходил еще один, тонкий; у других камер ничего подобного не было. Я хотел было подойти к камере вплотную, но в это время она начала медленно и плавно поворачиваться, хотя никто и не управлял ею: дистанционное управление? Откуда? Я только было собрался задуматься, как кто-то сзади тронул меня за плечо. Я оглянулся. То был человек незнакомый, но на груди его виднелся значок члена Службы порядка съездовского Оргкомитета.

– Вы мешаете работать, – сказал он – не грубо, но и без всякого дружелюбия. – Сядьте, пожалуйста, на свое место.

Спорить я не стал; место мое было наверху, и я направился туда, – однако так и не добрался. Я пошел вдоль фидеров, что согласно вели меня в вестибюль и оттуда – к выходу; но сразу на крыльце их согласие кончалось: если все остальные скрывались в расположившихся поблизости вагенах, увенчанных параболами антенн, то один, лишний, уходил совершенно в другую сторону и вползал в неприметный микроавтобусик, приютившийся в ближайшем дворе. Стекла машины были тонированы и отсюда казались черными. Не иначе, как управлять «президентской» камерой собирались именно отсюда.

Вот, значит, как обстояло дело…

Не останавливаясь, я прошел в глубь двора, зашел в подъезд, поднялся на второй этаж, побыл там с минутку и вышел. Только что двор был пуст; сейчас в нем оказались уже два молодых человека – ни один из них не глядел на меня, но опытному глазу было ясно, что они готовы к крутым действиям, если обстановка потребует. Я миновал их, не уделив им никакого внимания.

Я возвращался в театр, испытывая даже некоторое облегчение от того, что ларчик открывался предельно просто; хотя примешивалась к этому чувству и определенная досада: оказалось, что дельные мысли приходят в голову одновременно – или почти одновременно – самое малое, двум людям – а не мне одному, как я до сих пор полагал.

Я едва успел добраться до пустынного балкона, занял место в первом ряду; но не по центру, как прежде намеревался, а в правом углу. Отсюда мне было хорошо видно все, что следовало видеть, и спина оказалась неплохо защищенной. Правда, качественных снимков журнал от меня скорее всего не получит. Но я даже не уверен, что это хилое издание просуществует еще пару месяцев. Пусть живущие в Германии читают на немецком, черт их всех возьми.

На трибуну воздвигся, против ожидания, Сухов, военный промышленник, король зенитно-ракетных установок и великий князь противотанковых. Вот, значит, как, – подумал я. – Напрасным было опасение, что место займет, перекричав всех, Зеленчук: фашисты умеют перекричать кого угодно; однако тут, похоже, подходят к делу серьезно, и место человека в этой команде определяется не уровнем продуцируемых им децибелов. Ну посмотрим, каков из оружейника оратор. Нового-то он ничего не скажет: все выверено и отредактировано заранее. Поэтому слушать его я не стал. Пользуясь тем, что никому другому я тут не мог помешать, вынул мобильник и соединился с Ивановым.

– Немедленно возьмите под контроль микроавтобус (я назвал номер) – тут рядом, во дворе. Найдете по кабелю. Ничего не предпринимать, только наблюдать. Кто сядет, кто выйдет, куда пойдет – словом, полную картину происходящего.

– Сложно, – ответил он невесело. – Движение весьма усилилось, к нам сюда со всех сторон стекается народ – ну вы представляете, какой, сами видели, когда подходили. Боюсь, что скоро начнут пошумливать.

– Что же, как мы и ожидали, верно? Поэтому сейчас реализуйте третью программу. Петра Петровича с шумом. Все остальное – тихо.

– Вас поняли. Ффауст!

– Слушаю.

– Можете принять текст?

– Сейчас? Ну неужели не могли там без меня…

– Торопят. Сказали – очень срочно.

Я оглядел балкон еще раз. Было вроде бы спокойно. Текста должен был остаться самый конец – страничка, ну – полторы.

– Ладно, – сказал я. – Давайте – на скорости. – И снова включил диктофон.

– Пошел текст.

Снова просвистело. Я глянул на индикатор. Записалось.

– Чисто, – сказал я. – Итак, жду событий.

– Петр Петрович в пути. Но… Ага, новое сообщение. К сожалению, не из ободряющих.

– Давайте. Только быстро.

– Задержанный сбежал.

– Тот, взятый в «Резерве»?

– Так точно.

– Каким же образом…

– Его грузили в машину. Он был, казалось, в отключке. И вдруг словно взорвался…

Действительно, скользкий мальчик. Значит, теперь нужно ждать его здесь.

– Понял. Конец связи.

– Ко…

Грохот взрыва перед театром заглушил последнее слово.

6

Ну что же: что и требовалось доказать. Как написано в суре тридцать восьмой, по имени «Сад»: «Вот что вам обещано для расчета».

Взрыв, против моих ожиданий, не привел к панике в зале. Возможно, потому, что не повторился. Сухов на мгновение умолк, поднял взгляд от трибуны; видимо, кто-то просигналил ему нечто успокоительное, он кивнул и громко скомандовал:

– Все остаются на местах. Продолжаем работать. Мы находимся в полной безопасности!

И продолжил доклад. Начавшие было вставать люди послушно уселись.

Моим же первым движением было – рвануться к выходу, на бегу доставая из сумки «узи», и открыть огонь по тем, кого я еще несколько часов тому назад видел занимавшими исходные рубежи для атаки на театр и для которых сигналом должен был послужить только что прогремевший взрыв. После него, означавшего, что претендент уничтожен, сброду осталось бы только разметать, а по возможности и совершенно выключить из игры (этой и любой другой) незадачливых сторонников несостоявшегося государя. Что же тут можно было придумать другого, чем встретить их огнем?

Однако я вовремя остановился. Броситься и стрелять – было безусловным рефлексом, но сейчас он был как раз некстати. У меня хватало других дел. И я сразу же остановился, даже не попытавшись расстегнуть сумку; потом неторопливо спустился с балкона и подошел к стеклянной двери театра, чтобы окинуть взглядом прилегающую площадь.

Взорванная машина горела, но не тем высоким и буйным пламенем, какое бывает, когда взлетает на воздух автомобиль с полными баками; у этого комфортабельного лимузина представительского класса горючего было ровно столько, чтобы добраться до того места, где его обломки сейчас и находились. Машину мне было жаль, как и любое другое произведение рук человеческих или природы; но она была обречена с самого начала, принесена в жертву, чтобы спасти многое другое. Может показаться странным, что я не подумал об участи людей, в ней находившихся. Однако людей в машине как раз и не было: она управлялась по радио из машины сопровождения, пассажиры которой заранее знали, что должно случиться, и потому сохраняли необходимую дистанцию, чтобы никто на самом деле не пострадал. Других же людей на площади и вообще не было: милиция позаботилась. Так что удар, нанесенный оппонентами, угодил в пустоту. Конечно, пострадал находившийся в лимузине Петр Петрович, как и несколько его спутников; однако все они были всего лишь куклами, достаточно грубо сделанными, поскольку лимузин был, понятно, оснащен тонированными стеклами. И вся простенькая операция эта была чистой воды провокацией – для того и осуществленной, чтобы заставить противников новой партии раньше времени рвануться в атаку – и, естественно, проиграть.

Убедившись в том, что на площади все в порядке – атакующие были встречены на дальних, как говорится, подступах к ней, и вовсе не какими-нибудь группами сторонников джихада, но самой обычной милицией особого назначения, которой не полагалось быть пристрастной к одному или другому претенденту, но всего лишь сохранять установленный порядок – чем она и занималась сейчас с полным знанием своего дела, – итак, убедившись в этом, я повернулся к входу спиной и так же неспешно направился в фойе; нужно было найти спокойное местечко, где я смог бы побыстрее проработать переданный мне короткий текст – чтобы потом со спокойной совестью полагать, что все, от меня зависящее, на данный момент я сделал.

Едва я оказался в фойе, как оно стало стремительно пустеть – словно кто-то стал нагнетать в него сжатый воздух, выдавливавший наполнявших обширное помещение людей, – то были главным образом ребята из нашей охраны, – заставлявший их быстро втекать в открытые двери зрительного зала. Движение это сопровождалось заметно усилившимся гулом, какой возникает, когда внимание людей привлекается к чему-то важному. Люди вливались в зал необычно быстро, забыв о солидности, протискиваясь, подталкивая друг друга плечами. Похоже было, что вот-вот должно было произойти важное событие.

Так оно на самом деле и было. Даже ни у кого не спрашивая, я знал, что пару минут тому назад у бокового, артистического входа остановились две неприметные машины, несколько человек высадились сразу изо всех дверец и мгновенно оказались внутри, где их уже ждали. Это означало, что блуждавшие весь день слухи о приезде и выступлении Претендента наконец-то оправдались: престолонаследник Александр прибыл на встречу со своими будущими подданными.

Я стоял, провожая взглядом последних ускользавших из фойе участников съезда. Я не спешил последовать за ними. Еще не время было.

Ко мне подошел человек – серенький, неприметный в мешковатом костюме, под которым при желании можно было бы спрятать хотя бы и противотанковый гранатомет; впрочем, такого оружия у него не было, это я знал наверняка. Я вопросительно взглянул на него. Он кивнул:

– Подтверждается.

Я сказал:

– Не думаю, чтобы он предпринял что-то немедленно; он постарается в назначенный миг быть у всех на глазах – чтобы ясно было, что он тут совершенно ни при чем. Думаю, он вообще и не собирался действовать сам: он – организатор, а не исполнитель. Его делом было техническое обеспечение, это ему удалось, а теперь он должен лишь проследить за результатами. Однако если он поймет, что операция срывается – может, конечно, и пуститься во все тяжкие.

Так что присмотр за ним нужен неослабный.

– А кто исполнитель – известно? – спросил мой собеседник.

– Они – поблизости от театра, мы их пасем. Плохо то, что нам не известен заказчик: их может быть достаточно много.

– Не беспокойтесь. Здесь мы ничего не позволим.

Я, собственно, и не беспокоился. Тут работали профессионалы с обеих сторон.

Человек повернулся – и через секунду растворился, перестал существовать в поле видимости. Исчезнуть – намного труднее, чем появиться; парень умел это делать прекрасно. Давняя школа.

Я присел на один из свободных стульев и надел наушники, чтобы прослушать переданный мне текст. Он был, в общем, в порядке. Лишь несколько слов пришлось стереть и заменить на другие. Вполне пристойный текст.

Это заняло не более десяти минут. В зале все еще стоял ровный гул, что означало, что действо пока не началось. Я встал со стула и огляделся. Другой человек, неизвестно когда и откуда возникший, стоял в трех шагах – чем-то неуловимо похожий на первого, хотя по облику вроде бы совершенно другой. Поймав мой взгляд, он приблизился. Я передал ему диктофон.

– Все в порядке. Доставьте.

И, предвосхищая вопрос, добавил:

– Я, возможно, выйду из театра. Ненадолго.

Человек не произнес ни слова. Его просто не стало.

Я оглянулся на двери, ведущие в вестибюль. Возле каждой из них стояло теперь по два рейнджера. Их автоматы нельзя было бы утаить под элегантными облегающими пиджаками; но ребята и не старались скрывать оружие.

Ну как будто бы все.

Я вошел в зал и направился к месту, которое все это время сберегала для меня Наташа. Она глянула на меня, – показалось, – как-то отчужденно. Я попытался улыбнуться, но получилось это, по-моему, не очень убедительно.

А зал словно бы взорвался. Но вовсе не по поводу моего появления. Для зала я был – никто. Журналистов и без меня здесь была едва ли не половина из присутствующих. Одним больше, одним меньше – невелика разница.

Я присел и, собравшись с духом, хотел сказать ей несколько слов – пока еще можно было. Сейчас мы с ней балансировали на лезвии самурайского меча. Долго на нем не протанцуешь. И нужно было сделать что-то, чтобы мы спрыгнули не по разные стороны клинка.

– Наташа… – начал я.

Но писк связи прервал меня.

То был Иванов.

– Экстренно, – проговорил он прямо мне в ухо. – Только что зафиксировали: в наблюдаемую машину сел знакомый. Тот, кого упустили у Реанимации.

Выглядит он нормально, хотя передвигается, похоже, с некоторыми затруднениями. Пожалуй, стоило бы вам самому взглянуть.

– Иду, – ответил я.

Наташа смотрела на меня так, словно видела последний раз в жизни. Вряд ли потому, что вдруг испугалась за меня: похоже, что в мою способность выкручиваться из неприятных ситуаций она успела поверить. Скорее собиралась сейчас встать и уйти – и забыть, что я вообще существую на свете. Я склонился к ней. И сказал самым внушительным тоном, на какой только был способен:

– А ты не трогайся с места. Пожалуйста. Дождись меня.

И добавил:

– Пока меня нет, связь пойдет через тебя. На, держи. Защищенный.

И сунул ей в руку мобильник.

Она подняла брови и хотела что-то спросить, но я замахал на нее руками и заспешил к выходу.

По дороге оглянулся на камеры. Операторы уже прильнули к видоискателям, уточняя наводку, готовясь к приближавшемуся мгновению, когда на сцене появится Претендент Искандер.

Мне тоже очень хотелось увидеть это. Но не оставалось времени. Счет его пошел уже на секунды.

И тут меня – очень не ко времени – остановили:

– Мистер Вебер!

Вот холера! А вернее – мистер Стирлинг. В самый неподходящий момент. Не до него сейчас, честное слово.

– Мистер Стирлинг, очень рад вас видеть. Но, к сожалению…

Он прервал меня гневным:

– Где статья?

– Вот она. – Я похлопал себя по карману. – Но сейчас у меня нет ни секунды времени…

– У меня есть. Давайте.

– Однако, если у вас возникнут вопросы…

Я заранее знал, что они у него возникнут, и в немалом количестве. Маленькое торжество было запланировано мной заранее: присутствовать при том, как он станет читать этот текст и любоваться сменой выражений на его физиономии, когда он сперва не поймет, в чем дело, а потом сообразит, что представленная им сторона проиграла дело по всем статьям, потому что их игрок сошел с поля.

– Возникнут – тогда я найду вас, и вы ответите.

– Ну что же – как вам будет угодно.

Я вытащил конверт с распечаткой грузинского текста. И вручил ему.

– Только не засвечивайте всем и каждому, пожалуйста.

– Не беспокойтесь, – ухмыльнулся он.

Я приветственно помахал ему рукой и заторопился к выходу.

В вестибюле снова маячил неприметный мужчина, с которым я недавно разговаривал. Я пробормотал ему на ходу:

– Срочно государю: ни в коем случае не выходить на сцену, пока не получите добро по связи Иванова. И второе: на точке в зале – камера президентского ТV – без оператора, но под надзором. Немедленно и без суеты: надзор нейтрализовать, и все кабели ее отключить. Хотя бы топором, понятно? Еще лучше – вообще забрать ее…

– Если не удастся?

– Развернуть куда-нибудь – пусть глядит хотя бы в потолок. Но ни в коем случае – не на сцену! Исполняйте.

Он опять не удивился. И так же ненавязчиво, как в прошлый раз, исчез.

Я выскочил на бульвар, локтем прижимая к боку прикрытый пиджаком Изин подарок. Не тот, что пищит, а другой, с более выразительным голосом.

7

Похоже, Липсис был связан с этим подарком незримыми нитями: через десять секунд я услышал над ухом его сопение. На бегу он пробормотал:

– Как ты решил брать их?

– Штурмом, – ответил я, – не годится. Поднимут шум и выиграют время. Думал было подорвать, но тут и это никак не получится: дома, люди…

– Мой снайпер сидит вон там, – Изя кивнул куда-то вверх, но я даже не поглядел: снайпер явно был ни к чему – при тонированных-то стеклах.

– Ладно, – сказал я. – Кое-какие меры я все же принял.

Из сумки, моей неотвязной спутницы, я извлек два баллончика.

– Дезодоранты? – поинтересовался Изя не без иронии.

– Ага, – согласился я. – Один – чтобы поплакать, второй тебе обонять не советую: усыпляет в малые секунды. Немецкое качество!

– Дверцы наверняка изнутри заблокированы.

– Учтено. Видишь – вентиляционные жабры за последним окошком. У них мотор заглушен, а баллоны только внешне стандартные, внутри же – двойное давление. Пустим слезу сразу с обеих сторон – у меня баллоны парные, – и, думаю, оттуда вылезет кто-нибудь – навести порядок. Вряд ли у них есть противогазы. Тут – усыпляющее. Возьмем одного, дальше видно будет. Твоих здесь много?

Он пожал плечами:

– Чтобы съесть одну курицу – даже слишком. Но обезвредить нескольких человек смогут. Так что я готов.

– Пусть прикрывают на всякий случай. Сейчас кто-нибудь непременно покажется. – Я изготовил баллоны. – Ну, дрогнули и пошли.

– А нам что – любой годится?

– Нам нужно, чтобы дверцу отворили хоть на секунду. А потом уже там будет подобие монастырского дормитория. Ребятам придется их вытаскивать и увозить, куда следует.

– А ведь нет гарантии, что и у них не припасена какая-нибудь гадость для защиты и подстраховки.

– Ты прав, – согласился я, вспомнив, что главный-то их человек по-прежнему находился в зале – и, возможно, при крушении всех надежд пойдет на крайность, не жалея себя. – Что же ты предлагаешь?

– А что тут толковать? Жмем на кнопки, и как только откроется дверца – полный вперед.

– С риском все же нарваться на пулю?

Он улыбнулся.

– Риск, безусловно, есть. Нас мало, конечно, но недаром же мы в тельняшках.

Тут возразить было нечего.

В приоткрывшуюся дверцу непрерывно кашлявший, со слезившимися глазами мужик не успел даже вылезти: Изя вырвал его, ухватив за руку, а я фукнул ему в лицо «Спящей красавицей», спустил на лицо рыльце противогаза и, работая баллоном, вскочил в очистившееся пространство.

Там были всего двое. Но у одного из них реакция была, пожалуй, даже получше моей.

Я едва успел уклониться от свободно падавшего прямо в проем, засыпавшего на ходу первого, как второй выстрелил собою в меня: метил головой в грудь. Пистолет у него наверняка был, но он не пустил его в ход: берег, видимо, аппаратуру, которой автобусик был набит под самый подволок. Я не устоял на ногах, и он, прижимая ладони к лицу, выскочил в дверь. Я вывалился вслед за ним. Изя заканчивал обряжать контролера в наручники. Мой обидчик прыжками, противолодочным зигзагом мчался к подворотне, из которой навстречу ему выходили люди. Стрелять было нельзя. Да и не к чему было. Сколько-то моего зелья он все-таки успел вдохнуть. Действовало оно безотказно. Беглец был в двух шагах от подворотни, когда ноги его заплелись, он взмахнул руками и упал, как бежал – лицом вниз, во весь рост.

Изя вскочил.

– Не спеши, – успокоил я, – больше он не уйдет. Отбегался.

Один из подарков, сделанных мне Изей, – индикатор – надрывно пищал у меня в кармане. Да, это был действительно «меченый официант», так я мысленно окрестил его. Я сказал Липсису:

– А твоя штука ничего: работает. Глубоко ты в него засадил свою метку.

– Удерживается в организме до месяца.

– Это твои люди? Ну, командуй.

Изя отдал распоряжения своим подскочившим ребятам. И мы подошли к пытавшемуся убежать. Изя, покряхтывая, перевернул его на спину. Подоспели люди Иванова и окружили нас, отгоняя любопытствующих. Мы смотрели в лицо спящему.

– Масочка, – сказал Липсис.

– Очередная, – согласился я. – Сними-ка.

Он сорвал с противника тонкую маску из эластичного, теплого на ощупь пластика. Открылись другие черты. Я опустился на корточки и нащупал его пальцы: не скрипача, но механика.

– Я его знаю, – сказал я. – Брал его ночью на даче. А потом он сбежал. И ты его знаешь: официант с приема. Это его твои ребята пометили.

– Не зря тогда шейх попросил подстраховать тебя, – сказал Изя задумчиво. – А видеть я его видел, точно. Занести его сейчас в автобус, что ли? А то сюда вскоре весь съезд перекочует. Ребята, ну-ка, взяли!

– Только не туда, – возразил я. – Автобус нам еще и самим понадобится. Ты говоришь, видел? А я его не раз встречал. Начиная с вокзала. Маска была, конечно, другая. И потом – на кладбище. Там твой индикатор сработал, но я слишком поздно спохватился. Уложите его в любую нашу машину, остальное решим потом.

Я обернулся: сзади меня тронули за плечо. То был Иванов.

– Торопят, – сказал он. – Претендент недоволен. Время уходит, там ораторы мелют всякую ерунду… Можно дать добро?

– Дробь, – сказал я. – Посмотрим сначала, что в зале.

– Ну пошли побыстрее, – сказал Иванов.

– Нет. Посмотрим отсюда, – предложил я, и мы по одному залезли в микроавтобус.

Здесь располагалось несколько мониторов; на первом была видна сцена, второй показывал зал, третий панорамировал бульвар перед театром. Но непривычный для глаза пульт, а точнее – джойстик и компьютерная клавиатура, хотя и не в стандартном исполнении, управляли, как я вскоре убедился, только камерой: той самой, мысли о своеобразии которой и привели меня сюда.

Осторожно осваивая управление, я заставил камеру слегка поворачиваться вокруг вертикальной оси, поднимать и опускать объектив. Устройство работало прекрасно, и я пожалел, что в числе нашего снаряжения еще не было таких – с перекрестием прицела в самом центре монитора, с верньерами тонкой наводки и тормозными приспособлениями, позволявшими наглухо закрепить находившуюся в зале камеру в любом положении.

– Это бы все можно и потом! – Иванов нетерпеливо переминался с ноги на ногу у меня за спиной. – Пора открывать!

– Еще чуточку терпения, – осадил его я. – Пока я тут копаюсь, огляди-ка зал: там все в порядке?

– Уже смотрел. Все нормально, только терпение у них кончается.

И в самом деле, постепенно усиливающийся гул, складывавшийся из множества голосов, явственно доносился и сюда: система была снабжена хорошими микрофонами.

– А ты посмотри по балконам. Если что…

Он понял меня с полуслова и занялся второй камерой. Липсис, до сей поры осматривавшийся безмолвно, проговорил:

– Интересно: у них антенна снаружи; вы не прикинули, куда они собирались транслировать?

– На спутник, куда же еще, – откликнулся я. – Где-то с нетерпением ожидают их сообщения… Ладно, ребята, не отвлекайте меня еще минуту-другую…

Но Иванов не утерпел:

– Смотри-ка: вон твоя дама сидит…

Я невольно покосился. И в самом деле, на почти пустом балконе второго яруса в гордом одиночестве восседала Наташа. Она выглядела грустной, и мне вдруг очень-очень захотелось быть в эти секунды рядом с ней, взять за руку и сказать что-нибудь такое, от чего она сразу улыбнулась бы и посмотрела на меня так, как только она одна и умела. Но именно сейчас я никак не мог находиться там, и даже будь у меня клонированный двойник, я не доверил бы ему занять мое место ни здесь, ни рядом с ней.

Кроме нее, двумя рядами выше, на балконе располагался всего лишь один человек.

– Гляди, – сказал я Изе. – Наш Долинский и в самом деле скромничает: не в первом ряду, как вся азороссовская шляхта, а на самой камчатке… Скромность, как говорится, украшает… кого там было? Политика?

На самом деле я отлично помнил, кого украшала скромность: большевика, вот кого.

– Думается мне, – проговорил Изя медленно, – что этот парень никогда и ничего не делает без причины.

– Просто осторожничает, – сказал Иванов. – После аварии.

– Ммм… – пробормотал я. – Пожалуй, правильно. Сделаем тогда так: я работаю с первой камерой, ты, каперанг, следи за залом. Больше всего за балконом. За Долинским. Что-то есть в его скромности, что паче гордыни.

– А я?

– Иди, командуй дальше, – сказал я Иванову. – Можешь передать добро. Пусть начинают.

– Ну наконец-то, – пробормотал он облегченно.

– Только охрану оставь.

– Не надо, – сказал Изя. – Там мои. В случае чего справятся.

– Оставь, оставь, – повторил я. Иванов кивнул и исчез, осторожно затворив за собой дверцу.

– Ну что же, – сказал я Липсису. – Премьера начинается – и, похоже, сразу же с последнего акта.

– Ну, – сказал он в ответ, – это пьеса такая. Начинается с конца. И, похоже, именно сейчас.

И в самом деле: монитор исправно показал, как зал замер, затаив дыхание, а потом как бы единой грудью выдохнул; и это означало, что историческое заседание съезда азороссов наконец-то приблизилось к открытию.

8

– …Если, конечно, гражданам России угодно будет избрать меня своим государем…

Так говорил, стоя на трибуне, Искандер, наш Претендент. Овации успели стихнуть, и его внимательно слушали.

А на мониторе, на котором я все это видел, перекрестие прицела лежало прямо на его груди. Навести аппарат можно было очень точно. Он обладал прекрасной механикой.

– Завтра состоятся Референдум и Избрание. Если вам хоть в какой-то мере близко то, что я говорил, если судьба державы волнует вас – сделайте правильный выбор. Я буду говорить еще и еще, отвечать на все вопросы, какие люди захотят мне задать; мне нечего скрывать, нечего стыдиться. Все мои желания – в том, чтобы достойно продолжить дом Романовых на российском престоле – с пользой для великой страны, для великого народа. Иншалла.

Я удовлетворенно кивнул сам себе. Он не ошибся ни в едином слове – даже в тех последних фразах, которые я едва успел просмотреть перед самым началом заседания. Но это был еще не конец.

– Соотечественники! – заговорил он снова. – Всевышнему угодно было сделать выбор ваш не столь мучительно тяжелым, каким он казался всем нам до нынешнего дня.

Гражданам России предстояло выбрать между двумя представителями дома Романовых. Признаюсь, что, окажись я на месте любого из вас – и меня точно так же терзали бы сомнения.

Но дилемма эта, к великому счастью, отпала…

Краем глаза я заметил какое-то движение на балконе. Покосился на второй монитор и увидел Наташу. Она сидела по-прежнему неподвижно, словно бы внимательно слушала речь.

– Смотри очень внимательно, – предупредил я Липсиса. – На нее. Как только она начнет поправлять волосы…

И именно тогда Наташа подняла руки и стала оправлять прическу.

– Внимание на Долинского! – скомандовал я. – Крупный план!

Изя повиновался.

Лицо профессора заняло весь экран. Оно свидетельствовало о том, что Долинский волнуется. Были отчетливо видны капли пота. Он беспрерывно двигал челюстями, хотя, как мне было известно, никогда не жевал резинку. Раз и другой посмотрел на часы.

Я понимал его. По его расчету, сейчас должно было произойти нечто. После этого «нечто» автобусик должен был сорваться с места и затеряться в московских улицах, заметая следы, Долинский же наверняка остался бы, чтобы принять участие в неизбежной всеобщей суете.

Он ждал; но ничего не происходило. И когда истекли те минуты, что он отводил на какие-то легкие неурядицы, он понял, что ожидаемого события не произойдет.

Тогда он встал, поднял лежавшую на соседнем кресле сумку и по проходу стал спускаться к барьеру балкона.

Наташа чуть шевельнулась, и он мгновенно глянул на нее и так же сразу отвернулся. Я знал, что, прикрытая спинками передних кресел, она сейчас достает из своей емкой сумки автомат – подарок Изи.

Но я надеялся, что ей не придется пустить его в ход.

Долинский шел к барьеру, а навстречу ему, панорамируя сцену, а потом и зал, послушно, повинуясь моим командам, – навстречу ему поворачивалась та самая камера, что в зале привлекла мое внимание. Та, что управлялась отсюда, из автобуса.

Он шел, но еще не видел камеры. Он увидит ее, только подойдя вплотную к барьеру. И одновременно он окажется на моем мониторе. Желательно – чтобы поближе к перекрестию. Потому что тут соревнование пойдет на скорость. А пока я видел его на втором экране и старался поточнее наводить первый – по верхней части прохода. Конечно, если он свернет перед первым рядом и, перемахнув через кресло или просто встав на него, будет готов выстрелить, то по времени я проиграю. Но ведь он не видит, что камера смотрит в его сторону. И он торопится…

У Наташи что-то не заладилось: похоже, угловатое оружие застряло в сумке.

А Долинский не свернул никуда. Он возник – по пояс – над барьером балкона именно в той точке, в которой поджидало его перекрестие прицела, принадлежавшее его же оружию. Мой палец лежал на нужной клавише.

Долинский остановился на миг. И его руки, сжимавшие автомат, поднялись над бархатом барьера.

Но клавиша уже подалась под нажимом моего пальца.

Тонкий прут света, тверже железа, вырвался из второго, сверхнормативного объектива задранной кверху камеры и ударил Долинского в грудь. Поразить его было даже проще, чем играя в какую-нибудь хитрую компьютерную игру.

Падая навзничь, он успел еще изогнуться и опустился не на ступеньки, а на соседнее кресло первого ряда.

И это было все.

Я видел еще, как Наташа медленно опустила сумку, встала и пошла к выходу.

А заседание продолжалось. Кажется, никто так и не понял, что случилось. Только Искандер на миг вскинул глаза – но продолжал свою речь без единой запинки. У него были крепкие нервы.

– Ладно, Изя, – сказал я. – Раз уж ты подрядился помогать мне, то оставайся тут и наблюдай. А мне надо поспешить туда.

– Я на месте Претендента устроил бы хорошие посиделки – не в его, а в твою честь, – пробормотал Изя Липсис. – Если бы не ты…

Я махнул рукой. Я верю в благодарность, но только не со стороны вышестоящих. Да и потом – какой, собственно, благодарности мог я ожидать? У нас не было, конечно же, никакого письменного контракта. Я ничего не просил. Просто я издавна был заряжен именно на эту работу; я ее сделал – и теперь чувствовал внутри лишь пустоту.

– Хотя, думается, – сказал Липсис задумчиво, – что теперь там и без тебя могут обойтись.

– Обойтись без меня, конечно, могут, – сказал я в ответ, – но очень надеюсь, что не все. Пусть почти все – но за исключением одного-единственного человека. Или, точнее – я без них всех тоже проживу. А вот без нее – наверное, не смогу больше.

– Маньяк ты, – сказал Изя, оскаливая рот до ушей. – Сексуальный.

Я бегом ворвался в театр и бросился по лестнице на балкон. В дверях остановился. Двое парней возились около валявшегося в проходе, около самого барьера, Долинского. А Наташа шла между рядами, направляясь ко мне. Я улыбнулся ей, сбежал по ступенькам навстречу, сел так, чтобы видеть Искандера, и показал Наташе на место рядом. Она села, и я нашел и крепко сжал ее холодные пальцы, упавшие на узкое, красивое колено.

– …Необходимость тяжелого выбора для большинства из вас миновала, – повторил свою мысль Искандер. – Потому что не одним россиянам приходят в голову благие идеи и намерения, не одни лишь они жаждут порядка и определенности на многие и многие годы. И в благодатной, одновременно счастливой и несчастной Грузии народ тоже возжелал восстановления своего древнего строя. Это столь естественно для древней Сакартвело с ее аристократией. И вот совсем недавно его императорское высочество, Великий князь Алексей Михайлович, потомок, как вам известно, не только российского, но и грузинского царского рода, получил приглашение занять престол своих предков. А сегодня мы получили известие о том, что Великий князь соблаговолил дать свое согласие. Знаю, мы были слишком заняты своими собственными делами, и весть эта многих из вас застала врасплох. Однако тут, на нашем собрании, присутствует полномочный представитель Грузии, прибывший специально, чтобы объявить нам об этом событии, – а посол этой страны в Москве подтвердит его полномочия. Посему позвольте мне сейчас пригласить его на эту трибуну…

– Сейчас пойдем, – шепнул я Наташе. – А то тут начнется столпотворение. А я устал, как последняя лайка. Жажду тишины и покоя. Хорошо, что претендентов выдвигают не каждый день.

– Разве приема не будет? – так же шепотом спросила она.

– Позже. Вечером. Последний привал перед предстоящей дракой, что наверняка состоится при голосовании на Референдуме. Как сказано – «Вот представлены были ему вечером легко стоящие, благородные».

– Это откуда?

– Фу, не знать таких вещей! Коран, сура «Сад». Айят тридцать первый.

– Ты читаешь в оригинале?

– Еще нет. Но скоро начну – иначе никак не получится.

Пока мы спускались, мой грузинский коллега успел сказать все, что ему полагалось, и народ хлынул в холл, сразу наполнившийся. Говорили все одновременно, и трудно было уразуметь хоть что-то. Но голос по трансляции все же перекрыл все прочие шумы:

– Генерала Акимова просят незамедлительно прибыть к престолонаследнику и Претенденту, Великому князю Александру!

Было несколько немых секунд, пока все переглядывались, вроде бы стремясь увидеть этого самого генерала.

Но никто его не видел. Что было по меньшей мере странно. Потому что узреть его мог любой. Кроме разве что меня – поскольку в холле не было зеркал.

Я вздохнул и сказал Наташе:

– Если кто думает, что царская служба – мед, пусть попробует сам.

– Где же он? – Она все еще оглядывалась.

– Плохо смотришь, – сказал я. – Пошли. Вот случай представить тебя завтрашнему государю. Что называется – ко двору. Будет ли другая такая возможность – неизвестно: государи – народ ндравный…

Глава двенадцатая

1

Давайте-ка я подсуну вам еще одну запись. Это документ особого рода. О происхождении его я не хочу распространяться и советую вам не очень любопытствовать по этому поводу. Это магнитная запись разговора, сделанная при помощи последних достижений электроники конца прошлого века; смешно, не правда ли? Собеседники, надо полагать, надеялись, что их не слышат, и были достаточно откровенны. То, что такая запись сделана, никого не изумит. Меня удивляет другое: что с этой аппаратурой удалось подобраться на необходимое расстояние к людям, к которым вообще без предварительной договоренности подойти невозможно: схлопочете пулю, и дело с концом. Не могу найти иного объяснения, чем следующее: кому-то, находящемуся на том же уровне, что и участники разговора – и, возможно, и принимающему в нем участие, – по каким-то причинам было нужно иметь запись происходившего – и он ее организовал. Никому рангом пониже это оказалось бы не под силу. Это ведь надо не только подобраться и записать; надо еще и благополучно унести ноги – а кроме ног, и наработанный материал. Мне же, в свою очередь, стоило немалых трудов раздобыть копию. Но это опять отвлечение в технологию ремесла, а я уже обещал этого не делать.

Идентифицировать голоса я, к сожалению, пока не смог; займусь этой увлекательной работой на досуге – когда он у меня появится. Разговор тут воспроизводится, естественно, в переводе на русский.

Вот такая интересная запись.

«Господа, боюсь, что назрела наконец необходимость кардинально решить вопрос, который долгое время откладывался. Как вы, безусловно, догадываетесь, речь идет о судьбе нефти. Если в ближайшее время добыча и продажа крови земной не будет сосредоточена в одних руках, строжайше квотирована, если не будет установлен нормальный порядок в ценообразовании, то предсказания пессимистов о скором истощении залежей – во всяком случае, поддающихся сколько-нибудь рентабельной разработке – окажутся весьма недалекими от истины».

Второй голос – в нем ощущается раздражение:

«Чистой воды чепуха. Нам не грозит истощение. Гораздо актуальнее – всемирный потоп вследствие глобального потепления. Пока еще не найден способ выбрасывать излишки тепла в мировое пространство – производство энергии на планете необходимо регулировать. И это действительно можно делать лишь при сосредоточении всего контроля за добычей нефти в – условно говоря – одних руках. В этом смысле я совершенно согласен с глубокоуважаемым коллегой».

Третий – негромкий и, я бы сказал, вкрадчивый:

«Думаю, что не ошибусь, если скажу, что возможна глобальная катастрофа пострашнее тех, какими нас тут только что пугали. Это, как вы понимаете, мировая экономическая катастрофа. А она неизбежно наступит, если мы начнем искать какие-то силовые решения экономических проблем».

Первый:

«Не помню, чтобы я или кто-либо другой говорил о силовых методах. Ни в коем случае. Все должно развиваться естественным – или как бы естественным путем».

Новый голос – с некоторым оттенком сварливости, принадлежащий, судя по тембру, человеку явно немолодому:

«Иными словами, вы предлагаете создать нефтяную – даже не монополию, а сверхмонополию? Это самоубийственно!»

«Не надо бояться слов. Когда больной ложится на операционный стол, хирург становится сверхмонополистом во всем, что касается здоровья пациента. Но это не пугает людей, нуждающихся в такого рода вмешательстве. В нашем же случае больна планета; болезнь носит экономический характер, лечение же не обойдется без политических методов, поскольку нефть давно уже стала основой политики. Но политики, в основе которой не будет лежать применение силы. Я не исключаю, разумеется, отдельных эпизодов, я говорю об основе».

Второй:

«Я с интересом услышал бы, каким способом вы попытаетесь подчинить одной дирижерской палочке нефтяные источники Америки, России и Ближнего Востока. Меня очень огорчает, что сам я не вижу такой возможности».

Третий:

«И где будет находиться дирижер: в Вашингтоне? Москве? Или, допустим, Александрии либо Эр-Рияде?»

Первый:

«Что касается способа, то он крайне несложен, хотя и потребует определенных усилий. Все осуществимо при помощи так называемых курковых реакций. Иными словами – при помощи минимальных воздействий уже существующие весьма значительные силы направляются в нужном направлении. Так строятся, скажем, гидростанции: человек не создает водного потока – он лишь отводит его в нужную точку и в дальнейшем – регулирует. Силы в мире есть. Остается только приступить к их регулированию».

Сварливый:

«Любопытно было бы узнать – какую силу уважаемый коллега имеет в виду?»

Первый:

«Обозначу ее одним словом: ислам».

При первом прослушивании я подумал, что на этом запись и кончилась – настолько продолжительной оказалась пауза. И хотел уже было выключить воспроизведение, но тут голоса зазвучали снова; видимо, время понадобилось совещавшимся для того, чтобы основательно обдумать услышанное.

Второй голос:

«Если я правильно понял, вы хотите передать мировое руководство Ближнему Востоку?»

Первый:

«Ничего похожего я не предлагал – и не собираюсь».

Второй:

«В таком случае боюсь, что я вас не понял».

Третий:

«Не вы один».

Сварливый:

«Надеюсь, что не Вашингтону? Его влияние в мире и так уже превысило пределы разумного. Тем более что в мире Америку не любят: по сравнению с прочими, она вызывающе сильна, богата и эгоистична».

Первый:

«Совершенно с вами согласен. Но дяди Сэма я в этой роли не вижу. Кроме прочего, хотя бы потому, что в наступающем столетии у него возникнет – или усилится – множество собственных проблем, которыми ему и придется заниматься».

Второй:

«Вы же не хотите сказать, что рассчитываете на Москву?»

Третий:

«Надеюсь, что нет. Строить на руинах всегда сложнее – и дороже, – чем на новом месте. Россия сегодня – это руины великой державы. Тогда уж лучше Китай…»

Первый:

«Я думал над этим. Исламизация Китая потребует столетий: их много, да и – они гораздо консервативней в массе. Кроме того, все последние столетия Китай лишь более или менее удачно перенимает; Россия же создавала свое, и во многих случаях очень удачно. Их несчастье в том, что у них много воров и мало опытных организаторов и реформаторов; но уж, во всяком случае, они не консервативны, хотя порой и кажутся такими. А что касается нынешнего их положения, то оно как раз таково, в каком мы нуждаемся: они с удовольствием ухватятся за протянутую руку, в особенности если ощутят, что рука эта крепка и протягивают ее без злого умысла».

Сварливый:

«Но тут умысел как раз налицо».

Первый:

«Но не злой – поскольку никто не будет его скрывать. Да и результат в конечном итоге будет в их пользу».

Второй:

«Я все же не вполне понимаю: почему для решения наших проблем нужно привести весь мир – или большую часть его – к одному знаменателю?»

Первый:

«Потому что для решения глобальных задач нужно прежде всего если не всеобщее духовное единство, то, во всяком случае, единство большинства. Я не вижу иного способа добиться его».

Третий:

«Ну хорошо, допустим, с Россией как-то можно уладить…»

Первый:

«Просто: дать денег и контролировать. При их колоссальных потенциях…»

Третий:

«Я не перебивал вас. Останемся в рамках приличий. Я хотел сказать: пусть ислам, которому вы так симпатизируете, проникнет в Россию; но каким путем вы протащите его в Америку?»

Первый:

«Вы прекрасно знаете, как я отношусь к исламу; однако, если вы наблюдаете – допустим, извержение вулкана, то вовсе не обязательно любить его, чтобы признать, что оно действительно происходит. Можно, разумеется, и не замечать его; не исключаю, что жители Помпеи стояли именно на такой позиции. Кроме того, у вас не совсем ясное представление об исламе в России: там и сегодня десятки миллионов мусульман, да и, кроме того, ощутимо влияние ислама с юга, со стороны бывших колоний империи. Что же касается Америки, то усиление ислама в ее пределах – прежде всего среди афроамериканцев – будет являться одной из серьезных проблем в наступающем веке. А усиление ислама на евроазиатском материке неизбежно вызовет ощутимый резонанс в Западном полушарии».

Второй:

«Легко сказать: дать денег. Нужно очень много денег. Кто даст? И под чьи гарантии?»

Первый:

«Даст исламский Восток. Потому что от этих денег выиграет Россия, но и сам ислам – тоже, и не только в военном и политическом отношениях, но и в деле собственного единства. Что же касается гарантий, то это уже подробности, которые нужно еще разработать, однако основную гарантию можно назвать уже сейчас: не словесная, а практическая готовность России идти навстречу».

Сварливый:

«Хорошо, предположим, что все так и произойдет. Но где уверенность в том, что Россия, в политическом и военном отношении возглавив исламский мир, – а если я верно уловил вашу идею, именно об этом вы и говорите, – восстановит и еще усилит свой статус сверхдержавы, получив при этом контроль над большинством мировых запасов нефти, – где уверенность, повторяю, что она будет проводить именно ту разумную политику сбережения планеты, от которой мы и начинали танцевать? Не ударит ли им в голову сознание собственного сверхмогущества, как это уже произошло с Америкой?»

Первый:

«Резонный вопрос. Пока могу ответить лишь вот что: по моим наблюдениям, политика своеволия идет, как ни странно, не столько от сознания силы, сколько от стоящей перед властями необходимости подчеркивать, что они у власти по праву сильнейших и мудрейших. Иными словами, как бы это ни казалось смешным – от республиканского строя. Власть имущим гораздо легче, когда они эту власть получают, как говорится, по божественному праву. Когда не надо проводить предвыборных кампаний и обороняться от собственного ближайшего окружения. И если – предположим на минуту – в России реставрируется монархия – не самодержавная, конечно, а нормальная современная демократическая монархия, именно так, – то ожидать с ее стороны агрессивности, я полагаю, не придется: не будет борьбы лозунгов, поскольку не будет схватки претендентов на высший пост, ее заменит закон о престолонаследии. И если новый монарх поднимет знамя с надписью «Благополучие планеты», то не окажется никого, кто был бы вынужден провозглашать другие призывы. Вот так это мне представляется».

Сварливый:

«Вы желаете России прямо-таки бесконечного добра: сперва ислам, а потом еще и короля в придачу; дай Бог ей перенести все это. Можно подумать, что вы сами происходите оттуда!»

Первый:

«В какой-то степени: мои весьма отдаленные предки приехали туда, а через несколько поколений другие предки, менее отдаленные, оттуда уехали. Но я действительно желаю ей только добра; я никому в мире не желаю зла».

Второй голос:

«И вы полагаете, что все это обойдется без большой крови?»

Первый:

«Искренне в это верю и надеюсь».

Наступившее за этим молчание на сей раз действительно обозначило конец если не разговора, то, во всяком случае, записанной его части.

Но я так и не знаю – кем были эти люди, и каким образом эта запись попала в документы нашей команды. Или – бывшей команды.

2

Отгремело, отмаршировало, отгрохотало гусеницами; откричалось бесконечное «Ура!». Понемногу опустели гостевые трибуны, хотя на площади осталось великое множество народу, для которого праздник еще только начинался. Люди всяческих служб тоже исчезли из видимости; настала для них пора перевести дыхание, расслабиться и скорее всего просто выспаться – перед тем немного позвенеть стеклом, наверное. А мы все еще медлили там же, где находились, приветствуя парад – на той же трибуне – времянке, уже опустевшей (и подлежащей скорой разборке). Сидели, предаваясь, наверное, каждый своим мыслям – сперва молча; но мысли наши, вероятно, во многом совпадали – и в конце концов мы стали обмениваться – сперва какими-то непроизвольно вырывавшимися словами, а потом и все более осмысленными репликами.

Нас было трое: Наташа, я – и все тот же каперанг в отставке Седов, он же Изя Липсис. Он и заговорил первым более или менее связно, хотя и на тему, достаточно отдаленную от нынешних проблем.

– Флаг, – сказал он, и когда мы в некотором недоумении уставились на него, повторил даже чуть рассерженно: – Ну, флаг, разве нет?

– Ну и что? – спросил я – просто, чтобы отвлечься от собственных мыслей.

– Да невыразительный флаг у России, – пояснил он недовольно. – Таких трехполосных, как зубная паста, в мире полно, каждый раз надо расшифровывать, чей это: российский или, скажем, голландский, то ли какой-нибудь Словакии или Словении… То, красное полотнище сразу бросалось в глаза – пока Китай не слямзил, и теперь пользуется. Нужна предельная броскость – как Звезды и Полосы или Юнион Джек – ни с чем не спутаешь…

– Это, конечно, проблема самая актуальная и злободневная, – сказал я, невольно усмехнувшись. – Подай прошение Государю. Хотя я и так уже краем уха слышал что-то о реформе: вроде бы полосы останутся, но от внутреннего края пойдет равносторонний треугольник – зеленый, понятно. А может, и вернемся к имперскому красному, представляешь – с золотым орлом по центру…

– И с серпом и молотом в углу, – добавила Наташа, хотя она, казалось, и не прислушивалась к нашему разговору, занятая своими мыслями.

– Скажешь тоже, – откликнулся Изя.

– А почему нет? – возразила она. – Очень подходяще, только в одном месте чуть убрать, в другом – добавить, и будет прекрасный новый символ.

– Крест и полумесяц, – тут же представил я себе эту фигуру. – И в самом деле – почему бы нет? Только не в углу, а выше – над орлом.

Мы одновременно, не сговариваясь, подняли глаза на орла, что как бы парил над символом столетней теперь уже Победы.

– В каждом прошлом обязательно отыскивается и что-то хорошее, – сказал Изя задумчиво. – Тем более для людей поживших. Вот тебе, генерал – не жалко разве России, которая уходит?

– Опомнись, хавер, – сказал я в ответ. – Куда же это она уходит? Вот она – на своем месте.

Он мотнул головой – хотел, видимо, привести какие-то доказательства того, что Россия и в самом деле уходит; перебила его Наташа.

– Подождите пока отпевать, – сказала она. – Вот лучше ты объясни нам до конца, а то я, во всяком случае, не понимаю: как ты в итоге вышел на Долинского? И на кого он на самом деле работал? Насколько могу судить, желающих сорвать избрание нынешнего Государя было немало?

Я кивнул:

– Да, хватало.

– Постой, – сказал мне Изя. – Не спеши объяснять, я тоже хочу собраться с мыслями, понять: что же в конце концов произошло?

– Сыграли свою игру, – ответил я. – Ты, и я, и его царское величество Александр Четвертый, Искандер аш-Шариф, и мало ли еще кто… И не по пенальти выиграли: все забивалось с игры.

Я имел в виду, что выиграл Искандер не по большинству голосов: в последний миг он остался единственным претендентом. В тот самый миг, накануне референдума и избрания, когда Долинский (хотя и не сразу) показал, что действия по устранению Претендента были организованы президентской командой. Сторонниками Народного царя.

– Так что же: они заслали Долинского к азороссам, с самого начала предвидя такую ситуацию? По нашим данным, он был одним из организаторов партии еще тогда, когда ни о каком Искандере и слуху не было. Не думаю, чтобы наши ребята могли ошибиться так грубо.

– Все правильно, – сказал я. – Долинский был в партии с самого начала, и для него важен был не столько царь, сколько движение России на юго-восток.

– Отчего же он… Его что: купили?

– Нет, – сказал я. – Хотя пытались.

– Почему именно его?

– Он был достаточно многим известен по имени, по работам. Но почти никто не встречался с ним в жизни: лицо, как говорится, свободной профессии, на людях он показывался очень редко, круг его общения был – семья. В остальных он просто не нуждался.

– Ну и что же?

– Они имели в виду, что если купить его не удастся, то придется осуществить подмену. Так и сделали. Устроили катастрофу. Все трое погибли. А в больницу были доставлены уже двойники Долинского и сына. Когда человек появляется не с улицы, а из больницы, где он известен под этим именем, как правило, сомнений в его подлинности не возникает…

– Плохо работала Безопасность, – сказал Изя с нотками пренебрежения в голосе. – Где же еще, как не в больничном компьютере, хранятся все данные об индивидуальных особенностях каждого ее пациента, причем за долгое время? Надо было просто сопоставить!

– Как ты думаешь, – спросил я, – президентской команде трудно было взломать компьютер и загрузить в него все, что нужно было, а прочее – изъять? При их возможностях и при том, что и больница-то – их? Его ведь не случайно отвезли именно туда, а из его постоянной клиники просто затребовали материал; вернули его уже в отредактированном виде. Полагаешь, там кто-то помнил все данные наизусть?

– Нет, – сказал Изя, – так я не думаю. Должен сказать, что такой вариант у нас не прорабатывался. Ну а сам ты – как вышел на вариант с подменой?

– По методу детективного романа: пытался прикинуть, кто из подозреваемых менее всего похож на киллера и за кем – по видимости – не стоят силы, способные – и намеренные – провести такую операцию. Причем круг таких – ну организаций, что ли – резко сузился после того, как мне стало известно, что Алексею было сделано приглашение из Тбилиси, и он его принял, не задумываясь.

– Кстати, как ты полагаешь: почему? Все же Грузия – это не Россия…

– По этой самой причине. В России, чтобы сделать ее воистину великой, величайшей державой, нужно столько перелопатить!.. Даже при всем нефтяном золоте. Тут нужен не зиц-государь, такие хороши в традиционно благополучных государствах, а нам требовался человек Петровского размаха.

– Думаешь, он таков?

– Время покажет. Итак, алексеевцы отпали; кто остался? Православные ревнители – раз; президентская команда – два, – и, наконец, Изя – твоя сторона, у которой с исламом давние проблемы. Не обижайся, но я долго точил на тебя зуб…

– Словно бы я этого не знал, – ухмыльнулся он. – Откровенно говоря, порой мне бывало очень обидно – поскольку моей задачей – вместе с нашей группой – было, помимо многого прочего, обеспечить твою безопасность, но по возможности не засвечиваясь – чтобы ты не потерял доверия у своих. Интересно: а когда ты понял, что это – не мы?

– Когда Акимову, для передачи государю – тогда еще претенденту – была передана просьба твоего правительства о посредничестве в вопросе об аренде территорий для создания Иудеи, граничащей с Израилем: и о самом создании, и о том, чтобы арендная плата оставалась в разумных пределах – политических и экономических. Тем самым вы показали, на кого ставите. Тем более что – по данным людей Акимова – претендент дал определенные обещания, как и гарантии посредничества в возможных конфликтах на Ближнем Востоке.

– Людей Акимова, – ухмыльнулся Изя. – По-моему, пребывание близ августейшей особы ударило тебе в голову: ты и себя называешь уже не иначе, как в третьем лице.

Вместо ответа я глянул на часы:

– Как вы полагаете – мы не засиживаемся тут? Час приема приближается, а точность – вежливость не только королей, но и по отношению к ним.

– Не опоздаем, – сказал Седов уверенно. – Ехать всего ничего. Хотя – можем и подниматься. Не то наша юная дама вдруг простудится. Знаешь, все эти дамские уязвимые места… Мне этого вовсе не хотелось бы.

Мы встали. На площади стало, кажется, еще более людно. Россия любит праздновать – хотя и несколько своеобразно. Впрочем, чувствовались уже новые веяния: пьяных было куда меньше, чем полагалось бы по традиции.

Это заметила и Наташа, уставшая, видимо, молчать. Она сказала:

– И все же – перекорежит Россию ислам.

Изя лишь пожал плечами. Все-таки он уже много лет имел к этой стране лишь косвенное отношение.

– Да бросьте вы, – сказал я. – Россию ислам не перекорежит. Как и православие с ней, в конечном итоге, ничего не сделало. Нутро как было языческим – так и осталось. Вот Россия наверняка ислам переиначит, подгонит по своей мерке. Она всегда все переваривала, переварит и это. Зато по новой ситуации место, которое она вскорости займет в мире, вернее всего будет назвать первым. По всем параметрам. Возражения есть?

– Пожалуй, нет, – ответил Изя задумчиво. – Если судить по мне, то ты скорее всего прав. Сколько лет я уже там – и до сих пор России из меня не выбьешь; и никогда не выбьешь, это я совершенно точно чувствую.

Наташа взяла меня под руку:

– Идемте. Мне вовсе неохота представать перед государем, запыхавшись и вытирая пот. И там понадобится время, чтобы привести себя в порядок. Там есть – где?

– Найдется, – успокоил ее я.

– Скажи, – спросила она, – а ты подумал, как ты будешь представлять меня Государю? Каков мой статус? Я что-то не уверена…

Я поцеловал ее – крепко, долго.

– Представлю самым благопристойным образом, уж поверь. Единственно возможным. Если ты не против, конечно.

Она все-таки немножко подумала. Самую малость, но все же.

– Я не против.

3

На запись, приведенную в начале этой главы, я наткнулся совсем недавно, а прослушать ее удалось только вчера, когда голосование уже заканчивалось, и электроника недвусмысленно показывала, что Искандер победил, как говорится, одной левой. А когда я наконец выключил шарманку – мне стало грустно. И чувство грусти не прошло за ночь и сохранилось по сей миг.

Нам кажется порой, – думал я, – что мы придумываем что-то сами, действуем, добиваемся результатов и таким образом влияем на ход истории. А потом оказывается, что были мы всего лишь фигурками на доске: и хотя фигуры эти обладают разными рангами, от пешки до короля, – все равно, они остаются фигурами, чаще всего даже не замечающими, что есть некто, кто их передвигает. И меня, в звании если не ферзя, то уж ладьи точно, и даже Искандера с его теперь уже королевским титулом – вернее, царским. И добро бы это еще был Господь Бог; но это тоже люди, просто мы знаем о них еще меньше, чем о Всевышнем.

Меня, как фигуру, двадцать с лишним лет тому назад сделали Вебером, послали за рубеж; двадцать с лишним лет я колесил по свету, то Вебером, то Салахом Китоби, да мало ли кем еще, творил ас-салат в мечетях, разговаривал с эмирами и рассуждал о божественном с улама, спасался от киллеров и разыскивал корни заговоров против тогда еще никому не известного (кроме работников немногих, но очень серьезных спецслужб – ибо ничто в мире не остается сокрытым от их внимательного взгляда и острого слуха) будущего царя всея Руси Александра Четвертого – ради чего? Ради того, чтобы сейчас тут, среди русских святынь, медленно погружаться в вязкую смолу разочарования? Да стоило ли?

А впрочем, как сказано в суре «Звезда», айяте пятьдесят пятом: «В каком же благодеянии Господа своего ты сомневаешься?»

Аллах акбар.

4

Подъехали. Близ Спасских ворот я остановился; спутники мои тоже. Уже явственно ощущались пристальные взгляды из-под арки.

– Ты что? – спросил Седов. – Вот теперь мы точно опаздываем, тебе не кажется?

– Мне ничего не кажется, – сказал я. – Просто расхотелось.

– Почему? – спросила Наташа; ей, чувствовал я, не терпелось побывать вблизи власти, при дворе, людей посмотреть и себя, в официальном статусе не просто чьей-то жены показать, но пресловутого Акимова; выглядела она для такого явления народу, по правде сказать, прелестно. И, наверное, было бы жестоко лишать ее такого удовольствия.

– Да вы идите, – сказал я. – У вас же приглашения.

– В чем дело все-таки?

Я пожал плечами: мне и самому не совсем ясно было, что это вдруг на меня накатило.

– Там праздник, – попытался я объяснить. – А чему радоваться? Ну, один ушел – другой пришел, сытые чинодралы уйдут – набежит куча голодных, и все пойдет, как веками шло – вот и весь хрен по деревне. Какой же праздник? Ты, Изька, другое дело: уедешь к себе, будешь строить Иудею – а нам с Наташкой чем прикажешь заняться? Сочинить себе очередную легенду? Так это мне давно уже надоело. А еще что?

– А-а, – сказал Седов-Липсис. – Ну от того, что подобно английскому сплину, есть национальное лекарство: надраться до положения риз. По-богословски, как говорил Рабле. Потому что, милый мой генерал, на самом деле тебе просто обидно: там все уже собрались, нет лишь тебя – и никого это не волнует, никто не бегает и не кричит челяди: «Сей момент разыскать моего любимого Акимова!» Но в нашем возрасте рассчитывать на благодарность великих мира сего было бы просто смешно. Я вот привезу нашим Иудею – думаешь, из меня сделают национального героя? А этого не хочешь?

И он показал – чего именно.

– Фу, – сказал я. – При даме! Морской офицер!

– Ты прав, – согласился Изя. – Тысяча извинений, мадам. Но вот именно поэтому я и говорю: необходимо надраться.

– Ладно, – сказал я. – Принято правильное решение. Пойдем и надеремся по-российски.

И я повернулся к воротам спиной.

– Эй, – сказал Изя. – Ты меня огорчаешь. Что, собираешься за свои лакать? Еще не хватало. А там ведь бесплатно! За счет короны!

Я подумал.

– И правда. Чего это еще за кровные пить? Пускай казна платит!

И мы повернули и вошли в ярко освещенный проход; ноги мои уже заранее стали как бы заплетаться – не раз испытанный признак того, что назад сами идти не захотят.

Сказано в суре «Собрание», айяте десятом:

«А когда кончена будет молитва, то расходитесь по земле, и ищите милости Аллаха, и поминайте Аллаха часто, – может быть, вы будете счастливы».

Но в следующем айяте говорится:

«А когда они увидели торговлю или забаву, то устремляются к ним и оставляют тебя стоящим».

Ладно. Постою.

Такие вот дела.

Примечания

1

Времена меняются… (лат.)

2

советник (ит.).

3

десь живут львы (лат.).

4

не правда ли? (нем.)

5

Что и требовалось доказать (лат.).

6

Чудесно (нем.).

7

Слушаюсь! (нем.)

8

Слово мужчины! (нем.)

9

понимающим достаточно (лат.).

Content

Владимир Михайлов
Вариант «И»

Глава первая

1

2

3

4

5

6

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

Глава седьмая

1

2

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

Глава девятая

1

2

3

4

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава двенадцатая

1

2

3

4

Примечания