Генри Лайон Олди

Мессия очищает диск

Книга первая

Не будите спящих драконов

Часть первая

Клеймо на руках

Тигр выпускает когти, не думая о них, но жертва не может скрыться. Дракон использует силу, не замечая ее, однако гора не может устоять.

Из поучений мастеров

Глава первая

1

Процессию сопровождало не менее сотни людей дворцовой охраны – все с гонгами и барабанами, в пурпурных халатах, затянутых поясами с роговыми пластинами, в шелковых праздничных шляпах с лихо загнутыми отворотами, напоминавшими крылья легендарной птицы Пэн. Вот уж воистину – величие видно издалека! Особенно когда сиятельный Чжоу-ван, родной брат ныне здравствующего императора Поднебесной, Сына Неба Юн Лэ, в очередной раз возвращается в жалованный ему удел!

Впрочем, зеваки в толпе переговаривались вполголоса: дескать, нечистый на руку принц Чжоу уже трижды отстранялся от правления уделом за «злоупотребления» и явные нарушения канона Ведомства Работ, установленного специально для «кровнородственных ванов», как то: злостное пренебрежение указанной высотой дворцовых стен, двойное увеличение положенного количества ворот, покраска крыш западных палат в неподобающие цвета, не считая киноварного оттенка воротных створок, и так далее.

Но до того ли сейчас, когда в Нинго праздник, а в серой слякоти будней это уже немало!

Следом за охранниками двадцать придворных бережно везли в черепаховом ларце, украшенном яшмой и изумрудами, драгоценные реликвии Ведомства Обрядов: свидетельство на титул вана, именуемое «цэ» и вычеканенное на тончайшем листе червонного золота, а также личную печать принца Чжоу, имевшую квадратное основание и навершие в виде прыгающего тигра.

Рядом с реликвиями в ларце хранился свиток – копия нефритовых табличек из Храма императорских предков – с двадцатью иероглифами, которые должны были составлять первую часть имен потомков Чжоу-вана на протяжении двадцати поколений.

И упаси Небо ошибиться – бдительное око Управления императорских родичей не дремлет!

За придворными, в окружении евнухов с веерами и опахалами, неторопливо двигался экипаж нынешней фаворитки принца Чжоу, его любимой наложницы, красавицы Сюань, которую за глаза в шутку называли Сюаньнюй[1] Беспорочной. Сам Чжоу-ван, словно стремясь лишний раз подчеркнуть свое пренебрежение этикетом, ехал не впереди процессии, а рядом с экипажем наложницы и, склонившись к затененному шторами окошечку, распевно шептал что-то – должно быть, читал возлюбленной стихи эпохи Тан, до которых был большой охотник.

И все шло своим чередом, своим порядком, установленным до мельчайших подробностей, пока из задних рядов толпы вперед не протолкалась пожилая грузная женщина и, не остановившись на достигнутом, пошла себе вперевалочку прямо к принцу Чжоу и экипажу красавицы Сюань.

Эту женщину знали все в квартале Пин-эр. Ну скажите, кому не знакома Восьмая Тетушка, жена красильщика Мао, нарожавшая своему тщедушному муженьку добрую дюжину ребятишек, – тихая, покладистая простушка с вечно распаренными от стирки руками?

Но чтобы так, вопреки основам всех миров Желтой пыли, прямо навстречу кровнородственному вану…

– Прочь, негодная! – пронзительно, аж уши заложило, завизжал толстенький евнух и хлестнул нарушительницу спокойствия опахалом. Удар пришелся по выставленному предплечью Восьмой Тетушки, послышался треск, от бамбуковых пластин опахала брызнул во все стороны украшавший их мелкий бисер.

В ту же секунду сложенные «обезьяньей горстью» ладони жены красильщика Мао наискось обрушились на оттопыренные уши евнуха, бедняга захлебнулся так и не родившимся криком и сполз на мостовую, продолжая беззвучно разевать рот, будто вытащенная из воды рыба.

А Восьмая Тетушка продолжила свой путь к экипажу.

Первым опомнился длинноусый придворный в черном халате, расшитом голенастыми драконами, и при поясе тайвэя – начальника стражи.

Он коротко скомандовал, и охранники мигом сломали строй, обтекая придворных с реликвиями – символами ванского достоинства; вокруг Восьмой Тетушки сомкнулись конские крупы, а позже, когда ближайшие охранники словно сами собой вылетели из седел, в воздухе засверкала сталь. Праздник плавно перерастал в бессмысленное побоище: в руках жены красильщика Мао проворно сновал отобранный у кого-то двуострый топорик, опытные солдаты на глазах превращались в драчливую ребятню, промахиваясь по вертящейся вьюном сумасшедшей бабе, отрубленная голова тайвэя подкатилась прямо под копыта ванского жеребца, и тот шарахнулся, рванулся подальше от мертвого оскала, загарцевал, с трудом смиряемый властной рукой…

И впрямь:

Мечи сверкают с двух сторон,

смешавшись, кровь течет.

А в смертный час кому нужны

награды и почет!

Два личных телохранителя удельного владыки еще только падали на залитую кровью мостовую: один – с расколотым черепом, другой, – успевший трижды взмахнуть секирой, с топориком в позвоночнике, – а Восьмая Тетушка уже стояла у экипажа и снизу вверх смотрела на принца Чжоу.

Плохо смотрела.

Так не смотрел на многажды опального вана даже его отец, покойный Хун У, в молодости великий мастер да-дао-шу[2] и предводитель «красных повязок»,[3] в зрелости – первый император династии Мин, изгнавший монголов-завоевателей в северные степи.

Но если Чжоу-ван и был нечист на руку, то слаб на руку он не был никогда.

Лихо присвистнул, покидая богато изукрашенные ножны, легкий клинок-цзянь, евнухи бестолково пытались закрыть собой повелителя, только мешая умелой рукотворной молнии, но, когда меч наконец опустился, описав перед этим сложную полуторную петлю, Восьмая Тетушка прогнулась назад и, как кошка лапами, хлестко ударила с двух сторон в плоскость клинка.

Звон, треск – и обезоруженный Чжоу-ван поднимает коня на дыбы, а жена красильщика Мао проскальзывает прямо под копытами и кулаком бьет в хрупкий замок дверцы экипажа, мгновение назад поспешно закрытый Сюаньнюй Беспорочной.

Все видели: пинком распахнув дверцу, женщина за волосы выволакивает вопящую наложницу, мимоходом уворачиваясь от брошенного кем-то ей в голову боевого кольца, выхватывает из рук красавицы Сюань крохотную собачку ханчжоуской породы, заходящуюся истошным лаем, и об колено ломает зверьку хребет.

После чего швыряет труп собачки на тело наложницы, лишившейся чувств.

На миг все замерло, остановилось в беспорядке – солдаты, евнухи, зеваки, требующий подать ему оружие принц Чжоу… Только Восьмая Тетушка качала головой, удивленно разглядывая собственные руки, словно видя их впервые, да скользил к женщине-убийце бритоголовый монах в оранжевой рясе-кашье, до того находившийся в самом хвосте процессии и не принимавший в побоище никакого участия.

Деревянные сандалии монаха касались земли легко-легко; так, должно быть, ходят небожители Белых Облаков, способные устоять на натянутой полоске рисовой бумаги.

Но и монах не успел.

Руки Восьмой Тетушки словно сами собой потянулись вперед и вниз, вынуждая разом погрузневшую женщину неуклюже присесть, пальцы пауком, хватающим бессильную добычу, вцепились в рукоять сломанного и брошенного принцем Чжоу меча-цзяня.

Оранжевая ряса поплыла в два раза быстрее, она напоминала гонимое ветром закатное облако – да только когда монах находился уже в пяти шагах от жены красильщика Мао, обломок ванского меча одним неуловимым для глаза движением перерезал горло женщины, как раз под дряблым вторым подбородком.

И густая кровь хлынула на очнувшуюся и вновь потерявшую сознание красавицу Сюань, заливая лицо живой наложницы и тело дохлой собачки.

К чести Чжоу-вана, он опомнился первым. Спешившись, принц подбежал к монаху и ухватил его рукой за костлявое плечо.

– Что скажешь, преподобный Бань?! – прорычал правитель, усиливая хватку. – Не твоя ли забота следить за тем, чтобы злоумышленники сидели в колодках, дожидаясь приговора, а не разгуливали по улицам во время приезда кровнородственного вана?! Опять скажешь: все в мире тщета, и Желтая пыль запорошила глаза живущим?!

Монах даже не поморщился, словно не в его плечо клещами палача впивались пальцы гневного Чжоу и не рядом с его лицом брызгал слюной тот, кто властен во многих жизнях и смертях.

– И впрямь все тщета, высокородный ван, – тихо ответствовал преподобный Бань, и скорбные морщинки-трещинки разбежались во все стороны по его бесстрастному, словно лакированному лицу. – Где мне, ничтожному иноку, предугадать волю Девяти небес, если Владыка Преисподней, князь Яньло, соберется продлить или укоротить чье-то существование? Однако что смогу, на что хватит жалких силенок глупого монаха – то сделаю…

И хватка на его плече разжалась.

Чжоу-ван прекрасно знал, кто стоит за спиной «ничтожного инока». К каждому из цинь-ванов, то есть кровнородственных, и к каждому из цзюнь-ванов, то есть областных, было приставлено по такому же кроткому монаху, прошедшему полную подготовку в знаменитом монастыре близ горы Суншань – якобы из высших соображений. И принцу Чжоу не надо было объяснять, кто диктует императору Юн Лэ эти самые высшие соображения – о, кому не известен преподобный Чжан Во, формально ведающий сношениями с отдаленными провинциями и сопредельными государствами?!

Один из главенствующих иерархов Шаолиньской обители, преподобный Чжан, не первый год серой тенью стоял за спиной Сына Неба. Круг доверенных людей тишайшего служителя Будды был настолько широк, что края его терялись в туманной дымке неопределенности, и настолько скрытен, что та же дымка надежно прятала его от любопытствующих; одно знали – монахи-воины начальника тайной службы есть везде, от Хэнаня до Фучжоу, от Страны Утренней Свежести до территорий вьетов и неблизкого острова Рюкю. Ведь именно по рекомендации преподобного Чжан Во император провел небывалую чистку среди чиновников, подписал указ «О Великих морских плаваниях» и пожаловал шаолиньскому монастырю обширнейшие земельные угодья.

Будь ты хоть трижды ваном – стоит трижды задуматься, прежде чем хватать кого-либо из треклятых монахов-соглядатаев за плечи!

Тем паче что один бритоголовый из монастыря близ горы Суншань стоит отряда телохранителей.

Или отряда наемных убийц.

…Принц Чжоу плюнул и пошел прочь. Он твердо знал: уж что-что, а расследование этого странного покушения он не поручит преподобному Баню, как бы тот ни упорствовал. Если хочет – пусть копает сам, тайно, не имея официального распоряжения. А вот кто из судей в Нинго достоин заняться этим делом… нет, не сегодня.

Сегодня день и без того напрочь испорчен.

И наложницу Сюань надо будет на этой же неделе отослать к родителям.

Вид бесчувственной, залитой кровью Сюаньнюй Беспорочной с дохлой собачкой на груди навсегда отвратил сердце владыки от любимой наложницы.

А труп Восьмой Тетушки уже волокли во двор местной канцелярии…

2

…Чиновник долго и цветисто рассыпался в любезностях, всячески превознося честность и неподкупность высокоуважаемого сянъигуна,[4] вспоминая его многочисленные заслуги одну за другой, и все никак не переходил к главному: зачем он, придворный распорядитель сиятельного Чжоу-вана, ни свет ни заря явился к судье Бао?

Впрочем, судья Бао и без объяснений догадывался о причине столь удивительного визита; более того – он знал это наверняка. Потому что склонный к вычурности слога и привычный к лести чиновник-распорядитель на сей раз отнюдь не преувеличивал заслуги высокоуважаемого сянъигуна по части раскрытия многих запутанных дел. И сопоставить более чем странное происшествие, не далее как вчера имевшее место на центральной улице Нинго, с явлением придворного распорядителя принца Чжоу, для выездного следователя[5] Бао не составило особого труда.

Что же касается честности, то и здесь достойный распорядитель не погрешил против истины. Ибо нингоусцы за глаза давно уже прозвали достопочтенного судью Бао – Бао Драконова Печать, намекая на его легендарного предшественника и тезку, прославившегося своей неподкупностью лет эдак триста назад.

Все было верно и ясно с самого начала, а потому до невозможности скучно. Судья вежливо кивал, слушая придворного, явно перечитавшего Конфуция, и даже не самого Кун-цзы, а его нынешних толкователей; думал же выездной следователь Бао при этом совсем о другом.

Объявившаяся в Поднебесной новая болезнь, вскоре названная простолюдинами «Безумие Будды», набирала силу, постепенно превращаясь в эпидемию. Судья Бао далеко не в первый раз сталкивался с людьми, потерявшими рассудок в бесконечной веренице собственных перерождений – осознанных неожиданно и неотвратимо, подобно удару молнии! – забывшими, кто они сейчас, разрываемыми изнутри на части проснувшейся памятью о десятках прожитых ими жизней. Такие люди могли прекрасно помнить подробности восстания Ань Лушаня,[6] рассказывать, как они сражались под знаменами Чжугэ Ляна[7] или Сунь У,[8] говорить на никому не известных языках и прозревать будущее, не зная при этом своего теперешнего имени, не помня ни родного дома, ни своих близких.

Бритоголовые монахи с умным видом объясняли, что такие люди прогневали Будду своими назойливыми мольбами, и тот дал им просветление, о котором они просили, но бодрствование истинной сущности оказалось непосильным для их слабого ума, не подготовленного праведным образом жизни и медитациями…

Судья Бао был абсолютно уверен, что монахи-болтуны тоже далеки как от просветления, так и от Будды – ибо разве способен даже самый назойливый человек чем-то прогневать пребывающего в Нирване Будду?

Даосские же маги твердили в один голос, что это шалости кого-то из подручных демонов Владыки Преисподней Яньло…

Подручные демоны интересовали судью Бао в самую последнюю очередь. У него хватало забот и без Преисподней. («Кто бы мне дал в подручные пару демонов?» – с тоской подумал судья, наливая себе красного чая из давно остывшего чайничка.) Недавно «Безумие Будды» добралось и до семьи самого следователя Бао. Его молодой племянник Чжун сошел с ума буквально за неделю, перестал узнавать родных и все рвался из дома в Лоян, где его якобы ждала семья; или принимался часами декламировать стихи, причем скверные, чего за прежним Чжуном никогда не водилось; или… Несколько перерождений спорили между собой внутри несчастного юноши, подобно лавине в горах погребая под собой его нынешнюю личность, и Бао не знал, чем помочь любимому племяннику. Бессильны оказались и городской лекарь, и заходивший в дом судьи бродячий монах с его трещотками и гонгом. Только всегда мрачный и неразговорчивый даос Лань Даосин по прозвищу Железная Шапка сумел на некоторое время вернуть рассудок юноше. Но к вечеру «Безумие Будды» овладело Чжуном с новой силой – даже даосскому чародею оказалось не по плечу долго противостоять болезни.

Судья знал, что одержимые «Безумием Будды» не живут больше месяца, и потому был хмур и подавлен – но проклятая судьба не ограничилась племянником Чжуном!

Не далее как позавчера судья застал своего первенца и наследника Вэня в западном флигеле за приятной беседой с некоей совершенно незнакомой судье девицей. Девица скромно опустила глаза, вежливо поклонилась вошедшему главе семейства – ничего предосудительного в ее поведении не наблюдалось, и на гулящую певичку она не походила. Да и взрослому сыну пора уже подыскивать жену, а судья Бао не из тех старомодных упрямцев, кто заключает браки детей без предварительного разговора с будущими супругами… Судья еще раз окинул взглядом гостью: одета небогато, но опрятно и прилично, лицом мила, насурьмлена и нарумянена в меру, разве что красный платок на шее девушки чем-то не понравился выездному следователю Бао.

Судья не был суеверен. Но он не мог пренебречь тем, что творилось сейчас в Поднебесной: эпидемия «Безумия Будды», затронувшая и его семью, встающие из могил мертвецы (сперва не верил, но одного видел собственными глазами!), шастающие чуть ли не средь бела дня бесы, обретшие разум звери, и добро б привычные лисы-оборотни, а то барсуки какие-то… Даже если отсеять две трети россказней и сплетен, оставшегося вполне хватало, чтобы быть обеспокоенным.

Возникшее подозрение следовало проверить немедленно. И Бао тут же отправился к своему давнему знакомцу Лань Даосину, неоднократно выручавшему судью в подобных ситуациях.

К счастью, Железная Шапка еще не покинул Нинго, чтобы плавить в горах свои пилюли бессмертия.

– Бесовка, – кивнул, оборачиваясь, чародей, едва судья успел переступить порог его временного жилища и открыть рот, дабы поведать магу, с чем пришел на этот раз. – Дух повесившейся женщины. Замену себе ищет, чтоб переродиться. Возьми вот эту тыкву-горлянку и побрызгай из нее на беса – все чары сразу рассеются, а ты увидишь его истинное обличье. После гони его метлой из персиковых прутьев, которая у тебя в коридоре стоит. Больше не вернется.

И чародей протянул судье небольшой сосуд.

– Благодарю тебя, святой Лань, – еле смог наконец выговорить судья, до сих пор не привыкший к сюрпризам даоса, которого все никак не отваживался вслух назвать другом. – Если тебе что-нибудь понадобится…

– Я знаю, – чуть заметно улыбнулся Лань Даосин, занавесив хитрые глазки косматыми бровями. – А теперь поспеши. Бес уже почти околдовал твоего сына.

Давно почтенный выездной следователь так не бегал! Но сейчас судье Бао было наплевать на свое положение и должность, которые никак не предусматривали подобных пробежек, – его сын в опасности, и он должен успеть!

Он успел.

Девушка, виновато улыбаясь, уже прилаживала под притолокой кокетливый женский поясок, и его мальчик, его Вэнь уже взбирался на табурет, пытаясь дотянуться до стропил, не понимая, что делает, – вот тут-то в западный флигель и вломился запыхавшийся Бао Драконова Печать, на ходу откупоривая выданную ему тыкву-горлянку.

И когда беспримерной вонючести смесь прогорклой бычьей, свиной и бараньей крови пополам с человеческим калом, мочой и загноившимся мужским семенем (к слову сказать, были там еще разные, неведомые судье, но не менее «ароматные» компоненты) окропила отшатнувшуюся девицу, с глаз присутствующих мгновенно спала пелена бесовского наваждения.

Первый Сын Вэнь стоял на табурете дурак дураком и готов был собственноручно надеть себе на шею петлю, скрученную на конце растрепанной веревки, свисающей со стропил, а рядом извивался и подпрыгивал в судорогах полуразложившийся труп с глубоким следом от веревки на сломанной шее, с которой когтистые пальцы успели сорвать нарядный красный платок. Возможно, когда-то это была весьма милая девушка, и при жизни она вполне могла выглядеть именно так, как представлялось судье и его сыну всего несколько минут назад, но сейчас, со вздыбленными волосами, с языком, вываленным на добрый локоть…

Стенающая покойница при помощи персиковой метлы была изгнана из дома – искать себе замену для будущего перерождения где-нибудь в другом месте, – а с сыном судья провел соответствующую беседу о нравственности. Однако, хотя все завершилось благополучно и бесовка более не появлялась, на душе у судьи было неспокойно. Неладное что-то творилось в Поднебесной!..

Вот уж верно:

Не вижу былого достойных мужей.

Не вижу в грядущем наследников им;

Постиг я безбрежность небес и земли,

Скорблю одиноко, и слезы текут.

– …Так что сиятельный Чжоу-ван надеется, что высокоуважаемый сянъигун сумеет распутать это загадочное дело. Позвольте мне, ничтожному, передать вам письменное распоряжение сиятельного Чжоу-вана, наделяющее вас соответствующими полномочиями. – Чиновник с поклоном передал судье свиток, написанный уставным письмом кайшу и с оттиснутой на красном воске печатью принца.

Пришлось встать, с поклоном принять свиток, выразить вслух сомнения в силах презренного Бао справиться с таким важным поручением, а потом еще несколько минут слушать всяческие заверения, уверения и прочие надежды кровнородственного вана в изложении его распорядителя, пока последний наконец не удалился.

Едва дверь за достойным последователем Конфуция и его позднейших толкователей все-таки закрылась, судья Бао тяжело вздохнул и развернул свиток.

Полномочий было больше, чем он ожидал. Существенно больше. Вдобавок несколько чистых бирок на арест, которые судья мог заполнить по своему усмотрению. Опять же разрешение, спрятанное внутри свитка… Судья Бао очень надеялся, что ему не придется воспользоваться ЭТИМ разрешением. Да, ему теперь было дозволено многое, очень многое даже для Господина, Поддерживающего Неустрашимость. Но и спрос с него будет особый – это выездной следователь понимал прекрасно. Что ж, придется заняться навязанным делом со всей тщательностью, хотя – видит Небо! – он предпочел бы вплотную озаботиться недавним убийством богатого купца, проезжавшего через Нинго и всплывшего не далее как вчера со вспоротым животом в ближайшем пруду.

Но, как сказал поэт: «Весенние грезы – за гранью небес».

Судья Бао еще раз тяжело вздохнул и отправился производить освидетельствование трупов.

3

С трупами охранников, собачки, телохранителей и тайвэя все было ясно: сломанные шеи и хребты, разрубленные черепа и другие смертельные повреждения, нанесенные в бою. Причем у каждого – только по одной ране, из чего судья заключил, что убивал их опытный боец, не привыкший бить дважды одного и того же противника – ибо какой смысл бить покойника?

С трупом самой виновницы вчерашнего побоища, Восьмой Тетушки, поначалу тоже особых сложностей не предвиделось: перерезанное горло говорило само за себя. Да и свидетели оказались практически единодушны в своих показаниях – прозорливый Бао заранее позаботился об их опросе и сборе вещественных улик. Заодно он успел послать одного из сыщиков допросить красильщика Мао и его многочисленную родню, а также родню самой Восьмой Тетушки, ежели таковая (родня, а не Тетушка!) сыщется. Еще до прихода придворного распорядителя судья чувствовал, что не миновать ему этого дела, а подобные предчувствия редко обманывали; потому и побеспокоился о немедленном начале следствия. Ибо, как известно, вести следствие лучше по горячим следам, а не когда уже все улики успели растащить, свидетели подевались неизвестно куда, а у тех, кто остался, отшибло память.

Конечно, надо будет приказать лекарям городской управы произвести вскрытие и другие необходимые исследования, которые покажут, не находилась ли почтенная мать семейства под воздействием какого-нибудь дурманящего зелья. Только это вряд ли: судья долго смотрел на умиротворенное лицо покойной, на котором застыло такое выражение, словно Восьмая Тетушка умерла с сознанием честно выполненного долга, и с сомнением покачал головой. Какое невероятное зелье могло превратить тишайшую женушку красильщика Мао в мастера воинских искусств, сумевшего уложить половину стражи принца Чжоу?! И потом, добро б она Чжоу-вана убила (добро – это так, к слову), а то нате, подвиг – сломала хребет любимой собачке любимой наложницы и радостно перерезала себе горло!

Из-за собачки она, что ли, столько народу к предкам отправила?!

Ну не понравилась ей чем-то собачка – кинь издалека камнем…

Судья Бао не любил подобных дел. Он раскрывал их, как и все остальные, но не любил. Если с обычными убийствами, кражами, ограблениями и подлогами с самого начала было ясно, где и кого искать, то в делах такого сорта никогда нельзя знать заранее: что выплывет на сей раз, кому ты наступишь на мозоль и кому в итоге придется хуже – преступнику или излишне ретивому выездному следователю?

Разумеется, во время освидетельствования трупа Восьмой Тетушки выяснилось и было записано, что умерла злоумышленница в результате перерезания горла, совершенного ею же; а также что при жизни никакими специальными воинскими упражнениями, кроме стирки и тому подобных домашних работ, жена красильщика Мао не занималась. Это подтверждалось показаниями опасавшейся пыток и потому разговорчивой родни, твердившей в один голос, что о кулачном бое Восьмая Тетушка имела весьма смутное понятие, если не считать периодических поколачиваний пьяного муженька. Опять же – сорок с лишним лет тихой, незаметной жизни, у всех на виду: муж, дети, работа по дому, пересуды с соседками…

Нет, не могла такая женщина – даже ради самой отвратительной на свете собачки! – за несколько минут уложить около двух десятков отборных стражников из личной охраны Чжоу-вана, включая телохранителей и тайвэя!

И тем не менее факт налицо.

Судья Бао еще некоторое время постоял над телом умершей и собрался было уходить, когда взгляд его случайно скользнул по лежавшей ладонью вверх руке покойной. На предплечье уже начали проступать синеватые трупные пятна, и в этом не было ничего удивительного, но форма этих пятен казалась какой-то странной, что-то напоминала судье, что-то очень знакомое…

Судья Бао нагнулся, вглядываясь повнимательнее, – и вдруг резко схватил вторую холодную руку покойной, переворачивая и ее ладонью вверх.

Так и есть!

Сомнений больше не было.

На предплечьях тишайшей Восьмой Тетушки, словно вытатуированные смертью, слабо проступали изображения тигра и дракона – отличительные знаки монахов-воинов, прошедших непроходимый для других Лабиринт Манекенов хэнаньского монастыря Шаолинь!

Точно такая же татуировка, только выжженная огнем, была у преподобного Чжан Во, начальника тайной службы императора; и у преподобного Баня, приставленного к Чжоу-вану.

4

У судьи Бао болела голова. Прописанное лекарем снадобье, обычно помогавшее в таких случаях, на этот раз действовать отказывалось. Виски ломила нудная, утомляющая боль, мысли путались, и судья бездумно перебирал скопившуюся на его столе кипу прошений, жалоб и других бумаг, скользя взглядом по ровным рядам иероглифов и не вникая в суть написанного.

За столом в углу так же нудно, как головная боль, бубнил что-то себе под нос прилизанный молодящийся сюцай[9] Сингэ Третий, сидевший на этом месте уже добрый десяток лет и никак не могущий сдать экзамен на степень цзюйжэня[10] по причине «ограниченности ума, не восполнимой никаким усердием», как выразился однажды кто-то из экзаменаторов.

Сингэ Третий напоминал судье сюцая из небезызвестной истории, который отдыхал нагишом в прохладе храма местного Бога земли и простудился. Принеся жертву божеству и выздоровев, обиженный сюцай написал подробный доклад, где обвинял Бога земли в том, что тот хитростью выманил у него жертвоприношения, после чего сжег доклад в храме духа – покровителя местности. Не дождавшись ответа, сюцай через десять дней написал доклад с обвинением духа-покровителя в пренебрежении своими обязанностями и сжег доклад в храме Яшмового Владыки. Ночью сюцаю приснилась огненная надпись на стене его дома, сделанная древним головастиковым письмом: «Бога земли, опозорившего свой ранг, сместить с должности. Духу-покровителю записать взыскание. Сюцай такой-то за неуважение к духам и любовь к тяжбам получит тридцать палок через месяц с небольшим».

Что и произошло вскоре.

Но сейчас судье Бао было не до смеха: перед его мысленным взором мертвыми колодами лежали две женских руки.

Разумеется, никаких изображений дракона и тигра на руках Восьмой Тетушки при жизни не наблюдалось – это подтвердили и ее муж, красильщик Мао, и многочисленная родня, и еще более многочисленные соседи. Признаков воздействия колдовского или какого бы то ни было иного зелья также обнаружено не было. Судья еще раз осмотрел труп в присутствии управного лекаря, убедился, что странные трупные пятна никуда не исчезли, а, наоборот, стали еще более отчетливыми, распорядился занести это в протокол освидетельствования и грузной походкой отправился в канцелярию. Где теперь и сидел в отвратительном расположении духа и с раскалывающейся от боли головой.

– …И представьте себе, высокоуважаемый сянъигун, ничего не взял в доме цзюйжэня Туна, зато изорвал в клочья его любимую тигровую орхидею, которую почтенный цзюйжэнь Тун растил в соответствии с каноном «Ба-хуа»…

– Кто изорвал? – без всякого интереса, просто чтобы отвлечься, переспросил выездной следователь, пропустивший мимо ушей всю предыдущую часть долгого и красочного повествования словоохотливого сюцая.

– Да вор же! – обрадованно воскликнул Сингэ Третий, счастливый тем, что господин начальник наконец-то услышал и, кажется, даже заинтересовался его рассказом. – Изорвал любимую орхидею цзюйжэня Туна, а после воткнул себе садовый нож прямо в сердце! Цзюйжэня Туна, когда он об этом узнал, чуть удар не хватил, – довольно продолжил сюцай, недолюбливавший более удачливого, чем он сам (и, надо сказать, довольно заносчивого), Туна. – Из-за орхидеи, понятно, а не из-за вора… Так что теперь он в столицу не поедет; а заместитель ваш, досточтимый господин Фу, распорядился руки у покончившего с собой сумасшедшего вора отрубить и приколотить их к позорному столбу на городской площади, чтоб другим неповадно было.

– Вора опознали? – вяло поинтересовался судья, головная боль которого стала наконец понемногу утихать – то ли снадобье подействовало, то ли сама собой улеглась.

– Опознали, опознали! Торговец сладостями Фан Юйши, его все знают, честнейший человек, хоть и торговец! Я ж и говорю, – видать, умом тронулся. Раньше я у него рисовые колобки с тмином брал, а теперь уж и не знаю, где покупать! Да и вообще, сами видите, высокоуважаемый сянъигун, что у нас в уезде творится, а в последнее время, говорят, и по всей Поднебесной…

– Почему Фу мне не доложил? – прервал сюцая судья.

– Не хотел вас беспокоить, высокоуважаемый сянъигун! Дело-то ясное, вор известен и к тому же мертв…

Но судья Бао уже вновь перестал слушать болтовню Сингэ Третьего. Было в этих двух дурацких происшествиях что-то сходное, что выстраивало их в одну цепочку, делая смежными звеньями, и судья Бао почувствовал знакомый охотничий азарт, когда в полной бессмыслице нагромождения фактов, незначительных деталей, свидетельских показаний, улик вдруг сойдутся друг с другом несколько фрагментов разобранной головоломки, притрутся совершенно неожиданными углами, и ты понимаешь, что ухватился за нужную нить, и теперь надо тянуть, тянуть – только осторожно, чтобы не оборвать…

Дикий и на первый взгляд бессмысленный поступок Восьмой Тетушки, закончившийся ее самоубийством; и не менее дикий поступок уважаемого торговца Фан Юйши, а в итоге – нож в сердце. Вот что роднило два эти дела – внешняя бессмысленность и самоубийство исполнителя в конце!

– Пройдусь-ка я на площадь, – пробормотал судья скорее самому себе и не спеша вышел из канцелярии.

– Достопочтенный сянъигун Бао?

Вопрос был излишним – в Нинго спутать судью Бао с кем-либо другим мог только слепой. Судья неторопливо обернулся. И, в свою очередь, сразу узнал этого пожилого монаха в оранжевой кашье. Преподобный Бань, ставленник тайной службы, немного телохранитель и уж наверняка соглядатай при сиятельном Чжоу-ване – который, однако, ничего не успел сделать во время недавнего побоища.

Не успел?

Не смог?

Не захотел?

– Да, это я, преподобный отец, – кивнул выездной следователь, почтительно складывая ладони перед грудью. – Вот уж и впрямь – известно вам тайное и явное! Я как раз хотел переговорить с вами. Вы ведь, насколько я знаю, принимали монашество и затем проходили обучение в знаменитом монастыре у горы Сун? Воистину счастлива та обитель, чей патриарх был лично приглашен на церемонию восшествия на трон нашего нынешнего императора, Сына Неба Юн Лэ, живи он вечно! По-моему, именно по совету шаолиньского патриарха Сын Неба перенес столицу из Нанкина в Пекин?

– Знания Господина, Поддерживающего Неустрашимость, достойны благоговения, – скромно склонил голову монах, но эта скромность не могла обмануть судью.

Неспроста подошел к нему преподобный Бань!

– Тогда не могли бы вы показать мне, недостойному, священные знаки тигра и дракона на ваших руках? Надеюсь, монастырским уставом это не запрещается?

– Нет, что вы, высокоуважаемый сянъигун, отнюдь! – заулыбался монах, которому явно польстила просьба судьи Бао, да еще высказанная столь смиренным тоном. – Разумеется, смотрите! Вот…

И он по локоть закатал рукава кашьи.

Некоторое время высокоуважаемый сянъигун самым внимательным образом изучал предъявленные ему изображения, выжженные на предплечьях монаха, а потом невинно осведомился:

– А скажите мне, преподобный Бань, только ли у монахов, сдавших экзамены в монастыре Шаолинь, имеются на руках такие знаки?

– Я не слышал, чтобы кто-нибудь хоть раз дерзнул подделать их. – Голос монаха остался прежним, но и без того узкие глаза сузились еще больше.

– А нельзя ли их как-нибудь скрыть? – поинтересовался судья. – Если, к примеру, монах-воин не хочет, чтоб его узнали?

– Наверное, можно, – пожал плечами монах, – только зачем? Да и шрамы останутся… Кроме того, прошедших Лабиринт Манекенов не так уж много, и нас хорошо знают не только в обители. Надеюсь, вы слышали, что принявший монашество в Шаолине может получить право на свободный выход из монастыря лишь тремя способами? Первый – сдать экзамены, на что способен далеко не каждый, и не ранее пятнадцати лет ежедневного изнурительного обучения; второй – быть посланным во внешний мир по делам братии, что случается редко…

– А третий?

Монах лишь развел руками.

Дескать, третий выход – выход для всех и из любой ситуации.

– Я понимаю вас, высокоуважаемый сянъигун, – вновь заговорил преподобный Бань после паузы. – Вам подсунули сложное и неприятное дело. Расследовать его – ваш долг… но, думаю, не будет большой беды, если вы вскоре прекратите поиски. Разумеется, честно выяснив все, что представляется возможным. И мне, ничтожному, почему-то кажется, что вы это уже выяснили: возмутительница спокойствия действовала в одиночку, без чьей-либо помощи, пребывая, по всей видимости, не в себе. И потом, она мертва – а посему кто теперь может сказать, что творилось в тот момент в голове у несчастной женщины?

– Конечно, вы правы, преподобный отец. – Судья вежливо склонил голову. – Приблизительно к тем же выводам пришел и я. Не могу не выразить радости, охватившей мою душу при известии, что мое непросвещенное мнение совпало с мнением столь достойного служителя Будды, как вы.

Они поговорили еще немного о всяких не имеющих отношения к делу вещах, хотя судья Бао прекрасно осознавал: монах уже сказал все, что хотел, дав понять, что преподобный Бань и те, кто стоит за ним, не слишком заинтересованы в подробном расследовании этого дела.

Судья догадывался – почему.

Когда преподобный Бань, откланявшись, удалился, перед глазами судьи все еще некоторое время стояли выжженные на руках монаха знаки тигра и дракона. Точно такие же, как и те, что проступили после смерти на предплечьях Восьмой Тетушки, никогда не перешагивавшей порога знаменитого монастыря у горы Сун. Точно такие же знаки, разве что не от огня, как у преподобного Баня, а опять в виде трупных пятен проступали сейчас на двух прибитых к позорному столбу руках уважаемого торговца Фан Юйши.

Который тоже никогда не был монахом.

Ни монастыря Шаолинь, никакого другого.

Глава вторая

1

Сказано в древности:

Если чаньского мастера[11] встретишь в пути —

Слов понапрасну не трать,

Но и мимо не вздумай пройти.

Дай ему в челюсть – и пусть говорит кулак.

Умный поймет,

А дурак обойдется и так.

– Мерзавец! – во всю глотку орал Золотой Угорь, ожесточенно стряхивая с себя вонючие брызги. – Скотина бритоголовая! Спускайся сюда, я тебе башку в плечи вколочу!

Монах, стоявший на стене, не обратил на вопли снизу ни малейшего внимания. Минуту назад он бесстыже задрал край своей шафрановой рясы и помочился прямо на голову Золотого Угря, подошедшего слишком близко к запертым воротам монастыря у горы Сун. За воротами, как рассказывали сведущие люди, начиналась тропинка, пробитая в скалах от подножия к самому монастырю, расположенному существенно выше, у вершины, но Золотому Угрю сейчас было не до скал и тропинок. Не так давно он, сын деревенского старосты из провинции Хэбей и признанный в родных местах знаток цюань-фа,[12] добился своего – после долгих мытарств, результатом которых явились три рекомендации от трех весьма уважаемых особ, Золотому Угрю была прислана записка с повелением (хотя Угорь рассчитывал на приглашение) явиться не позднее Праздника Холодной Пищи к внешним воротам Шаолиня.

Вот он и явился.

И почти неделю проторчал перед запертыми воротами в компании семи таких же, как он, соискателей на право принятия монашества в известном на всю Поднебесную монастыре.

Девятым был немолодой хэшан[13] из горного храма в округе Аньдэ, только что вошедший в ворота всего после трех часов ожидания – он предъявил стражам письменное разрешение своего патриарха. Стражи долго шевелили губами, уставясь на свиток, потом переглянулись и поманили хэшана за собой.

– Вот так всегда! – завистливо вздохнул совсем еще молоденький кандидат, представившийся молочным именем Змееныш Цай. – Как нам, мирянам, так и рекомендаций куча, и жди тут невесть сколько… а как им, преподобным, – патриарх разрешил, и входи себе на здоровье! Ни дать ни взять областная канцелярия: одни с поклоном да бочком, другие верхом с развернутым штандартом!

Случись это раньше, Золотой Угорь ничего бы не ответил, про себя обозвав Змееныша Цая молокососом. Но через день ожидания спокойствие его поколебалось, через три – от выдержки остались какие-то жалкие лохмотья, а теперь, под конец недели, казавшейся бесконечной, Золотой Угорь готов был разорвать на части любого подвернувшегося под руку.

А тут еще этот монах, решивший помочиться на горячую голову…

– Ну где же ты?! Испугался?!

Ворота медленно, со скрипом отворились. В проеме стояли два монаха-стражника: рослые, плечистые, с синими от ежедневного бритья головами, похожие друг на друга, как близнецы.

– Ха! – презрительно выкрикнул Золотой Угорь. – Святоша за чужие спины прячется! Тоже мне, монахи-герои! Ну, давай, налетай на удальца!

В эту минуту он совершенно забыл, что и сам явился сюда отнюдь не из соображений благочестия или желания отринуть суету мирских иллюзий; нет, если что и влекло Золотого Угря в хэнаньский Шаолинь, так это слава колыбели воинских искусств, чьи питомцы гремели от Восточной вершины Бошань и до Западного Рая Владычицы Сиванму!

Змееныш Цай испуганно дернул Золотого Угря за рукав блузы, указывая на приближающихся стражей, но это ничуть не смутило разъяренного кандидата.

Дождавшись, пока медлительные стражи дойдут до него, Золотой Угорь демонстративно принял малоизвестную на Юге позицию «маленького черного тигра» и с резким выдохом нанес сокрушительный удар кулаком в живот ближнему стражнику.

– Ты чего? – удивленно спросил монах, глядя, как Золотой Угорь скачет на месте, с воем хватаясь за едва не вывихнутое запястье. – Умом тронулся?

– А-а, знаю! – Второй стражник хлопнул себя по бритой макушке. – Это он тебе, преподобный Цзяо, их северянские ухватки показывает! Как же, помню… «худой облезлый тигр»… нет, не худой – маленький! Маленький и черный! Точно! Маленький черный тигр!

– Тигр? – Изумлению первого монаха не было предела. – Маленький и черный?! Разве такие бывают?!

– У них бывают. Хорек – слыхал о таком? Маленький и черный, а злющий – куда там тигру!

Первый монах недоверчиво покачал головой, после ухватил Золотого Угря за шиворот и потащил к лестнице, начинавшейся в десяти шагах от ворот.

Не слишком высокая лестница, ступеней пятьдесят, не больше.

Золотой Угорь точно знал, что не больше.

Когда бьешься головой о каждую, трудно ошибиться в счете.

Остальные кандидаты следили за происходящим в полной тишине, если не считать бурчания семи животов: за пропитанием несчастных в течение недели ожидания никто не следил, и приходилось довольствоваться принесенным с собой, если кто позаботился о харчах заранее, или собирать ягоды и коренья в окрестностях.

Неделя впроголодь – это тебе не павлин начихал…

Вернувшись, монахи-стражники оставили створки ворот открытыми и исчезли за стеной.

– Заглянуть, что ли? – спросил сам себя Змееныш Цай.

И тут же прикусил язык: заглянешь, а тебя вот так, с лестницы вверх тормашками…

День близился к полудню, когда из ворот снова высунулась лоснящаяся физиономия стражника.

– Эй, жрать хотите? – поинтересовался он.

Все дружно закивали головами, даже не подумав указать стражнику на то, что разговаривать с людьми полагается в несколько более вежливом тоне; особенно монаху, которому Будда не рекомендовал даже молиться в смятении чувств, не говоря уж о гневе.

– Ну тогда заходите, – и стражник приглашающе махнул рукой.

«Ну и зашли», – подумал Змееныш Цай, заходя и оглядываясь по сторонам.

За воротами действительно не было ничего, кроме тропинки, ведущей куда-то вверх через бамбуковую рощицу и вскоре теряющейся в скалах.

А еще…

Запах, вздымавшийся над котлом с горячим варевом, мог бы быть и поаппетитнее, но изголодавшимся кандидатам хватило и этого, чтобы бурчание в животах стало подобным извержению вулкана. Вся семерка немедленно сгрудилась вокруг старого бронзового треножника, в углублении которого синими проблесками мигали раскаленные уголья, и как завороженные уставились на укрепленный поверх треножника котел.

Один Змееныш Цай не торопился. То ли был менее голодный, чем другие (мать снабдила его в дорогу внушительным узелком с припасами, да и охотиться на змей и ящериц он умел с детства), то ли по молодости постеснялся при стражах-монахах кидаться к еде подобно неразумному варвару.

Но стражники, казалось, и впрямь были настроены доброжелательно. Один из них приволок из сторожки стопку щербатых глиняных мисок, другой порылся в суме и извлек добрый десяток ячменных лепешек. Каждому кандидату было выдано по миске и лепешке – и Змееныша Цая не обошли вниманием, – после чего тот стражник, что спускал по лестнице вверх тормашками Золотого Угря, вооружился огромной шумовкой и встал у котла.

– Ну, почтенные, кто из вас самый голодный?! – расхохотался монах, зачерпывая похлебку.

«Бобовая, – по запаху определил Змееныш Цай, глотая слюнки. – И с мясом. Много мяса небось…»

Говорливое брюхо, видать, туманило мозги: ему даже не пришло в голову, что буддийским монахам убоины вкушать не положено, значит, в похлебке вроде бы мясу и не место.

Двое самых голодных – или самых нетерпеливых – мигом подставили миски, безуспешно пытаясь одновременно с этим отгрызть кусок от невероятно черствой лепешки. Варево шлепнулось в посуду, и двухголосый вой всполошил птиц в кроне ближайших деревьев: дно мисок было сделано из тонкой бумаги, выкрашенной в грязно-коричневый цвет и оттого даже на ощупь напоминавшей шероховатую глину, – так что вся замечательная бобовая похлебка с мясом, прорвав ложное дно, вылилась на живот и колени торопыгам.

Чем громче кричали пострадавшие, тем больше веселились монахи. Хрюкали, повизгивали, утирали слезы и в изнеможении падали на землю, дробно стуча пятками. Смех их, что называется, «сотрясал Небо и Землю». Ворота до сих пор стояли незапертыми, и Змееныш Цай уже всерьез подумывал о том, чтобы повернуться и уйти. По крайней мере именно такое желание было написано на его скуластом лице, и всякий мог этим желанием всласть налюбоваться. Наконец он, закусив губу, оторвал бумагу-обманку, подложил под миску вместо дна выданную лепешку и решительно направился к котлу.

Где и выяснил, что не один он такой умный: в очереди за похлебкой Цай оказался пятым, то есть последним.

Пока все хлебали из мисок, спеша и обжигаясь, а потом усердно жевали размягчившиеся от горячего варева лепешки, – те двое, что ошпарились, сидели неподалеку, поскуливая вполголоса.

Наконец один из них встал и, спотыкаясь, побрел к воротам.

– Это несправедливо, – шептал его собрат по торопливости, постепенно повышая голос, – это несправедливо… несправедливо!..

Казалось, он помешался на справедливости, потому что повторял это раз за разом, не в силах замолчать и уйти.

Монах-стражник поднял его за шкирку, как напроказившего котенка, и потащил к выходу.

– Эй, ты! – заорал страж после того, как выставил несчастного наружу. – Да-да, именно ты! А ну-ка иди сюда, почтеннейший!

Тот торопыга, что ушел сам, не взывая к справедливости, обернулся. Потоптался на месте, удивленно пожал плечами и вернулся. С опаской прошмыгнул мимо стражника – вдруг наподдаст или еще что! – потом подошел к котлу, взял у Змееныша Цая предложенную последним половину размякшей лепешки и принялся машинально жевать.

– Это несправедливо! – с удвоенной силой возопил выставленный кандидат из-за ворот. – Несправедливо это!

– Понятное дело! – согласился стражник и запер ворота.

А его напарник принялся во всеуслышание горланить, что собравшиеся здесь проглоты и бездельники могут валить на все четыре стороны, а если даже в одной из этих четырех сторон и лежит вход в монастырь, то он ничего об этом не знает, а даже если и знает, то не скажет, а даже если и скажет, то такое, чего лучше не слышать сыновьям мокрицы и древесного ужа.

– А Будда, говорят, был добрым, – вздохнул Змееныш Цай, направляясь к скалам, возвышавшимся неподалеку.

– Так то ж Будда… – отозвались сзади.

И никто из шестерки соискателей не видел, как монахи-стражники деловито переглянулись, а потом один из них неспешной рысцой побежал вдоль стены и левее, туда, где глухо рокотал разбивающийся о камни водопад.

2

На проклятые скалы Змееныш Цай убил около суток с лишним. Даже ночевать пришлось на каком-то крохотном карнизе, поужинав украденными из гнезда яйцами дикого голубя, и сон ежеминутно обрывался всплеском нутряного страха – вот сейчас ненароком пошевелишься и загремишь кубарем в пропасть глубиной никак не меньше двадцати чжанов![14]

Еще у первых ворот кандидаты разделились, потому что каждый был убежден: именно он абсолютно точно знает, как добираться до входа в монастырь, а остальные представляют из себя сборище тупиц и невежд. Последнее скорей всего содержало в себе изрядную долю истины – два раза Змееныш слышал совсем неподалеку захлебывающийся вскрик и шум скатывающегося оползня. Самому ему повезло: всего однажды пришлось убедиться в неверности выбранного направления и вернуться почти к самым воротам. Впрочем, возвращение было гораздо труднее, ибо спускаться всегда опасней и утомительней, чем подниматься. Особенно если при каждом шаге ты заставляешь себя не думать об очевидном – следующая избранная тобой тропа может точно так же вести в тупик, как и предыдущая!

Но мудрецы правы, говоря, что усилия доблестных рано или поздно вознаграждаются успехом («Ох, лучше бы раньше, чем позже», – вытирая пот, подумал Змееныш Цай). К полудню следующего дня впереди, за еще одной бамбуковой рощей, замаячила белая монастырская стена. Даже отсюда хорошо просматривались окружавшие ее старые ивы и кряжистые ясени, а также остроконечные синие вершины конических крыш и башня, возвышавшаяся, по всей вероятности, над воротами и украшенная сверкавшими на солнце золотыми иероглифами.

Облегченно вздохнув, Змееныш Цай двинулся напрямую через рощу, но не успел он пройти и пятидесяти шагов, как внимание его привлек глухой стон.

Юноша остановился и вслушался.

Нет, не наваждение – стон повторился снова, хотя был столь слаб, что напоминал скорее журчание заблудившегося между двумя камнями ручейка.

Свернув на восток и совсем чуть-чуть попетляв между узловатыми стволами, молодой кандидат очень скоро заметил яркое пятно шафрановой рясы, резко выделявшееся среди окружающей зелени.

Это был тот самый хэшан, который первым вошел в ворота, предъявив стражам разрешение своего патриарха. Сейчас он лежал на земле, скорчившись подобно младенцу в утробе матери, и левая нога монаха была наспех замотана окровавленной тряпицей.

– Осторожно! – хрипло выкрикнул раненый, когда Змееныш Цай, не разбирая дороги, бросился к нему. – Смотри под ноги!

К счастью, у Змееныша хватило ума вовремя последовать совету, иначе и он бы наступил на срезанный почти у самой земли и специально заостренный стебель бамбука. Ступня в результате этого наверняка оказалась бы проколотой насквозь, как у неудачливого хэшана, и в роще лежало бы два человека, так и не добравшихся до входа в монастырь.

Впрочем, в таком случае они могли бы утешаться содержательной беседой об истинной природе просветления.

Только сейчас остолбеневший Змееныш Цай заметил, что предплечья и бедра его иссечены в кровь жесткими краями листьев бамбука, словно вместо безобидных растений в этой зловещей роще были специально высажены копья и ножи!

– Чем вам помочь, преподобный? – пробормотал Змееныш, добравшись наконец до монаха, на что у него ушло гораздо больше времени, чем предполагалось вначале.

– Попасть в монастырь, – запекшимися губами улыбнулся хэшан. – И прислать потом ко мне кого-нибудь из слуг. Монахов не шли – не пойдут. Но будь осторожен, мальчик, – тут дальше скрыты ямы с кольями на дне. Я чуть не угодил в одну из них – и в итоге наступил на бамбук…

Змееныш Цай потоптался на месте, явно не желая оставлять раненого одного, потом посмотрел поверх листвы на воротную башню самого знаменитого во всей Поднебесной монастыря.

Пестрый ястреб кругами ходил над его головой, высматривая добычу.

– Это… это подло, – еле слышно прозвучало в бамбуковой роще.

– Нет, – снова улыбнулся монах, и по улыбке этой было видно, каких усилий ему стоит каждое слово. – Ты просто не понимаешь, мальчик… И если хочешь, чтобы патриарх Шаолиня назвал тебя послушником, забудь эти слова.

– Какие?

– Справедливость и подлость. Человеческая нравственность заканчивается у ног Будды, и не думай, что это плохо или хорошо. Это просто по-другому. Совсем по-другому.

Змееныш Цай не ответил. Он смотрел на иероглифы, украшавшие башню, лицо его отвердело, скулы стали отчетливей, гусиные лапки залегли в уголках глаз, и выглядел он сейчас гораздо старше. Настолько старше, что раненый хэшан засомневался: правильно ли он только что назвал этого человека мальчиком?

И нужны ли этому человеку чьи бы то ни было поучения?

Рядом с проколотой ногой хэшана, деловито поблескивая чешуей, потекла куда-то крохотная змейка, очень похожая на древесного ужа, но с еле заметными желтыми пятнышками на шее.

Совсем маленькая; почти змееныш.

Хэшан прекрасно знал, чем заканчивается укус такой змейки.

3

Пострадавший был прав: монахов звать не стоило. Потому что, выйдя из каверзной рощи, Змееныш Цай почти сразу увидел, как к парадному входу в Шаолинь спешит-торопится троица удачливых кандидатов (Змееныш даже издалека узнал среди них того торопыгу, что был возвращен стражником и которого юноша угостил куском своей лепешки). Торопыга первым добежал до входа и начал тарабанить в него кулаками.

– Я дошел! – визгливо кричал он, захлебываясь радостью. – Я дошел! Открывайте!

Часа через три – остальные кандидаты, включая подоспевшего Змееныша Цая, к тому времени давно сидели неподалеку, устав от его воплей, – к торопыге подошел человек в одежде слуги и с коромыслом на плечах.

Сгрузив свою ношу на землю, слуга объяснил охрипшему соискателю, что парадный вход открывается только для особо важных гостей, каким он, шумный торопыга, ни в коей мере не является; также через эту дверь свободно входят и выходят преподобные отцы, успешно сдавшие выпускные экзамены и прошедшие Лабиринт Манекенов, – и если крикун претендует на подобное звание, то слуга немедленно доложит кому-либо из преподобных отцов, чтобы тот, в свою очередь, доложил патриарху, чтобы тот, в свою очередь…

Когда очередь дошла до патриарха и Лабиринта Манекенов, торопыга осекся и замахал на слугу руками.

После чего вместе с остальными потащился в обход монастыря – искать более подобающую случаю и положению дверь.

Змееныш Цай задержался – объяснял разом посерьезневшему слуге, где искать в роще раненого хэшана. Закончив, он хотел было спросить, почему монастырь вообще содержит слуг, если патриарх Байчжан говорил в древности: «День без работы – день без еды!»

Некоторые утверждали, что на самом деле патриарх сказал: «Кто не работает, тот не ест!», но это вряд ли – говорил-то Байчжан не о людях вообще, а о себе конкретно, а себя представить неработающим больше чем день старый учитель Закона не мог.

Хотел спросить Змееныш – и не спросил. Последние дни приучили его держать язык за зубами; во всяком случае, именно так он и сказал позже остальным кандидатам, когда догнал их. Иначе, дескать, и прикусить недолго. А пока что только и узнал по-быстрому от слуги, что живет последний вместе с семьей и остальными вольнонаемными жителями окрестных деревень в поселке на нижней территории монастыря, сразу за опоясывающей обитель стеной внешних укреплений. Туда-то и можно будет заглянуть, справиться о здоровье раненого.

Потом слуга подхватил свое коромысло и побежал в рощу, ловко раскачиваясь, чтоб не пролить ни капли воды из двух небольших бадей; а Змееныш Цай побрел за сотоварищами.

Сотоварищи к тому времени выяснили, к общему огорчению, что не для них и боковая дверь – через нее ходили те монахи, кто выпускных экзаменов еще не сдал, но по решению общины и повелению патриарха должен был на время покинуть обитель и вернуться к мирским делам.

Из-за двери у кандидатов язвительно поинтересовались, не в прошлом ли перерождении они уходили из монастыря, выполняя волю общины, если теперь сдуру ломятся куда не следует, – и пришлось продолжить свое унылое движение в обход вожделенного монастыря.

А потом еще сидеть у задней двери, у черного, так сказать, хода, до самой ночи, потому что внимания на кандидатов никто не обратил, двери им не открыл (к чему они постепенно начали привыкать), если не считать за знак внимания вываленный сверху горшок помоев, к счастью плюхнувшихся мимо.

Когда остальные кандидаты дружно захрапели, завернувшись от ночной прохлады в удачно прихваченные накидки, Змееныш Цай посидел еще немного у еле-еле горящего костришка, который сам и сложил, а потом решительно встал и поплелся по тропинке вниз – туда, куда удалился днем слуга с коромыслом. Видимо, юноше подумалось, что ночевать лучше бы в поселке, где даже если и не пустят под крышу, то уж наверняка найдется место в какой-нибудь копешке сена.

Не у всех же накидки…

Поселок, где жили слуги и их семьи, спал. Редкие собаки лениво брехали на Змееныша из-за низких заборов – воровство было здесь вещью совершенно немыслимой, а если так, зачем отгораживаться и держать злобного пса? И то сказать: хотя монахи Шаолиня относились к наемным работникам без церемоний, в свою очередь, вынуждая слуг всячески демонстрировать глубочайшее почтение к бритоголовым отцам, тем не менее терять по собственной глупости выгодную работу не хотел никто. От лишнего поклона спина не отсохнет! Зато положение человека, приближенного к знаменитым монахам, сулило немалые выгоды – население провинции исправно поставляло в поселок слуг продукты, ткани и связки медных монет в обмен на обещание замолвить за них словцо перед милостивым Буддой, то бишь перед преподобными в шафрановых рясах.

Опять же слуги и члены их семей имели полное право покинуть монастырь согласно собственному желанию или необходимости, а потом вернуться обратно – в отличие от тех монахов, кто не сдал выпускные экзамены или не получил на то особого разрешения патриарха.

Пройдя тихий поселок из конца в конец, Змееныш Цай так и не решился постучать в какие-нибудь ворота и собрался было уходить, когда внимание юноши привлекло светящееся окно в низком кособоком домишке на южной окраине. Оглядевшись, Змееныш птицей перемахнул через забор и в следующее мгновение уже стоял у заинтересовавшего его окна, боком прижимаясь к нагревшейся за день и еще не остывшей стене.

Створки оконной рамы были слегка приоткрыты, и доносившиеся изнутри протяжные стоны вполне могли бы принадлежать больному или раненому, тщетно пытающемуся забыться сном, но… Одного взгляда, брошенного внутрь, вполне хватило любопытному Цаю, чтобы беззвучно хмыкнуть и растянуть рот в улыбке.

Посторонний зритель мог бы подумать, что малоопытному юноше не приличествует такая хитрая понимающая улыбка, достойная скорее зрелого мужа, но посторонних зрителей, кроме самого Змееныша, поблизости не наблюдалось.

И вслед за первым взглядом немедленно последовал и второй.

Слева от окна, вполоборота к невидимому Змеенышу Цаю, на застеленной лежанке сидела обнаженная женщина. Этакая толстушка средних лет, с пышной грудью, украшенной бутонами крупных сосков, с широкими бедрами, словно созданными для любовных утех и деторождения; и Змеенышу сперва показалось, что женщина эта прямо у него на глазах решила снести яйцо, что естественно для кур и уток, но весьма странно для представителей рода человеческого. Яйцо – гладкое, лоснящееся, отливающее синевой – копошилось у стонущей женщины меж чресел, и каждое его движение вызывало у мучающейся толстушки очередной стон, а ладони несчастной судорожно поглаживали блестящую скорлупу яйца. Через некоторое время яйцо издало долгий чмокающий звук и приподнялось над раскинутыми в разные стороны ляжками, заставив роженицу выгнуться ударенной кошкой; и на яйце обнаружилось лицо.

Ничего особенного: нос, рот, глаза… лицо как лицо, разве что излишне мокрое от пота.

Монах, чье тело было до того скрыто лежанкой и женскими бедрами, утомленно поднялся на ноги и зашлепал к столику в дальнем углу. Взял полотенце, насухо вытерся и швырнул скомканный кусок ткани в окно, чуть не попав в отпрянувшего Змееныша. Потом преподобный развратник потрогал пальцем чайничек, стоявший на переносной жаровне, счел его достаточно теплым и принялся наполнять две крутобокие чашки вином или чаем – в зависимости от того, что изначально крылось в нем. Сам монах был явно немолод, но жилист, сухопар, и при каждом движении узкие жгуты мышц так и играли на его тощем, отнюдь не изможденном теле. Когда над чашками закурился легкий парок, монах искоса глянул на толстушку, в изнеможении раскинувшуюся на лежанке, недовольно поджал узкие губы и полез в валявшуюся рядом котомку. Некоторое время рылся там, наконец извлек бумажный пакетик и вытряхнул себе на ладонь маленькую пилюлю. Подумал и вытряхнул еще одну. После чего с пилюлями в одной руке и чашкой в другой направился к своей подружке.

– Выпей, родная, – сладким голосом пропел монах, протягивая снадобье женщине. – Выпей и давай-ка еще разок сыграем с тобой в «тучку и дождик»! Ну что же ты?!

– Отстань, неугомонный! – Женщина махнула в сторону приставучего дружка рукой, что далось ей с трудом. – Не могу больше!

– Не тревожься, булочка! – донеслось до Змееныша Цая. – Кому, как не тебе, знать: мы, златоглавые архаты,[15] люди запасливые! Проглоти два зернышка «весенних пилюль» – и будешь готова предаваться любовным утехам до самого рассвета!

Что ответила женщина, Змееныш Цай не услышал: топот множества ног по ту сторону забора разом заглушил все.

Через мгновение щеколда на воротах отлетела в результате мощного удара снаружи, сами ворота широко распахнулись, и во двор ворвался десяток стражников – таких же бритоголовых, как и владелец замечательных «весенних пилюль», но гораздо больших размеров. Внушающие почтительный трепет силачи, способные с одного удара перерубить пополам коня той самой алебардой, которую каждый из них имел при себе, – они отбирались лично патриархом и подчинялись только ему. В прошлом именно такими «железными людьми» заменил в Шаолине императорский гарнизон тогдашний патриарх Мэн Чжан, бывший разбойник, многократно приумноживший за время своего патриаршества и славу, и богатство обители. В общем-то, основной задачей богатырей-стражников было следить за тем, чтобы никто не мог без разрешения покинуть пределы Шаолиня, но «железные люди» также частенько устраивали облавы в поселке слуг, где некоторые любвеобильные красавицы были готовы принять преподобных отцов в любое время.

Похоже, ублажавший толстушку монах прекрасно понимал, что означает внезапный шум во дворе. К чести златоглавого архата, он не терял времени даром: как был, голый, выпрыгнул в окно и стремглав кинулся вокруг дома к калитке черного хода.

Но стражники оказались проворней, дружно заступив ему дорогу, и один из блюстителей нравственности огрел блудодея поперек спины древком своей алебарды. Огреть-то огрел, но святой отец мигом присел, избежав справедливой кары, а когда он снова поднялся, то в руках у него была большая корзинка из ивовых прутьев, в какой удобно носить рыбу с рынка или отложенное для стирки белье. Впрочем, корзинка оказалась удобной и для других, не столь мирных дел – донышко ее весьма чувствительно ткнулось в физиономию ближайшего стражника, и тут же жесткий край ударил второго «железного человека» под ребра. Тот согнулся с нутряным уханьем, доказав всю относительность собственного прозвища, а монах уже вертелся в гуще тел, вовсю размахивая своей ужасной корзинкой и пытаясь любой ценой прорваться к заветной калитке.

Высунувшаяся из окна толстушка подавилась пилюлей и испуганным вскриком: огромное лезвие чуть было не отсекло незадачливому любовнику не то руку, без которой ему пришлось бы плохо, не то иную часть тела, только похожую на сжатую в кулак руку и гораздо более ценную, если учитывать склонность святого отца к ночным похождениям. Но монах выгнулся почище толстушки в момент «пролившегося из тучки дождя», алебарда со свистом прошла мимо, два столкнувшихся меж собой древка громыхнули вплотную к бритой монашеской голове, а корзинка успешно подсекла чьи-то ноги, и стражник с воплем грохнулся наземь, заодно сбив еще одного из своих приятелей.

Сыпля проклятиями, оба вскочили и снова кинулись было в свалку – но мерный стук, раздавшийся от ворот, отрезвил дерущихся почище грома и молнии Яшмового Владыки, когда тот катит по небу на своей бронзовой колеснице.

Около распахнутых ворот стоял маленький бес.

Во всяком случае, такое лицо могло быть только у беса. Черный безгубый провал рта, перекошенного самым невероятным образом, вместо правой щеки – сплетение рубцов и шрамов, исковерканный двойным переломом нос и огромные отеки под глазами, еле-еле блестевшими из-под набрякших век.

Маленький бес медленно подошел к стражникам и прижавшемуся к забору монаху-блудодею, поставил рядом с последним большой деревянный диск, который до того держал под мышкой, и властно протянул руку.

Не говоря ни слова, монах отдал бесу свою корзинку. Урод повертел ее, пару раз подкинув и ловко поймав за ручку, потом прошелся туда-сюда, о чем-то думая.

– Старый Гао смотрит на море, – глухо донеслось из страшного рта.

И корзинка описала замысловатую петлю над головой беса.

– Старый Гао удит хитрую рыбу. – Корзинка метнулась вверх, но остановилась на полпути, вылетела из руки, перевернулась, была подбита ногой и схвачена за торчащий сбоку конец прута.

Стражники подобрали алебарды и смотрели на это представление, изумленно качая головами.

– Старый Гао гоняет ветер. – Бес ловко запрыгал на одной ноге, время от времени приседая до самой земли и крутя корзинку вокруг себя.

Вдруг, так же неожиданно, как и начал, он прекратил забавляться с корзинкой, швырнул ее голому монаху и направился обратно к воротам, прихватив по дороге свой диск.

– Преподобный Фэн! – заорал вслед бесу блудливый монах. – Погодите! Умоляю – покажите еще раз! Преподобный Фэн!..

И вылетел за ворота следом за бесом.

Стражники даже и не подумали его останавливать.

…Когда двор окончательно опустел, толстушка захлопнула окно, но тут же распахнула его снова и высунулась по пояс – ей показалось, что какая-то тень мелькнула снаружи.

Нет, никого.

На всякий случай толстушка глянула вверх. Да нет, в крохотном закутке над окном под самой стрехой могла поместиться только ласточка, а ласточек достойная женщина не боялась.

Если бы ей сказали, что этой ласточкой был Змееныш Цай, она бы очень удивилась.

4

Великий учитель Сунь-цзы, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, сказал:

– Тонкость! Тонкость! Нет такого дела, в котором нельзя было бы пользоваться лазутчиками.

Почтенное семейство, из которого вышел уже знакомый нам Змееныш Цай, было полностью согласно с этой мудростью, проверенной веками. И впрямь: немногие дела, о которых потом долго толковали простолюдины на рынках и в харчевнях, обходились без участия кого-либо из профессиональных лазутчиков Цаев. Прадед Змееныша немало поспособствовал тому, что предводитель восставших «красных повязок» Чжу Юаньчжан сумел в невероятно быстрые сроки завладеть Пекином – потом это свалили на помощь духов будущему государю – основателю династии, и старый Цай весь остаток своей незаметной жизни втихомолку посмеивался, вспоминая, как однажды три дня просидел в выгребной яме на окраине будущей Северной Столицы.[16] Бабка Змееныша столь усердно собирала подаяние в северных провинциях, что двое тамошних наместников скоропостижно скончались от заворота кишок, так и не успев обдумать до конца детали будущего заговора. Отца своего Змееныш Цай не знал, и вряд ли во всей Поднебесной нашлось бы более трех человек, которые знали в лицо Ушастого Цая, даже к жене приходившего с замотанной в башлык головой; да и за самим Змеенышем водилось много такого, о чем не стоило болтать при посторонних.

Об этом вообще не стоило болтать.

Судья Бао, один из немногих, в силу должности посвященный в тайну семейства Цаев, не раз повторял слова древнего трактата:

– Пользование лазутчиками насчитывает пять видов: имеются лазутчики местные, встречаются лазутчики внутренние, бывают лазутчики обратные, существуют лазутчики смерти и ценятся лазутчики жизни.

После чего обязательно добавлял:

– Лазутчики жизни – это те, кто возвращается с донесением.

Змееныш Цай был лазутчиком жизни.

Когда он выскользнул из чрева матери, его бабка, по праву считавшаяся опытной повитухой, взяла кричащего младенца на руки, хлопнула по красной, как у обезьяны, попке, наскоро оглядела и заявила, ткнув толстым пальцем в точку «дэнчху»:

– Змееныш!

– Вы уверены, матушка? – устало спросила роженица.

Бабка только расхохоталась и, закурив трубку, отправилась полоскать белье. В северных провинциях последние лет восемь было тихо, и поэтому старухе не было никакой необходимости продолжать собирать там милостыню.

Мыли новорожденного в холодных настоях на ханчжоуских хризантемах, недозрелых плодах унаби, щечках щитомордника и многих других компонентах, полный перечень которых весьма удивил бы даже опытного лекаря, попадись он ему в руки; кормили дважды в сутки, на рассвете и после заката, рано отлучив от груди и обязательно заставляя срыгивать после кормления; многократно разминали крохотное тельце, из которого, как из дикобраза, во все стороны торчали тончайшие иглы, какими бабка Цай умела дарить жизнь или смерть, по собственному выбору; туго пеленали и сильно раскачивали колыбель, ударяя ею о стены и вынуждая младенца от страха и сотрясения сжиматься в комок. Дальше в ход пошли более сильнодействующие средства и способы. Годовалый Змееныш выглядел пятимесячным, шестилетний – по меньшей мере вдвое моложе, одиннадцатилетний подросток смотрелся лет на семь, не больше, что вынудило семейство Цай во избежание кривотолков покинуть дом и переехать в Нинго, поселившись в безлюдной местности за городом…

Сейчас Змеенышу Цаю, лазутчику жизни, тому, который возвращается, было сорок два года.

За спиной его была дюжина-другая успешно завершенных дел и десятка полтора излишне рьяных во время их последнего существования покойников, недооценивших наивного юношу.

Змееныш Цай искренне надеялся, что следующее перерождение несчастных будет удачней.

Но прошлой зимой его настиг тяжелейший приступ, едва не закончившийся параличом, и лазутчик жизни спешно принялся «сбрасывать старую кожу».

Время можно обманывать, но нельзя обмануть. Это он знал хорошо. Еще он знал, что за все нужно платить. Если вовремя не принять мер, не опомниться и не оглядеться, если не почувствовать острую необходимость вернуться к естественному образу существования, кожа из юношески упругой за год с небольшим превратится в старчески дряблую, одеревеневшие мышцы перестанут повиноваться приказам, искрошатся и выпадут зубы, до сих пор белоснежные и здоровые, как у юноши, суставы потеряют подвижность, сочленения закостенеют, нальются свинцом, а вчерашний мальчик с быстротой обвала в горах станет сегодняшним стариком.

И послезавтрашним покойником.

Время нельзя обмануть, но с ним можно рассчитаться, вернув старые долги с процентами. Вновь многострадальное тело усеяли стальные и костяные иглы, пробуждая от спячки внутренние потоки, взламывая сковавший их лед, заново прочищая русла; вновь изнурительные упражнения заставляли Змееныша плакать от боли в меняющейся плоти, тщетно пытаясь забыться недолгим и не приносящим облегчения сном; вновь секретные мази покрыли лицо и руки, вновь чередовались массаж и травяные примочки – змееныш мало-помалу становился змеей.

И вдруг старую кожу пришлось натянуть заново.

Потому что великий учитель Сунь, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, сказал не только:

– Все пять разрядов лазутчиков действуют, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной.

Он еще и сказал:

– Знание о противнике можно получить только от людей.

Судья Бао Драконова Печать повторил эти мудрые слова Змеенышу Цаю, прежде чем отправить его в Шаолиньский монастырь с тремя подлинными рекомендациями от трех весьма уважаемых людей.

Судье Бао снились по ночам руки с клеймом тигра и дракона.

Судье Бао казалось, что эти страшные трупные пятна, скалясь по-звериному, способны расползтись по всей Поднебесной, если уже не сделали этого.

И Змееныш Цай совершил чудо: за месяц с небольшим натянул почти сброшенную кожу, отправившись в Хэнань, к знаменитому монастырю у горы Сун.

Только состарившаяся мать, которую посторонние считали бабкой, а то и прабабкой розовощекого юноши с молочным именем, знала истинную цену поступка своего первенца.

А в узелке Змееныша были укрыты скляночки и флакончики с мазями на желатине из ослиной кожи, кожаный чехол с набором игл, три мешочка с яньчунь-дань, «пилюлями, продлевающими молодость», и полынные трубочки для прижиганий.

Неделя без этого – да что там неделя, и четырех дней хватит, не приведи князь Преисподней Яньло! – и вчерашний юноша уже не станет просто стариком.

Он умрет, завидуя настоящему змеенышу, свалившемуся в котел с крутым кипятком.

Но лазутчики жизни обязаны идти и возвращаться.

Пусть обратного пути нет – идти и возвращаться.

И неважно, что великий учитель Сунь, которого без устали должен цитировать всякий, мнящий себя стратегом, не высказывался по этому поводу.

5

К полудню следующего дня задняя дверь монастыря открылась перед кандидатами, и Змееныш Цай вошел во внутренний двор…

Междуглавье

Свиток, найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

Почему-то отчетливей всего мне запомнился момент собственной смерти – словно вся моя жизнь была только прелюдией к этой бессмыслице.

Я позавтракал, свалил посуду в мойку, бриться не стал, усмотрев в этом некий вызов – правда, непонятно кому, – и, накинув куртку, вышел из квартиры. В подъезде, как всегда, пахло кошачьей мочой и застарелым сигаретным дымом, дворничиха тетя Настя пожаловалась мне на нехороших людей, справляющих здесь же свои естественные потребности, я осудил этих мерзавцев, слившись с дворничихой в экстазе морального единения, и выскочил на улицу.

«Вольво» шефа уже стоял у подъезда. Так бывало всегда, когда шеф собирался подкинуть мне новую работенку, о которой весь сонм его дипломированных вдоль и поперек комп-экспертов уже успел отозваться коротко и внятно:

– Безнадега!

Как правило, после такого диагноза шеф лично звонил мне, лил патоку в телефонную мембрану и на следующее утро заезжал собственной персоной.

Поначалу это льстило моему самолюбию.

Телохранитель шефа по кличке Десантура помахал мне из-за руля медвежьей лапой и оскалил в приветливой улыбке сорок восемь с половиной золотых зубов. Когда-то я наголову обыграл его в карты, не похваставшись этим ни единой живой душе, и с тех пор Десантура мне симпатизировал. Я был вторым человеком в мире, кому Десантура симпатизировал, – первым был он сам. По-моему, он меня жалел и часто спрашивал после утреннего кофе:

– Слушай, Гений, ты и впрямь цвета не различаешь?

Я устал объяснять ему, что дальтоники цвета в принципе различают, не различая оттенков, и мир не выглядит для них, то есть для нас, потрепанным черно-белым фильмом, но Десантура не верил.

– А какого цвета вон тот «жигуль»? – спрашивал он.

– Красного, – отвечал я и уходил.

– А вот и врешь! – радостно орал мне в спину Десантура. – «Жигуль» и вовсе оранжевый! Врешь, Гений!

И потом у него до вечера было хорошее настроение.

Я – дальтоник. Вернее, сейчас правильнее было бы сказать: я был дальтоником. И еще у меня нет музыкального слуха. Совсем. Неловкая акушерка, вытаскивая меня из моей вопящей мамаши, коряво наложила щипцы и не пожалела силушки – в результате чего головка невинного и некрещеного младенца оказалась изрядно сплющена с левой стороны. Сейчас это практически не видно; да и чудо-Верка, моя личная парикмахерша, настолько приловчилась прятать эту асимметрию, что я даже иногда нравлюсь девушкам. На первых порах. На вторых же они говорят, что я – бездушное чудовище, которому недоступна истинная красота.

Пожалуй, это правда.

Я был бездушным чудовищем.

И еще я был компьютерным гением.

– Добрейшее утречко! – бодро выкрикнул шеф, выбираясь из машины.

Его круглое щекастое лицо растянулось во все стороны самым добродушным образом, я уже почти дошел до него – и в этот момент «Вольво» набух сизо-огненным шаром, из которого нелепо торчала голова Десантуры, пламя скомкало шефа целиком, как бумажную фигурку, я почувствовал, что мне очень жарко, и увидел в сердцевине пылающего ада чью-то руку.

Она махала мне, словно приглашая войти.

Странная такая рука: тощая, жилистая, безволосая, покрытая необычной татуировкой… Я постарался приблизиться, чтобы рассмотреть татуировку, и мне это удалось – на предплечье гостеприимной руки скалился усатый дракон, топорща спинной гребень.

Потом я оглянулся и увидел самого себя.

Я лежал ничком около чадящей машины, рядом со мной валялась оторванная взрывом голова Десантуры, блестя золотыми зубами, под моим правым ухом торчал зазубренный осколок, а от подъезда ковыляла причитающая дворничиха тетя Настя.

Я увидел это и запомнил навсегда – потому что я никогда ничего не забываю.

Это мое проклятие и моя работа.

Когда-то я прочитал в одной умной книженции, что «полушария человеческого мозга по-разному обеспечивают контакт с различными областями внешних раздражителей». Имелось в виду, что левое полушарие занимается логическими и аналитическими операциями, раскладывая все по полочкам и приклеивая к каждой полочке соответствующий ярлычок; стихия же правого полушария – целостное восприятие реальности, интуиция, пространственные и музыкальные представления, то есть алогичное и бессознательное.

Там же было написано, что левое, логическое полушарие у младенцев практически не функционирует, развиваясь в процессе социализации будущего члена общества. Видимо, неловкая акушерка изрядно повредила правую часть скрытого в моей бедной головке глобуса – в результате чего левая, компенсируя дефект, стала развиваться излишне поспешно. Оттенки и обертоны оказались для меня тайной за семью печатями – зато учителя в школе и университете ходили на ушах при виде студиозуса, способного процитировать учебник слово в слово с любой страницы и с любой строки на выбор. Они не понимали, что для меня это так же просто, как для них обнаружить разницу между алым и малиновым или не перепутать «до» и «фа», причем в разных октавах.

А после университета меня подобрал шеф.

…Дракон на тощей руке подмигнул мне, радостно вызверясь блестящим острозубьем, отчего стал ужасно похож на безвинно пострадавшего Десантуру, – и оба полушария моего мозга растеклись киселем.

А когда я пришел в себя – я усиленно кланялся, держа в руках странного вида инструмент со многими струнами, и смотрел на кого-то снизу вверх, видя только четырехугольную шляпу с широкими полями и презрительно сжатый рот, до которого не доставала тень от громоздкого головного убора.

Здесь это называлось Безумием Будды, но я еще ничего не знал и решил, что это просто безумие.

Потому что мир был цветным и звонким.

Часть вторая

Маленький архат

В одном положении наносятся три удара, один удар вызывает три повреждения, изменения многочисленны и непредсказуемы.

Из поучений мастеров

Глава третья

1

– Итак, не соблаговолит ли прекрасная госпожа ответить на несколько вопросов ничтожного канцеляриста?

«Прекрасная госпожа» Сюань, не оборачиваясь, молча кивнула и тихонечко всхлипнула. Судья Бао оценил грациозность кивка и своевременность всхлипа отставной наложницы, после чего немного помолчал, собираясь с мыслями. С одной стороны, он втайне сочувствовал красавице Сюань, еще несколько дней назад – всесильной фаворитке сиятельного Чжоу-вана, которую принц теперь отсылал с глаз долой в ее родной уездный городишко. И вне всяких сомнений, там Сюаньнюй Беспорочную (при этом словосочетании судья не удержался от мимолетной улыбки, но тут же вновь стал серьезным) вскорости выдадут замуж за какого-нибудь мелкого чиновника, и будет Дева Девяти небес прозябать в провинции до конца дней своих, нещадно пиля муженька и рассказывая всем встречным-поперечным о блистательной прошлой жизни, которая, увы…

Но, с другой стороны, это все личные заботы госпожи Сюань. А ему, судье Бао, даже на руку, что недавняя фаворитка Чжоу-вана отныне впала в немилость – как же, дозволил бы принц допросить свою любимицу до того, как Восьмая Тетушка залила личико Сюаньнюй собственной кровью, вдобавок украсив наложницу собачьим трупом!

Так что судья внутренне встряхнулся, приводя мысли в порядок и отстраняясь от бренных чувств, туманящих холодное зеркало рассудка – а это он умел делать не хуже бритоголовых служителей Будды, если не лучше иных из премудрых хэшанов, – и участливым тоном задал первый вопрос:

– Как вы полагаете, госпожа Сюань, зачем покушавшейся злоумышленнице понадобилось убивать вашу собачку?

Вопрос звучал наивно, но задать его было необходимо.

Пауза.

Точно рассчитанная, не короткая и не длинная, как раз в меру.

– Не знаю! – Рыдающий вскрик, заламывание тонких рук и новая череда всхлипываний, похожая на небрежный перебор струн циня. – Эта ужасная женщина, эта бесовка, эта… убийца с не мытыми от рождения волосами – ее подослали!

– Вы подозреваете, кто это мог сделать? – Выездной следователь слегка приподнял правую бровь.

Всякий, увидевший эту бровь, этот понимающе-ироничный излом, должен был мигом сообразить: сказанное до того – чушь, пустозвонство, и продолжать не стоит.

Но Сюаньнюй Беспорочная не интересовалась в данный момент чужими бровями и намеками.

– Да! Подозреваю! – Забывшись, она наконец повернулась к судье лицом, и Бао Драконова Печать увидел: красные, распухшие от слез веки, грязные потеки туши на щеках, прорывшие бороздки в обильном слое белил, посиневшие, трясущиеся губы, запавшие в уголках глаз морщинки… Нет, ничуть не походила эта страдающая женщина на ту надменную утонченную красавицу Сюань, которую судье пару раз доводилось лицезреть в несколько иной обстановке. – Я не могу назвать вам имен, высокоуважаемый сянъигун, но это сделали враги сиятельного Чжоу-вана! Более того – это сделали враги Поднебесной!

«Так уж прямо и Поднебесной?» – еле удержался, чтоб не спросить, судья Бао.

Вместо этого он пододвинул бывшей красавице переносную жаровенку в виде растопырившей лапы черепахи, и Дева Девяти небес судорожно принялась отогревать над угольями зябнущие не по погоде руки.

– Тогда что мешало врагам государства приказать злоумышленнице убить самого принца? Она вполне могла бы это сделать, – резонно возразил судья. – И, полагаю, убийство кровнородственного вана на глазах у нингоусцев было бы гораздо большей потерей для Поднебесной, чем трагическая гибель вашей собачки – простите за откровенность.

Сейчас он мог позволить себе подобную откровенность – павшие фаворитки и чучела тигров не опасны.

– Не знаю, – пролепетала госпожа Сюань, скривившись подобно маленькой девочке. – Я…

Тут до нее, видимо, дошло, как она сейчас выглядит, и женщина поспешно отвернулась.

– Извините меня, господин Бао, я вернусь через минутку. – И она почти выбежала из комнаты.

Судья Бао не последовал за ней – сидел, оглядывал покои дома, подаренного фаворитке принцем Чжоу года два тому назад. Изысканный вкус хозяйки был виден во всем: шторы оттенка весенних цветов мэйхуа, на стенах пейзажи работы Ван Мэя, стоившие целое состояние, мебель инкрустирована перламутром, по углам – узкогорлые вазы с изображениями невинных отроков и небесных полководцев…

Увы, ничто не постоянно в мирах Желтой пыли, и самое преходящее – милость сильных мира сего!

Вернулась госпожа Сюань действительно на удивление быстро, и судья Бао в очередной раз изумился, как разительно может измениться женщина за столь короткое время. Исчезли слезы и потеки туши, лицо выглядело шедевром живописца, прическа была искусно приведена в порядок, и только неестественно блестящие и припухшие глаза выдавали состояние красавицы Сюань.

– Я не знаю, господин Бао, почему эта ужасная женщина не убила сиятельного Чжоу-вана, – с порога заговорила Сюань, помахивая перед собой дымящейся палочкой благородного сандала. – Но на это, видимо, были свои причины. Вы, достойнейший сянъигун, несомненно, знаете свое дело лучше любого из судейских и успели раскрыть немало преступлений, но интриги, которые плетут враги Сына Неба и его сиятельного брата, бывают столь коварны и запутанны…

Продолжая говорить, она присела за невысокий изящный столик, стоявший в дальнем конце комнаты, картинным жестом воткнула сандаловую палочку в выгнутый колокольчик курильницы и принялась машинально перебирать многочисленные коробочки из полированной яшмы, нефритовые флакончики и украшенные орнаментами шкатулки с бальзамами, благовониями, притираниями, украшениями и еще неизвестно чем, которыми он был заставлен. Госпожа Сюань сидела вполоборота к судье, и тот невольно залюбовался ее печальным профилем, отчетливо вырисовывавшимся на фоне приоткрытого окна.

– …Столь коварны и запутанны, что проследить их цель даже такому проницательному человеку, как вы, господин Бао, будет непросто. Быть может, сиятельный Чжоу-ван нужен злоумышленникам живым, чтобы использовать принца в своих гнусных целях; тем более теперь, когда меня уже не будет с ним. – Глаза Сюаньнюй Беспорочной вновь наполнились слезами. – Кто вдохновит сиятельного Чжоу-вана изысканными стихами и достойными примерами для подражания?!

Явно увлекшись, госпожа Сюань неожиданно заговорила глубоким мелодичным голосом, и произносимые нараспев слова сразу наполнили комнату, невольно заставляя вслушиваться и внимать каждому звуку с трепетом душевным, так что судье Бао стоило некоторого труда избавиться от этого наваждения.

– Кто напомнит кровнородственному принцу о смелом Цао Пэе,[17] благородном Су Цине[18] или пылком У-ване?![19] Кто поддержит великого Чжоу в трудную минуту советом и утешением? О, теперь в его душе навеки поселятся осенние ветры, которые будут шептать ему холодные слова отчаяния и злобы, и некому отныне…

Поняв, что больше от убитой горем женщины ничего не добьешься, выездной следователь поспешил откланяться. Что-то крылось в словах отвергнутой фаворитки, какие-то неуловимые нити, на которые следовало бы обратить внимание, но достойный сянъигун никак не мог вытащить это «что-то» на поверхность темного пруда своего рассудка, а потому решил временно отложить размышления на эту тему.

На сегодня у него был намечен еще один визит.

Пожалуй, не менее важный.

2

Цзюйжэнь Тун, чью замечательную тигровую орхидею вдребезги изорвал сошедший с ума торговец Фан Юйши, был болен. Он пластом лежал в кровати, укрытый, несмотря на теплый день, двумя шерстяными одеялами и еще легким покрывалом, и время от времени издавал протяжный стон. Одеяла были натянуты до самого подбородка, а на лбу у цзюйжэня Туна покоилось пропитанное яблочным уксусом полотенце, время от времени сменяемое его младшей женой, – так что из всех тридцати восьми частей тела несчастного цзюйжэня виден был лишь один не в меру длинный нос, которым Тун страдальчески шмыгал.

Судья Бао невольно хмыкнул при виде этой душещипательной картины, и ему пришло в голову, что господин Тун сейчас весьма смахивает на заплаканную наложницу Сюань. Это сравнение сразу же загнало внутрь уже готовую было проступить на губах выездного следователя улыбку. Он давно привык доверять случайно всплывающим в голове мыслям, пусть даже и не оформившимся до конца в уверенную догадку. Неспроста пришло оное сравнение на ум дотошному следователю, не первый год и даже не первое десятилетие «Поддерживающему Неустрашимость»! Небо свидетель, существовала некая скрытая связь не только между этими двумя дурацкими происшествиями, но и между двумя пострадавшими людьми, чиновником Туном и наложницей Сюань. И судья Бао твердо решил эту связь выяснить.

– Как ваше драгоценное здоровье, уважаемый господин Тун? – вежливо поинтересовался следователь, присаживаясь рядом с постелью больного в плетеное кресло, услужливо пододвинутое младшей женой.

И еле заметного кивка хватило, чтобы понятливая хозяйка выскользнула из комнаты.

– Ох, и не спрашивайте, господин судья! – хнычущим голосом простонал цзюйжэнь из-под одеяла. – Когда я обнаружил то непотребство, что сотворил проклятый варвар с моей любимой орхидеей, – думал, рассвета уж не увижу! А ведь я ее растил, лелеял, берег пуще сына родного, потому что готовил в подарок для сиятельного Чжоу-вана…

Сердце слегка екнуло в груди судьи, но высокоуважаемый сянъигун не подал вида, насколько взволновало и заинтересовало его это известие.

– Так вы заранее выращивали подарок сиятельному принцу? – с воодушевлением, подобающим случаю, переспросил он.

– Разумеется, господин Бао! Не один месяц готовился я к этому знаменательному дню, когда смогу вновь увидеть столь горячо любимого всеми нами, и мною в особенности, сиятельного Чжоу-вана, дабы преподнести ему взлелеянную мной орхидею несравненной красоты и прочесть специально к этому случаю сочиненные вашим ничтожным собеседником стихи!

Досточтимому Туну едва хватило дыхания, чтобы произнести этот потрясающий, но несколько длинноватый пассаж.

– И вот из-за подлого варвара, достойного казни бамбуковой пилой на деревянном осле, все мои труды пропали даром! Нечего подарить мне принцу, да и сам я занемог и не в силах теперь отправиться в Столицу на сдачу экзаменов, к которым столь старательно готовился дни и ночи!

– Не отчаивайтесь так, уважаемый господин Тун. – В голосе судьи звучало неподдельное сочувствие, хотя такового он отнюдь не испытывал к этому заносчивому неженке, не привыкшему стойко сносить удары судьбы. – Вы обязательно поправитесь и успешно сдадите экзамены в следующем году. Я уверен, весь Нинго еще будет гордиться вами! А что касается подарка сиятельному Чжоу-вану, то у вас ведь остались стихи? Кто же мешает вам усладить утонченный слух принца изящнейшими строками, перед коими наверняка меркнет слава стихотворцев прошлого?

– Да, стихи… – растерянно промямлил цзюйжэнь Тун, пряча под одеяло и нос, словно стыдясь солнечного света. – Но не могу же я явиться к принцу без подготовленного мной дара, каковым являлась моя не имеющая себе соперников орхидея! Стихи предполагались лишь в качестве дополнения к ней, не более… Нет, нет и нет! И не уговаривайте меня!

– Но вы позволите хотя бы мне, недостойному, насладиться дарами вашего поэтического таланта? – вкрадчиво поинтересовался судья, и не собиравшийся уговаривать возбужденного Туна. – Разумеется, они предназначались не мне, низшему из низших ценителей, – но теперь, когда ваш тонкий план по воле судьбы потерпел неудачу, неужели ваши прекрасные стихи должны пропасть втуне? Неужели вы лишите меня несравненного удовольствия прочесть их?

– О, не стоит об этом, – зардевшийся цзюйжэнь был явно польщен. – Впрочем, если вы так настаиваете…

Судья постарался покинуть дом цзюйжэня Туна как можно скорее, унося под мышкой продолговатую шкатулку, украшенную затейливой резьбой. В ней лежал длиннющий свиток, испещренный мелкими каллиграфическими иероглифами в стиле «бутонов и плодов». На чтение сего труда должно было уйти немало времени, но судья твердо решил ознакомиться с ним сегодня же вечером.

И во всех подробностях.

Выездной следователь чувствовал, что он на верном пути.

3

В канцелярии, как всегда, было душно, так же монотонно жужжали мухи и сюцай Сингэ Третий. Впрочем, за десять с лишним лет службы в Нинго судья Бао успел привыкнуть и к мухам, и к сюцаю, воспринимая их примерно одинаково – то есть просто не воспринимая. Более того, монотонное жужжание и беспрерывный поток нудных рассказов Сингэ Третьего создавали некий фон, которым судья как бы отгораживался от внешнего мира, сосредоточиваясь на своих мыслях.

Увы, на этот раз сосредоточиться ему не дали. Сначала судье пришлось-таки на скорую руку разобраться с ворохом скопившихся на его столе жалоб, прошений и заявлений, игнорировать которые и далее он уже просто не мог – в конце концов, повседневные служебные обязанности судья должен выполнять независимо от расследования, навешенного на него принцем Чжоу!

Как раз в тот момент, когда судья Бао дописывал свое решение на последней жалобе и собирался передать весь ворох ненавистных бумаг тихо зудевшему в углу сюцаю – так сказать, к исполнению, – в дверь вежливо, но настойчиво постучали. Через мгновение стук повторился, и на пороге появился давешний распорядитель сиятельного Чжоу-вана. Судья тяжело вздохнул, отодвигая в сторону бумаги, и до его ушей долетела последняя фраза неугомонного сюцая:

– Вот тут-то и вошел к нему демон, и потребовал…

Что именно потребовал демон и от кого, судье узнать так и не довелось. Потому что Сингэ Третий, подняв голову от собственных ногтей, которые тщательно полировал крохотной пилочкой, узрел вошедшего и обалдело захлопнул свой рот – что с сюцаем, надо заметить, происходило крайне редко.

Сразу же выяснилось, что придворный почитатель Конфуция зашел справиться о ходе порученного судье расследования. Судья туманно сообщил об «опросе свидетелей, проведенном освидетельствовании трупов, сборе улик, а также некоторых других предпринимаемых следствием шагах, о результатах которых говорить пока еще преждевременно», – и распорядитель, недвусмысленно напомнив, что сиятельный принц Чжоу крайне заинтересован в скорейшем раскрытии этого дела, наконец удалился.

Судья Бао перевел дух, с нескрываемым злорадством лично сгрузил рассмотренные бумаги на стол пребывавшего в ступоре сюцая и снова попытался сосредоточиться на расследуемом деле.

– …А еще, говорят, – мигом опомнился Сингэ Третий, – престранная собака по городу бегает: воет под окнами, честным людям в глаза заглядывает – аж мороз по коже! – и все лапой на земле чертит, вроде как иероглифы старого головастикового письма; да что там собака – вон сюцай Лу Цзунь, что из аптекарской управы, рассказывал вчера, будто к нему говорящий леопард приходил, весь в квадратных пятнах! Рыкнул ругательски, откусил у его, Лу Цзуня, любимой козы ногу, поблагодарил и ушел…

«Кто б тебе язык откусил, – подумал выездной следователь, извлекая из шкатулки свиток со стихами, – я бы того сам поблагодарил!»

И Бао Драконова Печать углубился в изучение поэмы в честь сиятельного вана, отрешившись от болтовни Сингэ Третьего.

Было уже поздно, когда высокоуважаемый сянъигун осилил наконец поэму словообильного цзюйжэня. Тем не менее судья, быстро зайдя домой, проглотив ужин и прикрикнув на жену, не хотевшую отпускать мужа на ночь глядя, снова вышел на улицу. Он очень надеялся, что Лань Даосин до сих пор в городе – а с кем еще, кроме Железной Шапки, мог поделиться своими догадками выездной следователь? Только мудрый даос, ежедневно соприкасавшийся с незримым миром духов и демонов, знающий и видящий многое, недоступное обычным людям, мог выслушать его без улыбки и, возможно, даже чем-то помочь. А помощь судье Бао сейчас была ой как нужна!

Тем не менее, направляясь к окраине Нинго, где находилось временное жилище даоса, судья продолжал терзаться сомнениями. Конечно, Лань Даосин человек мудрый и уважаемый, даже, можно сказать, его друг, который не станет трепать языком на площадях и базарах, как, к примеру, Сингэ Третий, но все же он, судья Бао, не вправе доверять постороннему сведения, являющиеся служебной тайной.

Это с одной стороны.

А с другой стороны, он, судья Бао, явно зашел в тупик. Сведений от посланного лазутчика в ближайшее время ждать не приходится, всевозможные факты и улики собраны, выводы сделаны – а далее следствие в его лице уперлось в непреодолимую стену.

Непреодолимую обычными методами.

А мягко говоря, «необычные» методы Лань Даосина не единожды помогали судье прийти к разгадке, о чем выездной следователь Бао регулярно забывал упомянуть в своих отчетах. Возможно, и на этот раз даосский маг сумеет разобраться со сверхъестественным – а уж с повседневным судья Бао и сам разберется!

В конце концов, ведь он собирается прибегнуть к помощи Железной Шапки в интересах следствия! И не все ли равно будет потом принцу Чжоу, да и всем остальным, каким способом судья Бао распутал это дело?!

Главное – результат, а не препятствия и борьба с ними…

Вот на этой самой мысли препятствие возникло не только на пути следствия, но и на пути самого судьи.

И оно, то бишь вышеупомянутое препятствие, имело вид двух изрядно подвыпивших оборванцев, вывалившихся из дверей харчевни, мимо которой как раз проходил судья.

– А вот, братки мои разлюбезные, и толстый чиновник, у которого наверняка водятся денежки! – радостно возопил один из забулдыг, нетвердой рукой извлекая из ножен короткий кривой меч (кстати, совершенно не полагавшийся ему по чину и званию). – Эй, толстячок, тряхни мошной, одолжи-ка нам связочку-другую медяков, а еще лучше пару ланов[20] – и мы с удовольствием выпьем за твое драгоценное здоровье, чтобы ты стал еще толще!

И оба проходимца радостно захохотали над этой шуткой, подступая к судье вплотную.

Это и было их ошибкой. Меч, пускай даже короткий, все же хорош на некотором расстоянии. А судья Бао, хоть с виду и впрямь был грузен и неуклюж, в свое время особо отмечался столичным наставником при Академии Истинной Добродетели во время сдачи очередного экзамена по кулачному бою.

Оружия сянъигун не носил – но его и не потребовалось. Перехватив руку с мечом за запястье, он коротко рванул ее обладателя на себя, одновременно нанеся ему мощный тычок в локоть, от которого любитель чужих ланов с криком покатился по земле, не успев заработать ничего, кроме двойного перелома.

Завладеть мечом судья не смог. Но пока второй быстро трезвеющий грабитель судорожно извлекал откуда-то из-за спины два широких ножа-«бабочки», в воздухе успела весело присвистнуть тяжелая серебряная печать на витом синем шнуре, которую судья всегда носил на поясе, – и второй любитель выпивки на дармовщинку тихо улегся рядом со своим истошно орущим товарищем; а всякий желающий мог всласть налюбоваться багровеющим отпечатком дракона, кусающего собственный хвост, на лбу пострадавшего.

Но следующую ошибку совершил уже сам судья Бао.

Вместо того чтобы поспешить за стражниками, он нагнулся над поверженными противниками, опрометчиво собираясь связать их собственными поясами. В этот самый момент из дверей харчевни и вывалила целая компания вооруженных молодцов, привлеченных криками своего приятеля.

Сколько их было, судье сосчитать не удалось. Да он, собственно, и не пытался считать врагов. Подхватив с земли оброненный первым грабителем меч, Бао наискось рубанул по лицу ближнего нападающего, в обратном движении зацепил еще одного, пытавшегося зайти сбоку, – но тут судью сбили наземь, вырвали из рук оружие и стали остервенело пинать ногами.

«Убьют!» – обреченно понял судья, захлебываясь кровью и криком.

– Эй, братки, а может, хватит? – вдруг нерешительно остановился один из дебоширов. – Смотрите, какая у толстяка печать – небось судья местный! А за судью нас и в горах достанут, и в лесах отыщут…

– Судья, значит? – Сухопарый крепыш в рваной безрукавке и широченных штанах подскочил к говорившему и схватил его за грудки, сверля своего насмерть перепуганного братка безумным взглядом.

На самом дне этих горящих глаз покачивались дымные облачка, как бывает у всех злоупотребляющих опиумом.

– А ты посмотри, что твой судья сделал с Лысым Фаном! – заорал он, топорща растрепанную жидкую бороденку и брызжа слюной. – Он ему голову напополам разрубил! А Чжао-Умнику руку в двадцати местах сломал! Клянусь чужой мамой и не своими детьми, плевать мне на то, кто он такой, – я никому не позволю убивать и калечить моих людей!

Отшвырнув менее решительного товарища, крепыш – явно главарь шайки, приехавшей в Нинго по своим темным делишкам, – растолкал всех и, рванув с пояса секирку с короткой ручкой, взмахнул ею над головой, намереваясь раскроить сянъигуну череп.

Лезвие полыхнуло в сумерках отраженным светом заката, судья Бао увидел накрывающее его желтое облако и решил, что он уже умер.

К счастью, он снова ошибся.

Из желтого облака в какой-то неуловимый момент выросли две жилистых руки с очень знакомой татуировкой, и облако молча и деловито свернуло шею главарю разбойников.

Это судья Бао еще успел заметить. А что произошло потом, он заметить не успел – и не только потому, что лежал на земле, кашляя и плюясь багровой слюной, а один глаз у него заплывал основательным кровоподтеком. Просто удивительное желтое облако внезапно превратилось в размазавшийся по небу драконий хвост, и к тому времени, когда этот хвост вновь собрался в одном месте, судья Бао только-только начал вставать, нашаривая на земле оброненный меч, чтобы помочь нежданному спасителю, – но тут выяснилось, что помощь не требуется. Те же сухие жилистые руки, будто высеченные из железного дерева, без труда поставили не до конца пришедшего в себя судью на ноги – и выездной следователь Бао увидел, что разбойники лежат на земле в самых разнообразных позах.

Мертвые.

Все.

– Да простит меня высокоуважаемый сянъигун за то, что я лишил его возможности предать этих негодяев справедливому суду, – смиренно произнес преподобный Бань, с поклоном подавая судье его печать и шапку. – Но у меня просто не оставалось иного выхода.

Монах помолчал и добавил:

– Еще раз великодушно прошу простить ничтожного инока.

4

Наверное, после этого прискорбного происшествия судье следовало бы вернуться домой и позвать лекаря – но выездной следователь Бао недаром носил почетный титул Господина, Поддерживающего Неустрашимость.

Говорить было больно, но можно. Дождавшись появления уже спешивших на шум стражников и отдав им все необходимые распоряжения, доблестный сянъигун наотрез отказался от настойчивых предложений Баня-спасителя проводить его до дома. Дескать, тридцать и еще три раза благодарен вам, милосердный бодисатва,[21] но уж лучше вы проводите стражу до канцелярии и проследите за ходом освидетельствования, а я зайду в лавчонку напротив, умоюсь и поплетусь себе в одиночестве.

Что?

А, конечно… дойду, дойду, не тревожьтесь, все цело… ну, в крайнем случае, пошлю лавочника за носильщиками с паланкином!..

Насчет того, что у него все цело, судья изрядно привирал. Тучность, о которой уже было говорено, и впрямь спасла сянъигуна Бао от многих неприятных последствий, но колола в боку этакая опаска по поводу одного-двух сломанных ребер, время от времени вынуждая сплевывать в сторону слюной цвета столь любимой даосами киновари. Да и членораздельно объясняться с преподобным Банем становилось все труднее – давали о себе знать разбитые губы и несколько потерянных зубов.

Впрочем, настойчивость судьи – при всех его благодарностях, многократно высказанных вслух, – наконец дала свои результаты. Стражники удалились, таща на волокушах из копий и плащей тела лихих молодцов, преподобный Бань после некоторых сомнений последовал за ними, а судья действительно зашел в лавку. Там испуганный старик торговец помог ему умыться и перетянуть двумя полотенцами болевший все сильнее бок, после чего достойный сянъигун похромал дальше.

Продолжим свой так удивительно прерванный путь к жилищу мудрого даоса – ибо, кроме как жилищем, то есть местом, где в принципе жить можно, но не стоит, сие странное сооружение назвать было трудно.

И всю дорогу судья Бао размышлял: случайно ли нападение на него гулящих людишек и откуда так своевременно объявился преподобный бодисатва из тайной канцелярии всемогущего Чжан Во, монах-убийца с клеймом тигра и дракона на руках?!

Лань Даосин, к счастью, был дома. Не спрашивая, что произошло с судьей (впрочем, об этом можно было догадаться, и не обладая сверхъестественными способностями), даос мигом заставил гостя раздеться догола и усадил в огромную лохань с подогретой водой. После чего быстро и умело обработал все обнаруженные на теле достойного сянъигуна повреждения, не обращая внимания на кряхтение и стоны своего подопечного, смазал разбитое лицо остро пахнущей мазью и сунул в руки разомлевшему Бао глиняную чашку с какой-то подозрительной мутноватой жидкостью.

Когда даос отошел к большому чурбану, служившему магу столом, и взял оттуда кусок пчелиного воска, напоминающий по форме лошадиный череп, принявшись машинально сдавливать воск пальцами в разных местах, судью Бао поразила перемена, происшедшая с магом мгновенно и неотвратимо, будто удар молнии.

Лань Даосин стоял, не делая ничего особо примечательного, – невысокий, худой, даже, можно сказать, щуплый человек в драном полосатом халате, сандалиях с плетеными завязками и в неизменной железной шапке, похожей на рыбий хвост, но сквозь весь этот невзрачный облик явственно проступало нечто темное и страшное, как поднимающееся из прозрачных глубин морское чудовище.

– Они умрут, – тихо бросил даос, и пальцы его судорожно сжались, комкая череп из воска.

Судья Бао не спросил, о ком идет речь. И так было понятно. Он даже не успел произнести ни слова, как вдруг гримаса нечеловеческой досады исказила лицо Железной Шапки.

Словно невидимые пальцы повторили с лицом даоса то же, что он сам мгновение назад сотворил с восковым черепом.

– Жаль! – почти выкрикнул маг. – Ах, как жаль, друг мой Бао!..

– Что жаль? – Судья так и не понял: спросил он это вслух или только подумал?

Но Лань Даосин ответил:

– Жаль, что они уже умерли. Преподобный Бань перестарался. Ну да ничего…

И на этот раз судья решил не интересоваться, что имеет в виду даос-чародей.

– А чем это ты поишь меня, о Мудрец Белых Облаков? – шутливо перевел выездной следователь опасную беседу в иное русло.

– Соломоцвет двузубый, клей из оленьих рогов, – думая о своем, машинально ответил Железная Шапка, – ветви коричного дерева, щит черепахи, кардамон, пион светлый, пророщенные зерна проса…

Тут он опомнился и замолчал, а судья Бао поспешил отхлебнуть из выданной ему чашки, хотя перечисленные компоненты не вызвали у него особого доверия.

Наконец Лань Даосин расслабился, бросил бесформенный кусок воска обратно на чурбан и, усевшись на циновку, приготовился терпеливо слушать.

– Для начала хочу попросить прощения, что в очередной раз обеспокоил тебя, святой Лань, – начал судья, прихлебывая терпкую горячую настойку, оказавшуюся удивительно приятной на вкус. – Мало того, что всякий раз помогаешь ты мне, как, например, только что облегчил мои телесные страдания, – так я, недостойный, снова обращаюсь к тебе за содействием. И не за таким, которое ты уже оказал мне, а за другим, куда более существенным! Смею ли я надеяться…

– Надеяться – смеешь. Говори.

Реплика даоса прозвучала столь неожиданно, что судья на мгновение сбился, потеряв нить своих мыслей.

– Хорошо, уважаемый Лань, я ценю твое время и потому постараюсь быть кратким, – проговорил он, быстро справившись с собственным замешательством. – Ты слышал о недавнем нападении на принца Чжоу и его охрану?

– Только глухой мог об этом не услышать, – проворчал даос. – Но все это суета, не интересующая бедного отшельника. Особенно сейчас, когда в мирах Желтой пыли творятся куда более любопытные вещи…

– И тем не менее позволю себе обратить твое внимание на некоторые особенности нападения. – Судья Бао был вежлив, но тверд, и Лань Даосину пришлось выслушать краткую историю этого действительно удивительного дела в изложении судьи Бао.

И впрямь:

Я знаю —

Змеи впереди меня

И яростные тигры

Позади.

Дверь в ад уже открыта —

Заходи

И окунись

В неистовость огня.

Лань Даосин выслушал.

Подумал немного, ничего не сказал и налил гостю еще полчашки своей настойки, от которой Бао действительно чувствовал себя значительно лучше – особенно сидя в лохани с медленно остывающей водой.

Выездной следователь истолковал намек правильно, отхлебнул глоток и продолжил.

– А слышал ли ты, светоч Дао, о бесславно погибшей тигровой орхидее цзюйжэня Туна? – задал он в достаточной мере риторический вопрос, после чего снова принялся рассказывать.

Лань Даосин выслушал и это повествование. По его отрешенному лицу невозможно было выяснить, заинтересовало ли мага услышанное хоть в малейшей степени.

– Ну а теперь я позволю еще немного испытать твое терпение, святой Лань. И поведаю тебе, к каким выводам я пришел, расследуя эти два преступления, которые на самом деле кажутся мне звеньями одной очень длинной цепи.

Маг благосклонно кивнул, давая понять, что отнюдь не против узнать, к каким же выводам пришел судья.

«Интересно, хоть чем-то тебя пронять можно? – подумал судья Бао. – Ну ничего, главный-то подарок я приберег под конец!»

РАССКАЗ СУДЬИ БАО, или Отрывок из «БЕСЕД В ЛОХАНИ»,

составленных через десять с лишним лет после описываемых событий даосским отшельником Лань Даосином

– Так вот, в обоих происшествиях – казалось бы, внешне ничем не связанных, – есть общая суть. И не только их кажущаяся нелепость и бессмысленность; не только то, что в обоих случаях преступники, исполнив задуманное, покончили счеты с жизнью, хотя и этого достаточно, чтобы предположить наличие некоей внутренней связи между случившимся в разное время и в разных местах. Главное не это: оба происшествия косвенно связаны с принцем Чжоу! Безумная женщина, одержимая неведомо каким духом, силой прорывается к кровнородственному вану – но вместо брата Сына Неба убивает собачку его любимой наложницы, после чего перерезает себе горло! В результате сиятельный Чжоу-ван мгновенно охладевает к своей недавней фаворитке. Конечно, лишившаяся чувств Сюаньнюй Беспорочная, с искаженным от страха лицом, залитым чужой кровью, и с дохлой собачонкой на груди – далеко не самое приятное зрелище! Особенно когда принц привык видеть в наложнице утонченную поэтическую натуру, чуждую земной грязи как в прямом, так и в переносном смысле! И тут – с небес да в отхожую яму, как метко выражаются простолюдины…

Заметим, что красавица Сюань обладала немалым влиянием на принца – я сам недавно имел возможность убедиться, какое поразительное действие оказывает на слушателя ее замечательный голос. О да, она действительно любит сиятельного Чжоу-вана; она, как могла, помогала ему советами, вдохновляла примерами из жизни древних правителей… с моей точки зрения, весьма достойными и весьма своеобразными примерами: Су Цинь, У-ван, Цао Пэй – крайне любопытные образцы для подражания! Ведь все они, при прочих неоспоримых достоинствах, пришли к власти насильственным путем, свергнув предыдущего законного правителя!

Не думаю, что госпожа Сюань сознательно подталкивала принца к мысли о захвате престола или убийстве собственного брата, но выбранные ею герои древности наводят меня, скудоумного, на некоторые размышления…

Что же касается тигровой орхидеи господина Туна, то именно этот цветок он намеревался приподнести сиятельному Чжоу-вану в честь его возвращения в удел! А ведь тигровая орхидея, о мудрый Лань, не только символ красоты и изысканности – но также знак силы и власти! Особенно в сочетании с вот такими стихами:

Ты – герой Лю Бан в наши дни!

Ты – мудрец Чэн Тан в наши дни!

Великаны прошлых времен

Стали Чжоу-вану сродни!

– Надеюсь, моему уважаемому собеседнику излишне объяснять, кто такие Лю Бан и Чэн Тан, упоминаемые в этом выкидыше поэтической утробы, и каким путем они пришли к власти? А там есть еще много других прелюбопытнейших фрагментов, которые я, к сожалению, не запомнил в их оригинальном виде. Подобные намеки-восхваления вкупе с тигровой орхидеей и влиянием госпожи Сюань…

Впрочем, все это только могло произойти. Но не произошло – благодаря необъяснимому, но крайне своевременному безумию, охватившему тишайшую женушку безвестного красильщика Мао, а также почтенного торговца Фан Юйши. В результате чего прекрасная госпожа Сюань больше не станет подталкивать принца Чжоу к ненужным для кровнородственного вана мыслям; да и вообще все, связанное с бывшей фавориткой, теперь наверняка будет вызывать у сиятельного Чжоу-вана легкую брезгливость. Чего, заметьте, не произошло бы, если бы госпожа Сюань была убита и принц скорбел бы о безвременно погибшей возлюбленной! Ну а стихи, восхваляющие все истинные или мнимые достоинства и доблести Чжоу-вана, теперь никогда не будут услышаны принцем; а его неумеренный поклонник господин Тун не поедет в этом году в Столицу сдавать экзамены – и, следовательно, не сможет претендовать на более высокую ученую степень и повышение по службе.

Кстати, не далее как сегодня я имел возможность лично убедиться, на что способен сопровождающий принца преподобный Бань, когда дело доходит до серьезной схватки, и теперь я начинаю думать: не слишком ли промедлил достойный монах, когда Восьмая Тетушка ломала шеи охране принца? С его-то мастерством…

* * *

…Судья умолк, давая понять собеседнику, что сказал достаточно.

Некоторое время Лань Даосин тоже молчал.

– Слишком тонкий расчет, – пробормотал он наконец. – Это не похоже на методы преподобного Чжан Во, главы тайной службы Поднебесной. Конечно, наставник Чжан – человек умный и знающий толк в интригах, но он скорее приказал бы просто-напросто убрать сиятельного Чжоу-вана без лишнего шума, разом решив все проблемы.

«А святой Лань разбирается в делах нашего суетного мира куда лучше, чем стремится показать», – отметил про себя судья.

– Но принц Чжоу мог быть зачем-то нужен им живым. – Судья вспомнил слова красавицы Сюань, одновременно не став уточнять, кому именно – «им».

– Не исключено, – слегка наклонил голову даос, и его железная шапка тускло сверкнула, поймав пригоршню лунных бликов, – ночь снаружи давно вступила в свои права. – Не исключено. Однако те, кто задумал и осуществил подобный заговор, должны обладать просто божественной проницательностью, доступной лишь немногим из познавших Истинное Дао, или, как говорят служители Будды, сподобившихся Просветления! Но употребить столь великий дар ради достижения столь суетной цели… Сомневаюсь. Вдобавок невидимка, стоящий за всем случившимся, обладает весьма необычными способностями, природа которых пока не ясна даже мне.

– Возможно, то, что я сейчас скажу, отчасти поможет тебе прояснить природу этих сил, – с замиранием сердца произнес судья. – Ответь, святой Лань: знакомы ли тебе изображения тигра и дракона, которые можно увидеть на предплечьях монахов, прошедших знаменитый Лабиринт Манекенов монастыря у горы Сун?

– Разумеется.

– Тогда знай, что именно эти изображения в виде отчетливо видимых трупных пятен проявились на предплечьях Восьмой Тетушки и торговца Фан Юйши на второй день после их смерти!

На сей раз даос молчал долго.

Очень долго.

И вода в лохани совсем остыла.

Судья Бао подумал-подумал, выбрался наружу и стал, постанывая и кряхтя, одеваться.

– Ты знаешь, друг мой Бао, – произнес наконец Железная Шапка, – наверное, я еще далек от Истинного Пути.

– Почему, друг мой Лань? – Последние слова вырвались у судьи сами собой, и вспухший бок словно стал болеть вдвое меньше.

– Потому что я самонадеянно полагал, что уже разучился удивляться. Твой рассказ удивил меня. Более того, он меня заинтересовал. Что ж, друг мой Бао, тайна за тайну. Я расскажу тебе, что беспокоит меня последние несколько месяцев, на что я пытаюсь – и пока не могу – найти ответ. Может, мы попробуем найти его вместе. И, может быть, в какой-то мере это будет ответ и на твои вопросы.

5

Рассказ даосского мага Лань Даосина,

записанный судьей Бао той же ночью, но так и не включенный впоследствии в отчет о расследовании удивительного покушения, имевшего место в городе Нинго

Думаю, не стоит напоминать тебе, друг мой Бао, о том, что творится в последнее время в Поднебесной, – впрочем, насколько мне известно, почти не затронув остальные миры Желтой пыли. Странная болезнь, о какой ранее никто не подозревал, получившая среди простолюдинов неверное название «Безумие Будды»; не могущие обрести покоя бесы, ищущие себе замену среди живых; а еще звери-оборотни, летающие на облаке якши-кровососы, с ног до головы поросшие длинными белесыми волосами, демоны Преисподней, что без разрешения Владыки Темного Приказа выходят в мир живых…

Да, я не сомневаюсь, что ты обо всем подобном много слышал, а кое-что и видел собственными глазами.

Я же наоборот: многое видел, к моему сожалению, ибо предпочел бы доживать свой век в неведении; а кое о чем слышал.

И впрямь:

Я хочу смешать с землею небо,

Слить всю необъятную природу

С первозданным хаосом навеки.

Раньше такие случаи, нарушающие гармонию предопределенности, происходили раз в десять-двадцать лет, а сейчас – чуть ли не ежедневно! Все (вернее, почти все) думают, что наши беды начались в последний год, но это не так, поверь слову бедного отшельника – просто в последний год это начали замечать даже слепцы! А те, кто в меру сил пытается следовать Пути, и неважно, как мы зовем этот Путь – Безначальным Дао или Учением Будды… Мой учитель, небожитель из Западной Земли Пэнлай, говаривал, что Закон Кармы взбаламутили около полувека назад, примерно когда из Поднебесной изгонялись остатки варваров-монголов и сокрушалась династия Юань; я склонен ему верить, как верил до сих пор. Но тогда никто не придал этому особого значения: даосов, плавящих киноварные пилюли бессмертия, не слишком интересовала суета людей и нелюдей, последователи Кун-цзы совершенствовали себя и ритуалы, не в силах усовершенствовать мир, бритоголовые хэшаны настойчиво искали просветления и иногда находили, а остальным… остальным было все равно.

Теперь же я начинаю опасаться, что мы опоздали, упустив время сомневаться и раздумывать. Ибо мне кажется, будто на нас неотвратимо надвигается хаос из не существовавших прежде, и под его натиском потускнела отчасти даже изначальная чистота великого Дао – хотя раньше я считал, что такое невозможно!

Я и сейчас так считаю.

Но сейчас я верю в невозможное.

Что-то безнадежно разладилось в самой основе мироздания, сдвинулся какой-то маленький камешек – и мы с криками барахтаемся под вызванной им лавиной, грозящей погрести под собой всю Поднебесную. Возможно, именно в этом и состоит сейчас Путь Истины – понять, что происходит, и попытаться устранить причину. Попытаться, даже зная, что наши слабые потуги обречены на провал. Недеяние – не значит вообще не действовать, лежа на циновке или резном ложе и обреченно глядя в потолок. Недеяние – это действие, не отягощенное чувствами, без горечи при поражении и радости при победе. Чистое зеркало отражает все, пока на него не ляжет пыль ложных страстей… впрочем, я отвлекся. Где-то на этом Пути лежит и та частная истина, которую ищешь ты, расследуя порученное тебе дело. Уверен: если мы сможем понять целиком, что происходит в Поднебесной, то легко сумеем решить и твою загадку.

То, о чем поведал ты: властные знаки тигра и дракона,[22] проявившиеся на руках преступников после смерти, дало новый толчок скудным мыслям бедного отшельника. Возможно, мы действительно на шаг приблизились к разгадке. Ведь искусство боя, которому не была обучена Восьмая Тетушка, но которое неожиданно проявилось в ней, сродни тому, что люди называют «Безумием Будды»! И поведение торговца Фан Юйши, покончившего с собой над уничтоженной им же тигровой орхидеей, свойственно скорее героям древности, нежели обычному торговцу сладостями. Не были ли эти двое орудиями в чьих-то руках? Орудиями, выращенными, быть может, еще в прошлой или даже более давних жизнях, когда на их предплечьях и появились вышеупомянутые знаки? Что, если кто-то из людей, бесов или небожителей (пока это не столь важно) нашел ключ к Закону Кармы и теперь безраздельно и безнаказанно пользуется им?! Ведь столь тонкий расчет, как тот, о котором ты мне поведал, невозможно сделать, не зная – вернее, не чувствуя наперед, куда протянутся от каждого нового узла нити судеб. А для этого… для этого обыденного знания недостаточно!

Как недостаточно его и нам, чтобы осознать причину надвигающегося на мир хаоса.

Ты принял два правильных решения, друг мой Бао: послал лазутчика в монастырь у горы Сун и пришел ко мне за помощью.

Все, что можно увидеть глазами, услышать ушами и осмыслить разумом или сердцем, узнает и поведает нам твой лазутчик.

Ну а мы попробуем тем временем иной способ. Он небезопасен, но другого выхода я не вижу.

Нам придется нанести визит Владыке Восточного Пика.

* * *

– Полагаю, ты хотел сказать – владыке Преисподней Яньло? – уточнил судья Бао, внимательно выслушав даоса.

– Я сказал именно то, что хотел сказать, друг мой Бао. Нам следует поговорить с Тем, в чьем ведении управа Перерождений и судьи загробного мира. А это и есть Владыка Восточного Пика, хозяин горы Тайшань, именуемой в народе Величайшей.

– А я-то всегда считал, что перерождениями ведает князь Темного Приказа, господин Яньло, – пробормотал себе под нос выездной следователь.

Но спорить с магом не стал, справедливо решив, что тому виднее. Несомненно, даосу было известно многое. Как, к примеру, Железная Шапка узнал о засланном в монастырь лазутчике, судья даже представить себе не мог, а потому почел за благо не заострять внимания на опасной теме.

– Но почему ты не сделал этого ранее, друг мой Лань? – поинтересовался он.

– На то было несколько причин, – неохотно отозвался Лань Даосин, налив и себе лечебной настойки. – Во-первых, до того как я услышал твою историю, я еще не был до конца уверен в необходимости такого рискованного шага. Во-вторых, как я уже говорил, это небезопасно – за все надо платить, и нельзя предугадать заранее, какую именно плату потребует Владыка. А отказываться или торговаться будет поздно. В-третьих… у нас, идущих по Пути Дао, свои отношения с мирами теней, демонов или духов; мы не всегда можем напрямую обратиться к их властелинам – нужен человек, который бы поручил нам это и от имени которого мы могли бы действовать. Кстати, такой человек будет подвергаться не меньшей опасности, чем, к примеру, я, – так что советую тебе еще раз как следует подумать, друг мой Бао, прежде чем решиться на подобный шаг! Ну и, наконец, для того чтобы попасть на прием к Владыке Восточного Пика, нам понадобится свежий покойник, умерший ненасильственной смертью, которого мы возьмемся сопровождать.

Судья ничего не успел ответить своему другу, потому что в следующий момент дверь в жилище даоса распахнулась самым непочтительным образом, и на пороге возникла растрепанная молодая женщина, вся в слезах, которая немедленно пала на колени при виде судьи и мага.

В этой женщине судья с удивлением и тревогой узнал служанку Мэйнян из собственного дома.

– Господин судья, господин судья! – пролепетала служанка с пола. – Ваш племянник… молодой господин Чжун… он только что умер!

И, выговорив это, она дала волю с трудом сдерживаемым рыданиям.

Судья и маг посмотрели друг на друга, и оба, не сговариваясь, слегка кивнули.

Оба поняли, что это – судьба.

6

Выехать из Нинго на рассвете, как хотел даос, не получилось: судье сперва пришлось выдержать неравный бой со всей своей убитой горем родней, не ставшей, однако, от этого более покладистой. Родня вопила, ссылалась на все традиции, которые только существовали с того дня, когда стрелок И сбил с неба девять солнц из десяти, и наотрез отказывалась отпускать покойного Чжуна куда бы то ни было из родного Нинго. Лишь клятвенное обещание, что он, судья Бао, вместе со святым Ланем отыщут наиболее благоприятное с точки зрения геомантии место для захоронения юноши, после чего испросят у князя Яньло особого благоволения для безвременно усопшего, – лишь это возымело наконец свое действие.

Затем выездной следователь (который под конец препирательств с родней начал чувствовать, что его вот-вот хватит заворот мозгов) направился отдавать распоряжения своему заместителю, тинвэю[23] Фу. К счастью, заместитель у судьи был толковый, так что Бао вполне мог на него положиться.

Потом – сборы в дорогу. Впрочем, выезжать из города судье приходилось нередко, так что собираться он привык быстро.

В общем, незадолго до полудня повозка судьи, запряженная низкорослой каурой лошадкой, остановилась возле жилища Лань Даосина на окраине Нинго. У входа в это странное сооружение, не устававшее поражать воображение судьи, был привязан меланхолично жующий сено упитанный ослик с мордой существа, давным-давно познавшего Дао. Ослик наверняка принадлежал магу, но откуда он у него взялся, судья понятия не имел.

Едва слуга судьи Бао, на этот раз исполнявший роль возницы, остановил голубую, разукрашенную золотыми и розовыми лотосами повозку – на пороге жилища мигом возник Железная Шапка собственной персоной, оценивающе окинул взглядом повозку и сидящих на ней людей.

– Ты, друг мой Бао, прямо не на похороны, а на Праздник Фонарей Юаньсяо собрался! – заметил он, подходя к повозке.

– Извини, друг мой Лань, – развел руками выездной следователь, – другой повозки у меня не нашлось, а перекрашивать эту не было времени.

– Ничего, – пробормотал даос, склоняясь над лежащим в повозке покойником, – так даже лучше. Может быть, посыльные Янь-вана не так быстро учуют нас и не явятся за твоим племянником раньше времени.

– Янь-вана? – переспросил судья, наблюдая за тем, как Лань Даосин сосредоточенно водит руками над телом покойного и на лбу даоса постепенно проступают мелкие капельки пота.

– Именно так следует называть Владыку Темного Приказа во время встречи с ним. – Голос мага был глух и невнятен. – И не вздумай назвать его просто Яньло – разгневается…

Наконец Железная Шапка прекратил свои загадочные действия, устало вытер пот со лба и, коротко бросив: «Поехали!» – принялся отвязывать своего ослика.

– А куда мы, собственно, направляемся, друг мой Лань? – осведомился судья Бао, когда даос ловко оседлал ослика-мудреца, повесил позади себя на спину безропотного животного две связанные ремнем сумки из темно-красной кожи со странным орнаментом по краю и поравнялся с уже тронувшейся с места повозкой.

– В провинцию Сычуань, уезд Фэньду, – коротко бросил даос и умолк, явно сочтя дальнейшие пояснения излишними.

Пояснения действительно были излишними. Почти любой житель Поднебесной, включая и выездного следователя Бао, прекрасно знал, что именно в уезде Фэньду провинции Сычуань находится спуск в ад Фэньду, где и стоит дворец Сэньло Владыки Яньло, которого в глаза лучше называть Янь-ваном.

А то разгневается.

Видимо, Владыка Восточного Пика в то время, когда не сидел на своей горе Тайшань, обитал где-то поблизости.

А вот где именно в уезде Фэньду находится спуск в обиталища обоих Владык – это было известно отнюдь не многим. Впрочем, судья надеялся, что Лань Даосин должен входить в число людей, осведомленных в этом вопросе.

Они уже почти выехали из города, когда внимание судьи привлекло некое странное движение на обочине дороги. Придержав возницу, судья, охнув от вспышки боли в пострадавшем боку, слез с повозки. После чего принялся во все глаза разглядывать удивительное существо, кружившее как заведенное в дорожной пыли.

Это была большая собака неопределенной масти, вся покрытая толстым слоем грязи. Хребет у собаки был перебит, потемневший и тоже успевший покрыться пылью язык вывалился из пасти, задние лапы бессильно волочились по земле, но пес упорно двигал свое умирающее тело по кругу, из последних сил перебирая передними лапами.

На земле был хорошо виден этот совершенно правильный круг, вычерченный в пыли собачьим телом.

Заслышав шаги судьи, пес с трудом повернул голову, взглянул в лицо подходящему человеку – и судья Бао невольно вздрогнул от этого взгляда, настолько человеческим он ему показался, столько боли и муки было в нем. Но не только страдание и ожидание медлящей смерти – было во влажной глубине еще что-то. Предчувствие скорого избавления? Надежда на нечто, непонятное другим? Досада от всеобщего непонимания? Или иная тайна, какую невозможно выразить известными людям словами?

По телу собаки прошла судорога, глаза закатились, подергиваясь мутной пленкой, – но последним усилием пес привел в движение еще слушавшиеся его передние лапы, и они с трудом вывели в пыли несколько совершенно неуместных в данной ситуации знаков.

Потом тело собаки вытянулось и застыло.

Судья сделал шаг, другой – и наконец смог разобрать, что именно начертил в пыли пес, вложив остатки жизни в это последнее усилие.

Иероглифы.

Два старых иероглифа, написанных головастиковым письмом: «цзин» и «жань».

Так и запомнился судье его отъезд из Нинго, в одной повозке с покойником и в сопровождении хмурого даоса: идеально ровный круг, вычерченный в дорожной пыли, мертвый пес, замерший с совершенно человеческим выражением умиротворения на собачьей морде, – и два вписанных в круг иероглифа: «цзин» и «жань».

Чистое и грязное.

Глава четвертая

1

Мясо было таким жестким и жилистым, что сразу становилось ясно: эта корова умерла своей смертью после долгих лет существования впроголодь.

Нож был таким тупым, что сразу становилось ясно: оселок не прикасался к его лезвию по меньшей мере в течение трех предыдущих жизней этого куска железа.

Змееныш Цай обреченно скрипел проклятым ножом по проклятому мясу, прекрасно понимая, что выполнить приказ – до полудня разделать выданные ему полутуши говядины – он не сможет даже в случае особого расположения милостивого Будды.

Впрочем, он уже привык к подобным заданиям.

Таскать воду дырявым ведром; мыть полы, по которым время от времени прохаживалась толпа монахов в грязных сандалиях, беседуя исключительно о высоком; покорно выслушивать обвинения то в воровстве, то в непочтительности, то еще в чем-то, кланяясь и не предпринимая малейших попыток оправдаться – за такие попытки больно били палкой и продолжали обвинять с удесятеренным рвением; по сто раз на дню доставлять преподобным отцам забытые ими где попало веера и мухобойки, вместо благодарности получая оплеухи…

Во многом это напоминало службу в Шаньдунском гарнизоне, где Змееныш Цай служил около года в качестве вольнонаемного пехотинца. В результате этой службы господин тайвэй, начальник гарнизона, имевший дурную привычку убивать молоденьких солдат в случае отказа возлечь с ним на ложе, был неожиданно предан суду, жестоко бит плетями и сослан на юг с лишением должности и звания.

Подробные донесения Змееныша, которому для этого дважды пришлось уступить развратному тайвэю, сыграли в опале военачальника не самую малую роль.

В Шаньдуне старые солдаты издевались над новобранцами ничуть не меньше, чем шаолиньские монахи – над претендентами на рясу и дхарму.[24] Но эти шутки, зачастую весьма злые, чем-то неуловимо различались меж собой, и пилящий жесткое мясо тупым ножом Змееныш все время думал: в чем же разница?!

Ему казалось, что именно в этом неуловимом различии, как в скрытом под жесткой скорлупой ядре ореха, кроется если не ответ на вопрос, то хотя бы часть ответа.

Все чаще и чаще он вспоминал слова раненого хэшана, услышанные в страшной роще, достойной украшать скорее варварские земли, чем окрестности благочестивой обители:

– Если хочешь, чтобы патриарх Шаолиня назвал тебя послушником, – забудь эти слова.

– Какие?

– Справедливость и подлость. Человеческая нравственность заканчивается у ног Будды, и не думай, что это плохо или хорошо. Это просто по-другому. Совсем по-другому.

Шаньдунские старослужащие многократно восхваляли свою собственную справедливость и подлость глупых новобранцев, упрямо не желающих понимать, что для них зло, а что – благо.

Шаолиньские монахи никогда не говорили об этом, словно человеческая нравственность, столь любимые мудрым Кун-цзы правила морального и культурного поведения «ли» вообще не существовали для преподобных бойцов, лучшие из которых пополняли ряды тайной службы могущественного Чжан Во!

Они не издевались над соискателями и молодыми монахами, хотя поведение их донельзя напоминало именно издевательства; они даже не «учили жизни», как любили говаривать солдаты-шаньдунцы, – со стороны могло показаться, что искушенные последователи Будды просто-напросто выполняют какую-то скучную работу, которую непременно надо завершить к назначенному сроку.

Чем?

Чем должна была завершиться эта работа?!

Учитывая тот замечательный факт, что как только молодой монах допускался к общим занятиям в Зале Закона, где практиковались «вэньда» – диалоги между наставником и учениками, помогавшие достичь духовного пробуждения, – так вот, с этой самой минуты прекращались все издевательства над человеком, хотя бы раз преступившим порог Зала Закона!

Ответить на этот вопрос было труднее, чем справиться с коровьей полутушей при помощи тупого ножа.

Особенно зная, что монахи не вкушают убоины, и поэтому работа Змееныша вдвойне бессмысленна.

Увесистый подзатыльник вернул Змееныша Цая к действительности. Он захныкал для пущей убедительности, потер затылок и опасливо повернулся к ударившему.

За последний месяц лазутчик жизни успел привыкнуть к страшному лицу преподобного Фэна, главного повара монастырской кухни, и не шарахаться в сторону от полусумасшедшего старика монаха с неизменным деревянным диском под мышкой.

Диск был сделан из полированного ясеня, в поперечнике достигал примерно локтя и весь был исписан углем. Однажды, приглядевшись, Змееныш Цай обнаружил, что покрывавшие игрушку преподобного Фэна иероглифы, мелкие-мелкие, как муравьиные письмена, представляют из себя знаки всего двух видов: иероглиф «цзин», то есть «чистое», и иероглиф «жань», то есть «грязное». Время от времени старый монах стирал часть знаков и дописывал на их место новые – но всегда одни и те же, просто в другом порядке.

Цзин и жань, грязь и чистота.

Что это должно было означать, Змееныш Цай не знал, да и не очень-то стремился узнать.

Мало ли какие причуды могут быть у похожего на беса преподобного Фэна?!

Повар аккуратно поставил диск в угол, кинул на стол пучок зелени и молодого чеснока, а потом прищелкнул пальцами и выразительно покосился на Змееныша. Дескать, закончишь возиться с мясом и покрошишь все это меленько-меленько вон в ту миску. Если бы тогда, во дворе любвеобильной толстушки, Змееныш Цай не слышал собственными ушами, как преподобный Фэн припевал себе под нос историю про старого Гао, одновременно вытворяя всякие чудеса с ивовой корзинкой, он скорее всего счел бы изуродованного повара немым. Во всяком случае, за истекший месяц Змееныш не услышал от преподобного Фэна ни единого слова. Жесты и гримасы, от которых старик выглядел еще более похожим на беса, вот и все.

Один из слуг – тот самый, который бегал в бамбуковую рощу за раненым хэшаном и проникся после этого к Змеенышу особым расположением, – как-то рассказал Цаю историю неразговорчивого повара. Оказывается, когда позапрошлый настоятель Шаолиня Хой Фу после долгих раздумий решил-таки откликнуться на просьбу предводителя «красных повязок» Чжу Юаньчжана и послать к нему в армию шестерых монахов для обучения восставших воинскому искусству – одного из святых бойцов сопровождал совсем еще молоденький монашек Фэн.

В первой же битве около озера Желтого Дракона, увлекшись в пылу сражения и не услышав приказа об отступлении, юный Фэн оказался окружен десятком монголов, и один из них, изловчившись, сумел ударить Фэна копьем в рот. Узкий наконечник разворотил несчастному губы и вышел из правой щеки, попутно повредив язык, но дальше случилось невероятное. Пробивавшийся к своему служке опытный монах-воитель собственными глазами видел, как яростно ревущий Фэн перекусил древко копья – к счастью, не окованное железом у наконечника, – и с торчащим прямо из лица железным жалом, мотая головой подобно дикому зверю, кинулся на врагов.

Монголы в страхе бежали, а еле живого Фэна выволокли из горнила боя и успели оттащить в безопасное место.

Видимо, срок для следующего перерождения юного монаха еще не наступил – опытные лекари сумели спасти Фэну жизнь, но лицо его с тех пор отвращало от себя взгляды окружающих.

Вернувшись в монастырь, преподобный Фэн больше никогда не покидал его в течение полувека с лишним, прошедшего со дня сражения у озера Желтого Дракона. Многое успело совершиться за это время: захватчики бежали в северные степи, вождь «красных повязок» Чжу Юаньчжан стал императором Хун У, монахи-воители были назначены высшими сановниками императорского двора, а тому монаху, которого сопровождал несчастный Фэн, была поручена реставрация Великой Стены; знаменитому монастырю у горы Сун указом нынешнего императора Юн Лэ были переданы в подчинение земли четырех окрестных обителей…

А в Шаолине усердно трудился на кухне уродливый монах, ставший в конце концов главным поваром и научившийся делать из злаков и овощей блюда, по вкусу, запаху и внешнему виду неотличимые от мясных, – что до невозможности радовало некоторых преподобных отцов, получивших таким образом возможность потакать своему чреву, одновременно соблюдая заповеди Будды и древних патриархов.

Единственное, о чем спорили иногда в монастыре: деревянный диск, исписанный иероглифами «цзин» и «жань», появился у повара Фэна до того, как произошло решающее сражение, заложившее зерно будущей смены династий, или после?

Спорили долго и безрезультатно.

Сам Фэн не отвечал.

Он вообще почти не разговаривал.

Но ему и не требовалось этого: готовить пищу можно и молча. Зато когда похожий на беса монах выходил на глинобитную площадку близ внутреннего двора, где обычно проводились общие занятия по кулачному бою, обитатели Шаолиня всех семи рангов старшинства лишь всплескивали рукавами, дивясь невозможному, неправдоподобному искусству повара.

Потом преподобный Фэн останавливался – зачастую на середине какого-нибудь тао,[25] так и не доведя его до конца, – подбирал свой неизменный диск и уходил на кухню.

И всем оставалось только недоумевать: почему отец Фэн никогда даже не пытался сдать экзамены на право клейма тигра и дракона, подав патриарху прошение разрешить официальное посещение Лабиринта Манекенов?!

По общему мнению, если уж кто и должен был пройти эти испытания без особых трудностей, так это преподобный Фэн, молчаливый монах с изуродованным лицом и деревянным диском под мышкой.

2

Гроза налетела внезапно.

Косматые тучи тайком подкрались с запада, ночью – и небо рухнуло ливнем на вздрогнувшую в лихорадочном ознобе гору Сун. Видимо, божественный полководец Гуань-ди, ниспровергающий бесов, сильно разозлился на досаждающую этому миру нечисть, потому что ветвистые молнии следовали почти без перерыва одна за другой, пламенными многозубцами поражая невидимых врагов, а хриплые раскаты грома заставляли трепетать даже самые отважные сердца.

Дождевые струи неистово плясали по крышам и плитам, которыми был вымощен внутренний двор, подкрадывались к Залу тысячи Будд и гневно стучали в плотно прикрытую дверь – небось тоже хотели пройтись в боевых стойках по знаменитому каменному полу, где за прошедшие века остались цепочки выбоин от тысяч ног обучающихся монахов. Небесные драконы резвились в сизой пелене, взмахивая чешуйчатыми бородами, и конца-края этому буйству стихий не предвиделось.

Уставших за день монахов, спящих в сэнтане,[26] не больно-то интересовали игры драконов и ярость Гуань-ди, ужаса бесов. Спи, пока дают, – ведь в конце пятой стражи[27] так или иначе подымут и заставят идти во двор, под большой двускатный навес, лишенный стен, где и посадят в двухчасовую медитацию, которая должна напоминать обитателям Шаолиня о девятилетнем сидении великого Пути Дамо,[28] Бородатого Варвара, Патриарха-в-одной-сандалии. И уж наверняка наставники с палками жестоко вразумят тех ленивцев, кого станет клонить в сон или кого обеспокоят посторонние мысли о сырости и холоде. Ударят дважды, по одной палке на каждое плечо провинившегося, не жалея сил и рвения, а ты кланяйся да благодари учителей со всем тщанием за рачительную заботу о твоей личности!

Так что спите, братья, пока спится, сбросив монашеское платье на внешний край узкой скамейки-ложа, представлявший из себя полированный оловянный выступ!

Спите и не интересуйтесь тем глупцом, который теряет драгоценные часы, медленно пробираясь из внутреннего зала в зал внешний, неразличимой тенью мелькая в просветах между колонн перехода. Ну, приспичило кому помочиться, невзирая на ливень, так что ж теперь, всем из-за этого не спать?!

Во всяком случае, Змееныш Цай очень надеялся, что никто из отдыхающих монахов не станет тратить редкие минуты сна на наблюдение за ним, ничтожным кандидатом; а уж по части умения неслышно перемещаться в любом незнакомом помещении лазутчик жизни мог дать фору матерой лисе, забравшейся в курятник. Змееныша вместе с остальными соискателями только прошлым вечером пустили в сэнтан и разрешили там ночевать, а до того они спали во дворе под навесом, мучаясь от ночной прохлады и насекомых. Никто ведь и не знал, что бабка лазутчика Цая с пеленок приучала внука к весьма своеобразному способу ночного отдыха, вымотавшему бы иного неподготовленного человека до предела: заснув, Змееныш непременно просыпался после трети отведенного для отдыха срока, затем бодрствовал одну четверть общего времени и снова засыпал, мгновенно проваливаясь в небытие и вставая в точно назначенную самому себе минуту.

Сейчас это просто спасало лазутчику жизнь – ведь он не рискнул бы на глазах у преподобных отцов демонстрировать свое знакомство с тайнами мазей и иглоукалывания, особенно когда ты не имеешь права говорить вслух об истинной цели подобного рода занятий!

А жить-то хочется…

Вот и ходил Змееныш каждую ночь тайком в Храм теплой комнаты, где монахи обрызгивали по утрам себя и друг друга подогретой в чанах водой. Глотал пилюли, продлевающие молодость, мучил тело иглами, втирал в кожу мази и сбрызгивал каплями отваров, с ужасом видя, что принятые меры смогут продлить его ложную юность в лучшем случае еще на полгода.

Значит, это и есть тот срок, в течение которого надо выковырять из монастырских щелей ответы на вопросы судьи Бао. Выковырять, в руках подержать, сунуть за пазуху – и, что самое главное, суметь с ними вернуться.

Ну что ж, значит, так тому и быть…

Ползи, Змееныш!

Возвращаясь обратно из Храма теплой комнаты и подставляя разгоряченное после притираний лицо дождевым струям, Змееныш Цай вдруг резко остановился – и через мгновение растворился в мерцающей водяной завесе. Распластавшись всем телом на шероховатой стене сэнтана всего в десяти шагах от входной двери, куда лазутчик не успел нырнуть, он с удивлением выяснил, что не одинок в своей любви к ночным похождениям.

Более того: не узнать в бредущем через весь двор монахе преподобного Фэна с его неизменным диском под мышкой мог только слепой.

Старый монах шел, не оглядываясь по сторонам, неестественно выпрямив спину, ступая подчеркнуто твердо – в отличие от его обычного мягкого, слегка крадущегося шага. Змеенышу даже показалось сперва, что монастырский повар страдает одержимостью, ибо так ходят люди, чьим телом насильно завладел бес или дух умершего.

А учитывая то, что творилось сейчас в Поднебесной…

Преподобный Фэн наискось пересек внутренний двор, некоторое время постоял под ливнем, чернея каменной статуей в синих вспышках молний, и уверенно направился к западному крылу монастыря – туда, где находились патриаршие покои. Вход в эти помещения был закрыт для всех, включая и самого уродливого повара. Это не распространялось на нескольких особо доверенных лиц и высших иерархов братии, а остальные члены общины могли только мечтать о подобной привилегии.

Пеньковые сандалии повара глухо шлепали по мокрым плитам, а за маленькой фигуркой с деревянным диском неслышно и невидимо крался Змееныш Цай, время от времени нервно принюхивавшийся, словно поймавшая след охотничья собака.

Но близко подходить к запретному входу в покои патриарха преподобный Фэн не стал. Обогнув западное крыло, он той же уверенной походкой двинулся к решетчатым, никогда не запирающимся воротам, за которыми начиналась массивная каменная лестница, ведущая в монастырские подвалы. Согласно правилам обители, все двери в монастыре были открыты для любого монаха, будь он новичком или опытным наставником Закона, – за исключением все тех же покоев патриарха. Но подвалы Шаолиня… Ведь именно там, в этих смертельно опасных подземельях, располагался знаменитый Лабиринт Манекенов, созданный гениальным механиком древности, который, по слухам, и сам не всегда знал, каким образом срабатывает его детище!

И Змееныш Цай, ни минуты не колеблясь, последовал за странным поваром, когда тот принялся спускаться по блестящим от дождя ступеням во мглу подземелья.

Внизу царила непроглядная темень, но для двоих людей, оказавшихся в сыром коридоре, свет не был так уж необходим: отец Фэн явно ходил здесь далеко не в первый раз, а умение видеть в темноте испокон веку числилось в списке талантов семейства Цай. Поэтому Змееныш не упустил того момента, когда преподобный повар остановился и принялся совершенно бессмысленно тыкать краем своего диска в оказавшуюся перед ним дверь.

Змееныш Цай нырнул в тень удачно подвернувшейся ниши – темнота темнотой, а осторожность еще никому не повредила – и пригляделся.

На двери просматривались смазанные следы от множества печатей – наложенных, а затем не особо тщательно соскобленных, словно хозяин этой двери знал: опечатывать дверь придется еще неоднократно, так что стараться не стоит.

За этой дверью и начинался Лабиринт Манекенов.

И именно эту дверь опечатывали за спиной вошедшего внутрь монаха – потому что обратного пути для сдающего высшие экзамены не было.

Обратный путь вел разве что в канцелярию владыки Преисподней, князя Яньло, где трусу назначат следующую жизнь по мерке его дрожащей душонки.

Повар еще несколько раз ткнул диском в дверь, отозвавшуюся недовольным гулом, и присел на корточки. Вынул из-за пазухи тряпку и принялся елозить по своему диску. Стер часть написанного, потом отцепил от пояса привешенный к нему берестяной короб, извлек из короба кусочек уголька и задумчиво уставился в слезящийся потолок.

Уголек ткнулся в полированную деревянную поверхность – сперва неуверенно, как новорожденный кутенок вслепую ищет материнский сосок, затем все настойчивей…

«Пишет, – догадался Змееныш. – Цзин и жань, чистое и грязное. Как же у него дождем-то все иероглифы не посмывало?.. Или посмывало все-таки?! Но тогда что он стирал тряпкой?»

Монах через некоторое время удовлетворился результатом и гнусаво захихикал. Смех его внезапно заполнил весь коридор, скрытые за дверью подземелья радостно откликнулись, преисполнившись сумрачного веселья. Но так же неожиданно, как и возник, смех странного монаха Фэна смолк.

На мгновение оторопевший Цай завертел головой и проворонил тот миг, когда преподобный Фэн подпрыгнул, как тощий облезлый кот, трижды ударив в стену рядом с дверью. Для этого монаху пришлось извернуться всем телом, потому что иначе не было никакой возможности сперва пнуть ребром левой стопы в ничем не примечательный камень на уровне пупка, потом левой ладонью звонко шлепнуть наотмашь о выбоину чуть повыше лица – и тут же, словно оттолкнувшись от воздуха, взмыть на добрый локоть, крутануться волчком и подошвой правой ноги влепить добрую пощечину выщербленному кирпичу, напоминавшему оскаленную морду сказочного зверя гунь.

Дверь в Лабиринт Манекенов подумала-подумала, обиженно заскрипела и стала открываться.

Приземлившийся и замерший на корточках отец Фэн неслышно захлопал в ладоши, подобно играющему ребенку, затем подхватил с земляного пола свой диск и бегом кинулся в темноту, где незримо крылись тысячи смертей.

3

Дверь за спиной монаха немедленно захлопнулась, не оставляя Змеенышу Цаю выбора: оставаться здесь или же набраться смелости и последовать за поваром.

Наверняка именно в Лабиринте, откуда выходили с клеймом тигра и дракона на руках или не выходили вовсе, и крылась разгадка головоломки, мучившей судью Бао, но Змееныш был далек от того, чтобы переоценивать собственные силы.

На всякий случай он подошел и надавил на дверь.

Нет.

Дверь не поддавалась, а открыть ее тем же способом, что и старый Фэн… Вот они, потайные «ключи»: ребристый камень на уровне пупка, выбоина на ладонь выше лица и кирпич с мордой голодного гуня. Всех-то дел – повторить прыжок преподобного повара! А промахнешься или ударишь не с той силой – и свалится тебе на голову какая-нибудь мраморная плита или откроется под ногами бездонный колодец, до дна которого лететь дольше, чем до адской канцелярии владыки Яньло…

Сверху послышался осторожный шорох, и кто-то стал потихоньку спускаться по лестнице в монастырские подвалы, повторяя недавний путь повара Фэна и лазутчика жизни.

Видимо, тех, кто не спал этой грозовой ночью в обители близ горы Сун, было больше, чем двое.

Змееныш мгновенно вжался спиной в спасительную нишу, прекрасно понимая, что будет, если его застанут здесь, у двери в Лабиринт Манекенов. Небось еще и откроют, и внутрь пригласят: иди, уважаемый, а мы тут за твоей спиной вход опечатаем и забьем крест-накрест… Мысль о сражении с незваным гостем в случае разоблачения даже не пришла лазутчику в голову, причем отнюдь не потому, что Змееныш трусил.

Он никогда не трусил – не умел; он осторожничал и прикидывал.

За его плечами были обманчивость внешнего облика, тайны семейной школы Цай-цюань и наука покойной бабки; за плечами шаолиньского монаха, покрытыми священной кашьей… Нет, Змееныш прекрасно понимал: он без особого труда справится с новичком, еще не получившим почетную веревку-пояс из рук преподобного наставника, с «опоясанным» бойцом придется драться насмерть, а против стражника патриаршего отряда или знатока-шифу[29] у лазутчика не будет ни единого шанса.

И как раз тут на лестнице мелькнуло спускающееся пятно света, Змееныш пригляделся и с облегчением перевел дух.

Битва или смерть откладывались на неопределенный срок.

В течение прошедшего месяца Змееныш собственными глазами не раз видел восьмерых монахов-детей, шестеро из которых по разным причинам и воле знатных родителей посвятили себя Будде лет с трех-четырех, а двое родились в поселке слуг и были благосклонно одобрены патриархом для дальнейшего обучения в обители. Эти преподобные дети, которым сейчас было рукой подать до того дня, когда их станут называть подростками, не раз тайком забегали на кухню в попытках поживиться чем-нибудь съестным – и Змееныш, втихаря балуя их остатками еды, еще тогда выделил для себя одного из вечно голодных монашков.

Которого то ли в шутку, то ли всерьез местные бритоголовые отцы прозвали Маленьким Архатом.

Ребенок был красив, как иногда бывают красивы деревенские дурачки. Тонкие, почти прозрачные черты лица, напоминающие лики небожителей с картин Сю-ци, и при этом – безвольно скошенный подбородок, слегка отвисшая нижняя губа…

И глаза.

Глаза отнюдь не дурачка, но и не небожителя.

Два скованных льдом озерца, в которые смотреть – и то зябко.

Маленький Архат спустился до конца лестницы, поднял крохотный светильничек над головой, но оглядываться по сторонам не стал – на счастье Змееныша, который застыл в спасительной нише, приняв совершенно неестественную для человека позу.

Зато и силуэт лазутчика смотрелся скорее бесформенным комком сошедшей с ума тьмы, нежели прячущимся соглядатаем.

Маленький Архат подошел к двери и поставил свой светильник на землю. Потом полез в складки кашьи и через некоторое время извлек веревку. Встал как раз на то место, с которого не так давно прыгал преподобный Фэн, постоял, подумал и бросил веревку вверх.

«А парень-то не промах!» – оценил Змееныш, наблюдая, как со второго раза веревка зацепилась за выгнутый крюк, торчавший из потолка и до последней минуты не замеченный лазутчиком.

Маленький Архат подергал свою замечательную веревку, скрутил на свисающем конце петлю («Повеситься хочет, что ли?» – подумалось Цаю) и продел в нее правую руку по локоть.

После чего подпрыгнул, уцепился левой рукой чуть повыше и повис, словно горная обезьяна.

Змееныш Цай чуть не ахнул, когда малыш в рясе ловко раскачался и выбил пятками тройную дробь по нужному камню, выбоине и скалящемуся кирпичу – сделав это с гораздо меньшими затратами сил, чем уродливый повар Фэн.

А потом тихо засмеялся, соскочил на пол и пошел себе мимо открывшейся двери во тьму Лабиринта Манекенов.

Лазутчик жизни еще только начал размышлять над двумя вещами – почему эхо не захотело на этот раз подхватить смех Маленького Архата и почему это таинственный Лабиринт превратился чуть ли не в проходной двор? – а во мраке подземелий вдруг послышался сдавленный детский вскрик и шорох, какой бывает даже не от падения тела, а от медленного оседания наземь…

И Змееныш Цай совершил непростительную для профессионального лазутчика ошибку, одну из тех ошибок, которые способны напрочь провалить или неожиданно раскрыть порученное дело, – дверь все почему-то медлила закрыться, и Цай сломя голову ворвался в преддверие Лабиринта Манекенов.

Ему повезло.

Почти сразу он споткнулся о скорчившееся на сыром земляном полу детское тельце.

И успел выволочь Маленького Архата, потерявшего сознание неизвестно отчего, наружу.

Знакомое гнусавое хихиканье эхом прокатилось где-то в самой сердцевине Лабиринта, следом за ним послышался глухой грохот и сухой треск, какой бывает от столкновения дерева с деревом или с рукой, похожей на дерево, но Змееныш Цай уже не слышал этого.

Он нес по лестнице мальчишку с лицом деревенского дурачка и глазами, похожими на две ледышки.

Когда они были уже на самом верху, эти глаза открылись.

4

…Ливень наполнил до отказа все кухонные бочки, предусмотрительно выставленные во двор. Но преподобного Фэна – повар как ни в чем не бывало перед самым восходом объявился в своих чревоугодных владениях – дождевая вода чем-то не устроила.

И он мигом погнал Змееныша Цая к источнику, вооружив коромыслом и парой объемистых бадеек.

Самым простым способом раздобыть воду было пробежать через растущую неподалеку сосновую рощу, которая некогда и дала название знаменитому монастырю,[30] и вскоре оказаться близ разбивающегося о камни небольшого водопадика, дарующего прохладу в зной, но в здешней обители очень не любили простые способы достижения чего бы то ни было. Тем более что и сам водопад был не простой, а освященный в прадавние времена самим Сыном Неба, императором Сяо Вэнем, и вследствие несомненной святости этой воды в ней запрещалось даже купаться – не то что бадьями таскать.

Вот и бегал Змееныш по ста тридцати шести ступеням к дальнему ключу.

Каждые три ходки он останавливался на полдороге и тщательно брызгал на обнаженное до пояса тело водой, а приближаясь к кухне, начинал спотыкаться и тяжело дышать. Такому юноше, как он, не вошедшему еще в полную мужскую силу, должен быть в тягость путь к источнику и обратно, особенно по жаре и с тяжелым коромыслом на плечах. И неважно, что все обитатели Шаолиня, включая повара Фэна, предаются сейчас рассветной медитации – если на чем и ловятся лазутчики, так это на самых ничтожных мелочах!

«И еще на добрых поступках», – зло подумал Змееныш, в очередной раз подбегая к источнику и еще издалека видя там знакомую детскую фигурку.

Вчера, когда он оставлял только-только пришедшего в себя Маленького Архата у входа во второй сэнтан, Цай очень надеялся, что ребенок его не запомнит.

Запомнил, проклятый!

И кстати – почему он не медитирует вместе со всеми?!

Что это за поблажки?!

Малыш посмотрел на подбегающего Змееныша своими льдистыми глазками, прикусил сорванную травинку крепкими, выпирающими вперед зубами и заявил ни с того ни с сего:

– Через два-три дня тебя вызовет к себе патриарх. Понял, дубина?

Не ожидающий подобного начала Змееныш чуть не уронил коромысло.

– Будет беседовать с тобой. – Мальчишка жевал травинку и говорил словно даже и не со Змеенышем, а с самим собой. – Вопросы задавать станет, так ты не хитри и не умничай. Выгонит. Если ударит – закройся, но не до конца. Вроде как от испуга. Впрочем, до конца ты и не сможешь… ну да ладно, не о том речь.

Маленький Архат ненадолго замолчал, а Змееныш оторопело смотрел на своего собеседника.

На самом деле он не был столь уж удивлен словами Маленького Архата – и не потому, что ожидал чего-либо подобного. Просто Змееныш разучился удивляться еще тогда, когда нынешнее перерождение мальчишки не то что не началось, а даже еще и не было задумано.

Но личина Цая почти всегда требовала удивленно раскрытого рта и часто-часто моргающих глаз, так что это стало его второй натурой.

Некоторые уже неживые люди могли бы подтвердить: да, стало и в свое время производило большое впечатление.

– Чаю тебе предложит, – продолжил после паузы монах-ребенок. – Да не моргай ты, а слушай! Чаю, говорю, предложит – так ты не бери, а взял, так не пей! Понял?! Обвинят в незнании этикета и животной грубости, после чего выпрут взашей! Отойди себе смирненько в уголок, там тумба стоит, с фигурками и бумажными деньгами… ну, низенькая такая!..

– Алтарь предков, – машинально поправил Змееныш, на этот раз действительно удивясь: не столько тому, что малыш так осведомлен в делах патриарших, сколько его последним словам про алтарь предков.

Да любой сопливый мальчишка в любом селении никогда не скажет про известное с рождения священное место: «Тумба… с фигурками и бумажными деньгами…»

– Точно, – обрадовался Маленький Архат, выплевывая свою травинку Змеенышу под ноги. – Короче, поставишь туда чашку, поклонишься, после повернешься и поклонишься еще и патриарху. Потом жди. Выпьет глава Шаолиня свой чай – считай, все у тебя в порядке, можешь зваться монахом. Дошло?

– Дошло, – кивнул Змееныш. – А что ж это ты, преподобный…

Лазутчик колебался. Одну ошибку он уже совершил, когда вытаскивал этого непонятного ребенка из Лабиринта Манекенов; и сейчас ему очень не хотелось ошибиться во второй раз. Сделай он вид, что вчерашней ночью ничего не было, кроме грозы, и вся юношеская личина Змееныша мигом начнет трещать по швам и лопаться – мальчишка умен, как бес, и сразу поймет, что пухлогубый юнец-кандидат не должен бы уметь держать язык за зубами. Особенно окажись сей юнец в завидной роли спасителя. Затей же лазутчик разговор о вчерашнем происшествии, начни интересоваться похождениями Маленького Архата, и это неизбежно потянет за собой повара Фэна и самого Змееныша, преследующего уродливого монаха с диском под мышкой.

– Чего это я шляюсь у источника, когда остальные сидят в медитации под навесом? – ухмыльнулся Маленький Архат, и лицо его на миг стало совсем глупым, но только на миг, так что Змееныш не понял: притворялся его собеседник или на самом деле обладал способностью прыгать от глупости к мудрости, как лягушка от лужи к луже?

Вон одна, зеленая, в пятнах, скачет, радуется… точь-в-точь Серебряная Жаба на Луне, когда тучи от нас ее дворец закрывают!..

– Понятное дело. – Мальчишка не спеша подошел к одной из бадеек (коромысло давно уже стояло у ног Змееныша), опустил детские ладошки внутрь, где на донце оставалась лужица воды, и каким-то безмерно усталым жестом ополоснул лицо. – Какой же я Маленький Архат – я просто маленький нахал! А может, меня, человеческого детеныша, их святейшество патриарх всем сердцем возлюбил?! Может, великий наставник Закона в нем, то бишь во мне, души не чает?! И позволяет то, чего другим ни-ни! Что скажешь, парень?

– Ты… – запнулся Змееныш, не очень хорошо уяснив смысл слов «человеческий детеныш» в применении к Маленькому Архату, а также отметив про себя крайне странный титул для патриарха Шаолиня – «его святейшество».

Но раз начал говорить, надо договаривать; тем более сплетни о неприглядных эпизодах личной жизни монахов уже давно раскатились горохом по всей Поднебесной.

– Ты его мальчик для удовольствий?

И Маленький Архат не обиделся.

Только плеснул остатками воды в физиономию Змееныша.

Незло плеснул, играя; но играя не по-детски.

– Для удовольствий, – кивнул монах-ребенок, и лед его глаз немного оттаял, потек по краям голубыми разводами. – Только не для тех, о каких ты подумал.

Вдруг он сорвался с места и побежал к ступеням, ведущим к монастырской кухне.

Остановился на третьей снизу, со щербиной посередине, и негромко бросил:

– Послезавтра Фэн-урод снова пойдет диск к Лабиринту примерять. В то же время, ночью. Ты его не бойся, он когда в подземелья идет, ничего вокруг себя не видит, не слышит! Ты другого бойся…

Не договорил.

Дальше побежал.

Ступеней через сорок остановился, поглядел сверху, как Змееныш из источника воду набирает, как пристраивает коромысло на скользких плечах; как делает первый шаг к лестнице.

– Жили-были два китайца, – пробормотал себе под нос Маленький Архат, – одного звали Сунь, а второго – Высунь…

Но Змееныш не слышал этого.

Да и никто не слышал, а услышал бы, так не понял.

До того места, где поняли бы язык Маленького Архата, была не одна сотня ли[31] и не одна сотня лет.

5

Косвенным образом слова Маленького Архата о том, что Змееныша в ближайшем будущем ждет приглашение к патриарху, подтвердились почти сразу.

Причем весьма своеобразным образом: если не считать беготни к источнику и уже вошедшей в привычку работы на монастырской кухне, то до самого вечера никто и ничем Цая не обижал. Не мыл грязных рук в набранной для похлебки воде, не требовал найти и немедленно принести веер, утерянный неизвестно где и неизвестно когда; не заставлял в тридцать восьмой раз поймать белого кролика и приготовить из него жаркое с сычуаньской лапшой и молодыми бамбуковыми побегами – Змееныш уже устал объяснять, что ни при каких обстоятельствах не может ничего приготовить из священного животного даже под страхом пытки. Однажды он попытался для разнообразия сказать, что монахам мяса есть нельзя, и, не успев договорить «нельзя», был больно бит монашескими тапочками на твердой деревянной подошве…

Короче, день прошел тихо и безобидно.

И это настораживало больше, чем ставшие привычными издевательства.

Маленький Архат в свободное от занятий кулачным боем и постижения Чань время крутился где-то неподалеку, но в разговоры не вступал.

Повар Фэн вообще не интересовался ничем, кроме котлов и своего диска, на котором за сегодня так ничего и не написал.

У Змееныша Цая даже появилась минутка-другая отдохнуть и в очередной раз задуматься над скрытым смыслом постоянного издевательства и всевозможных обид-насмешек над кандидатами. Неужели такой удивительный обычай существует с седых времен Пути Дамо, сурового Бодхидхармы; неужели именно Бородатый Варвар приказал силой вытряхивать из новичков все зерна человеческой морали и нравственности, делая в мешке их представлений о жизни все новые и новые дырки?

Ведь монаху-любострастнику, по всему видать, главным было не соблюдать монастырские правила, отказываясь от женщин, а не попадаться стражникам с поличным! Но если уж попался, не дать доставить себя к патриарху, уходя от облавы силой, хитростью, чем угодно, но уходя… Опять же грязные сандалии по чистому полу, грязные ладони в воде для похлебки, белый священный кролик, бессмысленные обвинения в воровстве и непочтительности – всего и не перечислить!

И при этом говорят в Поднебесной: «Опрятен, как чаньский монастырь!» – правильно говорят, в чем Змееныш имел возможность убедиться сам.

И при этом говорят в Поднебесной: «Суров к себе, как чаньский монах!» – что тоже правда, истинная правда!

Всем ведомо, как Бородатый Варвар в гневе вырвал себе веки (по иной версии, только ресницы), когда те смежились и помешали ему предаваться внутреннему созерцанию! А последователи Пути Дамо помнят об этом, каждодневно попивая чаек – чайный куст вырос-то из отвергнутой плоти великого Бодхидхармы! – и щеголяя ревностностью в постижении Учения.

Может быть, дальновидный Пути Дамо, первый патриарх Чань, из каких-то тайных соображений хотел, чтобы вступающих в ряды его монахов-воинов покинули все людские представления о хорошем и плохом, о правильном и неправильном в понимании смиренных крестьян, гордых министров и яростных воинов – покинули, чтобы быть замененными…

На что?

И тогда становится ясным, почему теряющего или потерявшего мораль человека, из которого под ноги сыплются правила «ли», стуча о дорогу подобно зернам проса… почему такого человека нельзя выпускать за пределы обители!

Он не сможет жить в знакомом ранее мире: мир остался прежним, а он изменился! Как собака, выжившая в волчьей стае, не может вернуться в прежнюю конуру, где есть миска и нет свободы. В ней, в бывшей собаке, теперь безраздельно царят новые правила, не привнесенные снаружи, а выросшие сами собой, из глубин, из корней; и среди волчьих правил «ли» может, к примеру, найтись и такое: нельзя перекусывать подставленное горло сдающегося соперника!

Многие ли императоры и полководцы могут похвастаться подобной волчьей моралью?!

…И тут мысли Змееныша Цая были прерваны приветственным возгласом и увесистым хлопком по плечу.

– Здорово, браток! – весело рявкнул собрат по кандидатскому званию, тот самый торопыга, которому невероятно везло от самых внешних ворот обители.

Торопыга был велик, громогласен, телом дороден и грузен и любил хвастаться тем, что везуч и что земляки прозвали его еще с детства Луань Дайтоу, что на ханьчжоуском наречии значит «голова смутного времени».

Змееныш так и не понял, что хотели сказать этим земляки и чем тут хвастаться. Особенно если у двух иероглифов, составляющих «луань дайтоу», есть и второй смысл – «мешочек с яичками».

Или, если отбросить церемонии, попросту «мошонка».

– Мы тут подумали-подумали, браток, и решили, что надо бы тебя тоже позвать, – блестя плоскими широкими зубами, какими хорошо жевать репу, загудел Голова Смутного Времени. – Все-таки ты наш, хотя и сторонишься, вроде как брезгуешь; и звание монашеское вскоре вместе примем, так что ни к чему нам чиниться да избегать один другого! Я и Малыш Сун (второй кандидат, еще остававшийся в обители) со здешними молодыми иноками сдружились, так они нас сегодняшней ночью на дружескую пирушку зовут. Как говорится меж образованными людьми, в Зеленые терема![32] Короче, я за тобой, браток! Уснут все в твоем сэнтане – выходи, собираемся у заднего выхода с кухни! Молодые иноки сказывали, что знают нужные тропы в поселок слуг… ох, и погуляем!

Голова Смутного Времени гудел еще что-то, скабрезно подмигивая, а Змееныш уже понимал: «Влип!»

И лихорадочно соображал, как отвертеться от столь лестного предложения.

По всему выходило, что не отвертеться никак. Такой юнец, каким представлялся окружающим лазутчик жизни, просто не мог отказаться от подобного, истинно мужского предложения. А даже если Змееныш и попробует увильнуть, сославшись на необходимость соблюдать Пять Запретов, пусть и не став полноправным монахом, Голова Смутного Времени мигом превратится в Мошонку, препаскудно ухмыльнется и спросит:

«Трусишь, браток?»

После чего Змееныш окажется прижат к стене собственным ложным возрастом, умеющим отвечать на обвинение в трусости одним-единственным способом.

Сделать все, что предлагают, и вдвое больше.

– Хорошо, браток, – кивнул Змееныш, грустно вздохнув про себя и покоробившись от собственного «браток». – Нынче же ночью.

6

– А я-то думала! – досадливо скривилась Матушка Сиванму, прозванная так в честь Владычицы Западного Рая за свои исключительные способности на стезе разврата.

Говаривали знатоки из преподобных: Матушка если приголубит ста двадцатью пятью из ста двадцати трех известных людям любовных игр, то мигом попадаешь в Западный Рай, даже и не вкусив дарующих бессмертие персиков.

– А я-то думала! Кандидатишек сопливых привели! Патлатеньких! Головы не обрили, а туда же: к порядочным женщинам!

– Чем тебе их головы не нравятся, Матушка! – расхохотался один из молодых монахов, подбивших трех кандидатов на сей опасный, но сулящий немалые радости поход.

– Вот у тебя, красавчик, голова правильная – бритенькая да гладенькая! Прижмешь такую к себе, ладошкой гладишь, не нагладишься! Круглая да крепкая! А у этих проведешь ладонью – не то собака, не то дерюга… Ну и вся любовь кошлатым мехом-смехом и выходит! Разве что мальчика попробовать, порадовать себя молоденьким мясцом? Эй, юнец, ты хоть целовался с нашей сестрой до сегодняшней ночки?!

И любвеобильная Матушка Сиванму обеими руками приподняла свои пышные груди, вызывающе глянув в сторону Змееныша.

– Не довелось, Матушка, – потупившись, ответствовал Цай, одновременно припоминая, как больше месяца прятался от лихих братьев из шайсинских лесов. Их вожака Змееныш сдал властям живьем для заказанной публичной казни на деревянном осле. Самым надежным местом для укрытия – увы! – оказался Зеленый терем на окраине Шайсина, с чьей хозяйкой Змееныша связывали кое-какие делишки. В результате все остались довольны: и хозяйка, получившая изрядную мзду, и певички, сновавшие к замечательному постояльцу по двое, по трое за раз, и сам Змееныш – хотя иногда ему хотелось выйти и отдаться в руки лихим братьям.

Смерть казалась не такой утомительной, как внимание певичек.

– Тогда договорились, сынок! – На круглом лице Матушки появилось плотоядное выражение, как ни странно, сделавшее ее довольно привлекательной. – Пошли, поучим тебя уму-разуму!

И Змееныш покорно поплелся в соседнюю комнату, раздумывая по дороге: воспользоваться наукой бабки Цай и одними руками незаметно довести Матушку до блаженного изнеможения (авось отстанет!) или продолжать разыгрывать юнца до, так сказать, победного конца?

Последний вариант смущал лазутчика. Любовь юноши и любовь зрелого мужчины сорока с лишним лет сильно отличаются между собой. И опытная певичка только по времени, прошедшему от снятия одежд и до того мига, когда «тучка проливается дождем», может определить истинный возраст своего любовника с точностью до трех-четырех лет. Можно, конечно, замедлить или ускорить происходящее, но нажимать на точки «цилунь» и «баньши» в присутствии Матушки Сиванму…

– Ишь, какой мяконький! – призывно шепнула Матушка, и Змееныш обнаружил, что уже лишился изрядной части своего одеяния, а Матушка стоит перед ним на коленях, явно готовясь «сыграть на нефритовой флейте».

И сыграла.

Да так сыграла, что, наверное, небожители Яшмового дворца долго потом обсуждали подробности этого поединка: Матушка Сиванму изо всех своих немалых сил старалась затянуть удовольствие и успеть продемонстрировать пухлогубому мальчику все совершенство многолетнего опыта, а Змееныш Цай напрягал последние силы, пробуждая от спячки Великого Змея Шэн и пытаясь уложиться в то время, какое истинно надобно шестнадцатилетнему юноше для завершения первого соития.

В результате оба остались довольны друг другом.

Включая любопытных небожителей.

И если бы не шум на улице, прекрасно знакомый Змеенышу по его первому, тайному визиту в поселок слуг…

Монастырская стража, как выяснилось позже, явилась отнюдь не за блудодеями. В соседнем доме, примыкающем ко двору жилища Матушки Сиванму и ее подружек, проживал молодой бондарь, поставлявший на кухню заказанные ему бочки, – и бондарь этот днем был замечен в смертном проступке.

Он издалека подглядывал за монахами – причем не за рядовыми иноками, а за знатоками-шифу! – когда последние совершенствовались в воинском искусстве. Такие прегрешения карались смертью: провинившегося забивали палками, сперва удостоверясь – случайно ли заглянул грешник в святая святых или намеренно пытался проведать тайны мастерства преподобных отцов из обители возле горы Сун?!

Бондарь смотрел намеренно – ибо в пятый раз не подглядывают случайно.

И богатыри-стражники явились за преступником.

К сожалению, Голова Смутного Времени потерял от страха голову, напрочь превратившись в Мошонку и выскочив на улицу в чем мать родила, – в результате Мошонка был изгнан пинками с территории обители, потеряв возможность когда-либо приобщиться к Учению Будды в стенах Шаолиньского монастыря.

Сказано в древности: «Дуракам Закон не писан!»

Остальные иноки и Малыш Сун, кандидат-приятель Мошонки, были вовремя укрыты женщинами в тайных погребах.

Про Змееныша все как-то забыли и не вспомнили до следующего утра.

Ни молодые иноки, ни Матушка Сиванму с подружками, ни собрат-кандидат… ни монастырские стражники, хотя последние тщательно обыскали окрестные дворы и дома сверху донизу.

Маленький Архат, притащившийся вместе со стражей смотреть на арест бондаря, принимал самое деятельное участие в этих поисках. Видно было, что монах-ребенок пользуется несомненным расположением стражников – вот только неясно, с чего бы это?! А потом, когда стража удалилась, таща за собой избитого бондаря и вопящего Мошонку, Маленький Архат встал посреди пустынного двора Матушки Сиванму и обратился в пространство.

– Я знаю, что ты где-то здесь, – весело сказал ребенок. – Извини, но мне надо было проверить – действительно ли ты лазутчик из внешнего мира? Поймай они тебя и изгони отсюда, – значит, я ошибся, а я ошибаюсь редко. Еще раз извини, но, по-моему, ты гораздо старше и умнее, чем выглядишь, Змееныш! Проследи за собой: в минуты задумчивости у тебя слегка западают щеки и начинают играть желваки на скулах, отчего ты становишься отнюдь не юношей… и еще: те волосы, что у тебя на груди, – белесые. Может быть, они седые?

Никто не ответил Маленькому Архату.

7

Через день Змееныша вызвал к себе патриарх Шаолиня, сменивший на этом посту знаменитого Сюаня Цзигуаня, присутствовавшего на церемонии восшествия на престол нынешнего императора Юн Лэ.

После полуторачасовой беседы кандидату была милостиво предложена чашка чаю; и когда Змееныш Цай в точности выполнил все советы Маленького Архата, патриарх одобрительно улыбнулся и не торопясь отхлебнул из своей чашки.

К вечеру Змеенышу наголо обрили голову.

А последний кандидат, приятель печально известного Головы Смутного Времени, был изгнан сразу же после того, как гордо сделал первый глоток предложенного напитка.

Чай, кстати, оказался плохонький, жидко заваренный…

Междуглавье

Свиток, найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

Мне дважды повезло – если в данном положении вообще можно говорить о везении.

Во-первых, мой мальчик оказался дурачком. Не дебилом – от такого соседства я рехнулся бы через час, подтвердив общее правило, что «Безумцы Будды» долго не живут. Но мой мальчик (до сих пор не понимаю – на беду себе или на счастье вспомнил он мое перерождение?!) на кое-что годился, только это «кое-что» было весьма своеобразным. Например, он мог вполне успешно сопровождать слепого гадателя, время от времени поколачивая колотушкой в переносной гонг и оповещая таким образом обывателей о том, что пора бы встряхнуть сосуд с дщицами и выкинуть оттуда очередное предзнаменование – наверняка доброе, потому что за злые пророчества платили тумаками. И пусть мальчишка на глаз различал все сто двадцать четыре оттенка закатной полосы над озером и чувствовал себя как дома во всех пяти тональностях здешней музыки, с легкостью переходя от «гун» к «шан», а от них обоих к «цзяо», – ему было трудно сосчитать монеты в лавке так, чтобы не ошибиться вдвое или втрое, и разговаривать он мог, только глупо улыбаясь.

Я забился в самый краешек его куцего сознания и благодарил фортуну за фарт, что, прожив тридцать лет и три года (не на печи, но все-таки…) с урезанным судьбой-индейкой правым полушарием, сейчас способен быть более или менее холодным наблюдателем.

Видать, судьба была рождественской индейкой.

Иногда мне казалось, что вот оно, мое левое полушарие, мои усеченные искусство и интуиция – слюнявый полуидиот, никогда не промахивающийся мимо нот и искренне любующийся цветущей ханьчжоуской ивой.

Наверное, я был не прав.

Я наверняка был не прав.

И однажды в лавке не утерпел: вылез наружу, отодвинув привыкшего слушаться кого бы то ни было мальчишку, и ухватил за руку гада-лавочника, когда тот самым наглым образом обсчитывал моего мальчика и его слепца-гадателя.

– Дщица с твоей судьбой уже готова вывалиться из костяного стаканчика! – сказали мой мальчик и я. – Ты уверен, о достойный господин, лишь по воле случая похожий на скупердяя и мздоимца, что она не сулит тебе восемь бед и сорок несчастий?

Лавочник подумал-подумал и решил, что не уверен.

Мне повезло дважды: мой мальчик был дурачком и потянулся ко мне (к себе?) со всей силой не знающего ласки ребенка. Или, если хотите, со всей силой противоположного полюса. И поскольку нас было всего двое, причем обоим было крайне неуютно в окружающем мире…

Это все еще было во-первых.

А во-вторых, мы отлично ужились вместе.

И, как я вскоре понял, это оказался уникальный случай – «Безумцы Будды» и впрямь долго не живут.

А мы прожили год довольно-таки сносно – до того дня, когда наш гадатель занемог и вскоре отправился в мир иной, а мы остались без дела.

И без куска хлеба.

Хотя здесь говорили: без чашки лапши.

Ну и дрянь эта гречневая лапша, доложу я вам…

Стоя на набережной в Ханси и любуясь цветными фонариками, формы которых спорили окраской и разнообразием с осенней листвой, я на миг отстранялся от моего мальчика и представлял сам себя этакой резидентной суперпрограммой, которая наслоилась на чужой мозг, превратившись в операционную среду и вовсю пользуясь прежними файлами; потом понимал, что никогда раньше не отличал алый фонарик от малинового, и уж тем более не ощущал смутной гармонии их слегка матового свечения и звуков от старого цина, когда уличный музыкант стучал крохотным билом по каменным пластинам…

Потом я и мой мальчик, резидентная суперпрограмма и слюнявый эстет, получали оплеуху от раздраженного нашим видом купчины, выгуливавшего неподалеку целую свору верещащих певичек, – и шли думать и любоваться в другое место.

Впрочем, на голодный желудок думается лучше, а если я что и умел, так это думать. И в первую очередь меня до рези в желудке интересовало «Безумие Будды» (из сугубо корыстных интересов!). В отличие от аборигенов, которые валили все на причины метафизические и в этом деле были большие доки, мне оно сильно напоминало давно знакомых дружков-вирусов, изредка забиравшихся в мой замечательный «Пент» и норовивших натворить чудес или перекроить все по своему образу и подобию. Года жизни в местной Поднебесной – то, что это не совсем наша Поднебесная, о которой я читал в разных умных книжках, я понял чуть попозже – мне хватило, дабы уразуметь одну простую и не шибко приятную истину.

Здешний космо-комп именовался Законом Кармы.[33]

Бред?

Возможно.

И Закон Кармы впервые за века своего существования и бесперебойной работы в макромасштабе нарвался на вирус.

Чушь собачья, хвостатая?

Не исключено.

А не чушь, не бред то, что я после осколка за ухом сижу себе преспокойненько (вру, не так уж преспокойненько) в дурачке-китаезе за полтыщи лет и невесть сколько километров от моего подъезда и тети Насти, обеспокоенной некультурностью жильцов?!

То-то же…

На фоне этого кармические законы в образе дисков винчестера и обалдевшие файлы-перерождения, путающие время и место, выглядят безобидными забавами.

Что и требовалось доказать.

Часть третья

Владыки темных приказов

Кто способен вовремя остановить свой собственный удар, тот наверняка сумеет в нужный момент ударить с полной силой, сокрушающей горы.

Из поучений мастеров

Глава пятая

1

Судья Бао неодобрительно глядел на окружавшие их хмурые скалы. Вернее, скалы были даже не то чтобы хмурые, а скорее какие-то болезненные: изъязвленные ветром и временем, покрытые желто-бурой с прозеленью коростой лишайника, растрескавшиеся и изогнутые под совершенно немыслимыми углами. Из трещин местами торчали такие же кривые и чахлые деревца с колючими жесткими листьями, напоминая гениталии малайских идолов – судье как-то раз довелось видеть изделия южных варваров, и они еще тогда поразили его своим вызывающе-нездоровым уродством.

Под копытами ослика и запряженной в повозку судьи лошади хрустели сухие кости. В основном звериные, но изредка попадались и человеческие. Теперь судья думал, что понимает, почему даос назвал их предприятие «опасным». А Железная Шапка тем временем размышлял, что если судья полагает, будто это уже настоящая опасность, то заблуждение выездного следователя велико и необъятно, подобно Восточному океану; и вообще зря он, бедный отшельник, связался с такого рода предприятием, потому что «драконы и единороги» еще только ждут их впереди, и отнюдь не в мире живых…

Ущелье резко свернуло вправо, и в лицо судье пахнуло вонью горящей серы. Сразу же перехватило дыхание, судья надсадно закашлялся, но тут новый порыв пронизывающего ветра отогнал удушливый запах, и выездной следователь со своим слугой-возницей с трудом перевели дух. Лошадь храпела, пятясь к выходу из ущелья, в то время как ослик даоса просто стал как вкопанный.

– Приехали, друг мой Бао, – сообщил Лань Даосин, слезая с ослика и перекидывая через плечо ремень с походными сумками. – Соблаговоли покинуть повозку, поскольку дальше мы пойдем втроем.

– Дальше? Втроем? – не понял судья. – Но ведь дальше нам не пройти – мы просто задохнемся! Кроме того, нас и так трое…

Бао имел в виду себя, даоса и возницу; но, услышав, как ослик весьма отчетливо хмыкнул, не стал продолжать.

– Не беспокойся, мы пройдем сквозь Дыхание Нижних Пределов: ты, я и твой племянник Чжун. Это я и подразумевал, говоря: втроем. А твой слуга пусть отведет лошадь к выходу из ущелья и ждет нас там три дня.

– Лошадь? А как же ослик, друг мой Лань? Неужели он…

Даос лишь приложил палец к губам; ослик же осклабил желтые зубы, повернулся к судье задом и бодро затрюхал прочь.

Бао молча кивнул и слез на землю; потом, взглянув на проступавшие впереди сквозь дым груды костей, выездной следователь тяжело вздохнул, закашлялся и принялся вместе со слугой снимать с повозки заранее приготовленные носилки.

В душе судья очень надеялся, что его приятель Лань не вознамерился покончить жизнь самоубийством, прихватив с собой за компанию и своего друга Бао. Хотя, с другой стороны, это был наиболее простой способ попасть на прием к князю Янь-вану, или Владыке Восточного Пика, – но, увы, он судью Бао абсолютно не устраивал.

Наконец выездной следователь и Железная Шапка осторожно уложили на носилки тело Чжуна – и судья в очередной раз поразился тому, что его племянник скорее напоминает спящего, чем мертвого. Иногда выездного следователя даже начинали брать сомнения, но нет: сердце Чжуна не билось, дыхание отсутствовало, и тело несчастного юноши оставалось холодным. Тем не менее за неделю пути разложение ни в малейшей степени не коснулось мертвеца, хотя погода стояла теплая и влажная. Трупные пятна тоже не появлялись, а члены покойного сохранили гибкость, вопреки всему не подвергшись окоченению.

Зато даос за время пути заметно сдал, хотя все время ел за троих: глаза мага ввалились и горели лихорадочным огнем, кожа на лице и руках словно бы высохла, истончилась и приобрела землистый оттенок; и судья не раз замечал, как дрожат руки его друга, хотя раньше за Лань Даосином такого никогда не водилось. Нелегко давалось магу поддерживать вокруг покойника ауру живого, не выпуская все девять его душ из тела и в то же время мешая слугам Янь-вана явиться за положенным!

Как сказал сам даос еще в Нинго: «За все надо платить».

– Пожалуй, я мог бы на время оживить его, – обмолвился как-то по дороге Лань Даосин. – И в течение примерно шести-семи дней Чжун был бы почти прежним. Но потом… Очень трудно уловить момент, когда рассеиваются три духовных начала и сгущаются шесть плотских; а также когда остаточное «ци» претерпевает необратимые изменения, и оживший мертвец уже не в силах сдерживать темные страсти. Этим я наверняка испортил бы ему карму, да и мы не могли бы чувствовать себя в безопасности рядом с твоим племянником. А сейчас время для него остановилось, он как бы спит – и хотя добиться этого куда труднее, чем поднять свежего покойника и заставить выполнять чужую волю, я избрал именно этот способ. Так и твой племянник не испытывает мучений, и мы находимся в относительной безопасности…

При словах о безопасности даоса слегка передернуло, что не укрылось от острого взгляда судьи Бао.

Лань Даосин открыл одну из своих сумок и извлек из нее нефритовый флакон с притертой пробкой и два куска грубой ткани. Обильно смочив ткань темно-красной жидкостью из флакона, даос передал один из кусков судье, а вторым, сложив его вдвое, плотно обмотал лицо, завязав концы на затылке. Судья поспешил последовать примеру мага. Жидкость имела приятный аромат полевых трав и цветов с небольшой примесью мускуса и еще чего-то, неизвестного судье, но не вызывавшего неприятных ощущений.

Маг молча ухватился за ручки носилок спереди, у головы покойного, и судья поспешил занять свое место позади Лань Даосина.

– Жди нас три дня. Потом, если мы не появимся, – еще два дня в деревне, которую сегодня проезжали на рассвете. Если мы не объявимся через пять дней, возвращайся в Нинго, – приказал Бао из-под повязки слуге.

Тот молча поклонился, показывая, что все понял.

Лань Даосин словно только и ждал этого – едва замолк приглушенный повязкой голос судьи, даос двинулся вперед, увлекая за собой выездного следователя. Через несколько шагов они вступили в пелену серного дыма.

Повязка с лихвой оправдывала возлагаемые на нее надежды. Дышалось на удивление легко, приятный запах смочившей ткань жидкости даже в некоторой мере успокаивал – и через несколько минут пути в смрадном тумане судья Бао окончательно уверился, что опасность задохнуться им теперь не грозит.

После чего начал с интересом оглядываться по сторонам.

Дым тонкими струйками сочился из трещин в окружающих скалах, словно под ними дремали десятки огнедышащих демонов, глухо сопя в щели, в любой момент готовые проснуться, проломить непрочную каменную скорлупу огромного яйца Преисподней и выбраться наружу. «Еще год-два – и это вполне может случиться», – подумалось мельком судье Бао. Под ногами хрустели сухие кости, местами приходилось перебираться через целые завалы из ребер, черепов, хребтов и других частей скелетов. Большую часть костей судье удавалось опознать или хотя бы сравнить с чем-то более-менее известным, но встречались и останки каких-то совершенно неведомых выездному следователю животных. Особенно поразил его большой рогатый череп с тремя глазницами и несколькими рядами мелких, но явно острых, как бритва, зубов, среди которых выделялись восемь зловещего вида клыков, каждый в добрый палец длиной.

Судья еще подумал, что даос наверняка тоже заметил этот череп. И потом, когда (если!) они выберутся из ядовитого облака, надо будет обязательно спросить мага, что это была за тварь.

И не встретится ли она где-нибудь на их пути.

Скалы вокруг были абсолютно голые, на них ничего не росло, за исключением пучков черных суставчатых травинок, похожих на паучьи ноги, изредка торчавших из расщелин.

Через некоторое время у судьи начали слезиться глаза, и почти тотчас же в его голове раздался отчетливый шепот Лань Даосина:

– Закрой глаза и смотри так…

Судья не понял, как можно смотреть с закрытыми глазами, но тем не менее послушно прикрыл веки и попытался всмотреться в мгновенно окружившую его тьму.

И действительно, почти сразу выездной следователь увидел перед собой лиловый светящийся силуэт даоса. Силуэт светился все ярче, словно раскаляясь изнутри, и постепенно судья Бао стал вновь различать дорогу: кости отблескивали медной прозеленью, скалы казались темно-багровыми, струйки ядовитого дыма расплывались вокруг голубоватыми облачками, а носилки вместе с телом племянника Чжуна оказались прикрыты полупрозрачным бледно-палевым коконом, по которому время от времени пробегали радужные разводы.

Это было красиво.

Это было непривычно.

И немного страшно.

Или даже много.

Некоторое время судья предавался новым ощущениям, а потом свечение, исходившее от фигуры даоса, начало постепенно меркнуть, и в голове выездного следователя вновь раздался голос Лань Даосина:

– Можешь открыть глаза, друг мой Бао. Мы уже пришли.

Словно в подтверждение этих слов, маг остановился, и судья с некоторым удивившим его самого сожалением открыл глаза.

Отравленное сернистыми испарениями ущелье осталось позади. Они с магом стояли у входа на идеально круглую скальную площадку, со всех сторон окруженную круто уходящими вверх базальтовыми стенами.

Это походило… больше всего это походило на кратер вулкана!

– Мы уже в царстве Янь-вана? – спросил судья.

– Нет. Но мы у входа в него.

И судья Бао подумал, что они, наверное, первые, кто так торопится попасть на тот свет.

2

Костер горел более чем странно: почти бесшумно, без треска и гула, а также на удивление ровно. Время от времени в сердцевине тяжко-багрового пламени вспыхивали лазоревые, алые, ослепительно белые, а то и вообще какие-то легкомысленные фиолетовые язычки. Впрочем, странности эти были вполне оправданы – Лань Даосин уже около получаса, стоя у разведенного посреди каменной площадки кострища, нараспев читал ритмичные стихи на неизвестном судье Бао языке. И после каждой строфы подбрасывал в костер щепотку-другую содержимого бесчисленных коробочек, флакончиков, горшочков и мешочков, расставленных вокруг в некоем известном только магу порядке. От даосских приношений огонь то вспыхивал ярче, то внезапно бледнел, словно от испуга, то чуть ли не взрывался, как от хорошей порции пороха, то ежеминутно менял цвет – а Лань Даосин все голосил нараспев свою песнь-заклинание, которой, казалось, не будет конца.

«Ну, выучить слова – это еще ладно, – думал судья, невольно поддаваясь колдовскому очарованию происходящего. – Но как запомнить, которое снадобье и в какой момент надо кидать?»

Это было выше его понимания.

Они стояли спиной к ядовитому ущелью, глядя сквозь мешающий видеть огонь на противоположный край кратера; между ними лежало пластом недвижное тело Чжуна. Солнце давно опустилось за скалы, ночные тени сгустились за пределами трепещущего светового круга, и вот сейчас Железная Шапка открывал вход в ад Фэньду, только вход все почему-то не открывался. Судья Бао видел, что силы мага уже на исходе и даос держится лишь на упрямстве и отшлифованном годами учения мастерстве, но он не знал, чем помочь другу, боясь, наоборот, все испортить…

Вдруг судья почувствовал, как что-то незаметно изменилось. Игривой певичкой подмигнуло пламя костра, из ниоткуда налетел порыв леденящего ветра, темнота оскалилась дружелюбной ухмылкой зверя Чи-сань, который имел скверную привычку из двух дерущихся обычно съедать невиновного; и выездному следователю показалось, что он начинает различать смутный контур на почти невидимой черной стене впереди.

Или это ему только примерещилось?

А потом судья Бао неожиданно для самого себя обнаружил, что он уже отнюдь не стоит и наблюдает, а идет, покорно переставляя ставшие удивительно тяжелыми ноги. Идет вместе с Железной Шапкой прямо сквозь огонь, оказавшийся холодным и щекотным, к высящейся перед ними стене, где к тому времени ясно проступили очертания прохода, освещенного бледным зеленоватым светом. Судью почему-то не удивило, что между ним и даосом движется его любимый племянник Чжун, покойный племянник Чжун, только что смирно лежавший у костра, и силуэт Чжуна то ли двоится, то ли троится, хотя судья был абсолютно трезв. Доблестный сянъигун задумался было: «С чего бы это подобная напасть?!» – но тут оказалось, что они уже вступают в открывшийся проход, и перед ними вырисовывается неприветливая гигантская фигура, загораживающая путь внутрь.

Судья присмотрелся внимательнее и с трепетом признал в негостеприимной фигуре обладателя того самого трехглазого черепа, о котором он хотел спросить Лань Даосина – да так и не спросил.

Теперь же всякие расспросы оказались излишними: рогатый демон, ростом раза в два выше любого человека, стоял перед ними, и все три его глаза недобро горели пламенем ядовито-оранжевого цвета.

– Ответствуйте, земная плесень: кто вы такие и зачем явились в Темную Обитель Хуэйань?! – грозно, но в то же время как-то неуверенно вопросил демон. И судья неожиданно почувствовал, как сковавший его липкий страх постепенно улетучивается: раз это страшилище разговаривает, вместо того чтобы сразу наброситься на них и сожрать, значит, с ним можно договориться!

А что грубит – так стражники у ямыня[34] ничуть не вежливей… пока мзду не получат.

– По просьбе высокоуважаемого сянъигуна Бао я, недостойный отшельник Лань Даосин, привел заблудшие души, по недоразумению оказавшиеся в теле его племянника Чжуна, к Владыке Восточного Пика с нижайшей просьбой рассмотреть наше ходатайство и лично разобраться в этом запутанном деле, исправить допущенные ошибки, наказать виновных, а также зачесть невинно пострадавшим их мучения, которые должны искупить часть их кармы и приблизить…

Похоже, даос мог говорить еще долго – судья и не подозревал в своем друге способности к столь многословному и путаному красноречию. Но большая и наверняка лучшая часть заготовленной магом речи пропала втуне: трехглазый демон протянул восьмипалую лапищу, куда Железная Шапка мигом что-то сунул, потом страж Темной Обители глянул себе в ладонь, без видимой причины со стоном схватился за кошмарную голову и как сквозь землю провалился.

Впрочем, в данном случае не «как», а именно провалился и именно сквозь землю!

Пораженный столь неожиданным эффектом даосской речи и даосской взятки, судья остолбенело застыл, глядя на то место, где только что находился ужасный привратник, но Железная Шапка уже тянул его за руку:

– Торопись, друг мой Бао, время не ждет! Сэньло, Дворец Владыки, находится в Пятом аду, а путь туда неблизкий. Так что поспешим, если ты хочешь вернуться вовремя… да и вообще вернуться.

Последнее замечание мигом вывело высокоуважаемого сянъигуна из состояния прострации, куда ввергло его исчезновение демона-мздоимца, – и судья поспешил вслед за своим другом. Обнаружив, к немалому своему удивлению, что теперь их сопровождает целая компания совершенно незнакомого народа: например, некий грозного вида воин в полном боевом доспехе времен эпохи Тан, с укрепленным на спине изрубленным штандартом и с двумя боевыми топорами «шуан» за кушаком. На голове у удивительного воина была красная, словно бы окровавленная повязка, а на доспехе отчетливо выделялись несколько стальных заплат. Затем судью постоянно дергала за рукав молодая девица весьма вульгарного вида, ярко, но безвкусно одетая и похожая на дешевую нахальную певичку. На ходу девица все время препиралась с надменной госпожой средних лет в дорогом платье, со множеством золотых и серебряных украшений; госпожа старательно делала вид, что полностью игнорирует наглую певичку, но время от времени не выдерживала и огрызалась не хуже обворованной базарной торговки, чем вызывала новый неиссякаемый фонтан язвительного остроумия со стороны девицы.

Как понял судья, его дергали за рукав с целью привлечь к разговору в привычном качестве, то есть в качестве судьи.

Увлекшись наблюдением за этими тремя колоритнейшими личностями, судья Бао не сразу обратил внимание на лысоватого человечка в кургузом кафтанчике, похожего на мелкого провинциального чиновника, а также на старика крестьянина в домотканой рубахе и широких штанах с дыркой на левом колене; ну и, наконец, – на собственного любимого племянника Чжуна, одетого в ту самую одежду, в которую его обрядили перед отъездом из Нинго.

Любимый племянник с крайним удивлением озирался по сторонам и что-то бормотал себе под нос. Потом Чжун увидел своего дорогого дядюшку и немедленно поспешил к нему:

– Дядюшка Бао! Неужели это вы?! Значит, я все-таки жив? Или… – Бледное лицо юноши мгновенно омрачилось. – Или вы тоже умерли? Скажите мне – где это мы?

– Можешь объяснять ему все, что хочешь, только, ради бодисатвы Дицзана,[35] не отставайте! – крикнул им Лань Даосин, успевший уйти довольно далеко вперед.

– Что, и святой Лань тоже помер? – изумленно пробормотал Чжун и перестал задавать вопросы.

Коридор (или скальный тоннель?), которым они шли, тем временем уводил в глубь горы, пологой спиралью спускаясь вниз, в саму Преисподнюю – куда вся компания, собственно, и направлялась. Свечение впереди постепенно разгоралось, из зеленоватого становясь ярко-охряным, а по краям начиная зловеще багроветь.

– И ты не жив, мой несчастный Чжун, и я не умер, – понуро буркнул судья. – Мы с досточтимым Ланем взялись сопровождать тебя в Темный Приказ владыки Янь-вана, чтобы испросить для тебя снисхождения по поводу твоей безвременной кончины, а заодно… а заодно уладить и кое-какие свои дела.

– Вы так добры, дядюшка! Значит, я все-таки мертв?! Знаете, дядюшка Бао, а это, оказывается, не так страшно, как я себе представлял! Хотя я и раньше… – Чжун и сам не знал, что он хотел сказать, а посему запутался, застеснялся и на некоторое время снова умолк.

– А это кто… вместе с нами? – поинтересовался он шепотом после долгой паузы. – Мне кажется, дядюшка, что я их вроде бы знаю, но я не вполне уверен…

Несмотря на то, что Чжун говорил шепотом, даос прекрасно расслышал все сказанное покойным юношей.

– Это те несчастные, кто делил с тобой твое тело последний месяц, – бросил маг на ходу. – «Безумие Будды»… Как же! Если бы и впрямь было так, то все они были бы твоими собственными перерождениями, то есть разными жизнями одной и той же личности, и сейчас ты бы слился с ними и был един! А это – души совершенно других людей, случайно оказавшиеся в твоем теле. Слишком много жителей в одном доме, да еще таких склочных и неуживчивых – к чему дивиться, что дом не выдержал, рухнул и все оказались здесь?!

Пока даос говорил, все спутники судьи и мага внимательно слушали его, стараясь не пропустить ни слова. Даже женщины угомонились и перестали ругаться, что еще мгновение назад казалось невозможным. И после того как Железная Шапка умолк, они еще некоторое время продолжали путь в молчании, чему судья был весьма рад.

А потом перед ними внезапно открылась огромная присутственная зала, и времени на пустую болтовню не осталось. Вот тут-то судья Бао и понял, что наконец для них начались настоящие опасности, о которых совсем недавно говорил его друг Лань.

Они прибыли в Темный Приказ.

3

С первого взгляда адская канцелярия Фэньду не слишком отличалась от любой из канцелярий Нинго, в том числе и от судейского приказа, в котором не первый год служил достойный сянъигун. Столы, чернильницы с тушью, кипы бумаг с печатями и водяными знаками или без оных, полки с бесчисленными свитками, шуршание кисточек по бумаге, шуршание передаваемых документов, бирки на арест или дознание, спорящие между собой чиновники, опасливо жмущиеся в углу просители…

Только сейчас в роли просителей выступали они с Ланем и целой толпой душ, вывалившихся из расшестерившегося Чжуна, а в роли чиновников – соответственно…

Судья Бао и сам не первый год являлся чиновником, причем довольно высокого ранга. А посему был прекрасно осведомлен, как его коллеги зачастую обходятся с просителями, вынимая из них всю душу скрупулезным занудством и следованием букве закона; здешние же чиновники, похоже, могли вынуть душу в буквальном смысле, причем не прибегая к особым крючкотворским ухищрениям.

И впрямь:

Там у князей по девяти рогов,

Острее их рога всего на свете,

Их спины толсты, пальцы их в крови,

И за людьми они гоняться любят —

Трехглазые, с тигриной головой,

И тело их с быком могучим схоже.

Ближе всех, за невысоким потертым столом, украшенным по краю затейливой, но довольно-таки бестолковой резьбой, восседал черномазый черт племени лоча. Похож он был на здоровущего медведя, если бы не многочисленные рога и шипы, в изобилии торчавшие из его косматой головы в самых неожиданных местах. Чем-то эти украшения напоминали резьбу на столе. У черта-лоча было четыре глаза (видимо, на зависть безвременно сгинувшему привратнику): красный, желтый, зеленый и мутный – всеми этими четырьмя глазами он сейчас как раз уставился на непрошеных гостей.

Впрочем, несмотря на жуткий вид, выражение на шипасто-рогато-клыкастой морде черта читалось однозначно: «Ну вот, еще какие-то приперлись, и как раз перед самым обедом! Клянусь Владыкой Янь-ваном, до чего же вы мне все надоели!»

За соседним столом, по правую руку от черта-лоча, восседала совершенно невообразимая даже с перепою тварь, отдаленно похожая на шестилапую рыбу-переростка. Красивый серебристый цвет чешуи чиновной рыбы удивительно не гармонировал с рассыпанными по всему телу подслеповато-слезящимися глазками.

Все глазки на этот раз были одинаковы – неприятного грязно-бурого оттенка, с сильно насурьмленными ресницами.

Разнообразие рыбой не поощрялось.

Позади виднелось еще много всякого, а за самым дальним, самым огромным столом с инкрустациями из благородной яшмы и перламутра восседал, по-видимому, начальник этой канцелярии: благообразного вида демон с седой тигриной головой, в семиугольной шапке с твердыми полями. Адский булан[36] неторопливо перебирал лапой с покрытыми киноварью когтями лежавшие перед ним бумаги, время от времени макал тонкую барсучью кисточку в проломленный череп с тушью и выводил очередную резолюцию на документе, который, с его точки зрения, заслуживал внимания.

В позе, движениях и выражении скучающей тигриной морды демона-начальника было что-то настолько знакомое, что судья Бао всмотрелся повнимательнее.

И в следующее мгновение невольно улыбнулся: подобный вид иногда любил напускать на себя перед посетителями он сам, судья Бао из города Нинго, выездной следователь по прозвищу Драконова Печать!

– Назовите свои имена, включая молочные, дарованные, прозвища и клички; также из какой вы семьи, где жили, когда и какой смертью умерли, – скучным голосом проскрипела Серебряная Рыбка, явно в многотысячный раз повторяя заученную фразу. – Говорите внятно и по очереди, начиная с…

Тут рыба посмотрела на вновь прибывших всеми своими глазами, моргнула сотней век и на некоторое время умолкла, не в силах решить, с кого лучше начать.

Вот этой-то паузой и хотел воспользоваться Лань Даосин, видимо, чтобы повторить свою заранее подготовленную речь, произведшую столь неизгладимое впечатление на трехглазого демона-стража, но тут случилось то, чего не ожидал никто, включая и многомудрого даоса.

Притихшая было певичка, про которую все успели забыть, подскочила к моргающему рыбодемону и, ухватив его (ее?) за две передние лапы, заголосила:

– А, так вот из-за какой дряни вся эта пакость приключилась! В прошлой жизни всем мужикам угождала, никому не отказывала, ничего утонченного, окромя их «нефритовых стеблей», согни их и разогни в три погибели, не видела – и снова-здорово! Не успела в новое тело попасть, там уже эта старая жаба сидит! – яростный кивок в сторону надменной госпожи, тщетно пытавшейся сделать вид, что ее это не касается. – И добро б она одна! Целая шайка тут как тут! Разве ж это жизнь?! Я вас спрашиваю, судьи неправедные – жизнь это или издевательство над честной женщиной?! Да и той жизни всего месяц дали – и что, опять сюда?! Я тебя запомнила, рыба с глазами! Я тебя еще с прошлого раза запомнила! Все, с меня хватит! Делай теперь так, чтоб я родилась дочерью Сына Неба, и никак не меньше! Не то я потружусь во имя справедливости, я глазищи-то повыцарапаю, повыдергаю, на пол брошу и растопчу!.. я вас всех тут…

Поначалу несколько обескураженные маг и судья теперь с трудом сдерживали улыбки: выездной следователь уже начал сочувствовать рыбной демонице-чиновнику, а Лань Даосин прикидывал втихомолку, что эффект от неожиданной выходки певички, пожалуй, будет не хуже, чем от его речи, а то и лучше.

И действительно – глава приказа, тигроглавый демон в фиолетовой с золотом накидке, с золоченым поясом и в семиугольной шапке тонкого шелка[37] уже спешил к ним по проходу между столами.

– Как ты, ничтожная, смеешь приставать к добросовестному Син Тяню, чтобы оно дало тебе то, чего оно дать не в силах?! – строго осведомился адский булан, подходя к вновь прибывшим.

Это «оно», относящееся к рыбе, окончательно доконало судью и мага, единым взмахом стерев с их лиц возникшие было ухмылки.

– А кто мне обещал, что все мои страдания до самой маленькой капельки зачтутся мне в следующей жизни?! – нимало не смутившись, обернулась к старшему демону нахальная девица. – Вот он… то бишь оно и обещало! Еще и приставало, говорило: уступи, крошка, родишься в хорошем доме!

– Вот тебе и зачлось, – не удержалась нарядная госпожа, но певичка на этот раз не обратила на нее внимания.

– Опять Неуспокоенные! – зашелестело между столами, за которыми сидели чиновники Преисподней. – Яшмовый Владыка, будет этому конец или нет?!

– Что, неужели снова ошибка? – Седые брови тигроглавого демона страдальчески поползли вверх.

Шум разом смолк.

– Вас несправедливо обидели при Распределении? – обратился глава приказа к новоприбывшим. – Дали не то перерождение?

– Более того, засунули в одно тело с этой, как два стебля в один горшок. – Певичка сделала неприличный жест в сторону старшей госпожи. – И еще с этими вонючими козлами! Ишь, штандарт привесил (последнее относилось к побагровевшему воину) и думает, что обгадил семь небес! Если это не «ошибка», то я…

– Понял, понял, я все понял и приношу свои самые искренние извинения, – заспешил адский булан, явно опасаясь нового взрыва красноречия девицы. – Разумеется, это вам зачтется, и в следующем перерождении вы можете рассчитывать…

– Дочь Сына Неба! – твердо заявила девица, подбоченившись. – На меньшее – не согласна!

– А вот это уже не тебе решать, – строго одернул ее тигроглавый демон, и девица поспешно умолкла, ощутив некоторый перебор в своих требованиях. – И даже не мне. Кажется, тут без Владыки не обойтись. Это небось в палате Высшего Суда что-то напутали, а на нас, как обычно, свалили, – обратился он к судье Бао, шестым чувством угадав в нем коллегу.

Судья понимающе кивнул и решился заговорить:

– В таком случае, досточтимый булан, позднорожденные[38] просят выделить им сопровождающего, который проводит назойливых гостей к Владыке Восточного Пика – мне, ничтожному, мнится, что наше дело находится в его компетенции.

Начальник приказа как-то странно посмотрел на выездного следователя и пробормотал:

– Вообще-то я имел в виду великого Янь-вана, Владыку Темного Приказа…

– Разумеется, вам виднее, о гордость Преисподней. – Даос незаметно толкнул судью Бао локтем в бок, и доблестный сянъигун едва удержался от стона или соответствующего возгласа – друг Лань угодил как раз в не до конца зажившее ребро.

– И если этот вопрос в компетенции великого Янь-вана…

– Отправляйтесь к князю Янь-вану, – принял окончательное решение тигроглавый. – А дальше пусть Владыка сам решает. В конце концов, в моем приказе обед или не обед?! Эй, Ли Иньбу, проводи их к Владыке!

Судья Бао уже начал понемногу понимать хитрый замысел даоса: как же, удалось бы им, двум живым, добраться до Владыки без этой толпы несправедливо обиженных душ! Нингоуских (и не только) коллег-чиновников Бао знал предостаточно, а теперь имел возможность убедиться, что и в Преисподней они ничуть не отличаются от своих собратьев из мира живых.

Впрочем, как выяснилось, Лань Даосин тоже неплохо разбирался в канцелярских порядках и успел заранее подготовиться.

Бао искренне надеялся, что теперь они без особых помех доберутся до Владыки, но что-то мешало ему целиком отдаться этой надежде.

В провожатые им выделили того самого похожего на медведя черта-лоча с шипастой башкой, который сидел за крайним столом в приказе тигроглавого.

– Ну вот, чуть что, так сразу Ли Иньбу! – сердито проворчал черт, но тем не менее, обреченно махнув мохнатой лапой, отправился выполнять распоряжение своего начальника.

Бао, Лань Даосин и немного присмиревшие души последовали за хмурым провожатым; и судья Бао наконец смог вздохнуть чуть свободнее и попытаться осмотреться.

А посмотреть было на что.

Поначалу они шли коридором, из которого через многочисленные широкие проемы без дверей можно было видеть целый ряд комнат, весьма напоминавших ту, где они только что побывали: адская канцелярия Фэньду оказалась обширной, со множеством палат и приказов, так что теперь судье Бао оставалось только удивляться не тому, почему весь этот сложнейший бюрократический механизм разладился, а тому, почему этого не произошло раньше?!

– …И убеди уважаемого Чжуаньлунь-вана[39] крутить колесо помедленнее – и так с жалобами справляться не успеваем! – донеслось до ушей судьи из последней палаты, когда они проходили мимо.

А потом канцелярия кончилась и начался какой-то жуткий лабиринт, из которого дорога выныривала, прижимаясь к отвесной скале; по левую руку зияла бездонная пропасть, на дне ее что-то шипело, полыхало, подыхало и лязгало – но дорога вновь ныряла в сплетения темных тоннелей, и лишь неожиданные вспышки высвечивали корчащуюся обнаженную фигуру, сквозь которую медленно прорастало ветвистое дерево, или женщину, сладострастно стонущую под огромным драконом с горящими глазами (глаза, кстати, горели у обоих), или вообще что-то невообразимое: мешанину шевелящихся в густой черной крови-смоле отрубленных рук, ног, голов, внутренних органов…

– Какая селезенка! – восхищенно пробормотал даос, но судья Бао не разделил его радости.

Потом все снова поглощала тьма, и притихшие путники шли дальше.

Наконец под ноги легла аккуратная желтая брусчатка. На объявившихся по бокам стенах появилась тонкая резьба, вскоре сменившаяся искусно выполненными прямо на кирпиче цветными картинами, изображавшими то Небо Тридцати Трех Подвижников и рай Будды Амитабхи, то, наоборот, муки Преисподней, урывки которых путники имели «счастье» только что лицезреть воочию.

– Мы уже в Пятом аду, – шепнул на ходу даос судье Бао. – Скоро дворец Сэньло. Теперь молчи и делай то, что я скажу.

Выездной следователь неторопливо кивнул, что, видимо, вполне удовлетворило его друга Ланя.

Еще один поворот – и перед путниками возникли огромные ворота из слоновой кости, украшенные золочеными барельефами. Судья невольно вздрогнул и поспешно дернул за рукав Железную Шапку, дабы привлечь внимание друга. Но это оказалось излишним: маг и так уже увидел то, на что хотел обратить его внимание судья.

На левой створке ворот был изображен оскалившийся зеленоглазый тигр, а на правой – огненноязыкий дракон.

Судье были хорошо знакомы оба изображения: они почти в точности повторяли те самые трупные пятна, которые и привели его сюда.

– Пришли! – громко возвестил проводник Ли Иньбу. – Это вход во дворец Сэньло владыки Янь-вана.

И, подойдя к воротам, черт-лоча громко постучал.

4

Открыли черту далеко не сразу. Поначалу он долго препирался с привратником, открывшим зарешеченный глазок и допытывавшимся: кто явился и зачем? Наконец Ли Иньбу удалось-таки убедить привратника в важности своего визита, но ворот последний так и не открыл, а отворил небольшую боковую калитку, столь искусно замаскированную, что обнаружить ее было практически невозможно.

– Как же, – злорадно буркнула певичка, косясь на черта-лоча, – разогнались… Яньло, открывай, медведь пришел!

Ли Иньбу побагровел рогами, но сделал вид, что не расслышал.

А судья Бао прикинул, что потайных ходов вроде калитки здесь должно быть еще немало.

Привратник был с головы до ног закутан в бесформенное лиловое покрывало, так что рассмотреть его толком не удалось, не считая зловещего вида алебарды в чешуйчатых руках.

– Говорят, лик его столь ужасен, что он вынужден прятать его от посетителей и откроет себя лишь в случае, если во дворец будут ломиться враги из иных миров – тогда увидевшие его падут замертво, – прошептал Лань Даосин на ухо судье.

Выездной следователь кивнул, подумав про себя: «Интересно, какие такие враги способны напасть на дворец Владыки Преисподней?!»

– А почему ты сегодня один на часах стоишь? – поинтересовался черт-лоча у привратника, прежде чем вести всех дальше. – Где же духи-хранители ворот? Опять приношений перебрали?!

– Очередные неприятности в Седьмом аду, – глухо прозвучал из-под одежд голос привратника. – Вот и пришлось Владыке отправить духов туда – больше никого под рукой не оказалось.

Ли Иньбу понимающе прицокнул языком – язык оказался знатный, вроде доброй лопаты, – и повел всех в глубь дворца.

Довольно долго они двигались по темным коридорам, проходили через какие-то огромные палаты, своды которых терялись в вышине; время от времени слышались лязг и скрежет чудовищных механизмов, отдаленные голоса, перекличка стражи… Судье Бао уже начало казаться, что дворец Сэньло чуть ли не больше всей остальной Преисподней, вместе взятой (хотя всей Преисподней он еще не видел и искренне надеялся, что не увидит!); время остановилось и улеглось в углу, свернувшись калачиком, остались только мерно отсчитываемые шаги, гулкие коридоры, бесчисленные повороты, залы, которым не было конца…

«Уж не сбился ли с пути наш провожатый?» – нервно подумал выездной следователь. И почти сразу же, свернув в очередной раз, вся процессия остановилась перед высокими лакированными дверями красного дерева.

– Приемная великого Янь-вана! – торжественно объявил Ли Иньбу. – Входите и преисполнитесь благоговения!

Распахнув дверь перед оторопевшими живыми и мертвыми, черт-лоча поспешно отступил назад.

Воин в залатанном доспехе выразительно посмотрел на провожатого и не торопясь первым шагнул в приемную.

Остальные последовали за ним.

Это оказалась длинная пустая зала с полом, покрытым навощенным паркетом все того же красного дерева; стены были завешаны шелковыми свитками с искусными изображениями «гор и вод», а также бамбуковых рощ и одиноких пагод. А в дальнем конце залы, имевшей не менее пятнадцати чжанов в длину и до трех чжанов в ширину, по обе стороны еще одной двери располагались два стола: слева – поменьше, справа – побольше.

За столами восседали драконы: поменьше – лазоревого цвета, с прилизанным набок гребешком; и побольше – темно-пурпурный, длинноусый и узкокрылый.

Очевидно, они выполняли обязанности секретарей Владыки Темного Приказа.

Вошедшие замялись было на пороге, но Лань Даосин уверенно направился к драконам-секретарям, за ним поспешили судья и воин с топорами, а следом – и все остальные. Подходя, судья Бао услышал голос меньшего дракона, показавшийся выездному следователю на удивление знакомым:

– …И тогда явился к Медяному Гао Ци-ши, что служит в Палате наказаний Второго ада, Солнечный чиновник[40] и потребовал отпустить якобы безвинно страдающую душу его брата. Только Гао Ци-ши не мог этого сделать, а потому сказал, что должен посоветоваться со…

Вот тут-то судья Бао и вспомнил, чей голос напоминает ему визгливое бормотание младшего дракона-секретаря; да и не только голос – а вся эта бесконечная нудная история, которую Бао, похоже, уже однажды имел удовольствие слышать.

«Увы, в каждой канцелярии, даже адской, есть свой сюцай Сингэ Третий!» – обреченно подумал сянъигун.

– …посоветоваться со своим буланом, Беспощадным господином Дай Ци-чао, но Солнечный чиновник… кстати, среди этих, что только что вошли, есть двое живых, – как бы между делом заметил младший дракон. И без перерыва продолжил, трепеща гребешком: – Так вот, Солнечный чиновник…

Явление живых в приемную Янь-вана явно не слишком взволновало лазоревого дракона. Куда больше он был заинтересован досказать старшему коллеге свою историю, не отвлекаясь на всякие досадные мелочи.

Однако старший дракон был определенно иного мнения на сей счет.

– Живые? – с несомненным интересом переспросил он, оборачиваясь к вошедшим и испытующе втягивая ноздрями воздух.

Видимо, запах подтвердил худшие опасения пурпурного.

– И вправду живые! – изумленно констатировал он, не слушая больше лазоревого и начиная выползать из-за стола, не забыв при этом звякнуть в установленный на столешнице серебряный колокольчик.

И с этого момента судья Бао перестал ожидать от судьбы чего-либо хорошего и согревающего сердце.

– Кто пропустил? – зловеще прошипел пурпурный дракон, завивая усы колечками.

Ответа не последовало.

– Кто позволил живым входить во дворец Владыки Янь-вана?! – Взгляд немигающих глаз безошибочно уперся в судью и даоса.

Судья почувствовал, как мурашки бегут табунами по его телу.

– Лазутчики из мира живых во дворце Владыки Преисподней?! Взять их!

Железная Шапка уже открыл было рот, намереваясь объяснить разгневанному дракону истинную цель их визита, но тут со всех сторон, прямо из увешанных свитками стен, полезли самые разнообразные, но однообразно отвратительные чудовища, более всего напоминавшие якшей-людоедов, – заросшие белесыми волосами и облаченные в ржавые панцири, со многими копьями и секирами в руках.

Вне всяких сомнений, дворцовая стража, вызванная не в меру бдительным секретарем.

– Не давайся им, друг мой Бао! – предупреждающе крикнул Лань Даосин, с невероятной скоростью манипулируя листом плотной рисовой бумаги и миниатюрными бронзовыми ножничками, которые Железная Шапка умудрился извлечь непонятно откуда.

Но маг не успевал. Два первых якши были уже совсем рядом, один из них даже успел протянуть косматую лапу, дабы ухватить за ворот подлого лазутчика из мира живых, – и тут на пути стража возник воин в залатанном панцире и с окровавленной повязкой на голове. Да, он был мертвым, да, он попал в саму Преисподнюю и надеялся на лучшее перерождение… но воин и в аду оставался воином!

Особенно если ты в свое время пал в неравном бою у Черепаховой заводи, прикрывая отход князя, а варвары-кидани после отказались есть твою печень, боясь, что их разорвет от скрывавшейся в ней храбрости.

Ну а спутники и в аду оставались спутниками.

Размытыми полукружьями сверкнули боевые топоры «шуан» – и протянувшаяся к даосу лапа, выпустившая когти-кинжалы, в мгновение ока оказалась разрублена на несколько частей. Якша в изумлении застыл, глядя на заливающую паркет черную зловонную кровь, хлещущую из вен, – а топор безымянного воина уже с хрустом врубался в основание шеи второго стражника.

В следующее мгновение от рева искалеченного якши содрогнулись стены залы. Рев этот подхватили остальные стражники и дружно бросились вперед, с яростью размахивая своим оружием. Судья заметил, что они остались втроем: он, даос и воин с топорами – остальные души, включая любимого племянника Чжуна, словно унесло порывом внезапно налетевшего ветра, отшвырнув в дальний угол залы, где они и сгрудились, со страхом наблюдая за разворачивающимся побоищем.

Железная Шапка успел в последний момент: скороговоркой пробормотав неразборчивое заклинание, он дунул на кучку бумажных фигурок, образовавшуюся у него на ладони, – и фигурки, похожие на маленьких человечков, взлетели в воздух, стремительно увеличиваясь в размерах, обретая объем и плоть, и у каждого в руках тускло блеснул цзяньгоу – обоюдоострый меч-крюк с изгибом на конце и кастетной рукоятью.

Оружие мастеров.

И «бумажная» гвардия даосского мага мигом пришла на помощь обладателю боевых топоров, схватившись с якшами дворцовой стражи. Надо заметить, дрались ожившие фигурки ничуть не хуже Крылатых Тигров, личного отряда охраны самого императора. Даос и судья оказались внутри кольца сражающихся, но, к счастью, прикрытые от врагов колдовскими защитниками. Со всех сторон слышались яростные крики, звенела сталь, время от времени на пол, заливая все вокруг своей кровью, не ставшей за это время ароматнее, валились изрубленные якши; но в горнило боя спешили все новые и новые стражники, появляясь прямиком из стен залы – и вот уж один из воинов Лань Даосина с тяжелым вздохом осел на пол, в падении превращаясь в груду бумажных обрезков, за ним – второй…

– Нам надо прорываться ко вторым дверям, – прошептал маг на ухо судье.

Воспользовавшись тем, что сражающиеся с «бумажными» противниками стражи на время забыли о них, Лань Даосин и судья Бао попытались незаметно проскользнуть к дверям, возле которых обалдело застыл пурпурный дракон (лазоревого вообще нигде не было видно). Правильно поняв их маневр, воин в залатанном доспехе поспешил следом, на ходу отбиваясь свистевшими в его руках топорами от наседавших якшей.

Они были уже почти у цели. И скорее всего успешно проскочили бы мимо впавшего в оцепенение дракона-секретаря, когда на пути у них возник здоровенный (чуть ли не в два раза выше остальных стражников) якша с поясом тайвэя – начальника стражи.

Криво ухмыльнувшись и обнажив ряд желтых клыков, якша-тайвэй не спеша занес над головой огромную шипастую палицу.

– Печать, друг мой Бао, печать! – истово выдохнул даос.

И судья, плохо соображая, что делает, шагнул вперед и с силой вдавил висевшую у него на поясе печать в самую середину необъятного живота якши.

После чего, опомнившись, проворно отскочил назад.

Палица на секунду зависла в воздухе, якша с удивлением глянул вниз – что там такое удумал этот дрянной человечишка? – и почти сразу же прямо из потолка с оглушительным громовым раскатом ударила синяя молния о восьми зубцах, угодившая как раз туда, куда судья Бао только что приложил государственную печать.

Вот уж и впрямь: не успела просохнуть тушь…

Все произошло очень быстро: только что зубастый тайвэй стоял с занесенной над головой палицей – и вот уже обгорелая палица с грохотом катится по паркету, а на месте припечатанного якши догорает кучка дымящегося пепла.

На какое-то время в зале воцарилась полная тишина, бойцы замерли, словно окаменев, – и в этой тишине прозвучал полный ужаса вопль лазоревого дракона, прятавшегося, как оказалось, под своим столом:

– Солнечный чиновник!

– Солнечный чиновник… – бледнея, повторил старший дракон, пятясь к дверям.

Вот тут-то закрытые до сих пор двери неторопливо, с вальяжным скрипом отворились – и в проеме возник дородный мужчина с проседью в длинной косе, свисающей ниже пояса, и с усами по меньшей мере в полтора чи[41] каждый. Одет он был в малиновый атласный халат, подпоясанный голубым кушаком с золотыми кистями, на голове красовалась шапка из шелка не просто тонкого, но тончайшего; однако в руках вместо полагающейся столь высокому сановнику таблички из слоновой кости мужчина держал небольшой фарфоровый чайник.

За его спиной виднелся еще один сановник: высокий, тощий, в темно-зеленом халате и в шапке кирпичиком, с чашкой в руке.

Оба имели вполне человеческий (хотя и весьма раздраженный) вид, отнюдь не походя на демонов.

– Что здесь происходит? – строго спросил дородный мужчина у пурпурного дракона-секретаря, который от страха побледнел до светло-розового цвета.

– Вот это и есть князь Преисподней Янь-ван, – шепнул Лань Даосин на ухо судье. – А позади – Владыка Восточного Пика, – добавил он, когда оба друга разом поспешили согнуться в почтительном поклоне.

Сановники потустороннего мира гневно взглянули на болтуна.

– Нам повезло, что они оба здесь, – оптимистично заметил маг, склоняясь еще ниже.

И судья Бао искренне позавидовал оптимизму своего друга.

5

– …Итак, вы явились сюда в надежде выяснить причину удивительных безобразий, что творятся в вашем мире, – не спросил, а скорее подытожил усатый князь Янь-ван, внимательно выслушав рассказы даоса с судьей и наполнив опустевшие чашки гостей.

Судья еще с первого глотка отметил: вино у Владык выше всяких похвал – такого он не пробовал даже в Столице.

– Однако, высокочтимый Янь-ван, – склонил голову даос, устремив рыбий хвост своей шапки прямо на Князя Преисподней, – эти «удивительные безобразия», насколько позднорожденные успели заметить, творятся не только в мире живых.

– Ах, как вы правы, достопочтенный Лань! – откликнулся Владыка Восточного Пика. – Беспорядки у вас и у нас – это две стороны одной дщицы! И поверьте, мы с князем Янь-ваном не менее вас заинтересованы в прекращении подобных несуразностей!

– Неужели… неужели даже вы не всеведущи, о мои Владыки? – не удержался судья Бао.

– К сожалению, это так, высокоуважаемый сянъигун, – развел руками Янь-ван, и его усы понуро обвисли…

Они беседовали уже не первый час. Позади остались быстро сменившие друг друга возмущение, удивление и искренний хохот Владыки Преисподней, когда он оценил причину и результаты учиненного в его приемной побоища. Пурпурный дракон икал и сокрушался, шепча извинения на ухо Владыке Восточного Пика (заговорить с самим князем Янь-ваном ретивый секретарь все еще опасался). А его младший лазоревый коллега все ахал, изумлялся, ужасался и явно предвкушал, как будет рассказывать всему аду новую замечательную историю, очевидцем которой на этот раз был он сам, – и пусть кто-нибудь попробует не поверить!

«А ведь не поверят!» – подумалось мимоходом судье.

Геройски погибшие якши-стражники были немедленно возрождены в прежних должностях, за исключением тайвэя: оплошавший великан был смещен и отдан в подчинение новому начальнику стражи – угрюмому воину с топорами, столь своевременно пришедшему на выручку судье и даосу. Владыки по достоинству оценили его верность спутникам и воинское мастерство; да и владелец пары топоров, похоже, остался вполне доволен своим новым назначением.

Только выездного следователя убедительно попросили не ставить больше государственных печатей на обитателей ада Фэньду.

Все складывалось чуть ли не наилучшим образом. И когда судья Бао вместе с Железной Шапкой были приглашены в личные апартаменты Владыки Темного Приказа, выездной следователь начал уже разделять оптимизм своего друга Ланя.

Как выяснилось, несколько преждевременно.

Нет, лично двум друзьям, осмелившимся нанести визит самому Князю Преисподней, сейчас и впрямь ничего не грозило, беседа текла мирно, и сами Владыки были весьма заинтересованы рассказом двух спустившихся к ним из мира живых.

Но…

Беседа беседой, но судья и даос пока что ни на шаг не приблизились к разгадке, ради которой они, собственно, и проделали весь этот трудный и опасный путь!

– …Мы отнюдь не всесильны и не всеведущи, – поддержал Янь-вана Владыка Восточного Пика. – Мы даже на самом деле отнюдь не таковы, какими вы нас представляете. Поймите, доблестный сянъигун: зовя нас Владыками, вы правы – мы действительно в определенной мере властны над Преисподней и над перерождениями. Но в то же время мы служим Высшему Закону, который вы, люди, именуете Законом Кармы, Колесом Сансары, Безначальным Дао, и вся тьма названий – лишь крохотная частица этого Закона… В какой-то степени мы – лишь внешние руки этого Закона, его проявления! – Однако эти проявления в свободное время совсем не прочь приговорить чайничек-другой хорошего вина с умными и смелыми людьми, рискнувшими проделать подобное путешествие!

– Руки Закона… – задумчиво пробормотал себе под нос судья Бао. – Руки с изображениями тигра и дракона на предплечьях, которыми украшены и ворота дворца Сэньло!

– О чем это вы, высокоуважаемый сянъигун? – нахмурился Адский Князь.

– Да так, сиятельный Янь-ван, размышляю вслух. Я ведь уже упоминал о странных трупных пятнах на руках преступников. В то же время достоверно установлено, что в последней своей жизни они никак не могли заслужить эти знаки, коими украшены и ворота вашего дворца, – любопытное совпадение, не находите? Нет, я далек от намеков – я просто хочу установить связь…

– Увы, – грустно улыбнулся Янь-ван, – изображения на воротах Сэньло, о которых вы упомянули, находятся там с момента постройки самого дворца. А он намного старше, чем, к примеру, ваша Поднебесная. Люди переняли эти символы власти существенно позже… выпейте вина, мой дорогой Бао, и успокойтесь: никаких совпадений здесь просто не может быть!

– И тем не менее это произошло, – отрезал судья.

Он сам удивился своей жесткости; но сегодняшний разговор был настолько далек от привычных способов и форм общения с правителями…

– Да, – кивнул Владыка Восточного Пика. – Я верю Господину, Поддерживающему Неустрашимость. И, думаю, нам стоит объединить усилия.

– Объединить усилия? – изумленно встопорщил усы Янь-ван, отчего стал похож на поставленный стоймя трезубец. – Друг мой, я ценю вашу проницательность, но теряюсь в догадках: чем нам в силах помочь эти смертные, несмотря на все мое к ним уважение?

Ответить Владыка Восточного Пика не успел: раздался почтительный, но тем не менее настойчивый стук в дверь. И князь Яньло, жестом остановив уже готового возразить ему даосского Владыку, раздраженно крикнул:

– Ну, кто там еще?!

Вошедший демон походил на сухое дерево: скособоченный, словно перекрученный, с жилистыми суставчатыми руками, весь какой-то серый и снаружи вроде бы даже покрытый корой. Однако одет он был в одежды чиновника шестого ранга, причем все необходимые атрибуты были при нем – посетитель явно отличался аккуратностью.

Низко поклонившись не менее семи раз, древо-демон проскрипел:

– Я, недостойный Инь Гун-цзо, приветствую великого князя Янь-вана и Владыку Восточного Пика, да будет вечным их правление! Великодушно прошу простить, но опять куда-то пропала часть свитков с деяниями душ эпохи Юань! Потом Владыки спросят булана Шао Юня Неразборчивого, возглавляющего Шестую канцелярию: «Почему у тебя нет порядка? Почему из-за тебя мы все время получаем жалобы?!» Владыки спросят, Владыки сурово накажут булана Шао Юня Неразборчивого – и таки будут правы! А потом булан Шао Юнь Неразборчивый спросит с несчастного Инь Гун-цзо: «Куда подевались свитки? Что теперь делать с этими душами, если мы не знаем их заслуг и прегрешений? Кем они были и кем будут?!» Господин булан спросит, господин булан сурово накажет бедного Инь Гун-цзо – и он таки тоже будет прав! Все будут правы, только Инь Гун-цзо от этого не станет легче – потому что Инь Гун-цзо не трогал этих свитков: вот только что они имели место быть – и вот они уже не имеют этого места! И такое случается уже не в первый раз, смею вас уверить, великий Князь! Вот я, скудоумный, и решил лично известить вас заранее…

– Думаю, стоит взглянуть, – тихо проговорил Владыка Восточного Пика.

Князь Янь-ван кивнул и быстро поднялся на ноги.

– Вы разрешите позднорожденным сопровождать вас, высокочтимый Янь-ван? – вежливо поинтересовался судья Бао.

В Нинго уже знали: когда выездной следователь говорит таким вкрадчивым тоном – отделаться от него труднее, чем снести гору Тайшань.

– Сопровождайте! – Скорее всего Владыке Преисподней просто не хотелось тратить время на препирательства с Солнечным чиновником.

Но даос уловил в этом «сопровождайте» легкую усмешку и обеспокоенно поджал губы.

Тут же, вместо того чтобы проследовать к двери, Владыка Янь-ван в два шага очутился возле ближайшей стены и скрылся в ней; Инь Гун-цзо поспешил броситься за ним; а судья с даосом остановились в нерешительности посреди комнаты – сквозь стены не умел просачиваться даже премудрый Лань, не говоря уже о выездном следователе.

– Действительно, к чему плутать по коридорам, когда жизнь коротка и вино остывает? – философски изрек Владыка Восточного Пика, подходя к двум смертным и обнимая их за плечи. – Идемте, друзья мои, и не говорите потом, что вас плохо принимали во дворце Сэньло!

Стена надвинулась, на мгновение пространство вокруг стало серо-черным и шершавым – и стена уже осталась позади: они были в длинном, слабо освещенном коридоре. Однако по коридору идти не пришлось: Владыка Восточного Пика поспешил увлечь их за собой в следующую стену.

«К чему тогда засовы, привратник и стража, если каждый может вот так запросто… – уныло думал судья, просачиваясь между каменными блоками. – Нет, не каждый, но все-таки…»

Додумать дальше высокоуважаемый сянъигун не успел – миновав очередную стену, они прибыли на место.

На вид эта канцелярия ничем особо не отличалась от других: те же столы, бумаги, черепа с тушью, полки со свитками… Правда, в данный момент канцелярия пустовала – чиновники Преисподней поспешили убраться подальше, учуяв приближение разгневанного начальства.

И они таки были правы, пользуясь выражением древо-демона.

В палате находились только Владыка Темного Приказа и Инь Гун-цзо.

– Вот здесь, вот здесь они были! – причитал демон, указывая на пустое место по центру одной из полок. – Я только отвернулся, глядь – а их уже нет! Не иначе как нечистая сила!

Подобное предположение в устах несчастного Инь Гун-цзо звучало, мягко говоря, странновато, и судья Бао изумленно приподнял бровь: кого же это в Преисподней считают «нечистой силой»?!

Но тут внимание выездного следователя привлекло некое движение на соседней полке. Мыши? Нет, не похоже… Быстро взглянув туда, судья со второго раза успел заметить, как прямо из воздуха – вернее, из темного заполочного пространства – возникли две жилистых руки, оплетенные тугой сетью вен, и принялись сноровисто перебирать лежащие на полке свитки. Судья невольно шагнул ближе – нет, ему не померещилось: на предплечьях возникших из небытия рук были хорошо видны глубоко выжженные изображения тигра и дракона!

– Это что – кто-то из ваших? – не оборачиваясь, осведомился Бао у Инь Гун-цзо.

– Где? – удивленно завертел головой демон, явно не понимая, о чем спрашивает его Солнечный чиновник.

– Да вот же! – Судья указал прямо на таинственные руки без туловища и всего остального, как раз в этот момент деловито собиравшие свитки в охапку.

– Ох! – выдохнул демон. – Бумаги!

– Какие бумаги?! Руки – видишь?! Чьи они?

Вместо ответа демон с визгом бросился вперед – но было поздно: руки не спеша, но и без лишнего промедления убрались восвояси в серый заполочный сумрак, унося с собой дюжину свитков с чьими-то судьбами.

– Свитки! Деяния! – истошно запричитал Инь Гун-цзо, больно ударившись лбом о край полки.

Судья Бао подошел к стеллажам, отстранил в сторону хнычущего демона и заглянул в опустевший проем. За полками была обычная каменная стена, без каких бы то ни было признаков дверцы или потайного хода. Судья на всякий случай потрогал стену рукой, потом постучал по ней в нескольких местах – нет, никаких скрытых пустот за стеной не наблюдалось.

Потом высокоуважаемый сянъигун обернулся и обнаружил, что все собравшиеся, затаив дыхание, наблюдают за ним.

– Вы видели? – поинтересовался выездной следователь скорее для порядка.

И впрямь: мало ли какие руки шарят в Преисподней?

Что удивительно для ничтожного Бао, то проще простого для князя Янь-вана!

– Вы видели? – повторил судья.

И был полностью обескуражен ответом.

– Нет, – покачал седеющей головой Янь-ван.

– Нет, – горбясь, очень серьезно произнес Владыка Восточного Пика.

– Ничего мы не видели! – проскулил совершенно потерявший присутствие духа Инь Гун-цзо.

– Мне кажется… я видел две призрачных руки, – медленно проговорил Лань Даосин. – Но поручиться не берусь…

– Так вы что же, ослепли? – вконец растерялся судья.

– Свитки! Они исчезли! Растворились прямо в воздухе! – стенал Инь Гун-цзо; и никто не стал его опровергать.

– А две руки?! Две жилистых руки с синими венами и изображениями тигра и дракона?! – не выдержал выездной следователь. – Они перебирали свитки, а потом сгребли их и утащили… я не знаю, куда. И сами исчезли!

– Мы ослепли, – занавесив глаза косматыми бровями, ответил Владыка Восточного Пика. – А ты – нет. Возможно, потому, что ты – Солнечный чиновник из мира живых. А мы привыкли видеть, взамен частично разучившись смотреть; даже твой друг, приобретя тайные знания, кое-что утратил – за все надо платить…

– За все надо платить, – эхом отозвался Лань Даосин.

– Теперь ты убедился, друг мой Янь-ван, что я был прав? – обратился Владыка Восточного Пика к Владыке Темного Приказа. – Солнечный чиновник и его спутник могут быть нам полезны. Тем более что у тебя в подчинении в основном канцеляристы, а высокоуважаемый сянъигун явно хорошо знает свое дело.

В последних словах крылся какой-то намек, но судья Бао не уловил – какой именно.

– Вечно ты прав, – незло проворчал Янь-ван. – Хотя хороший судья мне бы действительно не помешал. А посему я уже на всякий случай послал своего секретаря проверить их линии жизни. – Князь Преисподней лукаво усмехнулся. – Должен сообщить вам, глазастый сянъигун, что проживете вы еще достаточно долго – если, конечно, не отягчите вашу карму чем-нибудь неподобающим. И тем не менее… Предлагаю: днем вы занимаетесь своим делом в мире живых, а ночью, когда спите, – работаете здесь. Взамен: к возможностям Солнечного чиновника прибавятся возможности чиновника Темного Приказа. Поверьте, высокочтимый Бао, это немало! Итак?

Даос снова ткнул судью локтем в бок – к счастью, не попав на этот раз в больное ребро, – но выездной следователь уже и сам понял: отказываться от предложения Владыки Янь-вана нельзя.

– Согласен, – с обреченным вздохом выдавил судья, уже предчувствуя те горы адских бумаг, которые поспешат свалить на него местные крючкотворы.

– Но у нас тоже есть некоторые условия, – тотчас же поспешил добавить даос.

– У нас? – поднял брови Янь-ван, в то время как Владыка Восточного Пика незаметно подмигнул друзьям. Теперь-то судья Бао понимал, почему Лань Даосин хотел иметь дело именно с ним!

– У нас, – ничуть не смутившись, подтвердил даос. – Ведь я взялся представлять интересы высокоуважаемого сянъигуна и намерен делать это и впредь. Так вот, за нашу помощь мы нижайше просим…

6

…Судья с трудом разлепил каменные веки.

Светало.

Рядом заворочался, приходя в себя, Лань Даосин.

И тут судья Бао разом вспомнил, где они и зачем.

Вспомнил последний разговор с Владыками перед отбытием, обещанную ему помощь – и его собственное обещание. Или все это были лишь видения, вызванные дурманными порошками, которые его друг Лань бросал в костер, открывая вход в Преисподнюю?

Судья поспешно сунул руку за пазуху. Нащупал там толстый свиток и шершавый точильный круг, которые выдал ему перед расставанием Владыка Янь-ван. Судья помнил, как пользоваться этими вещами и для чего они нужны, но искренне надеялся, что воспользоваться ими ему не придется.

Значит, все это – правда.

«Полномочий у меня теперь – даже подумать боязно! – ознобно передернулся выездной следователь. – Вот только толку от них пока…»

Судья закряхтел и поднялся на ноги.

В результате чего обнаружил, что пострадавший бок совершенно не болит.

Кострище было холодным, коробочки, мешочки и флакончики даоса в беспорядке валялись вокруг, из некоторых высыпалась часть содержимого; а тело Чжуна бесследно исчезло.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, друг мой Бао, – услышал судья за спиной голос Железной Шапки. – А то, боюсь, отпущенный твоему слуге срок истечет, и нам придется добираться до Нинго своим ходом.

Действительно, когда маг и судья спустились в деревню, выяснилось, что они отсутствовали четыре дня.

На обратном пути в Нинго ничего существенного с друзьями не приключилось; разве что судья купил в одной из деревень у бывшего там, как и они, проездом птицелова по имени Мань весьма странный свиток. Свиток был исписан никому не известными значками, прочесть которые не представлялось возможным. Однако птицелов клялся, что нашел этот свиток близ монастыря у горы Сун, в окрестных скалах Бацюань, что значит «восемь кулаков» – и это сразу же насторожило судью. Сочтя свиток не меньше как тайным заветом Бодхидхармы, Мань попытался продать его монахам – но те, не разобрав ничего из написанного, вышвырнули Маня вон вместе со свитком. Тем не менее птицелов пребывал в уверенности, что свиток представляет немалую ценность – иначе зачем бы писать его тайнописью и прятать в скалах?

Судья был с ним отчасти согласен. И на всякий случай купил свиток, еще не зная, зачем он ему может понадобиться. Нутром чуял – надо.

Впрочем, это не помешало судье выторговать свиток за совершенно смешную цену.

Пошедшая на него бумага – и та, наверное, стоила дороже!

Разумеется, судья был человеком далеко не бедным, но зачем платить дорого, если вещь можно сторговать куда дешевле?! А по лицу Маня судья сразу понял – тумаки шаолиньских монахов не увеличивали стоимости находки.

По возвращении в Нинго судья с удивлением узнал, что на их семейном кладбище появилась свежая могила с надгробием, на котором было выбито имя его племянника Чжуна.

Однако долго удивляться у судьи не было времени: новые события последовали столь неожиданно и фатально, что на удивление уже просто не оставалось времени.

Глава шестая

1

– Спину ровнее!

И бамбуковая палка с треском обрушивается на многотерпеливый позвоночник Змееныша.

Он ждал этого удара. Первые этапы обучения кулачному бою в стенах обители близ горы Сун мало чем отличались от науки бабки Цай, тоже частенько подкреплявшей свои слова весомым аргументом – хлесткими и болезненными тумаками. Особо часто для этого применялась длинная курительная трубка из одеревеневшего корня ма-линь, до которой старуха Цай была большая охотница. Коленки плохо гнутся у мальчика – трубкой по ним, горбится любимый внучек в стойке «змеи, скользящей в рассветных травах» – трубка гуляет по хребту и плечам; запястья крошки недостаточно ловко поспевают за точными и молниеносными выпадами бабушки, все норовившей сунуть морщинистые пальчики то в глаз, то в самую мужскую гордость, – трубка и здесь весьма успешно объясняла непонятое.

Не раз потом вспоминал Змееныш суровую науку неласковой и язвительной бабки, не раз благодарил за язвительность да неласковость, утерев пот со лба, юношески гладкого и чистого; и всегда, где бы ни был и чем бы ни занимался, жег бумажные деньги и искренне возносил мольбы в день смерти бабушки, которую иначе как с трубкой и представить-то не мог.

Своей смертью умерла покойница, тихо отошла, дома, в постели – а это в семье Цай о многом говорило.

Вот и сейчас: главной трудностью для Змееныша было не столько высидеть в стойке «лошади» положенное время, ни капли не пролив из чашек, установленных на макушке, бедрах и плечах. Сиживал, знаете ли, сиживал, и не с такими чашками, как молодые иноки, а с наполненными свеженьким, крутозаваренным чайком… ох, хорош был кипяточек, а когда остывал, то бабка новенький подливала! Главным было в точности воссоздать все те классические ошибки, которые на первых порах преследуют любого новичка: ссутулившиеся плечи, далеко ушедшие вперед колени, срывающееся дыхание или выпячивающаяся на вдохе грудь… что еще? – ах да, спина с каждой минутой все больше клонится вперед…

– Спину ровнее!

И треск бамбуковой палки.

Чем мысли занять? Тем ли, что в северных провинциях стойку «лошади» привыкли ошибочно называть стойкой «всадника»? Очень северяне обижаются, когда поправляют их, а того не замечают, что, сядь всадник таким образом на лошадь, и жена его к себе после первой же поездки близко не подпустит! Зачем жене муж-немогуша, с отбитым об коня да седло корешком?! Пусть сам торчит в своем «всаднике» хоть от зари до зари, а к женщинам и не приближается! И лошадке, опять же, всю спину сотрет до крови… разве что посоветовать северным мастерам – пусть переименуют «всадника» в «железного всадника»!

Железному все равно как сидеть…

– Спину ровнее!

И треск бамбуковой палки.

Третий слева монах не выдержал, упал, закатив глаза. Змееныш мельком покосился, придал лицу удивленно-испуганное выражение – вот сейчас и меня, упавшего от усталости, подымут пинками да усадят заново! – после чего продолжил лениво размышлять о разных мелочах. Именно такие, неторопливые и пустяковые размышления и выводили чаще всего лазутчика жизни к ясным догадкам, словно медленное течение реки – к нужной излучине. Тем более что Змееныш четко осознавал собственную уникальность, даже будучи далеким от того, чтобы заблуждаться относительно своих возможностей. Но ведь и вправду: кто еще, кроме него, в наше смутное время приходил и оставался в Шаолиньской обители, абсолютно не собираясь постичь сокровенные тайны Чань и кулачного боя? Кто не ставил задачи завоевать почетные знаки тигра и дракона; кого не интересовало продвижение по ступеням монастырской иерархии или получение звания сановника императорского двора?!

Кто становился монахом просто так, по ходу дела?!

Змееныш подозревал, что никто. Во всяком случае, за последние десятилетия. И это давало ему определенные преимущества. Лазутчик жизни был в состоянии не учиться, а наблюдать; не постигать, а размышлять; не добиваться результатов, а делать выводы. Кроме того, за истекшие пять недель его монашества он уже четыре раза ходил вместе с Маленьким Архатом в Лабиринт Манекенов, преследуя отрешенного от всего земного повара Фэна. И…

Нет.

Сейчас Змееныш не собирался думать об этом.

Стремнина этой реки пока что была слишком строптивой.

– Колени не гнуть!

Здравствуй, подруга-палка…

Пять недель жизни с бритой головой.

Подъем на рассвете и двухчасовая медитация под навесом без стен. Хорошо, что сейчас лето… Тело пребывает в неподвижности, но дух бодрствует. Еще бы – попробовал бы он, этот склонный к лени дух, не бодрствовать! Мигом вразумят и подтолкнут в нужном направлении, то есть к просветлению… Но вот сидение завершается, и воспрянувшие иноки дружно приступают к Вэй-дань, Внешнему эликсиру, именуемому еще «Руки Бодхидхармы». Кровь быстрее бежит по жилам, хотя сами монахи двигаются очень мало, подолгу застывая на месте в каждой из восемнадцати канонических позиций, посвященных восемнадцати архатам-подвижникам. Жилы вспухают на лбу, дыхание то шумно вырывается изо ртов, подобно морскому прибою, то еле слышно тянется тоненькой ниточкой, заметной только для опытного наставника; усталость и онемение после долгого пребывания в недвижимости уходят, уплывают, покидают иноков…

И все гуськом тянутся в Храм теплой комнаты и в Храм света и холода, по дороге поминая имя великого врачевателя древности, учителя Хуа То, заповедавшего лечить все сорок восемь видов болезней правильным образом жизни. Пар уже курится над лоханями в Храме теплой комнаты, иноки помоложе с радостью плещут горячей водой друг на друга, монахи постарше смотрят на это баловство сквозь пальцы и неторопливо омывают тело, тщательно чистят зубы щеточкой, смоченной в настое из нужных трав. Зато в Храме света и холода, где обитатели Шаолиня массируют друг друга, молодые иноки притихнут и будут внимать наставлениям старших: какая мазь побеждает боль, а какая – утомление, почему кашица из «гусиных лапок» и луковиц нарцисса хороша для открытых ран, а для ожогов не годится…

Не брезговали и ядами.

Мало ли зачем может пригодиться в жизни умение изготовить отраву почти из чего угодно?!

И, закончив очищение плоти, шли в Зал духа.

Очищать сердце.

Джатаки-сказания о различных перерождениях Будды Шакьямуни, наставления патриарха и старших братьев; гун-ань и вэнь-да, вопросы и диалоги, внешне абсолютно бессмысленные и даже поначалу раздражающие – приходилось по сто раз давать наставнику разные ответы на заданный вопрос, а наставник хмыкал и уходил, или давал оплеуху, или тыкал пальцем в небо, или… Обыденное, мирское сознание изнывало от бессилия понять, «что есть хлопок одной ладонью» или «в чем смысл прихода патриарха на восток», и никакие знания не могли помочь справиться с подобной задачей. Некоторые иноки не выдерживали, сходили с ума, принимаясь выкрикивать бессмыслицу или ходить по двору, не видя никого и ничего. Такое называлось «чаньской болезнью»; бывали случаи, когда больной тихо умирал в медитации, и это замечалось далеко не сразу – сидит себе и сидит, а потом выясняется, что он уже и окоченел…

Впрочем, такие случаи происходили редко – на пути к просветлению много опасностей для неискушенного, подобного слепцу на неизвестной тропке, так что опытный поводырь обязан медленно и осторожно вести незрячего к прозрению.

Куда торопиться? Этой жизни не хватит, в следующей дойдем!

Но вот патриарх покидает свое возвышение, а следом за старшими братьями и прочие монахи выходят из Зала духа.

Братии пора приступить к общему для всех уроку цюань-фа, кулачного боя, шлифуемого в обители вот уже почти тысячелетие – более чем почтенный срок. Иноки выстраиваются рядами, согласно семи рангам старшинства, а перед бритоголовыми учениками уже стоит главный наставник воинского искусства с четырьмя шифу-помощниками. Поклон, ритуальный выкрик – и до самого полудня будет только пот и труд. Не менее трех лет упорного овладевания наукой мудрых шифу, искушенных в любых способах членовредительства и убийства ближнего своего, понадобится новичку, чтобы главный наставник снисходительно улыбнулся и вручил достойному веревку для опоясывания. Теперь у «подпоясавшегося» монаха будет только одна привилегия: заниматься в десять раз больше, даже не заикаясь о снисхождении.

Терпи, сэн-бин, монах-воитель… и помни: истинному человеку Будды запрещено носить оружие и убивать, но в умелых руках и палочки для еды – оружие, а для прозревшего сердца и меч подобен кисти для каллиграфии! Что же касается насилия, то напавший на монаха-подвижника недостоин имени человека, и творящий зло покушается не на жизнь чужую – на гармонию мира покушается он! Вот гармония эта и обрывает нелепую жизнь злоумышленника святыми руками со знаком тигра и дракона! Глядишь, в следующем перерождении зачтется глупцу, что был он убит достойным архатом…

Пот и труд, и суровость наставника.

Ровно в полдень – трапеза.

Чай и злаки вместо горячительных напитков и мяса; рис, соя и кунжут, травы и коренья, молодые побеги бамбука и дикая капустка – хвала повару Фэну, хвала его искусству, позволяющему, несмотря на запреты и ограничения, ощутить в утробе рай Будды Амитабхи!

И после трапезы – один час для отдыха.

Всего один, невозможно короткий час.

В первый же день монашества Маленький Архат незаметно подсказал Змеенышу, задержавшись на миг около Цая и шепнув, ни к кому вроде бы конкретно не обращаясь:

– Новички не отдыхают. Как правило, первым делом они идут осматривать оружейную…

И Змееныш покорно двинулся осматривать Большой зал оружия.

Да, в этом арсенале хватало всякого добра, чтобы пять раз вооружить до зубов всех монахов, невзирая на ранги старшинства, а потом еще трижды снабдить вооружением слуг с домочадцами. Молодые иноки как завороженные переходили из палаты в палату, время от времени поднимая какую-нибудь алебарду-юэ или боевой клевец, геройски размахивали кривыми мечами-дао и прямыми клинками-цзянь, недоуменно вертели в руках диски с прорезями или боевые кольца совершенно странной конструкции…

Час пролетал подобно мигу.

И вновь наступал черед воинского искусства, но уже не общий для всей братии: отдельно строились новички, отдельно – «опоясанные веревкой», отдельно от тех и других – знатоки-шифу, хранители секретов и умений.

И – что сразу заинтересовало Змееныша – в отличие от мирских школ и школ иных обителей, здесь никогда не допускали свободного поединка (пусть даже и учебного, пусть по договоренности!), если монах-воин провел в усердных занятиях менее трех лет.

До того – нет тебе соперника, нет тебе помощника!

Сам трудись!

Воистину:

Пока готовится рука

Для ноши кулака —

Пройдет снаружи год иль два,

В душе пройдут века!

И на закате – ужин.

– Спину ровнее!

И треск бамбуковой палки.

…Змееныш пятую неделю смотрел и размышлял, поглаживая бритую макушку. Он видел невероятно богатую обитель, обладавшую собственными землями, которые обрабатывали тысячи крестьян; имевшую филиалы по всей Поднебесной, включая даже государство вьетов и Страну Утренней Свежести; Шаолиню подчинялись четыре окрестных монастыря – Ба Ми-сы, Ен Дай-сы, Хуэй Сань-сы и Бай Лоу-сы – подобно тому, как феодалы-хоу и князья-ваны подчиняются Сыну Неба, и да простят нас за рискованное сравнение!.. А вдоль стены внешних укреплений благочестивой обители близ горы Сун постоянно дежурили стражи.

Скорее это напоминало Училище Сынов Отечества или Академию Ханьлинь, привилегированнейшие учебные заведения Северной Столицы; если только влиятельность Сынов Отечества и славу мужей-ханьлиней увеличить десятикратно.

И все равно над обителью, превратившейся в колыбель чиновников тайной службы, стояла уже изрядно потускневшая и развеянная северным ветром, но еще достаточно грозная тень Пути Дамо, Бородатого Варвара, заложившего основы нынешних славы и влияния.

Чего хотел великий Бодхидхарма?!

Неужели – всего лишь процветания?!

2

– Сегодня ночью наш друг Фэн опять пойдет в Лабиринт, – негромко бросил Маленький Архат, шаркая сандалиями по сухой опавшей хвое.

Змееныш Цай не ответил.

Лазутчик жизни никогда не жаловался на память. Он способен был с одного прочтения запомнить наизусть свиток длиной в два чи, слово в слово повторить единожды услышанное донесение, опознать мельком виденную птицу в шумной говорливой стае, но понять связь меж теми внешне бессмысленными причинами, на основе которых Маленький Архат предугадывал грядущий поход повара в Лабиринт, было выше его сил.

– Как ты догадался? – спрашивал поначалу Змееныш.

И Маленький Архат начинал обстоятельно излагать, что если на рассвете было пасмурно, но к полудню распогодилось; если у главного воинского наставника пробивалась привычка ежеминутно чесать кончик носа, а у занимающегося с новичками шифу – привычка отрываться на учениках чаще обычного; если к патриарху приезжали важные гости из внешнего мира, но, в свою очередь, если повар Фэн с утра не менее двух раз вносил изменения в записи на своем деревянном диске, то гости из внешнего мира не так важны, зато рассветная облачность становится почти обязательной, а главный воинский наставник при этом может прийти к новичкам с целью лично проверить успехи, но может послать кого-нибудь из помощников, и тогда уродливый повар непременно притащится тоже, будет стоять, смотреть и в конце сотрет на диске всего один знак, хотя ничего взамен не напишет; впрочем, если в Зале духа при этом патриарх заговорит о монахах-воителях, способствовавших изгнанию монголов…

В конце концов Змееныш, даже честно запомнив весь ворох причин, напрочь терялся и предпочитал изменить тему разговора.

Малыш в рясе иногда казался ему небожителем, олицетворением ледяной нечеловеческой рассудительности; иногда – запертым в тюрьму детского тела преступником, ожидающим очередного пятидневного[42] приказа об усилении пыток; иногда – просто ребенком.

Последнее случалось редко.

Солнце пригревало, пахло смолой и цветущим сафлором, в кустах гордо свиристела невзрачная пичуга, считавшая себя по меньшей мере близкой родственницей огненной птицы фэнхуан; час отдыха подходил к концу, и оба – Змееныш и Маленький Архат, – не сговариваясь, двинулись прочь из сосновой рощи.

В просвете между ближайшими стволами мелькнула чья-то фигура, и вскоре монах лет тридцати с небольшим подбежал к ним.

– Как играть на железной флейте, не имеющей отверстий?! – брызжа слюной, торопливо спросил он у Змееныша.

Лицо монаха, интересующегося флейтой, напоминало яблоко, давно выедаемое изнутри прожорливым червем.

– Понятия не имею, – честно признался Змееныш.

– Не имею, – забормотал монах, – не имею… не имею понятия… не имею!

Он захлопал в ладоши, запрыгал на месте, потом низко-низко поклонился Змеенышу и побежал прочь.

– Не имею! – выкрикивал он на ходу хриплым, сорванным голосом. – Не имею!..

– Близок к просветлению, – без тени усмешки сказал Маленький Архат, прикусывая очередную сорванную травинку. – Вся логика подохла, одни хвосты остались. Подберет их – станет Буддой.

Змееныш знал, что его спутник не шутит.

Он только не знал, что означает странное слово «логика».

– А что, – неожиданно для самого себя поинтересовался лазутчик, – монахов, сдающих выпускные экзамены, так прямо берут и засовывают в Лабиринт? Сразу?

– Как же, – звонко расхохотался малыш-инок, – сразу! Берут за ворот и кидают! Сперва монаха-экзаменующегося пытают с усердием…

– Пытают? – не понял Змееныш.

– Ну, вопросы задают. Садится патриарх со старшими вероучителями и давай спрашивать: кто такой Будда, чем «великая колесница» отличается от «малой», почем нынче лотосы в пруду…

У Змееныша возникло неприятное ощущение, что Маленький Архат над ним издевается.

– …И никогда заранее неизвестно: что лучше – отвечать, или помалкивать, или вообще сыграть на железной флейте без отверстий! Удовлетворится патриарх, кивнут наставники, и ведут тогда монаха в Палату грусти и радости… сказки слушать.

Ощущение издевательства окрепло и разрослось.

– …Сидит монах и слушает, а ему то историю о бедной Ли-цзы расскажут, то анекдот о «новом китайце из Хэбея»! И если наш друг-испытуемый хоть раз засмеется или пустит слезу – гонят его взашей, до следующей переэкзаменовки! Ну а если выдержит – идет сперва в Палату мощи, где рубит руками гальку и черепицы, камни таскает и всякое такое… после в Палате отмщения с братией машется: с голыми руками против четверых невооруженных, с посохом – против восьми с оружием, с деревянной скамейкой против наставников-шифу, и, наконец, если экзамены сдают двое – один на один со своим же братом экзаменующимся! Говорят, что после этого оставшийся неделю залечивает раны, а потом идет в Лабиринт…

И Змееныш нутром почувствовал: правду говорит малыш-инок, а что ерничает, так это от страха.

Себя на месте монаха представляет.

Маленький Архат вдруг побежал вперед, так же неожиданно остановился и трижды нанес в воздух удар «падающего кулака», который вот уже больше недели получался у него из рук вон плохо, вызывая негодование наставника-шифу.

«Падающий кулак» и на этот раз вызвал бы такое же негодование, окажись требовательный наставник под боком.

Змееныш воровато огляделся, подошел к мальчишке и быстро поставил ему на место поднятое вверх плечо. Наткнись Маленький Архат на реальное препятствие – его собственный удар скорее вывихнул бы монаху-ребенку плечевой сустав, чем причинил бы вред кому-нибудь.

– Понял? – только и спросил Змееныш.

Лицо Маленького Архата осветилось каким-то совершенно детским интересом и восхищением; лазутчик еще подумал, что уж чего-чего, а проявлений ребячества он не ожидал от своего вынужденного союзника, несмотря на нежный возраст последнего.

Хотя Цаю доводилось видеть подобный свет и на лицах взрослых людей: так смотрят не умеющие петь на уличного сказителя с цином в руках или не способные ходить на бегуна-скорохода.

Так смотрят лишенные на обладающих.

Воображая себя на их месте.

– Слушай, Змееныш, – тихо спросил Маленький Архат, виляя взглядом, как собака хвостом, – ты ведь… ну, я раньше никогда не заговаривал с тобой о твоей жизни – понимаю, что ты все равно ничего не расскажешь, а и расскажешь, так соврешь! Ты не думай, я не обижаюсь… но ведь ты должен уметь драться не хуже любого из местных громил! А на занятиях гляну в твою сторону – ну оболтус оболтусом! Что ж это получается, Змееныш?!

Цай еще раз огляделся – нет, поблизости и впрямь никого не было, – потом мигом припал на колено и ткнул мальчишку в бедро сложенными щепотью пальцами. Тычок вышел несильный, боли не причинил, и Маленький Архат удивленно глянул на лазутчика жизни, поднял густые брови домиком, хотел что-то спросить…

Не спросил.

Рухнул плашмя, лицом вперед, как подрубленная сосна – ноги куда-то исчезли, словно и не бывало, и стоял непонятно на чем, и родился без ног, и жизнь без них прожил!

В последний миг Змееныш придержал мальчишку, иначе тот непременно расшиб бы себе все лицо.

Погладил по вихрастому затылку и несильно нажал где-то у основания черепа.

Раз нажал, два, три…

Маленький Архат полежал-полежал, пошевелил пальцами ног – сандалии свалились с него во время падения – и опасливо поднялся.

Понимание заливало его льдистые глаза весенним разливом.

– А… их? – Он махнул рукой в сторону монастырских построек. – Их так можешь?

– Их не могу, – усмехнулся Змееныш. – Вернее – многих не могу.

– Но почему?! Это же так легко! Ткнул пальцем – и победа!

Иногда Маленький Архат, этот святой насмешник с телом ребенка и характером склочного отшельника, вызывал у Змееныша чуть ли не отеческие чувства.

– Потому что они не дадут. Чтобы искусство сюда-фа[43] проявлялось в полной мере, удар надо наносить в определенное место, с точным расчетом силы в зависимости от возраста, телосложения и здоровья противника, в нужное время суток и так далее. Но опытный боец, прошедший многолетнюю школу такого уровня, как здешняя, не подпустит меня к себе, а даже если и подпустит, не позволит ударить как надо и куда надо. И буду я подобен лекарю, вышедшему с сонным снадобьем на тигра. Выпьет тигр – заснет, да только пить он не захочет. А заставить тигра проглотить снадобье у лекаря сил нет. Поверь, самое изящное – не всегда самое полезное. И упаси меня Яшмовый Владыка пробовать мое умение, к примеру, на главном наставнике. Думаю, он сумеет превратить мою смерть в достойное поучение для своих подопечных…

Маленький Архат кивнул, уже явно думая о чем-то своем. Змееныш проследил направление взгляда своего спутника и понял, что монах-ребенок глядит в сторону восточной стены, туда, где располагался парадный вход в монастырь. За время пребывания Змееныша в стенах обители эти ворота не открывались ни разу, и он привык смотреть на них, как смотрят скорее на непроходимое препятствие или часть стены, чем как на вход-выход для живых людей.

И, конечно же, не увлекись Цай объяснением (лазутчик мысленно сделал себе выговор), он обязательно обратил бы внимание на непривычную суматоху близ парадного входа.

На высокой воротной башне, украшенной белой табличкой с золотыми иероглифами, стояло два – а не один, как всегда, – стражника, что-то кричавших своим собратьям внизу; от западного крыла, со стороны патриарших покоев, приближалась процессия из пяти-семи пожилых монахов, среди которых… среди которых Змееныш сразу узнал сухощавую фигуру самого патриарха и идущего рядом с ним главного воинского наставника; огромный дубовый брус, окованный медью и служивший засовом, медленно пополз из пазов, лег на землю около ворот – и створки парадного входа начали со скрипом отворяться.

После чего некоторое время ничего не происходило.

И наконец в ворота вошел человек.

Один-единственный.

Через мгновение его ярко-оранжевая кашья, такая же, как и рясы остальных иерархов, включая патриарха и главного наставника, влилась в идущую навстречу процессию – словно ручеек в полноводную реку.

И монахи неспешно двинулись обратно, к патриаршим покоям.

Пух цветущих ханьчжоуских ив, высаженных за стеной, несся по их следам подобно облаку, на каких любят раскатывать небожители.

– Это кто-то из «тигров и драконов», – уверенно заявил Маленький Архат. – Их всегда впускают через эту дверь.

Змееныш не ответил.

Он стоял, хмурясь, и смотрел вслед почетному гостю, явившемуся в обитель.

Если лазутчик жизни видел кого-либо хотя бы раз, то уже не забывал никогда.

А преподобного Баня, монаха из свиты Чжоу-вана, приставленного к кровнородственному принцу тайной службой всемогущего Чжан Во, Змееныш Цай видел не раз.

Короткий час отдыха закончился.

3

…И тьма Лабиринта Манекенов поглотила их.

Маленький Архат шел босиком, почти беззвучно, и идущий следом Змееныш мельком подумал, что из ребенка мог бы получиться неплохой лазутчик – попади он в хорошие руки. При этом Цая не оставляла удивительная мысль, что Маленький Архат скорее играет в какую-то игру, правила которой придумал сам для себя, чем реально рискует жизнью, окунаясь в грозящую сотнями опасностей темень.

Не впервые они были здесь; кроме того, Змееныш неплохо видел в темноте, что давало ему неоспоримые преимущества. Но до сих пор он не уставал поражаться умению монаха-ребенка наблюдать, сопоставлять и делать выводы, основываясь на тысячах незаметных мелочей.

Впрочем, когда они знакомились, то есть когда лазутчик выволакивал из Лабиринта бесчувственного монашка, Маленький Архат все-таки умудрился проколоться, решив, что знает все о первых пятидесяти саженях Лабиринта. В результате чего и получил по башке неожиданно упавшим камнем. К счастью, камень пришелся вскользь, только оглушив, а иначе вряд ли довелось бы лазутчику шляться по Лабиринту Манекенов в компании монаха-ребенка.

Теперь же присутствие Змееныша с его весьма своеобразным, но крайне полезным в данном случае опытом значительно ускорило изучение Лабиринта Маленьким Архатом.

Земляные стены сочились влагой, от сырости и тяжелого духа подземелий перехватывало дыхание, между ног то и дело шуршали наглые сытые крысы, чувствовавшие себя здесь как дома. Да они и были дома, равно как и чешуйчатые ящерицы, мотавшиеся прямо по стенам с поразительной для этих животных скоростью; ноги скользили по глинобитному полу, но Змееныш по-прежнему ступал след в след за Маленьким Архатом, настороженно внимая темноте.

Поворот.

Еще один поворот.

По левую руку вроде бы начинает мерцать зыбкое, неуверенное сияние, но туда ходить нельзя, там тупик, там ложь и обман для робких, и об этом Маленький Архат уже успел предупредить в свое время. Холод забирается под одежду, шарит там сотнями обжигающих пальцев, леденит кровь, вынуждая идти быстрее, только быстрее идти никак нельзя, и даже не потому, что где-то впереди бесшумно движется уродливый повар Фэн, преподобный безумец с деревянным диском под мышкой…

Просто впереди, ровно в двухстах пятидесяти трех с половиной шагах от двери в Лабиринт, начинается колодец.

Который в обители прозвали «купелью мрака».

Двое людей, один из которых маленький, да и второй не очень-то большой, останавливаются. Одновременно. Сдвигаются вправо: на один чи, на два… на два с четвертью. И присаживаются на корточки. Нет, сперва меняются местами – тот, что побольше, становится первым, а маленький кладет правую руку на плечо своему спутнику – как слепец верному поводырю. И вот так, на корточках, держась один за другого и ступая скорее на кончиках пальцев, чем всей ступней, они движутся вплотную к стене. Шаг в шаг. Шаг в шаг. Шаг…

Идти в полный рост нельзя – на середине пути в стене торчит бритвенно острое лезвие, как раз на уровне горла взрослого человека. А невзрослому человеку вроде маленького этот подарок темноты вполне может искромсать лицо или лишить глаза.

Шаг в шаг.

Шаг в шаг.

На корточках.

С рукой на плече.

На кончиках пальцев.

И с прямой спиной – потому что сгорбившегося или наклонившегося вперед ждет пропасть, разверзшаяся по левую руку; «купель мрака», из которой тянет мертвечиной, словно спящие там скелеты неудачников медленно пробуждаются и радостно потирают костяные ладони в предвкушении прихода гостей.

Будет о чем поговорить в долгие годы ожидания, когда сверху только и происходит, что мелькает силуэт с диском под мышкой!..

Верно сказано:

И ясному солнцу,

И светлой луне

В мире

Покоя нет.

И люди

Не могут жить в тишине,

А жить им

Немного лет.

Но вот дыхание смерти отдаляется, можно сперва выпрямиться, потом снять руку с плеча… однако останавливаться нельзя, потому что сегодня непременно надо пройти мимо падающего наискось камня, скатывающегося по невидимому желобу, затем остановиться точно перед натянутым поперек прохода шнурком, взять горсть земли и швырнуть в шелковую преграду – если попадешь точно в центр, то за шнурком обрушится сверху сучковатое бревно, а если земля толкнет шнурок слева или справа, то поначалу не будет ничего, а потом, через два долгих-долгих вздоха, вдоль шнура скользнет копье и, подобно растревоженной змее, исчезнет в своей норе.

А еще надо обойти три сети и один капкан-западню.

Причем успеть избежать последней ловушки до того, как повар Фэн уйдет слишком далеко. За капканом начинается незнакомая территория, а Маленькому Архату непременно надо понять, что делает уродливый повар в стремлении избегнуть неведомых опасностей.

Или хотя бы каким образом он их преодолевает.

Змееныш будет смотреть, а малыш в рясе – запоминать, сопоставлять и думать.

Может быть, в следующий раз они пройдут дальше.

И игра со смертью продолжится.

Ползи, Змееныш!..

На обратном пути Маленький Архат был счастлив – ему удалось выяснить, что после западни коридор светлеет, и дальше он может полагаться не только на слух и чутье, а также на ночное зрение Змееныша Цая, но и на собственные глаза.

Поэтому, просто брызжа радостью, он был весьма удивлен, когда крепкая пятерня лазутчика запечатала ему рот. Одновременно с этим Цай прижал мальчишку к себе, не давая шевельнуться.

Только чуткие уши лазутчика жизни могли уловить звук чьих-то шагов снаружи, по ту сторону от слегка приоткрытой двери в Лабиринт Манекенов.

Таинственный незнакомец постоял у самого входа, зачем-то ковырнул ногтем стену – Змееныш отчетливо слышал его дыхание, ровное, безмятежное, преисполненное спокойствия и уверенности – и негромко рассмеялся.

– Опять старый Фэн шалит, – прозвучал низкий, слегка рокочущий голос. – Ну что ж…

И шаги двинулись в обратном направлении.

А в глубине Лабиринта Манекенов уже раздавался сухой отчетливый треск – уродливый повар дошел наконец до деревянных воинов…

4

Солнце припекало вовсю, и Змееныш уже успел изрядно взмокнуть, в сотый раз повторяя неизвестные ему ранее и весьма утомительные «шаги хромого Аня», когда прямо перед ним на утоптанный песок заднего двора упало несколько теней.

Сегодня новичков заставили отрабатывать пройденный урок самостоятельно, учитель-шифу куда-то ушел еще час назад, да и сам Змееныш Цай неожиданно увлекся новым для себя способом боевого перемещения и поэтому остановился не сразу. Прыгнул влево, вправо, отшагнул скособочившись, словно и впрямь был хромым, – а уже после этого замер, тяжело дыша.

Последнее далось ему легко.

Перед Змеенышем Цаем стоял патриарх Шаолиня. Сухопарый высокий старик с реденькой бородкой, росшей на самом краешке выпяченного подбородка, чуть-чуть сутуловатый и оттого напоминающий высматривающего зазевавшуюся жабу журавля.

Взгляд патриарха не выражал ничего, кроме легкой заинтересованности – если можно себе представить почти абсолютно равнодушную заинтересованность.

Выходило, что можно.

За патриархом стояли двое: главный наставник воинского искусства, человек гигантского роста и соответствующего телосложения, любивший сражаться одновременно алебардой и короткой секирой; и худой, почти хрупкий, но при этом невероятно жилистый монах лет пятидесяти.

Почетный гость, перед которым открывали парадный вход.

Преподобный Бань.

– Вы уверены, достойный Бань, – патриарх говорил так, словно Змееныш и не находился рядом, а был где-нибудь за тысячу ли от монастырского двора, – что именно сей юный инок должен сопровождать вас в Столицу?

– А почему бы и нет, отец-вероучитель? – пожал узкими плечами преподобный Бань. – Или у вас есть сомнения на этот счет?

Главный воинский наставник нетерпеливо затоптался на месте.

– Если досточтимый Бань прикажет, – заявил он, – я пошлю сопровождать его кого-либо из своих старших помощников. Мне кажется, именно они достойны проводить человека, облеченного высочайшим доверием, до ворот Северной Столицы!

– Вы полагаете, я нуждаюсь в охране? – спросил человек, облеченный высочайшим доверием, таким тоном, что у главного наставника разом пропала охота предлагать что бы то ни было.

Во всяком случае, у скромно потупившегося Змееныша возникло именно такое впечатление.

Лазутчик жизни метнул от самой земли короткий и острый взгляд, подобно броску ножа, – и взгляд разбился вдребезги, налетев на лицо преподобного Баня. Лицо это состояло из сплошных выступов, впадин и нагромождений, подобно тем скалам, через которые упрямо пробирался Змееныш Цай на пути к монастырю; и приветливо мерцавшие угольно-черные глаза не могли ввести в заблуждение лазутчика.

В трясине этих глаз было весьма просто утонуть.

– Не будь вы так заняты на службе Сыну Неба, – с улыбкой добавил патриарх, оглаживая бородку, – и согласись вы задержаться в обители хотя бы на год, я думаю, что наставник Лю был бы счастлив вашему присутствию на занятиях братии. Мы еще не забыли ваших выпускных экзаменов, когда вы более часа продержались с деревянной скамейкой в руках против десяти вооруженных братьев. Наставник Лю не раз говаривал в моем присутствии, что преподобный Бань – единственный, кому он доверил бы руководство обучением иноков.

Наставник Лю смущенным кивком, так не вязавшимся с его грозным обликом, подтвердил сказанное.

А Змееныш внимал этому крайне вежливому разговору с замирающим сердцем. Никогда ранее не слышав, каким голосом разговаривает преподобный Бань, лазутчик тем не менее сразу узнал этот рокот, это низкое звучание, напоминающее ворчание дремлющего тигра.

Нынешней ночью он уже слышал, как этот голос произнес:

– Опять старый Фэн шалит. Ну что ж…

И удаляющийся смех.

Оказывается, именно монах из тайной канцелярии стоял у двери в Лабиринт Манекенов, но почему-то не вошел – не вошел туда, где уже однажды побывал, вынеся почетное клеймо на обеих руках! Тогда зачем в подвале он заговорил про Фэна? Просто так, беседуя сам с собой – или сознательно желая, чтобы его услышали?!

Кто?

Вернее, кому предназначалось сказанное, если оно и впрямь кому-то предназначалось?!

И случайно ли это появление трех высших иерархов перед ничего не смыслящим новичком?

Опять же – сопровождать в Бэйцзин, Северную Столицу…

– И все-таки я не понимаю, – спокойно продолжил патриарх, – вашего выбора, достойный Бань. Не берусь судить, но и понять не в силах. Тогда, когда любой из братьев будет горд сопровождать вас, вы говорите, чтобы я отправил с вами самого юного – не возрастом, но временем монашества – инока, не успевшего постичь основы учения Чань и не способного выстоять нужное время в любой из двенадцати канонических стоек! Или замысел ваш столь сложен, что суть его выскальзывает из моих слабых пальцев, или… Развейте мои сомнения, достойный Бань!

Преподобный Бань легко шагнул вперед – Змееныш поразился мягкости его шага – и столь же легко потрепал лазутчика жизни по потному плечу.

– Мне нужен самый безобидный из монахов, отец учитель, – весело сказал он. – Самый-самый безобидный. И мне кажется, что для этой роли наилучшим образом подходит именно тот инок, который совсем недавно сложил с себя звание кандидата. А что касается обучения – в дороге я сам, лично займусь с ним всем, чем положено! Как ваше просвещенное мнение, отец вероучитель и наставник Лю: сумею ли я, скудоумный, просветить сего юношу в азах Учения и кулачного боя?

И Змееныш понял, что сейчас все молодые иноки на площадке смотрят на него с плохо скрываемой завистью.

Патриарх, главный воинский наставник и преподобный Бань уже уходили, а лазутчик все смотрел им вслед, и вернувшийся шифу не прерывал его задумчивости. Видимо, понимал: после такого у любого, даже более зрелого монаха способна закружиться голова.

Голова Змееныша и впрямь кружилась, но совсем от другого.

Меньше всего ему хотелось сейчас покидать монастырь, куда он с таким трудом попал, и отправляться в Северную Столицу вместе с преподобным Банем, монахом из тайной службы.

Опять же: что имел в виду почетный гость, говоря о самом безобидном иноке?

Только то, что хотел подчеркнуть?

5

К вечеру Змеенышу вручили патру, кружку для сбора подаяний с выжженным на боку знаком Шаолиня – официальное разрешение на время покинуть обитель в связи с выполнением некоего задания.

Расследование, равно как и походы в Лабиринт Манекенов, где, по мнению Змееныша, и крылся корень всех тайн, откладывалось на неопределенный срок.

И Змееныш сделал то, за что судья Бао должен был бы приказать казнить его путем расчленения на деревянном осле.

Он рассказал Маленькому Архату все, касающееся порученного ему дела, и почти все, касающееся его самого.

Малыш-инок выслушал не перебивая, зачем-то взял правую ладонь Змееныша и крепко сжал ее обеими руками.

– Я буду искать, Змееныш, – только и ответил Маленький Архат.

И лед в его глазах затвердел.

Междуглавье

Свиток, найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

…Так хреново мне уже давно не было. То есть, конечно, я болел, и не раз, и неприятности у меня бывали всякие, включая осколок за ухом, который, собственно, и привел меня сюда. Но чтоб вот так, все сразу!.. Дело явно шло к тому, что второй осколок или его местный аналог не заставит себя долго ждать: слишком уж много навалилось, чтобы это могло сойти за простую случайность.

Однако по порядку.

Сначала заболел я. Вернее, мы – вместе с моим маленьким музыкантом. Брюхо пучило без перерыва, нас рвало черной желчью, все тело ломило и кидало попеременно, в жар, в холод; ощущение было такое, что мы больны всеми известными болезнями, включая родильную горячку и воду в колене, а также десятком неизвестных.

От такого, наверное, умирают.

Но мы выжили.

Потому что слепой старец-гадатель – в то время еще бодрый – начал деятельно заботиться о своих ходячих глазах в нашем лице, чего раньше за ним особо не водилось. Еще бы: я и мой мальчик теперь серьезно подорожали, и доходы гадателя за последнее время резко возросли.

К нам был вызван лекарь из потомственной семьи врачевателей, отправивших на тот свет немало китайцев, учитывая плодовитость последних. На лекаря старик не пожалел денег – и лекарь честно старался их отработать. Какой только дрянью он нас не поил! А также растирал, колол иголками, обкуривал пахучей мерзостью, весьма смахивавшей на анашу…

К моему удивлению, мы выжили.

И тут свалился старик, – видимо, подхватил что-то из нашего букета.

Этого ему хватило: хотя мы истратили на того же лекаря последние ляны, слепец-гадатель не протянул и недели.

На похороны денег у нас не осталось – как, впрочем, и на пропитание, – и мы с моим мальчиком, едва оправившись от болезни и с трудом передвигая ноги, принялись зарабатывать игрой и пением старику на гроб и себе на чашку супа.

Дважды нас били местные мальчишки и отбирали всю выручку. Мы отбивались как могли, но силы были слишком неравны.

А потом я понял, что я и мой мальчик сходим с ума.

Оба.

Конечно, два сознания в одной голове – это уже сумасшествие, раздвоение личности, шизофрения, – но до сих пор мы как-то уживались. А сейчас вдруг ни с того ни с сего начали ссориться из-за всякой ерунды, иногда замолкая прямо посреди словесной или музыкальной фразы или застывая поперек улицы – из-за чего разок чуть не попали под вывернувшую из-за угла повозку. В такие моменты я ощущал жар, словно возвращалась недавно отступившая болезнь, мысли путались, наслаиваясь друг на друга, все тело снова начинало ныть, раздираемое на части двумя хозяевами…

К тому времени я уже знал, что это такое.

«Безумие Будды».

Когда в одном теле поселяется сразу несколько личностей, рвущих носителя на части.

Подобные безумцы жили месяц – от силы два.

Это при нормальном уходе за телом и под присмотром убитой горем родни.

А тут – какой уж тут уход и присмотр!

Однако помирать не тянуло. Не успел обосноваться в новом теле – и снова? Дудки! Может, это перерождение – и не самое лучшее, но от добра добра не ищут: ведь то, что у меня полностью сохранилась моя личность, – это же редкая удача. Которой я скорее всего обязан какому-то сбою в «кармическом компьютере» – и сейчас Система явно стремится этот сбой ликвидировать, отправив меня обратно в небытие!

При этом мало интересуясь моим мнением, а также мнением моего адвоката.

Что ж, придется сыграть в эдакую логическую суперигру, ставка в которой – моя душа.

Я – против взбесившегося Закона Кармы.

Круто!

Но не безнадежно.

Итак, в «кармическом компьютере», который ведает системой перерождений (убедился на собственном опыте!), завелся некий вирус. Кто это или что – пока не важно, но результаты деятельности этого мерзавца налицо: эпидемия «Безумия Будды», восставшие из могил мертвецы (ну и пакость, глаза б не глядели!), оборотни, и еще всякая лабуда в виде разнообразной местной чертовщины. Очень напоминает частичное перемешивание фат-таблицы каким-нибудь зловредным вирусом: было у меня пару раз такое – и врагу не пожелаю! Половину файлов на диске вообще не найдешь, а те, что находишь, – умом трехнулись: то кусок «отгрызен», то, наоборот, три файла в один слиплись, то внутри одного фрагменты другого колом торчат…

В общем, родное и до боли знакомое.

Ну а если эта радость подцепилась к Закону Кармы? Тогда как раз и получается, что при поисках нужных записей Система то и дело ошибается, считывает не те файлы и кидает их не туда, куда надо. Налево кинуло – зомби, направо – «безумец Будды»; прямо легло – бес замену себе ищет.

Выходит, я и мой мальчик – и есть такой запорченный, «перемешанный файл».

Но, с другой стороны, почему это «безумцы Будды», в голове которых угнездилось несколько сознаний, быстро дохнут? Вон обычные шизофреники – живут себе преспокойно со своим раздвоением-растроением личности, и ничего им не делается! До глубокой старости родственникам и психиатрам головы морочат! А тут месяц-другой – и на кладбище!

Почему?

Три классических вопроса: что происходит, кто виноват и что делать?

А потому, что любой нормальный комп время от времени гоняют тестами, антивирусами, «лечат» запорченные файлы, оптимизируют хард-диски и т. п.! Не знаю, как насчет антивирусов, а вот тест-программы в этом «кармическом компьютере» определенно имеются. И они исправно выявляют запорченные файлы, – в частности, всяческих «зомбей» и «безумцев Будды», вроде нас, начиная их «лечить».

От жизни лечить.

Ничего себе задачка для меня и моего мальчика – выйти из-под действия Закона Кармы!

Вопрос: на кого Закон Кармы не действует?

Ответ: на тех, кто вышел за колесо Сансары[44] (то есть на Будд и бодисатв всех мастей, а также на приобщившихся к Истинному Дао). И заодно на тех, кто не совершает кармообразующих поступков, не переделывает мир в соответствии со своими страстями и на практике придерживается философии недеяния. В общем, просветленные – напрямую подключающиеся в Систему и хотя бы отчасти сливающиеся с ней. Последнее нам пока не светит – скорее дуба дадим.

Бодисатва из нас…

Но, с другой стороны, проклятущий вирус, из-за которого вся эта неразбериха началась – он ведь небось тоже жив-здоров! И Система никак на него не реагирует, не пытается его отловить и уничтожить, а если и пытается, то не может.

Значит, еще один вариант – стать подобным «вирусом». Лихо, спору нет – да только как это сделать?

Может, оно и к лучшему, что не знаю, как – я бы им тут в Системе нарулил! Не то что мертвецы и шизофреники – слоны бы по небу полетели!..

Просветленные.

Что ж, попробуем с другого конца.

Вопрос: где не действует Закон Кармы?

Ответ: а я откуда знаю?

Но строить предположения с достаточной долей вероятности вполне могу.

На всяком диске есть загрузочный «бутовый» сектор. Вот там-то Закон Кармы, тестирующий обычные файлы-души, и не должен действовать – иначе он бы этот «бут-сектор» запорол в момент! Опять же, не исключено, что именно там и сидит наш разлюбезный приятель-вирус – иначе почему эта «тест-программа» его до сих пор не вычислила?!

Так, это уже интереснее.

Теперь – где этот самый загрузочный сектор местного винчестера может располагаться? Географически и, так сказать, ментально?

Варианты «на том свете», «в раю», «в аду», «в Нирване» и «у черта на куличках» не рассматриваем.

Стоп!

Те, кто «ловит У», то бишь просветление, и входит в Систему – через что они в нее входят?

Да через этот самый загрузочный сектор и входят!

Вопрос: где людей готовят к просветлению, помогают идти вперед по Пути и где они это треклятое просветление в конце концов обретают?

Ответ: в монастырях!

В монастырях!!!

И чем известнее и «святее» монастырь, тем скорее он может претендовать на роль бут-сектора (или его части)!

Да, все сходится.

И тут память услужливо подсунула мне последний недостающий фрагмент: ведь сколько раз слышал я разговоры, что в монастыре у горы Сун, знаменитом Шаолине, и слыхом не слыхивали о «Безумии Будды», бесах, призраках и прочих непотребствах!

«Святое место! Святые люди!» – с благоговением и завистью шептались крестьяне и лавочники.

Может, и святое. А может, именно там и окопался таинственный «вирус», заблокировавший вокруг себя все тест-программы, создавший собственную защитную оболочку, сквозь которую не могут пробиться ни тесты, ни вторичные эффекты его же разрушительной деятельности.

Очень похоже было, что Система «глючила» по всей Поднебесной за исключением монастыря у горы Сун.

И я понял, что нам надо туда.

До сих пор не понимаю, как нам удалось добраться до Хэнаня и подойти к подножию горы Сун.

Но мы, я и мой мальчик, это сделали.

Где я и выяснил, что это только так говорится: «обитель близ горы Сун». А на самом деле это целая гористая цепь на юге Хэнаня, в уезде Дэнфэн, и именно цепь носит название Сун-шань, а сам монастырь расположен ближе к вершине одной из гор, прозывающейся Шаоши. Впрочем, вся эта совершенно никчемушная информация лишь подтвердила общее правило: люди склонны упрощать, а потом забывать, что правда совсем иная, нежели та, к которой все привыкли.

Короче, пришли и пришли.

Представляю недоумение монахов-стражников, когда к внешним воротам приблизился оборванный дурачок-десятилеток, скрестив ноги, уселся прямо под цветущей ивой – пух осыпал нас щекочущей нос пеной – и принялся играть на свирели.

Цин, оставшийся после слепца-гадателя, пришлось продать по дороге.

Свирель звучала почти до заката.

Наконец один из монахов-стражников подошел ко мне и моему мальчику, остановился в двух шагах и насмешливо прищурился.

– Оборвыш! – сказал этот монах, ужасно напоминавший покойника Десантуру. – Сидя здесь и дудя в эту дудку, ты надеешься выклянчить немножко еды?

Было видно, что, получив утвердительный ответ, монах расщедрится на лепешку.

– Лысый осел! – ответили я и мой мальчик. – Стоя здесь и подпирая эти ворота, ты надеешься достичь Нирваны?

После чего мы встали и ушли не оглядываясь.

Хотя лично мне очень хотелось оглянуться и полюбоваться выражением лица стража.

Назавтра мы снова сидели под ивой и играли на свирели.

Монахи молча слушали, приоткрыв воротные створки.

К вечеру они вынесли плошку с похлебкой, полторы лепешки и пучок зелени; поставили это рядом и опять же молча удалились.

Так продолжалось около недели.

И всю эту неделю я не испытывал никаких проблем ни со здоровьем, ни с душевным равновесием, что еще раз подтверждало мои догадки: в монастыре Шаолинь кроется загрузочный сектор здешнего кармо-компа или гнездится поразивший его вирус (впрочем, одно другому не мешает). Если только местные святоши и впрямь не сумели достичь такого уровня недеяния и заархивироваться, что в результате ими теперь не интересуется ни одна из кармических тест-программ вселенского макро-компа!

Когда мы, я и мой мальчик, в очередной раз расположились под ивой, из ворот вышли двое и направились к нам.

Высокий худой старик, похожий на журавля; и огромный детина самого свирепого вида – оба в шафрановых рясах.

– Отрок! – ласково поинтересовался старик. – Позволишь ли ты бедному монаху задать тебе один вопрос?!

Я и мой мальчик были далеки от того, чтобы обмануться этой ласковостью. От старика через минуту вполне можно было ожидать приказа стражам спустить нас с лестницы. И приказ начинался бы: «Бедный монах стократно сожалеет о…»

– Чем сходны отроки и старики? – бросил я, равнодушно глядя перед собой. – Одним: и те, и другие спрашивают словами.

Похожий на журавля старик ласково смотрел на меня и моего мальчика.

И я пока не мог истолковать смысл его молчания – но приказ спустить нас с лестницы, похоже, откладывался.

– О чем ты будешь спрашивать? – добавил я после того, как мой мальчик исполнил на свирели сложнейший пассаж из «Напевов хладной осени». – Если кто-то спросит меня о том, где и как искать Будду, в ответ я предстану перед ним в состоянии чистоты. Если кто-то спросит о бодисатве, в ответ я появлюсь в состоянии сострадания. Если меня спросят о просветлении, я отвечу состоянием чистого таинства. Если меня спросят о Нирване, я отвечу состоянием умиротворенного спокойствия. Но…

Я выдержал длинную паузу.

– Но боюсь, что все это тоже слова; также боюсь, что спрашивающий бессмысленно вытаращится на меня, раскрыв рот. Тогда я отвечу ему, что осел не может выдержать пинка слона-дракона, и позволю ему уйти с воплями: «Я познал Чань, я познал Путь!» Так о чем же ты хочешь спросить меня, человек, похожий на журавля?

Старик смотрел на нас, меня и моего мальчика, все с той же ласковостью – но теперь в ней что-то неуловимо изменилось.

А я понимал, что невозможно рискую – почти дословно цитируя «Записи бесед чаньского наставника Линьцзи Хуэйчжао из Чжэньчжоу».

Я случайно читал их однажды – и навсегда; потому что я ничего не забываю.

Я ничего не забывал.

Именно в этот день я понял, что нахожусь в чужой Поднебесной. Потому что здесь никогда не жил сумасбродный наставник Линьцзи, ни в девятом веке, ни в каком другом, и никогда он не называл Будду куском засохшего дерьма, Нирвану и просветление – невольничьими колодками и не говорил, что для истинного прозрения надо совершить пять смертных грехов.

Потому что слова есть слова, и слово «Будда» не отличается от себе подобных.

Но мне повезло, как никогда раньше.

– Позволь, отец вероучитель, – вмешался огромный детина и шагнул к нам, ко мне и моему мальчику, с такой плавной быстротой, что я ощутил колотье под ложечкой, – я спущу этого бродягу с лестницы!

«Дождались», – мелькнуло в голове у меня и моего мальчика.

В глубине души я предполагал, что этим дело и закончится.

– И это тоже слова, наставник Лю. – От сказанного седым журавлем у детины отвисла челюсть. – Вели лучше стражам пропустить сего отрока в обитель.

– Этого… этого маленького нахала?! – Удивлению громадного наставника Лю не было предела.

– Нахала? – пожал вздернутыми плечами журавль. – Маленького нахала?..

Он подумал и весело добавил:

– Или маленького архата? Как вы полагаете, наставник Лю?

К вечеру нам, мне и моему мальчику, обрили голову.

А кличка Маленький Архат, с легкой руки патриарха Шаолиня, приклеилась к нам намертво.

И прошло чуть больше года, прежде чем в обитель близ горы Сун приполз Змееныш…

Книга вторая

Эпоха обширного благоденствия

Часть четвертая

Белый Тигр и Синяя Ворона[45]

Не бойся яростной схватки и помни: малым можно победить великое…

Из поучений мастеров

Глава седьмая

1

– И вот и еще один толстый дармоед, которого принц-казнокрад откармливает на наши денежки! – гнусаво раздалось из-под шаткого забора.

Это была первая фраза, которой встретили судью при въезде в Нинго.

Голос родины, так сказать.

Выездной следователь, не меняя выражения лица, неторопливо повернул голову. Он намеревался как следует запомнить говорившего, чтобы потом при случае…

Случай, как предполагал судья Бао, не должен был заставить себя ждать.

– Гляди, братва, он еще и косится! – радостно прокомментировал это движение пьяный солдат в расстегнутом пыльном халате и без шапки, предававшийся безделью в тени окраинного забора. Вообще-то солдатиков было трое, и занимались они деянием предосудительным и никак не полагающимся во время несения службы: явно не в первый раз пускали по кругу объемистый глиняный жбан, где булькала определенно не родниковая вода и не кислое молоко.

– Глаз, глаз-то какой – вороной! Канцелярский глаз! Ждет, крыса чиновная, что я от страха подохну!

– А вон еще чучело на осле вместе с ним, – заметил другой служивый, вообще голый по пояс, зато в залихватски сбитой на затылок форменной шапке. – Лоб медный, покрышка железная! Чародей небось! Эй, чародей, порадей! Сотвори-ка нам еще жбан винца!

И острослов довольно заржал, почесывая обеими руками волосатую, как у обезьяны, грудь.

Судья и даос молча проехали мимо, не обращая больше внимания на зубоскалящих вояк, но в душе судьи уже появился некий малоприятный осадок.

Конечно, служивый люд и раньше, тяготясь суровостью гарнизонной службы, бегал в самоволки, приставал к женщинам попроще и не брезговал дешевым вином, а также частенько бивал «рожденных в травах»[46] – но чтобы вот так, с самого утра, на виду у всех?! Опять же, неприкрытые намеки на принца и тех, кого Чжоу-ван содержит…

Жилище Лань Даосина находилось неподалеку от городских ворот, так что судья Бао распрощался со своим другом на окраине, пообещав вскоре наведаться в гости; после чего ткнул возницу в спину и поехал дальше, обуреваемый дурными предчувствиями.

Улицы Нинго были на удивление пустынны. Лавки и павильоны в большинстве оказались закрыты, бродячих торговцев, наперебой предлагающих финики в меду или пирожки с маковой начинкой, вообще видно не было; зато со стороны центральной части города доносился явственный шум многих голосов. В любом случае, чтобы попасть хоть домой, хоть в канцелярию, куда выездной следователь намеревался наведаться позже, судье надо было двигаться в ту сторону.

Подъезжая к площади Двух Рыб, судья еще издалека расслышал выкрики:

– На что будет жить моя семья, если нам второй месяц не выдают ни риса, ни денег?! – возмущался кто-то под гул сочувствующих и одобрительных реплик. – Где хлебное жалованье?! Где денежное довольствие?! Что, побираться идти?! Не дождетесь!

Толпа гулом подтвердила: и впрямь не дождутся, даже ждать – и то не станет!

– А нам, думаешь, легче?! – взвился высокий плаксивый тенорок. – Ты хоть государеву родичу служишь, можешь надеяться на послабление! Глядишь, откроют войсковую житницу или еще что… А мне на кого надежду лелеять?! Слыхали небось, какими податями теперь всех обложили?! Невзирая на чин и звание! Да я лучше сожгу свою черепичную мастерскую и пойду по миру с чашкой для подаяния, чем…

– Пейте, солдатики, пейте, тешьте душеньку, не стесняйтесь! Я – не Чжоу-ван, мне не жалко!

– Да я их… зубами, зубами!..

– Кого – «их»?

– Ну, этих… зубами!..

– Ох, дождется принц Чжоу грома с ясного неба!

– Бунт, горожане, бунт!.. Гарнизон нас поддержит…

– Штуку шелка с каждой поставки! Уж сразу приказал бы: веревку на шею или в пруд головой!

– Зубами!..

Запыленная повозка судьи, изукрашенная золотыми и розовыми лотосами, вывернула из-за угла, и судья в недоумении воззрился на столпотворение, царившее на площади Двух Рыб.

Бурлящее скопище возов и тележек, людей и обезумевших от шума собак с лошадьми, кучки яростно спорящих, вовсю дерущих глотку и размахивающих руками нингоусцев; солдаты гарнизона (по большей части без оружия, но встречались и с копьями или алебардами!) вперемешку с местными торговцами, ремесленниками, крестьянами, мелкими чиновниками…

Причина волнений была ясна как погожий день. Все-таки за годы своей нелегкой работы выездной следователь научился быстро сопоставлять события и делать выводы. А сейчас для понимания сути дела не понадобилось и сотой доли его проницательности.

Принц Чжоу в очередной раз не выплатил солдатам жалованье. То ли кровнородственный ван снова проворовался, то ли в казне не оказалось денег по какой-либо иной причине, но факт был налицо. Солдаты не получили риса и денег, семьи служивых голодали, оставшись без средств к существованию, и командиры уже не могли (да и не хотели) утихомиривать своих подчиненных.

За подобные шалости Чжоу-ван трижды лишался жалованного удела – и трижды государь Юн Лэ сменял гнев на милость, возвращая нечистому на руку братцу все девять почетных регалий удельного князя.

Запряженный конями экипаж, церемониальное платье, свирельщиков и флейтистов, право красных ворот, право парадного крыльца дома, положенную свиту, лук и стрелы, топор и секиру, и жертвенные сосуды.

Принц Чжоу кланялся государю, забирал регалии и возвращался в Нинго.

Чтобы начать все сначала.

Как, например, сейчас.

И не надо было иметь семи пядей во лбу, не помещающихся под чиновничью шапку, чтобы понять: надеясь изыскать необходимые средства для выплаты солдатского жалованья, Чжоу-ван издал указ об увеличении налогов.

Предполагая, что уж лучше возмущение мирного люда, чем гнев военных.

Последствия оного указа, по-видимому, совсем недавно обнародованного, были опять-таки налицо. Лавки мгновенно закрылись, до того вполне мирно настроенные горожане резко прониклись сочувствием к несправедливо обиженным солдатам; кое-кто (а именно – «абрикосовые флажки», хозяева питейных заведений) уже приступили к обязательному в таких случаях подпаиванию недовольных вояк – короче, все это основательно попахивало возможным бунтом. И в самом скором времени. Разумеется, в итоге в Нинго будут присланы правительственные войска из ближайших округов, бунтовщикам (в первую очередь солдатам!) не поздоровится – но не поздоровится заодно и самому Чжоу-вану, когда выяснится, что именно явилось причиной беспорядков. Император в очередной раз отстранит своего брата от управления уделом, подати будут временно снижены, торговцы и солдаты, которые останутся живы после усмирения, восславят мудрость и доброту Сына Неба…

Такое уже бывало. Разумеется, неизбежны издержки, какие обязательно случаются при волнениях – ну да что поделаешь: чем-то (и кем-то) всегда приходится жертвовать!

– …А не пора ли нам, братки, самим взять тот рис и денежки, что не хочет нам давать Чжоу-мздоимец?!

– Пора!

– Давно пора!

Еще несколько малотрезвых голосов поддержали крикуна, но большинство почли за благо промолчать. Впрочем, это не очень-то смутило горлопана.

– Молчите? Ваших жен потащат во дворец к кровнородственному прелюбодею, ваших малых детушек заставят помирать на рудниках, у вас самих вырвут последний кусок изо рта, да еще и кангу на шею навесят, а вы и тогда засунете язык в срамное место! Гляньте лучше, на каких повозках раскатывают сановники проклятого Чжоу! – Крикун, громогласный детина изрядного росту, в порванном халате со шнуром тунлина,[47] устремил корявый и немытый указательный палец в сторону экипажа судьи Бао.

Однако на этот раз баламута, против его ожидания, не поддержали вовсе. И даже наоборот: доходчиво объяснили, что это – отнюдь не сановник проклятого Чжоу-вана, а всем известный судья Бао, по прозвищу Драконова Печать, человек честный и находящийся на государственной службе. Так что нечего тут поливать грязью порядочных людей, а если у кого язык длиной в два чи и он хочет его почесать, то пусть возьмет грабли…

Или засунет туда, куда только что сам говорил!

Судьба десятникова языка мало взволновала судью Бао, и доблестный сянъигун спокойно проследовал дальше, без всяких приключений добравшись до своего дома.

Где и был встречен любимыми женами со слезами радости и упреками в долгом отсутствии. После чего, принимая ванну с дороги, судья и узнал об удивительном появлении на их родовом кладбище могилы Чжуна.

– Геоманта вызывали! – всплескивали рукавами женщины, подсыпая в горячую воду вьетских благовоний. – Самого лучшего! Фэншуй сяньшэна, то есть «господина ветер-вода»! Открыл он трактат «Книга Захоронений», читал-читал и сказал, что более удачного места для могилы и не найти! Счастье, счастье-то какое!

Судья в меру поудивлялся, оценив нежданно привалившее счастье, мысленно поблагодарил за заботу Владыку Темного Приказа и едва успел выбраться из ванны, насухо обтереться огромным мохнатым полотенцем и облачиться в чистую одежду…

Во дворе нежданно-негаданно раздался взрыв стонов и причитаний, и обеспокоенный сянъигун поспешил на эти крики, дабы узнать, что еще случилось.

Почему-то ему казалось, что он уже разучился удивляться.

2

Прямо посреди двора на земле лежал человек. Человек ворочался и стонал, что-то бессвязно бормоча, а вокруг него, причитая, суетились младшая сестра судьи и две служанки. Выездной следователь, не сходя с крыльца, уже хотел было прикрикнуть на бестолково мечущихся и голосящих женщин, но вместо этого почему-то сделал шаг вперед и вгляделся повнимательнее.

Посреди двора в совершенно непристойном виде валялся его любимый старший сын и наследник Вэнь!

Причем пребывал любимый сын и наследник в весьма плачевном состоянии, которое живо напомнило судье его собственное состояние после стычки с бандой лихих молодцов накануне отъезда в…

Отъезда в ад.

Судья молча спустился по ступенькам во двор, так же молча отстранил вопящих женщин, коротко приказал ближайшей служанке бежать за лекарем и склонился над избитым Вэнем.

Вся левая половина лица Первого Сына представляла из себя сплошной лилово-багровый кровоподтек. Пострадавший глаз заплыл до такой степени, что не открывался – хотя, по-видимому, уцелел; правая же половина лица практически была нетронута, если не считать пары царапин, и являла собой разительный контраст с левой. Нос Вэня вспух чусской грушей и был, похоже, перебит. Ощупав стонущего сына, судья определил, что у Вэня сломаны также левое запястье и одно или два ребра.

Крови было не очень много, да и та в основном из разбитого носа.

Но тут выездного следователя привлекло некое странное обстоятельство, которое он поначалу не принял во внимание.

Обычно люди, избитые до такой степени, пребывают без сознания и могут лишь негромко стонать в забытьи; будучи же в сознании, они ругаются или, по крайней мере, говорят что-нибудь вполне осознанное.

Однако в данном случае уцелевший глаз Первого Сына Вэня был закрыт (о пострадавшем левом и говорить нечего!); юноша, несомненно, был в беспамятстве – однако, кроме вполне понятных стонов, с губ его время от времени срывались обрывки фраз, более всего похожих на бред. Один раз Вэнь даже попытался запеть – и в душу выездного следователя закралось нехорошее подозрение.

Судья Бао поспешно наклонился к самому лицу сына и принюхался к его дыханию.

Так и есть!

Этот запах был хорошо знаком выездному следователю, и спутать его с чем бы то ни было он не мог. Это был запах опиума! И Первый Сын Вэнь сейчас явно находился под воздействием изрядного количества этой отравы!

Сомнительно, чтобы злоумышленники, избившие несчастного Вэня, заставили его предварительно накуриться дурманного зелья!

«Вот этого мне только и не хватало для полного счастья! – в сердцах подумал сянъигун. – Мой наследник – курильщик опиума! Дожил…»

– Несите Первого Сына в дом, – приказал судья садовнику и двум подошедшим слугам. – И, смотрите, осторожнее! Сами видите, в чем душа держится… Кстати, а кто Вэня сюда доставил? – вдруг спохватился он.

– Какой-то незнакомец. – Младшая сестра судьи все еще стояла рядом, комкая платок, словно не в силах сдвинуться с места. – Видать, добрый человек. Вы, старший братец, только подумайте: принес наследника Вэня, уложил посреди двора, молча поклонился и ушел. Даже благодарности не захотел выслушать. Разве что улыбался как-то странно, уходя…

– Этот добрый человек не объяснил, что случилось?

– Нет, старший братец. – Сестра по-прежнему смотрела в землю. – Он вообще все время молчал. По-моему…

И сама умолкла, словно заразившись от неведомого доброго человека.

– Договаривай! – забывшись, рявкнул на нее Бао.

И мгновенно устыдился своего порыва.

Сестра-то при чем? Тихая, безответная женщина… овдовела пять лет назад, до сих пор в белом ходит, в трауре; свахи замуж выдать пытались, достойную партию сулили – не пошла… орать-то зачем?

– …По-моему, тот добрый человек тоже недавно курил опиум. Глаза у него были такие… безумные. И будто дымный туман на самом дне. Еще улыбался он – мне прямо страшно стало! Как неживой.

– А ну-ка, сестрица, опиши мне поподробнее этого доброхота. – Смутное волнение начало овладевать судьей.

– Коротышка, с меня росточком, но крепкий, жилистый; безрукавка на нем еще была рваная, широкие штаны, пояс из кожи… борода, помню, редкая, словно выщипанная; да, голова у него все на плечо клонилась, словно с шеей что-то не так!.. И на поясе топорик болтался. А что, старший братец? Он – преступник? В розыске?

– Может быть, – задумчиво проговорил выездной следователь. – Все может быть. Если еще раз увидишь его – не вздумай подходить и мне обязательно сообщи!

Резко повернувшись, судья пошел в дом.

– Тоже еще – подходить! – фыркнула ему вслед сестра, но беззлобно, скорее копируя манеру старшей жены. – Ума покамест не лишилась! Небось и впрямь – разбойник! Даром, что ли, топор на поясе висел? С кем же это Вэнь связался? Может, коротышка его и избил?!

Это предположение отнюдь не показалось судье, расслышавшему сказанное сестрой, невероятным. Особенно если учесть, что описание таинственного незнакомца весьма напомнило выездному следователю человека, которого он однажды уже видел: главаря шайки в рваной безрукавке и с безумными глазами, готового разрубить судье Бао голову своей секиркой.

Правда, тот крепыш с топором был мертв. Судья собственными глазами видел, как преподобный Бань свернул ему шею.

Но тут доблестного сянъигуна прошиб пот – ему пришли на ум слова сестры: «…и голову как-то странно держал, все она у него на плечо клонилась, словно с шеей что-то не так…»

Судья вытер лоб, глубоко вздохнул, припомнил еще кое-что из того, что довелось ему видеть в последние месяцы; и понял: смерть крепыша в данном случае – обстоятельство несущественное…

Вроде муравьиного следа.

Старшую жену судья Бао застал у постели сына. С трудом сдерживая рыдания, та прикладывала травяную примочку к пострадавшей половине лица Вэня.

Первый Сын так и не пришел в себя, но лежал смирно, даже не стонал, только изредка улыбался кривой страшной ухмылкой и пытался поднять руки.

– Давно наш сын пристрастился к опиуму? – негромко осведомился судья.

Женщина вздрогнула, испуганно вжала голову в плечи:

– По-моему, уже больше месяца. Но я не уверена.

– Это началось после моего отъезда? Или до?

Молчаливый кивок.

Судья не стал переспрашивать. Понял – до.

Скрывали…

– Почему? В чем причина?! Отвечай!

– В прошлый раз он долго бредил, о мой господин… и я кое-что разобрала. Первый Сын никак не может забыть ту девушку, с красным платком.

– Бесовку?!

– Да, мой господин. Вэнь помнит ее такой, какой увидел впервые. А тот жуткий труп, что мы гнали персиковой метлой… Первый Сын, кажется, так и не поверил до конца, что это была она же! По-моему, он даже пытался искать ее, расспрашивал на улицах и базарах…

– Защити его, милостивая Гуань-инь! – прошептал судья.

– …С горя пристрастился к опиуму, – продолжила жена тихим и почти спокойным голосом; но Бао понимал, какой ценой дается ей это спокойствие. – Видел свою бесовку в грезах, улыбался, в чем-то пытался убедить… Я пробовала поговорить с ним, но Первый Сын ничего не хотел слушать! А ты, мой господин, был занят делом, и я не осмелилась тебя тревожить.

– Ясно, – бросил выездной следователь. – Первому Сыну отныне из дома ни ногой! Выздоровеет – найду ему порядочную жену! Нет, все-таки правы были наши предки, заключая браки без согласия жениха и невесты! Вот мы с тобой живем – и ничего: ты не вешаешься, а я опиум не курю. Или я не прав, и тебя тоже надо персиковой метлой?

И жена наконец нашла в себе силы улыбнуться.

– Ну, где здесь умирающий?! – раздался позади голос лекаря по прозвищу Семипилюльник, хорошо известного среди нингоусцев своей тактичностью.

– Скорпиона тебе в рот! – пробормотал в сердцах судья Бао и удалился.

3

Обедать судья не стал. Кусок не лез в горло! Стоит по делам отлучиться из города – и на тебе! В Нинго смута, сын сохнет по бесовке, курит опиум, а вдобавок кто-то, подозрительно похожий на покойного разбойника, приносит его домой, предварительно избив до полусмерти! Интересно, что еще хорошего успело произойти за время отсутствия выездного следователя?!

Дабы выяснить это, судья направился в свою канцелярию.

При виде входящего сянъигуна сидевший в его любимом кресле тинвэй Фу поспешил вскочить и поклониться. После чего, неприязненно покосившись на рассыпавшегося в любезностях и приветствиях Сингэ Третьего, увлек выездного следователя в заднюю комнату, предоставив рассыпавшемуся сюцаю собирать себя в одиночестве.

Новости явно были важными, а следовательно, ничего доброго предвещать не могли.

– Прошу простить мою дерзость, высокоуважаемый сянъигун, – надрывно шептал господин Фу, косясь на неплотно прикрытую дверь, – но за время вашего отсутствия на ваше имя пришло… пришла спешная депеша!

Еще раз оглядевшись по сторонам, тинвэй извлек из рукава свиток со сломанной печатью.

– Сами знаете: депеша из Северной Столицы, по судейским каналам… Решив, что здесь, возможно, содержится нечто срочное и не терпящее отлагательств, я взял на себя смелость вскрыть и ознакомиться… поскольку вы сами поручили мне на время вашего отсутствия исполнять обязанности… еще раз прошу простить великодушно…

Многоречивость господина Фу привела судью в замешательство. Тинвэй, чиновник по уголовным деяниям, был человеком немалых достоинств, достаточно храбрым, не раз лично возглавлял Быстроруких при задержании вооруженных разбойников! А теперь заместитель судьи Бао был явно напуган, что на него совсем не походило.

Судья молча взял протягиваемый ему заместителем свиток и развернул его.

Это было послание от бывшего однокашника и друга, занимавшего теперь видный пост в Бэйцзине, в Училище Сынов Отечества. Бывший соученик интересовался здоровьем судьи и его семьи, желая им благополучия и долгих лет жизни, сетовал на участившееся вмешательство потусторонних сил в жизнь государства, – мол, уже и в Столице житья не стало от бесов и оборотней, а тут еще и «Безумие Будды» косит людей, невзирая на чины и заслуги… Вот с этого момента судья Бао и начал читать очень внимательно, стараясь не пропустить ни одного значения даже самого безобидного иероглифа, одновременно сопоставляя вторые и третьи смыслы некоторых знаков с общим содержанием текста.

Не так уж часто получал выездной следователь письма, запечатанные печатью училища Гоцзыцзянь, – его высокий друг никогда не переводил время и бумагу просто так!

«…Невзирая на чины и заслуги, и даже государь, Сын Неба Юн Лэ, подвержен ныне этой опасности, так что сердце мое наполняется скорбью при одной мысли о том, что подобное несчастье может случиться…»

И судья Бао побледнел от сумасшедшей догадки: это уже случилось! Государь, владыка Поднебесной, император Юн Лэ, подхватил «Безумие Будды», и теперь дни Сына Неба сочтены! Как давно это произошло?! Насколько быстро гонец доставил известие от однокашника судьи из Училища Сынов Отечества? Когда тот решился написать письмо, надеясь заранее предупредить судью?

Выходило, что на все потребовалось никак не меньше месяца. Это в лучшем случае. Значит, жить нынешнему государю оставалось всего ничего.

Грядет смена власти. И еще неизвестно, как отнесется новый император (судья сразу прикинул, кто может им стать, выделив мысленно двух наиболее вероятных претендентов) ко многим ставленникам своего предшественника! Вполне возможно, что вскоре полетят шелковые чиновничьи шапки – и не исключено, что вместе с головами!

Конечно, Нинго – не Столица, и вряд ли новая власть будет так уж усердствовать в провинции. Но тем не менее друг-покровитель счел нужным предупредить судью, а к предупреждениям подобного рода судья привык прислушиваться.

Теперь понятен испуг господина Фу – он прочел то, что ему отнюдь не предназначалось, и опасается последствий.

В первую очередь гнева непосредственного начальства.

– Зря, конечно, вы, любезнейший господин Фу, поторопились и прочли адресованное мне письмо. – Судья обернулся к своему заместителю и улыбнулся как ни в чем не бывало. – Однако, полагаю, большой беды в этом нет. Поскольку вы просто исполняли свой долг, и я на вашем месте сделал бы то же самое… Выкиньте из головы ненужные мысли, и давайте-ка приступим к работе! Думаю, за время моего отсутствия у нас накопилось немало дел.

Господин Фу вздохнул с таким явным облегчением, что выездной следователь невольно усмехнулся еще раз, хотя на душе у него было совсем не весело.

Как ни странно, за время отсутствия высокоуважаемого сянъигуна дел накопилось не так уж много: тинвэй успешно и весьма добросовестно справился с возложенными на него обязанностями. И теперь судья с удовлетворением просматривал закрытые дела и вполне разумные резолюции на жалобах и прошениях.

В углу, как обычно, монотонно зудел сюцай Сингэ Третий. Жизнь возвращалась в свое обычное русло, журча на перекатах.

Впрочем, нет. В журчание вплеталась тревожная нотка, на дне крылись коряги с острыми рогами-сучьями – и дело было даже не в назревающих беспорядках и не в избиении сына Вэня; пожалуй, даже не в «Безумии Будды», поразившем самого Сына Неба, было дело…

– …Воистину правы святые отцы-хэшаны, служители великого Будды! Ибо теперь мы непосредственно можем убедиться, что истинное прозрение своей сущности, которое принес людям Шакьямуни, превыше всех земных радостей! Сам государь (сто двадцать лет ему жизни!) воззвал к Опоре Закона, не проникнув в тайны собственной души – вот и стало ему прозрение болезнью, «Безумием Будды» называемой! Горе нам, горе, сочтены теперь дни государя Юн Лэ, и остается лишь молить милостивого Будду, чтобы новый император…

– Что это ты там болтаешь? – оторопело переспросил выездной следователь, глядя на увлеченно вещавшего в пространство Сингэ Третьего. – «Безумие Будды» у Сына Неба?! Да ведь за такие поносные слова с тобой знаешь что могут сделать?!

– Что, высокоуважаемый сянъигун? – живо заинтересовался сюцай. – На деревянном осле тупой пилой пилить станут? Тогда ведь придется, наверное, добрую половину Нинго распиливать – все только об этом и говорят! Работы палачам – не позавидуешь!

«Вот тебе и тайное предупреждение из Столицы! – с досадой подумал судья Бао. – Мне, значит, тайно сообщают, а полгорода уже государя похоронило! Если об этом знает Сингэ Третий, то будет удивительно, если о том же не залают все собаки Поднебесной, включая псов сопредельных держав! Одно неясно: откуда сам сюцай пронюхал о болезни государя? Что-то я на улице подобных разговоров не слышал…»

Однако в этот момент мысли высокоуважаемого сянъигуна были прерваны требовательным стуком в дверь. Не дожидаясь ответа, дверь распахнулась, и на пороге возник уже хорошо знакомый судье распорядитель принца Чжоу.

Вот уж кого выездной следователь хотел сейчас видеть в последнюю очередь – так это достойного последователя Кун-цзы и его позднейших толкователей!

«И откуда он взялся на мою голову?! – обреченно подумал судья. – Не успел приехать – нате, встречайте!»

Кто успел доложить распорядителю принца о возвращении в Нинго выездного следователя Бао? Это так и осталось для последнего загадкой; а вот зачем явился к оному следователю вышеупомянутый распорядитель, было ясно и без слов.

А со словами, которые не замедлили последовать, еще яснее.

Принц Чжоу весьма интересовался результатами расследования. Прошла уже уйма времени, а кроме очевидных фактов, следствием ничего не установлено. Привез ли высокоуважаемый сянъигун какие-нибудь новые сведения по этому делу? И когда сиятельному Чжоу-вану будет представлен подробный доклад о проведенном следствии с соответствующими выводами судьи?

Под словом «когда» явно подразумевалось «немедленно!» или «не позднее чем завтра!», и судья Бао это прекрасно понял.

Когда кипевший и с трудом сдерживавшийся распорядитель Чжоу-вана удалился, судья едва перевел дух. И подумал, что обстановка накаляется подобно щипцам палача, которые выездной следователь видел уже достаточно отчетливо.

Придется писать доклад. Делать выводы рискованно, но можно – вот только понравятся ли сиятельному Чжоу-вану выводы высокоуважаемого сянъигуна? Особенно в той части, которая касается возможных мотивов странного покушения Восьмой Тетушки? Да и в остальных частях…

Тем более что писать придется не один, а два доклада: один, сокращенный в определенных местах, – для принца Чжоу, а другой, полный, – для передачи в Столицу, лучше всего бывшему однокашнику из Училища Сынов Отечества.

Только всей правды не напишешь и в полном докладе: Владыку Темного Приказа и руки, шарящие в Преисподней, к делу особо не пришьешь, хотя разгадка находится как раз рядом с ними!

Кивнув господину Фу и Сингэ Третьему, судья Бао вышел из канцелярии и отправился прогуляться, дабы как следует поразмыслить над создавшейся ситуацией.

4

Ноги сами несли судью подальше от всегда шумных, а теперь еще и небезопасных центральных кварталов Нинго. И выездной следователь даже не заметил, как оказался поблизости от родового кладбища семьи Бао на юго-востоке города.

«Что ж, для размышлений место более чем подходящее, – подумал судья, обнаружив, куда забрел. – Заодно проведаю могилу племянника».

И он принялся неторопливо обходить кладбище.

По обе стороны каменной стены, которой было кладбище обнесено, тянулись насыпные холмы. Центральная аллея вела прямо к выложенной из белого кирпича Зале Предков со священным алтарем, где всегда стояли курильницы и подсвечники. Вход же венчала кипарисовая доска, где крупными знаками было начертано:

«Усыпальница предков чиновника третьего ранга, сянъигуна Бао».

Но Зала Предков сейчас мало интересовала судью.

Он шел не к предкам, а скорее к потомкам.

Могила Чжуна обнаружилась довольно быстро. Действительно, свежий холмик, еще даже не успевший порасти травой, с аккуратным гранитным надгробием, на котором уставным письмом кайшу было выбито имя Чжуна и годы его жизни. Опять же похоронные свитки, бумажные деньги, свечи… Выездной следователь даже не усомнился, что тело его племянника покоится именно под этой плитой, и еще раз мысленно поблагодарил Владыку Янь-вана.

Искренне пожелав племяннику более удачного перерождения, судья Бао направился было дальше, но не успел он сделать и трех шагов, как застыл, не веря своим глазам.

Вдоль самой границы кладбища тянулась глубокая борозда, шириной локтя в два, а глубиной существенно больше! Гладкие пласты вывороченной наружу жирной земли матово лоснились в лучах предзакатного солнца, среди влажных комков копошились белые личинки и какие-то жучки…

– Становая жила! – ошарашенно прошептал выездной следователь.

Он был прав: загадочная борозда перерезала становую жилу его родового кладбища! А это означало, что отныне род Бао будет хиреть, нищать, на них обрушатся всевозможные беды и не видать теперь судье и его родственникам ни богатства, ни удачи, ни продвижения по службе.

Если только…

Если только в месячный срок не перенести кладбище на новое место!

– Прошу простить ничтожного путника, высокоуважаемый сянъигун Бао, но я вижу, что на вас и вашу семью свалилось страшное бедствие!

Судья резко обернулся – так резко, что незаметно подошедший к нему сзади человек с длинным крючковатым носом и хитрыми глазками, подобно двум черным паучкам прятавшимся в паутине морщинок, невольно отшатнулся.

– Кто ты такой и откуда меня знаешь? – строго спросил судья.

– Я – фэншуй сяншэн, странствующий геомант, по мере моих скромных сил помогаю людям. Вот и сейчас, по моему непросвещенному мнению, вы нуждаетесь в помощи – вам необходимо перенести кладбище на новое место. Я охотно помог бы вам найти такое место за совершенно символическую плату, – скажем, в сто лянов. Что же касается вашего имени и должности, высокоуважаемый сянъигун, то плох бы я был как геомант, если бы не смог узнать их!

– Благодарю за предложенную помощь, но я и сам как-нибудь справлюсь со своими заботами! – не слишком вежливо прервал судья незваного помощника и, повернувшись к геоманту спиной, направился прочь.

– Подождите, высокоуважаемый сянъигун! – взвыл за спиной Господин Ветер-Вода. – Вы совершаете непоправимую ошибку! Без меня вам не определить наиболее благоприятное место для перезахоронения! И ваш род станут преследовать беды и неудачи! Да погодите же!

– В тюрьму захотел? – не оборачиваясь, на ходу внятно поинтересовался судья; и причитания назойливого геоманта мгновенно смолкли.

Выездной следователь искренне надеялся, что никогда больше не увидит этого типа. Судья не без оснований подозревал, что столь «своевременное» появление геоманта на кладбище отнюдь не случайно и крючконосый хитрец наверняка имеет самое непосредственное отношение к борозде, перерезавшей становую жилу.

К сожалению, доказательств у судьи не было и вряд ли бы геомант в чем-то сознался даже под пыткой – а заняться этим шустрым субъектом всерьез у выездного следователя не было ни времени, ни желания.

За всеми этими невеселыми раздумьями соображения по поводу доклада начисто вылетели из головы несчастного сянъигуна. Последнее он обнаружил, лишь подходя к собственному дому, – и зародилась у выездного следователя удивительная мысль, граничащая с безумием.

5

Дома судья решил пока ничего не говорить о неприятном происшествии на кладбище. Однако не тут-то было! Домочадцы непонятным образом уже знали обо всем и немедленно набросились на судью с требованиями бежать за геомантом и искать место для нового кладбища. Не сдержавшись, судья наорал на жен и сестру, а служанки – те вообще попрятались по углам, едва лицо выездного следователя стало наливаться нехорошим багрянцем. С трудом удалось извлечь одну из ее тайного убежища в чулане и приказать нести ужин.

Сидя в ожидании трапезы и с трудом успокаиваясь, судья думал: зря он все-таки не задержал расторопного геоманта! Правда, у того не иначе крылья выросли – оставалось загадкой, как он успел побывать в доме судьи и сообщить о случившемся его родне?

А потом удивительная мысль, зародившаяся в голове выездного следователя при подходе к дому, снова вернулась в облюбованную ею голову и даже более или менее оформилась. И судья совершенно явственно подумал, что все свалившиеся на него несчастья, начиная от избиения Вэня и его же пристрастия к опиуму, включая перерезание становой жилы их родового кладбища и заканчивая беспорядками в Нинго и болезнью Сына Неба, – так вот, все эти несчастья отнюдь не случайны и, похоже, имеют своей целью любым путем не дать высокоуважаемому сянъигуну довести до конца начатое им расследование или хотя бы составить промежуточный доклад и отправить его куда следует.

Мысль была длинная и совершенно невероятная.

Судья Бао думал эту удивительную мысль, подозрительно хихикая, – ибо не может быть, чтобы «Безумие Будды» поразило Сына Неба исключительно для того, чтобы не дать выездному следователю Бао…

Принесли ужин. Судья отдал должное тушеной утке под острым соусом по-сычуаньски, с немалым удовольствием обсасывая утиные косточки и все же одновременно размышляя над предстоящим докладом.

Вот тут-то судья Бао и ощутил некое раздвоение личности: вроде бы он – все тот же выездной следователь Бао, который сидит у себя дома и ест утку по-сычуаньски; но в то же время он – еще кто-то! Этот незваный «кто-то» властно надвинулся, оттеснив судью Бао в сторону, – и перед глазами человека, который мгновение назад был выездным следователем, полыхнула сталь…

…Полыхнула сталь, и помощник цензора Е Чжу понял: засада! Не зря предупреждали и господина цензора, и его самого: не езжайте по Фучжоуской дороге, неладно там! И ведь правы оказались умные люди – еще неизвестно, случайные ли это разбойнички или…

Первый удар помощник цензора отбил вполне успешно и, не дожидаясь второго, наискось полоснул выхваченным тесаком по груди вновь замахнувшегося удальца.

Разбойник захрипел, пошатнулся, пытаясь зажать ладонью разваливавшуюся на глазах рану, – но в следующий момент хрипел уже и господин Е Чжу, потому что вокруг его шеи обвилась тугая волосяная петля. В глазах потемнело, а высокий худой человек с длинной косой, оскалясь, все тянул веревку на себя, но Е Чжу нашел в себе силы поднять непослушную руку вместе со ставшим непомерно тяжелым тесаком и обрушил тяжесть отточенного клинка на душившую его веревку…

– …Веревку намыль, – коротко бросил угрюмый палач своему молодому помощнику.

– Сию минуту, господин Ши-цю, – отозвался помощник и принялся старательно выполнять указание.

Ху Сюй знал, что невиновен. Он также знал, что это никого не интересует. Приговор уже вынесен: публичная казнь через повешение. И подлец Цзо останется безнаказанным, а невиновного Ху Сюя…

Палач рывком поднял приговоренного на ноги, подвел к деревянному чурбану, над которым молодой помощник уже прилаживал свеженамыленную петлю.

– Подыми повыше, – буркнул палач. – Не видишь, какой он длинный? Ногами по помосту скрести будет! А нам сказано: без мучений…

На глаза Ху Сюя навернулись слезы. Конечно, невинно казненному положено хорошее перерождение, но Ху Сюй совсем не возражал пожить еще в этом, нынешнем. Ему было страшно, и обидно, и жалко себя и жену с маленьким Цзи на руках, застывшим взглядом следившую, как ее любимого мужа подводят к деревянному чурбану, как ему накидывают петлю на шею, а сюцай из судейского приказа нудным голосом зачитывает приговор… Жена еще не верила, что все это – всерьез, что ее Ху сейчас не станет!

Наивная женщина!

Сюцай дочитал приговор и махнул рукой палачу. Палач шагнул ближе, взглянул в лицо приговоренному, спешно отвел глаза, развел руками – что, мол, я могу поделать? – и занес ногу.

И в этот самый момент на площадь вылетел, вздымая пыль, всадник на взмыленной (как петля) лошади. Его хриплый крик разорвал зависшую над местом казни напряженную тишину:

– Отменить! Приказано отменить казнь!

Но нога палача уже двигалась к деревянному чурбану, на котором стоял окаменевший Ху Сюй. Опора ушла у казнимого из-под ног…

…Земля ушла у него из-под ног, осыпаясь сухими комьями, перед глазами стремительно мелькнул обрывистый берег, источенный дырами птичьих норок-гнезд, – и вода обжигающе ударила в спину, вышибая дыхание, швырнула, завертела и потащила вниз, к водопаду. Тяжелая, мгновенно намокшая одежда тянула на дно, он отчаянно бил руками по воде-убийце, как бьют смертельного врага, выныривая, судорожно глотал воздух; но рев водопада становился все ближе, и вместе с ним тонущего захлестывала волна черного, отнимающего волю и разум ужаса. Он кричал, захлебываясь водой и собственным криком, – и неожиданно ощутил…

…И неожиданно ощутил, как крепкая, словно высеченная из дерева, жилистая рука вцепилась в него, не давая пойти ко дну. Судья Бао мертвой хваткой стиснул эту спасительную руку, медленно, с усилием вытаскивавшую его из бурлящего потока. Несколько долгих секунд выездной следователь приходил в себя, пытаясь отдышаться и машинально подгребая свободной ладонью, потом проморгался и взглянул вверх, дабы увидеть своего спасителя.

Непомерно длинная конечность, обвитая вздувшимися от напряжения жилами, «росла» (иного слова судье на ум не пришло) прямо из неба, и утопающему следователю на миг пришло в голову: если загадочная рука все же вытащит его из реки (на что высокоуважаемый сянъигун искренне надеялся), то не вознесется ли он вместе с рукой-спасительницей прямо на Небо Тридцати Трех Будд?

А потом судья увидел нечто до боли знакомое: предплечье державшей его руки обвивал старый приятель-дракон!

В следующее мгновение что-то с силой опустилось прямо на макушку судьи, и выездной следователь снова с головой ушел под воду, едва успев заглотнуть немного воздуха.

Рука с драконом на предплечье опять рванула его вверх, едва не вывихнув плечевой сустав, – и, оказавшись на поверхности, судья Бао разглядел опускающуюся к нему вторую руку с изображением скалящегося тигра.

Удар!

В глазах темнеет, и клокочущая пеной вода смыкается над его головой.

Рывок!

Дракон!

Тигр!

Схватка двух хищников за… добычу?

Вытягивающая жилы боль отдается во всем теле. В глаза бьет ослепительно яркое солнце; еще один судорожный глоток воздуха.

Удар.

Нет, долго он так не выдержит. В висках уже гудит, сознание мутится…

Рывок!

Сухожилия, кажется, сейчас порвутся!

Скорее от отчаяния, чем на что-то надеясь, судья из последних сил наносит хлесткий удар по стремительно падающей на него руке с изображением тигра. И немедленно рука, обвитая драконом, на миг выпускает выездного следователя и мозолистым ребром ладони рубит руку-соперницу.

Высокоуважаемый сянъигун при виде этого воет разъяренным зверем и тут же ощущает, что взлетает в воздух…

…Воздух! Хоть глоток свежего воздуха! Скорее!

Что-то гулко хлопает выездного следователя по спине, и склизкий кусок утиной гузки, которым подавился судья, чуть ли не со свистом вылетает из его широко раскрытого рта. Кашель сотрясает все грузное тело почтенного хозяина дома, воздух с хрипом врывается в изнемогающие легкие, и некоторое время судья Бао дышит. Просто дышит, откинувшись на спинку кресла и наслаждаясь тем, что он жив и может вдыхать упоительно свежий воздух.

Только потом приходит боль в горле. Выездной следователь наконец открывает глаза и видит перед собой испуганное лицо слуги, столь своевременно пришедшего на помощь своему господину.

– Спасибо, Ли. Со мной уже все в порядке, – с трудом говорит судья Бао.

Он сам не уверен, что сказанное – правда.

6

Сон все никак не шел к выездному следователю, раскинувшемуся на ложе. Сон пугался лица человека в смятых простынях, а человек заново переживал события сегодняшнего дня и размышлял над тем, какое отношение могут иметь они к проводимому им следствию.

Некое чувство, которое, пожалуй, можно было бы назвать интуицией, подсказывало человеку, что – самое непосредственное.

А судья Бао, как известно, привык доверять этому не раз выручавшему его чувству.

Что касается цепочки видений, посетивших достойного сянъигуна, пока он давился утиной гузкой, то тут явно пахло «Безумием Будды». Осталось понять, почему оно столь быстро отступило, практически без всяких последствий?! Выездной следователь еще раз прислушался к своим ощущениям. Нет, никого постороннего внутри его не было.

Что же это получается? Если насланные на него видения (а в том, что они насланы, судья практически не сомневался) чуть было не погубили выездного следователя, значит, и остальные неприятности последнего времени – дело тех же могущественных и вездесущих рук? Рук, украшенных изображениями тигра и дракона, которые по своему усмотрению роются в адских канцеляриях, перекраивают людские судьбы, да и вообще жизнь всей Поднебесной?! Вот и до его скромной персоны добрались…

Но, с другой стороны, выездной следователь хорошо помнил, как «драконья» рука боролась с «тигриной», пытаясь спасти его, судьи Бао, драгоценную жизнь!

Значит, руки не всегда заодно или этих рук больше, чем две; или… Значит, есть и другая сила, которой позарез нужно, чтобы судья довел до конца порученное ему дело!

Конечно, выездному следователю лестно было сознавать, что на его стороне не только Закон и Долг и поддержка Князя Преисподней, но также и таинственная сила, спасшая его сегодня. Хотя судья предпочел бы знать, с чем (или с кем) он имеет дело. Бывает, что и у государя семь весен в году…

Однако сегодня татуированные руки сражались между собой!

Противоборство двух устремлений?

Или же внутри одной и той же силы начался разлад, свидетелем которому оказался судья? В глубинах неизвестного вызрел зародыш противоречия – как в сокровенных утробах женского начала инь всегда содержится семя мужского огня ян, и наоборот?!

Что это было – борьба внутри или борьба между?

И если внутри – то внутри чего или кого?

А если между – то между кем или чем?

Судья понимал, что ему не ответить на эти скорее философские, чем криминальные вопросы; но в последнее время они все больше становились вопросами жизни и смерти.

В том числе и его собственной.

Наконец он заснул.

7

Ничего инфернального, чего втайне ожидал и боялся судья Бао, не было. Ни черного базальтового плато, ни трехглазого привратника-взяточника, ни утомительного спуска в глубины ада Фэньду…

Казалось: вот только что в очередной раз смежил веки, надеясь на забытье, – и уже к судье спешит, ловко лавируя меж столами, тигроглавый адский булан, а сам выездной следователь оторопело моргает и разглядывает…

Нет, сперва не потустороннюю канцелярию.

Себя.

Вместо уютных ночных одежд на судье была такая же фиолетовая с золотом накидка, как и на тигроглавом, голову покрыла чиновничья шляпа, у пояса болталась табличка из слоновой кости, а кисти и бляхи широкого пояса поражали тонкостью выделки.

Опытному глазу судьи все это говорило о многом. Во-первых, чином и рангом он, несомненно, равен тигроглавому; во-вторых, князь Янь-ван с первых же минут хочет намекнуть новому работнику, что возлагает на него определенные надежды и в случае оправдания этих надежд не поскупится; в-третьих…

– Мой дорогой коллега! – самым приветливым образом рыкнул тигроглавый. – Вы не можете себе представить, как я рад видеть вас в добром здравии и готовым приступить к вашей… э-э-э… деятельности! Располагайтесь, чувствуйте себя как дома! Может быть, чаю? Черного, зеленого, желтого, красного? Темно-голубого?

Про темно-голубой чай судья Бао слышал впервые и пробовать его отнюдь не собирался.

– Не соблаговолит ли господин булан объяснить позднорожденному, в чем состоят мелкие обязанности последнего? – склонив голову, поинтересовался выездной следователь.

Похоже было, что тигроглавый обиделся.

Он долго и пространно стал объяснять судье, что считает излишними церемонии между двумя столь выдающимися существами, как он и его новый коллега, что доверие Янь-вана уравнивает всех: людей, демонов и не поддающихся классификации созданий Третьего Мира – этот мир был знаком судье не более чем голубой чай; а также что обязанности достопочтенного Господина, Поддерживающего Неустрашимость заключаются лишь в одном.

Господин должен смотреть.

И, заметив где-нибудь непоседливые руки, таскающие свитки с записями деяний, уведомлять об этом ближайшего чиновника.

– Но для того чтобы смотреть, я должен иметь доступ в разные отделы местных канцелярий? – Судья представил себе прелесть пеших прогулок по Преисподней и содрогнулся.

– Разумеется! – просиял тигроглавый. – Куда угодно! Когда угодно!

– Тогда каким образом…

– Самым простым! Наипростейшим! Идите – и придете!

– А… куда идти?

Судье на миг представилось, что тигроглавый сейчас рявкнет и подробно объяснит, куда именно судья Бао должен идти со своими вопросами.

Вопреки опасениям, выяснилось, что идти и впрямь можно куда угодно. Достаточно только коснуться таблички на поясе судьи и шагать – хоть в дверь, хоть в стену, хоть в картину на стене, лишь бы при этом представлять в уме, куда желательно прийти.

Так что первое недоразумение завершилось самым лучшим образом.

За исключением того, что судья Бао понятия не имел, куда бы ему направиться, и решил пока остаться в канцелярии тигроглавого. Не приведи Янь-ван, заблудишься и потом до скончания вечности украшай своей печенкой какое-нибудь смоляное озеро!

Лишь теперь выездной следователь обратил внимание, что канцелярия пустует. Ни Серебряной Рыбки, ни медведеобразного черта-лоча… да и сам господин булан заторопился и сказал, что спешит на совещание, а посему вынужден оставить уважаемого коллегу в одиночестве.

И еще раз предложил не стесняться.

Оставшись в одиночестве, судья Бао некоторое время бродил по канцелярии – особенно надолго задержавшись у черепа с тушью и любуясь филигранно вырезанным темечком и роскошной отделкой лба и скул. Когда же он принялся разглядывать стеллажи со свитками, то внимание его привлек дальний левый стеллаж с внушительной надписью сбоку: «ВЗЫСКАНИЯ».

– Древо-демон опасался, что с него взыщут за пропажу свитков, – пробормотал судья Бао. – И таки взыскали бы… Интересно, можно ли определить, с какого времени начались подобные взыскания?

Взяв верхний свиток, он присел за ближайший столик и принялся изучать записи. К счастью, на свитках первым делом были указаны даты, и найти нужные бумаги оказалось легче легкого. Хотя первый свиток относился к началу эпохи Сун и ничем не мог помочь выездному следователю, вскоре вокруг нового канцеляриста возвышалась гора бумаг за последние сто лет.

Более ранние сроки судью пока что не интересовали.

«Вымогательства в Палате Расчленений»… – опустим… «Попытка подкупа сменщика Стеклянной Горы с целью в рабочее время…» – тоже опустим… «Преступная небрежность, выразившаяся в проникновении в ад Одиночества…» – ерунда…

– Да что ж вы глаза-то портите! – прогудело над ухом.

Судья вздрогнул. Рядом стоял уже знакомый по первому посещению черт-лоча и приветливо улыбался. Хотя лучше бы он этого не делал.

– Это делается так. – Рогато-шипастый служака взял с ближайшего стола мухобойку из оленьего хвоста. – Смотрите…

И хлестнул мухобойкой по иероглифам «Вымогательства в Палате Расчленений».

Мигом свиток расстелился на столешнице, ударенные знаки замерцали, дрогнули – и поверх бумаги возникла картинка: толстый якша-стражник с гордо торчащим… нет, вначале показалось, что копьем, а потом выяснилось, что мужским достоинством! – требует чего-то у женской головы и трех левых рук, лежавших перед ним на полу.

Зрелище не произвело на судью Бао эстетического впечатления.

Зато путем подробных расспросов черта-лоча выяснился способ пользования удивительной мухобойкой: хлестнешь знак – смотри картинку, хлестнешь дважды – задвигается, хлестнешь обратной стороной – поползет поперек времени обратно, ткнешь концом рукояти – замрет…

Наконец похожий на медведя советчик опомнился и исчез, а судья Бао перед самым его исчезновением успел поинтересоваться: когда же все-таки начались в аду безобразия с путаницей в перерождениях?

Ответить черт не успел, зато оставшийся в воздухе мохнатый палец ткнул в одну из полок облюбованного судьей стеллажа – и растворился вслед за владельцем.

Часа через три, когда в глазах рябило от самодвижущихся картинок, судья твердо установил: время начала безобразий отстоит от сегодняшнего дня примерно на шестьдесят пять лет.

Как раз тогда патриарх Шаолиньской обители послал на помощь «красным повязкам» шестерых монахов-воителей – и вскоре затяжная война с монголами сдвинулась с мертвой точки.

Судья Бао был практиком. И в его сознании трудно укладывалось, что шестеро даже самых великих мастеров воинского искусства могут за столь короткий срок сильно повлиять на ход сражений. Неплохо было бы просмотреть жития этих мастеров или хотя бы их участие в войне…

Но как?

– Обитель близ горы Сун, – громко выпалил судья в пространство. – Материалы по сэн-бинам, отправленным в армию Чжу Юаньчжана.

И погладил именную табличку из слоновой кости.

О чудо! Мигом на стол прямо из воздуха шлепнулись три свитка, и поверх каждого пламенела надпись: «Шаолинь-сы».

Судья Бао оценил удобства работы в аду и продолжил поиски.

8

Еще через несколько часов весьма плодотворной работы, вконец ошалев от мелькания картин, выездной следователь точно знал: учитель Лань Даосина был прав, утверждая, что Закон Кармы взбаламутили во время последних битв с монголами. Первый вал взысканий по поводу безвременно исчезнувших свитков обрушился на Преисподнюю как раз в эти дни – примерно через месяц после сражения у озера Желтого Дракона, где на стороне восставших впервые выступили присланные монахи-воители.

Само сражение судья просмотрел трижды; последний раз, выяснив, что похлопывание мухобойкой по ладони вызывает замедление происходящего, – крайне внимательно, шаг за шагом, удар за ударом.

Особенно на него произвел впечатление молоденький инок, служка одного из сэн-бинов. Получив удар копьем в рот, инок умудрился перекусить древко у самого наконечника и растерзать монгола-копейщика голыми руками – после чего был отбит своими и в самом ближайшем времени доставлен обратно в обитель.

Повинуясь неясному порыву, судья просмотрел дальнейшую судьбу инока – звали того, как выяснилось, Фэном и был он жив до сих пор. Судья же отметил про себя две несомненные странности: очухавшийся от страшного ранения инок, едва успев встать на ноги, обзавелся деревянным диском, где углем писал иероглифы «цзин» и «жань»… а также в момент написания на диске самого первого иероглифа картинка затуманилась, последовала вспышка – и довольно долго ничего не было видно.

Потом Фэн со своим диском обнаружился уже на монастырской кухне.

И вспышки, мешающие наблюдению, стали происходить вокруг уродливого повара все чаще и чаще.

Судьба же монахов-воителей, напротив, ничем особенным не отличалась: битвы, обучение восставших воинскому мастерству, победы, воцарение династии Мин и распределение сановных шапок среди достойных иерархов Шаолиня, формирование тайной канцелярии…

Нет, ничего особенного.

Если не считать особенным возможность просмотреть во всех подробностях жизнь давно умерших людей.

Зато повар Фэн, престарелый урод с диском…

Судья сам не заметил, как проснулся.

В окно било солнце, Преисподняя казалась сном – правда, на удивление реальным, – а во дворе садовник подрезал кусты чайных роз.

Спустя час, умывшись и позавтракав, судья Бао сел писать доклады: усеченный – для принца Чжоу и более полный – для Столицы. Чувствовал же себя достойный сянъигун на удивление бодрым и выспавшимся.

Правда, забывшись, он время от времени хлопал своей любимой мухобойкой по бумаге и очень удивлялся, когда иероглифы отказывались оживать.

А к полудню судью отвлек шум во дворе, у самых ворот. Привратник наотрез отказывался впускать в дом такого уважаемого человека, как судья Бао, такого неуважаемого человека, как оборванец, буянивший у входа.

Оборванец скандалил и размахивал детским флажком: синим, с косо вырезанными углами.

При одном виде этого флажка выездной следователь самострельным шариком вылетел во двор, отогнал бдительного привратника – и вскоре оборванец гордо удалился, получив в обмен на дурацкий флажок пять серебряных лянов.

Оборванец уже не первый год жил в хибаре на южной окраине города и не первый год получал жалованье за одно, совершенно пустячное действие.

Он должен был регулярно заглядывать в ласточкино гнездо под стрехой своей хибары и в случае обнаружения там флажка давать знать судье Бао.

Флажок означал для выездного следователя одно: «Посланный им лазутчик – в городе!»

И ждет встречи в условленном месте.

Осталось только выяснить – брать ли на встречу даоса? Это в корне противоречило канону Сунь-цзы, главе о лазутчиках и способах их употребления, но согласовывалось с последними размышлениями судьи.

Так ничего не решив, судья Бао отправился к Железной Шапке.

В жилище даоса творилось невообразимое.

Лань Даосин заталкивал в чайник нечто большое и истошно верещащее.

Нечто в чайник не хотело.

– У тебя неприятности?! – заорал даос на судью, едва тот застыл на пороге, не успев даже рта раскрыть. – У тебя Западный Рай и лазоревые облака! Понял?! Неприятности у него…

Стоявший рядом с Железной Шапкой ослик-философ подцепил хвостом крышку и ловко нахлобучил ее на чайник.

Стало тихо.

– Я еще ничего не сказал… – пробормотал судья Бао. – Но если я не вовремя…

– Да? – удивился даос. – А кто только что на жизнь жаловался?

– Не я, – уверенно заявил судья.

– Не ты? – еще раз удивился даос. – Ну, значит, мне послышалось. Заходи, заходи, не стой на пороге…

И судья Бао понял, что возьмет Лань Даосина на встречу со Змеенышем.

Обязательно.

Даже вместе с чайником.

Глава восьмая

1

– Эй, почтенные! – во всю глотку возопил заезжий чародей, изрыгнув перед этим сноп синего огня. – Эй, преисполненные восьмидесяти восьми добродетелей! Да неужто вы так и проживете всю жизнь, не узрев истинных чудес и невероятных превращений?! Неужто нечего будет вам рассказать малым внукам, когда они спросят вас: что, милый дедушка, ты и впрямь, будучи в славном Нинго, поскупился дать великому магу по прозвищу Расколотая Гора хотя бы один медный (а лучше серебряный) лянчик?! Идите, смотрите и потом до конца ваших дней, да будут они длиннее русла Желтой реки, вспоминайте и цокайте языками!

Мальчик-ученик у ног Расколотой Горы застучал колотушкой, присоседившийся слепец-гадатель в надежде и самому заполучить медяк-другой усердно принялся бить в рыбий барабанчик,[48] а толпа собравшихся зевак разочарованно загудела.

Удивить кого-либо из нингоусцев глотанием мечей или огненной отрыжкой было трудно; еще труднее было заставить их раскошелиться.

И Расколотая Гора понял: если он сейчас не раскачает местных скупердяев, то ему в ближайшие дни придется довольствоваться черствой лепешкой и бобовым сыром, а о нежных маньтоу с начинкой из куриного мяса и овощей он будет вспоминать исключительно в снах.

Просыпаясь от бурчания в желудке.

– Ну что ж, придется мне показать вам всю глубину постижения мною Безначального Дао и, как говорится, смешать в одном чайнике Небо и Землю! Ведом ли кому-нибудь из вас величайший трюк с золотым котлом и головой юноши?

Зеваки, собравшиеся поначалу расходиться, неуверенно затоптались на месте, а кое-кто даже швырнул в плошку чародея несколько мелких монет.

– Мало кто может похвастаться, что видел это деяние, достойное небожителей; и уж почти никто не может гордо заявить: я способен сотворить его! Потому что нужен для этого золотой котел и желтый дракон, бобовое зернышко и кипящая вода, а также отрубленная голова отрока, не достигшего полной мужской зрелости! Но не пугайтесь, почтенные, и не спешите звать Быстроруких, стражников ямыня: по истечении колдовства отрок сей встанет живехонек-здоровехонек, и вся дальнейшая жизнь его будет проходить под знаком Старца Шоусина, Звезды Долголетия! Итак?

Золотого котла не нашлось даже в близлежащей харчевне – что крайне возмутило требовательного чародея, – и пришлось удовольствоваться котлом обыкновенным, изрядно закопченным, на который спешно наклеили пять полосок золоченой фольги, благо последней было навалом и стоила она сущие пустяки. Желтого дракона, олицетворявшего ни много ни мало самого Сына Неба, также не обнаружилось – как это ни странно, император пребывал себе в Бэйцзине, а не спешил в Нинго любоваться проделками Расколотой Горы. Оплошавшего Сына Неба на скорую руку заменили каким-то «ветротекучим»[49] господином, сказавшимся служащим областной управы; ну а воды, дров для костра и бобовых зернышек было предостаточно.

Когда содержимое котла закипело, чародей прекратил свои немелодичные заклинания, извлек откуда-то из-за пазухи огромный меч да-дао, неизвестно как там поместившийся, воинственно взмахнул им и воскликнул:

– Ох, будет пиршество для лезвия-дружка; ох, и покатится чья-то голова на землю, а там и в крутой кипяточек! Будет плясать головушка по бурлящему озерцу, будет песни петь и рассказывать поучительные истории былых времен – подмигнет глазом, ухмыльнется алым ртом, блеснет белоснежными зубками! Кто увидит-услышит, в течение пяти жизней не забудет! А подайте-ка мне сюда отрока непорочного!

Увы, отрока не подали.

А те несколько юнцов-зевак, что худо-бедно могли сойти за отроков непорочных, отговорились тайными пороками и отступили в задние ряды.

И то сказать: голова своя, не дядей даренная.

– Да неужели не найду я, бедный волшебник, нужного человека? – возвысил голос Расколотая Гора, внутренне посмеиваясь. – Ну что ж, если так, то придется мне, недостойному, вырастить прямо из кипятка бобовое дерево до самого Лунного Зайца и этим ограничиться в надежде на вашу щедрость!

– Ну почему же ограничиться? – раздался чей-то низкий, рокочущий голос. – Есть у меня отрок, да к тому же отрок-инок, а значит, пороков на нем не больше, чем блох на солнце! Давай, чародей, приступай!

И тощий жилистый монах, одетый в ярко-оранжевую кашью, вытолкнул вперед совсем еще молоденького монашка в дорожной черной хламиде.

– Великий наставник, – взмолился несчастный, падая на колени, – смилуйтесь, не заставляйте голову терять! Вот вернетесь вы в обитель, спросит у вас патриарх: а куда вы, преподобный Бань, дели инока Цая, что вы ответствуете отцу-вероучителю?!

Монах в кашье только расхохотался и легонько пихнул юношу в спину – заставив птицей пролететь все расстояние от передних рядов до закипающего на разложенном огне котла.

Малость опешивший Расколотая Гора заплясал вокруг монашка, истово размахивая мечом.

– Ох, и полетит головушка в кипяточек! – орал он, изрядно повторяясь и на ходу раздумывая, как выпутаться из неприятного положения. Меч сверкал в воздухе, испуганный инок жался к котлу, рыбий барабанчик и колотушка стучали не переставая – и в тот самый момент, когда Расколотая Гора окончательно прижал монашка к кострищу, попутно сыпанув в кипяток пригоршню ароматного зелья…

Пятицветная вспышка заставила всех на миг зажмуриться, а когда зрение вновь вернулось к нингоусцам, юного инока как черепаха языком слизала, а на кипящей поверхности воды плясала высушенная голова здоровенной гадюки, игриво вывалив наружу черное жало.

– Свершилось! – сорванным голосом сообщил чародей, весьма удивленный таким оборотом дела, и был немедленно схвачен за отвороты халата монахом в оранжевой кашье.

Вроде бы и держал монах не очень крепко, и руки преподобного были худыми и на вид слабосильными, да только Расколотой Горе не нужно было объяснять: чуть-чуть озлится преподобный, и вывалится чародейский язык почище гадючьего!

Никакой меч не поможет: только отразится в клинке страшное тавро, что выжжено на монашьих руках, и враз разломится лезвие от страха на тридцать три части!

– Где мой спутник? – свистящим шепотом поинтересовался монах. – Не медли, уважаемый, отвечай, добром прошу!

– В… в чертогах Желтых Источников, – просипел полузадушенный чародей первое, что пришло ему в голову. – По приглашению самого Господина Тайбо, Хозяина Золотой Звезды! Забыл я, ничтожный, что идущих по Пути Будды бережет от чародейства их тяга к истинному просветлению, – вот и наказал меня Господин Тайбо за самонадеянность! Вы не беспокойтесь, преподобный отец, вернется ваш досточтимый спутник, к ужину и вернется, вы уж не сомневайтесь!

Если Расколотая Гора в чем и не сомневался, так это в том, что к ужину и духу его в Нинго не будет.

Монах разжал свою мертвую хватку и быстро пошел прочь.

Зеваки смотрели ему вслед и ругали преподобного за то, что сам подставил отрока, а теперь еще и хватает порядочных людей за горло; чародея ругали за оборванный на самом интересном трюк, себя же хвалили за проницательность – никто и не подумал платить Расколотой Горе до окончания зрелища, чем все и были весьма довольны.

Стоявший у западного угла харчевни Змееныш Цай тоже был доволен.

Преподобный Бань очень вовремя решил пошутить, забыв, что у каждой шутки есть вторая, шершавая половинка.

До ужина у лазутчика жизни оставалась уйма времени.

2

За две недели с лишним, в течение которых монах из тайной службы и Змееныш Цай двигались через провинцию Хэнань, от обители близ горы Сун к Нинго, – за это время лазутчик жизни понял одну очень простую истину.

Он понял, что преподобный Бань – самый опасный человек из всех, когда-либо попадавшихся Змеенышу на пути.

Лазутчик мог утешаться только тем, что он и сам далеко не подарок Яшмового Владыки.

Весь первый день они молчали и шли.

Ночью Змееныш встал – остановились они на небольшой почтовой станции – и нарочито шумно отправился во двор, незаметно прихватив мешочек со снадобьями. К счастью, во дворе оказался укромный закуток, между коновязью и амбаром, так что лазутчик сумел наскоро проделать все необходимые для себя действия и так же шумно вернуться в отведенную им комнатушку.

Он ожидал недовольного ворчания, вопросов относительно того, куда это он шляется на ночь глядя; он ожидал попыток со стороны Баня исподтишка понаблюдать за ним…

Ничего подобного.

Преподобный Бань даже не проснулся.

Весь второй день они молчали и шли.

Весь третий – тоже.

К концу недели их согласились подвезти купцы из Синьганского уезда, везущие в Нинго шелк и ароматные притирания в надежде на хорошие барыши.

– Наставник, – спросил Змееныш со всей наивностью, на какую был способен, присев на край повозки рядом с преподобным Банем, – а когда вы будете меня учить?

Монах ничего не ответил.

А к вечеру неожиданно сказал:

– Когда патриарх Бодхидхарма решил покинуть обитель…

Когда после многих лет, проведенных в Шаолиньской обители, Бодхидхарма решил покинуть Поднебесную, он перед уходом собрал вокруг лучших учеников, дабы выяснить: что же они поняли, учась у него?

Первый ученик сказал:

– Истина находится вне «да» и «нет»; утверждение или отрицание – лишь путь для истины.

Учитель кивнул и ответил:

– У тебя моя кожа.

Второй ученик сказал:

– Истина подобна взгляду подвижника Ананды на Землю Будды – он увидел ее однажды и навеки.

Учитель кивнул и ответил:

– У тебя моя плоть.

Третий ученик сказал:

– Истина лежит вне вещей и реальности, ибо они лишь затемняют ее. Лишь дух есть подлинная истина и реальность.

Учитель кивнул и ответил:

– У тебя мои кости.

И наконец последний ученик поклонился Бодхидхарме, улыбнулся и промолчал.

Учитель улыбнулся в ответ и и сказал:

– У тебя моя суть.

…И до темноты преподобный Бань опять не произнес ни единого слова.

А Змееныш думал, что сегодня он узнал про учение Чань больше, чем за всю свою жизнь. Лазутчик никогда не отличался религиозным подвижничеством: с людьми Дао он был даосом, с людьми Будды говорил о прозрении, кланялся и слушал высокомудрые рассуждения последователей Кун-цзы, с крестьянами и простолюдинами возносил мольбы Старцу Шоусину или персиковой метелкой гонял духа морового поветрия – но это была просто смена окраски, как у древесной пучеглазой ящерки.

Истина в молчании, потому что слова…

Всего лишь слова.

Костыли духа.

И та истина, за которой Змееныш явился в обитель; истина о мертвых руках с тигром и драконом, истина о запредельном и нереальном тоже лежит в молчании – в том, о чем не говорят.

И, возможно, даже успели позабыть.

Тайна нелепых поступков и трупных пятен вполне способна уходить корнями в почти тысячелетнее прошлое, когда Бородатый Варвар делал Шаолинь тем, чем монастырь стал; когда учил не доверять словам и знакам, а доверять своему сердцу и «рукам восемнадцати архатов»; когда на предплечьях впервые выжигалось клеймо тигра и дракона, а лихие люди Хэнаня стали предпочитать встречу с отрядом вооруженных стражников встрече с монахом малоизвестной в то время обители; и, наконец, когда тогдашний Сын Неба, прослышав о смерти патриарха, самонадеянно велел раскопать его могилу и вскрыть гроб, но там оказалась всего лишь старая сандалия.

Где окончил свои дни Бородатый Варвар, неукротимый Бодхидхарма, ревностный Пути Дамо, сын раджи Сугандхи?

В Гималаях, где его видели едущим верхом на тигре?

В Стране Восходящего Солнца, где его встречали одиноко бредущим по дороге?

У диких вьетов, уверявших, что именно у них не раз появлялся Святой-в-одной-сандалии?

Какая разница…

«Может, это и есть прозрение?» – подумалось Змеенышу.

– Ты крепче, чем я ожидал, – неожиданно произнес преподобный Бань, одновременно принюхиваясь к просачивавшемуся сквозь ткань аромату притираний. – Девять из десяти юношей твоего возраста и телосложения еще в первый день к вечеру стали бы спотыкаться и на следующее утро запросили бы пощады. Это хорошо.

Повозка остановилась, и преподобный Бань пошел к хозяину постоялого двора договариваться о ночлеге.

А Змееныш смотрел ему вслед и понимал, что видит самого опасного человека своей жизни.

Наутро монах, не вставая с узенькой лежанки, метнул в голову поднявшегося Змееныша сразу две тапки.

И обе попали.

Преподобный Бань остался очень недоволен. В отличие от лазутчика, у которого были причины гордиться собой: тапки мелькнули в воздухе так внезапно и стремительно, что стоило большого труда ухватить за уздечку естественный, нутряной порыв и не дать руке отбить первую тапку, а телу – уклониться от второй. Пусть уж лучше монах будет недоволен, чем задает вопросы: отчего бы это его юный и самый безобидный из всех иноков спутник крепок телом и быстр движением?

У Змееныша был заготовлен ответ и на этот случай, но уж лучше обойтись без него.

Весь дальнейший путь, до самого Нинго, монах учил Змееныша дышать.

Только дышать, не заикаясь об основах Учения или о двенадцати канонических стойках, столь любимых патриархом и наставником Лю. Дышать беззвучно, воображая серебряную трубку вместо гортани; дышать шумно, подобно морскому прибою; дышать, раздувая живот при вдохе и опуская грудь при выдохе; протяжно кричать – купцы, правда, быстренько попросили это прекратить, потому что лошади пугаются; дышать медленно, дышать резко, задерживая вдох, ускоряя выдох, делая паузу в самых неподходящих местах, дышать, дышать, дышать…

Змееныш честно дышал и думал, что если кто и нашел бы сразу общий язык, так это преподобный Бань и покойная бабка Цай.

Мигом сошлись бы.

И, наконец, они въехали в Нинго.

Глупый чародей подвернулся под руку как нельзя кстати; точно так же, как и желание преподобного Баня подшутить над своим спутником – монах, по-видимому, ничего не делал просто так, и в этой шутке тоже крылся особый, тайный смысл, но… Змееныш понимал, что судьба, иногда благосклонная к лазутчикам, дает ему неповторимый шанс уйти от монаха-убийцы, уйти законно, не подставив под удар собственную шею. Упустить такое? Ни за что!

Тем более что лазутчику кровь из носу надо было встретиться с судьей Бао и предупредить обо всем.

Если бы преподобный Бань видел выражение, мелькнувшее на лице самого безобидного из молодых монахов в тот момент, когда Змееныш вкладывал детский флажок в ласточкино гнездо под стрехой окраинной развалюхи, он бы сильно задумался, прежде чем идти с этим монашком в Бэйцзин, Северную Столицу.

Или наоборот – уверился в чем-то своем, сокровенном, и усмешливо сверкнул бы угольно-черными глазами.

3

Судья Бао привел на встречу постороннего.

Это нарушало все правила и договоренности, но Змееныш был в какой-то степени даже рад: ему казалось, что поступок судьи оправдывает поведение самого лазутчика, поведавшего о недозволенном Маленькому Архату.

Кроме того, посторонний сразу пришелся Змеенышу по душе, хотя излишней доверчивостью лазутчик жизни не страдал. Это оказался щуплый даос в драном халате из полосатой ткани и смешной железной шапке, похожей на рыбий хвост. Уж кто-кто, а Змееныш точно знал, что позволить себе выглядеть смешно и странно могут только люди воистину удивительные.

Сычуаньская парча ярка да цветаста, как глупость человеческая…

В комнату неслышно проскользнул Немой Братец, служка той опиумокурильни, в задней комнатушке которой и была назначена встреча. Мало кто знал, что Немой Братец и есть настоящий хозяин-угуй этого притона, владеющий тайной биркой на территорию, а толстяк Вань по прозвищу Десять Тысяч нужен лишь для отвода глаз и вручения взяток Быстроруким. Но даже судья Бао не был осведомлен, что бирку на территорию Немой Братец получил лишь благодаря Змеенышу: когда вожаки Дымных Цветов хотели свернуть Немому Братцу шею, только гибель старшего Цветка, которого случайно ткнул пальцем в бок какой-то юнец-доходяга на городском базаре, отсрочила приговор. В результате Немой Братец не оплошал, шеи все-таки были свернуты, но совсем не те, что предполагалось вначале, а его опиумокурильня стала местом тайных встреч лазутчика.

И Змееныш ни на миг не сомневался: угуй опиумокурильни и отброс общества, Немой Братец скорее даст расчленить себя на семьдесят семь частей, чем сознается в своем знакомстве с лазутчиком.

Даже если знать, что немым Братец был только по прозвищу.

– Вечером я буду вынужден покинуть Нинго и отправиться в Северную Столицу, – устало сказал Змееныш Цай.

Притворяться было ни к чему, и судья Бао в очередной раз поразился: только что перед ним сидел невинный отрок-монах с юношеским пушком на щеках – и вот уже за чашкой чая тянется ровесник высокоуважаемого сянъигуна, измотанный до предела и держащийся лишь на выучке и долге.

– Один? – спросил судья, не спрашивая: «Почему?»

Понимал: значит, надо.

– С преподобным Банем, – ответил Змееныш. – Я был отослан из обители по просьбе последнего, в качестве его сопровождающего.

И все трое надолго замолчали, прихлебывая крутозаваренный, слегка терпкий чай.

– Что ты сумел узнать? – спросил судья Бао.

– Немного, – отозвался Змееныш. – Я узнал, что на первых порах у монахов Шаолиня отбирают то, что мы зовем нравственностью или обыденной моралью «ли». Я узнал, что затем у иноков обители близ горы Сун отбирают обыденное сознание, которое странный малыш-инок назвал неизвестным мне словом «логика». Взамен обыденных морали и сознания им дают способность жить не раздумывая, бить не промахиваясь, умение играть на железной флейте без отверстий и надежду на грядущее прозрение.

– Это все? – спросил даос.

– Это все, что я узнал. Впрочем, нет, не все. Еще я узнал, что уродливый монастырский повар пишет на деревянном диске иероглифы «цзин» и «жань» (судью Бао передернуло), а также ходит в Лабиринте Манекенов как у себя дома. Следом за поваром Фэном идет ребенок в рясе по прозвищу Маленький Архат. Теперь – все. Смею ли я спросить: что узнали вы, достойный сянъигун?

– Я узнал, что в канцелярии Владыки Темного Приказа шарят невидимые демонам руки с уже знакомым нам клеймом, – невесело улыбнулся судья Бао.

– Это все? – спросил лазутчик, понимая, что сегодня можно спрашивать без церемоний.

– Нет, не все. Я узнал, что этими руками можно предупреждать неслучившееся. И что Сын Неба Юн Лэ, да продлятся его годы вечно… похоже, вскоре у нас будет новый император. Возможно, именно поэтому преподобный Бань отправляется в Северную Столицу. Теперь – все.

И все трое опять замолчали.

Судья Бао думал: стоит ли ему немедленно воспользоваться подвернувшейся возможностью и послать со Змеенышем в Столицу доклад о происходящем. Риск огромен, в первую голову для самого лазутчика, но если правильно составленный доклад попадет в руки… нет, на высочайшие руки достойный сянъигун и не рассчитывал! Просто бывший однокашник судьи Бао, преуспевший по службе, славился близостью к первому министру двора. Ума бывшему однокашнику было не занимать (не зря ж письмо прислал!), сообразительности – тоже; а старые приятельские отношения могли весьма поспособствовать правильному движению доклада. Все большую силу забирает в Поднебесной тайная служба монахов с клеймеными руками, а ни одна повозка не сможет долго ехать, если одно колесо у нее гораздо объемистей прочих. Опять же: если Сын Неба и впрямь болен…

Железная Шапка думал: иногда судьбы мира зависят от таких ничтожных мелочей, что впору усомниться в правоте Безначального Дао, которое, как известно, не торопится, но всюду успевает. Интересно все же: что на этот раз скажет даосу, ввязавшемуся в суету сует, его учитель, небожитель Пэнлая, и не осердится ли за самовольство? И плохо ли то, что при виде двух измученных людей – судьи Бао и вот этого лазутчика – сердце даоса преисполняется скорбью и негодованием на жестокость бытия; а это уж вовсе недостойно бедного отшельника, собирающегося выплавить киноварную пилюлю бессмертия! Или все-таки достойно?

Змееныш Цай не думал ни о чем. Он просто наслаждался редкой для него минутой отдыха, поскольку знал: прикажет судья Бао нести в Столицу весточку от высокоуважаемого сянъигуна, и надо будет нести.

Нести, а потом возвращаться, ибо лазутчики жизни – это те, кто возвращается.

4

– Где ты был?! – в сотый раз вопрошал преподобный Бань, кусая тонкие губы.

Угловатое лицо монаха напоминало сейчас лики архатов, искушаемых Властелином Иллюзий, князем Марой: бесстрастность боролась со страстями, и последние в данном случае побеждали.

– В чертогах, – честно отвечал Змееныш, не забывая кланяться. – В чертогах этих… как их?.. Желтых Источников. У Хозяина Золотой Звезды, господина Тайбо.

– В гостях? – не выдерживал Бань. – Чай пили?! Из фарфоровых чашек?!

– Воистину, все вам ведомо, наставник! – восторгался Змееныш проницательностью своего спутника. – В гостях и именно из фарфоровых чашек, хоть и трижды недостоин я оказанной мне чести! Но был введен безусым небожителем в чертог из белого нефрита, под чудесные напевы флейт и свирелей, после чего облачен лотосоглазыми девами в одеяния из лазоревых перьев и препровожден к господину Тайбо!

– Ну и как он выглядел, этот твой Тайбо? – не унимался дотошный Бань.

Видимо, он плохо представлял своего спутника в одеяниях из лазоревых перьев.

Расцветка не нравилась, что ли?

– О-о! – Змееныш закатил глаза и причмокнул. – Вид его был во всем подобен символу счастья! Шляпа господина Тайбо, изготовленная в форме венчика цветов сафлора, была украшена пластинами из полированной яшмы, одежда несказанной прелести подвязана желтым шнуром, на ногах красовались пурпурные туфли с загнутыми носками; а в руках господин Тайбо держал всемогущий жезл-жуи как знак того, что способен в мгновение ока достигнуть восьми сторон света.

– И многоцветные облака сопровождали небожителя, – обрывал затянувшееся описание преподобный Бань.

– Воистину, наставник, память ваша безгранична! Именно многоцветные облака и именно сопровождали! А потом господин Тайбо поведал мне, ничтожному, что в позапрошлой жизни был я одним из особо доверенных его слуг-любимцев, но разбил опрометчиво обожаемую вазу господина и был за сей проступок вынужден две жизни прожить среди смертных.

Змееныш помолчал, грустно глядя в пол.

– Вот и живу, – подытожил он.

Монах только руками развел, глядя на это олицетворение скорби.

– Что еще говорил тебе господин Тайбо? – спросил преподобный Бань после некоторой паузы.

– Что если буду жить достойно, радуя его сердце и печень, то в этой жизни доживу до девяноста девяти лет, постигая учение Будды Шакьямуни. А если огорчу Хозяина Золотой Звезды – то он станет лично укорачивать нить моей судьбы, отрезая по десятилетию за раз! Я уж и молил, и на колени падал – ни в какую! Говорит: не скажу тебе, чем именно ты можешь меня огорчить, а просто стану наблюдать! И как огорчусь – сразу хвать бронзовые ножницы!..

Последняя идея пришла на ум Змеенышу только что и весьма ему понравилась. Ежели начнется у лазутчика безвременное старение, всегда можно будет свалить на гневного господина Тайбо.

А если Бань не поверит, пусть идет спрашивать Хозяина Золотой Звезды.

…Когда Змееныш покидал опиумокурильню Немого Братца и скрытно пробирался к постоялому двору, что близ Линьцинской заставы при въезде в город, где и остановился преподобный Бань по прибытии в Нинго, лазутчика не покидало ощущение слежки.

Замечать наблюдение за собой и уходить от него Змееныш умел еще с раннего детства, когда способность хотя бы на минутку выскользнуть из-под опеки бабки Цай вознаграждалась сдобной пышкой. Да и позднее наука эта не раз сослужила ему добрую службу – но сейчас творилось что-то странное. Лазутчик готов был поклясться, что ни одна живая душа не интересуется скромным монашком, но противный озноб не проходил, а под ложечкой сосало предчувствие неприятностей.

Это началось с того момента, когда он посвятил Маленького Архата в подробности расследуемого дела и покинул обитель вместе с преподобным Банем. Первое, что сразу заметил Змееныш: раньше он сам никогда не вовлекался в поиски душой, честно выполняя порученную работу, но оставаясь внутри холодно-спокойным. Лазутчик, волнующийся по поводу исхода и не способный сойтись с врагом или пожертвовать союзником в случае необходимости, – это плохой лазутчик.

Это мертвый лазутчик.

Бабка Цай не раз говаривала, ссылаясь на своего сына и Змеенышева отца, Ушастого Цая, которого никто не знал в лицо:

– Тонкость! Тонкость! Мастер «листвы и ветра» равно спокойно жертвует врагом, другом и собой.

И, может быть, только благодаря этой тонкости Змееныш Цай дожил до сорока двух лет.

Но теперь… теперь Змееныш все чаще замечал за собой проявление человеческих чувств, мешающих сосредоточиться – словно на доселе чистом зеркале стали появляться туманные пятна от чьего– то дыхания.

Чьего?

Не самого ли лазутчика?!

И второе – именно с этого времени над ним будто разверзлось небо, явив немигающий глаз; куда бы Змееныш ни шел, что бы ни делал, он не мог избавиться от ощущения слежки. Слежки чуждой, при полном отсутствии интереса к лазутчику, как не интересуется кузнец пылью на копыте лошади, когда собирается набить подкову.

Смахнет походя или вообще поверх приколотит.

Змеенышу было очень трудно жить с этим глазом над головой.

Наконец преподобный Бань утомился и погнал своего самого безобидного инока к толстяку хозяину за переносной жаровенкой.

Змееныш обиженно вздохнул – дескать, не верят честному рассказу! – и спустился во двор, по дороге размышляя:

«Преподобный Бань числится в свите принца Чжоу, и, значит, у достойного монаха наверняка должны быть личные покои во дворце кровнородственного вана. Просто не может не быть! Даже учитывая то, что тайная служба приставила к принцу именно Баня только со дня возвращения Чжоу-вана в наново жалованный удел. До того рядом с принцем Чжоу находился какой-то другой монах… впрочем, неважно. Значит, покои есть. Но мы останавливаемся на захудалом постоялом дворе, да еще и чуть ли не за городом, у Линьцинской заставы! И, думаю, не сегодня-завтра покинем Нинго. Не хочет, не хочет преподобный видеться с принцем – опалы ждет? Тогда чьей? Опалы вана в случае восшествия на престол нового Сына Неба или опалы собственной? Станет ли новый император благоволить к тайной службе, как благоволит к ней государь Юн Лэ? Зачем мы идем в Бэйцзин – за пятицветной грамотой на чин или за кангой-колодкой и палаческими клещами в бок?!»

Змееныш сам удивлялся своей уверенности, что все это – от рук Восьмой Тетушки и бритой головы лазутчика до болезни государя Юн Лэ и немигающего глаза над головой – звенья одной цепи.

И цепь эта все туже обматывает Поднебесную.

5

– Я уже договорился с лодочником, – сказал преподобный Бань, выходя во двор.

Змееныш, спускавшийся следом, только поправил на плече дорожную котомку и покорно кивнул.

Ощущение слежки не пропало, а даже, наоборот, усилилось и давило на плечи гораздо хуже той же котомки.

Но никакой видимой опасности по-прежнему не наблюдалось.

Во дворе, рядом с пустыми повозками, хозяин постоялого двора во всю глотку торговался с синьганскими купцами. Последние уже успели на корню сдать весь свой товар местному перекупщику, получив барыш меньше, чем хотелось, но больше, чем предполагалось; вчерашней ночью удачная сделка была изрядно спрыснута, опустошено немереное количество чайничков с вином, часть барыша осела в рукавах нингоуских «красных юбок» – и можно было со спокойной совестью ехать дальше, пытать счастье купеческое.

Лодка, о которой говорил преподобный Бань, была нанята именно купцами. И теперь они договаривались с толстячком хозяином о цене за повозки и за тягловых волов. Договаривались, по всей видимости, давно и успешно – а шумели и рядились просто так, по привычке.

Что за торговля без крику и попыток хоть в чем-то надуть ближнего?

Змееныш подошел к колодцу и зло сплюнул: колодезный ворот валялся рядом со срубом. Зато крепежной цепи нигде видно не было. Бородатый коротышка-слуга, собравшийся чинить «кланяющегося отшельника», при помощи которого из колодца добывалась вода, куда-то делся, бросив работу на половине; и за водой надо было снова подниматься наверх.

Или идти на кухню и просить длинноязыких поварих.

Преподобный Бань, в свою очередь, подошел к купцам и хозяину, собираясь уточнить у владельцев повозок (уже бывших владельцев): если они вчера спьяну не возражали против попутчиков-монахов, то не будут ли возражать сегодня, на гудящую с похмелья голову?

Змеенышу было ясно, что преимуществами своего положения и грамотами тайной канцелярии, способными сделать покладистыми кого угодно, преподобный Бань пользоваться не собирается.

Что еще раз укрепило лазутчика в уверенности: его наставник подозревает, что путь в Столицу отнюдь не будет усеян лотосовыми лепестками, и в особенности – для людей всемогущего Чжан Во.

Который вскоре вполне может стать бывшим всемогущим…

Хотя, если не для чужих ушей, – Сыновей Неба много, а тайная служба одна!

«Для чего ж тебе я понадобился?» – обеспокоенно подумал Змееныш Цай.

То, чего он не понимал вначале, всегда на поверку оказывалось для лазутчика самым неприятным.

Неподалеку, рядом с коновязью, лежал прямо на песке один из купеческих возниц: простоватого вида парень с мозолистыми ручищами. Синюю кофту-безрукавку он нацепил прямо на голое тело, штаны забыл надеть вовсе, зато голову повязал цветастой косынкой, явно только вчера купленной. Прошлой ночью парень сильно перебрал – и винца, и певичек, – а значит, сегодня лежание на солнцепеке, по всем признакам, не должно было бы способствовать улучшению его самочувствия. Змееныш приблизился к вознице, заботливо тронул его за бугристое плечо, потом прикоснулся кончиками пальцев ко лбу…

Лоб был холодным.

Пальцы Змееныша быстро пробежались по шее парня – нет, ни одна из жил не пульсировала.

Возница был мертв.

– Эй, – заорал лазутчик, пытаясь привлечь внимание купцов, – эй, почтенные! Куда ж вы смотрите?! Вам не повозки продавать надо, вам…

«Вам место на кладбище покупать нужно», – хотел добавить Змееныш.

И не успел.

Ручища парня дернулась, раздавленным крабом поползла по песку, шевеля почему-то всего одним пальцем – указательным; замерла, опять двинулась, палец ковырнул песок, выгребая бороздку, другую…

Под ноготь воткнулась щепка-заноза; и эта мелочь вдруг заставила сердце Змееныша забиться вдвое чаще.

Хотя бы потому, что лицо парня по-прежнему оставалось лицом спящего или мертвого.

– Чего буянишь? – недовольно отозвался ближайший купец, прищуриваясь. Глазки у купца были такими мутными и окруженными после веселой ночки такими синячищами, что казались бельмами. Бельмастый еще раз недовольно оглядел Змееныша с головы до ног, не удостоив своего возницу даже словом, и повернулся к Баню.

– Вы б, наставник, угомонили вашего служку! – брюзгливо сообщил бельмастый. – Что ж это он, в самом деле, на честных людей кричит! Будда небось не учил язык распускать!

Но Змееныш уже не слушал купца.

Он с неподдельным ужасом следил за указательным пальцем парня. Тот за это время успел очертить на песке круг около локтя в поперечнике; и теперь белесый ноготь ковырялся внутри круга.

Иероглиф.

Другой.

Третий.

Сразу два подряд; старое головастиковое письмо, каким уже давно никто не пишет, даже мастера каллиграфии, способные на вкус отличить степень бархатистости туши; иероглиф, другой, третий…

Цзин, жань, жань, цзин, цзин, жань, цзин.

Чистое, грязное, грязное, чистое, чистое, грязное, чистое.

И, наконец, веки возницы дрогнули и раздвинулись.

Из глубоко утопленных глазниц на Змееныша смотрела темень Лабиринта Манекенов, в которой что-то ворочалось.

Лазутчик жизни отшатнулся, так и не успев осознать: примерещился ему сухой треск, какой бывает от столкновения дерева с деревом или с рукой, похожей на дерево?

А ручища возницы медленно выползла из круга, мозолистая ладонь легла на валявшийся неподалеку колодезный ворот; дубовая махина, окованная вдоль оловом, приподнялась, оторвалась от песка…

И с маху ударила Змееныша по правому колену.

Попади ворот по живому – опираться лазутчику на костыль до конца его дней!

– Сдурел?! – Змееныш резво отпрыгнул назад, с испугом глядя на садящегося парня. – Эй, удалец, ты живой или… какой?!

Вместо ответа ворот вновь ринулся к колену лазутчика.

Но в воздухе закатным облаком мелькнула оранжевая кашья, и обе сандалии преподобного Баня опустились точно посреди ворота, прибив его к песку, как сильный дождь прибивает пыль.

– Если мой спутник чем-то не угодил вам, я искренне прошу прощения вместо этого невежи! – Бань явно хотел сказать что-то еще, но осекся, во все глаза разглядывая возницу. А не вовремя оживший парень не обратил внимания ни на удивительное появление монаха, ни на собственный промах – ворот зашевелился на песке, попутно стерев часть круга и два иероглифа «жань», после чего опять стал подниматься.

И возница тоже стал подниматься.

– Чистое, – глухо сказал возница. – И грязное. И чистое…

Он шагнул вперед и попытался кинуть ворот в ноги Змеенышу. Руки слушались парня плохо, необычное оружие упало, не долетев до цели какого-нибудь вершка; возница огорченно помотал головой, отчего косынка сползла ему на самые брови, и грузно побрел к Змеенышу.

Когда на плечо возницы легла сухонькая лапка преподобного Баня, парень попытался смахнуть ее на ходу – но не тут-то было! Лапка держала прочно. Возница остановился, развернулся к досадной помехе вполоборота и скосился на лапку у себя на плече.

– Чистое, – сказал возница, и в голосе его пробился недовольный хрип: так начинает крениться подгнившее дерево, прежде чем упасть на голову случайному прохожему. – Чистое, чистое и чистое. И грязное.

Кулачище парня с маху рубанул монаха по запястью, но был вовремя перехвачен. Огромное тело описало в воздухе красивую пологую дугу и, вздымая горы песчаной пыли, обрушилось наземь. Любой другой на месте парня, если не сломал бы себе хребет, то уж наверняка немало времени охал бы да хватался за поясницу, но возница полежал-полежал и начал вставать. По дороге он снял с себя кофту-безрукавку, обнажив мощный, слегка подзаплывший жиром торс, и отправил кофту в колодец.

– Чистое, – сказал почти голый возница.

И пошел к Змеенышу.

– Что ж это творится, люди добрые! – несколько запоздало возопил бельмастый купец, бледнея. – Это ж настоящий Великий Предел творится! Эй, Бу Цзи, немедленно прекрати! Ты это…

Бельмастый сделал шаг-другой, то ли намереваясь продолжить увещевания возницы по имени Бу Цзи, то ли собираясь лично вмешаться в творимый Великий Предел, но едва он попытался шагнуть в третий раз…

– Грязное, – неожиданно сказал торговец, и мутные бельма его неприятно потемнели. – И грязное. Ишь ты…

Он вернулся к своему приятелю, взял у него из рук мешочек с серебром, только что полученный последним от хозяина постоялого двора, и запустил увесистым мешочком в бритую голову преподобного Баня. Не попал, расстроенно хмыкнул и медленно направился к дерущимся.

Нет.

Не к дерущимся.

К Змеенышу – поднимая на ходу колодезный ворот и примериваясь к правому колену лазутчика.

Монах перехватил мешочек на лету, немедленно обрушив его на бесстрастное лицо возницы – но Бу Цзи, мертвый или живой, даже не заметил этого. Хотя сломанный нос очень трудно не заметить, особенно если это твой же собственный нос! Словно сообразив что-то, непонятное ему ранее, парень предал Змееныша забвению и пнул ногой ярко-оранжевую кашью. Удивительное дело: преподобному Баню стоило изрядного труда отвести предплечьем эту ногу! Тут же кулаки возницы замелькали вокруг жилистого монаха, как привязанные на цепях камни; преподобный Бань окунулся в эту круговерть, и посторонний наблюдатель потерял какую бы то ни было возможность следить за происходящим.

Словно два кота сцепились: один – большой, сытый, второй – тощий и драчливый; визг, мяв, кто кого и за что – не разобрать глазу человеческому!

Торговец с воротом уже к тому времени приблизился к Змеенышу. Лазутчик жизни пал на колени и принялся елозить в пыли, многократно кланяясь и хватая бельмастого за края его длинной блузы.

– Великодушный господин! – благим матом вопил Змееныш, целуя туфли бельмастого. – Не губите невинного отрока! Не сиротите моих детушек и старуху мать! Пощадите!

Никакой старухи матери и уж тем более малых детушек – во всяком случае, поблизости – у лазутчика не наблюдалось. Но такова была общепринятая формула выпрашивания милости, и не раз она спасала Змеенышу жизнь в обществе подвыпивших братков или хуньдунских лесорубов. Впрочем, если бы посторонний наблюдатель перестал всматриваться в схватку возницы с преподобным Банем и пригляделся повнимательнее к бельмастому и Змеенышу… Его, постороннего наблюдателя, наверняка заинтересовало бы вот что: уж куда как удобно было бельмастому опустить колодезный ворот на подставленный затылок жертвы – ан нет, не опустил! Топтался, примеривался, дважды норовил ткнуть в колено, но промахивался и снова принимался топтаться на месте. А молящие руки Змееныша блудливыми кобелями гуляли вокруг бельмастого, хватая за что попало, поглаживая, нажимая, цепляя… и бельмастый вдруг охнул, глаза его посветлели и налились мукой, ворот выпал из разом ослабевших пальцев, после чего торговец рванул освободившейся рукой блузу и невнятно захрипел.

И мучным кулем осел на песок.

Преподобный Бань отошел от исковерканного тела возницы – Бу Цзи еще мелко вздрагивал, но этим дело и ограничивалось – и пристально посмотрел на своего спутника.

Змееныш честно выдержал этот взгляд.

– Видать, сильно ты по душе господину Тайбо, – бросил монах, думая о чем-то своем. – Уберег он тебя…

За спиной монаха перестал дергаться возница Бу Цзи.

Вызванный лекарь с трудом привел в чувство бельмастого – торговец ничего не помнил, только и делая, что кланяясь преподобному Баню и Змеенышу, – после чего лекарь дотошно осмотрел тело возницы. И уверенно заявил, что все шесть видов пульса не прощупываются, каналы «цзинь-ло» закупорены и если ему, лекарю, скажут, что сей труп только что дрался с преподобным отцом и норовил сломать колено другому преподобному отцу, он, лекарь, только пожмет плечами и прочь пойдет, не забыв получить оговоренную плату.

Что и было сделано.

Когда Змееныш и монах из тайной службы покидали постоялый двор, оба, не сговариваясь, остановились на месте недавнего побоища и долго смотрели на полустертый круг, нарисованный на песке.

В кругу еще оставались два с половиной иероглифа.

Два «жань» и поперечная полоса с завитушкой от иероглифа «цзин».

Два раза «грязное» и кусок «чистого».

– Пойдем, – тихо сказал преподобный Бань. – Лодочник ждать не будет. Нам пора отправляться в Бэйцзин…

А возницу Бу Цзи без лишнего шума зарыли на городском кладбище, у самой ограды, и никому не пришло в голову интересоваться трупными пятнами на руках парня – особенно на второй день после его двойной гибели.

Зря, конечно.

Позвали бы судью Бао…

Междуглавье

Свиток, не найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

…какая-то скотина сперла мой свиток!!! Впрочем, я даже знаю, какая – но об этом позже

С уходом Змееныша мне и моему мальчику стало тесно в монастыре. Никогда раньше за мной ничего подобного не водилось. А сейчас я стал задумываться над правотой девушек (боже, как давно это было!), утверждавших, что я – бездушное чудовище. Все шло к тому, что я отнюдь не являюсь благодетелем моего мальчика, свалившись ему в самом прямом смысле как снег на голову. Да, он был дурачком, да, общество слепца-гадателя сильно проигрывало пансионату для богатеньких детишек или даже общеобразовательной школе города Акпупинска… но жизнь в одной черепной коробке меняла нас обоих.

Раньше у меня не было друзей.

Теперь же… свято место пусто не бывает. Правда, Змееныш?! Нет, я прекрасно понимаю, что ты спихнешь меня в колодец, ни на минуту не задумавшись, если я чем-то буду мешать твоей правоохранительной деятельности, но зачем-то ведь ты вытаскивал нас, меня и моего мальчика, из Лабиринта?!

Или эта задача не по зубам ни моему левому полушарию, ни интуиции моего маленького музыканта?

Или просто у нас хандра?

Пустая, черная хандра, которая сведет нас в могилу гораздо быстрее любого Безумия Будды? Что-то уж очень мне плохо, а самоубийство в нашем положении – разве что средство от перхоти, и не более того.

…Видимо, я на какое-то время отключился. Первый этап Лабиринта Манекенов я проходил уже на автомате, прекрасно понимая, что главные опасности кроются не здесь, а дальше, среди неведомых галерей, скрытых комнат и деревянных воинов. Поначалу я несколько сомневался в действенности этих инженерных изысков – снобизм, подкармливаемый сотнями лет разницы во времени, искал жертву – но потом… Оказывается, здесь еще учитель Ле-цзы почти две тысячи лет тому назад приводил в пример самодвижущуюся куклу, игравшую на цине; а несколько позднее всерьез рассказывалось о механических быках, успешно перевозивших непомерные тяжести. Особенно если учесть, что способны натворить эти китайцы за двенадцать веков, прошедших от куклы-музыканта Ле-цзы до явления в Шаолинь патриарха Бодхидхармы…

Да и треск, доносившийся издалека – оттуда, где повар Фэн рукоприкладствовал с предметами моих сомнений, – изрядно убеждал в реальности чертовых манекенов.

И вот тут-то рассеянность подвела меня. Нет, нам на голову не свалился камень, мы не угодили в капкан и не попались в сеть, я даже успел обратить внимание, что на развилке Фэн-урод свернул налево, а значит, и нам надо налево… просто я не учел, что Маленький Архат – это не один монах, а двое!

И что второй (вернее, первый) все это время точно так же, как и я, слушает проповеди журавля-патриарха, именно его тело усердствует в ежедневных занятиях, а зубодробительные вопросы «гун-ань», способные свести с ума самое левое из всех левых полушарий, словно предназначены для таких вот эстетов-музыкантов.

«Не опирайтесь на слова и знаки! – гласила местная мудрость. – Опирайтесь на собственное сердце!»

К кому в большей степени были применимы эти слова, как не к моему мальчику, никогда в своей жизни не опиравшемуся ни на какие знаки?! А сердце… я и не знал до сего мгновения, какое место в сердце этого несчастного мальчишки занимают два случайных человека.

Змееныш… и я.

Вернее, я и Змееныш; хотя бы в хронологическом порядке.

И когда сердце это вдруг распахнулось шире Лабиринта Манекенов, когда тело перестало существовать, а душа забыла человеческие имена, которыми ее награждали на всех перекрестках Бытия; когда горы неожиданно стали горами, моря – морями, а быть или не быть – смешным вопросом, не имеющим никакого отношения к повседневности, назвавшейся Абсолютом…

Короче, я прозевал момент, когда у моего мальчика случилось Просветление.

«Поймал У», – как говаривали здесь.

Я не возьмусь описывать это словами; но мне больше нечем описывать. Сжавшись в комок, я сидел внутри смеющегося Бога, и хохот этот заставлял вспыхивать и гаснуть солнца, каждое из которых было не больше светляка, и мы были всем, а все – ничем. Масло лилось на кипящее море, и вот: волны больше не ревут, пена не рвется клочьями, брызги не хлещут ошалевших чаек… гладкое блестящее зеркало от одной ладони до другой, и мириады отражений вольно гуляют по его поверхности, никак не нарушая величественного спокойствия. «Увижу светлую голову, – кричал кто-то из витой ракушки, похожей на лоб единорога, – буду бить по светлой; увижу темную – буду бить по темной»! Ослепшее «Великое сомнение», спотыкаясь, брело по заброшенному пляжу, держась за плечо «Великой смерти», которая на ходу сбрасывала одежды, превращаясь в «Великое пробуждение». А «Великая радость» махала издали рукой, держащей кувшин с розовой настойкой; и крабы, косолапя, сбегались на запах. Это мудрое безумие! Обезумевшая мудрость! Вздох предсмертный, так внезапно превращающийся в хохот! Патриархи Второго собора в Вайшали, случившемся через век после смерти Будды, пели на разные голоса: «Все, что согласно с существующей нравственностью и духом учения Будды, должно быть признано уставным – неважно, существовало ли то с давних времен, существует ли в настоящее время или явится после!» И мухи с птицами вторили этим словам; и ад следовал за ними. «А все, что не согласно, хотя бы то существовало прежде, существует в настоящее время или явится после – должно быть навсегда отвергнуто и не считаться учением Будды!» Добро и зло бродили в обнимку по бамбуковой роще, любуясь водопадами вдалеке, и ветер доносил к ним утреннюю прохладу. Лев и агнец лежали рядом, потом лев съел агнца и ушел, а проходивший мимо путник в рваной телогрейке представил себе, что было бы, случись все наоборот, – после скорбно покачал головой и пошел себе дальше…

Нет.

Я не буду описывать это словами.

Это все произнес не я.

* * *

…Когда все закончилось, мы стояли в совершенно неизвестной нам части Лабиринта Манекенов.

Перед нами была открытая дверь.

Там, внутри, слабо освещенные пыльным лучом, проникающим откуда-то сверху, сидели маленькие люди.

Недвижно.

Повинуясь неслышному приказу, мы, я и мой мальчик, вошли в комнату и остановились перед вереницей сидящих.

Перед строем мумий.

Да, это были мумии; ссохшиеся, втрое уменьшившиеся тела, каждое в привычной позиции – ноги скрещены, спина прямая, взгляд строго перед собой – и у любого из хозяев этой страшной комнаты была обрита голова.

Монахи.

Я пригляделся.

Нет.

Ни у кого на предплечьях не было выжженных знаков тигра и дракона.

Дальше всех от входа сидел большой, плотный – даже после смерти – человек с ломкой черной бородищей и серьгой в левом ухе.

Свиток с изображением этого человека висел в Зале Закона.

Первым сидел Пути Дамо, Бодхидхарма, Святой-в-одной-сандалии; слава и гордость Шаолиня.

У мумии рядом с ним не хватало руки.

Хуэй-кэ, второй патриарх, по слухам отсекший себе руку в стремлении доказать преданность Учению.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

Часть пятая

Дорога на Бэйцзин

Отвага начинает, сила решает, дух завершает.

Из поучений мастеров

Глава девятая

1

Как обычно, судья не сразу очнулся, c трудом понимая, где он. Но знакомая кровать под балдахином говорила сама за себя, и выездной следователь со вздохом стал выбираться из постели.

Ночь службы в Преисподней закончилась. Начинался день службы в мире Желтой пыли, как выразился бы его друг Лань.

При воспоминании о даосе легкое беспокойство коснулось судьи Бао: чародей-отшельник в очередной раз исчез, никого не предупредив, и если раньше судья при подобном известии лишь пожал бы плечами, то сейчас…

«Поработайте с мое в Преисподней, – нахмурился выездной следователь, – и мигом разучитесь плечами пожимать!»

Уже восемь ночей судья Бао добросовестно исполнял возложенные на него обязанности в аду Фэньду: регулярно обходил местные канцелярии и следил, не появятся ли где злокозненные руки. Поначалу от усердия руки мерещились чуть ли не на каждом стеллаже, и трижды выездной следователь едва не поднял напрасную тревогу. «То-то конфуз бы случился!» – расстроенно думал судья, уже привычно просачиваясь сквозь стены и отвечая на приветствия очередных демонов-канцеляристов.

На вторую ночь судья в самом деле увидел шаловливые конечности – и мигом кликнул ближайшего чиновника. Пропажу свитков предотвратить не удалось, но судья с адским работником – пузатым бесом на тоненьких ножках, заискивающе щерившимся зубастой пастью, – успели записать, какие именно свитки утащили «тигро-драконьи» руки. Вскоре, когда свитки обнаружились на соседней полке, из них были немедленно удалены все изменения, внесенные туда за время отсутствия бумаг.

Судья Бао остался вполне удовлетворен результатом своих обходов, и проклятые руки перестали мерещиться ему за каждой полкой.

Теперь высокоуважаемого сянъигуна узнавали в любой канцелярии. С ним почтительно здоровались даже грозные буланы, в том числе и те, кто был рангом повыше, – судья не раз слышал за спиной шепоток: «Наконец-то! Солнечный чиновник – это вам, господа мои, не цзинь[50] изюма! Этот порядок наведет! От него не скроешься…»

Разумеется, подобные разговоры льстили самолюбию судьи, но он отнюдь не переоценивал своих заслуг, а потому не почил на розовых лепестках, продолжая методично обходить территорию Фэньду, и через пару дней снова засек зловредные руки.

На этот раз, справедливо решив, что заслужил перерыв, судья Бао позволил себе небольшую пешую прогулку по аду в порядке ознакомления. Первый страх прошел, и на смену ему явилось любопытство, не раз помогавшее судье в работе, но столь же часто доставлявшее немалые неприятности.

И все же Бао решил рискнуть.

Поначалу все шло тихо-мирно, и расхрабрившийся судья не без некоторой дрожи углубился в темный тоннель, ведший в сторону дворца Сэньло. «В случае чего ноги в руки – и мигом окажусь в канцелярии тигроглавого!» – успокаивал себя выездной следователь, то и дело проверяя наличие на поясе спасительной таблички.

Темнота обволокла судью, навалившись со всех сторон, потом, как и в прошлый раз, что-то полыхнуло, высветив слева нишу с корчившимся в ней человеком; прораставшее сквозь него дерево за истекший срок заметно вытянулось, разветвилось, выбросило новые побеги, торчавшие теперь в основном из ушей несчастного, – и судья, невольно передернувшись, поспешил дальше, успев тем не менее отметить, что он на верном пути.

В кроваво-смоляном озере высокоуважаемый сянъигун чуть не увяз и схватился было за табличку, намереваясь вернуться, но тут выяснилось, что табличка обладает еще одним любопытным свойством: едва выездной следователь ощутил под пальцами гладкую слоновую кость, как ноги его двинулись по крови, аки посуху, а на обуви не осталось и следа грязи.

– Это, конечно, неплохо, – вслух пробормотал судья, – но куда теперь идти?

И растерянно посмотрел на развилку тоннеля.

– А куда вам надо? – поинтересовалась плававшая неподалеку отрубленная голова с проломленным теменем.

– Не знаю, – машинально ответил судья.

– Тогда идите направо, – посоветовала голова и нырнула.

Выездной следователь запоздало поблагодарил и последовал совету головы.

Выйдя на дорогу, что змеилась по краю пропасти, он вскоре обнаружил не замеченную ранее лестницу и, недолго думая, принялся спускаться в лязгающую бездну.

Спуск занял чуть ли не целую вечность, выездной следователь старался не смотреть вниз дальше ближайшей скрипучей ступеньки – а потому в первый момент не сразу понял, что всему есть предел и он стоит на дне пропасти.

Жаркий туман разогнало порывом еще более горячего ветра – и всего в десятке шагов от себя судья увидел подвешенного на дыбе голого человека. Под босыми закопченными пятками страдальца едва тлела небольшая жаровня в виде оскаленной пасти. Впрочем, зрелища пыток перестали волновать судью Бао много лет назад, еще в Академии, и достойный сянъигун спокойно направился к обитателю пропасти.

– Огонь раздуй, – проворчал пытуемый, не оборачиваясь, но явно расслышав шаги следователя.

– Раздуть? – опешил судья.

– Ну да! – раздраженно подтвердил висящий на дыбе и с некоторым усилием повернул голову в сторону судьи. – А, это вы… не имею чести быть знакомым! Вы не могли бы раздуть жаровню?

– Но ведь тогда вам станет еще хуже! – выдавил наконец выездной следователь.

– Разумеется! – согласился грешник. – Ведь я здесь должен мучиться, а не прохлаждаться!

– Но неужели вам не хочется отдохнуть от страданий? – продолжал недоумевать судья Бао.

– Если я стану отдыхать, мой срок не будет зачтен, а то и продлить могут! Нет, уж лучше честно отмучиться – и на новое перерождение! Авось больше повезет… Так вы раздуете жаровню?

– Ну, если вы настаиваете. – И судья принялся старательно выполнять просьбу сознательного грешника.

– Да-да, – комментировал пытуемый сверху, – еще немного… ой-ой-ой!.. да, вот так, хватит… ай!.. ну, теперь в самый раз… ух-х-х!.. Благодарю вас!

Судья Бао в ответ молча поклонился и хотел было отправиться дальше, когда из багрового тумана вынырнул рогатый чертяка с татуированным языком до пояса.

– Где ты шляешься, бездельник?! – набросился на него подвешенный на дыбе человек. – Жаровня еле тлеет, и если бы не безграничная любезность этого достойного господина…

Черт взглянул на судью Бао и, увидев его одежду и табличку из слоновой кости, поспешил бухнуться на колени.

– Да простит меня, недостойного, высокочтимый булан, но я отлучился всего на минутку, дабы промочить горло глотком пива – сами видите, какая здесь жара! Понятное дело, грешники должны мучиться, да только бедному черту от этого не легче, когда горло пересыхает и уже нет никаких сил раздувать проклятую жаровню… Впредь не повторится!

Судья Бао едва не начал отчитывать палача-лентяя, но передумал, погладил табличку и решил закончить на этом свой обход ада.

Через день (вернее, через ночь) в канцелярию тигроглавого заявились два совершенно одинаковых черта-лоча, очень похожие на Ли Иньбу, но поменьше, и принялись за работу.

И не где-нибудь, а в недавно отгороженной ширмой дальней части канцелярии, специально отведенной теперь под личный кабинет судьи Бао.

Взобравшись на принесенный с собой стол черного дерева, они принялись что-то рисовать на стене извлеченными прямо из воздуха кисточками.

– В чем дело? – осведомился судья, еще не решивший для себя, как ему воспринимать сие вторжение.

– По приказу великого Янь-вана рисуем для вас Недремлющее Око, высокоуважаемый сянъигун! – ответил, не прерывая работы, один из чертей. – Владыка в своей несказанной милости решил облегчить ваш труд и дарит вам возможность наблюдать за любой частью Преисподней и ее окрестностей, не выходя из кабинета.

– Передайте Владыке мою безмерную благодарность, – пробормотал выездной следователь и поспешил нырнуть в стену.

Когда судья вернулся после обхода, на стене красовался огромный глаз. Судья невольно залюбовался искусно выполненным изображением, отметив, правда, что глаз получился не вполне человеческий или даже вполне нечеловеческий…

И сам не заметил, как проснулся.

2

– …О, наконец-то вы проснулись, мой господин! Уж мы ночью будили вас, будили…

– Зачем вы меня будили? Да еще ночью? – Судья Бао недоуменно моргал заспанными глазами, с трудом понимая, что говорит его младшая жена.

– Так ведь шум в городе был! Крики, грохот, потом пожар где-то занялся, но вроде потушили. Мы испугались, пробовали вас растолкать…

– Ну а теперь что? – широко зевнул судья Бао, не проявив особого интереса к столь волнующему рассказу.

– Да тихо все, улеглось, – смешавшись, пролепетала младшая жена.

– Раз улеглось, давайте завтрак. Мне скоро на службу, – добродушно потянулся судья, и младшая жена поспешила выполнять приказание.

Однако спокойно позавтракать выездному следователю не дали.

Едва он уселся за стол, ловя носом дразнящий запах жаренного в сметане карпа, как раздался настолько громкий и непочтительный стук в ворота, что выездной следователь чуть ли не со свистом вылетел во двор, пылая праведным гневом и намереваясь лично разобраться с нарушителем спокойствия.

Каково же было удивление судьи Бао и привратника Ли, когда в приоткрытые ворота просунулась умиротворенная ослиная морда, оглядела двор, довольно оскалилась крепкими зубами и, оглушительно проорав ослиное приветствие: «И-а!» – скрылась обратно.

В следующее мгновение створки сами собой открылись шире, хотя выездной следователь мог бы поклясться, что Ли не прикасался к ним, – и вот знакомый ослик Лань Даосина уже стоит посреди двора, чудом проскользнув мимо бдительного привратника.

Склонив голову набок, ослик окинул судью оценивающим взглядом и, видимо, удовлетворившись осмотром, не спеша повернулся к нему задом, выразительно помахав хвостом.

Опешивший от такой наглости судья увидел, что к хвосту ослика розовой ленточкой привязан листок мятой бумаги.

Послания судье Бао доставляли всякими способами, зачастую весьма необычными, но ТАКОГО в его практике еще не случалось!

Тем не менее судья быстро пришел в себя и поспешил отвязать записку от ослиного хвоста.

Писавший явно торопился, иероглифы ложились на бумагу неровно, да и сама бумага оставляла желать лучшего, так что выездной следователь с некоторым усилием разобрал:

«Меня пытались арестовать. Тебе тоже грозит опасность. Срочно уезжай из Нинго вместе с семьей.

Твой друг Лань».

«Пытались – значит, все-таки не арестовали», – отметил судья.

Но кто и за что пытался арестовать безобидного отшельника, который вообще никогда не лез в мирские дела?

Выездной следователь терялся в догадках, стоя посреди двора, и пока не спешил последовать совету своего друга.

Он даже не заметил, куда исчез ослик-гонец: вот только что стоял он задом к судье и помахивал хвостом – и вот его уж нет, а совершенно сбитый с толку Ли закрывает створки ворот.

Впрочем, полностью закрыть ворота слуге не довелось: на улице послышался быстро приближающийся грохот колес, и во двор влетела повозка.

– Беда, господин! – крикнул возница (не побоявшийся в свое время доставить судью Бао к земным границам ада Фэньду). – Смута в городе! Гвардейцы Чжоу-вана взломали войсковую государеву житницу, и теперь принц раздает рис своим солдатам в счет невыплаченного жалованья!

– Это дело принца Чжоу и областных властей, – пожал плечами выездной следователь.

– Но это еще не все, мой господин! Люди Чжоу-вана захватили городское казначейство, сам казначей арестован, и начальник уезда господин Цзинь Нань – тоже! Говорят, якобы за растраты и эти… как их?..

– Короче! – прервал слугу судья Бао, постепенно осознавая, что даос был прав и ему лучше поскорее убраться из города вместе с семьей.

– Говорят, командующего правительственными войсками, господина Чи Шу-чжао, тоже хотели арестовать, но он успел уйти из Нинго с большей частью гарнизона!

– Старого вояку не проведешь! – пробормотал судья.

– Прошу вас, господин мой, уезжайте – не ровен час…

– Пожалуй, ты прав. – Судья наконец принял решение. – Эй, Ли, помоги Паню разгрузить овощи с повозки – да не несите в кладовую, времени нет, прямо тут во дворе и ссыпайте! А ты, Мэйнян, – обернулся он к служанке, стоявшей позади и слушавшей с открытым ртом, – закрой рот и беги в дом, пусть женщины собираются сами и помогут одеться Старшему Вэню! Но быстро, быстро!..

Они почти успели – просто громкий требовательный стук в ворота успел раньше.

– Может, не открывать, мой господин? – неуверенно спросил возница Пань, одновременно кладя руку на черенок лопаты.

– Открой, – спокойно приказал выездной следователь. – И положи лопату – или ты хочешь лишиться головы?!

Солдат было трое. Ими предводительствовал красный и едва не лопавшийся от спеси тунлин, которого судья Бао сразу узнал: именно он чуть больше недели назад поносил Чжоу-вана на площади Двух Рыб и призывал самим взять то, что принц не хочет отдавать добром.

– Это ты – подлый мятежник и заговорщик Бао Лунтан, до сего дня занимавший в Нинго должность судьи?! – По-прежнему корявый и немытый палец тунлина уперся в грудь достойного сянъигуна.

– Я – Бао Лунтан, чиновник третьего ранга, по велению Сына Неба – судья города Нинго, пожалованный титулом Господина, Поддерживающего Неустрашимость, – четко и раздельно выговорил выездной следователь в лицо несколько опешившему тунлину…

И не выдержал, побагровел, сорвался на крик:

– И только во власти правителя области или самого Сына Неба сместить меня с этой должности и предать суду!

Тунлин невольно отшатнулся, но тут же взял себя в руки и осклабился:

– Это ты расскажешь палачу в пыточной или сиятельному Чжоу-вану, если будешь допущен к нему! Взять его!

Судья Бао не сопротивлялся.

С достойного сянъигуна сорвали пояс вместе с висевшей на нем печатью, а также чиновничью шапку, руки скрутили за спиной, на шею накинули веревку и вывели со двора под безысходный вой женщин и угрюмые взгляды слуг.

Так его прогнали почти через весь город, и всю дорогу судья смотрел в землю, потому что ему было невыносимо стыдно. Его, уважаемого человека, ведут со связанными руками и веревкой на шее, как последнего преступника!

Позор, который нелегко пережить.

То, что судья невиновен, было несущественно.

Против ожидания его повели не в городскую тюрьму, а ко дворцу Чжоу-вана. Спустившись на нижний ярус, солдаты втолкнули судью в подвалы и двинулись следом по сырому, тускло освещенному коридору.

«Дворцовая темница», – понял Бао.

Его довольно долго вели все ниже и ниже. Потом последовал окрик, и судья послушно остановился перед крепкой, обитой железом дверью, ничем не отличавшейся от десятка точно таких же дверей, мимо которых они успели пройти.

Лязгнул засов, противно заскрипели дверные петли.

– Заходи.

Не дожидаясь пинка в спину, выездной следователь шагнул через порог – и застыл, обалдело глядя на узника, сидевшего в углу камеры.

Несмотря на скудное освещение, судья сразу узнал его.

Позади захлопнулась дверь, щелкнул запираемый замок.

– О Небо! – мысленно возопил судья Бао, воздев руки к слезящемуся потолку. – За что?!

Крик его души пропал втуне – Небо молчало.

В отличие от сюцая Сингэ Третьего.

3

– …Да простит меня, недостойного, высокоуважаемый сянъигун, но испрошу я позволения дать ему еще один совет: как начнут вас допрашивать да пытать – вы уж лучше сразу во всем сознавайтесь, а то знаете, какие тут пытки? О-о, тут такие пытки, господин мой, что и во сне не приснятся, и наяву не привидятся, и в аду не додумаются!..

«Много ты знаешь, о чем в аду додумываются!» – хмыкнул про себя выездной следователь.

Время тянулось невыносимо медленно, сюцай привычно зудел в углу, но характер обычной болтовни Сингэ Третьего существенно изменился. Если он и рассказывал истории, то все больше связанные с пытками, дознаниями и казнями, а также упоминал о преступниках, чистосердечным раскаянием сумевших облегчить свою участь вплоть до полного помилования. В перерывах между этими однообразными повествованиями сюцай всячески убеждал бывшего начальника признаваться на предстоящем допросе во всем – дабы облегчить свою участь, а заодно и участь недостойного, но при этом ни в чем не повинного сюцая Сингэ Третьего…

Судья почти не слушал сюцая, но кое-что из непрекращающейся болтовни все-таки просачивалось в его сознание – и, как ни странно, навело достойного сянъигуна на некоторые весьма любопытные мысли.

Правда, совсем не те, какие пытался поселить в голове судьи Бао неугомонный сюцай.

То, что принц Чжоу решил любой ценой предотвратить зревший в Нинго бунт, было ясно как день. И рассуждал принц вполне здраво: если солдатам выплатить жалованье, то они снова станут послушны, а без их поддержки горожане пошумят-пошумят и раскошелятся.

Однако казна Чжоу-вана пустовала. Где же взять серебро и рис? Как где? В областной казне и войсковой государевой житнице! Плевать, что будет потом, лишь бы поскорее утихомирить разбушевавшихся вояк!

Судья Бао нахмурился и недовольно заворочался на охапке прелой соломы – другого ложа в камере не было, – вспоминая, что подобное безобразие стало возможным лишь после воцарения нынешней династии Мин. Именно тогда возобновили древний порядок, отмененный около восьмисот лет назад при объединении Чжунго[51] в единое государство. («Как раз вскоре после того, как Бодхидхарма явился в тогда еще никому не известный Шаолинь», – подумалось вдруг судье, но эту мысль он осторожно отложил на потом.) Победитель монголов, первый государь династии для закрепления власти правящей семьи принялся раздавать родичам ванские титулы и жалованные уделы, в результате чего единая власть в Чжунго снова распалась на две ветви: собственно центральная власть со своими войсками, имперскими чиновниками, к которым принадлежал и сам судья, начальниками уездов и местных гарнизонов и власть кровнородственных, или областных, ванов, опять-таки со своими чиновниками, военачальниками, гарнизонами от пяти до девятнадцати тысяч солдат, казной, житницей…

В итоге простолюдины оказались вынуждены кормить чуть ли не вдвое большую армию начальства – неудивительно, что по Поднебесной поначалу прокатилась целая волна бунтов. Впрочем, волнения были жестоко подавлены имперскими и ванскими войсками, в первый и последний раз действовавшими рука об руку.

Теперь правительственные чиновники оказались слугами двух господ, вынужденными, с одной стороны, подчиняться начальнику уезда, а с другой – два раза в месяц являться к кровнородственному вану с заверениями в почтительной преданности и выслушивать его указания, зачастую полностью противоречившие указаниям начальника уезда.

Вот и выпутывайся как знаешь!

К тому же при любом недоразумении или оплошности кровнородственный ван и начальник уезда спешили свалить вину друг на друга, и столичным цензорам приходилось долго ломать головы в попытках выяснить: как же все было на самом деле?

Ну а теперь, когда ожидалась смена государя… Будь у Чжоу-вана больше сил и времени, он, возможно, и сам рискнул бы попытать счастья в борьбе за престол. Но сейчас принц прекрасно понимал: речь идет отнюдь не о возможности сесть на трон, а совсем даже наоборот – о возможности отправиться в изгнание с лишением всех регалий и изрядной доли унаследованных и наворованных богатств.

А раз самому престол не светит, значит, необходимо любыми средствами доказать свою преданность новому Сыну Неба, выставить себя радетелем о благе государства, у которого в уделе благочинность и процветание!

Ванские казна и житница пустуют? Зато у начальника уезда рис и серебро только что через край не переваливаются!

Разве это справедливо?

Разве можно законным путем так набить государственную казну, когда у принца Чжоу в амбарах одни мыши пищат, да и те скоро от голода передохнут?

Значит, что?

Значит, правдами и неправдами (и больше неправдами!) начальник уезда пополнял свою казну, обманом отбирая и то, что должно было по закону идти кровнородственному вану! И все об одном мечтал, подлец сквернопахнущий: как бы честного, но наивного принца опозорить перед государем – и казна ванская пуста, и порядка нет, солдаты бунтуют, а горожане недовольны! Отобрать у принца жалованный удел и сослать куда подальше! Чтоб не мешал всей душой преданный государю принц творить начальнику уезда свои тайные делишки.

Какие?

Первое, что на ум взбредет: опиумом приторговывать, шелк контрабандный поставлять, не платя пошлины, – мало ли что еще! Заговор, как есть заговор! Вот и покушение даже было – Будда миловал, обошлось! А не вышло с покушением – решили казнокрады-мздоимцы по-другому врага извести: интригами да лживыми наветами!..

И если в чем-то судья переусердствовал или что-то упустил, то в общих чертах план принца Чжоу был именно таким.

Арестовать проворовавшегося интригана – начальника уезда.

Вслед за ним – его пособников: главного казначея области и командующего имперским гарнизоном.

Силой захватить казну и житницу, раздать солдатам жалованье (ибо еще день-два, и будет поздно!) – а там, глядишь, налоги в казну поступят, и можно будет восполнить недостачу. Приедет цензор из Столицы: все уже шито-крыто, деньги на месте, а что пропало – так заговорщики разворовали! Опять же, имущество их – в казну, на покрытие убытков!

Доказательства?

За то время, что до приезда цензора пройдет, палачи в дворцовой допросной из арестованных любые признания выбьют, не впервой!

Но промашка вышла – командующий-то ушел! И большую часть гарнизона за собой увел! Теперь его просто так не возьмешь, а слово его на государевом суде не меньше ванского весить будет.

Ибо недаром шестидесятидвухлетний генерал Чи Шу-чжао получил в свое время прозвище Стальной Хребет и до сих пор носил его с гордостью! Не единожды делом доказывал генерал свою преданность Поднебесной, а его честность и прямота известны были не хуже, чем неподкупность того же судьи Бао.

Теперь становилось ясным, зачем Чжоу-вану понадобился Бао Драконова Печать.

Показания достойного сянъигуна – против показаний Стального Хребта. Присовокупим протоколы допросов начальника уезда и главного казначея – этого должно хватить, чтобы убедить самого недоверчивого цензора.

Или нового Сына Неба.

Потому-то выездного следователя и не взяли ночью, вместе со всеми: если бы удалось захватить командующего гарнизоном, судья Бао был бы принцу ни к чему. Генерала казнили бы как мятежника, заткнув ему рот навсегда. Но командующий бежал, и принцу срочно понадобился противовес словам слишком хорошо известного даже в Столице Чи Шу-чжао.

И тогда опять же понятно, почему пытались арестовать друга Ланя: все в городе знали, что судья надолго уезжал вместе с даосом. А ну-ка, поприжать отшельничка, выбить из него письменное признание, что мятежник Бао ездил встречаться с заговорщиками по заданию начальника уезда! Тогда и на самого выездного следователя будет куда легче давить.

Но, опять же, промашечка вышла: ушел даос, только гвардейцы Чжоу-вана его и видели!

Судья удовлетворенно усмехнулся.

Все известные ему факты выстраивались в стройную картину, и только одному маленькому, но досадному фактику не было в ней места.

Фактику по имени Сингэ Третий!

Чжоу-ван приказывает арестовать начальника уезда, главного казначея, генерала Чи Шу-чжао, судью – и сюцая Сингэ Третьего!

Опять же, аресты явно проводились в порядке важности задерживаемых лиц для принца Чжоу. Но когда выездного следователя бросили в камеру, сюцай уже был там!

Неужели Сингэ Третий важнее для Чжоу-вана, чем он, Бао Драконова Печать?!

Судье на мгновение стало даже немного обидно.

Почему сюцай оказался в камере раньше выездного следователя? Откуда Сингэ Третий узнал о болезни Сына Неба и предстоящей смене власти? Ведь город тогда еще отнюдь не полнился слухами, как утверждал сюцай! И почему Сингэ Третий так настойчиво убеждает своего начальника признаваться во всем?

Ответ был очевиден: сюцай – провокатор!

Судья незаметно покосился на увлеченно разглагольствовавшего сюцая.

«Ну-ну, „утка“, ты у меня покрякаешь!» – мрачно подумал выездной следователь, однако опускаться до придумывания планов мести сюцаю не стал, справедливо решив положиться в этом деле на волю случая.

В данный момент достойного сянъигуна значительно больше волновала собственная судьба.

Несомненно, его будут пытать. Что ж, придется держаться.

Сколько?

«Не больше месяца», – прикинул судья.

В том, что Стальной Хребет уже начал действовать, судья Бао не сомневался.

4

– …А работает Недремлющее Око вот так: кладете руку на этот квадрат – и видите Первую канцелярию, на этот – Вторую…

Судья внимательно слушал объяснения черта-лоча (старого знакомца Ли Иньбу) и старался ничего не пропустить.

Всего разноцветных квадратов, нарисованных прямо на черном столе чертовых живописцев, было одиннадцать. Десять из них соответствовали десяти здешним канцеляриям, а в одиннадцатый разрешалось прямо пальцем вписать имя нужного человека или название местности – и требуемое изображение мигом появлялось в зрачке нарисованного глаза, который выездной следователь немедленно про себя обозвал Адским Оком.

Наконец Ли Иньбу решил, что высокоуважаемый сянъигун все понял (в последнем судья отнюдь не был уверен), и поспешил удалиться; а судья Бао уселся за стол и принялся упражняться в пользовании новым приспособлением.

Для начала прошелся по всем канцеляриям, внимательно всматриваясь в стеллажи со свитками, – но нет, руки пока не появлялись. Затем, просто из интереса, вписал в чистый квадрат имя Ли Иньбу – и Адское Око немедленно показало ему черта-лоча: сидит за столом и, высунув от усердия лопатообразный язык, заполняет какую-то бумагу.

Судья был вполне удовлетворен результатом и от нечего делать стал рассматривать само Око.

Наконец судья понял, что было странного в этом огромном глазе: он словно бы состоял из множества отдельных ячеек, как, к примеру, пчелиные соты или глаз стрекозы.

Словно по какому-то наитию выездной следователь схватил лежавшую рядом чудодейственную мухобойку из оленьего хвоста и махнул ею, пройдясь сразу по всем квадратам.

– Я так и знал! – констатировал судья, откидываясь на спинку кресла. Он был весьма доволен, что его догадка оказалась верной: в ячейках Ока высветились изображения всех десяти адских канцелярий одновременно!

Правда, картинки получились маленькими, и разобрать на них что-либо было затруднительно.

Манипулируя мухобойкой и ладонью свободной левой руки, судья Бао некоторое время занимался тем, что уменьшал и увеличивал количество картинок в Адском Оке, и наконец выяснил: нормальной видимости можно добиться, когда картинок не более пяти-шести. На этом он решил остановиться, попеременно вызывая канцелярии с первой по пятую и с шестой по десятую.

«Теперь-то уж злокозненные руки от меня не ускользнут!» – подумал судья.

Однако еще один сектор чудесного глаза оставался незадействованным, и высокоуважаемый сянъигун задумался: что бы такое в него поместить?

Вдруг в памяти судьи всплыли слова черта-художника: «…Возможность наблюдать за любой частью Преисподней и ее окрестностей…»

Интересно, что черт подразумевал под «окрестностями»?

Выездного следователя весьма интересовало, как сейчас обстоят дела у бежавшего из Нинго генерала Чи Шу-чжао. И судья, недолго думая, вывел имя достойного полководца в пустом квадрате на своем столе.

Пустой сектор мигнул, и в нем образовалась достаточно благожелательная физиономия Владыки Янь-вана. Судья Бао от неожиданности чуть не вылетел из кресла и поспешно проговорил:

– Нижайше прошу прощения, Владыка! Я, видимо, ошибся…

– Сообщите ваше имя, ранг и степень допуска, – не обратив внимания на оправдания судьи, спокойно произнес Владыка; и выездной следователь разглядел, что лицо Князя не настоящее, а как будто нарисованное.

– Позднорожденный не хотел вас беспокоить, сиятельный Янь-ван! – на всякий случай повторил судья. – Прошу простить великодушно скудоумного слугу…

– Сообщите ваше имя, ранг и степень допуска, – с нажимом повторил Владыка, и его нарисованное лицо грозно нахмурилось.

– Я не… – судья наконец понял, что Князь Преисподней его не слышит, да и вообще это не сам Янь-ван, а что-то или кто-то…

Сектор вспыхнул кроваво-красным светом, и исказившийся лик, в котором не осталось уже ничего человеческого, глухо прорычал в третий раз:

– Немедленно сообщите ваше имя, ранг и степень допуска!

И судья Бао, внутри которого все похолодело, торопливо приложил свою табличку из слоновой кости к квадрату, куда он столь опрометчиво вписал имя генерала Чи Шу-чжао.

«Сейчас явится стража и меня арестуют вторично», – обреченно подумал выездной следователь.

Но вместо этого зловещий красный свет внезапно померк, лицо Владыки приняло нормальный вид и вежливо улыбнулось оторопевшему сянъигуну.

– Ваш ранг и допуск соответствуют запросу. Прошу прощения за задержку, – сообщил нарисованный Янь-ван и исчез.

В следующий момент перед судьей возникло жесткое лицо генерала по прозвищу Стальной Хребет.

Светильник немилосердно коптил, пламя то и дело мигало, грозя угаснуть совсем, хотя масла в светильнике было вполне достаточно, фитиль подрезан…

«Небось торговец масло плохое продал», – подумалось генералу.

– Ты отправил гонцов в Столицу? – негромко поинтересовался он у своего заместителя, тайвэя Асы, сидевшего напротив.

– Да, мой генерал! Троих. И еще двух почтовых соколов. Но… вы уже спрашивали меня об этом, мой генерал!

– Знаю. Я просто пытаюсь вспомнить, чего я еще не сделал.

– Осмелюсь напомнить, что у нас уже девять тысяч войска – более тысячи солдат подтянулись сегодня из-под Нинго.

– Это хорошо, но у Чжоу-вана одиннадцать тысяч. Конечно, штурмовать с такими силами наш Тунцзин он не осмелится, но и нам Нинго пока не по зубам. Даже будь у меня тридцать тысяч, я не стал бы брать город приступом – неизбежны большие жертвы среди горожан… Чжоу-ван не стоит этого.

– Но… дозволите ли мне, недостойному, возразить вам, мой генерал?

– Возрази, – невесело усмехнулся Чи Шу-чжао, и старый шрам на его щеке словно ожил, заново рассекая лицо надвое, как это случилось много лет назад.

– Чжоу-ван – мятежник, мой генерал! Он поднял руку на законную власть, представляющую самого Сына Неба! Разве не долг армии подавить мятеж как можно скорее?!

– Долг, – неторопливо кивнул Стальной Хребет. – Только принц небось уже отправил в Столицу СВОИХ гонцов и соколов, и в ЕГО депешах мятежниками зовемся МЫ! Пока еще в Столице разберутся, что к чему – а мы тем временем захватываем Нинго! Полгорода в развалинах, на улицах гниют трупы, а принц Чжоу возьми и скройся! Потом он объявляется в Столице, и что выходит? Выходит, что мы с тобой захватили город, перебили кучу народу, а кровнородственный ван вынужден был бежать, поскольку его войск не хватило, чтобы защитить своих подданных. И кто тогда выходит мятежником?

Тайвэй Асы промолчал, понуро глядя в пол.

– Между прочим, я назвал тебе лишь самую малую причину, почему нам не стоит брать Нинго приступом. А знаешь, какая причина – главная? Не знаешь? Вот потому-то я – генерал, а ты – мой тайвэй, и никак не наоборот! Потому что за стенами Нинго нас будут ждать точно такие же ханьцы, как мы и наши солдаты. И кровь у них такая же красная. А посему мы будем ждать – и через некоторое время постараемся взять Нинго без боя.

– Как – без боя? – опешил молодой тайвэй, лишь недавно назначенный на эту должность. Он все еще не вышел из того возраста, когда мечтают о подвигах, не очень задумываясь об их цене.

– Очень просто. Сейчас время работает на нас. Кстати, ты отправил гонцов к командирам соседних гарнизонов, начальникам уездов и областным ванам?

– Конечно, мой генерал! Все было сделано, как вы велели.

– Хорошо, Асы, хорошо. Ничего, когда-нибудь и ты станешь генералом…

«Скорее всего областные ваны (не говоря уже о гарнизонных командирах) поддержат старого вояку, – подумал судья Бао, наскоро проглядывая изображения адских канцелярий в поисках шкодливых рук. – Генерал дело знает, а князья-ваны не упустят случая бесплатно доказать свою преданность государству. Скоро у Чи Шу-чжао будет такой численный перевес, что Нинго откроет ему ворота. Вот только… вот только принц Чжоу в это время тоже не будет сидеть сложа руки. Кстати, о принцах!..»

И выездной следователь аккуратно вывел в пустом квадрате имя Чжоу-вана, решив до конца использовать адские возможности в личных целях.

На этот раз сообщать ранг и степень допуска не потребовалось. В правом верхнем секторе Ока возникла картинка, но она была настолько темной, что разглядеть что-либо не представлялось возможным.

– Да будет свет! – возгласил в пространство уже несколько освоившийся судья, хлопнув по столу мухобойкой.

И в темной комнате словно зажегся невидимый призрачный светильник. Однако, кроме судьи Бао, этого никто не заметил – то ли потому, что светлее стало для него одного, то ли потому, что находившаяся в комнате парочка была весьма занята.

Судья негромко хмыкнул.

На обширной кровати под роскошным балдахином с кистями принц Чжоу увлеченно играл со своей новой фавориткой в «двух мандаринских уточек». Тела любовников сплетались в самых невероятных позах, и судья Бао диву давался, как принц и наложница ухитряются проделывать такое.

«Лучше бы он этим и занимался, а не плел интриги, – думал достойный сянъигун, не в силах оторваться от увлекательного зрелища. – Видит Небо, игры в постели удаются принцу куда лучше, чем игры в политике!»

– А теперь – «ласточка в бурю», – шептал тем временем принц Чжоу.

И ласточка мелькала в бурном небе, да так, что выездной следователь только головой качал и невольно причмокивал.

– А теперь – «хромой даос укрощает тигра». – И влюбленные снова сплелись во что-то немыслимое.

«По-моему, любой нормальный тигр так бы себе все лапы вывихнул, – смущенно пробормотал под нос судья Бао. – Интересно, скажи я Железной Шапке, как даосы тигров укрощают, – обиделся бы маг или нет?!»

Наконец «тучка пролилась дождем» (в очередной раз), и судья, очнувшись, потянулся к крайнему квадрату, чтобы убрать это, несомненно, захватывающее, но абсолютно бесполезное для него зрелище, когда в дверь покоев Чжоу-вана раздался негромкий стук.

Фаворитка тут же поспешила нырнуть под покрывало – только мелькнула похожая на бабочку родинка на бедре, – и Чжоу-ван недовольно бросил:

– Кого там якши носят?!

«Если стоящий за дверью после этого решится ответить и тем более войти, значит, известие действительно важное!» – оценил судья.

– Да простит меня сиятельный принц, что я, недостойный Лу А-лунь, осмелился побеспокоить его в столь поздний час, но у меня важное известие, не терпящее отлагательств.

– Хорошо, входи, – проворчал Чжоу-ван, накидывая расшитый золотыми драконами халат и махнув рукой наложнице.

Та правильно истолковала жест владыки – скользнула в дальний конец комнаты и исчезла за небольшой дверкой.

Вошедший поспешил бухнуться на колени и ткнуться лбом в пол. Принц нетерпеливым окриком поднял его, и выездной следователь узнал нового начальника ванской стражи, назначенного на эту должность после смерти тайвэя, погибшего от рук взбесившейся Восьмой Тетушки.

– Что случилось? – зло осведомился кровнородственный ван.

Злость принца была вполне понятна, зная, от какого занятия оторвал Чжоу-вана начальник стражи.

– Мы перехватили гонца сбежавшего генерала, – шепотом проговорил Лу А-лунь. – Он спешил в Столицу с донесением на имя самого Сына Неба.

– Донесение, – коротко бросил Чжоу-ван, требовательно протягивая руку.

Начальник стражи извлек из рукава небольшой свиток и с поклоном передал его принцу.

Некоторое время Чжоу-ван молча читал при свете свечи, которую держал предусмотрительный Лу А-лунь.

– Что ж, этого следовало ожидать, – проговорил он, закончив чтение и скомкав в кулаке бумагу.

– Осмелюсь предположить, сиятельный принц, – склонил голову Лу А-лунь, – что генерал Чи Шу-чжао, которого следовало бы прозвать не Стальным Хребтом, а Старой Лисой, отправил не одного и даже не двух гонцов! А возможно, и пару почтовых соколов. Так что его донесение все равно попадет в Столицу – и с этим мы ничего не в силах поделать.

– С этим – ничего, – на удивление спокойно согласился принц Чжоу, – но мы можем сделать кое-что другое. Наши депеши уже отправлены?

– Еще утром, как вы и велели, сиятельный принц!

– Хорошо. Пока в Бэйцзине будут ломать голову над тем, что происходит в Нинго, пока решат послать сюда инспектора или гонца с вызовом для разбирательства в Столице, мы успеем как следует подготовиться. С арестованными уже ведется необходимая работа?

(«Конечно, – подумал судья Бао, – инспектору он надеется всучить взятку, а в Столице у вана большие связи».)

– Разумеется, сиятельный принц! Со всеми, кроме судьи. Его мы взяли последним.

Выездной следователь весь обратился в слух.

– А вот он-то меня и интересует в первую очередь. Ты не забыл обвинения?

– Что вы, сиятельный принц! Заговор, незаконное присвоение ванских доходов, подстрекательство к бунту, организация покушения…

– Достаточно, – махнул рукой Чжоу-ван. – Главное, не забудь, что во всем этом принимал участие преподобный Бань, ставленник тайной канцелярии! Это должно подействовать. Не на арестованных, конечно… и отправь гонцов к областным ванам – они должны знать правду.

Принц Чжоу сухо усмехнулся.

«Сильный ход, – оценил судья. – Ни один ван не любит тайную службу. Это может на некоторое время удержать их от выступления на стороне Стального Хребта. Хотя…»

Дальнейшее выездной следователь додумать не успел: кто-то деликатно поскреб по отгораживавшей кабинет ширме, явно прося позволения войти.

Судья поспешно убрал из Недремлющего Ока покои Чжоу-вана – и в тот же момент увидел знакомые руки, деловито сгребавшие свитки на левом нижнем изображении.

– Тревога! – поспешно произнес Бао договоренное слово. – Руки в Четвертой канцелярии! Второй стеллаж справа от входа, третья полка сверху. Тревога!!!

На картинке забегали суетливые муравьи, позади послышался изумленный вздох – не дождавшийся ответа посетитель решил войти без позволения, – но выездному следователю сейчас было не до него.

Впрочем, суета довольно быстро закончилась, руки убрались восвояси, утащив несколько свитков, а перед судьей неожиданно возникла такая жуткая рожа, что он невольно отшатнулся.

– Дай Ци-чао Беспощадный, возглавляющий Четвертую канцелярию, нижайше благодарит высокоуважаемого сянъигуна за своевременное предупреждение, – произнесла рожа высоким, чуть надтреснутым голосом, демонстрируя роговые пластины вместо зубов. После чего Беспощадный отодвинулся назад и исчез раньше, чем выездной следователь успел что-либо ответить.

– И я тоже присоединяюсь к достойному господину Дай Ци-чао и выражаю свое восхищение, – раздался за спиной знакомый голос, и судья с ужасом обернулся.

Неужели?!

Нет, это был не Сингэ Третий, а уже знакомый Бао лазоревый дракон-секретарь из приемной Владыки.

– От имени великого Янь-вана выражаю вам его благодарность за успешную работу на благо Преисподней, – немедленно затараторил дракон, стыдливо пуская дым из ноздрей. – Владыка Янь-ван спрашивает, удобно ли вам работать, не нужна ли какая-нибудь помощь?

– Нет, благодарю. – Судья встал и поклонился в ответ, хотя больше всего ему сейчас хотелось поскорее выпроводить дракона прочь из кабинета, пусть даже и пинком в чешуйчатый зад.

То, что лазоревый был раза в три больше судьи, значения не имело.

– Но, может быть, вам требуется помощь наверху, в мире живых? – скосил дракон на судью проницательный янтарно-желтый глаз. – Не стесняйтесь, говорите!

Что-то насторожило судью в последних словах лазоревого. Уж слишком настойчиво предлагал Владыка Янь-ван свою помощь… или это его секретарь переусердствовал в служебном рвении?

Сингэ Третий тоже все норовил убедить судью не запираться при допросе…

Судья был человеком гордым и не привык принимать подарки. Кроме того, он хорошо усвоил, что бесплатный рис бывает только в тыкве-ловушке!

– Благодарю еще раз. – Бао церемонно сложил ладони перед грудью, после чего как бы невзначай коснулся пояса – того места, где у него обычно висела печать.

– Ну, как знаете, – смешался секретарь. – Тогда, может быть, вам нужен помощник?

– Нет! Не нужен! – рявкнул судья, отчетливо представив себе, кто именно окажется этим помощником.

И дракон моментально все понял: с поклоном скользнул назад и проворно исчез за ширмой, украшенной орнаментом из зеленых ветвей и разноцветных бутонов.

Выездной следователь перевел дух, успокаиваясь, и снова уселся на прежнее место. Вгляделся в Адское Око, ленивым движением сменил изображение, уже совсем было собрался затребовать свитки судеб Восьмой Тетушки и Фан Юйши (эх, давно пора было!) – и не успел.

Рабочая ночь закончилась.

5

Разбудил судью лязг отпираемого замка.

«На допрос», – догадался выездной следователь и не ошибся.

Трое внушительного вида стражников сразу заполнили собой всю камеру, сюцай вскочил немедля, а замешкавшийся судья Бао получил чувствительный пинок, но смолчал – ожидать вежливого обращения со стороны тюремщиков было по меньшей мере глупо.

Как выяснилось, в коридоре их ждали еще двое. Сингэ Третьего повели направо, судью же толкнули в противоположную сторону.

Шли долго; петляли еще более мрачными, чем основной коридор, боковыми проходами, и Бао раздумывал в такт шагам: действительно ли подземелья ванского дворца столь обширны, или его просто-напросто водят по кругу, мороча зачем-то голову?

Впереди послышался шум, по стенам заметалось рваное чадящее пламя факелов, конвоиры немного посторонились, вынудив и судью прижаться к стене, – вскоре мимо них за ноги протащили хрипящего человека. Выездной следователь вгляделся и чуть не ахнул – ссадины, распухшие губы, заплывший глаз и измазавшая пол-лица кровь из разбитого носа делали начальника уезда практически неузнаваемым!

«Специально показали, дабы я заранее устрашился», – отметил судья Бао, ощущая, что, несмотря на напускное хладнокровие и попытки отвлечься от предстоящего, он действительно боится все сильнее.

«Что же ты?! – попытался пристыдить сам себя достойный сянъигун, снова шагая по коридору между конвоирами. – Тоже мне, Господин, Поддерживающий Неустрашимость! Вот и поддерживай! Хотя бы в себе, если теперь больше не в ком!»

Это немного помогло… или скорее помогло немного.

Первым, кого судья Бао ожидал увидеть в допросной зале, был придворный распорядитель Чжоу-вана. Кому, как не любителю Кун-цзы, вести допрос?

И судья его действительно увидел, едва не раскрыв рот от изумления. Ибо последователь Конфуция и его позднейших толкователей пребывал в зале отнюдь не за столом с бумагами, а на дыбе и облачен был не в шелковый халат, а в обернутый вокруг бедер кусок грязного холста.

На полу валялась деревянная колодка-канга; видимо, временно снятая.

«Ну конечно! – дошло до выездного следователя. – Для полного правдоподобия Чжоу-вану необходим „вражеский лазутчик“, предатель, якобы постоянно вводивший принца в заблуждение!»

Вокруг стонущего на дыбе распорядителя прохаживался крепыш-палач, периодически хлеща пытуемого длинным батогом. Лениво, вполсилы – это выездной следователь определил сразу.

– Да за что ж вы меня бьете?! – причитал поклонник Конфуция. – Я ведь и так во всем сознаюсь!

– А в чем именно? – допытывался восседавший за столом старший дознатчик во всем черном, неторопливо перебирая бумаги. Дознатчик был не то чтобы убелен сединами и умудрен опытом, но всячески стремился это показать.

Убелиться и умудриться.

– Во всем! – визжал распорядитель, взывая, так сказать, у ворот дворца.[52] – В чем обвиняете – в том и признаюсь! И в сговоре с городским судьей, и в том, что помогал ему… как это вы говорили?.. затягивать следствие и покрывать истинных виновников! И в том, что держал сиятельного принца в неведении относительно…

Справа проворно зашуршала кисточка, и, скосив взгляд в ту сторону, судья Бао увидел Голубого Писца.

Наверное, писца звали все-таки по-другому; возможно, даже прозвище у него было иное, но для себя выездной следователь сразу же обозвал его Голубым Писцом.

Во-первых, одет он был во все голубое: голубой длиннополый халат с голубым же поясом, голубая шапка кирпичиком, даже остроносые туфли – и те были темно-голубые!

Во-вторых, писец был весь из себя писец: пухленький, жидкоусый, старательный, то и дело высовывавший от усердия кончик языка (напомнив судье адского Ли Иньбу); и кисточка его споро бегала по бумаге, поспевая за сказанным. Даже держал он кисть по-особому, с показным шиком, как это умеют делать только писцы в пятом поколении.

В общем, Голубой Писец – и все!

– …На сегодня хватит, – прервал излияния распорядителя старший дознатчик.

И наконец взглянул в сторону судьи Бао, подняв брови, будто только что его заметил.

– А-а, вот и еще один заговорщик! – радостно потер он руки.

Голубой Писец явно колебался – записывать эти слова или нет? – и решил на всякий случай записать.

– Освобождай место для следующего, – приказал дознатчик палачу, и крепыш принялся снимать с дыбы охающего распорядителя.

Судья стоял, впервые в жизни глядя на процесс допроса не снаружи, а изнутри, и покорно ждал своей очереди – а что ему еще оставалось?

Наконец конфуцианца сняли с дыбы, наскоро вправив вывихнутые суставы, и волоком потащили мимо судьи – хорошо, хоть не за ноги, как начальника уезда.

– Как сказал бы благородный учитель Кун-цзы… – Судья Бао хотел подбодрить товарища по несчастью, когда того протаскивали мимо, однако бывший конфуцианец грубо выругался, добавив сквозь зубы:

– Вот его бы сюда!.. На дыбу их, мудрецов!.. На дыбу!

– Разговорчики! – строго прикрикнул дознатчик, распорядитель немедленно заткнулся, а выездной следователь подумал, что действительно с куда большим удовольствием делил бы тюрьму и пытки с учителем Куном, чем с его неверным последователем.

Дверь захлопнулась. С судьи мигом сорвали одежду, надели освободившуюся кангу, больно прищемив при этом кожу на шее, и поставили на колени перед столом старшего дознатчика, не забыв сковать руки кандалами.

Позади возник палач с тяжелым батогом в руке.

«Батоги – с первого допроса?! – изумился Бао. – Это же вопиющее нарушение „Пыточного канона“!»

Однако смолчал.

– Итак, признаешься ли ты, мятежник и заговорщик по имени Бао Лунтан, в том, что… – донесся до него злорадный голос дознатчика, – …выполняя обязанности судьи в городе Нинго, состоял в сговоре с начальником уезда, главным казначеем, монахом Банем, генералом Чи Шу-чжао и другими лицами, пытавшимися подло убить сиятельного принца Чжоу?

Ответа вопрос не подразумевал – такова была положенная форма зачтения обвинения, да Бао и не собирался отвечать – поэтому совершенно не ожидал обжигающего удара, обрушившегося на него.

Три удара подряд.

Тяжелым батогом.

Это было больно.

И стыдно.

И выдержать второе было куда труднее, чем первое.

– Признаешься ли ты в том, – как сквозь вату донеслось до выездного следователя, – что, используя свое положение судьи, всячески затягивал следствие и отводил подозрение от истинных виновников, сообщая Чжоу-вану через его распорядителя, который тоже был с вами в сговоре, лживые сведения?

Батог взвился и опустился.

Трижды.

– Признаешься ли ты, что составил облыжный доклад о принце Чжоу и тайком отправил его в Столицу, дабы, обвинив кровнородственного вана, покрыть истинных мятежников?

Три удара.

– Признаешься ли ты, что по поручению начальника уезда вместе с магом-мошенником Лань Даосином ездил на тайную встречу со смутьянами иных уездов, дабы передать послание начальника уезда и монаха-изменника Баня?

Три жгучих, рвущих кожу удара.

На этот раз палач не церемонился, от души хлестал.

Да сколько же пунктов будет в их обвинении?!

…Неужели все?

Чиновник молчал, и палач не спешил пускать в ход свой бич.

– Есть ли у тебя, мятежник и заговорщик Бао Лунтан, что сообщить по существу предъявленного обвинения?

– Есть! – хрипло выдохнул судья и с трудом поднял голову.

Палач глянул на дознатчика и отступил на шаг: не стоит мешать преступнику каяться!

Но на лице заплечных дел мастера отразилось нечто вроде легкого разочарования.

– Во-первых, господин старший дознатчик, я должен заявить, что вы ведете допрос c грубыми нарушениями «Пыточного канона», каковой является обязательным к исполнению всеми судебными чиновниками!

– Не пиши этого, болван! – прошипел дознатчик Голубому Писцу.

– Простите, господин старший дознатчик, но я уже записал! – испуганно ответил тот. – Замазать?

– Тогда, может быть, смутьян просветит нас в этом вопросе? – ехидно осведомился дознатчик у судьи.

– Если бы вы уделяли больше времени совершенствованию в своем деле, – едко ответил выездной следователь, – то знали бы: в первый раз гражданского преступника допрашивают без применения телесных наказаний, и лишь при непочтительном отношении к дознатчику он может быть бит плетьми – а не батогами! – и то не более семи ударов! Если же преступник упорствует в течение пяти дней, то ему назначают регулярное наказание плетьми, до двадцати ударов в день. В следующие пять дней преступника дозволяется бить тяжелыми батогами; дальше идет битье батогами с зажиманием пальцев в тиски, подвешивание на дыбу, пытка горящим веником…

О дальнейшем судье говорить не хотелось, и он умолк.

Голубой Писец увлеченно чиркал кисточкой.

– Записал? – поинтересовался дознатчик.

– Записал! – гордо подтвердил писец.

– Положи отдельно. В протокол не включай, но и не выбрасывай – пригодится.

И снова обернулся к судье Бао.

Палач же смотрел на выездного следователя с нескрываемым уважением.

Впрочем, уважаемый палачом сянъигун этого не видел.

– Мы обязательно воспользуемся вашими рекомендациями, – радушно улыбнулся чиновник, и судья про себя отметил обращение на «вы». – Но ведь никто не мешает нам и ускорить описанную вами процедуру, ведь так? Кроме того, раз мы уже начали с батогов, то глупо было бы возвращаться назад! Вы не находите?

Выездной следователь молчал.

– Однако, я полагаю, – не дождавшись ответа, продолжил старший дознатчик, – что со столь умным и эрудированным в своей области человеком, как вы, уважаемый Бао, нам удастся договориться и без горящего веника. Вы меня понимаете?

Вторично не дождавшись ответа, дознатчик повернулся к палачу:

– Оставьте нас.

Несколько замявшись, палач приковал Бао к кольцу в стене и вслед за стражей покинул допросную залу. Голубой Писец остался на месте, а дознатчик не обратил на него никакого внимания.

«Так он не только голубой, но и доверенный», – с некоторым удивлением понял Бао.

– Итак, – дознатчик хитро сощурился, – хотя вы и обвиняетесь в серьезных преступлениях, но возглавляли заговор, конечно же, не вы. Мы уже выяснили, что за всем этим стояли начальник уезда и преподобный Бань. Главный казначей и отчасти замешанный в этом деле распорядитель принца Чжоу успели дать нам достаточно подробные показания. В том числе и касательно вашей персоны. Разумеется, мы понимаем: вы действовали под давлением начальника уезда, который обманом и угрозами втянул вас в заговор! О готовящемся покушении вы вообще могли не знать, а остальные ваши провинности не столь уж велики, так что в случае чистосердечного признания мы сумеем устроить вам явку с повинной, и вы можете рассчитывать на снисхождение. Скажем, лишение должности и звания, кратковременная ссылка – не более того; в то время как остальные преступники наверняка поплатятся головой. Вам ясен ход моих мыслей?

Судья Бао медленно поднял взгляд на подавшегося вперед дознатчика – и глумливо усмехнулся.

Несколько обескураженный чиновник умолк, Голубой Писец затаил дыхание – в допросной зале повисла напряженная тишина.

– Что ж, – после некоторой паузы продолжил дознатчик, – я вижу, вы умный человек, раз не спешите соглашаться. Хотите набить себе цену? Вполне разумно. Честность нынче вздорожала! – Он натянуто хохотнул, и Голубой Писец поспешил присоединиться. – Посему могу конфиденциально сообщить: сиятельный Чжоу-ван услуг не забывает. Так что, думаю, мы сможем обойтись без ссылки, а что касается лишения должности… Наверняка при дворе принца Чжоу найдется достойная вас вакансия! Так что вы вообще ничего не потеряете. Но, разумеется, для этого изобличение заговорщиков должно быть полным, со всеми подробностями…

Выездной следователь очень внимательно посмотрел в глаза сидевшего за столом человека и позволил себе еще одну улыбку. Краешками губ. Но и этого оказалось достаточно – старший дознатчик вновь запнулся.

Видимо, ему не приходилось допрашивать судей.

– Что, вам и этого мало? – с нескрываемым удивлением пробормотал он. – Конечно, мы можем предложить и нечто большее, но вам тогда придется очень постараться!

Судья продолжал смотреть на человека за столом, а странная полуулыбка словно примерзла к лицу выездного следователя.

– Хорошо, хорошо, – махнул рукой дознатчик. – Я верю – вы справитесь. Пожалуй, вместо явки с повинной мы можем договориться о сотрудничестве. До покушения вы ничего не знали о заговоре, но, когда оно состоялось и принц Чжоу поручил вам расследовать это дело, вы специально втерлись в доверие к заговорщикам, дабы проведать их планы, а потом разоблачить! И вам это удалось! В результате начальник уезда, главный казначей и распорядитель Чжоу-вана были арестованы, а монах Бань и генерал Чи Шу-чжао бежали – но вам-то хорошо известна их роль в покушении и в заговоре против брата Сына Неба! Задержали же мы вас для отвода глаз, чтобы оставшиеся на свободе заговорщики не попытались вас убить! Ну как?

– А доклад? – негромко поинтересовался Бао.

– Какой доклад? – изумился старший дознатчик.

– Который я якобы отправил в Столицу.

– Вы меня поражаете, мой милый Бао! Настоящий доклад мог быть перехвачен по дороге заговорщиками, и вместо него отправлен другой, облыжный – но у вас ведь наверняка сохранилась копия, которую вы не замедлили передать сиятельному принцу Чжоу! Я вижу, вы уже продумываете детали нашего сотрудничества – и это хорошо! Естественно, если вы с самого начала помогали нам разоблачить заговорщиков, то ни о каком лишении должности не может быть и речи! Наоборот, вы станете героем, выведшим на чистую воду целую шайку опасных преступников, подрывавших основы государства! И сможете рассчитывать на благодарность и повышение по службе. Вы сейчас, кажется, чиновник третьего ранга? Как вы смотрите на то, чтобы получить второй ранг? У сиятельного Чжоу-вана достаточно большие связи, а учитывая ваши заслуги… Опять же, прибавка к жалованью, почетный титул… Кстати, место начальника уезда наверняка скоро освободится!..

Судья Бао подумал, что если еще немного поторговаться, то ему могут предложить занять место Сына Неба. Тем более что оно тоже скоро освободится, если уже не освободилось.

Мысль была заманчивой, однако делиться ею с воодушевившимся дознатчиком выездной следователь не стал.

– Благодарю за столь лестное предложение, – проговорил он, дождавшись небольшой паузы в речи своего собеседника. – Как вы совершенно верно заметили, я – честный человек, и это известно всем. Позвольте мне и дальше гордиться своей честью, а не влезать по уши в ваши гнусные замыслы.

– Что ты сказал? – прошипел старший дознатчик, весь подавшись вперед и сверля судью взглядом маленьких глазок, мгновенно ставших злыми и жесткими. – Как ты назвал наше великодушное предложение о сотрудничестве?

– Гнусными замыслами, – не поленился повторить выездной следователь на случай, если у чиновника плохо со слухом.

– Так ты что, считаешь нас нечестными людьми? Сиятельного принца Чжоу, его сановников, меня, его? – вкрадчиво поинтересовался чиновник, ткнув напоследок пальцем в сторону старательного Голубого Писца.

– А вы сами как считаете? – поинтересовался в ответ достойный сянъигун.

Ему уже почти не было страшно и даже отчего-то весело.

– Что ж… – задумчиво протянул старший дознатчик. – Тогда нам придется поговорить по-другому. Сейчас мы дадим вам время подумать – ибо у меня еще есть надежда, что вы образумитесь. Но если вы все же решите упорствовать в своем нежелании помочь правосудию… Вы тут очень неплохо описали положенные по канону пытки, но вы ведь остановились где-то на середине, не так ли? Я не столь эрудирован в этом вопросе, как вы, уважаемый Бао, но даже я припоминаю, что там еще предусмотрена дыба с дополнительными растяжками, иголки, раскаленные щипцы и еще много разного. Опять же, как вы понимаете, мы не станем скрупулезно придерживаться сроков, предписанных каноном. И последнее: если вас не слишком пугают пытки (во что я, простите, не верю!), то, возможно, вам стоит задуматься над судьбой собственной семьи?

Бао помимо воли вздрогнул – и это не укрылось от дознатчика.

– Вижу, вы начинаете понимать, – усмехнулся он. – Нам обоим известно, что начальник уезда шантажировал вас, пригрозив расправиться с вашей семьей, и вам поневоле пришлось выполнять его противозаконные приказы. Вам достаточно честно написать об этом в своих показаниях – и с вашей семьей все будет в порядке. Уж мы-то об этом позаботимся.

«Похоже, Сыном Неба мне не стать», – подумал Бао, пытаясь отгородиться от начавшей захлестывать его холодной волны ужаса. Нет, не за себя! И тем хуже ему было. «Они не посмеют!» – мелькнула мысль, но судья тут же понял, что ему не удастся обмануть самого себя.

Эти – посмеют!

– …Но если вы будете упорствовать, с вашей семьей может случиться немало всяких неприятностей. Говорят, ваш сын в последнее время связался с нехорошей компанией? Это очень плохо для столь многообещающего молодого человека! Не исключено, что вскоре вы будете иметь возможность встретиться с ним в этой зале. Вы меня понимаете?

И тут пришла злость. Очищающая сердце от тошнотворной накипи; чистая и ледяная, как родниковая вода, злоба. Не вполне понимая, что он делает, судья в упор посмотрел на дознатчика, и чиновник вдруг умолк посередине фразы.

– Вы можете угрожать мне, можете пытать меня и моих близких, можете убить меня – все равно вы не дождетесь, чтобы судья Бао Лунтан по прозвищу Драконова Печать, которым я горжусь по праву, запятнал свою честь ложью, – отчетливо произнес выездной следователь. – Что мне ваши пытки, если после них я все равно попаду в Преисподнюю?! Поверьте, я бывал там – и вы тоже, рано или поздно, там будете! Бойтесь, господин дознатчик, бойтесь встретить в аду Бао Драконову Печать!

Голубой Писец поспешно шепнул что-то на ухо старшему дознатчику, тот согласно кивнул и, опасливо покосившись на судью, громко крикнул:

– Стража!

Почти тотчас же дверь распахнулась, и в допросную залу вбежали два давешних стражника, ожидавшие снаружи; вбежали – и остановились, недоуменно переводя взгляды с чиновника на подследственного и обратно. Арестованный находился на своем месте, явно не предпринимая никаких попыток освободиться или напасть на дознатчика и писца, а потому причина поспешного вызова была стражникам непонятна.

– Позовите палача, – срывающимся голосом бросил дознатчик. – Пусть снимет с него цепи – и уведите, уведите его обратно в камеру! На сегодня хватит.

Один из стражников кивнул и отправился за палачом.

– По-моему, ваш разум несколько помутился, – тихо обратился чиновник к судье. – Надеюсь, что отдых в камере пойдет вам на пользу. До завтра, мой не такой уж милый Бао! Советую в отведенное вам время как следует подумать.

Следовало промолчать и удалиться в сопровождении хмурых конвоиров, но Бао уже понесло. Это случалось с ним крайне редко, но когда случалось – достойный сянъигун не мог остановиться.

– А вам, господин старший дознатчик, я тоже советую подумать, – с нажимом проговорил он. – О том, что генерал Стальной Хребет, как и я, не зря получил свое прозвище! Что он не теряет времени даром; его почтовые соколы с донесением о случившемся в Нинго уже добрались до Столицы. А гонцы генерала разносят во все стороны приказы, написанные черной тушью;[53] уже сегодня у него девять тысяч войска, а через неделю будет двадцать, через две – тридцать! – кричал судья, увлекаемый стражниками к двери. – Мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним, когда горожане сами откроют ворота Нинго перед Стальным Хребтом!

– А ну-ка постойте! – жестом остановил стражников старший дознатчик. – Откуда тебе все это известно, подлый смутьян?!

Судья Бао прикусил язык, но было поздно. Сказать правду? Так все равно не поверят, а вот пытать начнут наверняка…

И тут на судью снизошло озарение.

– Как – откуда? – Выездной следователь удивленно приподнял брови. – От моего сокамерника и сослуживца сюцая Сингэ Третьего, от кого же еще?! Он всегда все знает!

– Он не мог вам этого сказать, – неуверенно произнес дознатчик.

– Как это не мог?! – в свою очередь, изумился судья. – Еще как мог! И сказал! А откуда бы я все это узнал, по-вашему? В камеру мне докладов о последних событиях не приносили!

– Немыслимо, – пробормотал старший дознатчик. – Хотя… Он-то откуда это узнал? Это просто невозможно!

– Не скажите, не скажите, – доверительно подмигнул судья Бао. – Сколько лет он у меня в судейском приказе служит, а вот оказалось – плохо я его знал! Может, Сингэ – провидец? Волшебник, познавший Безначальное Дао?

Вид дознатчика, окончательно растерявшегося и чувствовавшего себя явно не в своей тарелке, доставил судье несказанное удовольствие.

– Вот сегодня под утро, – судья понизил голос до громкого шепота, однако все находившиеся в допросной зале прекрасно его слышали, – Сингэ поведал мне, что нынешней ночью принц Чжоу занимался любовью со своей новой фавориткой – той, у которой на левом бедре родинка, похожая на бабочку! Так вот, поначалу они сыграли в «ласточку в бурю», потом – в «хромого даоса, укрощающего тигра», ну а во время услады принца прервал начальник охраны Лу А-лунь, явившийся к Чжоу-вану со срочным донесением! Вот я и думаю, господин старший дознатчик: откуда бы Сингэ Третьему все это знать?..

Голубой Писец увлеченно шуршал кисточкой в своем углу.

Сингэ Третьего притащили лишь через час после того, как судья снова оказался в камере. Сюцай был избит до полусмерти и жалобно стонал. Несколько раз он порывался что-то сказать своему бывшему начальнику, но, натыкаясь на хмурый взгляд выездного следователя, давился готовыми вырваться изо рта словами и поспешно отворачивался, глядя в пол.

Правильно делал – ибо у судьи чесалась не только исхлестанная батогами спина, но и кулаки!

Выездной следователь долго ворочался на прелой соломе, стараясь не бередить рубцы от ударов, – и сам не заметил, как заснул еще задолго до того, как стемнело.

Впрочем, в камере, которую он делил с сюцаем, царила вечная ночь.

6

– Приветствую достойного сянъигуна! – Владыка Янь-ван возник в кабинете сразу после появления в Преисподней самого судьи Бао; за спиной Князя Темного Приказа образовался и его коллега – даосский Владыка Восточного Пика, присоединившийся к приветствиям Янь-вана.

Следующие полчаса выездной следователь только и делал, что кланялся, благодарил Владык за заботу о недостойном канцеляристе – и выслушивал ответные благодарности за успешную работу на поприще предотвращения…

Когда обе стороны утомились и начали слушать вполуха, а славословить вполголоса, Владыка Янь-ван неожиданно поинтересовался, как обстоят у судьи дела наверху.

Несмотря на самый что ни на есть дружелюбный тон Князя Преисподней, выездной следователь мгновенно насторожился и бросил испытующий взгляд на стоявших рядом Владык.

Яньло улыбался невиннейшим образом, но невинность эта казалась слегка натянутой, неестественной, словно Князь Темного Приказа ждал от судьи какого-то вполне определенного ответа и был в этом ответе весьма заинтересован.

А Владыка Восточного Пика с отсутствующим видом смотрел в сторону, что было красноречивее любых слов.

Судья Бао не любил врать, а потому еще раз поблагодарил за заботу и умолк.

– Может быть, вам все же нужна помощь? Там, в мире живых? – ткнул пальцем в потолок Яньло. – Вы изрядно услужили Преисподней, так что не стесняйтесь, говорите!

Бао вспомнил о недвусмысленной угрозе старшего дознатчика относительно его, выездного следователя, семьи. Рот открылся сам собой, чтобы попросить Владыку позаботиться… но в последний момент врожденная осторожность взяла верх: в глазах Янь-вана на миг полыхнул торжествующий (как показалось следователю) огонек.

– В бессчетный раз благодарю сиятельного Владыку за безмерную заботу о позднорожденном, но я и сам справляюсь со всеми делами в Срединном мире.

Яньло слегка нахмурился и тут же начал прощаться, а Владыка Восточного Пика едва заметно усмехнулся – и Бао понял, что поступил правильно.

Наконец Владыки исчезли в ближайшей стене, а судья перевел дух, поспешив усесться в кресло.

Уже привычным жестом выездной следователь прошелся мухобойкой по квадратам стола, управлявшим Оком, наскоро просмотрел первые пять канцелярий, потом вторые пять, ничего подозрительного не обнаружил и откинулся на спинку кресла. В последний момент Бао вспомнил о своей пострадавшей от батогов спине, но боли не было. Наскоро ощупав себя и даже задрав для пущей уверенности одежду, судья убедился: все следы побоев исчезли.

«Ну да, я же сплю!» – вспомнил он, хотя происходящее настойчиво убеждало его в обратном.

Потом на ум вновь пришла угроза старшего дознатчика – и судья поспешно вывел в пустом квадрате:

«Дом судьи Бао в Нинго».

Картинка воссияла в секторе, и выездной следователь прикипел к ней взглядом.

Во дворе его дома растерянно топтались трое стражников из личной охраны Чжоу-вана. Они вяло пытались разговорить слугу Паня; из дверей выглядывали перепуганные и одновременно любопытные мордашки служанок. Больше во дворе никого не было, только на самом краю видимости возвышалось некое странное сооружение. Его судья толком рассмотреть не сумел, но готов был поклясться: еще вчера утром этой штуки во дворе не было!

И почти сразу возникли звуки.

– …Сколько можно, господа солдаты?! – услышал Бао ворчание старого слуги.

– Ничего, повторишь заново господину тунлину – язык не отвалится! – Один из солдат почему-то потер грудь и опасливо покосился в сторону загадочного сооружения.

– Ну, где они?! – Рядом со слугой возник грозный тунлин (старый приятель Бао), то и дело опускавший ладонь на рукоять тяжелой сабли.

– Да я вашим подчиненным, господин тунлин, уже сто раз рассказывал! – плаксиво запричитал слуга Пань. – Исчезли, как есть исчезли! А вы мне не верите!

– Что он бормочет? – обратился тунлин к ближайшему солдату.

– Говорит, что исчезли все! – И солдат снова потер грудь. Только теперь судья, к своему удивлению, обнаружил на мундире стражника, как раз на потираемой груди, грязный отпечаток здоровенного копыта – словно солдата недавно лягнула лошадь или осел.

– Изложи по порядку! – строго приказал тунлин слуге.

И Пань стал излагать по порядку.

– Значит, так: заявляется к нам с утреца осел верхом на даосе Лань Даосине…

– Ты что, пьян?! – возмутился тунлин. – Ты, наверное, хотел сказать: «Даос верхом на осле!»

– В рот не брал, господин тунлин! – обиделся слуга. – Как сказал, так и было: входит отшельник Лань, а на спине у него сидит осел и хвостом обмахивается! Сами видите, какая жарища…

Возгласы осмелевших служанок с крыльца подтвердили правоту слуги.

– Да что ж он, силач-богатырь, твой даос, чтоб ослов на себе таскать?! – Тунлин налился дурной кровью.

– Он не мой, а сам по себе! – На этот раз Пань, похоже, обиделся за даоса.

– Ну и?..

– Ну и пришел. Осла сгрузил, и начал он во дворе алтарь строить.

– Кто – осел?!

– Да нет, святой Лань! Камни из-за пазухи достал, потом глину…

– Он что, все это за пазухой принес?! – Тунлин попался просто на редкость недоверчивый.

– Конечно, принес! За пазухой. Все, кроме осла, – как ребенку, объяснил Пань насупившемуся вояке. – Короче, возвел алтарь (осел ему еще помогал, глину копытами месил!), а потом обошел вокруг алтаря и навалил восемь куч навоза на восемь сторон света.

– Кто – даос?! – ужаснулся тунлин, видимо, представив себе, как дело происходило.

Служанки прыснули.

– Осел, конечно! – совсем уж разобиделся Пань на тупого собеседника. – Станет почтенный Лань кучи наваливать… Только все это добро мигом превратилось в фигурки восьми великих старцев-небожителей, те сами собой взобрались на алтарь и там остались.

Все обернулись к алтарю, изображение в Адском Оке сдвинулось, и судье наконец удалось разглядеть загадочное сооружение.

Это действительно был алтарь, высотой примерно в половину человеческого роста, сложенный из скрепленных глиной плоских камней и с восемью искусно выполненными фигурками святых-даосов по краям и углам. Сверху на алтаре были начертаны удивительные письмена и знаки.

– Ну а дальше что? – Тунлин был явно заинтригован.

– А дальше святой Лань позвал всю семью Бао: и обеих жен высокоуважаемого сянъигуна, и сестру его, и дочь, и обоих сыновей, и даже тетку, что приехала в гости три месяца назад, – так вот, собрал он их всех, заставил трижды обойти вокруг алтаря и стал читать заклинание. Только очень уж долго читал, всем надоело – даже ослу, и тут он ка-а-ак заорет!

– Кто – даос?!

– Да нет, осел! Как заорет – а потом и говорит…

– Осел?!

– Даос. Ослы не разговаривают. – Пань посмотрел на тунлина как на сумасшедшего, и тот не нашелся, что возразить. – Так вот, тогда даос и говорит: «Теперь слушайте меня и делайте, что я скажу». Подошел к ослу и открывает пасть широко-широко…

– Лань Даосин?

– Осел! – Похоже, Пань имел в виду тунлина. – А клыки у него оказались…

– У осла – клыки?!

– Ну не у даоса же! Прямо как у тигра! После даос ка-ак крикнет – и вся семья судьи Бао попрыгала к нему в пасть!

– К даосу?! – выдохнул тунлин, живо вообразив этот акт людоедства.

– К ослу! Прыгнули – и пропали. Все.

– Ну? – выдохнул тунлин.

– Что – ну? – не понял на этот раз слуга.

– Дальше что? Куда они подевались?

– Семья Бао?

– Нет! Даос и осел!

– Святой Лань сел в свой чайник и улетел!

– А осел? Тоже улетел? В чайнике?

– Нет, ослы в чайниках не летают. Он просто ушел. Пешком.

Некоторое время тунлин молчал, переваривая услышанное. Потом хмуро покосился на слугу, явно заподозрив этого честнейшего человека во лжи, и решительно направился к алтарю.

– Не ходите, господин тунлин, не надо! – в один голос заорали все три стражника, пытаясь уберечь упрямого командира от неминуемой беды; но было поздно.

Бравый тунлин приблизился к даосско-ослиному сооружению – и вдруг с воплем отлетел назад, растянувшись на земле. Солдаты бросились спасать начальника, расстегнули на нем одежду; и судья Бао увидел красный отпечаток ослиного копыта, отчетливо проступавший на груди незадачливого вояки.

Тунлин был жив. Его быстро привели в чувство, после чего он немедленно распорядился дать слуге десять плетей (служанки благоразумно попрятались); когда же приказание было выполнено, тунлин удалился в сопровождении солдат.

Теперь судья Бао был спокоен за свою семью – Лань Даосин и его замечательный осел не дадут их в обиду!

«Ну что ж, а мне пора возобновить расследование, – подумал выездной следователь, наскоро проглядывая адские канцелярии в поисках уже изрядно надоевших ему рук. – Арест, тюрьма, допросы – это все ладно, а следствие надо довести до конца! И так сколько времени потеряно!»

И судья Бао приступил к работе.

Лично побеседовать с душами Восьмой Тетушки и торговца Фана выездному следователю не удалось: оба успели уйти на следующий круг перерождения. Досадуя на собственную нерасторопность, судья запросил свитки обоих и углубился в изучение.

Восьмая Тетушка. Голоногое детство в деревне, в большой многодетной семье местного гончара; переезд в город, сговор родителей с семьей Мао о будущей свадьбе… свадьба, годы ничем не примечательной семейной жизни – эпизоды мелькали перед судьей Бао один за другим, вся жизнь женщины была как на ладони. Ага, сейчас начнется покушение… и, похлопывая мухобойкой по левой ладони, судья замедлил мелькание колеса Сансары.

Вот Восьмая Тетушка выходит из дому, направляется вместе с соседями к центральной улице Нинго; вот-вот должен проехать принц Чжоу со свитой…

Яркая вспышка на миг ослепила выездного следователя. А когда он снова обрел способность видеть, картинки уже исчезли – жизнь Восьмой Тетушки оборвал обломок ванского меча.

Судья попробовал вернуть изображение назад, чтобы просмотреть интересующий его эпизод заново, – и снова яркая вспышка чуть не отшвырнула судью прочь от свитка.

Выездной следователь нахмурился и придвинул к себе свиток торговца Фан Юйши.

Детство в семье потомственных лавочников, свадьба, смерть отца; семейное дело – в руках молодого Фана… дальше, дальше… Вот оно! Ни с того ни с сего проснувшийся среди ночи Фан непонимающе озирается по сторонам, встает с кровати и – яркая вспышка, которая длится несколько долгих мгновений.

Все.

А теперь – просмотреть предыдущие жизни этих двоих. На сто, двести, триста лет назад – сколько понадобится.

У Восьмой Тетушки это нашлось шесть рождений назад. Судья увидел молоденького паренька по имени Чжу, впервые входящего после десятидневного ожидания во внешние ворота обители близ горы Сун.

С этого момента судья Бао смотрел очень внимательно. Поначалу ничего особенного не происходило: старшие монахи всячески издевались над молодым кандидатом, сносящим любые придирки; потом – беседа с патриархом, почтительно поставленная на алтарь предков чашка чаю, а вечером счастливому послушнику наголо обривают голову. И началось: утренние медитации, диалоги с наставником, занятия кулачным боем, беседы о деяниях Будды и его учеников, распухшие ладони и гудящие мышцы… почетная веревка, затем ряса наставника-шифу…

Это случилось неожиданно, на девятом году монашества Чжу.

Короткая слабая вспышка.

Через полгода – еще одна!

И вот уже умудренный личным опытом приобщения к сокровенному монах, превративший годами изнурительных тренировок свою плоть в совершенное оружие, стоит у входа в знаменитый Лабиринт Манекенов. Дверь медленно открывается перед решившимся войти в смертоносное подземелье…

Вспышка!

Долгая яркая вспышка, сквозь сияние лишь изредка проступают то полутемный тоннель, то комната, сплошь заставленная оружием, то бьющие со всех сторон деревянные «руки» манекенов…

Наконец улыбающийся монах уже стоит снаружи, братья радостно поздравляют новоиспеченного сэн-бина, а сухонький шифу смазывает душистым жиром дымящиеся на предплечьях Чжу изображения тигра и дракона!

Те самые изображения, которые два с половиной века спустя проявятся в виде трупных пятен на руках Восьмой Тетушки!

Когда судья Бао просматривал свиток торговца Фана, он уже знал, что найдет в нем.

И не ошибся – почти шестьсот лет назад торговец Фан, губитель тигровой орхидеи, воткнувший себе в сердце садовый нож, был бритоголовым монахом Шаолиня по имени Дун. И заработал мастерские клейма, успешно пройдя Лабиринт Манекенов.

Как именно Дун проходил Лабиринт, выездному следователю увидеть опять не удалось: белая очищающая вспышка скрыла таинство от досужих глаз.

Теперь судья знал, что означают эти вспышки.

Знаменитое Просветление-У, к которому истово стремятся последователи Будды. В эти моменты Просветленные выпадают из круговорота Сансары, и деяния их не доступны никому.

Или, как сказал бы Лань Даосин, в эти моменты они сливаются с Безначальным Дао.

Большое У что-то делало с людьми – выездной следователь был в этом совершенно уверен.

Что-то, что могло проявиться через сто, двести, пятьсот лет в жизни совсем другого человека. Проявиться мгновенно и неотвратимо, как удар молнии. Как вспышка света; света, дарующего прозрение – и зачастую скорую смерть.

Зачастую – но не всегда.

Судья не поленился просмотреть несколько перерождений Фан Юйши и Восьмой Тетушки (теперь прекрасно понимая всю условность этих имен), лежавших между их монашеством в Шаолине и жизнями, закончившимися самоубийством несколько месяцев назад.

В некоторых из промежуточных жизней тоже встречались знакомые вспышки.

Дважды они заканчивались смертью.

Но ни разу выездному следователю не удалось увидеть, что делали эти двое в роковые для них (и не только для них!) минуты.

Просветление прочно хранило свою тайну от непосвященных.

«С чего же все началось? – Судья Бао устало откинулся на спинку кресла, не вполне понимая, что имеет в виду под словами „все началось“. – С постройки монастыря у горы Сун? С рождения Будды Шакьямуни? Или еще раньше, с появления рода человеческого? А может, – вдруг пронзила его догадка, – может, все началось, когда Бородатый Варвар, неистовый Бодхидхарма, явился под стены Шаолиня? Или когда в подземельях обители был воздвигнут таинственный Лабиринт Манекенов?..»

– Собственно, а почему бы мне не проверить это?! – внезапно судью осенило.

Он уже успел открыть рот, дабы затребовать свиток самого Бородатого Варвара, – и тут взгляд его упал на одну из картинок в Недремлющем Оке.

Руки со знакомыми клеймами нагло загребли целую охапку свитков и явно собирались исчезнуть вместе с добычей!

Тревога!

7

Судье Бао было плохо. Ему было настолько плохо, что он уже не осознавал этого. Он чувствовал, что, наверное, скоро умрет, и лишь надеялся встретить смерть не во время допроса – просто однажды, уйдя в забытье и очутившись в аду Фэньду, он больше не вернется в мир живых.

Выездной следователь теперь жил лишь по ночам, проваливаясь, как в бездонную яму, в Преисподнюю сна, где давно ощущал себя своим. Днем он лишь отбывал тяжкую повинность существования на каторге бытия. И с каждым днем мир людей казался ему все менее реальным. О, сейчас судья прекрасно понимал бритоголовых хэшанов, толкующих о бренности всего сущего в мирах Желтой пыли, об иллюзорности человеческого бытия и об истине, лежащей за ободом Колеса Сансары, в котором вращаются люди, раз за разом возвращаясь на круги страдания и бессмысленной суеты. Теперь выездной следователь знал это, он видел правду собственными глазами, – и медленно угасал, все дальше уходя за грань, откуда нет возврата… Нет, он не жалел об этом. Освобождение от оков плоти, прекращение мучений – для него это были не пустые слова; он ждал мига смерти почти с нетерпением.

На Небо Тридцати Трех Будд или Нирвану судья Бао не рассчитывал – да и не знал толком, что это такое. Он мечтал остаться в Преисподней и вопреки всему завершить начатое им дело. Это стало у судьи своего рода навязчивой идеей – пусть после смерти, но закончить последнее расследование!

Вопреки всему, даже смерти.

Вряд ли кто-либо еще так надеялся навсегда остаться в аду!

Дни превратились для выездного следователя в один бесконечный серый кошмар; он не знал, сколько прошло времени с момента его ареста. Десять дней? Двадцать? Месяц?

Допросы и пытки тоже слились в один вечный допрос, в одну пытку, от которой судья находил спасение лишь в аду. Изредка из месива пульсирующей боли выныривало яростно брызжущее слюной (или, наоборот, приторно-слащавое) лицо дознатчика; чиновник о чем-то спрашивал выездного следователя, но Бао не отвечал – потому что, когда он не выдерживал и начинал говорить…

После подобных «ответов» его пытали с удвоенной силой.

Но молчать или отказываться с каждым разом становилось все труднее.

Преисподняя в сравнении с допросами казалась чуть ли не раем.

Однако и здесь был не рай. Хотя выездной следователь буквально оживал: исчезала боль в истерзанном теле, голова прояснялась, и мысли послушно выстраивались в нужном направлении, как атакующие солдаты, направляемые рукой умелого полководца. Тем не менее и тигроглавый булан, и старый знакомец Ли Иньбу, и время от времени навещавший судью Владыка Янь-ван – все они отмечали, что Солнечный чиновник выглядит усталым и осунувшимся; чем дальше, тем больше.

Князь Темного Приказа (видимо, осведомленный, что творится с выездным следователем в мире живых) все настойчивее предлагал свою помощь. Бао до хруста сжимал зубы, благодарил и отказывался – это было труднее, чем отказывать дознатчику, сулившему прекращение пыток. Ведь он никого не предаст, согласившись на предлагаемую Владыкой помощь, совесть его будет чиста, а гордость… неужели гордость столь важна, когда речь идет о собственной жизни?! Все было верно, и надо было соглашаться – но губы сами собой всякий раз произносили слова вежливого отказа, Яньло хмурился, качал головой и уходил. Где-то в глубине души Бао понимал, что поступает правильно: за все приходится платить, а помощь Владыки обойдется недешево.

Чем и когда придется расплачиваться?!

Пока что они с Князем были квиты – и Бао совсем не хотелось, чтобы равновесие сместилось в пользу Яньло!

Думая об этом, он смеялся на дыбе; и дознатчик спешно прекращал допрос: еще немного – и судья окончательно сойдет с ума, а безумный сянъигун бесполезен для принца Чжоу!

Зато в аду работы навалилось невпроворот. Руки возникали то там, то здесь, судья едва успевал поднимать тревогу. О том, чтобы продолжать расследование в таких условиях, не могло быть и речи. Несколько раз выездной следователь замечал, что руки начинают бороться между собой: одна пыталась схватить свиток, а другая не давала, оттаскивая противницу в сторону. Однажды судья Бао не поленился шагнуть в стену, дабы вблизи взглянуть на бумагу, из-за которой разгорелась особо упорная борьба.

Каково же было удивление достойного сянъигуна, когда он прочел надпись на уцелевшем документе: «Судья Бао по прозвищу Драконова Печать из города Нинго».

Выездной следователь машинально протянул руку, чтобы взять свиток со своей судьбой («Заодно узнаю, сколько мне осталось жить», – мелькнуло в голове), но мягкая лапа тяжело опустилась на его плечо.

– Простите, высокоуважаемый сянъигун, – вкрадчиво прошипел змееголовый булан с телом пантеры. – Я полагаю, Князь будет недоволен… Вам нельзя этого видеть.

Бао согласно кивнул и грузно провалился обратно в стену.

Судья уважал порядок. Раз не положено – значит, не положено.

– Ну вот, вы все в трудах, – вскоре по возвращении в кабинет раздался над ухом голос Ли Иньбу; и огромный черт-лоча, не спрашивая разрешения, устало опустился рядом на покрытый толстым ковром пол.

Знал, что судья его не прогонит.

– Неприятности? – сочувственно поинтересовался судья Бао, сразу уловивший подавленное состояние коллеги.

– Не то слово! – Черт безнадежно махнул когтистой лапой. – Чернобурка из клетки сбежала!

– Чернобурка? Это лиса, что ли?

– Лиса, – буркнул черт. – Девятихвостая. Оборотень. Тыщу лет прожила! Такое творила… Не одна сотня мужиков по ее милости раньше срока окочурилась! А эти олухи, стражники! Якши камнеголовые! Знали ведь, с кем дело имеют, ротозеи! Да и то сказать: замки заперты, решетки целы, а Чернобурки нет! Кто виноват? Ли Иньбу виноват! Я, что ли, ее стеречь должен?! Я только приказ об аресте оформлял! Вот, грозятся устроить мне земное перерождение, чтоб я ее и ловил! А почему я? Сексуальные преступления – это вообще не по моему ведомству!

Судья Бао посочувствовал, черт еще немного повздыхал и ушел – и только тут до выездного следователя дошло, что в Оке уже довольно давно не видно никаких рук, а раз так…

Судья хорошо помнил, на чем он остановился в прошлый раз – через несколько мгновений затребованный свиток Пути Дамо, Бодхидхармы, Просветленного Учением, упал на его стол прямо из воздуха.

Бао бегло просмотрел все канцелярии, удостоверился, что все спокойно, и развернул свиток.

Легенды не врали. Бородатый Варвар – впрочем, поначалу никакой не бородатый, а довольно-таки милый юноша, и никакой не варвар, а сын раджи Сугандхи – благополучно родился в Индии и с младых ногтей целиком посвятил себя Учению.

Первую вспышку судья заметил еще в самом начале жизненного пути будущего Патриарха-в-одной-сандалии: юноша сидел под деревом, предаваясь медитации, – и знакомое сияние озарило свиток, скрыв от глаз следователя происходящее.

Впрочем, юность Бодхидхармы не слишком интересовала высокоуважаемого сянъигуна (хотя многие мудрецы продали бы за это душу).

Тяжелейший переход через Гималаи, время от времени озаряемый светом прозрений-У, – и вот уже не юноша, но знакомый судье по многочисленным портретам Бородатый Варвар стучится в ворота тогда еще никому не известной обители у горы Сун.

Хотя нет, не совсем знакомый: веки Бодхидхармы пока что на месте, еще не вырвал бешеный Пути Дамо куски предавшей хозяина слабой плоти.

Эта легенда тоже оказалась во многом правдивой – выездной следователь увидел, как это произошло, – и содрогнулся.

Падавшие на землю окровавленные частицы Просветленного Учением исчезли в ослепительной вспышке.

Потом – изнурительные упражнения для тела, многочасовые медитации, короткие странные проповеди, беседы, нередко заканчивавшиеся жестокими ударами, – и все учащающиеся вспышки просветлений.

И маленький, вечно всклокоченный человечек с безумным взглядом – тот самый гениальный механик, под руководством которого сооружался в подземельях Шаолиня знаменитый Лабиринт Манекенов…

По завершении работ патриарх-индиец не стал входить внутрь на глазах у восхищенных учеников. Вечером он собрал лучших и коротко переговорил с ними. Судья не сумел расслышать сказанное, но у него создалось впечатление, что беседа мало походила на ту, которую потом сотни лет передавали из уст в уста последователи Чань.

Ночью Бородатый Варвар встал и вышел во двор.

Судье показалось, что свиток загорелся, – но нет, это было особенно сильное У! Выездной следователь физически ощутил исходящее от свитка тепло, а распространившееся вокруг него сияние с успехом освещало кабинет.

Такого судья не видел еще ни разу!

Потом на мгновение мелькнули пустая комнатушка и сидящий в дальнем углу Бодхидхарма со скрещенными ногами.

В следующее мгновение судью оглушило грохотом, невиданная доселе вспышка опалила ему лицо, и Бао опрокинулся на спину вместе с креслом, сильно ударившись затылком.

Когда он пришел в себя, по комнате метались голубоватые сполохи. Недремлющее Око трещало и искрило, безуспешно пытаясь показать хоть что-нибудь, а у судейского стола стоял высокий массивный человек с пышной бородой, кустистыми бровями и огромными глазами навыкате и без век. Человек сурово смотрел на растянувшегося на полу выездного следователя.

И все предыдущие неприятности, включая арест и пытки, показались судье под этим взглядом приятным времяпрепровождением.

Повинуясь неясному порыву, пришедшему откуда-то извне, судья Бао встал, поправил съехавшую набок шапку, отряхнул одежду, поднял упавшее кресло и с достоинством поклонился.

Бородатый Варвар коротко кивнул и жестом подозвал судью поближе.

Выездной следователь повиновался, только сейчас заметив, что сквозь тело Бодхидхармы просвечивает противоположная стена кабинета, – и Пути Дамо вытянул бугристую волосатую руку, руку скорей плотника, чем монаха, в сторону Адского Ока.

Изображение появилось мгновенно, на все Око сразу, и было необыкновенно отчетливым. Судья Бао увидел знакомые стеллажи Шестой канцелярии. Одна из полок приблизилась, а на краю ее лежал одинокий пыльный свиток без надписи.

Бодхидхарма щелкнул пальцами – в ответ на свитке проступили крупные иероглифы: «Преподобный Фэн, повар из монастыря Шаолинь».

Когда судья обернулся, намереваясь засыпать патриарха вопросами, призрак Бодхидхармы уже таял в воздухе. Бао показалось, что Бородатый Варвар ободряюще улыбнулся ему – и в следующий миг видение исчезло.

А Недремлющее Око продолжало показывать свиток повара Фэна, и судья Бао понимал, что вот она – разгадка происходящего в Поднебесной, разгадка его дела о руках с изображениями тигра и дракона, ответ на все вопросы или по крайней мере на большинство из них, и теперь можно наплевать на гордость и попросить Владыку о помощи – а Владыка не откажет, нет, не откажет, тем более что это и в его интересах, и дело наконец будет завершено…

В следующий момент в кабинете судьи возник Владыка Янь-ван собственной персоной.

И вид у Владыки был такой, что выездному следователю сразу расхотелось просить его о чем бы то ни было.

– Что здесь… – разъяренно начал Владыка и не договорил.

Судья Бао проследил за его взглядом и увидел на своем столе совершенно чистый свиток, на котором медленно проступали иероглифы.

– Понятно, – процедил сквозь зубы Яньло, когда на листе проявилось имя Бодхидхармы.

Ничего не говоря, он отстранил перепуганного судью, и ладони Князя замелькали над квадратами стола. Адское Око откликнулось, и наконец Яньло с явным облегченим выпрямился.

– Ты знаешь, что произошло? – поинтересовался Владыка у судьи.

– Здесь… здесь был призрак Бодхидхармы!

– «Призрак Бодхидхармы»! – передразнил его Янь-ван. – А то, что на несколько минут ВО ВСЕХ КАНЦЕЛЯРИЯХ НА ВСЕХ СВИТКАХ ИСЧЕЗЛИ ВСЕ ЗАПИСИ, это ты знаешь?! Слава уж не знаю кому, что сейчас все восстановилось!

«Доигрался», – уныло подумал судья Бао.

Однако Владыка уже взял себя в руки. Он как-то странно посмотрел на выездного следователя и вкрадчиво проговорил:

– Впредь я попросил бы вас, уважаемый Бао, если у вас возникнет желание ознакомиться со свитками столь выдающихся людей… и других существ, – сначала посоветоваться со мной. Как вы могли убедиться, это бывает небезопасно.

Судья кивнул, судорожно сглотнув.

– Позднорожденный умоляет о прощении, – выдавил он.

– Поймите: лучше лишний раз побеспокоить меня, чем выпустить на волю что-нибудь такое, с чем вам потом не удастся справиться. Кстати, вам что-нибудь нужно?

– Нет, благодарю вас, – твердо ответил сянъигун и посмотрел Янь-вану прямо в глаза.

– Ну, как знаете… – пробормотал Владыка себе под нос, и через секунду его уже не было в кабинете.

Некоторое время судья Бао приходил в себя, обмякнув в кресле.

А когда ему наконец удалось собрать разбегавшиеся мысли, среди них обнаружилась одна, ранее лежавшая где-то на самом краю сознания, а теперь благодаря учиненному кавардаку выплывшая на поверхность:

«Как там дела у Змееныша? Надо бы посмотреть!»

Судья прикинул, что Змееныш Цай навряд ли является столь выдающейся личностью, как Просветленный Учением Бородатый Варвар, и решил, что для него можно и не испрашивать особого разрешения великого Янь-вана.

А потому ничтоже сумняшеся вписал имя Змееныша в свободный квадрат.

Несколько мгновений выездной следователь, понемногу меняясь в лице, наблюдал за возникшей в Адском Оке картиной, а потом тишину канцелярии разорвал его истошный вопль:

– Ли Иньбу! Быстро сюда!

И черт-лоча ворвался в кабинет.

Глава десятая

1

– Ты служил в армии? – удивленно нахмурился преподобный Бань. – Когда? Где?

И Змееныш проклял свой язык.

Дорога складывалась удачно. Нанятая лодка медленно плыла по течению на север, лодочник в неизменной рваной кацавейке сидел у руля и курил трубку, три его помощника суетились с шестами у бортовых перил, а оба торговца – очухавшийся бельмастый и его приятель – вели себя, что называется, тише мертвой иволги. Суденышко оказалось из тех внешне неказистых джонок, в чьем трюме можно спрятать стадо овец и вдобавок тюк-другой контрабандного шелка; на порогах лодка вела себя послушно, не доставляя лишних неприятностей ни лодочнику с помощниками, ни пассажирам. На каждой береговой станции к ним кто-то подсаживался, чтобы вскоре сойти: то спешащий порученец из городского приказа, не раздобывший лошадь у хозяина почтовой станции, то щеголь-шалопай с молчаливой девицей, явно краденой, которую щеголь звал женушкой и заливисто смеялся; то обвешанные торбами и мешками крестьяне окрестных деревень, собравшиеся к родичам или на ярмарку. А как-то раз подсела целая шайка несомненных мошенников с такими рожами, что лодочник выкурил за день четыре полные трубки вместо обычных двух.

Впрочем, это соседство завершилось как нельзя лучше: пройдохи вели себя смирно, косясь на невозмутимого Баня, восседавшего на корме рядом со Змеенышем, и на следующий день сошли на берег, где и передрались меж собой.

И всю дорогу преподобный Бань с рвением соблюдал распорядок монастырской жизни, насколько это позволяли условия. Змееныш недоумевал: действительно ли высший шаолиньский иерарх старается придерживаться традиционного образа жизни или просто выполняет обещание научить уму-разуму юного инока, данное патриарху обители? Тем не менее: подъем в конце пятой стражи – Бань чувствовал это время, что называется, пятками, хотя никаких стражей с колотушками по берегам не наблюдалось; медитация под открытым небом, утренний туалет и неспешный разговор об Учении. И уроки кулачного боя с перерывами на трапезу.

Часа отдыха преподобный Бань не устраивал.

А также опускал изучение трав и секретов массажа.

Трактовка монахом из тайной службы основ Чань и воинского искусства немало заинтересовала Змееныша. И то: было чему дивиться! Вместо монастырского разнообразия, когда одна проповедь о житии Будды Шакьямуни сменялась другой, парадоксальные вопросы сбивали с толку, а голова и мышцы пухли от обилия «кулаков» – «падающих», «рубящих», «пронзающих», «больших красных», «малых красных», «кулаков ночного демона» и прочих…

В области Учения преподобный Бань ограничивался самыми обыденными разговорами, внешне ни о чем, лишь изредка приводя в пример эпизоды жизни выдающихся людей – и примеры эти почти всегда были такими же обыденными, как и все прочее. Героев, подвижников и поучительных джатак для Баня не существовало. Словно никогда великий Будда не сокрушал Мать демонов, породившую пятьсот бесов, и не делал ее монахиней; словно бодисатва Гуань-инь никогда не разъезжала в женском облике на белом слоне! Вместо этого монах рассказывал примерно следующее:

Известно, что третий чаньский патриарх Сэнцань встретил смерть стоя и с приветственно сложенными руками. Когда через триста лет умирал Чжисянь из Хуаньци, он спросил:

– Кто имеет обыкновение умирать сидя?

– Монахи, – ответили ему.

– Кто же умирает стоя? – спросил Чжисянь.

– Просветленные монахи, – ответили ему.

Тогда он стал прохаживаться туда-сюда и на восьмом шаге умер.

Когда перед Алмазным гротом на горе Утайшань заканчивал свою жизнь преподобный Дэн Иньфэн, он спросил:

– Монахи умирают сидя и лежа, но умирал ли кто-либо стоя?

– Да, бывало, – ответили ему.

– Ну а как насчет того, чтобы умереть вниз головой? – спросил Дэн.

Собравшиеся пожали плечами.

Тогда Дэн Иньфэн встал на голову и умер.

Его сестра-монахиня рассмеялась и сказала:

– При жизни ты неизменно пренебрегал людскими правилами и обычаями и даже в смерти топчешь общественный порядок!

…Змееныш не сомневался: рассказывая ему подобные истории, способные ввергнуть в шок большинство жителей Срединного государства,[54] Бань преследует какую-то свою, пока неведомую цель.

Видимо, ту же цель монах из тайной службы преследовал, ограничив продвижение своего ученика в воинском искусстве всего двумя вещами: дыханием и малым тао «восемнадцать рук архатов» – детищем Бородатого Варвара.

– Восемнадцать рук да восемнадцать ног – это уже будет тридцать шесть, – приговаривал Бань без тени усмешки. – Да на каждой по пять пальцев – всего сто восемьдесят. Да на каждом пальце по три сустава… нет, мальчик мой, этот путь не для нас.

И в сотый раз заставлял Змееныша танцевать любимое тао патриарха Бодхидхармы.

А когда лазутчик жаловался, что на корме не хватает места, Бань больно пинался ногами и назидательно добавлял:

– Где способен улечься бык, там способен ударить кулак!

После чего все начиналось сначала.

В самом тао – надо сказать, довольно-таки коротком и внешне несложном – на первый взгляд Змееныша, не было ничего особо трудного. Шесть действий кулаком, два – ладонью, одно – для локтя, четыре действия ногой и пять захватов. Все. И полное отсутствие чего бы то ни было, хоть отдаленно напоминавшего чудеса, поражающие воображение, которые демонстрировали на площадке наставник Лю, учителя-шифу или тот же повар Фэн, когда бывал в хорошем расположении духа. Ни божественно высоких прыжков, ни тройных ударов ногами, ни мелькания почти невидимых рук, способных заморочить голову кому угодно… Простота и несокрушимость; и полное пренебрежение обманными увертками. Последнее особенно смущало Змееныша, в силу рода занятий предпочитавшего избегать открытого боя.

Он прекрасно знал: только в историях бродячих сказителей или на театральных подмостках лазутчики ежеминутно вступают в сражение, повергая толпы бестолковых врагов. На самом же деле…

Лазутчики смерти – это те, кто ценой собственного существования вводит врага в обман; лазутчики жизни – те, кто возвращается.

Но нет лазутчиков, которые дерутся на всех перекрестках Срединной империи.

А Бань все хмыкал и заставлял до изнеможения повторять «руки архатов», лишь изредка делая внешне незначительные замечания.

Не сразу, ох, не сразу поймал Змееныш за хвост вертлявую нить, на которую нанизывалась истинная суть любимого тао Бодхидхармы. Но когда поймал… Остановился, долго стоял в оцепенении – и Бань не мешал, не обрывал, не ругал глупого, – потом трижды прошел все цепочки, на миг замирая в конце каждого звена, завершил работу и сел на палубу.

А в мозгу Змееныша еще мелькали «восемнадцать рук».

«Орел впивается в горло», «монах забрасывает котомку за плечо», «стрелять из лука и высовываться из-под навеса», «дракон рушится с неба», «монах звонит в колокол, вдевает в иголку золотую нить и укладывает стропила»…

Каждая рука заканчивалась гибелью воображаемого врага.

Не победой, нет!

Смерть отграничивала «впивающегося в горло орла» от «монаха с котомкой», и их обоих – от «стрелка из лука» или от «монаха, открывающего ворота обеими руками», которым все и заканчивалось.

Воображаемый враг никогда не был повержен; он был убит и только убит.

– Вот это и есть подлинная слава Шаолиня, – вполголоса заметил преподобный Бань. – Это и только это. А все остальное… – И почти без перерыва спросил: – Когда ты еще не принял монашества – как обходились с тобой иноки в обители?

– Ну… – Змееныш замялся.

Скрытый смысл вопроса был ему неясен.

– Старшие братья учили меня жизни, – наконец нашелся он.

– Учили жизни? Ты служил в армии? – удивленно нахмурился преподобный Бань. – Когда? Где?

И Змееныш проклял свой язык.

А когда начал отговариваться двоюродным братом, пехотинцем гарнизона, то монах из тайной службы уже потерял к этой теме всяческий интерес.

Лазутчик жизни стоял на корме и думал, что еще совсем недавно, когда сердце не примешивалось к выполнению задания, он ни за что не допустил бы такого промаха.

2

Впереди показалась очередная пристань.

Помощники лодочника уперлись шестами в дно, дружно крякнули, лодочник налег на руль – и судно двинулось к причалу. Когда лодка уже мостилась боком к бревенчатому, окованному металлом краю пристани, а старший помощник набрасывал на столбики кольца пеньковых канатов, Змееныша удивило поведение наставника.

Преподобный Бань, нимало не интересуясь близостью берега, глядел вдоль левого борта, туда, где ответвлялся от основного русла извилистый рукав…

Оттуда, с севера на юго-восток, под косым треугольным парусом шла чужая джонка. В общем-то, ничего особо примечательного здесь не наблюдалось; разве что джонка двигалась излишне резво, да из-под крытого дранкой навеса в середине судна доносились хриплое пение и редкие бессвязные выкрики.

Змееныш прислушался.

Расцвету государства

И паденью —

Всему своя

Приходит череда, —

донеслось до лазутчика. И минуту спустя:

Империи позор

И пораженье

Чем объяснить

Сумели б мы тогда?!

Преподобный Бань молчал и следил за гулящей джонкой.

Наконец певец выбрался на палубу, явив себя целиком: нестарый еще мужчина, одетый по последней столичной моде. Высокая шапка из черного флера красовалась на его голове, тело покрывал халат из ярко-красной шерстяной ткани, с квадратами на груди и спине, вытканными стилем «доуню». Пояс, шириной не меньше чем в четыре пальца, украшали пластинки цзиньшанского белого нефрита, покрытые тончайшей резьбой. Обут же певец был в черные сапоги на узких каблуках, рядом с пряжкой пояса свисал золотой замок в форме рыбы, а шапку украшали хвосты соболя и крылышки цикады.

– Чем объяснить сумели б мы тогда?! – еще раз возопил изрядно подвыпивший пассажир и вдребезги разнес о палубу крутобокую чашку – только брызнули во все стороны черепки, отливавшие молочной белизной.

Лазутчику жизни не надо было объяснять, что он видит перед собой одного из высших столичных чиновников. Квадраты в стиле «доуню» с изображением драконообразной коровы украшали одежду тех, кто отмечен был Сыном Неба за особые заслуги; замок в форме рыбы символизировал сохранение государственной тайны – сановник, носящий подобное украшение, был немым и недремлющим, как рыба. О цикаде и соболе даже говорить не приходилось – такое позволяла себе только аристократия.

И неважно было, что халат сановника заляпан жиром и залит вином, что рыбий замок погнут, а соболиные хвосты на шапке истрепались.

Важно было то, что джонка его спешила с севера на юг.

Да и сам именитый певец, вне всяких сомнений, заметил лодку, на которой сидели Змееныш и преподобный Бань. Махнув своему лодочнику, сановник другой рукой указал на пристань – и джонка с навесом двинулась наискось течения. Но причаливать к пристани судно почему-то не стало. Ловко прилепившись к первой лодке, прямо вплотную к левому борту, помощники швырнули четыре бронзовых крюка – и оба судна на некоторое время стали одним целым.

– Эй, наставник! – заорал певец, обращаясь к монаху из тайной службы. – Вина выпьете?

Обращение само по себе было достаточно грубым, даже если не предполагать в столичном чине наличия особой вежливости к нижестоящим. И Змееныш, что называется, поставил ушки торчком, когда преподобный Бань неторопливо ответствовал:

– И вина выпью, и от мяса не откажусь! Примите скромного инока под своим навесом!

После чего перепрыгнул на борт джонки сановника.

От лазутчика жизни не укрылось, что лодочники обеих джонок уже собрались на причале, и тот, который вез сановника, взахлеб рассказывает что-то своему собрату по ремеслу.

Экипаж новоприбывшей джонки весь, как на подбор, состоял из людей кряжистых, тяжкоруких, с тусклым невыразительным взглядом, какой бывает только у тех любимцев судьбы, кто смотрел смерти глаза в глаза.

Опять же: странные слова, какими только что обменялись певец и монах, слишком уж напоминали Змеенышу уговорные фразы, заранее приготовленные для неожиданных встреч.

Змееныш Цай растянулся на корме – счастье экое привалило, наставник мучить перестал! – и зажмурился.

Ему все меньше и меньше хотелось в Столицу.

…Не поднимая ресниц, лазутчик ощутил рядом с собой присутствие двоих людей. От одного пахло табаком и прелым мехом – лодочник с трубкой и в кацавейке; от другого неуловимо тянуло сухими пряностями и, как ни странно, вином – преподобный Бань вернулся с чужой джонки.

Лодку слегка качнуло.

Видимо, крючья были отцеплены, и развеселый певец отправился дальше, с севера на юг.

– Вы, наставник, это… – бухтел лодочник, ежеминутно откашливаясь. – Вы, значит… не надо вам больше плыть. Мы с парнями правым рукавом пойдем, до Ханьских Пустошей, а там груз примем и обратно потащимся! Чего вам крюка давать?! Здесь если берегом – и десяти ли не будет, а там уже почтовая станция… договоритесь с кем-нибудь, наставник, подсядете в повозку и двинетесь себе ни шатко ни валко! Три поста минуете, возьмете от дороги Цветущих Холмов правее – и как раз пригороды Бэйцзина!

Лодочник помолчал и добавил глухо:

– Храни вас Будда, наставник… вас и мальчишку вашего.

И все время, пока преподобный Бань и Змееныш спускались на пристань и шли к зарослям ивняка, за которыми начиналась тропа, ведущая к почтовой станции, – все это время лодочник смотрел им вслед и кусал черенок своей трубки.

Он не видел, как, углубившись в ивняк, преподобный Бань приказал Змеенышу остановиться и начал рыться в своей котомке.

Достал сверток.

Содрал с себя оранжевую кашью.

Погладил ладонью бритую макушку и натянул на голое тело такую же черную хламиду, в какой до сих пор щеголял Змееныш.

После вынул мешочек с тесемками и извлек оттуда две гуады – именные бирки обители, где указывалось время принятия иноком монашества, имя последнего и место расположения монастыря.

Одним глазком Змееныш сумел заглянуть в написанное на гуадах – ни о каком Шаолине там речь и не шла, а сообщалось о Храме Полдневной Бирюзы в уезде Шаньду.

Невольно лазутчик скосился на руки наставника. Те глубоко утонули в широченных рукавах – и все-таки, стоило предательским клеймам хоть на минуту обнажиться, и никакая гуада не смогла бы никого переубедить!

– Вот так-то, инок, – невесело бросил Бань. – Пошли, что ли…

И больше не сказал ни слова до самой почтовой станции.

3

Рядом со станцией, непривычно пустынной и безлюдной, возвышался двухъярусный павильон.

Над входом в него красовалась вывеска:

«Совместная радость».

А чуть ниже на кипарисовой доске меленькими иероглифами, красными, как кровь:

«Охранное ведомство Ши Гань-дана».

На крылечке павильона сидел могучий старик в бумажном халате и пил просяное пиво. Годы ничего не смогли поделать с упрямцем – именно о таких мужах говорилось в древности:

«Двигаются, как водяной вал, покоятся, как горная вершина, падают, как сорока, стоят, как петух; мчатся, как ветер, валятся, как железо, защищаются, как девственница, нападают, как свирепый тигр!»

Длинные волосы старика были завязаны в два белых пучочка, поперек щеки красовался извилистый шрам, уходящий к самому горлу, жилы на шее вздувались синими червями – а на мрачном лице не было ни одного из сорока трех признаков благожелательности.

За складчатым кушаком у грозного старца торчала сабля без ножен – та короткая сабелька, которую еще прозывают «костяной саблей» и которая с головой выдает принадлежность ее владельца не к коренным ханьцам,[55] а к народности И. Поговаривали, что мужчины И спят с саблей чаще, чем с женой. В их селениях лучшие бойцы развлекались следующим образом: подбросив в воздух палочку, рубили ее пополам и не давали обломкам упасть на землю – подбивали клинком, как дети подбивают цурку. После чего пополам рубился каждый обломок; и так далее. Победитель превращал бедную палочку в груду щепок, прежде чем хоть одна из них касалась земли, – и все селение гордилось героем.

Лучшие из лучших проделывали то же самое – но с сидящим у них на шее приятелем, играющим на свирели.

На приветствие монахов старик ответил весьма своеобразным способом: выплеснул на пробегавшую мимо курицу пивную гущу и налил себе добавки из стоящего под рукой жбана.

Змееныш отметил, что бока жбана и глазки старика блестят одинаково негостеприимно.

– Безвестные иноки видят перед собой достойнейшего Ши Гань-дана, чье звонкое имя прославлено среди телохранителей Поднебесной? – как ни в чем не бывало осведомился преподобный Бань, еще раз низко кланяясь и складывая ладони перед грудью.

Мокрая курица с оглушительным кудахтаньем унеслась прочь, а старик хрипло откашлялся, что с равным успехом можно было считать согласием или отрицанием.

– Могут ли безвестные иноки надеяться, что достойнейший Ши Гань-дан поможет им пристать к проезжающим мимо путникам и без помех добраться до Бэйцзина?

Поколебать спокойствие Баня было трудно.

Хотя Змееныш понимал, что старик близок к этому.

Ши Гань-дан в три глотка выхлебал свое пиво, скорбно заглянул внутрь жбана и, грузно поднявшись, удалился в павильон.

Монах из тайной службы бестрепетно последовал за ним.

А Змееныш уселся прямо на землю, скинул с плеча котомку и стал ждать.

Когда-то ему довелось около полугода прослужить уборщиком в охранном ведомстве на побережье, и он неплохо изучил нравы и обычаи охранников. В подобных павильонах, что строились близ любой мало-мальски значительной почтовой станции, оседали те мастера кулака и оружия, которые по разным причинам не открыли собственную школу, не имели близких родственников, чтобы превратить свое искусство в семейное достояние, и не были расположены к тому, чтобы сделаться бродячим учителем. Продавая за плату – и немалую! – свои услуги, они нанимались к богатым купцам или странникам, не жалующимся на достаток, но желавшим сберечь в неприкосновенности собственную шкуру и имущество. Даже жаргон у охранников был особый, чем-то напоминающий хитрые словечки лесных братков: товар звался коротко и емко – «бяо», сам охранник носил прозвище «бяо-ши», купеческая повозка – «бяо-чэ»… Ну а если отданный под охрану товар все-таки оказывался разграблен, то это называлось «кинуть бяо».

Злые языки утверждали, что «кидались» доблестные охранники в основном по предварительному сговору с бандитами. Иначе чем объяснить то, что разбойное нападение на товар или путника под охраной бяо-ши мгновенно вместо намечавшейся резни превращалось в переговоры? И лихой удалец, как правило, находил общий язык с наемным телохранителем.

А если не находил – чаще всего дело ограничивалось поединком, причем не до смертельного исхода, и победитель диктовал побежденному свои условия.

Грабители побеждали редко – что способствовало разрастанию сети охранных ведомств.

Короче, в прилепившемся к почтовой станции «Охранном ведомстве Ши Гань-дана» не было ничего удивительного.

Зато много непонятного крылось в странном безлюдье, охватившем почтовую станцию всего в трех-четырех этапах от Северной Столицы… И из молодцов-охранников тоже не наблюдалось никого, если не считать грубого старичину в бумажном халате.

Хриплый раскатистый хохот, раздавшийся в павильоне, вывел Змееныша из состояния задумчивости.

– Ты, бритоголовый, хочешь наняться ко мне?! – Рев старика мог напугать кого угодно; увы, сейчас поблизости не было пугливых. – Бездельник с гладкой макушкой, годный только на то, чтобы клянчить милостыню и бубнить сутры, смеет предлагать мне, Ши Гань-дану, взять его на временную работу?! Да еще и послать с ближайшими путниками на Бэйцзин в качестве бяо-ши! О Небо, да меня засмеют первые же грабители, которые вздумают прогуляться по дороге Цветущих Холмов! Держи-ка лучше плошку с остатками вчерашних маньтоу и заткни едой свой глупый рот!

Когда преподобный Бань вновь показался на крыльце, в руках монаха действительно была плошка с зачерствевшими маньтоу – и плошку эту он походя сунул Змеенышу.

– Благодарю тебя, о благороднейший Ши Гань-дан! – трижды поклонился монах вышедшему следом старику. – Щедрость твоя велика, а поведение воистину достойно твоего славного имени! По моему непросвещенному мнению, Ши Гань-дан означает «сплав камня и дерзости»? Или проказница-память вновь подвела ничтожного инока, годного только клянчить подаяние?

Змееныш и не подозревал, что его преподобный наставник, бодисатва из канцелярии Чжан Во, тоже разбирается в жаргоне бяо-ши; но не знал этого и престарелый Ши Гань-дан.

Он осекся, лицо старика налилось дурной кровью, и не успел Змееныш откусить хоть кусок от дареных маньтоу, как старик уже сжимал в своей лапище бамбуковую жердь от стропил.

Приличная такая палка, локтя полтора в длину и почти с указательный палец в поперечнике.

Если огреть по хребту… все шло к тому, что «Совместная радость» выходила отнюдь не радостью и уж никак не совместной.

Почему-то перед глазами Змееныша встала картина утренней медитации в обители; только вместо наставников с палками расхаживали четверо совершенно одинаковых Ши Гань-данов, а из медитирующих монахов сидел один преподобный Бань. Ши Гань-даны по очереди лупили монаха из тайной службы по плечам, а тот кланялся и благодарил за заботу о его личности.

Что-то в видении было неправдоподобным, но Змееныш не успел выяснить, что именно.

– Ненавижу святош! – разом рявкнули все Ши Гань-даны; и картина исчезла, остались лишь Бань и старик с палкой в руке.

Кулак седого бяо-ши сжался, дико белея массивными костяшками, послышался хруст, треск – и когда Ши Гань-дан разжал пальцы, всем стало видно, что бамбук от его хватки оказался раздавлен, встопорщившись полосками-иглами.

– Повторишь – возьму на работу, – только и сказал старик, ухмыляясь. – Эх, запакостили Поднебесную…

И не договорил.

Бросил искалеченную палку и вновь умостился на крыльце.

Преподобный Бань низко-низко поклонился в очередной раз, после чего присел возле Змееныша и взял из плошки немного еды.

– Шутить изволите, мастер? – с набитым ртом поинтересовался монах. – Вы и я – как буйвол и мышь; куда нам, отказавшимся от мира, с героями спорить? За науку спасибо, век не забуду, а насчет Поднебесной… Может, и правы вы, мастер, только ведь сплав камня и дерзости не всегда на быстрине выплывает – случается, что и тонет! Не сочтите за обиду, конечно…

Седой бяо-ши уже собрался ответить – не в привычках Ши Гань-дана было отмалчиваться! – но события нежданно развернулись к монахам и главе охранного ведомства совсем иным боком.

4

Откуда успели подойти шесть носильщиков, несущих одностворчатый паланкин с плетеной крышей? Ведь минуту назад дорога была совершенно пуста!

Не с неба же свалились? Делать больше небу нечего, как таких вот гостей вниз спихивать… тоже нам, небожители в лазоревых перьях – носильщики с паланкином! Или просто-напросто трое людей у павильона так увлеклись происходящим с ними, что прозевали и паланкин, и носильщиков, и вообще все на свете?!

Змееныш наскоро огляделся, и его весьма смутила девственность пыли на дороге. Ни тебе следов, ни тебе… Впрочем, если носильщики вывернули из-за здания почтовой станции – тогда и впрямь можно было незаметно приблизиться к охранному ведомству.

И все же: ну не мог лазутчик проморгать… а проморгал.

Дюжие парни поставили свою ношу на землю и принялись разминать друг другу затекшие плечи; занавеска из тонкой искрящейся ткани отдернулась – и из паланкина легко выпорхнула женщина.

Была она не первой молодости, лет эдак тридцати с небольшим, но если падал на госпожу мужской взгляд, то долго не мог оторваться, как каторжник и рад бы сбросить шейную кангу-колодку, да не может – эх, приросло-прикипело!

Одета госпожа была в кремовую кофту с широкими рукавами и юбку из жатой камки, кирпично-розовую в крапинку. Из-под края юбки кокетливо выглядывали носки туфелек – фениксовых клювиков. На подоле были в изобилии нашиты жемчужины, умеряющие своей тяжестью и без того крохотный шажок женских ножек, подобных лотосу. Пояс-обруч, украшенный прозрачными бляхами из носорожьей кости, свисал ниже талии – и мнилось, будто сама милостивая бодисатва Гуань-инь сошла на землю!

Зачесанные назад пряди смоляных волос госпожи, лишь едва тронутых благородной сединой, напоминали паруса, полные восточным ветром; чудилось, что и не волосы это, а легкий дым или прихотливый туман. Спереди прическу украшали шпильки-единороги с аметистом и бирюзовые подвески; в ушах же колыхались серьги редкой работы.

Вот какая это была женщина!

И впрямь:

Весна на лиловой аллее прекрасна,

Пленительна музыка в башенке красной!

Без радостей наша недолгая жизнь

Пуста и напрасна!

Не удостоив монахов даже взглядом, благородная госпожа подплыла к крыльцу павильона и мило улыбнулась старому Ши Гань-дану.

От такой улыбки скалы плавятся – да неужто сердце могучего старика тверже скалы?!

– Я спешу в усадьбу моего брата, инспектора Яна Ху-гуна. – Тон приезжей, даже ласковый и приветливый, выдавал в госпоже привычку скорей приказывать, нежели просить. – Не сомневаюсь, что почтенный глава охранного ведомства выделит для моего сопровождения самых отборных молодцов! Только учтите, почтеннейший, я крайне тороплюсь!

Ши Гань-дан поспешно встал и поклонился – довольно-таки неуклюже. То ли старческий позвоночник гнулся не лучшим образом, то ли ему вообще редко доводилось кланяться.

– Если благородная госпожа соблаговолит пройти в павильон и обождать не более двух часов, – лицо старого бяо-ши расплылось в любезной гримасе, не сделавшей его привлекательней, – то как раз должен вернуться с дороги мой внук Ши-меньшой! Он и еще двое наилучших охранников к тому времени будут в вашем распоряжении!

– Но я не могу ждать! – капризно топнула ножкой госпожа. – Сами видите: дело близится к полудню, неумеха-лодочник припоздал, доставив нас к этой пристани совсем не тогда, когда было уговорено… Нет, я решительно не могу ждать! Сегодня вечером я непременно должна быть в усадьбе моего брата! Надеюсь, вам знакомо имя инспектора Яна?!

Физиономия старца стала еще любезней, видимо, ему было абсолютно неизвестно имя уважаемого инспектора Яна.

– Увы, благородная госпожа! – развел руками Ши Гань-дан. – К моему сожалению, все молодцы оказались в разъезде, и единственное, что я могу вам предложить, – это дождаться Ши-меньшого, под чьей защитой вы будете в полной безопасности; или…

Он помолчал, машинально оглаживая рукоять своей сабельки (словно коня успокаивал) и насмешливо разглядывая монахов, не спеша поглощавших дареные маньтоу.

– Или же удовольствоваться сопровождением сих преподобных отцов, один из которых совсем недавно просил меня принять его на временную службу!

Похоже было, что благородная госпожа усмотрела в этом предложении издевку.

И была права.

Она уже готовилась перечислить нахалу Ши Гань-дану, этому языкатому сплаву камня и дерзости, весь перечень возможных неприятностей, какие в силах устроить ее чиновный братец, инспектор Ян… как его? Ху-гун, кажется? – но преподобный Бань вдруг перестал жевать, легко поднялся на ноги и в три шага оказался рядом с паланкином.

Как раз в это время старший носильщик придирчиво осматривал дверную занавеску и сокрушенно цокал языком. Поперечная жердь, на которой крепилась занавеска, провисла с одного конца – крепежные кольца разогнулись в месте стыка, и жердь грозила с минуты на минуту отлететь. Никакого инструмента для починки под рукой не оказалось, и единственным решением было отыскать поблизости две короткие бамбуковые палки – после чего вставить их в петли занавески, трижды закрутить и укрепить концами в боковых пазах.

До усадьбы инспектора Яна это вполне могло продержаться.

А то сперва занавеска отлетит, потом капризная красавица примется кричать, что ее замечательные глазки полны пыли, и начнет вымещать злость на всех, подвернувшихся под горячую руку!

Старый бяо-ши груб или не груб – это, в конце концов, его заботы, а тащить паланкин в этакую даль, чтобы не получить и пяти связок монет…

Нужная бамбуковая жердь уже была найдена старшим носильщиком – благо валялось их близ павильона немало (крышу чинили, что ли?). Осталось только разрубить ее чем-нибудь острым на две половинки, потому что попытка сломать жердь о колено успела с треском провалиться.

И треск-то вышел слабенький; позорище, а не треск!

Короче, преподобный Бань поспел как раз вовремя. Носильщик уже стал с подозрительным вниманием поглядывать на сабельку Ши Гань-дана, явно намереваясь попросить ее для хозяйственных работ. А вспыльчивость народа И – особенно если дело касалось их традиционного оружия! – была известна всем.

Кроме, видимо, старшего носильщика.

– Позвольте взглянуть? – Преподобный Бань взял бамбук из рук носильщика и внимательно его осмотрел.

Палка была несколько тоньше той, что не так давно раздавил глава охранного ведомства «Совместная радость». А длины примерно такой же – около полутора локтей.

Золотой ворон солнца слетел пониже и долбанул горячим клювом голову монаха. На бритой макушке выступили капельки пота, преподобный Бань слегка подергал палку, как дергают полотно, проверяя его на прочность; в наступившей тишине было отчетливо слышно, как хмыкнул старый Ши Гань-дан…

Мгновенное напряжение сковало жилистое тело монаха, обвив его змеиными кольцами стальной проволоки; преподобный Бань страшно оскалился, издав резкий гортанный выкрик, шея монаха вросла в плечи, вспухнув жилами, на миг обнажились побагровевшие руки, явив любопытным взорам яростного тигра и свирепого дракона, – и вдруг все закончилось.

Змееныш закашлялся, подавившись куском маньтоу.

Он никогда не верил, что подобное возможно.

Он и сейчас в это не верил.

– Бродячий инок нижайше просит принять его скромный дар. – Преподобный Бань с поклоном передал ошалевшему носильщику обломки бамбуковой жерди.

Которую только что разорвал пополам, словно гнилое сукно.

После чего обернулся к белой, как снег, госпоже.

– Итак, вам нужны сопровождающие? – осведомился монах.

Когда паланкин, за которым неторопливо брели Змееныш и монах из тайной службы, скрылся за поворотом дороги, старый Ши Гань-дан принес новый жбан пива и присел на крылечко.

– Дурак! – незло буркнул старик, наливая себе очередную кружку. – Тоже мне, сэн-бин, монах-воитель… нашел перед кем вола раздувать! Перед старым Ши Гань-данем! Столько лет прожил, ума не нажил… и Будда не вразумил!

Глава «Совместной радости» отхлебнул пива и замолчал.

Он не мог дать волю языку.

В павильоне, в потайной каморке, уже третий день сидел помощник столичного цензора, востроносый человечек с личиком мышки-полевки и глазами хорька.

Оттого и пустовала станция; оттого и были в разгоне все молодцы бяо-ши – кому охота…

Тс-с-с!

Старый Ши Гань-дан и так сделал для пришлого монаха все, что мог, грубостью и намеками пытаясь вынуть из-под монашеских сандалий опасную дорогу на Бэйцзин.

Значит, судьба…

За всем этим как-то подзабылось, что ни о каком инспекторе Яне старик и слыхом не слыхивал. Зато шаман их селения не раз вечерами рассказывал о хитреце Яне по прозвищу Ху-гун.

То есть Лисий Господин.

Что ж, значит, судьба еще раз…

5

Дело шло к вечеру.

Полупрозрачный серпик месяца робко замаячил в нахмурившемся небе, явив миру Хладный Дворец, где живет-поживает грустная богиня Чанъэ; воспрянувшие душой цикады запиликали вразнобой, празднуя прохладу, и птичья мелочь, вторя им, затянула грустные напевы своих цинов. Дорога петляла меж пологих холмов из желтого лесса, кое-где неопрятно обросших сосняком и зарослями дикого папоротника, сворачивала к рощам криптомерий и сбегала в распадки, притворяясь то собачьим хвостом, то ошалевшей в брачную пору гадюкой. Неутомимые поначалу носильщики стали все чаще сбиваться с шага, встряхивая паланкин и вызывая шумное неудовольствие госпожи, а обещанной усадьбы инспектора Яна все не было видно.

Монахи шли позади.

– Ты удивительный человек, – сказал вдруг преподобный Бань, разглядывая юношеский профиль своего спутника.

Змееныш споткнулся. Личина лазутчика требовала этого – еще бы, услышь кто нечто подобное из уст наставника, рвущего вот такенные бамбучины, так и вовсе ума бы лишился!

На самом деле Цай всю дорогу от Нинго к этим холмам ждал чего-нибудь подобного.

– Ты удивительный человек, – без нажима повторил бодисатва из тайной канцелярии. – Я совершенно не могу запомнить твоего лица. Вот когда смотрю – все ясно: высокие скулы, чуть припухшие веки, нос с горбинкой, ямочка на подбородке… А отвернусь, и мгновенно забываю! То есть, конечно, помню: ямочка, высокие скулы… но эти слова перестают складываться в лицо. Интересно, если сейчас кто-нибудь напомнит о тебе патриарху или наставнику Лю – смогут ли они воссоздать в уме внешность своего инока?!

– Да что вы такое говорите, наставник! – Чуть не плача от обиды, Змееныш наскоро огляделся. – Вот нападут на нас злые грабители, убьют меня в неравной схватке, а вы потом скажете, плача и стеная: несправедлив я был к молодому иноку, обижал его почем зря! Ругал ругательски, упрекал невесть за что! Явитесь вы в Столицу, к мудрому наставнику Чжан Во, правой руке Сына Неба, «обнимающему голову морской черепахи»,[56] и повинитесь – дескать, взял себе в служки бедного юнца и загубил молодую жизнь! Казните меня страшной казнью!

Неся всю эту чепуху, Змееныш исподтишка озирался по сторонам. Даже в случае возможного разоблачения ему и в голову не приходило пытаться мериться силами с преподобным Банем. Все равно что совать руку в пламя в надежде, что не обожжет! Зато… вон ущельице меж двумя холмами, и если припустить вдоль колючей стены можжевельника, после нырнуть в глинистый распадок, а там и холмы нужные тут как тут!..

Змееныш должен был попасть в Бэйцзин.

А с Банем или без – это уж как получится.

– Явлюсь я в Столицу, к мудрому наставнику Чжан Во, – улыбнулся монах, катая желваки и словно напрочь забыв о предыдущей теме разговора. – Явлюсь и скажу… Интересно, юный мой инок, каким ты себе представляешь наставника Чжана?

– Каким? – Змееныш сделал вид, что смешался, внутренне обрадовавшись безобидному вопросу.

Похоже, бегство откладывалось.

Надолго ли?

– Каким? – еще раз задумчиво прищурился Цай. – Ну, огромным, как дракон… или как главный воинский наставник Лю! Что называется, могуч и славен, глаза треугольные, ребра что бревна, голова словно башня! Чело задумчивое, покрыто шапкой из тончайшего шелка, лицо и уши удлиненные, подобно лику милостивого Будды… Стоит наставник Чжан у верхней ступени трона, дает государю мудрые советы, радеет о благе Чжунго! И вид наставника Чжана во всем подобен… да вот вашему и подобен, наставник Бань! Точь-в-точь, как одна мама рожала!

Преподобный Бань смеялся.

Он смеялся так заливисто и открыто, что даже носильщики ни с того ни с сего приободрились и затянули мерным речитативом:

Все новые песни да танцы подай богачу —

С недугом пора богачу обратиться к врачу!

Наконец монах отсмеялся и утер слезы.

– Тебе не в иноки, тебе б в сказители податься! – чуть охрипшим голосом бросил преподобный Бань. – То-то радости у базарных зевак было бы! А в общем, ты прав… и глаза треугольные, и уши удлиненные, и о благе радеет. Так радеет, что все время в разъездах! Явится в одну провинцию, явится в другую и давай сразу же местных силачей на помост звать! Выходите, герои и удальцы: один на один, трое вооруженных на одного безоружного, скопом против деревянной скамейки да палочек для еды! Трижды кланяюсь и нижайше прошу! И что ты думаешь, милый мой инок, – выходят…

Веселье Баня как ветром сдуло, что-то болезненное, злое пробилось в словах; и Змееныш почувствовал – не в нем, не в лазутчике жизни дело!

В другом, сокровенном, о чем только вот с дураком служкой и поговоришь…

– Выходят герои! Каждому птица Пэн в огузок клювом сунула – лестно великого мастера с клеймеными руками прилюдно победить! А потом гудит по Срединной стоустым эхом: наставник Чжан чудеса на помосте творил, ан после его чудес местные князья да знатные хоу не своей смертью помирают! Того на охоте случайно подстрелили, этот от темной горячки скончался! Небось заговор против государя плели! Государю от смерти непокорных польза, наставнику Чжану – почет да слава; а Поднебесной – сплошные напасти и «Безумие Будды»! Гневается Будда-то – почему монах, от мира ушедший, в миру козни творит?! Скажешь, не слышал? Отвечай!

Последнее явно относилось к Змеенышу.

И лазутчик понял: надо отвечать, причем отвечать быстро и настолько честно, насколько это возможно в его положении.

А иначе один выход – вон ущельице… и то вряд ли поспеешь.

– Слышал, наставник, – потупился Змееныш. – Не глухой… Всем болтунам рты не заткнешь!

– То-то, что не заткнешь! Бремя налогов простолюдинам облегчили – хоть бы одно благодарственное моление в ответ, сутяг да мздоимцев из канцелярий железной метлой – одни стенания, что невинных последней лепешки лишили; Великую Стену облицевали камнем и достроили – зря деньги тратим! Столицу в Бэйцзин перенесли – геоманты воют, что место неудачное! Посланцев, в обители обученных, повсюду разослали, от Сиама до дальнего острова Окинавы – небось опять Чжан-кознодей темные клинья подбивает! Ты тоже так думаешь? Что бесы с мертвецами из-за наставника Чжана и его людей встают?! Отвечай!

Змееныш только робко пожал плечами. Но на этот раз, как выяснилось, преподобный Бань и не ждал ответа – умолк, остыл, помахал рукой обеспокоенному старшему носильщику: дескать, все в порядке, молодого инока уму-разуму учу!

Клинок месяца резче проступил в небе, окончательно набухшем бархатной тушью; от сосен резко тянуло смолой, и вершины холмов казались макушками великанов древности, от собственной тяжести ушедших под землю.

Монах из тайной службы шел молча, зачем-то разглядывая собственные руки, украшенные легендарным клеймом, – словно впервые их видел.

Лазутчик еще подумал, что с таким брезгливым выражением рассматривают скорее дохлую змею.

– Почти два десятка лет тому назад я проходил Лабиринт Манекенов, – тихо сказал преподобный Бань. – Тебя тогда еще небось и на свете не было.

Змееныш обратился в слух, машинально прикидывая: монаху эдак с полста годков, значит, он старше лазутчика на восемь лет; чем Цай занимался почти двадцать лет тому назад? Кажется, в округе Аньдэ в свите правителя уезда младшим отгонялой служил, шел себе впереди и блажил на всю улицу, чтоб с дороги убирались…

Вскоре в уезде новый правитель принимал грамоту на должность.

– Все в обители знали, что я его пройду, – продолжил Бань, – нет, не все; я не знал. Но прошел. Как – о том умолчу, тебе это слышать запретно. А в самом конце, когда обнял я раскаленный кувшин и, вдыхая запах собственной паленой плоти, смотрел на открывшийся мне выход… Вот оно, впереди – великое будущее, улыбка Будды, парадная дверь обители, радостный патриарх, восторженные братья! Шагни к ним, сэн-бин, монах-воитель, сотворивший неслыханное и немногим доступное, будь славой Шаолиня! Слушай меня, мальчик, – никому я о том не рассказывал до сего дня… Стою я, руки горят, сердце горит – и вдруг как ладонь душу сдавила: хочу назад вернуться! Не к славе, не к жизни, даже не к Учению; в ту смертельную темень, где познал я себя самого! Мнится мне: там, среди деревянных воинов и бездонных пропастей, стоит Бородатый Варвар, неистовый Бодхидхарма, великий Пути Дамо; стоит и манит пальцем. Дескать, еще не поздно, еще есть время выбирать! Знаю, что глупо, невозможно глупо, да только тянет, сил нет!.. Не вернулся. Вышел наружу, подставил руки, брат Лю – он тогда еще не был главным шифу – ожоги мне мазью смазывает, братия хвалы воздает… А за спиной вход в Лабиринт закрывается. Медленно так, словно ждет – передумает Бань-зазнайка, кинется в последний момент, ударит телом в щель, вернется… нет, не вернулся.

Бань откашлялся и быстро пошел вперед.

Змееныш не прибавил шага – глядел в сутуловатую спину монаха и чувствовал, что сейчас он ближе к разгадке тайны Шаолиньской обители и Лабиринта Манекенов, чем когда бы то ни было.

Вот только не потому ли заговорил о сокровенном бодисатва-Бань, что знал: никому не поведает сего юный инок!

И не пора ли – вон оно, ущельице… нет, прошли.

И впереди уже видны крыши усадьбы инспектора Яна.

6

…Присланный хозяевами короб с едой был великолепен.

В восьми его отделениях лежало все, что способно вызвать трепет у истинного чревоугодника. Были там маринованные гусиные потроха с водяными орехами, вяленые цыплячьи ножки и серебрянка в коричном соусе. По бокам привлекали взор маленькие тарелочки с блинами на пару, шиповником и сладкой рисовой кашицей. Жареные голуби благоухали, дымились пельмени с курятиной, плакало янтарной слезой соленое мясо с ягодами шелковицы; тут же стояли серебряный кувшинчик с виноградным вином, и еще один – с жасминной настойкой.

Змееныш взял ломтик солонины, откусил и принялся неторопливо жевать. За последнее время он отвык от мясной пищи. Забытое казалось новым, и поначалу лазутчик не мог понять: то ли он наслаждается мясом (и отсутствием в выделенной им комнате Баня), то ли солонина ему не по душе и стоит приняться за кашицу с плодами.

Налившийся желтым соком месяц насмешливо ткнулся в окно рогами и завис над празднично гомонящей усадьбой.

Госпожу в паланкине явно ждали. Прибывших немедленно обступила толпа слуг, носильщиков сразу же куда-то увели, а явившиеся следом за слугами домочадцы наперебой принялись прославлять приехавшую даму.

Создавалось впечатление, что весь праздник и готовился-то исключительно в ее честь.

– Святая Сестрица! – только и слышалось со всех сторон. – Ах, Святая Сестрица! А мы уж заждались, истомились! Боялись – неладное в дороге приключилось!

Святая Сестрица кивала направо-налево, объясняя причину задержки, а стоявший сбоку Змееныш дивился прозвищу госпожи и глазел по сторонам.

Инспектор Ян Ху-гун был явно не беден. В обнесенном стенами дворе повсюду сновали какие-то люди – таская корзины, зажигая цветные фонари, накрывая столы и украшая беседки; над парадным залом светилась огненная «триграмма», левый флигель, скорее всего служивший жильем управляющему поместьем, затенялся тремя роскошными кипарисами, беседочные столбы покрывала изящная резьба, а в галереях и павильонах все новые и новые родичи всплескивали широкими рукавами и счастливо голосили:

– Святая Сестрица! Ах, Святая Сестрица!

Удаляясь в сопровождении инспектора Яна (седого представительного чиновника), Святая Сестрица походя потрепала Змееныша по щеке и немедленно пригласила преподобного Баня следовать за ней. Дескать, кому, как не опытному учителю Закона, положено вознести благодарственное моление по поводу благополучного возвращения домой?! А Святая Сестрица и ее родня присоединят свои голоса к голосу архата.

Змееныш сперва задумался: при чем тут возвращение домой, если госпожа, судя по ее же словам, приехала в гости? Но тут бойкая служаночка велела ему идти в отведенную для монахов-охранников комнату.

Первое, что Змееныш заметил, войдя в комнату, была кровать. На таком ложе должны сниться воистину государевы сны. Инкрустированная перламутром, с загородками сзади и по бокам, кровать эта стоила никак не меньше шестидесяти лянов серебром. Сверху с навеса ниспадал красный шелковый полог, поддерживаемый парчовой лентой; развешанные вокруг на серебряных крючках ароматические шарики наполняли воздух благоуханием.

«А сыграть на подобном ложе в „двух мандаринских уточек“ или в „Гуань-инь идет за полог“… да вот хоть с этой провожатой!..» – мелькнуло в голове Змееныша, обдав все тело обжигающим вихрем, и Цай сам поразился такому мальчишескому порыву.

Лазутчик повернулся было, чтобы сказать: негоже юному иноку спать на эдаком великолепии, и нет ли какой драной подстилки? Но служаночка вильнула тугим задом и исчезла.

Как не бывало.

А спустя треть часа принесли и роскошный короб с едой.

Вот и стоял Змееныш, жуя солонину и глядя в окно.

Отсюда ему была видна часть сада, густой кустарник и ухоженная лужайка с беседкой. Как ни странно, беседка оказалась пуста, огней рядом тоже не горело, и в свете месяца внимание Змееныша привлекла маленькая тень подле стены кустов.

Тень можно было принять за остромордую собачку с редкостно пушистым хвостом, если бы она не двигалась ритмично и монотонно, как заводная игрушка столичных мастеров-ремесленников.

Подойдя к окну, Змееныш пригляделся.

Видно было плохо, да и месяц разобиделся, спрятавшись до половины за облако, но лазутчику удалось разобрать: да, похоже, действительно собачка, и вдобавок кланяется. Кланяется, раз за разом, тыкаясь мордочкой в землю, а на макушке у странной собачки отсвечивает некая блестящая шапочка. Отсвечивает и не падает, хотя должна была свалиться еще при первом поклоне. Впрочем, дрессированные собачки и удивительные шапочки мало заинтересовали уставшего за день Змееныша. Он зевнул, потянулся и собрался было отойти в глубь комнаты…

Месяц распорол облако надвое, плеснув на лужайку и кусты пригоршни светящейся влаги, – и лазутчику удалось разглядеть, что за шапочка красовалась на голове у собачки.

Это была верхняя, теменная часть человеческого черепа!

Змееныша словно ветром отбросило от окна, дыхание перехватило, а когда лазутчик привычным усилием заставил сердце забиться ровно и вернулся на прежнее место – перед окном уже никого не было.

Только кто-то из прислуги – видимо, только что подошедшей – зажигал матовые фонари в беседке.

Померещилось, что ли?!

В спину пахнуло холодом, и волосы Змееныша встали дыбом. Мгновенно обернувшись, он увидел, как чья-то тень отшагнула в сторону от потрясающей кровати; остановилась, почти невидимая, резче проступило старушечье лицо, ехидные морщинки у глаз, поджатый рот… корявые пальцы, сжимающие трубку из одеревеневшего корня ма-линь…

– Бабушка? – прошептал Змееныш, падая на колени.

И впрямь.

Не плоть, не тень, не мгла, не туман, ветром кружится, до костей пробирает, холодом веет, леденит душу. Мрачно вокруг, страшно вокруг. Сразу померк и чуть теплится яркий светильник перед дщицей покойного, жертвенные свитки по стене мечутся, флаг погребальный трепещет, усопшего душу сокрыв.

Перед тем как исчезнуть, призрак погрозил Змеенышу трубкой, и по щеке бабки Цай медленно сползла почти неразличимая слеза.

7

На лестнице послышались шаги.

Легкая поступь, воздушная, но, вне всяких сомнений, – человеческая.

Змееныш еле успел перевести дух, когда дверь без скрипа отворилась, и в комнату впорхнула Святая Сестрица собственной персоной.

Змееныш ожидал кого угодно: в первую голову преподобного Баня, во вторую – вертлявую служаночку; но явления госпожи он не предполагал.

Святая Сестрица уже переоделась с дороги. Сейчас на ней была газовая светло-коричневая кофта с креповой каймой вокруг ворота и юбка из лощеного шелка, из-под которой выглядывали атласные туфельки. Прическу же украшали серебряная с чернью сетка и перья зимородка – а выглядела госпожа по крайней мере лет на десять моложе.

Последнее мало удивило Змееныша – он-то выглядел моложе по меньшей мере вдвое с хвостом по отношению к своему истинному возрасту.

В руке госпожа держала богато изукрашенный цин.

Пройдясь по комнате, Святая Сестрица уселась за низкий, отделанный мрамором столик и, не говоря ни слова, стала глядеть на лазутчика поверх бронзовой курильницы.

– Позволено ли мне будет спросить, – после явления призрака голос плохо слушался лазутчика, и звук вышел сиплым, – когда явится мой наставник?

Зажурчал, потек, наполнил комнату тихий смех.

Госпоже было весело.

– Наставник? – игриво переспросила она. – А в чем же он тебя наставляет, мой милый инок?

– В Учении, – со всей возможной твердостью ответил Змееныш. – В Учении и… во многом другом.

– Но ведь не подобает в постижении Учения, а также «многого другого» пренебрегать и прочими способами раскрытия сокровенной сути? – мурлыкнула Святая Сестрица, беря звучный аккорд на своем цине. – Хочешь, я спою тебе сутру? Священную сутру как раз для таких милых иноков, как ты?

И запела, умело аккомпанируя себе:

Детина, прямо скажем, лучший сорт:

То в обращенье мягок он, то тверд;

То мается-шатается, как пьяный,

А то застынет вроде истукана.

Ютится он в Обители-у-Чресел,

Два сына всюду неразлучны с ним,

Проворен и отзывчив, бодр и весел,

Красотками он ревностно любим.

Нельзя сказать, чтобы Змееныш Цай не слышал этой сутры раньше. Ее не раз певали девицы во многих чертогах луны и дыма, прежде чем приступить к ублажению гостя – то есть к игре с тем самым замечательным детиной, о котором шла речь в песенке.

Но здесь и, главное, – от кого!..

– Ну как, нравится тебе моя сутра? – Святая Сестрица порывисто встала, оставив цин на столике, и подошла к лазутчику. – Это еще что, милый мой монашек! Мы с тобой сейчас познаем Учение, что называется, трижды со всех сторон! Ах, как долго я томилась, как долго ждала, о юный инок!.. Ты не можешь представить себе, у тебя не хватит воображения… и что бы ни говорил старший братец Ян – эта ночь моя!

Змееныш отшатнулся – ему показалось, что сквозь аромат притираний и благовоний вдруг осязаемо потянуло мертвечиной.

Кровать разделила лазутчика и госпожу.

Святая Сестрица расхохоталась; Змееныша покоробило от этого смеха.

– А если я возьму ивовый прут? – непонятно спросила она, обращаясь к напрягшемуся лазутчику. – Если я возьму ивовый прут и сделаю из него фигурку мужчины?!

И в руке Святой Сестрицы невесть откуда появился желтый ивовый прут, через мгновение превратившийся в крохотное подобие Змееныша.

– Я свяжу ему члены сорока девятью шелковыми нитями, я покрою ему глаза лоскутом кровавого шелка… сердце наполню полынью, руки проткну иглами, ноги склею смолой…

Змееныш почувствовал, как тело отказывается ему служить – впервые за всю жизнь.

Нет – во второй раз; первый был во время приступа, чуть не отправившего его на тот свет, после которого лазутчик принялся «сбрасывать кожу».

– Я напишу киноварью заветный знак и прикажу: с полынью[57] в сердце обрати на меня свою любовь, с иглами в руках не шевели даже пальцем во вред мне, со склеенными ногами не ходи куда не надо, с завязанными глазами не смотри по сторонам…

И когда Святая Сестрица, смеясь, подошла к лазутчику – Змееныш не смог двинуться с места.

Неукротимое желание охватило его, плоть восстала, набухла, требуя немедленного удовлетворения; сладко заныло в паху, и чей-то голос забубнил прямо в уши, хихикая и сопя:

Уточка и селезень сплели шеи – на воде резвятся. Феникс прильнул к подруге – в цветах порхают. Парами свиваясь, ветви ликуют, шелестят неугомонно. Алые губы жаждут поцелуя, румяные ланиты томятся без горячего лобзанья. Взметнулись высоко чулки из шелка, вмиг над плечами возлюбленного взошли два серпика луны. Упали золотые шпильки, и изголовье темной тучей волосы обволокли…

Хламида сползла с Цая, горячее тело прижалось к нему, обволокло, повлекло к ложу – а в ушах все смеялся чужой, навязчивый голос, повизгивал зверем в течке:

Любовники клянутся друг другу в вечной страсти, ведут игру на тысячи ладов. Стыдится тучка, и робеет дождик. Все хитрее выдумки, искуснее затеи. Кружась, щебечет иволга, не умолкая. Страстно вздымается талия-ива, жаром пылают вишни-уста. Колышется волнами нежная грудь, и капли желанной росы устремляются к самому сердцу пиона…

Словно удар курительной трубки из одеревеневшего корня ма-линь обрушился на теряющего сознание Змееныша, и на какое-то мгновение он почти пришел в себя. Не заботясь ни о чем – ни о сохранении личины, ни о жизни Святой Сестрицы, – лазутчик вцепился обеими руками в обнаженные плечи госпожи, рядом с точеной шеей, большими пальцами нащупал точки «ян-чжень» над ключицами, средними же уперся в основание черепа и тройным посылом ударил всем внутренним огнем, какой у него еще оставался. Навалившееся следом изнеможение лазутчик отшвырнул в сторону, как отбрасывают надоедливого щенка; госпожа вздрогнула, лицо ее неуловимо исказилось, ощерилось белоснежными зубами, заострилось, будто у животного…

Пальцы Змееныша опалило страшным холодом – словно в подтаявший лед сунул.

Святая Сестрица стояла перед ним и улыбалась.

Искусство Змееныша было бессильно – ибо нельзя убить неживое.

– Нет уж, милый мой инок, – глухо пробормотала госпожа (видимо, ей тоже крепко досталось). – Нет, дорогой мой, ты все-таки будешь меня любить… а там придет черед и твоего наставника.

В следующую секунду лазутчик был опрокинут на кровать, и срывающая последние остатки одежд госпожа вспрыгнула на Змееныша сверху.

Цай почувствовал, что умирает.

«Лазутчики жизни – это те, которые возвращаются!» – толчком ударило изнутри.

Прости, судья Бао…

8

– Ах ты, потаскуха! – гневно плеснуло от двери.

Змееныш ощутил, что не в силах пошевелиться – но убивающая тяжесть слетела с него.

Преподобный Бань негодовал. Мало того, что вместо предложенного совместного моления монаха сперва уговаривали выпить вина, после целое сонмище служанок норовило потереться о шаолиньского иерарха то пышной грудью, то пухленьким бочком, а сановный негодяй, инспектор Ян, только посмеивался и предлагал не стесняться – так еще и эта дрянь насилует доверенного Баню юного инока!

– Пакость! – Монах замахнулся, чтобы отвесить наглой девке затрещину, но рука его была перехвачена.

Святая Сестрица цепко держала Баня за запястье, и монах вдруг понял отчетливо и страшно – не вырваться.

Стальной обруч.

Как в государевых казематах.

– Бритый осел! – зашипела женщина, брызжа слюной. – Ты… ты смеешь?! Что ж, ты еще будешь молить меня о пощаде, ты будешь ползать на брюхе и взывать к своему Будде, чтобы он выбрался из Нирваны и спас твое тело от моих игр! Лови, сэн-бин!

Ладони Святой Сестрицы с нечеловеческой скоростью простучали по груди монаха – так бьет лапами кошка или лиса, – и преподобного Баня швырнуло через всю комнату, ударив спиной о стену.

Смех.

Звериный и человеческий одновременно.

Такой удар сломал бы обыкновенному человеку позвоночник.

Но монах встал.

Голая женщина обеими руками сжала свои груди – и из набухших темно-вишневых сосков брызнули струи кипящего молока. Монах пытался увернуться, но жидкость хлестала со всех сторон, прижимая к полу, опаляя, сшибая наземь…

Смех.

Монах встал.

Курильница в виде журавля пролетела через всю комнату, и острый клюв вонзился преподобному Баню под ключицу. К счастью, неглубоко. Тут же сверху обрушился сорвавшийся полог, всей тяжестью ударив по плечам; смех гулял по комнате, отражаясь от стен, и любопытный месяц за окном отшатнулся в ужасе.

Монах встал.

А на лице Святой Сестрицы отразилось изумление.

– Держись… – прохрипел Змееныш, пытаясь сползти с проклятого ложа. Тело пронзали тысячи невидимых игл, сознание мутилось, кожа словно плавилась, мышцы то вспенивало острой болью, то отпускало, бросая в пот. «Приступ!» – обреченно подумал лазутчик.

Приступ для него означал то же, что и похоть Святой Сестрицы, – смерть.

Но совсем рядом, под убийственный смех твари, в который уже раз падал и вставал монах из тайной канцелярии, сэн-бин с клеймеными руками, наставник и насмешник, – падал и вставал, не давая проклятой блуднице приблизиться к беспомощному Змеенышу.

Падал.

И вставал.

Пол изо всех сил пнул лазутчика в лицо, вкус соленой крови на миг вырвал из мглы беспамятства, отрезвил, облил пылающий мозг прохладой.

– Держись…

Изогнувшись перебитым червем, лазутчик непослушной рукой дотянулся до Святой Сестрицы, и ладонь его мертвой хваткой сжала стройную женскую лодыжку. Точка «сань-ху» была такой же ледяной, как и предыдущие, но Змееныш и не ждал иного: он гнал в отдающую мертвечиной пропасть последние искры, последние, судорожные, за гранью плотского бытия. Пальцы лазутчика были твердыми и беспощадными, как трубка из корня ма-линь, трубка покойной бабки Цай – и в чужом леднике что-то треснуло, нехотя стало плавиться, потекло каплями, солеными, как кровь, как слезы, как пот…

Святая Сестрица охнула и припала на одно колено.

Взгляд ее, полный безмерной ненависти, полоснул по Змеенышу, и лазутчик обмяк у ног госпожи.

Зато встал монах.

И курильница, похожая на журавля или на патриарха обители близ горы Сун, смоченная кровью выжившего в Лабиринте Манекенов, с маху ударила в голову твари.

Заставив отлететь назад.

Хотя бы на шаг от поверженного Змееныша.

Все на миг застыло, как иногда на пейзаже работы известного мастера в падении застывает водопад, и кажется – вот сейчас, сейчас случится нечто, и вся окаменевшая под кистью вода обрушится вниз, смывая свиток, стену, реальность, возомнившую о себе невесть что…

Змееныш понимал, что умирает.

Стены комнаты ушли далеко-далеко, горами возвышаясь на горизонте, и на одной из стен возникла картина: канцелярия, столы, полки со свитками, человеческий череп с тушью на дальнем столе и похожий на медведя черт-лоча, гневно встопорщившийся многочисленными рогами-шипами.

– Ах ты, потаскуха! – взревел черт, словно задавшись целью воспроизвести недавний выкрик Баня. – Мы тут с ног сбились, недоумеваем – замок цел, решетки целы, а Девятихвостой нет как нет! Из ада Фэньду бегать вздумала, скотина черно-бурая?! Так я тебе побегаю, поскачу! Стража!

Святая Сестрица съежилась, выгнула спину горбом, отскочила за кровать, как раз туда, где не так давно от нее же прятался Змееныш; но черт-лоча кинулся следом, вихрем вынесшись из картины на стене, и принялся оглушительно свиристеть в висевший у него на косматой шее свисток.

Свисток и впрямь был адский – аж уши закладывало.

Картина ожила: поросшие белесой шерстью великаны-якши являлись один за другим, громыхая ржавыми доспехами, а первым несся во всем подобный обычному человеку воин в изрубленном доспехе, со штандартом за спиной и с двумя боевыми топорами в руках.

Преподобный Бань еле успел откатиться в сторону – иначе непременно затоптали бы!

И кольцо алебард сомкнулось вокруг Святой Сестрицы, затравленно озиравшейся со стороны.

– Взять негодницу! – командовал вконец озверевший черт-лоча, тыкая якшей рогами в оттопыренные зады. – Головами ответите! Душу выну, вставлю и опять выну! Взять! В тюрьму ее! Под неусыпную охрану! Живо!

Обнаженную женщину волоком потащили к картине, и странное дело: с каждым шагом тело ее менялось, сжимаясь, обрастая густой шерстью, уменьшаясь в размерах, – вскоре якши во главе с воином-начальником заталкивали в картину черно-бурую лисицу о девяти хвостах, а та истошно скулила и норовила лизнуть лапу неумолимому черту-лоча.

Но куда там! – адский чиновник был при исполнении.

Перед тем как окончательно потерять сознание, лазутчик жизни увидел: там, в картине, в стороне от стражей, черта и девятихвостой лисы, стоит грузный канцелярист с табличкой на поясе и невесело улыбается, глядя на разгромленную комнату и почти бесчувственного Змееныша.

«Прости, судья Бао!..» – еще раз хотел сказать Змееныш Цай.

И не смог.

9

Темень обрушилась мгновенно и сокрушающе.

Монах застонал, присел на корточки и, оторвав подол хламиды, стал бинтовать раненое плечо.

Никакой усадьбы вокруг и в помине не было. Ни павильонов, ни огней, ни слуг с хозяевами; одни светляки из немногих силенок боролись с ночью, да тускло светился на невидимых деревьях гриб линчжи, якобы дарующий долголетие.

Последнее сейчас очень бы не помешало монаху.

Туго перебинтовав плечо, он принялся шарить руками вокруг себя.

Заливистое тявканье лисьей своры заставило монаха вздрогнуть, но тут же он пересилил себя и вновь принялся за поиски.

Камень.

Грубо обтесанный, с полукруглым верхом, с выбитыми знаками, сбоку обломан, выщерблен… надгробие.

Еще одно.

Заброшенное кладбище.

Лисы тявкали уже совсем близко – словно смеялись.

Монах провел ладонью по земле, собрал пригоршню камешков и прикрыл глаза, чтобы неверное свечение гнилушек не морочило, не обманывало…

Слева.

Камешек прошуршал в кустах – и немедленно раздался обиженный скулеж, сопровождавшийся звуками бегства.

Когда ладонь монаха опустела, лисы тявкали и скулили довольно-таки далеко.

Грустная богиня Чанъэ преисполнилась любопытства, и насмерть перепуганный месяц решился высунуть один рог.

У ног монаха, весь обсыпанный лунной пылью, лежал человек без возраста.

В его распахнутых глазах отражался Хладный Дворец.

Высокие скулы, набрякшие веки, ямочка на подбородке… седые то ли от месяца, то ли от жизни волосы, возникающие и тут же пропадающие морщины, запавшие щеки… Тело вздрагивает, временами выгибается дугой, опадает, пальцы скребут мох…

– Ко… – шевельнулся рот человека без возраста, словно темница, в глубине которой мучительно ворочается распухший язык-узник. – Котомку…

Было видно, каких усилий ему это стоило.

Монах кивнул и начал озираться по сторонам. Месяц услужливо подсветил, и котомка вскоре нашлась – совсем неподалеку. Доставая из нее мешочек с иглами и крохотные коробочки с пилюлями и мазями, монах на миг остановился, угловатое лицо его, словно вырубленное из цельного куска дерева, дрогнуло, исказилось… и стало прежним. Вернувшись к человеку без возраста, монах присел рядом на корточки и стал ждать.

Потом повертел в руках коробочку, извлек одну пилюлю; подумал, извлек вторую и третью.

Еще подумал.

Лизнул, покрутил в пальцах… едва заметно поджал губы.

И затолкнул пилюли, одну за другой, в рот человеку без возраста.

– Иглы! – неожиданно громко выкрикнул человек, дергаясь как припадочный. – И… глы!..

Достав из мешочка иглы – не обычные, длинные, а коротенькие, чуть меньше палочек для еды, с колечками на тупом конце, монах внимательно поглядел на человека без возраста.

Попробовал притронуться иглой к сгибу локтя.

Остановился.

Рука человека без возраста скребла по земле, обдирая ногти, – словно чего-то требовала.

Монах вложил в чужие пальцы иглу и стал ждать.

Меняющееся лицо человека без возраста отвердело, подобно надгробию на заброшенном кладбище, изъеденному ветрами и временем, но еще непоколебимому; и рука с иглой медленно двинулась к лицу-надгробью.

Так, должно быть, ползет собака с перебитым хребтом.

И игла вонзилась точно под нижнее веко: на треть!.. Нет, показалось – едва на одну пятую.

Монах вложил в руку вторую иглу.

Спустя вечность, полную боли и муки, острие до середины погрузилось под левую грудь.

В сердце.

Третья игла.

Четвертая.

Восьмая.

Когда дыхание человека без возраста стало ровным, а тело перестало дергаться, монах осторожно извлек иглы, снова долго их рассматривал, еле заметно качая головой; наконец собрал все в котомку и закинул ее за спину.

Еще постоял.

Потом взвалил человека без возраста на плечи и, шатаясь, побрел в темноту.

Вслед обиженно тявкали лисицы.

На рассвете они вышли к полуразвалившейся хибаре, от которой была видна почтовая станция.

Монах уложил человека без возраста в углу развалюхи, пощупал пульс и только потом позволил себе потерять сознание.

10

Редкий косой дождь время от времени прохлестывал сквозь рваную крышу, трепетными касаниями оглаживая воспаленное лицо, роняя каплю-другую в пересохший провал рта, рассказывая о невозможном…

Змееныш и сам понимал, что этого не может быть.

Не может быть дождя, не может быть рваной крыши, чудом удерживающейся на покосившихся стропилах; не может быть лица, рта…

Жизни быть не может.

И все-таки жизнь была.

Потому что лазутчики жизни – это те, кто возвращается; а жизнь ведь тоже иногда благоволит к своим змеенышам.

У Цая даже хватило сил мысленно обругать себя за доверчивость. Ведь сотню раз слышал:

«…достигнув пятидесяти лет, лиса может превращаться в человека; в сто лет – обретает способность узнавать, что делается за тысячу ли от нее; в тысячу лет – способность общаться с Небесами. Справиться с такой лисой человеку не под силу. Нрав же у нее непостоянный, превращения бесконечны, и обольщать она умеет…»

И еще слышал:

«…собираясь превратиться в женщину, лиса берет теменную кость умершей женщины; если же лис желает превратиться в мужчину, он берет такую же кость, но мужскую. Возложив эту кость себе на макушку, они принимаются кланяться луне. Ежели превращению суждено совершиться, кость удержится на голове при всех поклонах. Ну а коли не удержится – значит, не судьба!»

И всегда добавлялось: противостоять оборотню в силах лишь высоконравственные мужи и целомудренные женщины.

Змееныш улыбнулся от мыслей о собственных нравственности и целомудрии и невольно застонал. Три плотины воздвиг он на пути половодья разбушевавшейся «ци», которую Святая Сестрица сосала из него, как из юноши, – и все три были снесены потопом. Хвала Баню…

Лазутчик застонал снова – почти неслышно. Мешочек с иглами, пилюли яньчунь-дань, его нынешняя внешность, какой бы она ни стала… тут рассказом о господине Тайбо не отделаешься! Бань не то что не глуп – он изрядно умен, и если в душе монаха крылись подозрения по поводу обманчивой невинности инока, то сейчас они переросли в уверенность.

Интересно, монах сам станет пытать лазутчика или доставит беспомощного Цая в Столицу и только там отдаст приказ палачам тайной канцелярии?

Пыток Змееныш не боялся.

Он просто знал, что в руках опытного мастера заплечных дел говорят все – трусы, храбрецы, герои, мокрицы… все.

Поэтому лазутчики умирают перед входом в пыточную.

Змееныш попытался заворочаться.

Нет.

Сейчас он был беспомощней младенца – тот хоть кричать в силах…

Снаружи послышался шум, топот не одного десятка ног, громыхание доспехов и оружия. Дождевая капля упала на лоб Змееныша, и он замер от обжигающе острого прикосновения, понимая: это, пожалуй, последнее ощущение, которым ему дозволено наслаждаться. Все дальнейшее было известно до мельчайших подробностей – вызванный преподобным Банем караул свяжет лазутчика и доставит в Бэйцзин для подробного разговора, но они не будут везти его с кляпом во рту. Не так уж трудно заставить себя откусить язык, и кровотечение забьет гортань лучше любого кляпа – а там уж удушье не заставит себя ждать.

Интересно все-таки: в какой ад попадают лазутчики?

Грохот стих. С минуту царила тишина, нарушаемая лишь солдатским сопением («Почему они не входят?!» – недоумевал Змееныш), и наконец раздался голос.

Моложавый, звонкий, как полковой рог, голос:

– Я – дафу[58] Летящий Вихрь, командующий сотней Золототыквенных[59] бойцов! Именем государя…

И Летящий Вихрь замолчал, так и не войдя в хибару.

Змеенышу польстило, что за ним была послана отборная сотня императорских охранников под командованием Большого мужа.

Приятно, когда тебя ценят…

– Ничтожный инок превратился в слух, – рокотом отдался в ушах лазутчика ответ невидимого Баня.

– Именем государя вы арестованы! Вот бирка на задержание. Окажете сопротивление?

– Ничтожный инок склоняется перед повелением Сына Неба и готов следовать за военачальником.

Пауза.

– Вы… вы один?!

– Вы полагаете, господин дафу, что я нуждаюсь в охране?

Этот ледяной тон был прекрасно знаком Змеенышу.

– Тогда следуйте за мной.

– Кто умирает сидя? – неожиданно сказал преподобный Бань и рассмеялся, ответив сам себе: – Монахи. Кто умирает стоя? Просветленные монахи. Не все ли равно, как умирать – сидя, стоя или на голове, – если умирать придется всем! Но что значит смерть для чаньского монаха? Временное недоразумение на вечном Пути. Тогда откуда явятся хлопоты и откуда возникнет беспокойство? Пойдемте, достойный военачальник!

И лязгающий топот удалился, вскоре сменившись отдаленными ударами копыт оземь.

Змееныш лежал, ловя губами редкие капли; а в ушах все звучали слова бодисатвы из тайной канцелярии и удаляющееся шарканье монашеских сандалий на вощеной подошве.

Змееныш Цай знал, к кому была обращена последняя проповедь преподобного Баня.

К вечеру лазутчик заставил себя встать.

Из лужи на него смотрело лицо мужчины лет тридцати с небольшим; лицо человека, вставшего со смертного одра.

Лазутчик понимал, что это ненадолго.

Хозяин почтовой станции и его громила-конюх ни в какую не соглашались дать лошадь бродяге и оборванцу, не способному даже внести залог. «За все надо платить!» – упирался хозяин, и вторил ему ржущий, подобно мерину, конюх. «За все надо платить!» – говаривал в свое время даосский маг Лань Даосин. Он был прав.

Хозяин и конюх заплатили жизнями за свое упрямство.

Через полтора дня лошадь пала у Осенних ворот Бэйцзина.

11

Бэйцзин стал постоянной столицей Поднебесной четыре года тому назад.

Центр города с его гармоничным способом застройки вступал во внутреннее противоречие с хаотичностью переулков окраины; но именно противоречия делают все сущее жизнеспособным. Главный проспект завершался у северных ворот башнями Колокола и Барабана, крепостные стены с яркими надвратными павильонами строго очерчивали столичные границы, не так давно Бэйцзин втянул в себя южные предместья – но сегодня казалось, что вся громадная столица собралась у Запретного Города, района вокруг государева дворца, чтоб полюбоваться на невиданное зрелище.

Хотя что там было рассматривать? Бамбуковый частокол, возведенный на скорую руку?

Разве что украшавшие частокол человеческие головы привлекали внимание бэйцзинцев.

– Я, Одинокий, император Хун Ци, проникшись скорбями народа… – сорванным голосом выкрикивал глашатай в сотый раз, стоя у желтого щита, где вывешивались государевы указы.

Зеваки ахали и разглядывали мертвые головы на частоколе. Головы были бритые, с полустершимися священными знаками на темени – монашеские головы.

Все.

И под каждой головой крест-накрест были прибиты отрубленные руки.

Клейменные тигром и драконом.

Все.

Змееныш, стоявший в первых рядах, никак не мог оторвать взгляд от головы, украшавшей самый высокий шест.

Под жутким навершием была вывешена табличка:

«Чжан Во, монах обители близ горы Сун, бывший глава ведомства сношений с отдаленными провинциями и сопредельными государствами, изменник и преступник».

На Змееныша Цая, словно высеченное из цельного куска дерева, смотрело мертвое лицо преподобного Баня.

Как умирают монахи?..

Три дня назад был объявлен девиз нового правления.

Эпоха Обширного Благоденствия.

…Далеко на северо-западе англичане начали Орлеанскую кампанию, двигаясь вдоль Луары и щелкая, как семечки, последние верные Карлу Седьмому замки. Но в народе уже ширилось пророчество о скором явлении Девы, и недалек тот час, когда прозвучит клич: «Все, кто любит меня, – за мной!»

Гуситы успешно громили католиков, справляя кровавую тризну – годовщину по своему вождю, неистовому слепцу Яну Жижке.

По Руси шла чума, не щадя ни смердов, ни князей. Только что умер Василий, сын Дмитрия Донского, и его чадо, Василий Васильевич, начал свару с дядьями, которая приведет к четвертьвековой драке и ослеплению воинственного князюшки, прозванного за то в народе Темным.

Норовил короноваться Витовт, Великий Князь Литовский.

По всей Азии взахлеб резали друг друга внуки и правнуки Тимур-ленга, Железного Хромца, в клочья раздирая великую державу предка.

В Стране Восходящего Солнца, шокируя всех, женился и зачал сына монах и великий мастер дзэн Иккю Содзюн; видно, неугомонному Иккю было мало того, что и сам он – незаконнорожденное дитя государя-микадо.

В Чжунго новый император Хун Ци казнил монахов тайной канцелярии.

Над миром стоял год Эпохи Обширного Благоденствия.

Первый и последний год правления государя Хун Ци, первый и последний год этого девиза.

А также одна тысяча четыреста двадцать пятый год со дня рождения некоего Иисуса из Назарета, которого мало кто знал в Поднебесной.

Не знал его и Змееныш.

Междуглавье

Свиток, не найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

…надо затеряться в священном сумраке, где радость освобождает человека от него самого. В бездне мрака, где любовь зажигает огонь смерти, я вижу зарю вечной жизни. Благодаря этой необъятной любви нам дается радость умереть для самих себя и выйти из себя, растворившись в жгучей тьме.

Это не я!

Честное слово, это не я…

Вы когда-нибудь жили вместе с Просветленным?

Причем «вместе» в самом буквальном смысле, потому что между «жить под одной крышей» и «жить под одной шкурой» – две большие разницы.

Тогда вы не поймете меня.

Я смотрел на ряд мумий, проводивших свой многовековой досуг в потайной комнате Лабиринта Манекенов; они равнодушно глядели на меня – и все мы понимали: вот он, родимый, загрузочный сектор Закона Кармы.

Несчастный, ты получил то, чего хотел!

Это обо мне.

Такого одиночества я не испытывал никогда. В чем-то это напоминало состояние человека, замурованного в склепе с мертвецом. Я имею в виду не мумий – даже если не интересоваться: почему они давным-давно не разложились? От них не тянуло тлением во всех отношениях. Я говорю о моем мальчике. Теперь становилось понятно, что имел в виду журавль-патриарх, говоря о «Великой смерти». Сейчас мой мальчик был мертв. Мертв как личность; как грязный оборвыш, поводырь слепца-гадателя, как «Безумец Будды», как гостеприимный хозяин, разделивший свой кров с незваным гостем… Просветление требовало полного отказа от собственной личности, даруя взамен нечто огромное и неназываемое.

Прямое подключение к Закону Кармы.

И это лишь капля правды.

Думаю, за всю историю Срединной это был первый в своем роде случай: мое банальное ничтожное и эгоистичное «я», от которого мне было бы трудно (если не невозможно) отказаться, получало право наблюдать за действием безличного и внеморального Абсолюта.

Я чувствовал, что тело мне не подчиняется, как было в самом начале нашего знакомства. Я чувствовал, как Система – за неимением лучшего я прозвал это Системой – касается меня, бережно (но не с целью уберечь), осторожно (но не из боязни повредить), пробуя на вкус, на цвет, на запах, на совместимость…

Господи! Впервые я понял, что мог бы чувствовать текстовой файл, когда его редактируют.

Краем глаза я успел заметить, что наше тело уже подошло к мумии Бодхидхармы, опустилось напротив на колени и поклонилось, стукнувшись лбом об пол. Под нашим лбом что-то слабо подалось… и мы встали. Перешли к однорукому Хуэй-кэ и повторили поклон. Снова пол дрогнул от прикосновения мальчишеского лба. Потом поклоны шли выборочно: пятая мумия, седьмая, восемнадцатая…

Не помню, на какой именно за нашей спиной послышался скрип.

И тело, где царствовал Абсолют и жался в угол испуганный кутенок, двинулось в открывшуюся дверь.

Галерея.

Сводчатая галерея.

Потолок чуть выше нашей макушки; взрослому человеку пришлось бы нагибаться…

Я чувствовал, как с каждым шагом некое знание оседает в моем сознании, как Система примеряет к ситуации новые возможности – не сомневаюсь, что мой мальчик, выйдя из этого состояния, не вспомнит ничего; зато я… Впрочем, меня никто не спрашивал, хочу ли я этого?

Галерея сворачивает, идет наклонно вверх…

Сколько мы уже шагаем?.. Час?.. Два?.. Сколько?!

Усталости не было. Ее не было и тогда, когда мы уперлись в тупик, но над головой была дыра и оттуда сияло солнце.

Наше тело подпрыгнуло, уцепилось за перекладину, укрепленную рядом с дырой, подтянулось и выглянуло наружу. Моему мальчику было все равно, время и место сейчас не имели для него никакого значения, он даже не подозревал об их существовании, но я сразу понял, где мы находимся.

Что уж тут понимать – замаскированное снаружи отверстие (век ищи… да что там век, пустяки какие!) лепилось меж замшелых валунов. Отсюда вдалеке просматривалась стена внешних укреплений монастыря и та самая ива, под которой мы наигрывали на свирели, мороча головы стражникам.

Галерея из комнаты мумий выводила за пределы Шаолиньской обители.

Но наше тело отказалось лезть наружу.

Мальчику было все равно, Системе – не все равно, а мое мнение в расчет не принималось.

И мы пошли обратно.

Мертвые патриархи встретили нас как родные – благостно улыбаясь и приветливо молча. В общем, я не был уверен, что они совсем мертвые: за последнее время мои представления о жизни и смерти основательно дали трещину, и в трещину эту мигом нарос мох сомнений и лишайник допущений. Или, если хотите, лотосы сомнений и гиацинты допущений. Не хотите? Ну и не надо…

Мы вышли из комнаты, захлопнув дверь за собой, и пошли по Лабиринту.

Я ни секунды не сомневался: сейчас я и мой мальчик в состоянии пройти этот проклятый Лабиринт из конца в конец, по диагонали и наискосок, куда угодно и как угодно.

Если только я не буду мешать.

А я и не мешал.

Я забился в угол, а Система все трогала меня равнодушными пальцами, все делала что-то, что должно было остаться на потом – а я, дурак, боялся, что навсегда…

На следующий день, прогуливаясь по внешнему дворику, я и мой мальчик наблюдали за интереснейшей картиной: монахи-стражники взашей гнали по ступеням крикливого типа, обвешанного клетками с пичугами. Пичуги голосили, тип взывал к справедливости, стражники беззлобно ругались – и вся эта шумная процессия вскоре скрылась из виду.

– Кто это? – спросил я у старшего стража, оставшегося во дворе.

– Птицелов. Приволок отцу-вероучителю какой-то свиток, сказал, что тайный завет самого Пути Дамо… Наставники смотрели-смотрели, ничего не разобрали, а в конце там еще рожа была пририсована с высунутым языком – так они разгневались и велели дурака птицелова гнать из обители. Вот и гоним…

Надеюсь, мы отошли от стража с достаточно безразличным выражением лица.

Уж я-то знал, что это была за рожа с языком – я сам пририсовал ее на полях своих записей! Один из слуг был благодарен мне и моему мальчику за то, что мы неделю просидели над постелью его больного сына, играя на свирели. Патриарх не возражал, остальные сочли это очередной поблажкой Маленькому Архату-любимчику, а нам просто было жаль пацана… он так славно засыпал под нашу свирель.

И, кстати, довольно быстро выздоровел – что слуга отнес на наш счет.

Долг платежом красен – этот же слуга мгновенно согласился выносить за пределы обители мои тайные записи и прятать их неподалеку, в тайнике у скал Бацюань. В последнем не было особой необходимости – сомневаюсь, что во всем мире сейчас нашелся бы человек, способный прочитать этот свиток, но береженого, как говорится, Бог бережет.

Не сберег.

Одно утешение: представляю выражение лица патриарха, когда он пытался прочесть про шефовский «Вольво» и про покойника Десантуру, а также смотрел на языкатую рожу!

Я, конечно, не художник, но рука у моего мальчика была уверенная, а рисовали-то мы его, отца-вероучителя…

Прошла неделя.

Другая.

Половина третьей.

Мой мальчик был прежним, но я не мог отделаться от ощущения, что внутри его образовалась потайная комната, такая же, как в Лабиринте, и стоит открыть дверь – вот она, Система, смотрит без глаз, слышит без ушей, никуда не спешит и всюду успевает.

А однажды ночью я пришел в себя посреди Лабиринта.

Мы направлялись в покои мумий.

И я знал своим новым знанием, что сейчас мы зайдем к древним учителям, поклонимся как следует, дальше ноги понесут нас по галерее наружу…

И дороги Поднебесной расстелются перед нами.

Мы, я и мой мальчик, должны были отыскать Змееныша или судью Бао, о котором нам рассказывал лазутчик.

Более того, я прекрасно понимал: отказаться или передумать – не в нашей власти.

Лучше было идти и не думать о том, что вне обители… впрочем, что-то внутри меня подсказывало: никаких бед от Закона Кармы не предвидится.

Мы, я и мой мальчик, теперь были частью загрузочного сектора.

А я подозревал вдобавок, что мы еще и являемся частью наскоро создаваемой антивирусной программы.

Я и мой мальчик.

Маленький Архат.

В ближайшем селении мы украли чьи-то обноски и переоделись – Системе было на это наплевать, но беглого несовершеннолетнего монашка без бирки-гуады взяли бы первые Быстрорукие, встретившиеся ему на пути.

А в следующем селении нас заставили петь прямо на сельской площади – сказался бродячим сказочником (простите за каламбур!), значит, отрабатывай! Развлечений у пахарей мало, за песню накормят, за сказку переночевать дадут…

Мы пели.

А потом мой мальчик выдохся – и верьте или не верьте, но я сочинил песню.

– «Легенда о кулаке», – громко объявили мы, и мой мальчик принялся переводить с моего на местный.

Шел монах за подаяньем,

Нес в руках горшок с геранью,

В сумке сутру махаянью

И на шее пять прыщей.

Повстречался с пьяной дрянью,

Тот облил монаха бранью,

Отобрал горшок с геранью

И оставил без вещей.

– Еще! – восторженно требовали сельчане, хотя в переводе песня сильно проигрывала оригиналу. И мы дали еще:

И стоит монах весь драный,

И болят на сердце раны,

И щемит от горя прана,

И в желудке – ничего.

И теперь в одежде рваной

Не добраться до Нирваны

Из-за пьяного болвана,

Хинаяна мать его!

И монах решил покамест

Обратиться к Бодхидхарме,

Чтоб пожалиться пахану

На злосчастную судьбу,

И сказать, что если Дхарма

Не спасет его от хама,

То видал он эту карму

В черном поясе в гробу!

Мы шли по Поднебесной, а слава «Легенды о кулаке» бежала впереди нас. Я был ужасно горд, мальчик изощрялся в аккордах (мы купили новый цин!), и при каждом очередном исполнении мы изо всех сил старались превзойти прошлое:

И сказал Дамо:

– Монахи!

Ни к чему нам охи-ахи,

А нужны руками махи

Тем, кто с ними незнаком.

Пусть дрожат злодеи в страхе,

Мажут сопли по рубахе,

Кончат жизнь они на плахе

Под буддистским кулаком!

Патриархи в потных рясах —

Хватит дрыхнуть на матрасах,

Эй, бритоголовых массы,

Все вставайте, от и до!

Тот, чья морда станет красной,

Станет красным не напрасно,

Не от водки и от мяса,

А от праведных трудов!

Один раз нас даже пригласили к правителю уезда. Вкус у последнего был невзыскательный, и пришлось польстить его патриотизму:

Лупит палкой тощий старец,

Восемь тигров, девять пьяниц,

Эй, засранец-иностранец,

Приезжай в наш монастырь!

Выкинь свой дорожный ранец,

Подключайся в общий танец,

Треснись, варвар, лбом о сланец,

Выйди в стойку и застынь!

У кого духовный голод,

Входит в образ богомола

И дуэтом или соло

Точит острые ножи,

Кто душой и телом молод,

Тот хватает серп и молот,

Враг зарезан, враг расколот,

Враг бежит, бежит, бежит!

Я и мой мальчик шли по Поднебесной.

Шел монах за подаяньем,

Нес в руках горшок с геранью,

В сумке – палку с острой гранью,

Цеп трехзвенный и клевец.

Повстречался с пьяной дрянью,

Ухватил за шею дланью,

Оторвал башку баранью —

Тут и сказочке конец!

Финал неизменно встречался взрывом восторга.

Любопытные люди эти ханьцы…

Часть шестая

Шаолинь должен быть разрушен

Воинское искусство – это важное государственное дело, основа рождения и гибели, путь жизни и смерти, и его нельзя не изучать.

Из поучений мастеров

Глава одиннадцатая

1

Лошадь испуганно заржала, кося недоверчивым лиловым глазом, и мальчишка поспешил отойти в сторонку – еще лягнет копытом, с нее станется!

– Это что за город? – Оборвыш поправил котомку, откуда торчал гриф восьмиструнного цина, весь в облупившемся лаке, и повернулся к заржавшему почище лошади конюху.

– Тунцзин, – булькнул конюх, всласть отсмеявшись над пугливым пареньком. – Тоже скажешь – город! Крепостца окраинная…

– А почему столько солдат? – Мальчишка попался на редкость любопытный.

– А потому, что кончается на «У»! – И конюх снова заклокотал горлом.

– Для кого кончается, – с достоинством ответил юный бродяга, – а для меня только начинается. И подсказывает, что это – войска генерала Чи Шу-чжао по прозвищу Стальной Хребет. А еще подсказывает, что ты в следующей жизни непременно будешь драным мерином. Готовься, учись ржать. – С этими словами он проследовал мимо обалдевшего конюха к ближайшему костру, на котором солдаты как раз готовили свой нехитрый ужин.

Подойдя, мальчишка молча уселся на единственное свободное место и под обстрелом недоуменных взглядов извлек из котомки цин.

– «Легенда о кулаке», – во всеуслышание объявил он и, выдержав паузу, заставил струны весело вскрикнуть, подобно певичке, ухваченной за ляжку богатым гостем.

Солдаты придвинулись поближе, и мальчик запел.

Со всех сторон к костру уже спешили заинтересованные слушатели, кто-то тугоухий спрашивал у стоявших рядом, что за песню поет удивительный пришелец. Те принимались объяснять, на них шикали, грозя надавать тумаков, – а мальчик пел, и даже самые тупые и лишенные слуха наконец поняли, что это – знаменитая «Легенда о кулаке», а оборвыш с цином… Яшмовый Владыка, неужели он – именно тот, кому приписывается авторство песни?! Глядите, а ведь точно – все приметы сходятся!

И когда в финале монах наконец доблестно оторвал «башку баранью», последовал взрыв одобрительного хохота, а солдат, помешивавший в котелке аппетитно пахнущее варево, щедро насыпал в плошку добрую горку риса с прожилками говядины.

– Ешь, парень, заработал! – Кашевар, протягивая еду, одобрительно хлопнул мальчишку по плечу. – Неужто сам сочинил?

– Угу, – кивнул мальчишка, уплетая рис за обе щеки.

– Ну да! – не поверил молодой пехотинец с мосластыми руками-оглоблями, нелепо торчащими из куцых рукавов. – А где ж тогда еще один куплет?

– Какой? – чуть не подавился мальчишка.

– А вот такой! – И солдат, немилосердно фальшивя, пропел:

Коль монаху плохо спится,

Бьет ладонью черепицу;

Коль монах намерен спиться —

Крошит гальку кулаком!

А приспичит утопиться —

Схватит боевую спицу,

Ткнет во вражью ягодицу —

И с хандрою незнаком!

– Не было такого, – категорично заявил мальчик. – Это народное творчество. Хотя и неплохо.

– Как тебя хоть зовут-то, парень? – Хлебосольный кашевар явно проникся к юному певцу симпатией.

– Так, как тебе и не выговорить, – невесело усмехнулся оборвыш. – А прозвали в свое время Маленьким Архатом. Если хочешь – так и называй.

– Ишь ты! – усмехнулся усатый толстяк со шнуром тунлина. – Архат, он брюхат, а ты тощ, как хвощ!

Мальчишка не обратил внимания на перл тунлинского остроумия, поглощая честно заработанный ужин.

Интерес к странному пареньку постепенно угасал, песен пока не предвиделось (с набитым ртом не очень-то попоешь!), часть слушателей разбрелась к своим кострам, а оставшиеся затеяли игру в «тройные» кости – где перебор ведет к проигрышу еще вернее, чем недобор.

Закончив трапезу, Маленький Архат некоторое время внимательно следил за игрой, а потом достал из котомки пару медяков и решительно бросил их на кон.

– Не лез бы ты… – попытался было отговорить мальчика кашевар, но поздно: игра уже началась.

Паренек взвесил на ладони замызганный стаканчик, уверенно встряхнул кости, коротко глянул на выпавшие очки…

– Бросай еще! – ожег ухо шепот усатого тунлина.

– Хватит, – отрезал Маленький Архат.

И впрямь хватило, да еще с избытком: не прошло получаса, как вся «облачная казна» перекочевала к юному певцу, расчетливому не по годам, словно дух игорной удачи Син-тянь.

– Все, достаточно. – Вслушавшись в настороженное молчание, мальчишка отложил кости. Затем отделил от выигрыша пять мелких монет, завернул в платок и сунул в котомку, а остальное придвинул к растерявшемуся тунлину.

– Пошли кого-нибудь за корчагой-другой вина – я угощаю! А мне пусть возьмут сладких колобков с маком и полцзиня чищеных орехов! Только не перепутай – мне сладкое, а вам вино.

Солдатня радостно загомонила, и Маленький Архат улыбнулся тайком – в его планы отнюдь не входило ссориться с людьми Стального Хребта из-за горсти медяков.

Мосластый пехотинец, усомнившийся в авторстве «Легенды о кулаке», был за свое неверие отряжен в Тунцзин, к лавочникам, а мальчик тем временем снова взялся за цин.

«На подоле сто жемчужин, никому подол не нужен…» – шутливо забренчали струны.

– Под подолом лишь одна, не видна, но хочу достать до дна! – разом откликнулся хриплый хор.

День обещал быть удачным.

Вечерело. Выгоревшая голубизна неба наливалась фиолетовой глубиной, мерцающей искрами первых звезд. Слегка захмелевшие солдаты сгрудились у костра, предусмотрительно потеснившись, чтобы не помять своего гостя.

– Завтра придется брать в рот палочки, – вздохнул тунлин.

– Ну и что? – не понял мальчик. – Есть будем…

Солдаты беззлобно засмеялись.

– Выступаем завтра, – пояснил тунлин, топорща усы. – А палочки в рот – чтоб не болтали на ходу, тишину соблюдали.

– А-а-а, – понимающе кивнул Маленький Архат. – На Нинго выдвигаетесь?

– Точно, – подтвердил мосластый, после щедрого угощения отринувший всякие сомнения относительно авторства «Легенды…». – Пора поставить сукина сына Чжоу на место!

– Ты погляди, как заговорил, – вызывающе хмыкнул тунлин. – Давно ли сам принцу-мятежнику служил?

– Давно, – согласился мосластый. – Три дня назад. А как понял, к чему дело идет, так и решил уйти, пока не поздно! Что я, петухом клюнутый?! Почитай, треть ванского гарнизона здесь – кому охота потом под государевыми батогами выть! У Стального Хребта тысяч тридцать войска, если не больше, а у Чжоу-вана – и семи не осталось! Кто к генералу свалил, а кто вообще в бега пустился…

– Так ты что же, три дня как из Нинго? – Слова мосластого явно заинтересовали Маленького Архата. – И что слышно в городе? Говорят, Чжоу-ван кучу народу арестовал?

– Точно, арестовал, еще в первый день мятежа, – подтвердил мосластый перебежчик.

– А кого именно?

Подобный интерес мальчишки мог бы показаться подозрительным, но разомлевших после выпивки солдат переполняло благодушие.

– Ну, перво-наперво начальника уезда, потом главного казначея… Да, еще ванского распорядителя – дескать, в сговоре был; дальше кого-то из судейских… Хотели и генерала Чи Шу-чжао схватить, только шиш лапшовый – не вышло!

– А из судейских – кого?

– Кого, кого… судью городского и арестовали! Бао или Лао – запамятовал! Я не нингоусец, меня за неделю до мятежа из Хаоляна перевели.

– Судья Бао по прозвищу Драконова Печать, – тихо проговорил Маленький Архат.

– Точно! – обрадовался солдат. – А откуда ты его знаешь? Может, родственник тебе?

– Родственник. Дальний, – глухо подтвердил бледный мальчик. – А что с ними… ну, с арестованными – не знаешь? Живы?

– Вот уж чего не знаю, – покачал головой мосластый. – Может, живы еще, а может, и померли в ванских-то темницах! Но казнить их не казнили – это точно. При мне, по крайней мере.

– Мне надо в Нинго, – решительно заявил Маленький Архат. – Можно завтра с вами? – обратился он к тунлину.

– Ну… – замялся тот. – Вообще-то не положено. Вот если сотник разрешит…

– Если я разрешу, – раздался позади чей-то насмешливый голос, и солдат как ветром подняло, а на лицах невидимая кисть мигом нарисовала уставную бдительность.

– Сидите, храбрецы, отдыхайте, – махнул рукой подошедший, высокий седовласый мужчина в парчовом халате и с поясом, украшенным золотыми бляхами с гравировкой.

Маленькому Архату не надо было объяснять, что перед ним – сам генерал Чи Шу-чжао по прозвищу Стальной Хребет, лично обходящий расположение своего войска.

– Я, недостойный, приветствую достославного полководца, да будут дни его долгими, а предстоящий поход – быстрым и победоносным. – Мальчик встал и неторопливо поклонился. – Полагаю, что герой-военачальник слышал наш дерзкий разговор и мою нижайшую просьбу. С трепетом адресую ее мудрому командующему и молю о снисхождении.

Однако при этом во взгляде Маленького Архата было что угодно, но только не трепет и смирение.

– Речи странника изысканны, как и подобает словам сочинителя «Легенды о кулаке», – в тон ответил Стальной Хребет. – Это правда – то, что я слышал у предыдущего костра?

– Смотря что вы слышали, достославный генерал, – пожал плечами мальчишка.

– Что, усладив солдатские уши, ты потом обыграл в кости с полдюжины взрослых мужчин.

– Увы, правда.

– Тогда я предлагаю тебе сыграть со мной. – У генерала сегодня было отличное настроение, как всегда перед тщательно подготовленным походом. – Выиграешь – возьму в обоз. Нет – не обессудь.

– Хорошо, – серьезно кивнул Маленький Архат, но глаза его при этом хитро сверкнули. – Только, по моему скудному разумению, игра в тройные кости недостойна достославного генерала!

– Ну, если ты так считаешь, мы можем сыграть и в более достойную игру. К примеру, в облавные шашки.

Солдаты понимающе переглянулись, заранее сочувствуя пареньку – Стальной Хребет слыл истинным знатоком древней игры полководцев.

– В шашки так в шашки, – лихо подбоченился мальчишка. – Объясните мне правила, и сыграем. Пять партий – так, кажется, положено?

На объяснения не понадобилось много времени, и у генерала возникло подозрение, вскоре переросшее в уверенность, что мальчишка прекрасно осведомлен о правилах и просто валяет дурака.

«Солдаты любят редкую доступность полководца», – подумал Стальной Хребет, расставляя шашки на доске.

И пошел ближней юго-западной шашкой.

Первую партию мальчишка проиграл. Расставляя шашки заново, генерал воссоздал в голове финальную позицию – и неожиданно ему показалось, что он увидел сложнейшую комбинацию, ведущую к победе юного певца… и еще Стальной Хребет увидел свой собственный проигрыш от гораздо более простой атаки по восточному флангу.

Во второй партии Маленький Архат сразу же повел массированное наступление по всему фронту, и Чи Шу-чжао постыдно проморгал «лисий клин» на том же восточном фланге – после чего исход партии стал ясен.

Генерал с нескрываемым удивлением посмотрел на своего юного соперника и снова наклонился над доской.

На этот раз военачальник играл куда осторожнее, удачно избежал «трех ловушек духа Хы», расставленных Маленьким Архатом, и благополучно угодил в четвертую, с опозданием поняв: сей исход был предопределен еще ходов восемь назад.

– Прости, но я не верю, что ты раньше никогда не играл в эту игру, – негромко произнес Стальной Хребет.

– Я тоже в это не верю, – спокойно ответил мальчишка, и генералу даже не пришло в голову, что его соперник дерзит.

А тот и не дерзил: как известно, за шашечной доской не существует чинов и рангов – только личное мастерство.

Сегодня игроки были достойны друг друга.

Четвертую партию мальчишка снова выиграл, и Чи Шу-чжао уж совсем было решил, что перед ним – небожитель или бес, принявший на время детский облик; ибо кто из смертных способен шутя просчитывать сотни вариантов на много ходов вперед?!

Последнюю партию можно было не играть – Маленький Архат уже заработал себе место на одной из обозных телег, но генерал не стал отказывать себе в удовольствии. «Учиться можно у прохожего», – не раз говаривал Стальной Хребет. А у этого прохожего было чему поучиться!

В тот момент, когда рука мальчика потянулась к рядам расставленных шашек, генерал быстро оторвал взгляд от доски и посмотрел прямо в лицо сопернику. Мальчишеская физиономия неуловимо изменилась: разгладился наморщенный в раздумье лоб, чуть отвисла нижняя губа, обнажая крепкие и корявые зубы, в глазах быстро таяли колючие льдинки, и сквозь них проступал радостно-безмятежный взгляд другого существа, словно бы только сейчас рождающегося на свет.

Взгляд дурачка или святого.

А потом мальчишка сделал ход – совсем не тот, которого ждал генерал.

Он делал немыслимые, неправильные, совершенно невозможные ходы, которые неминуемо вели к проигрышу; он с легкостью жертвовал шашки направо и налево, без цели и смысла, как ветер расшвыривает палую листву, – и лишь в самом конце Чи Шу-чжао понял, что снова проиграл!

А мальчик, улыбнувшись совсем по-детски, вскочил и поклонился до самой земли.

– Но это… это просто немыслимо! – растерянно выдохнул генерал, и застарелый шрам на его щеке дернулся. – Можно быть великим мастером в десять-одиннадцать лет, но играть в двух совершенно разных стилях с одинаковым успехом… Мне кажется, я узнал последнюю манеру: говорят, так играл Чжан Чжи-кэ[60] под конец своей земной жизни, перед тем как обрел бессмертие! У кого ты учился?

– У великого Будды и Безначального Дао, – ответил мальчишка, и Чи Шу-чжао увидел, что в его глазах вновь застывает насмешливый лед.

– Оставьте нас, – генерал обернулся к потрясенным солдатам.

Через мгновение вокруг них уже никого не было.

– Ты можешь ехать с нами к Нинго, – помолчав, бросил генерал, глядя мимо Маленького Архата. – Но это уже не важно. Я бы попросил тебя, когда смута закончится, зайти ко мне. Тебя пропустят – я распоряжусь. Было бы жаль, если бы столь выдающиеся способности пропали втуне. Не скитаться же тебе до старости по Поднебесной, зарабатывая на чашку лапши бренчанием на цине. По-моему, ты заслуживаешь лучшей судьбы.

«Ага, шеф тоже с этого начинал, – подумал тот, кого покойник Десантура любил в шутку звать Гением. – Тоже, помню, все обещал устроить мою судьбу… А что – и впрямь устроил!»

Однако вслух он вежливо поинтересовался:

– И каким же образом вы намерены это сделать, достославный генерал?

– Если, кроме игры в шашки и кости, а также сочинения песен, ты знаешь грамоту и счет…

– Знаю.

– …то я мог бы пристроить тебя в одно из военных училищ. У тебя явный талант стратега, а я, поверь мне, редко ошибаюсь в таких вещах.

– Верю, – кивнул мальчик.

– Такие люди нужны Чжунго.

Мальчик сорвал травинку, прикусил ее, и при виде этого Стальной Хребет отчего-то смутился, что случалось с ним крайне редко.

– Конечно, у тебя нет средств и, наверное, родственников, которые смогли бы оплатить обучение, но я возьму эти расходы на себя. Или добьюсь для тебя статуса линьшэна – студента-стипендиата…

Пригоршня холодной воды из льдистых глаз заставила генерала умолкнуть. И за мгновение до того, как прозвучал ответ Маленького Архата, Стальной Хребет понял: все, что он предлагает, не интересует это странное существо с телом ребенка и глазами змеи.

– Разве Будде нужна стипендия? – Мальчишка повернулся и пошел прочь, ни разу не оглянувшись.

* * *

Весь день Маленький Архат провалялся на обозной телеге, мерно переваливавшейся на ухабах. Изредка он выныривал из дремы и ненадолго соскакивал на землю, чтобы справить нужду или размять ноги. На привалах его кормили вместе со всеми, и никто не задавал никаких вопросов. Солдаты косились на мальчишку с опаской и благоговением: шутка ли – обыграть в шашки самого Стального Хребта! А беседа без свидетелей?! Нет, парень не так прост, и вообще, мало ли кто он на самом деле…

Маленькому Архату было на это наплевать. Его везли к цели путешествия, кормили и не трогали.

Вполне достаточно.

На рассвете следующего дня войска подошли к Нинго и встали под стенами, обложив город со всех сторон. На стенах время от времени показывались люди, но почему-то все больше в цивильной одежде и без оружия: выглядывали и исчезали, а вместо них объявлялись новые.

Потом створки городских ворот медленно отворились, и открывшие их – опять-таки мирные горожане – поспешили вернуться обратно, оставив ворота без присмотра.

Генерал искренне надеялся, что это как раз то, на что он рассчитывал, – добровольная сдача. Но, с другой стороны, здесь могла крыться ловушка; и умудренный опытом полководец не спешил. В итоге Стальной Хребет выслал делегацию парламентеров (и по совместительству разведчиков) во главе со своим заместителем тайвэем Асы.

Делегация настороженно прошла по улицам Нинго к ванскому дворцу, где и выяснилось, что ночью Чжоу-ван вместе с большей частью двора и гвардии бежал в неизвестном направлении. Однако дворец охраняла верная принцу стража, отказавшаяся пустить парламентеров внутрь. Приказ есть приказ, даже если приказавший и бежал. Вот если генерал Чи Шу-чжао лично явится ко дворцу и повелит снять караул – тогда…

Оставшиеся солдаты ванского гарнизона, а также кое-кто из городской бедноты тем временем занимались откровенным грабежом, и никто этому не препятствовал.

О чем тайвэй Асы незамедлительно доложил генералу по возвращении в ставку.

Конечно, следовало бы ввести войска в город и прекратить безобразия, но осторожный Чи Шу-чжао решил подождать. Грабят? Насилуют? Бывает. Пограбят – и успокоятся. А незаконнорожденные плоды насилия так же марают пеленки, как и прочие. Надо будет – уважаемые граждане сами обратятся к нему за помощью. А не обратятся – так он, Стальной Хребет, навязываться не собирается.

По сведениям, доставленным генералу соколиной почтой, со дня на день в Нинго должен был приехать инспектор из Столицы.

Но все это уже не слишком интересовало Маленького Архата, успевшего проскользнуть в городские ворота вместе с парламентерами.

2

Дорогу к дому судьи Бао Маленький Архат нашел быстро – подсказали встречные горожане, недоуменно косившиеся вслед юному бродяге. Была некоторая, хотя и слабая, надежда, что судью уже выпустили из тюрьмы в связи с бегством Чжоу-вана, о котором болтал весь Нинго. Кто-нибудь из тюремщиков, желая выслужиться перед имперскими властями, вполне мог открыть камеры и освободить узников принца.

Впрочем, с тем же успехом принц, перед тем как скрыться, мог приказать казнить заключенных.

Ворота нужного мальчишке дома оказались распахнутыми настежь, и во дворе царило полное разорение: вытоптанный цветник, изрубленные кусты жасмина, груда поломанных стульев и кресел, ворох измазанных нечистотами одежд…

А те проходимцы, что мелькали в окнах, никак не походили на слуг или домочадцев.

Искать здесь судью не имело смысла.

Тем не менее Маленький Архат вошел во двор и направился к дому. Навстречу ему из дверей вывалился солдат в распахнутой форменной куртке и с объемистым узлом на плече. Воровато оглядевшись и погрозив мальчишке кулаком, солдат зарысил к воротам, но, пробегая мимо алтаря с искусно выполненными фигурками даосских святых, вдруг подпрыгнул и с воплем покатился по земле. Впечатление было, будто кто-то невидимый дал мародеру хорошего пинка. Вскочив, солдат поспешно подхватил узел и исчез со двора с удвоенной скоростью.

Мальчик внимательно посмотрел на загадочный алтарь и счел за благо обойти его стороной.

У западной веранды высился целый завал из всякого барахла, явно выброшенного сверху: треснувший при падении стол на гнутых ножках, несколько письменных приборов, опахало, ворох свитков, шкатулки, ящички…

Особенно бросалась в глаза средних размеров шкатулка, покрытая черным лаком и украшенная инкрустациями из перламутра, серебра и слоновой кости. Мальчик сделал шаг и поднял заинтересовавшую его вещь.

К сожалению, шкатулка держалась на честном слове и грозила с минуты на минуту развалиться окончательно.

– Эй, ты что там делаешь? Воруешь?! – громыхнуло над головой.

Из окна выглядывал краснорожий вояка-тунлин, устремив на юного бродягу обличающий перст.

Вдобавок перст был корявый и грязный.

– А ты сам у судьи в гостях сидишь? – поинтересовался мальчик. – Чаи по комнатам гоняешь?!

– Да я тебя!..

Мальчишка ловко уклонился, быстро подобрал брошенное тунлином точило и уже собрался послать сей метательный снаряд обратно, но вовремя заметил, как недобро сузились глаза мародера, и понял, что лучше уносить ноги.

Что и сделал с завидной резвостью, заодно прихватив с собой шкатулку и точильный камень – точило пригодится в любом случае, а шкатулка… ну, красивая она, и все тут!

Уже снаружи, на улице, в безотказной памяти Маленького Архата всплыла фраза мосластого перебежчика: «Может, и живы еще, а может, и померли в ванских-то темницах!»

…На одиннадцатилетнего оборванца, спрашивающего, как пройти к ванскому дворцу, смотрели как на помешанного, однако в совете не отказывали, так что через полчаса Маленький Архат был у цели.

Вокруг дворца стояла хмурая стража. И перед наружными воротами, и дальше, у парадного входа. Остальные лазейки наверняка тоже были перекрыты, а одного взгляда на служак-гвардейцев хватало, чтобы отбить всякую охоту задавать им вопросы. В лучшем случае – обругают и прогонят, в худшем – могут и алебардой навернуть, и хорошо еще, если древком!

«Эх, Змееныша бы сюда!» – с сожалением подумал бывший монах.

Но Змееныша рядом не было.

Время подгоняло – Маленький Архат нутром чуял, что необходимо спешить, но ничего умного в голову не приходило. Еще раз окинув взглядом дворец и решительно настроенных стражей, мальчик повернулся и пошел прочь с намерением отыскать укромный уголок и перекусить – пару лепешек и кусок вяленой говядины ему успел вручить давешний кашевар, а тыква-горлянка с родниковой водой была всегда при нем.

На сытый желудок и думается лучше.

Подходящее место нашлось неподалеку, в переулке: чей-то разграбленный дом, покинутый хозяевами. Мальчик уселся прямо на ступеньки, расстелил относительно чистую тряпицу и разложил на ней свой небогатый провиант.

Откусил кусок лепешки, прожевал, запил водой из тыквы. С некоторым сомнением повертел в руках мясо.

– Ясное дело, монахам убоины вкушать не положено, – пробормотал он себе под нос, – но мы-то теперь просветленные, а потому правила не для нас! Кроме того, в первый раз, что ли? – И извлек из котомки ножик с костяной рукояткой.

– Ага, примерно так у нас в Шаолине и издеваются над новичками, – заключил Маленький Архат после третьей попытки отрезать кусок жесткой говядины тупым, как полено, ножом.

Прервав на время трапезу, мальчишка достал украденный точильный камень и усердно заелозил по нему лезвием, то и дело высекая искры. Затем, обтерев лезвие полой кургузого халата, снова попытался сделать надрез. На сей раз упрямое мясо соизволило чуть-чуть поддаться, но далее дело вновь застопорилось.

– Что ж, точим дальше, – пожал плечами Маленький Архат и снова взялся за камень.

А кто-то взялся за него самого.

Возникшая из-за плеча мохнатая лапища ловко подцепила злополучную говядинку и в мгновение ока располосовала ее кривыми когтями на тонкие ленточки. После чего лапа исчезла, унося с собой одну мясную ленту, а остальной харч оказался перед бродягой в готовом к употреблению виде.

– Кушай, мальчик, – добродушно рыкнули откуда-то сверху. – Чтобы вырасти большим и сильным, надо хорошо кушать.

Вслед за этой сентенцией послышалось удовлетворенное чавканье – и мальчишка набрался храбрости обернуться.

Тот, кого он увидел, явно в детстве отличался завидным аппетитом.

Огромный, косматый, похожий на медведя черт-лоча, голова которого была «украшена» многочисленными шипами и рогами.

Желтые клыки задумчиво жевали полоску вяленого мяса, а янтарные глазищи с интересом оглядывались по сторонам.

– Говорили мне умные дяди – не играй в «DOOM» по ночам, – пробормотал Маленький Архат на совершенно неизвестном в Чжунго языке, судорожно пытаясь отодвинуться подальше. – А я, дурак, их не слушал!

При этом пальцы мальчишки с невероятной скоростью шарили по костлявым коленкам, словно пытаясь нащупать и нажать что-то невидимое – но так ничего и не нашли.

– А где мой друг, прозорливый судья Бао? – поинтересовался наконец черт-лоча.

И Маленький Архат мгновенно пришел в себя.

– В тюрьме, – ответил он.

– В тюрьме?! – изумился черт. – За что? И как он тогда меня вызвал?

На лице мальчишки мелькнула тень внезапного понимания, и он повертел в руках столь пригодившееся точило.

– Давай-ка по порядку, – заявил мальчишка. – Имя, должность, звание?

– А почему ты со мной так грубо разговариваешь? – Косматый собеседник был явно обижен. – Вот ты кто такой? Бродяга и нахал, у которого молоко на губах не обсохло! А я – уважаемый черт из племени лоча, чиновник четвертого ранга Первой канцелярии ада Фэньду, и зовут меня Ли Иньбу.

– А бродягу и нахала зовут Маленьким Архатом, и это именно он тебя вызвал. Понятно?

– Да чего уж тут непонятного?!

– Ну вот и чудненько, раз понятно. Значит, теперь ты подчиняешься мне. – Тот, кого раньше звали Гением, хорошо помнил сказки про джиннов.

– С какой это стати? – искренне изумился Ли Иньбу.

Видимо, сказки про джиннов не входили в образование чиновника четвертого ранга из уважаемого племени лоча.

– Но ведь это я тебя вызвал!

– Ну и что? Это камень судьи Бао, а не твой, и подчиняюсь я соответственно ему!

– Камню?

– Нет, судье!

– Договорились! – неожиданно заключил мальчишка и улыбнулся. – Тогда тем более ты должен помочь мне его выручить! Как я тебе уже говорил, судья Бао – в тюрьме.

– Нет, погоди… – соображал черт не слишком быстро. – Ведь я же его видел совсем недавно!

– Где?! – чуть не подпрыгнул Маленький Архат.

– Да у нас, в Преисподней!

– Он что, умер? – Сердце мальчика на мгновение остановилось.

– Почему умер? Он, когда спит, работает у нас, в аду, а днем – здесь, в мире живых.

– А когда ты его видел?

– Да с полчаса назад…

– Но ведь сейчас день! Какого черта он днем дрыхнет?

– Не ругайся, – наставительно произнес черт. – И в самом деле? – тут же задумался он.

– Полагаю, что судье Бао сейчас очень плохо, – тихо произнес мальчик. – Тем, кто проводит в забытье весь день, обычно немного остается жить. По себе знаю.

Черт-лоча прикусил губу – такую губу, как у Ли Иньбу, просто грех было время от времени не прикусывать.

Действительно, судья стал появляться в аду все чаще и задерживаться все дольше, при этом выглядя осунувшимся и усталым. А Владыка Янь-ван, ранее чуть ли не ежедневно навещавший достойного сянъигуна и настойчиво предлагавший ему свою помощь, теперь оставил Солнечного чиновника в покое.

Надеется, что судья скоро помрет и останется у него навсегда?

Похоже на то! Судья, значит, каждую ночь трудится на благо Преисподней, а Владыка и пальцем не шевелит, чтобы помочь ему! Конечно, Владыке не терпится окончательно заполучить ценного работника, и воля Янь-вана – превыше всего, но…

За последнее время черт-лоча искренне привязался к своему коллеге; кроме того, Ли Иньбу был в долгу перед судьей за удачно изловленную Чернобурку. С другой стороны, гнев Янь-вана… Только если Ли Иньбу сейчас уйдет – Князь наверняка будет доволен, зато сам чиновник четвертого ранга перестанет уважать себя на всю оставшуюся вечность!

И Ли Иньбу принял решение.

Которое грозило осложнить его и без того адскую жизнь.

3

Дворец Чжоу-вана находился рядом, однако по дороге Ли Иньбу успел-таки насмерть перепугать двух прохожих, сломя голову бросившихся наутек.

«Хорошо бы и стражникам взять с них пример», – подумалось Маленькому Архату.

Однако стражники его надежд не оправдали. Поначалу они действительно малость струхнули и подались назад, но пришедший в себя командир рявкнул на гвардейцев, и охрана мигом ощетинилась лезвиями алебард.

– Вольно! – весело гаркнул черт во всю немалую глотку. – Пр-р-ропустить нас!

– Ну да, разогнался! – не слишком решительно ответил командир, наставив на Ли Иньбу алебарду. – Никого пускать не велено.

– В таком случае – смена караула! Кр-р-ругом марш! – Ли Иньбу был вполне уверен в себе, но Маленький Архат уже понял, что нахрапом стражников не возьмешь.

– Ну, и где же смена? – ехидно поинтересовался командир, малость приходя в себя. – Ты, что ли, медвежья твоя морда, сменять нас будешь?

– Я не медвежья морда, а чиновник четвертого ранга ада Фэньду! – поправил Ли Иньбу. – А посему…

– Мы штатским не подчиняемся. Даже адским, – перебил черта начальник караула. – Ишь раскомандовался! Вот я тебе сейчас брюхо-то пощекочу! – И не слишком сильно ткнул черта в живот острием алебарды.

– Туповата твоя жестянка, чтоб меня щекотать, – оскалился Ли Иньбу, выпячивая невредимое брюхо. – Подточить надо!

И выхватил у Маленького Архата точильный камень, который мальчишка все еще держал в руке.

Это неожиданное предложение раззадорило бравого начальника, и следующий удар он нанес уже в полную силу. Однако черт с неожиданной для его телосложения ловкостью отбил удар точилом.

Брызнули искры, и Маленький Архат увидел, как за спиной Ли Иньбу прямо из воздуха материализовался здоровенный якша в ржавом панцире, открытом шлеме и с двуострым копьем в волосатых ручищах.

Однако увлеченный поединком начальник караула не обратил на это внимания. Не прерывать же на полпути замечательный танец с алебардой, пользоваться которой командир был большой мастак! Особенно если Ли Иньбу ничего не имел против. Лезвие сверкало подобно молнии, удары градом сыпались на черта, однако мохнатый лоча всякий раз успешно уворачивался, точильный камень искрил почище фейерверка, а за спиной черта один за другим возникали воины-якши, выстраиваясь в ровную шеренгу.

Наконец озверевший от постоянных промахов начальник караула рубанул наискосок из какого-то немыслимого выворота, и на мгновение Маленькому Архату показалось, что теперь-то Ли Иньбу уж точно конец: будь шкура черта и его рогато-шипастый череп даже из брони – этот удар неминуемо должен был расколоть надвое голову адского чиновника.

Однако в последний момент Ли Иньбу исхитрился возложить себе на макушку многострадальное точило, искры брызнули фонтаном, и лезвие алебарды с треском сломалось пополам.

Вместе с точильным камнем.

– Хороший удар, – похвалил лоча, растирая ушибленное темечко. – А вот сталь никуда не годится!

Начальник караула растерянно переводил взгляд со сломанного оружия на черта и обратно – и только тут до него дошло, что его подчиненные опасливо жмутся к воротам.

Еще бы не жались, если перед ними застыла шеренга мрачных якшей в полном вооружении, впереди которой находился вполне человеческого вида воин в изрубленном и залатанном панцире, с красной повязкой на лбу и с двумя топорами «шуан» за поясом.

– Ты спрашивал, где смена? – довольно осклабился Ли Иньбу. – Вот, явилась! Слушай мою команду…

– Что это значит, Ли? – строго осведомился воин с красной повязкой. – Нам запрещено вмешиваться в дела живых!

– Кроме особых случаев, уважаемый господин тайвэй, – обернулся к нему черт. – Мы все здесь по вызову.

– Чей вызов?

– Судьи Бао. Точнее, этого достойного малыша, но судья в темнице, так что я позволил себе…

– И правильно сделал, – кивнул тайвэй. – Нужно сменить караул?

– Совершенно верно. Мне они подчиниться не пожелали.

Воин с топорами молча отстранил Ли Иньбу и вышел вперед.

Начальник караула невольно попятился.

– Я – генерал Сян Хай-чжун, доблестно погибший в битве у Черепаховой заводи, ныне – тайвэй дворцовой стражи Владыки Янь-вана! – прогремел над замершей площадью суровый голос воина.

Начальник караула невольно вытянулся, как не вытягивался даже перед принцем Чжоу.

– Как старший по званию, приказываю сдать пост! Слушай мою команду: напр-р-ра-во! Шаго-ом марш!

Почти сразу Маленький Архат успел отметить, что стража у парадного входа во дворец поспешила последовать примеру внешней охраны, не дожидаясь особого распоряжения. Якши уже занимали оставляемый солдатами пост, а Ли Иньбу и Маленький Архат, не теряя времени, проследовали ко входу во дворец. Позади топал один из якшей, приставленный к ним в качестве сопровождающего предусмотрительным Сян Хай-чжуном.

Во дворе Маленький Архат немедленно изловил за ухо дворцового повара, неудачно пытавшегося прикинуться статуей, и приказал:

– Веди нас в темницу. И быстро! А то съем.

Повар и не подумал сомневаться.

4

Допросы прекратились несколько дней назад. Казалось, об узниках все забыли: их даже перестали кормить, и лишь изредка сердобольный старик-тюремщик приносил кувшин с водой и горсть заплесневелых корок.

«Решили уморить голодом», – отстраненно думал иногда судья. Впрочем, эта мысль уже не вызывала у него никаких чувств. Не все ли равно, от чего умирать: от голода или от пыток? В допросную залу выездного следователя не таскали, но обожженное и истерзанное тело не желало выздоравливать, лелея собственные раны, как залог смерти-избавительницы – жизненные силы были на исходе.

Почти все время Бао пребывал в забытье, в аду Фэньду – но и там его мысли путались, мешая сосредоточиться на работе, и судья не раз пропускал появление злокозненных рук или, наоборот, поднимал ложную тревогу.

Иногда он приходил в себя. Чаще – в Темном Приказе, реже – в своей камере. В один из моментов просветления он попытался связно изложить Владыке, кто повинен в безумии, лихорадившем оба мира все сильнее.

Яньло грустно смотрел на судью.

– К сожалению, здесь я бессилен, – развел руками Князь Преисподней. – Шаолинь недоступен для меня и моих слуг. Теперь лишь живые способны остановить этого безумца.

– А может быть… – судья вспомнил явившийся ему призрак Бородатого Варвара. – Может быть, найти того, кем стал сейчас великий Бодхидхарма? Мне кажется…

– Вы плохо просмотрели его свиток, уважаемый сянъигун. У Просветленного Учением больше не было перерождений.

«Вот и все, – подумал судья Бао, провожая удаляющегося Князя взглядом. – Я раскрыл это дело, но остановить происходящее не в моей власти. Янь-ван бессилен, Бородатый Варвар навсегда ушел в Нирвану или куда-то еще, а я медленно гнию в тюремной камере».

Но и эта мысль не взволновала его, вызвав лишь мимолетное сожаление.

Теперь оба мира представлялись судье Бао одинаково размытыми и нереальными. Он все чаще барахтался в омуте воистину чудовищных видений, не имевших отношения ни к Преисподней, ни к миру живых: ему виделись странные твари, отдаленно похожие на бесов, но не являвшиеся ими; в бреду он разговаривал с людьми и нелюдями – живыми или давно умершими, иные из которых были ему абсолютно незнакомы; грань между двумя мирами и горячечным миражем становилась все более зыбкой, и судья почти не сознавал, где он на самом деле находится.

Но что-то еще держало его, не давая слететь с вертящегося Колеса Сансары, ведь когда Сингэ Третий, окончательно сошедший с ума от голода, попытался перегрызть судье горло и напиться свежей крови… выездной следователь, очнувшись, сумел оттолкнуть сюцая ногой – и теперь Сингэ Третий жалобно скулил в углу, сверкая оттуда безумными глазами.

Бао понимал: в следующий раз у него может просто не остаться сил, чтобы оказать сопротивление своему бывшему подчиненному.

Ну и пусть.

Лязгнул засов, и дверь в камеру неторопливо отворилась.

Или это снова видения?

Судья попытался сосредоточиться.

В дверном проеме мелькнул свет, и в камеру вошел коренастый человек со свечой в руке. Тусклый огонек ослепил отвыкшего от света выездного следователя, но он все же успел заметить удавку в другой руке вошедшего.

Палач.

Вот теперь – действительно все.

Но в следующий миг палач почему-то кувырком полетел в угол, словно площадной акробат, а перед судьей Бао возникла знакомая физиономия Ли Иньбу.

«Вот я и умер, Ли», – хотел сказать выездной следователь, но губы его только беззвучно шевельнулись.

Смерть оказалась странной: судью подняли и куда-то понесли, бережно прижимая к мохнатой груди, – после чего он надолго перестал воспринимать что бы то ни было.

Они успели в последний момент. Насмерть перепуганный повар плутал в лабиринте дворцовых подземелий, несколько раз им приходилось возвращаться обратно и начинать путь заново – и когда нужная камера наконец отыскалась, дверь в нее оказалась приоткрыта, а в темноте мелькнуло колеблющееся пламя свечи.

Опередив черта, Маленький Архат ворвался в темницу, увидел спину человека с удавкой, склоняющегося над узником, лежащим на куче прелой соломы, – и тут выяснилось, что мальчишка не зря полтора года постигал нелегкую науку «цюань-фа» под руководством наставника Лю. Еще раньше, чем Маленький Архат успел что-либо сообразить, тело его словно само собой взвилось в воздух…

Если бы палач оказался размером с Маленького Архата или, наоборот, Маленький Архат весил примерно столько же, сколько и заплечных дел мастер, у последнего, без сомнения, был бы перебит крестец. Но и так пинка обеими ногами хватило, чтобы палач перелетел через судью и шлепнулся на взвывшего сюцая, после чего скорчился в углу, не помышляя о дальнейшем сопротивлении.

Доведись наставнику Лю увидеть этот удар, он остался бы доволен.

Впрочем, один ценитель поблизости все же нашелся – возникший в дверях Ли Иньбу одобрительно хмыкнул, вваливаясь в камеру. Потом черт легко, как ребенка, подхватил на руки судью Бао, огляделся и, обнаружив под палачом хрипящего Сингэ, скомандовал якше-сопровождающему:

– А ты бери этого – не оставлять же его здесь!

Знал бы добряк лоча, КОГО он спасает!

5

Лежать было мягко и удобно; это пугало. «Как дома», – подумалось судье. Он попытался шевельнуться, стряхнуть сонную одурь – сразу закружилась голова, и некоторое время Бао просто лежал, не открывая глаз и прислушиваясь к собственным ощущениям. Слабость. Головокружение. Тепло. Покой.

Голод! Но не прежний, животный, терзающий душу и тело, сводящий спазмами живот. Выездной следователь чувствовал себя изрядно проголодавшимся, но отнюдь не умирающим от истощения.

Умирающим. «Так я все-таки умер или нет?» – этот вопрос неожиданно взволновал его, хотя волнение было чувством забытым и чужим; и судья Бао поспешил открыть глаза.

Потолок. Знакомый, украшенный лепниной в стиле «макушка журавля». Где он его видел? В своем адском кабинете? Нет, не похоже. Скорее – дома, в собственной спальне!..

Бао с усилием повернул голову.

Столик. Невысокий столик на гнутых ножках, столешницу которого почему-то рассекала уродливая трещина. Раньше ее не было. На столике громоздились кувшинчики, горшочки, чашки и прочая утварь.

«Дома! Жив!» – радостно екнуло сердце.

Правда, над кроватью теперь отсутствовал балдахин, но с этим можно будет разобраться позже.

Это прекрасно – возможность с чем-нибудь разобраться, причем непременно позже!

Подчиняясь налетевшему, как вихрь, порыву, судья громко позвал жену.

Вернее, хотел громко, а получилось пискляво и еле слышно, но буквально через мгновение за стеной прошуршали торопливые шаги, и перед следователем возникла его младшая жена.

– Вы очнулись, мой господин! – Она упала рядом с кроватью на колени. – Наконец-то! Радость, радость-то какая! А мы тут…

– Потом, – напрягшись, просипел Бао. – Есть давай! Я голоден, как восемь тигров!.. Или как четыре дракона, – добавил он, подумав.

Жена не совсем поняла, при чем тут драконы и тигры, но в руках ее мигом появился пузатый горшочек, и в губы судьи ткнулась серебряная ложечка, предназначенная специально для кормления тяжелобольных. Выездной следователь втянул в себя содержимое, едва не прихватив заодно и ложку, но тут же скривился и выплюнул все обратно.

– Что это за дрянь?! – возмутился он уже почти нормальным голосом.

– Целебная питательная кашица из пророщенных семян проса и ячменя, которую прописал вам лекарь, – испуганно ответила жена.

– А что еще он мне прописал? – с нехорошим предчувствием поинтересовался судья.

– Молоко, отвар…

– Пусть сам это и пьет! – не выдержал выездной следователь, с детства питавший отвращение к молоку. – И заедает целебной кашицей! Значит, так: свинину под кисло-сладким соусом, карпа, жаренного в сметане… ну, можно вареного, потом вина, и обязательно подогреть!..

Разумеется, ни вина, ни жареного карпа, ни тем более свинины под кисло-сладким соусом ему не дали. Пришлось удовольствоваться вареной щукой, куриным бульоном и жиденьким чайком – что, впрочем, судью вполне устроило.

Обсасывая рыбий хребет и запивая еду бульоном прямо из чашки – ложечка выскользнула из жирных пальцев и закатилась под кровать, – судья слушал рассказ жены.

Собравшаяся вокруг семья (в полном составе, включая до сих пор не уехавшую тетку) с умилением взирала на выздоравливающего хозяина дома, то и дело дополняя, перебивая, перекрикивая и споря, что отнюдь не способствовало вразумительности повествования.

Вкратце дела обстояли так.

На следующий день после ареста судьи во двор заявился даос вместе с ослом («Знаю», – махнул рукой Бао, но родичи сочли, что глава дома шутит или что-то путает), и когда святой Лань завершил магический ритуал, то в пасти осла открылась сверкающая жемчужная лестница с яшмовыми перилами, все семейство ступило на нее и вскоре оказалось в некоей чудесной стране, которая, как им сказали, называется…

– Ослиная Задница, – пробормотал себе под нос выездной следователь и из-за этого не услышал более благозвучного варианта названия чудесной страны.

Там высились дворцы из чистого хрусталя, коралловые пагоды, гиацинтовые беседки, благоуханный аромат чайных роз разносился над шелковистой травой, и лазоревые птицы щебетали в ветвях деревьев, под сенью которых звенели прозрачные ручьи…

Одним словом, рай.

«Вот он, значит, где находится», – подумал судья Бао, к которому уже начала возвращаться его обычная язвительность.

А какие яства там подавали!

А какие прекрасные девушки прислуживали, услаждая по вечерам слух и взор пением и танцами!

А какие…

Судья слушал и искренне радовался за своих близких, одновременно столь же искренне завидуя: пока прекрасные девы развлекали семью в райских дворцах, он, глава дома, благополучно подыхал в застенках принца Чжоу!

Однако это было уже не важно: мытарства закончились, он дома, в кругу семьи, и теперь все будет хорошо. «Все обязательно будет хорошо!» – убеждал себя судья Бао, так и не сумев увериться в этом до конца.

– …А Старшенький Вэнь совсем оправился от хворей: раны телесные за три дня зажили сами собой, а напевы райских дев исцелили его душу (при этих словах Старший Вэнь покраснел и смущенно потупился – дело явно было не в одних напевах).

В глубине дома послышался шум, и вскоре раздался знакомый бодрый фальцет:

– Ну, где наш умирающий? Что, еще жив? И даже поел?! Странно, странно… – И в дверях возник самый тактичный в Нинго лекарь Семипилюльник.

Быстро изгнав из комнаты всех, кроме младшей жены – вдруг понадобится какая помощь! – лекарь приступил к осмотру больного.

Несмотря на вредный характер и бесцеремонность, Семипилюльник свое дело знал, и Бао это было хорошо известно.

Ловко ворочая судью с боку на бок, лекарь осмотрел зарубцевавшиеся следы побоев и ожогов, усердно пощупал пульс, качая лысой головой, потом заставил больного широко открыть рот, долго думал, словно собираясь запрыгнуть внутрь, оттянул веки, рассматривая белки глаз…

– Я умру? – поинтересовался выездной следователь, все еще не вполне уверовавший в свое чудесное спасение.

– А как же! – радостно возвестил Семипилюльник. – Непременно умрете! И в самом скором времени! Лет эдак через тридцать-сорок, если будете соблюдать умеренность в еде, вине и исполнении супружеского долга. Или вы намерены приобщиться к Безначальному Дао и стать бессмертным?

Подобного намерения у судьи отродясь не было, и лекарь, вполне удовлетворенный осмотром и платой, поспешил откланяться.

– А теперь, – Бао придержал младшую жену за полу халата, – расскажи-ка мне, сколько дней я провалялся в беспамятстве?

– Почти две недели, мой господин. – Жена присела на скамеечку у постели больного. – Когда мы вернулись из хрустальных чертогов, вы уже были дома, и лекарь вместе со святым Ланем сообща боролись за вашу жизнь. Потом даос удалился, оставив вас на попечение родни. Наш дом был разграблен, но многое уже вернули, слуги навели порядок…

– В городе, в городе-то что? – нетерпеливо перебил судья. – Кто правит? Где Чжоу-ван? Что тут вообще творится? Раз я дома и жив, значит, в Нинго перемены!

– Ох, и не говорите, мой господин! Генерал Чи Шу-чжао взял Нинго, причем, говорят, без боя; нас-то тогда здесь не было!.. Чжоу-ван со свитой бежали – вроде бы в юго-восточные провинции, но точно неизвестно. А начальника уезда, главного казначея и ванского распорядителя удавили в темнице по велению принца-кровопийцы! Нам рассказали, что хотели казнить и вас с бедняжкой Сингэ, но вас спас один мальчик…

– Мальчик? – изумился выездной следователь, пропустив мимо ушей «бедняжку Сингэ».

– Воистину так! – подтвердила жена. – Это вообще очень странная история: якобы мальчику помогал то ли бес, то ли, наоборот, небожитель Пэнлая… О, это просто чудо, что вы живы, мой господин!

– А где этот мальчик сейчас?

– В нашем доме. Мы ему ни в чем не отказываем, но он все ждет, когда вы придете в себя, – хочет с вами поговорить.

– Пригласишь его ко мне чуть попозже, – задумчиво проговорил судья Бао. – Что еще произошло?

– Когда принц Чжоу бежал, в городе начались беспорядки, и граждане Нинго отправили делегацию к генералу Чи Шу-чжао с просьбой навести порядок. Десяток мародеров казнили, остальным дали плетей – и все успокоилось. А на следующий день приехал государев инспектор из Северной Столицы! И с ним – новый начальник уезда, назначенный Сыном Неба. Слыхала я, генерал вручил им некую бумагу: вроде бы признание Чжоу-вана в казнокрадстве, злоумышленном захвате города, кровосмешении и содомском грехе (только никто не знает, что это за грех такой, – видать, больно страшный!) – и все это заверенное личной подписью и печатью принца! Вы представляете, мой господин?!

– Не представляю, – честно ответил судья. – Он что, с ума сошел?

– Кто – генерал?

– Нет, принц!

– Не знаю… – растерялась женщина.

Тут снова послышался какой-то шум, и в комнату вбежала перепуганная и взволнованная старшая жена.

– К вам гость, мой господин! – выдохнула она.

– Кто? – досадливо поморщился порядком уставший судья.

«Сегодня поистине день визитов», – подумал он.

– Господин инспектор! Из Столицы!

– Нижайше проси его войти, – вздохнул Бао и попытался сесть ровнее.

Инспектор был высок ростом, сухощав, подтянут, с живыми умными глазами на гладком (несмотря на далеко не юный возраст) лице и сразу понравился судье. Он был не при параде – в дорогом, но строгом халате из лиловой шерсти с яркой каймой по подолу, такой же лиловой семиугольной шапке, но носки инспекторских туфель легкомысленно загибались кверху, а положенная табличка на поясе и вовсе отсутствовала.

– Лежите-лежите! – Инспектор замахал руками на попытавшегося было приподняться Бао. – Вам надо набираться сил! И вообще, я к вам пока неофициально.

Бао указал гостю на кресло с высокой спинкой, и тот, вежливо поклонившись хозяину дома, присел.

– Рад видеть досточтимого Бао в сознании и почти в добром здравии, – мягко улыбнулся инспектор. – Искренне надеюсь, что через день-другой слово «почти» можно будет опустить.

– Благодарю за заботу, господин инспектор. Для меня большая честь…

– Не стоит, – снова махнул рукой гость. – Скрупулезное соблюдение этикета, мой дорогой Бао, утомит вас, и мне придется уйти раньше времени. Поговорим как старые друзья – тем более что я о вас немало слышал.

– Как скажете, – пожал плечами судья.

Недоверчивость к столичным штучкам боролась в нем с расположением к приветливому гостю.

– Вот так-то лучше. Разрешите представиться – инспектор Ван Инь, чиновник второго ранга, прибыл из Бэйцзина по поручению государя. Ах да, вы, наверное, еще не знаете – в Чжунго новый Сын Неба, живи он вечно! Недавно на престол взошел божественный Хун Ци…

«Как я и предполагал!» – с удовлетворением отметил судья Бао.

– Он провозгласил девиз правления: Эпоха Обширного Благоденствия. Надо сказать, что молодой государь решителен и тверд: обнаружив ряд несомненных злоупотреблений, допущенных монахами из тайной канцелярии преподобного Чжан Во и ведущих к подрыву устоев государства, император повелел безжалостно покарать виновных. Все высшие иерархи тайной канцелярии в один день были казнены, а головы злодеев-монахов выставлены для обозрения простолюдинами на площади…

«Вот это новость! А ведь в их число вполне могли попасть и Змееныш с преподобным Банем!»

– …Но Сын Неба, в несказанной мудрости своей, сурово карает лишь изменников и врагов Поднебесной. Тех же, кто верно служит Чжунго, государь не обходит высочайшей милостью и достойно награждает за заслуги и стойкость в исполнении долга.

Ван Инь выдержал небольшую паузу.

– Я счастлив сообщить вам, что ваш доклад о расследовании происшествия в городе Нинго был особо отмечен государем…

«Значит, Змееныш жив!»

– …А когда до государя дошли известия о случившихся здесь прискорбных событиях и вашем беспримерном мужестве, то мне было поручено…

Инспектор снова выдержал паузу, на этот раз куда более торжественную.

– …поручено уведомить вас, что императорским указом вам пожалован второй ранг, а также почетный титул Вельможи Несокрушимого Спокойствия и личный памятный знак государя!

– Я… нижайше благодарю… – У судьи перехватило дыхание, и Ван Инь жестом остановил его.

– Не сейчас. Вы сможете выразить свои чувства на церемонии официального вручения регалий, которая состоится через неделю. Кстати, спешу сообщить, что ваш мужественный сослуживец, разделивший с вами тяготы заключения и пыток сюцай Сингэ Третий, также не обойден высочайшим вниманием…

При этих словах судье лишь ценой огромного усилия удалось сохранить вежливо-почтительное выражение лица.

– …Ему заочно присвоена степень цзюйжэня, он повышен в ранге и пожалован титулом Мужа Достойного и Славного.

(Забегая вперед, следует отметить, что бывший сюцай, а с того времени – цзюйжэнь Сингэ Третий до глубокой старости продолжал честно служить в судейском приказе судьи Бао и в оставшиеся годы прославился молчаливостью и крайним недоверием ко всякого рода сомнительным историям, за что был искренне уважаем своим начальником, который нередко ставил Сингэ Третьего в пример другим.)

– …Однако, я думаю, вам не терпится взглянуть на памятный знак, которым вас жалует Сын Неба? – вывел судью из состояния задумчивости голос инспектора.

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться выездной следователь. – Если мне будет позволено до официальной церемонии…

– Будет, – улыбнулся Ван Инь, извлекая из рукава украшенную бериллами самшитовую шкатулку и откидывая крышку.

На дне шкатулки, до половины погрузившись в алый бархат, покоился некий плоский белый предмет.

Судья принял из рук инспектора императорский дар, взглянул на него – и едва не выронил реликвию.

Он держал небольшой диск из белой полированной яшмы, на который были нанесены всего два иероглифа.

«Цзин» и «жань».

«Чистое» и «грязное».

6

Мутный поток противоречивых образов, напоминающих былые видения, захлестнул сознание выездного следователя. Подыхающий пес, последним усилием выводящий в пыли два старых иероглифа; деревянный диск безумного повара Фэна, испещренный теми же знаками; и вот теперь – дар Сына Неба!

Совпадение?!

Но судья давно уже не верил в подобные совпадения.

Тогда откуда император узнал о загадочных знаках? И как сумел прийти к столь далеко идущим выводам, что решил немедленно казнить высших чиновников-монахов тайной канцелярии?

Может быть… тигр и дракон?! Противоборство двух клейменых рук в Преисподней; безумный Фэн и новый Сын Неба; возможно ли?!

– …Что это означает, господин инспектор? – выдавил наконец судья.

– Дар государя и, по-видимому, новый символ императорской власти, – развел руками Ван Инь. – Во всяком случае, божественный Хун Ци почти никогда не расстается с точно таким же диском, только большего размера, и в минуты раздумий выводит на нем иероглифы. Совершенно верно, именно «цзин» и «жань», во всевозможных сочетаниях.

Тигр и дракон.

«Чистое» и «грязное».

Инь и ян.

Монах и император.

– Я вижу, вы задумались. Действительно, в этой истории немало странного, но стоит ли удивляться, зная, что сейчас творится в Поднебесной? К примеру, история вашего спасения из ванской тюрьмы тоже представляется мне весьма загадочной. Все признают, что вас спас мальчик с удивительным прозвищем Маленький Архат…

«Маленький Архат, Маленький Архат…» – прозвище казалось знакомым, но после долгого беспамятства голова соображала плохо, и выездной следователь никак не мог вспомнить, где и от кого он это слышал.

– …Я говорил с ним. Мальчик утверждает, что спас вас в одиночку, при помощи точильного камня и разбитой шкатулки, однако подробнее объяснить отказывается. С другой стороны, многие свидетели заявляют, будто мальчику помогала чуть ли не сотня вооруженных якшей…

Точильный камень и шкатулка! Бао начал кое-что понимать, однако не спешил делиться своими соображениями со столичным инспектором.

– Кстати, как я узнал, именно этот мальчик и передал доблестному генералу Чи Шу-чжао (также не забытому государем) свиток с подробными, хотя местами и не вполне понятными, признаниями Чжоу-вана. Я приказал проверить печать и подпись принца – они оказались подлинными! Насколько мне известно, сей отрок проживает в вашем доме и ждет возможности поговорить с вами. Так вот, если вам удастся выяснить у него некоторые обстоятельства, о которых я упомянул, я бы очень просил вас, уважаемый Бао, сообщить их мне. Возможно, ими заинтересуются и в Столице, включая… В общем, вы меня понимаете.

– Разумеется, господин инспектор! Как только мне станет известно что-либо касающееся этого дела, я немедленно…

– Вот и отлично. Я вижу, мы поняли друг друга. Что ж, не буду вас больше утомлять. Выздоравливайте, набирайтесь сил – и через неделю жду вас на церемонии награждения, которая состоится в бывшем дворце принца Чжоу.

И инспектор поспешил откланяться.

Некоторое время судья просто отдыхал, откинувшись на изголовье и пытаясь привести в порядок разбегавшиеся мысли.

Потом он заснул и, засыпая, успел подумать еще об одном удивительном факте: одиннадцать дней он провел в забытьи – однако все эти дни он не был в Преисподней!

Почему?

С этой мыслью он заснул.

Первым, кого судья увидел, проснувшись, был мальчик.

Мальчик был одет в кафтан Старшего Вэня, довольно удачно перешитый специально для него и подпоясанный черным с серебром кушаком, а также в темно-зеленые шаровары.

Грызя здоровенное яблоко, ребенок с интересом наблюдал за судьей Бао.

– Добрый вечер, – заявил он, увидев, что больной открыл глаза.

– Добрый вечер… Маленький Архат. Похоже, именно тебе я обязан жизнью?

– В некоторой степени. А также точильному камню и своему коллеге Ли Иньбу.

– Я так и думал! – удовлетворенно заметил следователь, усаживаясь на кровати. – Что ж, искренне благодарен! Мой дом – в твоем полном распоряжении…

– …Уже около двух недель, – закончил Маленький Архат. – Благодарности оставьте на потом. По-моему, нам есть о чем поговорить.

– И по-моему, тоже, – согласно кивнул судья Бао. – Позволь задать тебе несколько вопросов, мой юный спаситель.

– Позволяю. Грех не уступить просьбе больного.

У судьи возникло ощущение, что мальчишка над ним издевается.

– Тогда ответь: как к тебе попали точило и свиток?

– Свиток нашел в разбитой шкатулке под окнами вашего дома. А точилом в меня запустил один из мародеров.

– Второй вопрос: что за бумагу ты вручил генералу – которую он потом передал господину инспектору?

– А-а, это! – ухмыльнулся мальчишка. – Все в той же шкатулке я нашел чистый свиток с личной печатью и подписью принца Чжоу. Я так понимаю, что принц выдал вам эту бумагу совсем для другого, ну а я решил использовать ее по-своему! И вписал туда все, что успел услышать о Чжоу-ване, да еще и от себя кое-что добавил! Неплохо получилось, а? Пусть теперь попробует отвертеться!

Мальчишка вдруг засмеялся, словно вспомнив что-то забавное.

– Я когда отдавал бумагу генералу, случайно свитки перепутал, – пояснил он в ответ на недоуменный взгляд выездного следователя. – Так Стального Хребта чуть удар не хватил, когда он подпись Князя Преисподней увидел!

Однако у Бао создалось впечатление, что мальчишка «перепутал» свитки отнюдь не случайно, а желая полюбоваться результатом.

И полюбовался.

Маленький Архат тем временем извлек из рукава бумагу, заверенную подписью Яньло, и положил ее на столик перед судьей.

– Понятно, – кивнул судья. – Ну и третий вопрос: там, в шкатулке, было не два свитка, а три. Один – чистое «разрешение» с печатью и подписью Чжоу-вана, второй – грамота Владыки Преисподней; и третий – составленный тайнописью или на никому не известном языке. Где он?

– У законного владельца, – нахально сообщил мальчик. – Этот подлец-птицелов стащил его из моего тайника в скалах, так что я всего-навсего вернул себе свою собственность.

– Значит, его написал ты. – Это был не вопрос, а утверждение. – И что же в нем?

– Вы не поймете, судья, – очень серьезно и тихо произнес Маленький Архат. – Прошу вас, не обижайтесь. Я был бы рад все объяснить вам, но в языке Чжунго еще просто нет таких слов. И не будет в ближайшие пятьсот лет… Итак, это все, что вы хотели узнать?

– Да, все или почти все. Ты – Маленький Архат, бежавший из обители у горы Сун. Тебя послал ко мне Змееныш Цай. И ты далеко не мальчик.

Маленький Архат долго и с нескрываемым интересом смотрел на судью Бао, но теперь к этому интересу вместо насмешливой иронии была примешана немалая толика уважения.

– Я недооценил вас, судья. Возможно, я не прав, и вы сумеете понять изрядную часть того, для чего здесь еще не придумали слов. Но об этом – после. А сейчас слушайте то, ради чего я бежал из Шаолиня.

Рассказ мальчишки был недолгим, и выездной следователь оценил умение собеседника выделять только существенные факты и связи между ними, опуская ненужные подробности и отметая любые личные эмоции.

«Такого бы – да к нам, в судейский приказ», – мелькнула мысль.

Когда Маленький Архат закончил, оба некоторое время молчали. Потом мальчишка стряхнул с себя задумчивость и потянулся за очередным яблоком, рукавом зацепив при этом свиток, который не замедлил свалиться со стола.

Неожиданно свиток сам собой развернулся и замерцал голубоватым светом.

– Это еще что?! – Мальчишка на всякий случай отодвинулся подальше, однако ничего страшного не случилось. Свиток померцал-померцал и погас, снова свернувшись в трубку.

Маленький Архат опасливо потрогал свиток ногой, затем, убедившись, что тот никак не реагирует, поднял его и развернул, присев на край кровати. А судья Бао поспешил заглянуть в бумагу через плечо мальчишки.

Подпись и личная печать Владыки Янь-вана были на месте, однако текст свитка полностью изменился.

Это было официальное приглашение. Судья Бао Лунтан, отшельник Лань Даосин и юный монах по прозвищу Маленький Архат приглашались на День Рождения Владыки Преисподней князя Янь-вана! По этому поводу в аду объявлялся всеобщий праздник с суточной амнистией для грешников; а состояться все это торжество должно было в ближайшую ночь, то есть через несколько часов.

– Здорово! – искренне восхитился Маленький Архат. – В ад, да еще и на именины к Владыке! Как на Яньванские именины испекли мы… только как мы туда попадем?

– Очень просто. Спать ляжем. – И судье Бао доставило истинное удовольствие то растерянное выражение, которое возникло на физиономии Маленького Архата после этих слов.

7

Судья крепко держал Маленького Архата за руку, иначе мальчишка наверняка затерялся бы в этом поистине адском столпотворении – ищи его потом с помощью Недремлющего Ока! А Маленький Архат только и делал, что вертел головой во все стороны в тщетных попытках успеть разглядеть все сразу и время от времени восторженно цокал языком.

И то сказать – поглядеть было на что!

Они оказались сразу в присутственной зале дворца Сэньло, которую выездной следователь помнил пустой и гулкой, погруженной в зловещий сумрак. Сейчас же повсюду – на стенах, на потолке и прямо в воздухе – сияли разноцветные огни, играя бликами на полированном дереве стенных панелей, и эта иллюминация никак не соответствовала представлениям судьи и мальчишки о торжестве в Преисподней.

Зато публика подобралась соответствующая: буланы канцелярий, бесовки-письмоводительницы, черти на побегушках, мохнатые лоча и белесые якши, духи всех видов и рангов – по случаю праздника вырядившись кто во что горазд, они щеголяли друг перед другом пышностью одеяний, раззолоченными и посеребренными рогами-когтями, искусно заплетенными в косички гривами (у кого было что заплетать); по полу шуршали чешуйчатые хвосты с гравировкой на каждой чешуйке, а обладатели хвостов попушистее, особенно дамы, грациозно подметали ими паркет; сверкали острозубые улыбки, демоны церемонно раскланивались, встречая знакомых, спеша обменяться любезностями и новостями…

На возвышении восседал вполне человеческого вида сказитель, до самых хитро прищуренных глазок заросший седеющей бородой. Корявые пальцы перебирали струны цина – Маленький Архат сразу оценил мастерство бородатого, – а рядом стояла изрядных размеров чаша с жасминной настойкой (край чаши почему-то был обгрызен), к которой певец прикладывался в перерывах между песнями.

– Я пил из Чаши Бытия… – донеслось до судьи и мальчишки.

Они протолкались поближе.

– Кто это? – поинтересовался судья Бао у случайно оказавшегося рядом тигроглавого булана, предварительно приветствовав коллегу.

– Как, разве вы не знаете, коллега? Это известный поэт эпохи Сун, отшельник Жэнь Лю-кин. Ему уже пора уходить на новое перерождение, но по личной просьбе Владыки он согласился ненадолго задержаться, дабы порадовать гостей своим искусством. Вам нравится?

– О, да! – одновременно ответили судья и Маленький Архат.

Наверное, они бы еще долго слушали то безудержно веселые, то щемяще-грустные песни отшельника Жэня, но тут рядом объявился Владыка Восточного Пика.

– А, вот вы где! Князь Янь-ван уже заждался, идемте скорее. – И потащил обоих через толпу гостей в дальний конец залы, где девять ступеней вели к высокому креслу, вырезанному из цельной глыбы розовой яшмы. На нем и восседал величественный, как никогда, Владыка Преисподней.

Приветствия, поздравления, поклоны – это длилось достаточно долго и утомило всех, включая и самого Янь-вана, но воистину: «Храбрость без ритуала – дерзость, а мудрость без ритуала – самонадеянность!»

Маленький Архат вел себя вполне достойно и на радость судье не учинял никаких выходок; понимал – не время и не место.

Затем судья Бао преподнес Владыке свою печать, с которой при, мягко говоря, необычных обстоятельствах и началось их знакомство (в связи с новым титулом и рангом судье должны были выдать другую печать, кроме того, подарок-то делался во сне, что ни говори!).

– Сколько же исполнилось лет справедливому Владыке? – осмелился поинтересоваться выездной следователь.

– Янь-вану столько лет, на сколько он выглядит, – хитро усмехнулся Князь Преисподней.

Как выяснилось, у Маленького Архата тоже нашелся подарок для Янь-вана.

– Прошу принять от ничтожного скромный дар, – мальчик протянул Владыке небольшой футляр из резной слоновой кости. («И где он достал его?» – успел подумать выездной следователь.) – Здесь – послание из будущего. Попытайтесь прочесть его веков через пять-шесть – и вспомните сегодняшний день.

«Свиток, украденный птицеловом!» – догадался Бао.

Янь-ван с плохо скрываемым недоумением повертел в руках футляр, вежливо поблагодарил, затем снова перевел взгляд на судью Бао и, как показалось выездному следователю, немного смутился.

– Я виноват перед вами, досточтимый Бао, – неожиданно заявил Владыка.

– В чем? – изумился следователь.

– Понимаете, не так давно мы с моим другом, Владыкой Восточного Пика (стоявший рядом даосский Владыка согласно кивнул), бились об заклад. Умолчу, какова была ставка, но зато суть заклада… Я утверждал, что вы, досточтимый Бао, непременно попросите у меня помощи в мире живых – и когда оная помощь будет вам предоставлена, попадете после смерти в мое полное распоряжение, согласно законам Преисподней; мой же друг уверял, что помощи вы просить не станете ни при каких обстоятельствах, – и, как видите, оказался прав! Хотя мои подчиненные и принимали участие в вашей судьбе, вы сами здесь абсолютно ни при чем. Так что поздравляю вас с благополучным окончанием всех мытарств и желаю долгой и счастливой жизни! Поверьте: пожелания Князя Темного Приказа имеют обыкновение сбываться! А там уж вы сами вольны будете выбирать, где остаться после смерти. Но сразу хочу заметить, место чиновника второго ранга для вас свободно всегда! На ближайшее же время я решил предоставить вам возможность отдохнуть от работы в аду.

«А, так вот почему в последние дни я спал как убитый и никуда не переносился», – понял следователь.

– Благодарю сиятельного Янь-вана и вас, Владыка Восточного Пика, за столь высокую оценку презренного крючкотвора. – Судья склонил голову. – В оставшиеся мне годы жизни я подумаю над вашим предложением. Кстати, позвольте спросить: здесь ли мой друг Лань Даосин?

– Я его не видел, – развел руками Яньло. – Впрочем, он предупреждал, что может задержаться. Я бы попросил вас об одном одолжении, досточтимый Бао: не могли бы вы заглянуть в свой кабинет и с помощью Недремлющего Ока разыскать вашего друга?

– Разумеется!

– А я вынужден временно покинуть вас: в зале объявилась блистательная бодисатва Гуань-инь, и я спешу приветствовать ее – нечасто здесь появляются такие гости!

Владыка Восточного Пика также поспешил откланяться, присоединившись к Яньло (у судьи сложилось впечатление, что даосский Владыка неравнодушен к блистательной бодисатве), – и выездной следователь обернулся к своему юному спутнику.

– Ну что, хочешь посмотреть мой здешний кабинет?

– Конечно! – Сейчас Маленький Архат, как никогда, напоминал обычного мальчишку, впервые попавшего в балаган, где выступают чародеи и акробаты.

И судья решил показать мальчишке побольше – когда-то еще он попадет в ад?! А если и попадет, то, возможно, при совершенно других, куда менее приятных обстоятельствах.

Однако выяснилось, что и самому выездному следователю есть на что посмотреть. Ад полностью преобразился: повсюду горели огни, принарядившиеся грешники славили амнистию и именины Владыки, распивая горячительные напитки со своими вчерашними и завтрашними палачами; многие уже вовсю заигрывали с наиболее соблазнительными грешницами – в общем, ад праздничный ничуть не напоминал ад повседневный, знакомый судье Бао.

– Если здесь все время так, я бы не отказался попасть сюда после смерти, – ухмыльнулся Маленький Архат.

– Янь-ваны рождаются не каждый день, – вздохнул Бао. – В остальные дни здесь мучают и мучаются.

– Я, в общем-то, догадался, – кивнул мальчик.

Знакомое судье кроваво-смоляное озеро сегодня было наполнено пенящимся пивом, а посреди него пускала пузыри давешняя голова-советчица, вдрызг пьяная.

Наконец они добрались до пустовавшей в праздник Первой канцелярии и вошли в кабинет судьи.

– Класс!.. – тихо пробормотал мальчишка незнакомое судье слово, но выездной следователь не обратил на него внимания.

Он гордо уселся в рабочее кресло, кивнув Маленькому Архату на стоявший рядом стул, и привычно прошелся мухобойкой по квадратам Адского Ока.

Для начала судья бегло просмотрел все канцелярии, но у повара Фэна, видимо, сегодня тоже был выходной – во всяком случае, ничего подозрительного выездной следователь не обнаружил. Тогда он потянулся к свободному квадрату и пальцем вывел в нем имя Лань Даосина.

Недремлющее Око замигало, вихрем замелькали всевозможные картинки – и наконец засветилась надпись: «На территории Фэньду отшельник Лань Даосин не обнаружен».

– Ищи в мире живых! – громко приказал судья, досадуя на собственную недогадливость.

Снова – беспорядочное мелькание изображений, вскоре завершившееся рядами иероглифов: «В мире живых отшельник Лань Даосин не обнаружен».

Бао растерянно смотрел на Око.

Где же в таком случае находится святой Лань?

– А что у нас еще есть, кроме ада и мира живых? – неожиданно вмешался Маленький Архат. – Рай? Небо Тридцати Трех Будд? Нирвана?

– Да, наверное… – пробормотал судья. – Только сомневаюсь, чтобы Лань находился там. Хотя… я слышал еще о каком-то Третьем мире.

– А ну-ка, дайте я! – И не успел выездной следователь опомниться, как Маленький Архат бесцеремонно согнал его с кресла, уселся за стол и быстро начертал что-то в пустом квадрате.

В следующий момент на все Око возникла нарисованная физиономия Янь-вана, осведомившись:

– Сообщите ваше имя, ранг и степень допуска.

– Ух ты! – радостно возопил мальчишка. – Защитка! Сейчас мы ее сделаем! – И раньше, чем судья успел использовать служебную табличку, с невероятной скоростью захлопал мухобойкой по всем десяти квадратам, одновременно чертя свободной рукой какие-то иероглифы в одиннадцатом.

– Погоди!.. Табличка…

– Не мешай! – досадливо дернул ухом Маленький Архат. – Сиди и молчи!

Руки мальчишки так и летали, все сектора Адского Ока уже светились ярко-голубым пламенем, не поспевая выполнять приказы, некоторые из ответов Маленький Архат тут же воспроизводил в свободном квадрате, и лицо мальчишки при этом напоминало морду кота, по самые усы обожравшегося краденой сметаной.

Судье Бао оставалось только смотреть и пускать слюнки от зависти.

– …Сообщите ваше имя… сообщите!.. имя, ранг и… Нижайше прошу прощения, Владыка! Ваш высочайший ранг и допуск подтверждены. Начинаем поиск в Третьем мире.

Нарисованный Яньло исчез, трепеща усами, и в Недремлющем Оке вновь началось мельтешение.

Мальчишка откинулся на спинку кресла и победно улыбнулся.

– Как… как ты смог? – судья Бао с трудом подбирал слова.

– А, ерунда! – махнул рукой Маленький Архат, явно немного рисуясь. – Тут пароли китайские, я их быстро расколол. Да, извини, что я так… бесцеремонно – но твоего допуска все равно бы не хватило. Я проверил.

Судья понял далеко не все, хотел было попросить разъяснений, – но тут на весь глаз вспыхнуло изображение, заставившее обоих мгновенно умолкнуть и прикипеть взглядом к открывшейся картине.

На заднем плане, за дымкой желтой пыли поверх холмов, угадывались размытые контуры островерхих пагод Поднебесной, а ближе, как бы заслоняя их собой, стоял воздевший над головой руки Лань Даосин. По искаженному нечеловеческим напряжением лицу даоса градом катился пот, а губы дергались, словно в припадке падучей, произнося неслышные слова.

Потом нахлынули звуки: топот, конское ржание, хриплые крики, лязг оружия, нечленораздельный рев… Изображение сместилось, стали видны ряды бумажных воинов, вооруженных мечами «цзяньгоу», насмерть рубившиеся с четверкой жутких всадников: один – бледный, с обтянутым пергаментной кожей ликом, больше похожим на скалящийся череп, на таком же мертвенно-бледном коне и с боевой косой в руках; другой – на гнедом жеребце, разивший длинным мечом направо и налево, и противостоящие ему воины падали, рассыпаясь бумажными обрезками; третий – на белоснежной кобыле, в сияющем венце, вооруженный луком; четвертого, на вороном скакуне, судья не успел как следует рассмотреть, потому что в этот момент послышался громоподобный рев, изображение испуганно дернулось, и выездной следователь увидел дракона.

Нет, такого дракона судья Бао еще не встречал, хотя в аду успел насмотреться всякого. Багрово-красный, семиглавый, рогатый, извергающий дым из всех семи пастей, похожих на львиные, с медвежьими мохнатыми лапами и длинным хвостом скорпиона – подобное чудище судья не мог себе представить даже в самом страшном кошмаре!

Дракон спешил на помощь всадникам, подминая стонущую землю.

А на спине чудовища… прямо в ложбине, поросшей жестким волосом, восседала соблазнительная девица явно легкого поведения, наряженная в багряницу (под цвет дракона, что ли?!) и с ног до головы увешанная украшениями и жемчугом!

В руке девица держала золотую чашу, время от времени игриво отхлебывая из нее; и красные капли стекали по точеному подбородку с ямочкой.

Вино?

Кровь?

Дракон бежал весьма резво, сотрясая холмы топотом, и судья еще подумал: «Как эта певичка с него не падает?!» Однако девица каким-то чудом держалась, а за спиной дракона уже шевелилась земля, из разверстых могил вставали полуразложившиеся трупы с горящими глазницами и шли следом – медленно и неотвратимо…

– Армагеддон! – прошептал рядом Маленький Архат, но Бао было сейчас не до него.

Потому что перед надвигающимся драконом внезапно возник… осел!

До боли знакомый осел, в свое время доставивший святого Ланя к вратам ада Фэньду!

Только теперь ослик не казался кротким и покорным: куда там, это был огромный разъяренный ослище, размерами почти не уступавший чудовищу из неведомых краев!

На мгновение Око затуманилось, и судье показалось, что вместо осла он видит перед собой статного небожителя в лазоревых одеждах, сжимающего в руках длинный стяг с изображением… все того же осла!

А потом туман исчез, осел недобро оскалился, высоко подпрыгнул – и с оглушительным ревом: «И-и-а-а-а!» – засадил дракону всеми четырьмя копытами сразу по четырем ближайшим головам!

Дракон отшатнулся, из пострадавших голов брызнула темная мокрота, слипаясь комками; девица таки не удержалась и с визгом слетела со спины зверя, облив все вокруг содержимым чаши… Осел снова заревел, задрав хвост, но дракон не стал дожидаться повторения атаки: с обиженным ворчанием он проворно развернулся и бросился наутек, едва не растоптав устремившуюся следом девицу и сметая по дороге восставших из могил мертвецов, нерешительно сгрудившихся позади.

Всадники, надо отдать им должное, отступали организованно, отбиваясь от воспрянувших духом и яростно наседавших на них воинов Лань Даосина, но исход битвы был уже ясен.

Железная Шапка обернулся и устало вытер пот со лба.

Судья вгляделся – и увидел в глазах даоса… собственное крохотное отражение.

– Здравствуй, друг мой Бао. – Лань нашел в себе силы улыбнуться. – Ну что: скорее мы их, чем они нас?! Пока, во всяком случае… Передай Владыке, что я скоро буду, и да простит он мне мое опоздание – сам видишь, раньше я прийти никак не мог!

– Вижу, – кивнул судья.

Изображение подернулось рябью и исчезло.

– Надеюсь, он действительно скоро будет, – пробормотал Маленький Архат. – Мне бы очень хотелось…

Судья Бао не ответил – потому что на стол перед ними упала огромная крылатая тень.

* * *

– Ну что, вы отыскали почтенного Ланя?

– Разумеется, Владыка. Он передавал вам свои глубочайшие извинения и сказал, что вот-вот будет.

– Благодарю вас, досточтимый Бао. Однако, судя по выражению вашего лица, случилось еще что-то?

– Вы, как всегда, правы, Владыка. В мой кабинет приходили двое… похожи на демонов: крылья, рога, копыта… но, по-моему, не местные. Один представился Лю Ци Фэном, а другой – кажется, Сатанандой. Из Индии, что ли? Так вот, эти пришельцы имели дерзость заявить, что являются Владыками Преисподней!

– Очень интересно! – поднял брови Яньло. – И что же вы им ответили?

– Разумеется, я сообщил, что они заблуждаются и Владыка Преисподней – сиятельный князь Янь-ван, у которого как раз сегодня День Рождения! Но они упорствовали, утверждая, что Преисподней владеют именно они, поскольку являются воплощениями Абсолютного Зла!

– Абсолютное Зло? – еще более удивился Яньло. – А разве такое бывает?

– Вот высокоуважаемый судья Бао и объяснил им, что нет! – не выдержал Маленький Архат. – Он долго убеждал незваных гостей, что как внутри женского начала инь всегда присутствует зародыш мужского ян и наоборот, так и Зло с Добром просто не могут быть Абсолютными! И в конце посоветовал этим двоим поискать в себе ростки добра; они, мол, ростки эти, непременно отыщутся!

Мальчишке почему-то было весело, но ни судья, ни Яньло никак не могли понять – почему?

– В общем, эти господа почесали в затылках и ушли, пообещав поискать в себе что-нибудь доброе! Но заявили: дескать, если не найдем – вернемся! – закончил Маленький Архат.

– Ну и пусть их! – махнул рукой Янь-ван. – Шляются невесть кто! Скоро Преисподняя превратится в проходной двор!

Однако развить эту мысль Владыка не успел: в воздухе послышался свист, гости поспешно расступились, и перед розовым креслом опустился здоровенный расписной чайник. Крышка чайника поднялась вверх, вырвался легкий парок, и наружу выбрался усталый даос в запыленной одежде.

– Волшебный чайник Даосина! – хмыкнул мальчишка.

Железная Шапка поспешно поклонился, рассыпавшись в извинениях по поводу своего опоздания; попутно он щелкнул пальцами, что привело к мгновенному уменьшению чайника до нормального размера.

После чего даос с еще более низким поклоном вручил чайник Владыке Янь-вану.

Князь Преисподней остался весьма доволен подарком и долго благодарил святого Ланя, а Маленький Архат пробормотал себе под нос:

– Похоже, чайники нынче в цене!..

Почти сразу возникли уже изрядно подвыпивший Ли Иньбу в обнимку с тайвэем Сян Хай-чжуном; оба уважительно поздоровались с мальчишкой и долго поздравляли судью с выздоровлением и окончанием бед, после чего двинулись дальше – искать других знакомых.

Вскоре всех пригласили к столу, и гости отдали должное изысканному и обильному угощению, а также вину; Маленький Архат, пристроившийся рядом с даосом, вина пить не стал, сославшись на нехорошего духа по имени «Бо-Дун», который будет мучить его, если он выпьет, и больше к нему не приставали.

Между мальчишкой и даосом вскоре завязался оживленный разговор, но судья к нему особо не прислушивался, и до него лишь изредка долетали отдельные реплики: «Серебро… осина?..», «Нет, против Зверя не поможет, но против зомбей… ну, которые из могил вылазят…», «Нет, этот знак рисуется не так!», «Да, понял! Святой Лань, а как вы…» – и в том же духе.

Когда даос куда-то отошел, судья не выдержал и поинтересовался у своего юного спасителя:

– О чем это вы столь увлеченно беседовали со святым Ланем?

– Да так, – мальчишка явно не был склонен особо распространяться о содержании их беседы, – я поделился с ним некоторыми известными мне способами борьбы с той напастью, которую мы сегодня видели, а в ответ святой Лань любезно прочел мне краткий курс «Дао для чайников».

Видимо, это была шутка, но Бао ее не понял.

Вернулся даос.

– А не выпить ли нам, друзья?! – воззвал уже изрядно захмелевший Бао и наткнулся на отрезвляюще холодный взгляд льдистых глаз мальчишки.

– Нет, – заявил Маленький Архат. – Нам пора. Пора собирать всех. Времени почти не осталось.

– Змееныш? – понял мгновенно протрезвевший выездной следователь.

– Не только. Нам понадобится еще преподобный Бань.

И судья не стал спрашивать: «Для чего понадобится?» или: «Почему ты так решил?» Понял: раз это странное существо так говорит – значит, знает.

Поэтому он произнес совсем другие слова.

– Возможно, преподобный Бань уже мертв, – сказал он.

– Значит, он присоединится к нам мертвый, – жестко отрезал Маленький Архат.

Глава двенадцатая

1

Паланкин Государева Советника медленно продвигался…

Нет.

Мы начнем не так.

Ни к чему уподобляться бардам Туманного Альбиона, коих в первую голову интересовало действие: «и поскакал сэр Парцифаль, и устремил копье, и поразил…»

И певцы-чангиры знойной Азии нам не указ, ибо носителей тюрбанов и тюбетеек увлекало исключительно описание: «Губы ее подобны ширазскому рубину, ряд зубов – ряд жемчужин, ресницы острее дамасских клинков…»

Опять же иной путь у аэдов Пелопоннеса, наследников слепого Гомера, предпочитавших обстоятельства: «Дико взревел бурный Эвр, паруса напрягая, море покрылось барашками волн крутобоких, а небо…»

И уж наверняка не стоит прозревать будущее: «Я еще надеру тебе задницу!» – думал Государственный Советник, выруливая к проспекту Дацзыбао…»

Стыдно нам, истинным ханьцам, уподобляться варварам былого и грядущего, повторяя их напевы.

Итак?

Начнем с того, что первыми вообще шествовали повара и поварята, несшие короба с сухим рассыпным чаем и сластями. Всем этим они щедро одаривали собравшийся люд, и радости бэйцзинцев не было предела. Еще бы: получить щепотку чаю и пригоршню изюмных колобков в день назначения Сыном Неба Хун Ци своего нового советника! Съешь такое – и удача станет бегать за тобой по пятам, как ручная собачонка!

И можно спокойно шевелить челюстями, дожидаясь того заветного мига, когда вдали на мосту, отделяющем Запретный Город от центра Столицы, покажется конный вестовой с развевающимся стягом.

За гордым всадником, также верхами, ехали Золототыквенные телохранители – в железных шлемах и с иероглифами «Храбрец» на латах и налобниках. Под доспех герои надевали зеленые стеганые кофты из полушелка, а под пояс – набрюшники кирпично-розового цвета. Набедренники их делались из кожи оленя-двухлетки, на ногах красовались сапоги с четырьмя швами; и казалось – едет свора тигров верхом на свирепых драконах.

А уже вслед за Золототыквенными скакали обычные дворцовые стражники, вокруг которых по обеим сторонам дороги двигались блюстители порядка – все как на подбор, здоровенные бородачи.

Когда приветственные крики достигли апогея, на мосту возникли отгонялы – детины хоть куда, в трубообразных шапках, видных издалека, и с бамбуковыми палками в руках. Толпа попятилась, расступилась, не дожидаясь привета подруги-палки, а бравые отгонялы ускорили шаг, приподняв одну полу халата.

Наконец появился паланкин новоявленного Государева Советника – открытый, устланный жалованной тигровой шкурой, несомый восьмеркой носильщиков, а еще восемь рысцой трусили рядом, дожидаясь своей очереди.

Ну а потом уже двинулись письмоводители и секретари, писцы и канцеляристы, щеголи и распутники, кичащиеся кто дорогим седлом, кто – уздечкой, подаренной щедрым покровителем, а кто – потупив взор и втайне рассчитывая на будущие милости.

Воистину славен тот, кого отличает государь, и символы успеха – синий дракон с пестрой сорокой – склоняют головы к его ногам!

Выезд этот был во многом подобен возвращению Чжоу-вана в наново дарованный Нинго, случившемуся не так давно; только вот появление незнакомца в свите сановника не сопровождалось столь разрушительными последствиями, как вторжение озверевшей Восьмой Тетушки.

Потом отгонялы утверждали, будто дерзкий мелькнул среди них, – но бросил пару слов, прикрикнул на оплошавшего горожанина, чуть не попавшего под копыта, мимоходом поправил кому-то сбившееся набок оплечье… и все, не сговариваясь, решили: этот парень из своих, новонанятых!

Стражники же в один вой голосили, что вообще никого не видели, не замечали; а носильщики и вовсе поначалу приняли как должное – идет себе и идет, вроде так и надо!

Только оно было совсем не надо: чтобы рядом с паланкином Государева Советника шел никому не ведомый человек лет сорока пяти, с абсолютно незапоминающимся лицом.

Как ни странно, сам Государев Советник и был первым, кто всерьез обратил внимание на незваного гостя.

Крохотной лапкой тронул край занавески, блеснул глазом-бусиной из тени…

До назначения на столь высокий пост Государев Советник служил почетным наставником в Училище Сынов Отечества. Многие знатные студенты, впервые видя его, презрительно хмыкали и не подозревали, что жестоко ошиблись – но не все же сведущи в чтении скрытых признаков! Воробей себе и воробей! Маленький, лысенький, вечно встрепанный и рассеянный, с тоненькими ручками-ножками, клювастый и влажноглазый. Уже гораздо позднее выясняли непочтительные студенты, что именно этот воробей и был автором знаменитого трактата «О пяти видах наказаний», где доказывал, что все наши беды проистекают из глубокой древности. Дескать, гуманисты эпохи Тан легкомысленно отказались от прежнего канона – клеймение лба, отрезание носа, кастрация, отрубание ног и смертная казнь, – заменив его на опасные нововведения. Ну скажите, можно ли устрашить преступников и вразумить злоумышленников таким набором, как битье легким бамбуком, битье тяжелым бамбуком, ссылка на определенное расстояние, ссылка на определенный срок и только потом уж – смертная казнь!

Неудивительно, что нравы падают и падают…

Видимо, незнакомец у паланкина был не чета студентам-оболтусам из родовитых семей – едва уловив блеск советникова глаза, он почтительно склонился, приложив руки ко лбу, и одними губами произнес:

– Отчаянный дерзец лишь выполняет приказ: передать высокому сановнику весточку от далекого друга! Уста не карают за произнесенное – виноват сказавший!

– Зато иногда отрезают излишне длинный язык, – как бы невзначай чирикнул воробей. – Ты, я вижу, не боишься смерти?

И шевельнул пальчиком опомнившейся страже – не трогать! Раньше суетиться надо было.

– Осмелюсь спросить: как вы догадались?

– По твоему голосу, чужой гонец, – он совсем не изменился.

– Но ведь и вы, о опора Чжунго, по моему ничтожному разумению, не дорожите вашей драгоценной жизнью!

Во взгляде сановника промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес.

– И как же ты определил это, удалец?

– По вашему лицу, господин: оно не изменилось.

Более прозрачного намека и быть не могло: «Окажись я наемным убийцей, досточтимый сановник, и вам бы оставалось гордиться новым титулом лишь посмертно».

Носильщики успели сделать не меньше тридцати шагов, прежде чем бескровные губы учителя Сынов Отечества снова шевельнулись:

– Говори.

Но даже привычные ко всему носильщики вздрогнули и сбились с ритма, когда незнакомец вдруг заговорил звучным, хорошо поставленым баритоном, свойственным скорее человеку дородному, грузному и, судя по интонациям, облеченному властью:

– Я, подданный, безрассуден и глуп. Подавая трону доклад, я употребил в нем непочтительные выражения. Если определять мне наказание, то и десяти тысяч смертей окажется мало. Надеюсь, государь с состраданием отнесется к глупости верного слуги и простит ему безрассудную прямоту… – Незнакомец замолчал и добавил уже прежним бесцветным голосом: – Пославший меня сказал: если вынудят докладывать при людях, то этих слов будет достаточно.

– И мой друг Бао по прозвищу Драконова Печать, как обычно, оказался прав. – Улыбка Государева Советника казалась чужой на махоньком личике, совершенно не приспособленном для таких широких и искренних улыбок. – Узнаю стиль – уничижение паче гордыни… Впрочем, я полагаю, у тебя сыщутся и другие доказательства, кроме стиля и краденого щебета?

– Досточтимый господин, чье имя вы только что произнесли, повелел: если спросят, напомни о неких отроках, сбежавших с занятий по «Заново составленному описанию Пяти династий» и попавшихся в лапы сыщикам подле Зеленого терема, что на углу улиц Изначального Покровительства и Златоудельной.

Улыбка сановника стала еще шире.

Он даже сбил на затылок шапку – сбил лихим юношеским движением, сверкнув очами, порывисто приподнявшись на сиденье…

И снова замер – прямой, маленький, строгий.

– Уйди к писцам, – приказал Государев Советник. – Скажешь: я велел после трапезы привести тебя ко мне в кабинет. Там и зачитаешь доклад.

Змееныш Цай кивнул – и через мгновение у паланкина никого не было.

Запасные носильщики даже сделали из пальцев колечко – от нечистой силы.

– Слава! – кричали в толпе, нимало не заботясь явлением гонцов с тайными докладами. – Слава Государеву Советнику! Слава мудрецу, подсказавшему Сыну Неба истребить проклятых монахов! Долгие лета губителю тайной канцелярии!

Сановник в паланкине слушал эти крики и зябко кутался в шерстяную накидку, хотя на улице было более чем жарко.

2

Кабинет Государева Советника состоял из трех помещений; Змееныша сановник принял в первом, где находилась летняя кровать с мраморной основой и перилами из темного, инкрустированного золотом бука. В углу располагался лаковый столик для игры на цитре; рядом – складной стул, украшенный перламутром. Вместо цитры на столике валялись визитные карточки и учетные книги, где регистрировались подарки, полученные в Праздник Средины Осени.

Книги же были навалены грудами в беспорядке.

Сановник расположился на махоньком табурете по ту сторону кровати, и Змеенышу были видны только четырехугольная шляпа, поблескивающие глазки и породистый клюв, время от времени трепещущий ноздрями.

Лазутчику еще подумалось, что все это очень удобно для допроса: окна позади Государева Советника были затенены зеленым флером, а сам Змееныш сидел как раз на освещенной половине, за музыкальным столиком.

– Я слушаю, – тоном, не терпящим возражений, бросил воробей из-за кровати.

Змееныш Цай прикрыл глаза, сосредоточился и чужим голосом принялся пересказывать доклад – тот самый, который ему прочел судья Бао в притоне Немого Братца.

Медленно.

Внятно.

Слово в слово.

В столице Цай находился уже вторую неделю.

Еще в первый день, еле заставив себя уйти от страшного частокола, лазутчик отправился возобновлять старые связи. В Бэйцзине он бывал в последний раз лет эдак пятнадцать тому назад – а значит, можно было воспользоваться тогдашним именем, под которым его в ту пору знали здесь. Никого из прежних знакомцев не должен был удивить нынешний вид Змееныша. Постарел? Ну и что?! Мало ли отчего выпадает в жизни человеку сомнительное счастье выглядеть хуже, чем следовало бы? А в тех местах, куда побрел за пристанищем лазутчик, не было принято подробно расспрашивать о превратностях судьбы.

И к вечеру Змееныш «плюхнулся в тину».

В свое время ему довелось самовольно встрять в щекотливое дельце с подставной партией опиума-сырца и умудриться решить его без крови, к обоюдному удовольствию схлестнувшихся сторон. В результате умельцу-доброхоту было даровано почетное право тройного щелчка пальцами; всякий раз – наособицу. Первый раз – тайным знаком рыночного «бугра» Аня Захребетника, второй раз – личным щелчком Монашка У, главы «сидящих спокойно», третий же раз – с присвистом, как завещала Змеенышу Гиблая Доченька, негласная хозяйка всех столичных борделей, пережившая дюжину мужей.

После этого, когда в любой харчевне Бэйцзина против Змееныша обнажался нож, достаточно было воспользоваться почетным правом – и если забияка не исчезал сам после первого щелчка, то после третьего его тихо-мирно закапывали на заднем дворе.

Сейчас же лазутчик был уверен: он может лежать «в тине», даже не шевеля ухом, – в подобные схроны столичные сыщики не заглядывают, а привилегии отребья долговечнее милостей государя.

С рассеянной отрешенностью манипулируя иглами и мазями, Змееныш Цай знал: у него есть неделя, чтобы подарить самому себе восьмой день свободного и почти безболезненного передвижения. К концу этой недели он будет выглядеть лет на пятьдесят; после дня, во время которого надо будет успеть разобраться с порученным докладом, лазутчику может не хватить сил добраться до укрытия, но это и не важно.

Потому что до утра он скорее всего не доживет.

Змееныш Цай не боялся смерти; он и жизни-то не боялся.

Но судьба распорядилась иначе.

Ночью Змеенышу приснились мертвый детина-возчик с постоялого двора и Святая Сестрица. Покойник и лиса-оборотень злобно рычали и тянули к лазутчику когтистые лапы, но перед Цаем смерчем крутилась взбесившаяся мошкара, и неживая плоть обугливалась в мечущемся рое. Следующей ночью кошмар повторился, но с той разницей, что на руках возницы и оборотня появились знаки тигра и дракона. Клейменые руки разгребали тучи жалящего гнуса, сшибались, сталкивались и в конечном итоге передрались меж собой.

Третью ночь Змеенышу снился он сам. Посреди пустого двора, похожего на двор монастырской кухни в Шаолине, он стоял в очерченном круге, а мошкара замедляла свое движение и оседала к его ногам.

Цаю удалось поймать нескольких мошек на ладонь и внимательно рассмотреть.

Это были меленькие иероглифы «цзин» и «жань».

«Чистое» и «грязное».

Со слюдяными крылышками.

Утром Змееныш проснулся бодрым, и эта невероятная, невозможная бодрость не покидала его до момента встречи с Государевым Советником – да и тогда не покинула.

Сейчас он выглядел, как много повидавший мужчина лет сорока с небольшим, изрядно седой, истощенный и замученный, но вполне годный для того, чтобы еще пожить всласть.

И Змееныш с испугом подумал, что это – жалованье.

Жалованье от неведомого нанимателя, властного над жизнью-смертью и пожелавшего приобрести для своих целей опытного лазутчика.

А жалованье, как подсказывал тот же опыт, нужно отрабатывать.

…Лазутчик замолчал, и в тот же момент прекратилось ровное шуршание кисточки по бумаге.

Доклад был переписан.

Оставалось только недоумевать, почему сановник разложил письменные принадлежности на кровати, а не на более подобающем для таких целей столе.

Тишина надолго воцарилась в кабинете.

Только мухи суматошно бились об оконный флер.

– Удивительно, – сказал Государев Советник и помахал лапкой в воздухе. – Воистину достойно удивления…

Змееныш скромно потупился. На самом деле он уже давным-давно стал равнодушен к похвалам, но люди, кому он передавал донесения, что называется, «из уст в чернильницу»… эти люди, невзирая на чин и положение, всегда восторгались памятью лазутчика.

На паркете обнаружился сучок, похожий на детскую ухмыляющуюся рожицу; Цай вспомнил сумасшедшую память Маленького Архата и вдруг понял – если Государев Советник сейчас похвалит лазутчика, то Змеенышу это будет неприятно.

Почему? В подробности лазутчик решил не вдаваться.

– Только сейчас я понял, почему толстый студент-стипендиат Бао, – неожиданно для Цая донеслось с той стороны кровати, – закончив с отличием Академию, не захотел остаться в Столице, взяв курс новых студентов. Ему сулили прекрасное будущее, звание академика-ханлиня, высокий чин в самом скором времени… «Нет, – сказал он мне, – я умею учиться, но не умею учить. И потом – дело надо крепко держать в руках, а это…» И не договорил. Тогда я не понял его. Что ж, всему свое время… жаль лишь, что поздно!

Змееныш почувствовал: пора удаляться.

Сановник не походил на человека, способного на откровенность с посторонним. Если у Государева Советника сейчас развяжется язык – впоследствии он пожалеет об этом и перестанет любить Змееныша, присутствовавшего при минуте слабости. Тогда уйти из Столицы незамеченным будет гораздо сложнее.

– Я похож на человека, откровенного с незнакомцами? – спросил Государев Советник.

На лице Змееныша не отразилось ничего.

Ему непросто далось спокойствие.

Мысли он читает, этот опорный столб Чжунго, что ли?

– Слушай и не перебивай. – Воробей неожиданно оказался совсем рядом, мигом перепорхнув через кровать, и пристально заглянул в глаза лазутчику – головы стоящего сановника и сидящего Змееныша были практически на одном уровне.

– Слушай и не перебивай. Ты передал мне слова моего друга Бао, ты говорил его голосом – и заслуживаешь поощрения. Когда я закончу, я выполню любую твою просьбу, если это будет в моих силах. А сейчас запоминай мои слова и молчи. Когда судья Бао вновь увидит тебя… я надеюсь, что, услышав мой голос из чужих уст, он поймет меня, как понимал раньше.

Сановник помолчал.

– Поймет и не осудит, – добавил автор трактата «О пяти видах наказаний».

Рассказ государева советника, или Частичный ответ на вопрос «Как умирают монахи»

Чернь есть чернь.

Сегодня она готова целовать пыль из-под твоих сандалий, завтра же будет с удовольствием глазеть на твою отрубленную голову; сегодня прославляет, через неделю – проклянет.

Воистину:

Хотел бы уйти я

В небесный дым,

Измученный

Человек.

Но такие, как я, не уходят из неубранного дома.

Ты, незнакомец с никаким лицом и чужим голосом, наверняка слышал, как бэйцзинцы пели мне хвалу. «Слава! – надрывались они. – Слава тому, кто подсказал государю истребить проклятых монахов!» Завтра наступит похмелье, они увидят, что головы монахов-кознодеев протухли на колах, а налоги остались прежними, «Безумие Будды» и не подумало отступить, небо выглядит небом, а грязь – грязью. Что они закричат тогда? Кому воздадут по заслугам?! Не тому ли, кто подскажет распилить бездарного советника бамбуковой пилой или сварить в кипящем масле?!

Знаешь ли ты, как я дал государю Хун Ци совет, приведший к уничтожению тайной канцелярии Чжан Во? В тот день я был в Академии Ханлинь с целью сверки результатов выпускных экзаменов у них и у нас. Когда я вернулся обратно, в Училище Сынов Отечества, меня поразила царящая во дворе суматоха. «Внезапный приезд императора! – объяснили мне. – Государь нагрянул, как гром с ясного неба, собрал всех почетных наставников, носящих титул „тайчан боши“, и уединился с ними в присутственной зале. И вам было передано сразу по приезде отправляться туда».

Я поспешил в присутственную залу, что называется, «между вдохом и выдохом».

Еще от дверей меня поразила тишина. Сын Неба стоял на возвышении, рядом с ним находились трое телохранителей из Крылатых Тигров, а почетные наставники, потупившись, кусали губы и дергали себя за бороды.

– Итак, я жду! – гневно вопросил государь, сдвинув брови. – Неужели я не получу нужного совета?

Тишина царила в зале.

Тут император обратил внимание на меня.

– Тогда ответь хоть ты! – крикнул он, ткнув в мою сторону пальцем. – Только не тяни и не мямли, как эти мудрецы! Ответствуй, явившийся невовремя: как должно поступить государю, только что поднявшемуся по красным ступеням?![61]

– Государь должен поступать так, как подсказывает ему его собственный разум, – не найдя ничего лучшего, ответил я. – Ибо сказано древними: тело правителя – тело государства, душа правителя – дух народа, помыслы правителя – чаяния подданных.

– Вот! – возопил радостно Сын Неба, а я поймал на себе несколько косых взглядов коллег. – Вот те слова, которые я хотел услышать; вот он, нужный совет! Я был не прав – ты явился вовремя, муж достойный и величественный, и именно ты, как никто другой, достоин титула Государева Советника!

Через минуту в зале никого не было – государь выбежал прочь, а следом, грохоча сапогами, пронеслись телохранители.

Позже мне объяснили: император Хун Ци, открывший Эпоху Обширного Благоденствия, спрашивал у наставников Училища Сынов Отечества:

«Стоит ли мне без промедления уничтожить тайную канцелярию наставника Чжана и поставить на место зарвавшуюся братию Шаолиньской обители?!»

Вскоре я был приближен к трону.

Мне вручили почетную дщицу из слоновой кости, цвет придворной знати склонился передо мной – а я видел бамбуковый частокол и бритые головы на нем.

Поверь мне – я отнюдь не щепетилен и не робок. Если по зрелом размышлении я пришел бы к необходимости уничтожения сановников-монахов, я сказал бы об этом кому угодно: государю, Будде, Князю Темного Приказа! Но знать, что цена твоему опрометчивому слову, вовремя подвернувшейся на язык цитате, сдобренной лестью, – несколько десятков отрубленных голов…

Выслушав из твоих уст доклад судьи Бао, я еще раз изумился проницательности моего друга и всеведению государя: теперь, пожалуй, я понимаю смысл поступка Сына Неба. Стремительная жестокость Хун Ци превратилась в обдуманные меры предотвращения. Если и впрямь есть сила, способная влиять на человеческие поступки нечеловеческими путями еще до того, как они свершились… сегодня я бы и сам приветствовал казнь Чжан Во и его людей. Но сегодня. И это ничуть не умаляет моей вины. Ни перед Поднебесной, ни перед казненными… перед самим собой.

Когда ты будешь рассказывать об этом моему другу Бао, передай: я не прошу о снисхождении, я даже не молю о понимании – я лишь хочу, чтобы меня не презирал единственный человек, которого я безоговорочно уважаю.

Потому что в течение недели я подготовлю дела для своего преемника и выпью яд на пороге присутственной залы Училища, на том самом месте, где мой язык стал палачом.

Толстый студент Бао много лет назад говаривал:

«Невелика месть, невелика заслуга – повеситься на воротах дома обидчика».

Может, и так – но я не вижу иного выхода.

Я просил тебя слушать и молчать! Слушать и молчать! Ты сейчас не человек! Ты мой посмертный голос и крылья моих почтовых соколов. Уговаривая меня жить дальше, ты оскорбляешь все поколения моих предков! Поэтому сиди и запоминай.

Или ты полагаешь, что я не читал трактата великого Сунь-цзы, главу о пяти видах лазутчиков? Там ни слова не говорится о лазутчиках, дающих непрошеные советы…

Напоследок добавлю: закончив церемонию возведения в ранг, государь помолчал, повертел в руках диск из белой яшмы, исписанный иероглифами «цзин» и «жань»… Ты вздрогнул, мой участливый гость? Бэйцзинцы еще не успели рассказать тебе о причуде нового Сына Неба? О том, что он всегда носит с собой этот диск и время от времени пишет на нем иероглифы, всегда одни и те же?! Он пишет их черной тушью, какой пишутся указы о призыве войск на помощь. Впрочем, я отвлекся, и не в диске дело – даже если ты полагаешь, что я не прав.

Так вот, государь повертел диск в руках и сказал внятно, с явной угрозой, не стесняясь присутствия множества людей:

– Шаолинь должен быть разрушен!

После чего… недостойно судить правителя, но мне показалось, что он смешался. Оглянулся по сторонам, будто государю показалось, что он уже когда-то произносил подобные слова – пусть не точно эти, пусть при других обстоятельствах или в других жизнях, но вкус их был знаком государю, вне сомнений, знаком!

– Шаолинь должен быть разрушен! – еще раз повторил Хун Ци и показал мне, что аудиенция и церемония возведения в ранг закончены.

Когда он удалялся, я смотрел ему в спину и думал: вот идет судьба.

Но тогда я не понимал, чья именно: только моя или всей империи.

Я и сейчас этого не понимаю.

3

…А мухи все бились о флер окна, все жужжали наперебой, трепеща крылышками.

Лето, раздолье для мух.

Змееныш смотрел в пол, на паркетину с рожицей Маленького Архата, и думал: «Пожалуй, Будда прав. Наша жизнь действительно переполнена страданием. И есть выход. Только Будда предложил выход для всех или хотя бы для многих, а этот несчастный воробей – для одного себя. Я не осуждаю его. Нет. Не осуждаю».

За дверью послышались шаги, и звонкий голос доложил:

– Гонец от императора к Государеву Советнику!

– Просите немедленно войти! – после некоторой паузы отозвался сановник.

И повернулся к Змеенышу.

– Спрячься за той ширмой, – властно приказал он. – Нет, за павлиньей! Я хочу, чтобы ты знал как можно больше о последних днях моей жизни, когда встретишься с моим другом Бао. Но если послание Сына Неба окажется сугубо конфиденциальным…

«Ты на всякий случай прикажешь оскопить меня и отрезать мне ноги, – чуть не вырвалось у Змееныша. – А перед тем как выпить яд, пошлешь своих людей доставить меня в Нинго».

– …Я попрошу гонца прерваться, сославшись на необходимость принять лекарство, а ты исчезнешь из кабинета. За ширмой находится дверца – не думаю, что тебе стоит что-то объяснять. Обратишься к любому из слуг от моего имени – и тебя определят на ночлег.

Уверенный тон сановника не предполагал и тени сомнения в том, что Змееныш поступит именно так, как приказывают, а не исчезнет, к примеру, навсегда и в неизвестном направлении.

Видимо, бывший тайчан боши, а нынешний Государев Советник и впрямь отлично изучил трактат Сунь-цзы, главу о лазутчиках. Уж если судья Бао доверил сему человеку опаснейший доклад. В общем, в худые бурдюки не льют доброе вино!

И вот тут-то досточтимый сановник оказался не совсем прав – не насчет бурдюков, а насчет намерений Змееныша Цая.

Скрываясь за шелковыми павлинами, прогуливающимися на шелковом лугу, лазутчик всерьез подумывал о том, чтобы немедленно воспользоваться указанной дверцей.

Но гонец от государя…

От государя с яшмовым диском, исписанным иероглифами двух видов!

– Тебя накормили? – негромко спросил Государев Советник, мелкими шажками прохаживаясь по кабинету в ожидании посланца.

– Да, – шепотом отозвался Цай. – Премного благодарен.

Его действительно накормили. И Змееныш сам не понимал, почему наотрез отказался от мяса и курятины, ограничившись баклажанами, маринованными рисом и морковью. Опять же чай – чашки три выхлебал… Змееныш боялся признаться самому себе, что Пять Запретов[62] и распорядок жизни Шаолиня въелись в него гораздо крепче, чем можно было предположить. Даже «лежа в тине», он регулярно просыпался в конце пятой стражи, положенное время высиживал у стены, выпрямив спину и думая ни о чем; после чего тщательно омывал тело и приступал к «рукам восемнадцати архатов».

Орел впивался в горло, монах вдевал в иголку золотую нитку, порхала упрямая птица Луань, руки ткали смертоносную паутину, совмещая науку сурового Бодхидхармы и науку строгой бабки Цай – а Змеенышу все казалось, что вот-вот из-за спины прозвучит низкий рокочущий голос:

– Где способен улечься бык, там способен ударить кулак!

Лазутчик втайне ждал этого голоса, этих слов человека, чья голова весело скалилась на бамбуковом колу; и танцевал до изнеможения.

Только потом, взмокнув и изгнав из сознания ненужные мысли, лазутчик жизни брался за пилюли, мази и иглы.

Ему невыносимо хотелось обрить голову.

Гонцом неожиданно оказался рыхлый евнух. Лицо его представляло собой мешанину жировых складок и морщин, но маленькие колючие глазки напоминали иглы из котомки лазутчика.

– Скромный письмоводитель счастлив склониться перед мужем достойным и величественным…

Змееныш весьма сомневался, что евнух – письмоводитель, да еще и скромный; видимо, сановник разделял эти сомнения, потому что нетерпеливо всплеснул лапками – к делу, любезнейший!

Будто мы не знаем, что скопцы неоднократно занимали не только посты «больших мужей-дафу», но и надевали шапки цинов-министров!

– Государь велит вам, господин советник, нынче же вечером, едва прозвучат гонги и барабаны первой стражи, прибыть в Восточные казематы, в верхнюю допросную залу. Сын Неба поручает вам инспекцию проведения дознания по делу монаха-изменника, захваченного на дороге Цветущих Холмов. Ваши выводы и предложения необходимо будет представить в докладе на высочайшее имя не позднее чем завтра.

– Он до сих пор молчит? – поинтересовался Государев Советник, и в тоне его пробилась нотка уважения.

– Увы, господин советник, – молчит. Поэтому, памятуя про вашу осведомленность о мерах наказания времен прошлых и нынешних… Государь приказал до конца недели получить от монаха-изменника подробные сведения о внешних и внутренних укреплениях обители близ горы Сун, о количестве подготовленных сэн-бинов в Шаолине, о состоянии монастырского арсенала, а также о наличии боеспособных слуг-мирян и каналах связи с филиалами монастыря. Осмелюсь добавить от себя: Сын Неба был очень разгневан, когда ему докладывали об упрямом молчании монаха! И трижды назвал Шаолинь гнездом смуты и козней. По-моему, чиновник-дознатчик всерьез рискует не только должностью, но и…

– Коновалы! – презрительно бросил Государев Советник. – Цирюльники для кровопускания! Между прочим, когда я еще в позапрошлом году предлагал учредить стипендии на факультете наказаний, открыв специальный курс «развязывающих языки», – меня упрекнули в отсутствии гуманности! А теперь какой-то монах смеется над государевыми чиновниками! Позор! Стыд и позор!

– Вот поэтому, господин советник, именно вам и поручается…

Спасительная дверца была совсем рядом, но Змееныш не трогался с места. Монах, захваченный на дороге Цветущих Холмов?! До сих пор молчит? Быть не может! Лазутчик собственными глазами видел голову преподобного Баня на колу, – правда, как голову наставника Чжан Во, главы тайной канцелярии… Ну и что? Не все ли равно, под каким именем ты восходишь на эшафот; не все ли равно, как тебя звали при жизни и назовут после смерти? Даже если Бань и был переодетым наставником Чжаном…

Опять же: сведения, которые должен дать монах-изменник, кем бы он ни оказался, могли означать только одно – готовится штурм обители правительственными войсками.

– Выходи! – приказал Государев Советник, и Змееныш послушно вышел.

Они были одни в кабинете.

– Ты слышал?! – возмущению сановника не было предела. – Так и передай моему другу Бао: грядет конец света! Бездельники из Восточных казематов почти две недели не могут разговорить простого монаха! Впрочем, не надо, не передавай… к делу это отношения не имеет.

Змееныш же полагал обратное:

– Позднорожденный осмеливается спросить: разве не всех преподобных отцов из столичной тайной канцелярии казнили для устрашения?

– Не всех. Этого доставили на следующий день после публичного умерщвления, и государь повелел сохранить ему жизнь. Разумно, хотя и с опозданием: стоило оставить в живых троих-четверых – глядишь, у кого-то язык оказался бы не столь неповоротливым! Впрочем, не мне, скудоумному, судить поступки Сына Неба…

Змееныш кончиками пальцев взъерошил оперение шелкового павлина.

– Позднорожденный дерзко напоминает: высокий сановник обещал исполнить его просьбу!

– Проси, – кивнул Государев Советник.

– Я, подданный, безрассуден и глуп, – повторил Змееныш первые слова доклада судьи Бао. – Если определять мне наказание, то и десяти тысяч смертей окажется мало…

Лазутчик помолчал, машинально погладил макушку и брезгливо отдернул руку – ощутить под ладонью мокрые от испарины волосы было неприятно.

– Я прошу разрешения присутствовать при инспекции Восточных казематов, – твердо закончил он.

– Зачем? – Неприятно прозвенела сталь; и нахохлившийся воробей снизу вверх заглянул в глаза Змеенышу.

Лазутчик не отвел взгляда.

– Я слышал, под пытками говорят все. И поэтому хочу увидеть человека, сумевшего промолчать. Полагаю, если подождать до того дня, когда Шаолинь и впрямь будет разрушен, – мне и вовсе не доведется лицезреть подобное чудо.

Сановник медленно подошел к окну и неуловимым движением сцапал самую назойливую муху.

Подержал в кулаке, прислушиваясь к жужжанию, и резко сжал пальцы.

«Сейчас склюет!» – подумалось Цаю; но он не стал уточнять, кто склюет и кого именно.

Тишина.

– Хорошо, – только и ответил Государев Советник, автор трактата «О пяти видах наказаний»; человек, не способный выпить яд, прежде чем не подготовит дела для сдачи преемнику.

– Хорошо. Ты поедешь со мной.

И крохотный трупик мухи упал на паркетину с рожицей Маленького Архата.

4

В допросной зале было невыносимо жарко.

Всем: чиновнику-дознатчику, время от времени снимавшему шапку и утиравшему лоб огромным платком; сидевшему в углу писарьку, бумагомараке весьма преклонного возраста, клевавшему носом над чернильницей с тушью; помощникам палача, возившимся подле дымящихся жаровен с инструментом…

Двоим мастерам заплечных дел – ну этим, пожалуй, было жарче остальных (если не считать, конечно, пытуемого)! Попробуй-ка в эдакое пекло намахаться от души батогами, особенно если тебя насквозь сверлит взгляд чиновника, а треклятый узник даже не стонет, мешая определить степень устрашения и готовности ответить на вопросы! А еще раз! А сплеча! И с оттяжкой! Да тише ты, недоумок, пришибешь под горячую руку – с тебя же и спросят шумным спросом!

Ох и жарища…

Сегодня к тяжелым батогам добавилось усиление пыточного довольствия: с узника не стали снимать шейную кангу, а прямо с колодой поставили на колени и зажали в тиски кончики пальцев. Обычно это помогало сразу: дергаясь под батогами, человек с кангой на шее вынужден был мучительно напрягать плечи и заодно причинять дополнительную боль самому себе – тиски держали крепко, и нередко судорога от ласки батога приводила к вывиху суставов пальцев.

Но дело близилось к вечеру, а толку было чуть – один еле слышный стон за все время.

– Огнем надо! – тихо бурчал подмастерье-заплечник, раскладывая на холстине ряд щипцов и клещей. – Огонек – он завсегда говорило развязывает… самое милое дело! Помню, года три назад, еще при девизе Вечной Весны, изменщика-телохранителя работали – ох и детинушка был! Батог отскакивал! А как каленую спицу сунули туда, где у него не кругло, – мигом запел: винюсь, каюсь, злоумышлял и готов претерпеть!.. Вот и этого бы, преподобного, – огоньком…

– Жаль, Сым-Хватала слег, – вторил ему собрат по ремеслу. – Старенький он, Хватала, забывать все стал, я ему одно, он мне другое… а как пытуемого увидит – куда годы и деваются! Орел! Закогтит, и клещей не надо! Одна беда – учеников не берет. Болтали караульщики, будто девку какую-то учит… врут небось! А я просился – так он мне в рожу дал! Несильно, правда… он старенький, а я ж не пытуемый, чтоб мне со всей силушки прикладывать…

И оба подмастерья согласно закивали головами, – видно, уважали слегшего Сыма-Хваталу и жалели, что не берет тот учеников.

А насчет девки – это, конечно, враки…

В толстую дубовую дверь забарабанили кулаками. Нет, даже не кулаками, а древками алебард. Чиновник мигом нацепил шапку и принял достойный вид, а палачи покосились на него и приостановили махание батогами. Мало ли кого принесла нелегкая, ежели так колотят?!

– Государев Советник с инспекцией! – рявкнули от входа (писарек, невзирая на почтенный возраст, уже успел метнуться и поднять засов).

Палачи переглянулись и обрадованно утерлись – перерыв, значит!

Самое время отдышаться и водички попить.

Перерыв и впрямь вышел долгий. Явившееся начальство церемонно приветствовало начальство пребывавшее, и Государев Советник углубился в протоколы дознания. Его интересовало все: последовательность усиления пыток, имена и стаж работы заплечников, причина отсутствия знаменитого Хваталы, время и степень воздействия на пытуемого, состав пищи узника и частота кормления; чиновник-дознатчик почтительно стоял рядом и изредка комментировал описанные события. Временами вспыхивала дискуссия. Только и слышалось:

– Ничтожный глубоко убежден: двойное кормление вредно сказывается…

– Осмелюсь возразить: ослабевший от голода пытуемый теряет изрядную толику чувствительности…

– И все же позднорожденный утверждает: если в приказе говорилось про необходимость избежать членовредительства!..

– Согласно высочайшему рескрипту…

– Методы духовного устрашения…

– Но он же монах! Клейменый сэн-бин! Сами знаете, высокомудрый, – шаолиньская братия…

– Оказывал сопротивление?

– Что вы! Просто молчит!

– Просто молчит? Или дознатчики недостаточно усердны?

– Переворачиваем горы!.. Про дом забыли, ночуем в допросной зале, трапезничаем тут же… рук не покладая…

– Со своей стороны я порекомендовал бы…

Наконец Государев Советник отложил протоколы и задумался.

Трое людей его свиты лениво стояли у двери, прислонившись к стене; четвертый же находился на шаг впереди прочих и напряженно всматривался в пытуемого монаха.

Змееныш Цай понимал, что умирает.

Умирает, как лазутчик.

Тонкость! Тонкость! Мастер «листвы и ветра» равно спокойно жертвует врагом, другом и собой.

Эта тонкость сейчас рвалась в клочья – и впрямь, где тонко, там и рвется! – Ошметки прежних навыков метались в сознании Цая мошкарой из сновидений, и глаза слезились без причины, а сердце грозило разорвать грудную клетку. Кого он сейчас видел перед собой? Преподобного Баня? Наставника Чжана, главу тайной службы? Чья голова торчала на колу; чьи руки скрещивались под ней?! Кто сейчас жестоко страдал в колодках?! С этим ли человеком они покидали Шаолинь, ехали в Нинго и плыли к Бэйцзину?! Или все пять чувств подводят измученного Змееныша, чудом оставшегося в живых?!

Какая разница?!

Уйти! Немедленно уйти и этой же ночью отправиться обратно в Нинго, потому что лазутчики жизни – это те…

Ладони Святой Сестрицы с нечеловеческой скоростью простучали по груди монаха – так бьет лапами кошка или лиса, – и преподобного Баня швырнуло через всю комнату, ударив спиной о стену.

Такой удар сломал бы обыкновенному человеку позвоночник.

Но монах встал.

Уйти! Вот она, дверь, – и словно не было ни дороги на Бэйцзин, ни старого Ши Гань-дана, ни Святой Сестрицы, ни преподобного Баня… Ничего не было! Бабушка, помоги! Я больше не в силах оставаться прежним юношей с душой змеи и сердцем старика! У меня седая голова, я должен был подохнуть к завтрашнему утру, но, видать, не подохну, и значит, это уже не моя жизнь, а дареная, с чужого плеча, медяк в плошке!.. Яшмовый Владыка, почему я не даю себе сделать этот шаг, почему всматриваюсь в лицо пытуемого, еле видное из-за канги, и ноги не хотят меня слушаться, а в мозгу хохочет взбесившийся нетопырь: «Шаолинь должен быть разрушен!»

Почему?!

Но совсем рядом, под убийственный смех твари, в который уже раз падал и вставал монах из тайной канцелярии, сэн-бин с клеймеными руками, наставник и насмешник – падал и вставал, не давая проклятой блуднице приблизиться к беспомощному Змеенышу.

Падал.

И вставал.

Ползи, Змееныш!

Прочь!

Вычеркни из памяти прошедшие дни, вычеркни события, недостойные лазутчика из семьи Цай: ты не спасал Маленького Архата, не учился у сэн-бина из тайной службы, не ловил губами редкие капли дождя, слушая, как шаркают вощеные подошвы монашеских сандалий, уводя их хозяина – того, кто не сдал тебя Золототыквенным! – к бамбуковому колу или к допросной зале…

Забудь!

Не было!

Лазутчики жизни – это те…

Достав из мешочка иглы – не обычные, длинные, а коротенькие, чуть меньше палочек для еды, с колечками на тупом конце, – монах внимательно поглядел на человека без возраста.

Рука человека без возраста скребла по земле, обдирая ногти – словно чего-то требовала.

Монах вложил в чужие пальцы иглу и стал ждать.

Ползи, Змееныш!

Как умирают монахи?

Как?!

Так же, как и лазутчики.

Змееныш Цай, бывший лазутчик жизни, криво усмехнулся и вышел на середину допросной залы.

– Я, рожденный в травах, безрассуден и глуп, – сказал он, поклонившись, и Государев Советник вместе с чиновником удивленно посмотрели на дерзкого. – Но по моему ничтожному разумению, дело кроется в нерадивости палачей и неумении добиться большого малыми средствами. Если мне будет дозволено, я осмелюсь продемонстрировать, как «птица Пэн склевывает алмазный столб».

Чиновник-дознатчик моргнул и собрался было спросить мнения Государева Советника относительно сего нахала, но высокий сановник заинтересованно кивнул: дескать, поглядим, поглядим!

А после и подумаем, чем платят за необоснованную дерзость: что там сгоряча отменили в эпоху Тан? – кастрация, отрубание ног…

Змееныш еще раз поклонился и приблизился к узнику. Посмотрел сверху на его макушку, давно не бритую и заросшую мутно-белесой порослью, провел ладонями по истощенным рукам, зажатым в тиски… взялся за клейменые предплечья, что-то нащупывая…

– Как умирают монахи? – громко спросил Змееныш и резко усилил хватку.

Тело узника против его воли выгнуло бьющейся на берегу рыбой, он гортанно вскрикнул, хватая ртом воздух, тщетно пытаясь вырваться, но канга, тиски и новоявленный мучитель держали крепко.

– Как умирают монахи? – повторил Цай.

Повторил все: и вопрос, и пытку.

– По-всякому… – прохрипел узник.

Это были первые слова, произнесенные пытуемым за все время.

– А ты говорил – девку! – восторженно прошептал один подмастерье другому. – Вот кого небось Хватала учил!.. Какой же он девка?!

Государев Советник не возражал, когда дознатчик чуть ли не на коленях стал умолять его оставить этого мастера в Восточных казематах – хоть на неделю!

Только искоса посмотрел на Змееныша.

И удалился.

Следом за ним старший палач увел Цая – оформлять в нижней канцелярии бумаги о вступлении в должность.

У самой двери Змееныш вздрогнул и обернулся. В спину словно дротиком ударили – но нет, никто особо не интересовался новым работником, если не считать завистливых физиономий подмастерьев.

Чиновник утирает пот, узник недвижим, писарь шуршит кисточкой…

Когда дверь уже закрывалась за лазутчиком, старик писарь еле заметно поднял голову от бумаг, и бритвенно-острый взгляд снова полоснул по удаляющемуся Змеенышу.

5

Сквозняки гуляли по Восточным казематам. Шарили в заброшенных подвалах, куда не решались заглядывать самые отъявленные смельчаки-стражники; самовольно просачивались в камеры узников, мимоходом стряхивая со стен соленую росу-испарину; вихрем влетали в кабинеты начальства на верхнем ярусе, перебирали свитки с протоколами допросов, смеялись шелестящим присвистом над суетой людишек… Не скоро, ох, не скоро, никак не раньше правления под многозначительным девизом Эра Завершенного Преобразования, станут поговаривать, что и не сквозняки это вовсе, а неуспокоенные духи безвинно убиенных монахов-воителей, бритоголовых праведников, радетелей Поднебесной!

И впрямь: не те это сквозняки, чтоб отмахнуться походя! Не дворцовые лизоблюды, покорно плещущие шелковыми занавесями на забаву аристократам, не окраинные пройдохи, вынюхивающие сомнительный аромат темных делишек, не чинные дуновения храмов и пагод, колеблющие язычки свечей и оглаживающие жертвенные свитки. В казематах, пропахших кровью, прячущих по углам эхо истошных криков, такие гулены долго не уживаются – здесь место сырым, тяжелым, смрадным порывам, берущимся неизвестно откуда и исчезающим в никуда.

Положи на ладонь жизнь человеческую – сдует, швырнет в погреба да там и похоронит без перерождения!

Словно демоны тайком крадутся по Восточным казематам…

– А я тебе говорю – демоны! Крадущиеся демоны! Тамошние островитяне так их и называют! – на языке Ямато получается «ниндзя»! От слов «красться» и «демон»! Понял, дубина?!

И начальник караула, дородный плешивец с неуместно тоненьким голоском, довольно утер пот, свысока взирая на подчиненных.

Продемонстрировать свою ученость перед нижестоящими никогда не бывает лишним.

– А-а, лазутчики-пролазы! – презрительно осклабился один из стражников, молодой здоровяк с рябой физиономией. – Тоже мне, демоны! В любую дыру затычка, тащись, куда пошлют, – хоть у нас, хоть у варваров, хоть у этих… на островах Ямато в Восточном море! Гляди, братва, складно выходит: там Восточное Ямато, здесь – Восточные казематы!

И стражник плюнул на пол, желая подчеркнуть свое отношение к заморским шпионам.

– Вот уж чего не люблю, так это когда язык поперек ума суется, – начальник заговорил медленно и степенно, что предвещало грозу для осмелившихся поддержать рябого болтуна. – Ладно уж, поучу вас, безмозглых… Сошелся я тут на днях с одним монашком, из изменников – всего-то сутки с лишним и просидел, попутчик Будды, прежде чем повели его топором телегу рубить![63]

Начальник на миг расплылся в ухмылке – нечасто доводится вовремя блеснуть подслушанным изречением!

– Ну, да не в этом дело… Остановился я вечерком у его решетки, чтоб помочиться – не со зла, так, смеху ради, ну и приспичило опять же!.. Слово за слово, струя за струю – разговорились. Ночи в казематах длинные, я ему про жизнь караульную, про задержку жалованья, про жену-стерву; он мне – про то, как лет пятнадцать тому назад плавал по указу тайного наставника Чжана аж на самый остров Рюкю! С тамошними сянь-иноками[64] связи налаживать, привет от горы Сун ихним горам передать!

– Где еще и доведется с образованными людьми повстречаться! – льстиво бросил из угла Змееныш Цай. – Вот уж и вправду: только в казематах!

Начальник нахмурился, усмотрев в сказанном некий намек, но решил не связываться с новым палачом-любимчиком.

Ночевать Змееныш остался прямо здесь. Заплечных дел мастер, сопровождавший Цая в канцелярию, по дороге проникся расположением к умелому да удачливому собрату по ремеслу и до глубокой ночи провозился вместе с ним в пыточных каморках-чуланах – инструмент по руке подбирали. Заодно и поговорили о наболевшем: узники пошли то худосочные, на десятом батоге водой отливать приходится, то деревяшки бесчувственные, пили-строгай, а все без толку – ну а начальство торопит, покрикивает, жалованье урезать грозится… Тяжела ты, работенка заплечная!

И впрямь:

Не рубите, почтенные люди, сплеча,

Не спешите, друзья, осуждать палача:

Как подумаешь о недостатке деньжишек —

Руки так и спешат к рукояти меча!

Расположившись в караулке, Цай ковырялся в собранном мешке, лязгал, громыхал, временами извлекал на свет какую-нибудь хитромудрую железяку и покручивал в пальцах. В подобные моменты взглянувший на него солдат передергивался, как будто кислого хлебнул, и норовил мигом отвести взгляд.

Один начальник абсолютно не интересовался новым работником – все взахлеб рассказывал про далеких шпионов-ниндзя, о которых услыхал от монаха-изменника. Уж очень нравилось начальнику все заморское: от малайских подштанников до крадущихся демонов.

Да еще, пожалуй, был равнодушен к Змеенышу старикашка писарь. У этого разнесло всю щеку от больных зубов, половина писарской рожи была криво замотана ватным полотенцем, и доносившиеся из-за ткани стоны выходили гулкими и протяжными – ни дать ни взять заблудшая душа стенает от горя!

Похоже было на то, что писарь вообще живет в казематах. Во всяком случае, у почтенного крючкотвора нашлись в заначке и поношенный тюфячок, и латаное-перелатаное одеяльце, и изголовьице из обожженной глины – запасливый старичок оказался!

Стонал, сердечный, а ушко востро держал, топорщил из-за полотенца!

Небось надеялся отвлечься от скорбей зубовных рассказом про удивительных лазутчиков…

– Вверх прыгают – на верхушку клена с одного прыжка! Под водой сидят – сутками! В замок прокрадутся – утром встанешь, а ты уже зарезан! Собственную руку изо всех суставов вынимают! В три раза длинней становится! Треснешь такой ручищей из-за угла, и гирьки на цепи не надобно! Вот они какие, ниндзя!

И начальник еще раз со вкусом повторил название иностранных чудо-шпионов.

– А по небу они, случаем, не летают? – поинтересовался рябой стражник, тщетно пытаясь выдоить из пустой корчаги хоть каплю вина.

Пить на посту запрещалось, но караульщикам было не впервой обходить запреты – особенно если новый палач сам выставляет разгонное угощеньице!

– Летают! – с уверенностью подтвердил рассказчик.

– И все укусить норовят, – рассеянно добавил Змееныш, обматывая паклей треногу крохотных тисочков.

– Что?!

– Да ничего, это я просто… племянник у меня есть, маленький совсем – как комара или муху увидит, давай криком кричать: «Летает! Летает! Укусить хочет!» Вот к слову и вспомнилось…

Возмущению начальника караула не было предела. Змееныша осудили, заставили тридцать три раза извиниться, подтвердить, что ничего худого и в мыслях не держал, что просто оговорился с устатку и непонимания, а в наказание пришлось выслушать длиннейшую историю про славного ниндзя, который неделю просидел в отхожем месте, дыша через трубочку, дабы приколоть копьем местного князя.

Змееныш выслушал и восхитился.

К этому времени старик писарь уже давно храпел в своем уголке, следом за ним стали мирно посапывать и стражники, начиная с рябого; один начальник все крепился, все рассказывал…

Наконец заснул и он.

Змееныш неслышно поднялся на ноги и в два шага оказался возле стола. В руках Цай держал объемистую тыкву-горлянку с водой. Он тщательно промыл винные корчаги, а опивки слил обратно в тыкву и засунул ее в мешок.

Лазутчику вовсе не улыбалось, чтобы завтра какой-нибудь опытный следователь учуял на дне корчаг остатки сонного снадобья, которое он, не жалея, насыпал в вино.

А так – ну, упились охраннички, с них и спрос…

Вскинув на плечо мешок с инструментом, Змееныш даже не стал обыскивать спящих с целью отыскать ключи от темниц. Просто постоял немного над начальником и подумал, что покойная бабка Цай наверняка не одобрила бы методы удивительных «крадущихся демонов». Слишком сложно… хотя во многом правда – полжизни сидишь в дерьме по самую макушку!

И все-таки – руку из суставов… ишь ты!

Надо будет попробовать.

Небось спину такой рукой чесать, особенно если ногти длинные, – одно удовольствие!

6

…Канга невыносимо давила на истерзанные плечи.

Когда в замочной скважине заскрипело – осторожно, испытующе, словно змейка со стальной чешуей скользнула в незнакомый лаз, – монах даже не шевельнулся.

Он сидел у стены, скрестив ноги; исхудавший, прямой, неподвижный, и постороннему взгляду трудно было определить, дышит он или уже давно покинул сей приют скорбей.

Лицо, вырубленное из угловатого куска дерева неизвестной породы, оставалось отрешенно-равнодушным, и холод сырой стены поглаживал зябкими ладонями спину, обласканную батогом.

Назойливая змейка с легким скрежетом продолжила исследование замка, покусывая металлические внутренности острыми зубками, выгрызая крупицы неподатливой плоти, заставляя осыпаться мельчайшие частицы… язычок жала на миг показался в дверной щели и тут же выскользнул, а с той стороны донеслось слабое погромыхивание – так отзывается гром из-за горного хребта, когда грозой еще даже не пахнет, и только сухие зарницы изредка пробегают по безмятежному небосводу.

Дверь открылась без скрипа.

Змееныш спрятал инструменты обратно в мешок и неожиданно для себя самого вспомнил свое первое дело. Тогда ему поручили тайно выкрасть из областной темницы Линъаня знаменитого гадальщика по прозвищу Бирюзовый Дин. Гадальщик прогневал местного правителя уезда – напророчил ему неприятности по службе, и те не замедлили явиться, – в результате чего Дин был ложно обвинен в краже чужой жены и брошен за решетку. К несчастью, в Линъань почти сразу же приехал столичный цензор (как продолжение служебных неприятностей), и правитель испугался разоблачения в лжесвидетельстве и самоуправстве – у Бирюзового Дина могли найтись влиятельные покровители.

Собственно, именно правитель и поручил Змеенышу инсценировать побег и отвезти Бирюзового Дина в Шаньси, где гадателя уже ждали в дарованном ему домике.

Домика и всякого прочего имущества должно было с избытком хватить, чтобы гадатель, во-первых, прекратил скитаться и открыл собственное дело; а во-вторых, чтобы раздумал обижаться на опрометчивый поступок правителя.

Именно во время первого дела Змееныш выкрал у стражи связку ключей и долго ковырялся в замке, подбирая нужный; естественно, нужным оказался самый последний ключ, но ржавый замок и ему-то не захотел подчиниться сразу, и пришлось сперва прикидывать силу нажима, потом угол поворота…

Эх, молодо-зелено!

Лазутчик сунул весьма пригодившийся ему палаческий инструмент обратно в мешок и подошел к монаху.

Тот по-прежнему не двигался.

Змееныш замялся: он не знал, как ему называть узника – преподобным Банем или наставником Чжаном? В конце концов Цай решил не забивать себе голову подобной ерундой. Из Шаолиня он выходил с Банем, значит, и в Восточных казематах сидит именно Бань.

– Вставай, – просто сказал Цай. – Пошли.

Угольно-черные глаза монаха раскрылись и спокойно оглядели стоявшего напротив Змееныша с ног до головы.

Если вначале у Цая и были сомнения насчет того, что монах узнает его в новом обличье, то теперь они развеялись полностью.

– Зачем ты это делаешь? – негромко спросил преподобный Бань.

Спросил с интересом, не торопясь, как если бы увидел на дороге малыша, лепящего из песка маньтоу с глиняной начинкой.

– Потому что ты невиновен, – ответил Змееныш.

В темнице стало совсем тихо – стены, потолок, крысиные норы и капли воды на пористых стенах прислушивались к небывалому разговору двух человек, один из которых был в шейной канге-колодке, другой же – с палаческим мешком в руках.

– Ты не прав. Я виновен во многом. И поэтому не пойду с тобой. Подумай еще раз – зачем ты это делаешь?

– Потому что ты спас мне жизнь. А я привык платить долги.

– Я спас жизнь многим. И отнял у многих. Твои долги меня не интересуют. Это не повод менять одно жилище на другое. Подумай еще – может, найдется хоть одна причина.

– Ты – мой наставник.

– Тогда ты должен слушаться меня. А я говорю: уходи.

– Мы вместе вышли из Шаолиня. И вместе вернемся… или не вернемся.

Монах еле слышно рассмеялся:

– Я уходил из обители с безобидным иноком, спасал от смерти лазутчика, отвечал в допросной зале палачу – и у всех этих людей был один и тот же взгляд. Уходи.

Змееныш не ответил.

Он полез в мешок, извлек тисочки, молоток, клещи… затем приблизился к монаху и стал возиться с его кангой.

Бань не мешал, но и не помогал.

Через некоторое время канга упала на пол.

Монах не пошевелился, хотя любой на его месте стал бы разминать затекшие шею и плечи.

– Что ты собираешься делать теперь? – с любопытством спросил он у Змееныша.

– Немного отдохнуть, – ответил Цай. – А потом увести одного лысого дурака силой. Я волоком протащу его от Бэйцзина до Хэнаня, заставлю сосчитать лбом все ступеньки монастырских лестниц и верну патриарху. А потом пойду и полдня буду отмывать руки родниковой водой.

Бань в голос расхохотался и поднялся на ноги.

Пошатнулся.

Но устоял.

– Пошли, – сказал монах. – Вернемся в обитель – выдам тебе официальную гуаду о просветлении. Будешь показывать тем, кто не поверит.

– Все равно не поверят, – проворчал Змееныш.

7

И сквозняки шарахнулись, скуля, когда две тени беззвучно ринулись по коридорам.

Змееныш Цай слегка придерживал шаг – чуть-чуть, ровно в меру, чтобы измученный пытками монах этого не заметил. Таких людей, как сэн-бин, было труднее всего вытаскивать из разных переделок. Лазутчик имел в виду не только что состоявшийся разговор – хотя и это, конечно… Проще всего спасать самого обычного человека: лавочника, гадателя, краденую жену – ты всегда знаешь предел их скромным возможностям, рассчитывая исключительно на себя, но зато и не ждешь от спасаемых никаких неожиданностей. Их надо перетаскивать через ямы, защищать от врагов, прятать, ждать, пока они восстановят дыхание или прекратят жаловаться на несправедливости жизни; но при этом ты уверен, что гадатель не кинется в безнадежную драку, а краденая жена не станет бравировать перед тобой своей выносливостью и в результате вывихнет себе лодыжку.

Простые люди – словно промасленный фитиль: всегда видно, сколько сгорело и сколько еще осталось.

Гораздо хуже возиться с героями-недоучками, норовящими все время доказать своему спасителю, что могли бы обойтись и без него. Ну, в крайнем случае, считают на равных с собой – и тогда приходится спасать пустозвона и от опасностей, и от него самого.

Эти горят, как праздничный фейерверк: то вспышка, то темнота, то что-то не вышло, и вместо разноцветных искр – вонь и шипение.

Но истинное проклятие – работать с такими людьми, как преподобный Бань. Во-первых, невольно расслабляешься, чувствуя рядом действительно мощную поддержку; во-вторых же, никогда не знаешь заранее, в какой момент наступит предел немалым силам твоего спутника.

Вот еще мгновение назад он смеялся в лицо палачу и бегал после пыток резвей вспугнутого зайца, а вот уже сидит, привалившись к стене, и улыбается мертвым лицом.

Как щепоть пороха: мгновенное полыхание – и конец.

На бегу Змееныш машинально прислушивался к дыханию монаха. Ровное, ритмичное… как учил тогда, на лодке, так сам и дышит… хотя, пожалуй, еще месяц назад лазутчику вообще не удалось бы ничего расслышать. Значит, еще немного сбавим ход… теперь по лестнице, направо, налево, снова по лестнице… за углом караулка, где спят доблестные охранники…

Змеенышу повезло.

А может быть, Цай счел это везением за неимением лучшего.

Когда из караулки неожиданно выбрался человек, лазутчик двигался достаточно медленно, чтобы это не застало его врасплох, и достаточно быстро, чтобы не дать вмешаться преподобному Баню. Монах непременно свернул бы шею старику писарю, а это уж было бы и вовсе ни к чему: лучше пусть потом очухавшийся старикашка поможет рассказывать оплошавшему начальнику о «крадущихся демонах», нагрянувших в Восточные казематы со своих далеких островов.

Язык без костей, его из суставов вынимать не нужно…

Походя Змееныш Цай мазнул ладонью по писарскому горлу, остро и уверенно коснувшись дряблой, стариковской плоти – пусть отдохнет крючкотвор, пусть забудет до утра и о больных зубах, сколько их там у него еще осталось, и о ночных призраках…

Пол ушел у лазутчика из-под ног, стены накренились, словно прогневавшиеся демоны Преисподней качнули темницу, решив всласть натешиться человеческой кутерьмой; в глазах на миг стало темно, и чужие холодные пальцы беспощадно уперлись в ямочку между ключицами и в основание черпа.

Святой Сестрице, тысячелетней развратнице-оборотню, наверное, сейчас икнулось в тюрьме ада Фэньду – Чернобурка отлично помнила похожую хватку!

Монах замер, что называется, на середине прыжка. Уж кому-кому, а преподобному Баню не надо было объяснять: еще движение, и ему доведется бежать из Восточных казематов в одиночестве. Потому что удивительного писаря монах непременно отправит к предкам, нет в Поднебесной таких писарей, чтоб выдержали открытый бой с клейменым сэн-бином! – но Змееныша это не оживит.

Устоявший перед сонным зельем старик писарь молчал, удерживая согнутого в три погибели Цая, и пристально смотрел на монаха.

Взгляд его сильно напоминал взгляд древесного удава: рыбьи чешуйки между припухших век, стоячий омут, в котором ничего нельзя прочитать.

Обмотанное полотенцем лицо странным образом усиливало сходство с большой змеей.

Сытой?

Голодной?

Охотящейся?!

– Вы не туда бежите, – бесцветным голосом произнес старик. – Верхними ярусами вам не выбраться – там как раз смена караула. Разве что через допросную залу… пойдемте, я попробую провести.

И, отпустив Змееныша, неспешной рысцой затрусил по коридору в обратном направлении.

Слегка задев плечом окаменевшего Баня.

Вторым мимо монаха пробежал Змееныш Цай, на ходу растирая ноющую шею.

Преподобный Бань вздохнул и продолжил прерванный путь к свободе.

Они опоздали.

Когда все трое влетели в допросную залу – через другую дверь туда же вошли семь стражников, идущих сменить уснувших собратьев.

Шедший впереди начальник отшвырнул ногой дубовый табурет, на котором еще вечером сидел один из подмастерьев, коротко скомандовал – и семь лезвий тяжелых алебард уставились на непрошеных гостей.

Полукруг отточенной стали грозно двинулся вперед, тесня замешкавшихся людей.

Двоих.

Потому что писарь мгновенно исчез, растворился в сумраке углов, затканных ажурной паутиной.

Отброшенный табурет прогромыхал по грубым плитам пола и ударил преподобного Баня в колено.

Монах задумчиво посмотрел на стражу и наклонился.

Когда Змееныш Цай, монах обители близ горы Сун и объявившийся невесть откуда старик писарь вышли из допросной залы, там оставалось семеро стражников и одна треснувшая табуретка.

– Наставник Лю был бы очень недоволен, – пробормотал преподобный Бань, вытирая кровь с плеча, оцарапанного алебардой.

– Что? – не понял Змееныш.

– Ничего. Сунь-цзы тоже был великий полководец, но зачем же табуреты ломать?

И монах зло покосился на свои руки, украшенные знаками тигра и дракона.

Руки слегка дрожали.

Взгляд монаха окаменел, и дрожь унялась.

8

– Вас догонят, – скучно сказал писарь, когда они оказались во внутреннем дворе казематов и приблизились к забору высотой в полтора человеческих роста. – Если будете бежать оба, вас обязательно догонят.

Сказав это, он немного постоял, потом размотал полотенце и в упор взглянул на Змееныша.

– Ты знаешь, что делать? – тихо спросил старик писарь, немощный бумагомарака с абсолютно незапоминающимся лицом.

Высокие скулы, чуть припухшие веки, нос с горбинкой, ямочка на подбородке… а отвернешься, и мгновенно забыл! То есть, конечно, помнишь: ямочка, высокие скулы… но эти слова перестают складываться в лицо.

– Ты знаешь, что делать? – повторил писарь, и звук его голоса неожиданно отвердел, как черенок длинной трубки из одеревеневшего корня ма-линь.

– Знаю, – ответил Змееныш.

Лазутчику очень хотелось добавить еще одно слово – простое и привычное даже для годовалого младенца! – но он не мог. Язык не поворачивался, губы немели, и в горле вставал шершавый комок.

– Хорошо, – кивнул старик и не спеша пошел обратно.

В глубь Восточных казематов, разбуженных грохотом боя в допросной зале и начинавших шумно закипать, как забытый на жаровне чайник.

Промедли – и обжигающий пар сорвет крышку, вырвавшись наружу.

– Кто это был? – Бань тронул Змееныша за руку.

– Мой отец.

Непроизнесенное миг назад слово вдруг далось легко и просто.

– Как… как ты узнал?!

– По клейму на руках, – непонятно отозвался Змееныш.

И позволил себе еще несколько драгоценных секунд смотреть вслед Ушастому Цаю, которого никто не знал в лицо; даже его жена, даже его сын.

Впрочем, теперь уже нет – сын знал.

…Не слушая возражений, Змееныш Цай подсадил монаха на забор и наскоро сообщил ему, куда следует направиться, выбравшись на южную окраину.

Потом торопливо извлек из-за пазухи маленькое лезвие без рукояти – палаческий мешок с инструментом Цай опрометчиво оставил в темнице.

Скрести макушку насухо было изрядно больно, порезы кровоточили, но сейчас, ночью да еще при спрятавшемся за облачко месяце, это было неважно.

С криками вывалившая во двор стража отчетливо увидела, как голый по пояс человек неуклюже карабкается на забор, – именно так и подобает двигаться тому, кто изнурен заключением и пытками.

Когда беглец оказался на гребне забора, звездный свет отразился от бритой головы – и стражники уверенно кинулись в погоню.

Если монаху-изменнику удастся его безумная затея – не поздоровится никому. Государь не простит коменданта казематов, комендант не простит начальников караулов, начальники не простят…

Ничего, после недели батогов далеко не уйдет!.. Вон он, вон, за угол свернул!.. Держи смутьяна!

Вскоре по всем близлежащим кварталам застучали колотушки и гонги: ночные Быстрорукие бросали обход и спешили присоединиться к увлекательнейшему занятию – охоте на человека.

9

Лысый Карлик, матерый вышибала из клана «сидящих спокойно», был очень удивлен, обнаружив бесчувственного монаха у самых дверей заведения, где имел сомнительную честь служить. Шел третий час после полуночи, и было трудно предположить, что инок-гулена собрался выкурить на сон грядущий трубку-другую опиума. Особенно если он только что ножищами вовсю пинал дверь – и весьма громко, надо заметить! – а теперь валяется, падаль падалью, и готов с минуты на минуту удалиться в свою Нирвану.

Подсветив себе лампадкой, Лысый Карлик уже собрался уйти, оставив монаха на произвол судьбы, но тут взгляд Карлика упал на правую руку странного гостя.

Вышибала вихрем метнулся назад в притон и в самом скором времени выбежал обратно с самострелом в руках. Причем заряженным не обычным шариком из твердой глины, предназначенным для успокоения шумных клиентов, а свинцовым, боевым.

Явись сейчас прямо сюда Князь Темного Приказа, Владыка Яньло, и предложи: «Подойди-ка, друг-вышибала, к несчастному да помоги ему оказаться под крышей!» – Лысый Карлик ухмыльнулся бы щербатой, как изношенный топор, ухмылкой и ответствовал:

– Нет уж, уважаемый! Посули вы мне даже возродиться Первым министром, и то я не подошел бы близко к клейменому сэн-бину, особенно после того, что сотворил с тайной канцелярией Сын Неба, государь Хун Ци!

А так, с самострелом и издалека, – совсем другое дело!

Дверь скрипнула, и наружу выбрались двое дружков Лысого Карлика; вернее, дружок и подруга, рыночный сборщик мзды Хоу Жадная Утроба и доверенная воспитанница Гиблой Доченьки, имени которой никто не знал, а называли просто: Доченька-Вторая.

Жадная Утроба тоже тащил с собой заряженный самострел, а руки Доченьки-Второй прятались за отворотами халата, там, где скрывалась кожаная перевязь с метательными ножами.

– Вот он! – победно рявкнул Лысый Карлик. – Лежит, паскуда! А ну-ка, братки, давайте свяжем его как следует и сдадим завтра Быстроруким! Я думаю, государевы люди не поскупятся на награду за поимку беглого кознодея!

Идея пришлась всем по сердцу, однако связывать не торопились – никто не спешил подходить первым.

Доченька-Вторая предложила было позвать на подмогу кого-нибудь еще, но Жадная Утроба категорически не захотел делить возможную награду.

Сошлись на том, что связывать будет Лысый Карлик, а Жадная Утроба с Доченькой-Второй станут внимательно следить за монахом и в случае чего примутся стрелять и бросать ножи.

Но зато и из будущих денег Лысый Карлик возьмет себе половину, а остальные поделят что останется.

Как ни странно, исполнить задуманное оказалось проще простого: не прошло и пяти минут, как монах был связан по рукам и ногам.

Запарившийся Карлик вытер лоб – поди, навяжи сто и еще восемь узлов! – и подмигнул дружкам.

– Готов! – весело хмыкнул он. – Теперь не развяжется!

– Понятное дело! – так же весело ответили ему. – Сам не развяжется, так ты поможешь! Давай, плешивый, не мнись, скреби ногтями!

Сперва Лысый Карлик не понял. Мало-помалу до него дошло, что Доченька-Вторая и приятель Хоу оторопело вертят головами, потому что никто из них этих слов не произносил.

Сам монах заговорил, что ли?

Да нет, лежит себе, спеленутый, как девичья ножка.[65]

Тень колодезного «отшельника» неприятно зашевелилась, сгустилась и превратилась в человека. Когда незнакомец приблизился к лежащему монаху и трем ловцам удачи – Лысый Карлик обратил внимание на изрезанную макушку человека, словно гость совсем недавно в приступе безумия самовольно принимал обеты служения Будде.

Сумасшедший?

Непохоже…

Всех окрестных сумасшедших Лысый Карлик знал поименно.

Карлик приподнял самострел, все еще колеблясь – опыт подсказывал вышибале, что именно «темные лошадки» всегда оказываются самыми трудными клиентами, но тут случилось непредвиденное.

Незнакомец лихо прищелкнул пальцами, и самострел Лысого Карлика поднялся еще выше – но уставился при этом на Жадную Утробу.

А что оставалось делать? Если сухой стук щелчка приказывал от имени самого Монашка У: слушаться этого человека, как меня самого! Вот возьмет Утроба, стрельнет, а потом Монашек У спросит Лысого Карлика: «Почему недоглядел?!»

Незнакомец же, заметив движение вышибалы, звонко расхохотался и присвистнул, вновь щелкая хитро сложенной щепотью. Доченька-Вторая вздрогнула, перебрала пальцами за пазухой, словно лаская собственную грудь, и стала вполоборота к побелевшему Утробе.

Сборщик мзды уже подумывал от греха подальше исчезнуть за дверями притона, но незнакомец прищелкнул в третий раз, сложив ладонь раковинкой… и Жадная Утроба, не колеблясь, поднял свой самострел, целясь в Карлика, и одновременно шагнул поближе к Доченьке-Второй. Глядишь, промахнется девка – а в рукопашной она Утробе не соперник!

Да и то – погибни сборщик Хоу, так рыночный «бугор» Ань Захребетник семью за послушание по гроб жизни обеспечит!

Змееныш Цай рассмеялся в голос, закашлялся от рези в спаленных погоней легких и встал между тремя людьми, готовыми по одному его знаку вцепиться друг другу в глотку.

– Несите монаха внутрь, – приказал он.

И никто не осмелился ослушаться.

10

Что труднее всего почесать всласть? Да так, чтоб больше не чесалось!

Языки столичных болтунов.

Всего недели хватило им, чтобы трижды облизать со всех сторон дерзкий побег монаха-воителя из Восточных казематов. Отвага неизменно вызывает приязнь и уважение: вот и посмеивались втихомолку бэйцзинцы, глядя на шарящих повсюду Быстроруких, на вывешенные объявления о награде в тысячу лянов за поимку беглого архата, на усиленные караулы, выставленные поперек дорог, на истошно орущих глашатаев… Умолкли глашатаи, осталась невостребованной награда, угомонились сыщики – и свежая новость затмила собой малость поднадоевший побег. Государев Советник, обласканный новым императором, без всякой видимой причины покончил с собой на пороге присутственной залы Училища Сынов Отечества – того самого учебного заведения, которому несчастный воробей посвятил лучшие годы своей жизни.

Эй, господа бэйцзинцы, чем завтра языки-то чесать станем?!

Известие о самоубийстве Государева Советника застало Змееныша и преподобного Баня во дворе надежного схрона, где оба и пребывали с той памятной ночи. Лазутчик и монах как раз спорили о наилучшем составе для укрепления сил; на отваре женьшеня и ароматного гриба-сянжу сходились и тот, и другой, но Змееныш настаивал на добавлении экстракта корицы, а Бань – на лотосовом семени.

В результате добавили и семя, и корицу одновременно.

А когда Лысый Карлик, вовсю выпячивающий жалованную Монашком У поощрительную татуировку, сообщил о происшествии в Училище – Змееныш на миг замер, глядя на монаха остановившимся взглядом, и негромко произнес высоким, чирикающим голоском:

– Поверь мне – я отнюдь не щепетилен и не робок. Если по зрелом размышлении я пришел бы к необходимости уничтожения сановников-монахов, я сказал бы об этом кому угодно: государю, Будде, Князю Темного Приказа! Но знать, что цена твоему опрометчивому слову, вовремя подвернувшейся на язык цитате, сдобренной лестью, – несколько десятков отрубленных голов…

Бань выслушал, не перебивая и не удивляясь, после чего пошел в дом.

Монах еще слегка кособочился при ходьбе, но силы быстро возвращались к нему.

Недаром тот же престарелый Монашек У, глава клана «сидящих спокойно», через Лысого Карлика предложил преподобному Баню открыть тайную школу и взять на себя обучение людей Монашка кулачному искусству.

Намек был более чем прозрачен: к чему вам возвращаться в Шаолинь, достойный сэн-бин, если обитель в опале, и не сегодня-завтра – в осаде?! А «сидящие спокойно» не поскупятся, с лихвой оплатят уроки клейменого мастера…

Бань не ответил ни да ни нет.

Лысый Карлик решил, что скорее «да»; Змееныш подумал, что скорее «нет», а сам Бань…

Что имел в виду монах, так и осталось невыясненным.

Потому что на исходе второй недели после побега Змееныш Цай пошел во двор умываться.

Наклонившись над огромной деревянной бадьей, он уже плеснул было себе в лицо водой, но засмотрелся на собственное отражение. В бадье, рядом с небритой физиономией лазутчика, колыхался совершенно неуместный здесь даос – щуплый, в рваном полосатом халате и железной шапке, похожей на рыбий хвост.

Даос улыбался и манил Змееныша пальцем.

Змееныш на всякий случай огляделся – нет, за плечом никакого даоса не наблюдалось.

Снова глянул в бадью – вон он, подлец, которого судья Бао притащил на тайную встречу, стоит, смеется и палец крючком гнет…

Лазутчик приблизил лицо к поверхности воды, чтобы повнимательнее рассмотреть странного даоса, и тут из бадьи выметнулись две худых руки, ухватили Змееныша Цая за шею и силком потащили в воду.

Невозможным, невероятным прыжком преподобный Бань, чудом случившийся неподалеку, достал мелькнувшие в воздухе ноги лазутчика, мертвой хваткой вцепившись в щиколотки Цая… но из бадьи мигом высунулся ужасно длинный ослиный хвост, тройным кольцом обвил талию монаха – после чего оба, Бань и Змееныш, шумно плюхнулись в воду и исчезли.

Когда хозяин схрона со слугами подбежал к бадье – она была пуста.

Если не считать оставшейся воды, меньше половины, и колышущихся отражений хозяина и слуг.

Самым удивительным было то, что отражения внутри бадьи глумливо хохотали над людьми, испуганно застывшими снаружи; и с того дня хозяин схрона всегда непроизвольно хихикал, когда видел колеблющуюся поверхность воды.

Даже чай пил, хихикая.

Междуглавье

Свиток, не найденный птицеловом Манем в тайнике у западных скал Бацюань

Человече, познай сам себя!

А если не так?

Если перефразировать?!

Система, познай сама себя!

Хрен собачий она вам себя познает.

Это я заявляю с полной ответственностью, как Маленький Архат, просветленный буддист-шизофреник с нетрадиционным поведением.

Эта кармическая зараза действует уже невесть сколько веков, так и не сумев понять одного: почему она действует именно так и можно ли действовать иначе?!

Не для этого ли моя подружка Система, изловчившись, захватила душу «однополушарного гения» и сунула ее в тело девятилетнего дурачка? Ей позарез нужен был именно я, человек из «сети», из совсем другой реальности, со свободным мышлением, не скованным форматом и установками здешнего диска.

Хорош диск – земля на трех китах, или на чем она тут держится?

На Великом Змее Шеша?

Только сейчас, отдыхая в доме милейшего судьи Бао на всем готовеньком, я вдруг понял, почему в Поднебесной никогда не наблюдалось войн на религиозной почве.

Ведь у любой Системы есть два языка: внутренний и внешний, то есть понятный ей самой и понятный пользователю. В нашем случае внешний язык «Кармо-компа» надцатого поколения – это и есть Преисподняя и Западный Рай, князь Яньло и Яшмовый Владыка, демоны и небожители, то место и те существа, которые конкретно воздают по заслугам. Родимый двоичный код: оппозиции святой – грешный, ангел – черт, рай – ад… «цзин» и «жань». Скажи ханьцу: «Твой Яньло – это мистико-магический пласт; адаптированное для тебя, прохвоста, отображение работы Системы Закона!» Кивнет ханец, тупо ухмыльнется и решит, что перед ним мудрец, познавший Безначальное Дао. Мудрецы, они все примерно так выражаются… А скажи ему: «Будешь себя вести хорошо – возродишься в раю Будды Амитабхи; а не станешь папу-маму слушаться – и прижжет тебе Адский Князь седалище за сыновнюю непочтительность!» – все понятно, ханец рад и счастлив.

Вот потому-то остальные, не такие, как мы, – варвары!

Из другой Системы, из непонятной хоть снаружи, хоть изнутри.

Зато те, кто наши…

Маг-даос, выплавивший свою любимую киноварную пилюлю, просто-напросто подключается к внешнему языку; отсюда вся его магическая мишура, радующая глаз и устрашающая сердца. Он, в сущности, оператор, ловко владеющий программами, плавающий в виртуальной реальности, как рыба в воде; вовсю пользуется возможностями, играет в игры и время от времени показывает народу чудеса на экране. Правда, внутрь Системы даос не лезет, основ не колеблет – Дао неизменяемо, и ему надо лишь следовать.

Зато поймавший У правоверный буддист – этот подключается сразу к языку внутреннему и никаких чудес народу не являет, кроме собственных заморочек. И впрямь: Будда вращает Колесо Закона. Вот кто у нас системный программист, вот кто работает с внутренней конфигурацией, вот откуда непонятности поведения – как же без внешнего языка бестолковому ханьцу уразуметь, что да как меняет в программе ушлый бодисатва. Не зря ж клянутся: не уходить в Нирвану, пока последнее живое существо не будет спасено!

Ну и конфуцианцы-грамотеи, электронщики, ремонтники и наладчики: эти вообще работают снаружи, так сказать, «с железом», с самими людьми. В Систему не лезут, возможностями ее не пользуются, зато организуют господ китайцев в правильные цепочки: сын – отец, государь – подданный, учитель – ученик…

Эй, файлы с секторами, слушай мою команду: согласно этике-морали в шеренгу по одному стройся!

И строятся.

Небось нигде так не строятся, как в Поднебесной…

Не явись вирус, росли б себе три Пути из одного корня и горя б не знали!

Я прямо проникся к подлому вирусу грандиозной нелюбовью: надо ж, какую стройную картину испоганил! Веками налаживали, а он с ходу хлоп, и в дамки! Теперь одна панацея, даже грохнув террориста, – заново диск форматировать, очищать его перед новой загрузкой.

А то, что от такого очищения куча народу в гроб ляжет, – это Системушке без разницы! Системулечка плотскими категориями не мыслит, ей отрубленная ножка или там выколотый глазик – вещь абстрактная. Один труп от миллиона трупов отличается лишь количеством и сроками работы. Не бойтесь убивающих тело, души же убить не могущих! Она, Системочка, и не боится – ей запорченный диск очищать надоть, и от вируса, и от всего-прочего!

На ее век душ хватит.

Вот только сам, без помощи извне, родимый «Кармо-комп» собственный диск отформатировать не в состоянии. Это вам не мастурбация, тут свои тонкости! Приходится запрашивать дружков по Сети: эй, как там у вас диски очищают? Конец Света, говорите? Апокалипсис?! Ох, что-то слово не наше, не ханьское, варварством попахивает… ну да ладно, сойдет. Что-что? Страшный Суд?! Пришить материальное человечество и уже потом отделять овец от козлищ?!

А подать нам сюда Всадников Апокалипсиса!

И подают – сам видел. Высылают, так сказать, очищающие программы. Они других не знают, у них там ни кармы, ни перерождений нету, без трубы восьмого ангела и озера серного не обойтись. К сожалению, вся эта прелесть в нашей-то Системочке уже успела пройти из языка внутреннего в язык внешний, в магически-адаптированный! Встали чародеи-даосы стеной, рубятся насмерть операторы-герои, блокируют чуждый способ очистки диска, как могут… понимают то, что Системушке невдомек: такая очистка разрушит все.

Совсем все.

Как теркой по младенцу: снимет опрелость вместе с кожей.

Только ни даосу, ни Системе не объяснишь: жесткое форматирование есть способ физического воздействия, и не дай бог откликнется Бог. Чужой для Поднебесной Бог, какой-нибудь Саваоф, Аллах или Иегова, вселенский программист во всем своем всемогуществе и с санкции дуры Системы!

Сами ж просили!

Возьмет и отформатирует диск под себя!

Будда вращает Колесо Закона; а Вседержитель – спицы отдельно, обод отдельно…

Не покажется ли тогда Апокалипсис санаторием?..

Вопрос: кто в силах устроить мягкое очищение диска изнутри?

Ответ: не знаю.

Пока не знаю.

Книга третья

Темная сторона Солнца

Часть седьмая

Лазутчики кармы

Добро творится добрыми.

Из поучений мастеров

Глава тринадцатая

1

– Прекрасна жемчужина Северной Столицы – Зал Высшей Гармонии, главный парадный павильон Тайхэдянь, предназначенный для государственных церемоний. Вознесенный над гладью мощеных площадей, над ступенчатыми белокаменными террасами, полными воздуха и света, Тайхэдянь потрясает мощью резного цоколя из светлого мрамора, яркостью колонн и изгибами массивных крыш, устланных золотистой черепицей.

Именно отсюда открывается чудесный вид на Западный парк с озерами, Угольный Холм Мэйшань и Белую пагоду Байта… впрочем, высшим сановникам Срединной империи, собранным государем на большой совет, сейчас было не до любования красотами.

Господин канцлер тревожно посмотрел на сидевшего рядом главнокомандующего левым крылом, седого генерала, и незаметно пожал плечами.

Трудно перечить государю.

Еще трудней перечить государю новому, не так давно поднявшемуся по красным ступеням и оттого чаще, чем следовало бы просвещенному правителю, напоминающему о собственной непогрешимости.

Вот и сейчас: Сын Неба посмотрел на господ сановников, дописал что-то на своем белом яшмовом диске – причуда, о которой вполголоса поговаривала вся Столица, – и бесцветным голосом произнес:

– Шаолинь должен быть разрушен!

Но не это взволновало господина канцлера – не в первый раз за последние месяцы слышал он эти слова и относился к ним снисходительно-равнодушно.

Слова есть слова; очередная причуда, вроде яшмового диска.

Но следующие слова уже перестали быть просто словами, ибо некоторые из них в устах императора имеют силу грянувшей грозы.

– Когда подует золотой ветер,[66] повелеваю силами пяти военных округов выступить на обитель близ горы Сун.

И по-прежнему бесцветно:

– Я сам поведу войска.

Вот тут-то и переглянулись снова господин канцлер с главнокомандующим левым крылом, а Первый министр – с начальником отряда Крылатых Тигров и советником Чэном.

Казнить монахов из тайной канцелярии, любимчиков прежнего императора, обвинив их во всех возможных и невозможных грехах, – это дело более-менее понятное для молодого государя; да и ханьцы, от ванов до простолюдинов, единодушно поддержали благое начинание. Но двинуть стотысячное войско на святую обитель?! Народ не поймет – настроения переменились, казнь сторонников Чжан Во не принесла желаемых результатов, и в харчевнях все чаще стали поговаривать: подняли руку на святых хэшанов, попутчиков Будды, отсюда и усиление бед с напастями! Государь полагает, что обитель вынашивает коварные замыслы? Ну, вызови в Столицу патриарха для судебного разбирательства, а не явится, так пошли за мятежным настоятелем цензора и стражников… не пустят дерзкие Быстроруких в обитель – вот тогда и будет повод прибегнуть к армии!

Даже Сыну Неба непозволительно вызывающе топтать букву закона и дух древних уложений!

Террором попахивает, бунтом – а там и гражданской войной!

Все это в самом почтительном изложении и было высказано самонадеянному государю.

Хун Ци, Сын Неба, безразлично поглядел на сановников, полоснул наискось кисточкой по исчерканному диску и приказал расходиться.

Дескать, Зал Высшей Гармонии – не для пустословья.

Но пятерым велел остаться.

Начиная с канцлера и заканчивая начальником Крылатых Тигров.

А потом зачитал им доклад судьи Бао из города Нинго.

Кивнули высшие сановники: велика прозорливость государя! Если и впрямь есть такая сила, что способна вне государственного контроля… только сила, может, и есть, а доказательств нет. Здесь секретными докладами и Князьями Темных Приказов не обойтись. Преисподнюю к делу не пришьешь, и вообще: если действительно все написанное в докладе – правда, хорошо бы и нам самим заполучить подобных союзников.

А то как бы чего не вышло.

– Вы уверены, что мы не имеем таких союзников? – тихо спросил государь, и слушавшие его потом рассказывали: поднял Сын Неба над головой диск из белой яшмы, и неясная дрожь пробежала по собравшимся, словно даже качнув громадный Тайхэдянь.

Страшно улыбнулся государь и добавил:

– Готовить войска. Цель похода пока не разглашать. Подует золотой ветер – тогда и посмотрим.

И удалился.

Прекрасен Зал Белых Одеяний в монастыре Шаолинь – резное лицо Будды Шакьямуни благостно улыбается с алтаря на возвышении, перед алтарем на каменном столике дымятся благовония, горят свечи и источают аромат свежие цветы; и расписные ширмы стоят полукругом за спиной отца-вероучителя.

Вот только скорбны лики собравшихся: весть о подлом умерщвлении братьев уже долетела с севера на юг, из Бэйцзина к стенам обители. Не потому ли и сам патриарх вместо поучительных джатак поведал братии о правителях неправедных, кознями которых рушились империи и гибли государства?

Негоже буддийскому хэшану скорбеть или радоваться, сердце его подобно сохлому дереву, а душа – развеянному пеплу… отчего плачете, братья мои?!

Будда простит…

На следующее же утро приказом отца-вероучителя было увеличено время занятий кулачным боем за счет сокращения проповедей и постижения Закона. Наставник Лю мучил монахов нещадно, все больше заставляя упражняться с оружием всех восемнадцати видов, нежели с голыми руками; пот ручьями лился под ноги, но братия стиснула зубы и молчала. Один из наставников-шифу, выслушав журавля-патриарха, отправился в поселок слуг. После недолгого разговора жены и дети, а также слабовольные и малосильные покинули пределы обители, разъехавшись кто куда (говорили, что на земли подвластных Шаолиню монастырей!), а остальные занялись ремонтом обветшавших стен внешних и внутренних укреплений. После строительных работ со слугами проводились учения по стрельбе из лука и пользованию пращой… даже азы рукопашной, вопреки старым заповедям, стали преподавать отважным мирянам.

Грудью встанем за родной монастырь!

Вскоре ушли бритоголовые посланцы в ближайшие обители – и не прошло и двух недель, как к Шаолиню двинулись обозы с провиантом на случай осады. Также на дорогах Хэнаня, и не только Хэнаня, объявились невиданные прежде толпы бродячих монахов. Они вяло просили подаяние, не обижаясь на отказ, и без устали вещали простолюдинам о святости обители близ горы Сун и вечном проклятии, что обрушится на любого, поднявшего на монастырь нечестивую руку. «Рожденные в травах» чесали в затылках и соглашались. Опять же мимо красноречивых монахов и мышь не проскользнула бы незамеченной, не говоря уж о стотысячном войске.

И все чаще стала открываться парадная дверь Шаолиня. Возвращались клейменые сэн-бины, опытные воители, в прошлом обласканные императором Юн Лэ и приставленные казненным наставником Чжаном к ванам да князьям. Вдохновленные столичным примером, областные и кровнородственные ваны и сами принялись было рубить головы бритоголовым соглядатаям-убийцам, но провинциальные сэн-бины оказались менее верноподданными, чем их бэйцзинские братья, и добровольно на смерть не пошли! Некоторых застали врасплох, и дорого заплатили ванские солдаты за одну бритую голову, так дорого, что уже после и сами князья задумывались: не дешевле ли было дать проклятому монаху бежать?! А прочие поспешили исчезнуть без шума и вернуться в Шаолинь, где их приняли с распростертыми объятиями.

Поднаторевшие в делах государственных, сэн-бины из бывшей тайной службы мигом предложили отцу-вероучителю путь отмщения. Недостойно после подлого убийства братьев покорно ждать осады – государь-кровопийца еще проклянет тот миг, когда в его голову пришла мысль о разгроме всесильной службы!

Патриарх колебался и не отвечал ни да, ни нет.

В начавшейся кутерьме как-то прошло незамеченным, что монастырский повар, преподобный Фэн с диском, днюет и ночует в Лабиринте Манекенов, почти не выбираясь на поверхность. Изредка маленький урод поднимался в кухню, растерянно бродил по ней, чуть не плача от отчаяния, и все что-то писал-стирал на своей игрушке. Но кому до того было дело?! Впрочем, если кто-нибудь ночью, когда в Лабиринте раздавался сухой треск, сумел бы одновременно заглянуть в государеву спальню, – этот провидец наверняка был бы в изумлении. Император поднятым зверем метался по покоям, сражаясь с невидимым противником, его руки мелькали подобно облачным клочьям в бурю, он вскрикивал и умолкал, нападал и отражал, а потом безумно смеялся и шуршал кисточкой по белой яшме своего диска.

И снова кидался в бой; но уже больше атакуя, чем защищаясь.

Увы, монахам Шаолиня было не до причуд повара, а Крылатым Тиграм-телохранителям – не до ночных выходок Сына Неба.

Прекрасны даосские храмы в горах, когда лето только идет на убыль, но дыхание осени уже колеблет листья деревьев, вплетая в зелень ало-золотистые[67] нити!

Только вот судачили в городах и деревнях: пропали даосы! Пустуют хижины отшельников и пещеры мудрецов, большие обители заперты, лишь доносятся изнутри странные песнопения и возносится к небу сизый дым курений, но посторонних внутрь не пускают, а по ночам, говорят, бродят вокруг небесные полководцы и огненными трезубцами отгоняют любопытных.

На призыв организовать моление о дожде не откликнулся ни один из магов, а раньше состязания устраивались, и бились в небесах бородатые драконы, покорные слову даосских чародеев! Одни шарлатаны остались в городах, тешат дураков пустыми фокусами…

В растерянности ученики: где учителя, постигшие Дао, где наши наставники, где высокомудрые?! Вот только что были здесь, рядом с нами – и словно ветром сдуло! Сбивая ноги в кровь, искали ученики исчезнувших отшельников, срывали горы, вспахивали землю, моря ложкой вычерпывали – тщетно! То ли ученики плохими оказались, то ли и впрямь не сыскать ушедших… Один из брошенных учеников добрался даже до самого ада Фэньду и после долгих мытарств был принят Владыкой Янь-ваном. Молил помочь, не разлучать с любимым наставником, где бы тот ни был! Князь Темного Приказа долго смотрел на незваного гостя, после подвел того к Адскому Оку и показал, где его учитель.

Долго смотрел ученик, дольше Князя. Наконец, пригладив волосы, ставшие за этот срок седыми, твердо ответствовал:

– Тогда тем более я должен быть рядом!

Наверное, это был не самый плохой ученик…

Прекрасна Преисподняя, когда… впрочем, неважно.

В запустении ад, все десять канцелярий засыпает пылью бездействия, главные демоны куда-то запропастились – грешники уж истомились в ожидании, цепляются к пробегающим бесам:

– Где мучители? Скоро ли объявятся?!

– Некогда, – отвечают спешащие мимо, – не до вас! Сами мучайтесь!

И то: раз ждать помощи не приходится, отчего бы и не помучиться в охотку?

Пособим друг дружке?! Авось год за два зачтут… кто тут в прошлых жизнях палачом да мясником трудился?

Прекрасен Западный Рай владычицы Сиванму…

Раздумья в ночи,

или О чем не писал литератор Цюй Ю,

автор «Новых рассказов у горящего светильника» и позапрошлый чиновник-распорядитель Чжоу-вана, сосланный в пограничный гарнизон Баоань и возвращенный из ссылки императором Хун Ци по ходатайству Государева Советника в ночь описываемых событий

2

– …Сохранение рода? – спросил судья Бао, разливая в чашки круто заваренный красный чай. – Может быть, сохранение семьи? Или государства? Но тогда при чем тут тигры?!

– Ни то, ни другое, ни третье, – ответил Маленький Архат, с ногами забираясь в кресло. – Я не очень хорошо представляю, как вам все это объяснить, но я попробую.

Он хмыкнул и непонятно добавил:

– Мы попробуем.

Раздумье заблудшей души

Я знаю, что это карма

И против нее не попрешь.

Борис Гребенщиков

Я не знаю, в какой именно момент обезьяне пришло в голову стать человеком; но я знаю, что она приобрела и что утратила в этот миг.

Приобрела мораль; утратила же инстинкт выживания вида.

«Шоу должно продолжаться любой ценой!» – сказала Мать-Природа.

«А почему это?» – подозрительно спросила обезьяна и подобрала с земли камень.

Хороший такой кремешок, с острым краем…

И перерезала пуповину, связывающую ее с инстинктом выживания вида; или, если хотите, с Законом Кармы. Не хотите? Полагаете, что Закон воздаяния за действия, отягченные человеческими страстями, не имеет ничего общего с выживанием вида?!

Вы неверно полагаете!

Волк никогда не додумается вырвать глотки всем волкам соседнего леса только потому, что ему не нравится окрас их шерсти или горбинка на носу. Его волчья карма просто не позволяет ему так думать. Не лезь на мою территорию, а в остальном живи и давай жить другим!

«Фивы зарвались!» – говорит какой-нибудь Александр Македонский, и сожженный город посыпается солью прямо поверх трупов горожан.

Олени бодаются за самку, и самый сильный гордо уходит сотворять потомство. Остальные расстроенно смотрят вслед рогатому красавцу и не прикидывают, как бы выкопать ему на дороге яму с заостренным колом посередине, а потом скопом изнасиловать вдову-олениху.

«Аллах не против!» – сопит недорезанный халиф Гарун аль-Рашид, и в гарем к престарелому импотенту волокут очередной десяток юных девственниц.

Подрубленное дерево вдруг расцветает и при последнем издыхании щедро расшвыривает во все стороны семена; Каин убивает Авеля, Иван Грозный – своего сына, Генрих не помню какой – жену, католики – гугенотов, сунниты – шиитов, фермер – вора, укравшего целых три кочана червивой капусты…

Шоу должно продолжаться!

«А почему это?!» – подозрительно спрашивает безволосая обезьяна и тянется за кремешком; за ножом, топором, автоматом, атомной бомбой…

Закон Кармы оберегал жизнь, любую жизнь; человек вырвал штекер, объявив себя царем природы и созданием Бога.

Выясняющие отношения тигры не пускают в ход когти, обмениваясь оплеухами, ссорящиеся кобры не применяют свой яд – просто поднимаются на хвосте, кто выше, и расползаются удовлетворенными; играют в гляделки раздраженные гориллы – кто первым отвернется?!

Зато голуби частенько затаптывают друг дружку до смерти; и гибнут травоядные в брачных поединках.

Случается…

Хищник силен и агрессивен по натуре – и потому менее жесток вне стихии смертельной битвы. У хищника есть страшное оружие, но и не менее могучая узда, он не рвет горло сдавшемуся конкуренту и не догоняет проигравшего собрата; хищнику достаточно показать силу.

Зато слабый изначально слаб и поэтому жесток истерически: слабому постоянно надо силу доказывать!

Слабому человеку разум дал силу сильного, но, увы! – забыв при этом дать и сдерживающую уздечку могучего хищника.

Знающий не доказывает, доказывающий не знает – господа, мы бы с нашим характером тихо и незаметно вымерли!

Но человек понадобился Закону Кармы.

Своим разумом, душой, если хотите, волей и упрямством, своей противоречивостью и способностью вертеть Колесо Закона, расширяя возможности этого «чертова колеса».

«Кармо-комп» решил стать машиной следующего поколения.

И Карма прикрыла уродство человечества снаружи и изнутри. Инстинкт выживания вида заменили мораль и этика, нравственные заповеди, костыли, не позволяющие бегать, но дающие возможность хоть как-то передвигаться. Это сложно, это громоздко, требует постоянных изменений и дополнений – кого можно резать и предавать анафеме, а кого нельзя и по каким причинам?! – но худо-бедно работает. «Добродетель появляется после утраты Пути; человеколюбие – после утраты добродетели; справедливость – после утраты человеколюбия; ритуал – после утраты справедливости. Ритуал – признак отсутствия преданности и доверия. В ритуале – начало смуты».

А ты был весьма прозорлив, старый учитель Лао…

Снаружи же Система восприняла сохранность человеческого вида не как сохранность тел, но как сохранность душ. Именно души Карма принялась сохранять и изменять для выживания тернового «венца творения». Фиксация кармообразующих поступков – и посмертно-прижизненный вывод: стабилизация опасных пиков прошлого существования! Был диктатором или садистом – поживи прачкой или уткой, поднаберись терпения и пугливости. А там, глядишь, начнется перенаселение, и понадобится парочка Чингисханчиков для сокращения числа лишних ртов.

Система человеческой моралью не отягощена; ей вид сохранять надобно.

Не бойтесь еще раз убивающих тело, души же убить не могущих!

Не боимся, шеф!

И под козырек.

К аспекту вида выживанья

Относятся: укус, жеванье,

Глотанье и пищеваренье.

Кто сочинил?

Венец творенья.

Зато души, очистившиеся от человеческих страстей (повторяю, от человеческих! – а не от страстей вообще), перестают совершать кармообразующие поступки!.. Они подключаются в святая святых и, являясь отныне частью Закона Кармы, непонятны людям, потому что люди ковыляют на костылях, а они бегут со всех ног!

Полагаю, я тоже непонятен файлам, вызванным на экран монитора.

Вывод?

Очень простой: наш приятель Фэн умудрился подключиться к Системе, но при этом каким-то чудесным образом не лишившись ДО КОНЦА чисто человеческих страстей. В результате он стал моральным вирусом во внеморальном Законе, но при этом и частью Системы, как раковая опухоль является частью организма.

И притом довольно активной.

Вот тебе, бабушка, и бой рук друг с другом: заварил повар крутую кашу, Система подвисает в противоречии и борется, по сути, сама с собой.

Но все же у меня остается один вопрос: почему именно Шаолинь стал загрузочным сектором «Кармо-компа»?

И ответ выскальзывает из рук.

Остается лишь пожать плечами и переложить все это языком Ли Бо и Конфуция.

3

– …Разрыли могилу, а она пуста, – ни с того ни с сего произнес преподобный Бань. – Одна старая сандалия, и никакого тебе патриарха. Ищи-свищи Бородатого Варвара от Тибета до Окинавы… кому придет в голову наведаться в Лабиринт, да еще туда, где никто не ходит?

Змееныш Цай гонял мокрые разлапистые чаинки от одного края чашки к другому.

– Понятное дело, – согласился лазутчик. – Прятаться надо там, где не ищут. Даже если ты Просветленный Учением…

Раздумье лазутчика

Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины Преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты Небес.

Сунь-цзы

Великий учитель Сунь-цзы, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, был не прав.

– Пользование лазутчиками насчитывает пять видов: имеются лазутчики местные, встречаются лазутчики внутренние, бывают лазутчики обратные, существуют лазутчики смерти и ценятся лазутчики жизни.

Прости, знаток древности, – я, Змееныш Цай, лазутчик жизни и монах Шаолиня, утверждаю: есть шестой вид.

Лазутчики Кармы.

Лазутчики жизни – это те, кто возвращается.

Но возвращаются не они одни.

Патриарх Бодхидхарма, Просветленный Учением, был гениален, превратив захудалый монастырь во врата Закона.

Давно забыт истинный смысл созданного Бородатым Варваром способа обучения лазутчиков Кармы, но сэн-бины Шаолиня и по сей день идут тропой Патриарха-в-одной-сандалии.

Разве что по обочине.

Пришедший в обитель кандидат волей-неволей попадает в оборот: из-под него силой вышибают костыли нравственных правил «ли». Бедняга качается, готовый в каждую минуту упасть и больно удариться, он судорожно ищет оправдание ужасному поведению монахов, он готовит жаркое из белого кролика и моет загаженный пол… все, что согласно прежним канонам было хорошо или плохо, правильно или неправильно, почтенно или недостойно, – все это полыхает сухими дровами в жарком огне!

Изучающие Путь! Нет святого Будды и грешного демона Мары! Бейте их обоих, и Будду, и Мару – если вы будете любить священное и ненавидеть обыденное, то вам придется вечно барахтаться в океане смертей-и-рождений!

Это правда.

Бывший мирянин робко делает шаг к Закону. Он беспомощен, как младенец, но это его шаг. Он отказывает или соглашается не потому, что так учил Кун-цзы или «Книга Перемен»; так велит ему его сердце, так приказывает искренность текущего мгновения!

И шелуха прежних заблуждений мало-помалу сползает с него, иначе ему не обреют головы.

Я прошел через это.

Далее у молодого монаха каленым железом выжигают обыденное сознание. Не опирайтесь на слова и знаки, не верьте учителю только потому, что он зовется учителем; если ты согласен с чужой мудростью – это твоя мудрость, а если не согласен, то не все ли равно, кто ее высказал первый?! Это единственный способ услышать «хлопок одной ладонью», познать «смысл прихода патриарха на Восток» и узреть весь мир на ладони.

Сойди с ума! Сойди, ибо уму невыносимо тяжело.

Когда Будду Шакьямуни уговорили прочитать проповедь, он вдохнул аромат цветка и улыбнулся. Старец Махакашьяпа, единственный из собравшихся, улыбнулся в ответ.

Так родилось учение Чань.

Эту улыбку даруют молодому иноку Шаолиня вместо рассудка лавочника и привычек домохозяина.

Надо думать, как думает ветер – дуновением.

Я видел это.

И монах восходит на третью ступень – ступень воинского искусства. Безоружному дают оружие, которое нельзя отнять при его жизни; слабому дают непреодолимую мощь; ежедневно ставят перед смертью лицом к лицу, чтобы он мог понять: это иллюзия. Монах-воитель отращивает когти тигра и клыки дракона, но одновременно в нем исподволь, незаметно для него самого, прорастают и глубинные цепи, не позволяющие тигру перервать горло сдающегося соперника.

Лишь имея возможность убить, понимаешь, что можно и не убивать.

Самое опасное создание на свете – слабый трус в выигрышном положении.

Я убежден в этом.

И наконец – впереди возникает Лабиринт Манекенов. Ты можешь демонстрировать чудеса на учебной площадке, быть непревзойденным мастером парадоксальных бесед и топтать мораль «ли» по сто раз на дню… сейчас это неважно. Сейчас ты на грани своей собственной жизни и смерти и говоришь себе – это тоже иллюзия. Пройдя через стократную гибель, оставшись живым там, где жить нельзя, ты выходишь к славе и почету, к клеймам тигра и дракона! Но Бодхидхарма не был бы Просветленный Учением, если бы завершил на этом Путь.

У Пути нет конца.

Лабиринт нельзя пройти, если ты не забыл себя и не стал частью Закона Кармы. Пройдя же Лабиринт, ты идешь дальше – к прежней жизни. Так поступают лучшие ученики. Но те, кто перестал быть учеником… они проходят через смерть к жизни, но у самого выхода останавливаются, отказываясь от почетных клейм, – и возвращаются.

В смерть.

Вернее – некогда они возвращались.

Маленький Архат стоял на пороге места их упокоения.

Лазутчики Кармы – те, кто прошел Лабиринт Манекенов и вновь погрузился в круговорот существований. Карма в состоянии затребовать их в любой момент их будущей жизни; они подчинятся и сделают то, что необходимо.

Они вернутся.

Как Восьмая Тетушка.

Но Суть Закона, отдающая приказы, – их мумии до сих пор сидят в Лабиринте, там, куда не ходят сдающие экзамены сэн-бины; а в свитках Преисподней у них не бывает новых записей.

Познавшие иллюзорность смерти и иллюзорность жизни; Руки Закона и Душа Закона.

Но все же: если человеческие страсти не дают нам войти в Карму, как кандалы не дают каторжнику бежать, то почему преподобный Фэн, повар-урод, сумел приобщиться к Закону таким, какой он есть?!

Что за бешеная страсть владеет поваром с диском?

И ответ выскальзывает из рук.

4

– …Одной лишь думы власть, – хмуро буркнул Маленький Архат. – Одна, но пламенная страсть…

И украдкой покосился на Змееныша, стоявшего у окна.

Видимо, никак не мог привыкнуть к новому облику лазутчика; как, впрочем, и выездной следователь.

Судья Бао грузно поднялся на ноги и неторопливо стал прохаживаться по комнате.

В последнее время он старался чаще ходить – ноги после гостеприимства ванской темницы отекали и плохо слушались.

– Страсти – это по моему ведомству, – на восьмом шаге бросил выездной следователь.

Раздумье судьи

Не меняются только самые мудрые и самые глупые.

Конфуций

Я – судья.

Когда хромая дочка зарезанного торговца И истерически кричит, что убийца – ее муж, а соседи в один голос утверждают, что мужа-пропойцы уже вторую неделю не видели дома, включая и день убийства… в такие минуты трудно рассуждать о Колесе Закона и Безначальном Дао.

Гораздо полезнее выяснить, что дочь торговца охромела в раннем детстве от пинка покойного папаши, да и муженек ее спился, не вынеся побоев и тиранства почтенного господина И.

Это позволяет отыскать истину, не прибегая к пыткам.

Искать всегда надо у истоков – именно там незаметный камешек перегораживает русло, чтобы гораздо позднее река прорвалась паводком.

Я – судья.

А шаолиньский повар Фэн – монах.

Если верить написанному в его Преисподнем свитке – монах с четырех лет, с раннего детства.

Иной жизни, кроме монастырской, он не знал.

Интересно, задумывался ли кто-нибудь над тем, что самое великое свое деяние инок Фэн совершил в юности, уговорив одного из шестерых сэн-бинов взять его с собой, в армию повстанцев?!

Только вдумайтесь: отец-вероучитель наконец соглашается открыто выступить против династии Юань, шестеро самых знаменитых монахов уезжают из обители к «красным повязкам» спасать отечество – и с героями едет ничем на тот момент не прославленный служка Фэн!

Это вам не дорога на Бэйцзин!

Надо быть истинным ревнителем Чжунго, чтобы настоять на своем перед лицом сурового патриарха Хой Фу и отправиться плечом к плечу с клеймеными монахами-воителями в абсолютно неизвестный для юного монашка мир!

Страсть Фэна звалась патриотизмом.

Невероятной, неистовой любовью к родине.

Перекусить вражеское копье, получив жестокий удар в рот, и после этого не упасть замертво, а растерзать копейщика и кинуться в одиночку на полчища врагов… я не слышал подобного даже в песнях о подвигах седой древности!

И когда тяжело раненный служка после первого же сражения был возвращен в обитель – сжигавший его огонь более не находил выхода. Пламя грозило пожрать мечущегося на ложе Фэна, но закаленный клинок нелегко расплавить; в бушующем горниле любовь к отечеству и сокровенная сущность юного монаха срослись воедино.

Как волнистый узор переплетения стальных полос намертво впечатывается в тело меча.

Он ощутил себя Поднебесной; он сошел с ума.

Вспышка Просветления-У не дала мне рассмотреть, как именно это произошло. Но я глубоко убежден: однажды ночью, скорее всего грозовой ночью, юноша-инок с похожим на беса лицом встал с постели. В бреду, обессиленный, еще не полностью пришедший в себя после ранения, он самовольно открыл дверь Лабиринта Манекенов и встал на пороге.

Что мерещилось ему в этот миг?

Что впереди – проклятое сражение у озера Желтого Дракона? Что деревянные манекены – это ненавистные варвары-монголы, только теперь все произойдет совсем иначе? Что каждый его удар отбрасывает врагов на север, все дальше от границ империи?! Как бы то ни было, он прошел через Лабиринт – вернувшись через ту же дверь, в какую вошел! – и его руки легли на обод Колеса Закона.

Карма приняла патриота-безумца.

Я не знаю – почему; но было так.

С этого часа дела Поднебесной пошли на лад. Шестеро монахов превратили армию «красных повязок» в армию опытных воинов, и никто не задумался: можно ли за столь короткий срок человеческими методами вшестером обучить многотысячное войско?! Волна внезапных предательств подорвала династию Юань, и Пекин был очищен от монгольских ставленников, но победителям не пришло в голову: почему этого не произошло раньше?! Монахи-воители стали сановниками при дворе, даже не подумав отказаться от чина и вернуться в родную обитель, – что двигало «ушедшими от мира», когда они тонули в болоте мирской суеты?! И в самом скором времени Шаолинь стал означать для ханьцев чуть ли не единственную опору государства.

А в Лабиринте все гулял по ночам странный урод, все сражался с деревянными манекенами… для него война еще не кончилась.

С одной стороны, последние пятьдесят с лишним лет и впрямь были благоприятны для империи – расцвет ремесел и торговли, великие морские плавания, наладились связи с сопредельными державами, отстроились города…

Любовь к отчизне расцветала пышным цветом; но завязь цветка крылась в темных глубинах Лабиринта Манекенов, а корни высасывали последние капли влаги.

Карма не может любить или не любить Поднебесную.

Приняв в себя безумца, Закон начал сходить с ума.

Фэн требовал – то есть часть самого Закона требовала! – и лазутчики Кармы на миг возрождались в безобиднейших людях, дабы предотвратить неслучившееся. Я не знаю, сколько возможных мятежей было предотвращено, я не знаю, отчего умирали те или иные сановники и простолюдины, сколько было уничтожено любимых собачек и тигровых орхидей… я и не могу знать этого.

Карма лелеяла государство; сумасшедшая нянька качала колыбель, ударяя ею о стены.

И все больше сходила с ума.

«Безумие Будды», встающие мертвецы, беспорядок в перерождениях, оборотни и демоны, надвигающийся конец света – итог безумств Закона.

Чтобы выжить, Закону пришлось схватиться с собственной частью, помешанной на патриотизме; нож лекаря вторгся в собственное тело, и клейменые руки прошлых жизней оказались в одновременной власти противоборствующих сторон.

Тигр схватился с драконом, не понимая, что делает.

Недаром для противовеса безумцу-повару Закону пришлось путем «Безумия Будды» убрать императора Юн Лэ и посадить на трон государя-безумца Хун Ци! Два диска с иероглифами «цзин» и «жань»; один из белой яшмы, второй из полированного дерева… И не случайно первым деянием государя было уничтожение шаолиньских монахов в Столице, вторым же шагом стал приказ двинуть войска на Шаолинь! Полагаю, Карма не различает отдельных людей – для нее сейчас очагом внутреннего разлада является вся обитель; вернее, все монахи с почетным клеймом на предплечьях и все иноки, близкие к этому.

Однако: неужто одной песчинки хватило, чтобы заклинить Колесо Закона, и неужели одного монастырского повара оказалось достаточно для болезни Кармы?!

И ответ выскальзывает из рук.

5

…Преподобный Бань остановился у стены и долго смотрел на нее, словно там висел пейзаж работы великого художника или это была стена, которую девять лет созерцал великий Бодхидхарма.

– Когда твою голову выставляют на бамбуковом колу для обозрения зеваками, – тихо сказал монах, – это очень помогает отрешиться от суеты и по-другому взглянуть на собственные поступки. Впрочем, я не стал бы советовать многим идти этим путем.

Собравшиеся хотели было возразить, но раздумали.

И были правы.

Раздумье Хэшана

Бодисатвы видят, что они мужественны, здоровы, в броне, с оружием, величественны. Все зло и все разбойники могут быть захвачены и сломлены.

«Сутра золотого света»

На девятый год правления первого государя династии Мин к внешним воротам обители подбросили годовалого младенца.

Ребенка осмотрели, убедились в его здоровье и отдали в поселок слуг, одной из женщин.

Через полгода у ворот был обнаружен второй младенец.

Сперва это сочли неблагоприятным признаком, но патриарх был человеком несуеверным, и та же самая женщина приютила второе дитя.

В пятилетнем возрасте все, от мала до велика, путали подкидышей, даже их приемная мать.

А в шесть лет патриарх Сюань велел обрить малышам головы.

И осень успела двадцать один раз сменить лето, а на трон взошел государь Юн Лэ, прежде чем подкидыши вошли в Лабиринт Манекенов и прошли его до конца.

Первый – утром; второй – вечером.

А за две недели до того мы сражались друг с другом за право сдавать выпускные экзамены, и это был единственный случай в обители, когда после трехчасового поединка учителя-шифу прервали схватку и допустили к сдаче обоих.

Я не скажу вам, кто я на самом деле – преподобный Бань или наставник Чжан Во.

Не скажу потому, что под отрубленной головой было написано имя Чжана; не скажу потому, что остался один.

Один, как повар Фэн, но теперь я понимаю, что это неправда. Фэн тоже не одинок, иначе ему никогда бы не удалось натворить все то, что он совершил. Виноваты мы все. Над монастырем больше полувека висела аура мирской суеты, клубящейся сейчас в душе безумца повара. Обитель уже давно стала превращаться в академию сановников, училище светских воинов и советников; я говорю крамолу, но говорю ее искренне – патриарху Хой Фу не стоило вмешиваться в борьбу монголов и «красных повязок».

Карма вне человеческой морали; она не знает завоеванных и завоевателей.

Дух Чань, как улыбка Будды, как жизнь и смерть, не знает различий.

Моя вина!

Я ничем не отличался от прочих.

И Столица приняла меня с распростертыми объятиями.

Не спорю, тайная канцелярия сделала много добра для Поднебесной, но в ушедших от мира монахах, творящих миру осязаемое, плотское добро, крылся зародыш будущего сумасшествия Закона Кармы – а уродливый повар все сражался в Лабиринте с деревянными манекенами…

Дух, заповеданный Бородатым Варваром, выхолащивался, Рук Закона становилось все больше – мы проходили Лабиринт и шли дальше, к славе и великой цели! Но Душ Закона, возвращавшихся в комнатку мумий, больше не было.

Многорукое существо с куцей душой… мы имеем то, что имеем.

Ведь и я сам не вернулся в Лабиринт.

Я поехал в Бэйцзин и встал за спиной государя.

Да что там! Совсем недавно я убеждал судью Бао отказаться от выяснения подробностей покушения Восьмой Тетушки… предполагая банальный заговор в стенах родной обители, я предпочитал во всем разобраться сам, нежели позволить постороннему, что называется, выносить огарки из пагоды!

Император Хун Ци прав: Шаолинь должен быть разрушен!

Сердце хэшана скорбит, смиряясь перед необходимостью.

Но я в недоумении: почему бы нам не обождать, оставаясь в Нинго, пока правительственные войска сожгут обитель и в Поднебесной воцарится прежняя тишина?

И ответ выскальзывает из рук.

6

…Все смотрели на Железную Шапку.

А даос молчал и деловито кромсал лист бумаги бронзовыми ножничками; ужасные существа выстраивались перед магом на столешнице, они шевелились, тоненько взлаивали, норовя разбежаться, – но чародей обмакнул палец в чай и очертил вокруг собственных порождений мокрый круг.

Любое из бумажных чудовищ, ткнувшись в липкую границу, отступало назад и продолжало бесцельно бродить в поисках выхода.

А даос все резал и резал, существ становилось больше и больше, а чайная граница высыхала, грозя исчезнуть совсем…

Раздумье Даоса

Безначальное Дао не торопится, но никогда не опаздывает. Я – не Дао.

Лань Даосин

Им хорошо: они видят только то, что видят.

Для них мир – это мир, даже если он и раздроблен на Западный Рай, ад Фэньду и скобяную лавочку соседа Фу.

Я же вижу мир, как учил меня видеть мой учитель, небожитель Пэнлая, – подобно виноградной грозди.

Каждая ягода достойна собственного мироздания.

Но если кто-то захочет получить вино…

Я вижу, смежив веки: гроздь медленно и неумолимо сдавливается в чужом кулаке, и та ягода, в которой мечется крохотная Поднебесная, грозит лопнуть. Ягоды-товарки, более зеленые, но зато и более плотные, напирают крутыми боками, и наша тонкая кожица из последних сил сдерживает этот напор.

Если кожица прорвется хотя бы в одном месте – вместо ягоды получится каша, остро пахнущая давленым виноградом.

Увы! Я, недостойный отшельник Лань Даосин по прозвищу Железная Шапка, являюсь частицей кожицы.

Я и подобные мне, кто в силах распознать опасность и увидеть если не всю гроздь целиком, то хотя бы ближайшие ягоды, – мы сдерживаем напор, но силы наши на исходе.

И все чаще за спинами чуждых вестников, глашатаев надвигающегося конца света мнятся бедному даосу две страшные фигуры, одна – в белом траурном одеянии, другая – в черном плаще из кожистых крыльев.

Добро и Зло.

Две крайности, два начала, отвергнувшие друг друга; оспаривающие друг у друга этот мир, не знающий ни чистого Добра, ни чистого Зла.

Как мне объяснить судье, монаху, лазутчику и ребенку, что ждать больше нельзя?

Что уже вчера было поздно?!

Глава четырнадцатая

1

Они шли гуськом, сгибаясь в три погибели.

Все, кроме Маленького Архата.

Высота потайной галереи позволяла мальчишке идти в полный рост – вот он и шел, ровно, размеренно, ни секунды не задумываясь о том, куда поставить ногу или куда свернуть; малыш-инок был сейчас похож скорее на небожителя, прогуливающегося в облаках, чем на одиннадцатилетнего монашка-беглеца, предательски ведущего в самое сердце Шаолиня целую ватагу, двое из которой были чужаками, один считался мертвым, да и прочие…

Все-таки хорошо, что Маленький Архат шел первым и впереди не было никого, кто мог бы заглянуть ему в глаза. Например, даоса весьма заинтересовал бы этот бездонный и безмятежный взгляд, где нет-нет да и пробивалась тревожная нотка: словно случайный прохожий то и дело выглядывал из-за спины просветленного архата.

Но даос шел третьим и не имел возможности заглянуть в глаза мальчишке.

Судья Бао шел вторым. Крохотный светильничек в его руке скорее создавал иллюзию света, чем действительно светил; язычок пламени плескал на стены тенями, ноги еще плохо слушались выездного следователя, и он без стеснения положил свободную ладонь на плечо юного проводника.

Плечо на ощупь напоминало сглаженный край речного валуна.

Лань Даосин настаивал, чтобы судью вообще оставили дома и не брали с собой в Шаолинь. В намечающейся стычке с безумным Фэном от измученного Бао, чувствовавшего себя далеко не лучшим образом, было мало толку; это признавали все, включая самого судью. Даос долго высказывался по этому поводу, потом Маленький Архат тоже высказался совершенно непонятными словами, но суть сводилась к одному: идти должны все, иначе ничего не получится! Змееныш молчал, преподобный Бань неожиданно поддержал даоса, но в конце предложил и самого Лань Даосина оставить в Нинго вместе с судьей, после чего все переругались…

А судья Бао встал и ушел во двор.

Где приказал домашним к утру собрать его в дорогу.

Тем спор и кончился.

Всю дорогу выездной следователь был весел, шутил и приставал к встречным женщинам, что, в общем, было на него не очень-то похоже; Железная Шапка озабоченно хмыкал и ночами ворожил над спящим другом.

Вот и сейчас – даос шел сразу за судьей, и его знаменитая шапка размазывала по металлу маслянистые блики. Перед самым Хэнанем почтенный Лань изменил своему драному халату из полосатой ткани, облачившись в традиционное одеяние магов, постигших Безначальное Дао, и алые цвета отливали в темноте кровавым багрянцем, а золото тускнело и покрывалось плесенью.

В таких подземельях только рванье и носить…

Шаг в шаг с даосом беззвучно ступал Змееныш. Лань Даосин даже оглядывался несколько раз – идет ли за ним кто-нибудь? Идет… скользит, с пятки на носок, переливается во тьме… тень хоть отбрасывает?! Не понять… Даос поворачивал голову обратно и шагал дальше, а лазутчик жизни все вслушивался – не раздастся ли где-нибудь вдалеке сухой деревянный треск, не подскажет ли, есть сейчас в Лабиринте уродливый повар или пока что не сподобился покинуть кухню?

Тишина.

Только еле слышно шуршит за спиной ряса-кашья преподобного Баня, замыкающего шествие.

– Похоже, нету нашего дружка Фэна, – вдруг тихо бросил Маленький Архат, словно отвечая на тайные мысли Змееныша. – Иначе уже трещал бы как сорока…

– Может, у дверей стоит? – поинтересовался судья Бао.

– Может, и стоит… а захочет войти, так наш лазутчик его мигом учует. Повар тихо входить не умеет, он сперва дискету к Лабиринту примеряет…

Малыш-инок замолчал, а судья Бао обратил внимание: во время недолгого разговора плечо мальчишки стало мягким, обычным, человеческим, а теперь опять окаменело. Как если бы в поводырях у выездного следователя был не один, а два человека, и оба они изредка менялись местами.

Но размышлять над этим уже было некогда, потому что Маленький Архат опять остановился, что-то сделал – и дверь, только что бывшая частью стены, начала без скрипа поворачиваться, открываясь.

Через мгновение в комнатке мумий стало тесно от живых.

Потом все забудется.

Ну, не все – но многое. Одно останется в памяти у пятерых навсегда: как преподобный Бань тихо прошел вдоль застывшего ряда добровольно ушедших в Карму, от могучего Бодхидхармы до неизвестного монаха с родимым пятном во всю щеку; беззвучно шепча то ли молитву, то ли… прошел, долго стоял у пустого места в конце ряда и наконец сел на пол, скрестив ноги и завалив угольные озера своих глаз валунами век.

Что видел он в этот миг? Как стоит у выхода из Лабиринта, на предплечьях его дымятся священные знаки, впереди ликует братия, а за спиной ждет вот это самое пустое место в конце безмолвного строя? Ждет, нагревается втайне – одумается Бань, вернется… не вернулся.

Нет, вернулся.

Только поздно.

– Не трогайте его. – Маленький Архат вздохнул и двинулся прочь, из места покоя дальше в Лабиринт. – Не надо. Он сам нас догонит.

И они двинулись гуськом: малыш-инок, судья Бао, оставив погасший светильник у стены, сумрачный даос и идущий за ним след в след Змееныш Цай.

А мумии улыбались вдогонку людям неподвижными лицами…

2

Тишина обманула их.

Подлая, густая, как парное молоко, тишина того места, где боковая галерея встречалась с основной; совсем неподалеку от примолкшего строя деревянных манекенов.

Просто из молчания и пыльного мрака беззвучно возникло лицо беса и каменно-твердый кулачок, стремительно летящий в голову Маленькому Архату.

В мягкий мальчишеский висок.

Преподобный Фэн уже третьи сутки вообще не покидал Лабиринта.

Неправда, что в такие минуты время начинает ползти медленно-медленно и можно успеть сделать очень много всякого, прежде чем… Ложь! Или заблуждение неопытных. В бою время мчится подобно стреле, мгновения вспыхивают горстью пороховых песчинок, и только потом, гораздо позже ты в состоянии понять, что было и было ли что-то… если, конечно, останешься в живых.

Медленно время тянется в темнице.

Судья Бао даже в лучшие годы не сумел бы отразить удар шаолиньского монаха. А сейчас, изнуренный длительным заключением, не обладая ночным зрением Змееныша и будучи вынужден полагаться лишь на собственную ладонь на плече малыша-инока, – сейчас он был беспомощен. Он даже не догадался, что цель похода настигла их сама и в кулаке из темноты зажата тихая смерть. Просто сердце сбивчиво екнуло, воздух стал горьким и шершавым, а тело наполнила вялая слабость; Бао ничего не успел увидеть и понять, кроме одного.

Впереди опасность, а между опасностью и судьей стоит Маленький Архат.

Маленький.

И выездной следователь сделал единственное, что было в его силах.

Не останавливаясь, он резко шагнул вперед, всем весом налетев на своего поводыря. Не ожидая толчка сзади, да еще толчка преизрядного – даже исхудавший на ванских харчах судья был трижды дородней мальчишки! – Маленький Архат оказался сбит с ног. Пропахав носом землю, малыш кувыркнулся и вскочил уже в основной галерее с запоздалым воплем негодования…

А кулак повара Фэна наискось угодил в грудь судьи, туда, где только что находилась голова Маленького Архата.

Ударил, прилип на миг, на неуловимо короткое мгновение, страшно выпятив мраморные грани, – и отдернулся.

Как не бывало.

Выездной следователь еще удивился, что боли не было. Ничего не было – ни боли, ни крика, ни мигом отнявшихся ног… ничего. Просто глинистый пол сперва глухо толкнулся в колени, потом – в плечо и затылок… и вот тут проклятое время решило все-таки замедлиться, а то и вовсе остановиться.

Совсем ненадолго.

Ровно на секунду, чтобы повнимательнее рассмотреть упавшего судью, скорчившегося подобно младенцу в утробе матери, и монастырского повара-урода, наклонившегося перерезать пуповину.

Пуповину, связывающую судью Бао с жизнью.

Но смертоносные руки монаха на полпути заплела паутина ало-золотистых рукавов, сухие пальцы сноровисто перебрали воздух, словно струны цитры; и с досадливым взвизгом – словно клинок скользнул по доспеху – повар Фэн отскочил назад.

За массивным телом судьи настороженно пригнулся щуплый даос в одеянии магов-алхимиков и в железной шапке, похожей на рыбий хвост.

На колдовство времени не оставалось, да и не знал почтенный Лань – возможно ли колдовство в Лабиринте Манекенов? Не знал он этого, а проверять не хотел. Опаздывали небесные полководцы, бумажная гвардия оставалась невырезанной и бесполезной, тайные слова присохли к языку – а у ног грузно ворочался обеспамятевший друг. И если бы Безначальное Дао приказало Железной Шапке: «Уйди прочь!» – лишенный страстей даос лишь оскалился бы по-волчьи и не уступил дороги.

Вечерним листопадом плыли рукава, алые с золотом, грозно и трепетно колебля невидимые пряди… плыли, летели, кружились над хрипящим судьей.

На стороне Лань Даосина сейчас было тайное мастерство отшельников с гор Удан-пай и неожиданность вмешательства – но второе кончилось, а первое…

На самом краю пропасти успеть остановиться, лишь мельком заглянув в открывающуюся бездну, с облегчением перевести дух, вытереть со лба ледяной пот – и услышать за спиной грозную поступь начавшегося оползня!

Исполосованное страшными рубцами лицо внезапно взмыло в воздух, босая ступня на лету сшибла с замешкавшегося даоса его шапку, и та покатилась с глухим звяканьем, а вторая ступня подобно жалу шершня прорвала осеннюю паутину, разбрызгав в стороны лопнувшие нити, – и судья Бао успел застонать, прежде чем захлебнулся.

Потому что на судью рухнул бесчувственный даос.

Гнусавое хихиканье раздалось в попятившейся тьме; смеялись галереи, влажные стены, хохотала «купель мрака», отзывались деревянные манекены, усмешливо рыкнул тигр на левом предплечье Фэна, отшвыривая прочь кинувшегося было в свалку Маленького Архата… призрачное ликование охватило Лабиринт.

И с яростным весельем отозвалась змея, в жалящем броске распластавшись над баррикадой из тел судьи и даоса.

Они переплелись, покатились, разорвав смертельное объятие уже в основной галерее, почти сразу же вскочив на ноги, – и замерли друг против друга, Фэн и Змееныш Цай, повар и лазутчик, монах и… монах.

Не дожидаясь, пока урод повар разорвет его на части ста тридцатью возможными и тремя невозможными способами, Змееныш прыгнул вперед; и орел попытался впиться в горло, как учили лазутчика по дороге на Бэйцзин.

Ребро левой ладони сбило мелькнувший кулак повара в сторону – эхом отдалось в плече, чуть не вылетевшем из сустава от соприкосновения с плотью безумца! Но растопыренные когти правой уже почти вцепились в торчащий кадык, острый бугор на жилистой шее… Промах! Ногти Змееныша лишь слегка пробороздили кожу повара, ближе к выпирающей ключице, царапины мигом набухли кровью… И это означало, что второй попытки у лазутчика скорее всего не будет.

Не такое здесь место, не для того строился Лабиринт Манекенов, чтобы давать неудачникам вторые попытки…

Что же ты медлишь, безумец Кармы?!

Фэн не спешил нападать.

Он стоял, задумчиво скребя пальцем рубцы щеки, потом наклонился и поднял валявшийся неподалеку диск.

Рукавом стер один иероглиф.

Писать ничего не стал.

– Не так, – наставительно сообщил повар, зажимая диск под мышкой. – Не так…

И, не выпуская диска, повторил движение Змееныша.

Повторил со сноровкой подлинного мастера, завершив смертоносный захват орлиных когтей в воздухе, и, казалось, темнота вскрикнула от боли.

– Нет, не так, – еще раз повторил повар то ли себе, то ли лазутчику.

Деревянные манекены захлебнулись восторгом, когда орел снова впился в горло.

Повар покосился на Змееныша – смотрит ли? внимает ли? – и продолжил демонстрацию.

Словно забыв, где он и кто перед ним.

И спустя мгновение когти щелкнули у самого лица лазутчика жизни.

– Не так…

Орел помедлил, глухо захрипел и стал расправлять крылья.

Говорят, перед смертью человек видит всю свою жизнь; всю, без остатка.

Возможно.

Змееныш ничего не видел. То ли жизнь у него оказалась не такой, чтоб просматривать ее в последний момент, то ли еще что… но причина странного поведения повара стала внезапно ясна для лазутчика.

Карма в лице государя не различала отдельных людей и требовала уничтожения всех монахов обители. Карма в лице монастырского повара твердо знала: монастырь Шаолинь есть благо Поднебесной! Вся братия без исключения! А Змееныш принял монашество в обители близ горы Сун так же, как и все, честным путем – правда, с не совсем честными намерениями! – и для безумца повара лазутчик жизни был в первую очередь шаолиньским монахом.

Тем, кого надо учить, а не убивать.

Именно поэтому, повинуясь приказам учуявшего опасность безумца, Змееныша по дороге на Бэйцзин в первую очередь пытались остановить! Остановить, сломать ноги, вывести из строя…

Но почему Фэн только что пытался нанести смертельный удар Маленькому Архату?! – увы, Цаю не хватило времени вскрыть и этот нарыв.

Да и не смог бы понять многоопытный лазутчик, что малыш-инок для безумного повара являлся двумя людьми, и если одного из них надо было учить и оберегать, то второй заслуживал немедленной смерти!

Нет, прошедшей жизни Змееныш не видел. Просто он успел недоуменно пожать плечами, пока орел напротив него выяснял разницу между своим и подброшенным птенцом, расправляя крылья.

3

…Вздрогнул Лабиринт.

Шевельнулся глинистый пол под ногами, отряхнулись брызгами стены, и лазутчик судорожно зажмурился – ослепила вспышка ороговевших пальцев-когтей, полыхнувшая совсем рядом.

Ослепила, обожгла…

Но и с закрытыми глазами Змееныш продолжал видеть Лабиринт, где крался вместе с Маленьким Архатом вслед за безумным поваром… Лабиринт, галереи, суровый строй манекенов-убийц, и рядом с каждым – еле различимый силуэт.

Ближе всех стояли двое: безвекий и однорукий.

Бодхидхарма и его преемник, второй патриарх Шаолиня Хуэй-кэ.

«Если у второго патриарха нет руки, – вдруг подумалось Змеенышу, – то где же у него выжигались почетные клейма?!»

Мысль была настолько глупой, что умирать с ней не хотелось: ни у кого из обитателей тайной комнаты не было мастерских клейм – они не покидали Лабиринта, не обнимали раскаленный кувшин при выходе и не нуждались в знаках-подтверждениях.

Змееныш открыл глаза.

Прямо перед его лицом тигр сцепился с драконом.

Правая рука – с левой.

Преподобный Бань успел вовремя.

А призраки все стояли в обнимку с манекенами, все смотрели на копошащихся во тьме людей…

Они замерли друг против друга – два лучших бойца Поднебесной.

Припавший к земле клейменый сэн-бин, мирской символ Шаолиня последних десятилетий, сражавшийся на всех помостах империи, и никому не известный вне обители повар, взмывший вверх и распластавший руки-крылья под самым потолком, сочившимся влагой.

Дети Лабиринта.

И виделось небывалое: на предплечьях Фэна синеватым светом отблескивали такие же тигр и дракон, какие были выжжены на руках монаха из тайной службы, – только мастерские клейма повара больше походили на трупные пятна.

Казалось, улыбки пробежали по вырезанным лицам манекенов, и бесстрастно усмехнулись призраки: никогда за всю историю Шаолиня в Лабиринте не сражались человек с человеком, монах с монахом.

Но умерла минута, затем другая, и тряпка разочарования мигом стерла чудовищное веселье, как иероглифы с деревянного диска, – повар-урод вдруг неуклюже качнулся, крылья опали двумя плетями, дико задергались рубцы на щеке, приоткрылся провал искаженного рта…

– Наставник Чжан? – робко прозвучало во тьме.

Монах из тайной службы не двинулся с места.

– Наставник Чжан? – Слова падали из черной пропасти рта в черную сырость, и от каждого слова деревянные манекены пробирала неведомая им дрожь. – Это вы? Это действительно вы?.. Мальчик мой…

В боковой галерее ворочался, пытаясь встать, даос.

Беззвучно стонал судья Бао.

Прижался к стене малыш-инок.

Утонул в туши, пролитой из чернильницы Закона, лазутчик жизни.

Скалились звери с рук монаха; скалились мертвой усмешкой, словно отрубленная голова на бамбуковом колу.

– Мальчик мой… мне снилось, что ты погиб!.. Что твои прославленные руки прибиты на потеху зевакам… Я не верил! Я знал – это ложь!.. Я знал… то был злой сон!.. Злой…

Сухой стук – диск с иероглифами вывалился из-под мышки повара, но преподобный Фэн не заметил этого. Едва волоча ноги, словно на него разом навалились все восемьдесят пять прожитых лет, изуродованный повар двинулся к монаху.

Тот не шевелился.

Лишь сутулился – едва заметно, как под кангой Восточных казематов.

Приблизившись вплотную, повар внезапно рухнул на колени и припал бледными губами-шрамами к ладони монаха.

– Наставник Чжан… – скорбно прошуршало по Лабиринту. – Ах, наставник Чжан…

Одинокая слеза мутным высверком запуталась в рубцах, вильнула в сторону, к шевелящимся губам; смешала соль свою с солью еле слышного шепота и омыла чужую ладонь.

– Мне снился сон, наставник Чжан…

В это мгновение Змееныш ужалил.

4

– Если хочешь, теперь ты можешь убить меня, – сказал лазутчик преподобному Баню, глядя на поверженного повара – крохотную скорчившуюся фигурку, тщетно пытавшуюся только что дотянуться до своего диска.

– Он мертв? – после долгого молчания спросил Бань, отворачиваясь.

– Еще нет. Обычный человек после «змеиной жемчужины» лежит в оцепенении до получаса и лишь потом уходит к предкам; этот протянет не меньше часа.

Подошедший сзади Маленький Архат тронул плечо монаха. Для этого малышу даже не пришлось тянуться – преподобный Бань все еще находился в боевой стойке, словно готовясь к несостоявшейся схватке.

Детская ладонь погладила напряженные жгуты мышц, двинулась по еле зажившим шрамам от канги – и преподобный Бань шумно вздохнул и расслабился.

– Что же теперь? – спросил он.

– Не знаю, – ответил лазутчик.

Он и вправду не знал.

Лань Даосин удостоверился, что судья Бао еще дышит, подобрал любимую шапку, нацепил ее на макушку и принялся ворожить над раненым другом.

– За все надо платить, – бросил даос, не отрываясь от своего занятия. – За все…

– Это ты о нем? – Змееныш мотнул головой в сторону недвижного Фэна.

– Нет. Это я о нас. Мы сделали предначертанное и теперь можем не радоваться победе и не унывать от поражения. Потому что мы победили и проиграли. Одновременно. Смерть безумца повара ничего не изменила. Смотрите.

Железная Шапка порывисто встал и, не глядя, мазнул рукавом по ближайшей стене. Ослепительный свет заставил всех зажмуриться, а когда глаза вновь обрели способность видеть – стены не было, и медный диск солнца купался в желтой пыли, покрывавшей равнину…

И день отшатнулся от равнины Армагеддона, поля Рагнаради и места Судного Дня.

Плечом к плечу стояли они на холмах, скудной цепью ограждая миры Желтой пыли – чародеи-даосы в ало-золотистых одеяниях, лазоревые небожители Пэнлая и Западного рая, ощетинившиеся демоны ада Фэньду, Яшмовый Владыка, Князь Темного Приказа, грустная богиня Чанъэ, бодисатва Гуань-инь, царь обезьян Сун У-кун, старец Шоусин…

А на них, волна за волной, накатывалось неведомое.

Трубил рог Хеймдалля, предвещая всеобщую гибель, и вторили ему трубы Дня Гнева, звезда Полынь рушилась в пенящиеся водоемы, пес Гарм с обрывком привязи на шее несся рядом со всадником бледным, имя которому – смерть; железнокрылая саранча расплескивала валы озера серного, мертвые вставали из могил, Число Зверя проступало на чешуйчатом небосводе, а за неисчислимыми рядами атакующих колоннами возвышались две фигуры: одна в белом трауре, вторая в черной коже.

Ждущие своего часа Добро и Зло.

Только Добро и только Зло.

«Кар-р-рма!» – хрипел гигантский ворон, чуя поживу.

И Владыка Янь-ван еще успел лихо закрутить ус и наклониться к Владыке Восточного Пика, чтобы подбодрить друга перед последним сражением…

Они стояли скудной цепью на холмах.

Они еще стояли.

– Скоро нас не будет, – тихо добавил Лань Даосин, и видение исчезло.

Темнота ослепила замерших людей; темнота была ярче света.

– Очищение диска, – выдохнул Маленький Архат. – Жесткое очищение…

Никто не поинтересовался: что имел в виду малыш-инок?

К чему?

– Должен быть другой способ… – бормотал мальчишка. – Должен быть… не может не быть…

Он вдруг вскрикнул и вцепился в отвороты халата лазутчика.

– Мессия! – Слюна брызгала в лицо Змеенышу, но тот не отворачивался, завороженный сияющими глазами Маленького Архата. – Мессия очищает диск! Без светопреставления! Слышишь, ты, змей ползучий, – Мессия очищает диск! Своей гибелью искупая грехи живущих!

Змееныш слышал.

И все слышали.

Что с того?

Пальцы Маленького Архата разжались, дитя-инок мешком опустился на землю и заплакал. Сидя рядом с парализованным поваром, он рыдал от бессилия, от невозможности объяснить кому бы то ни было в этой чертовой Поднебесной, что значит – Мессия.

Никогда за века существования Чжунго здесь не возникала идея Спасителя, Сына Божьего, но и Сына Человеческого, способного умереть за людей, взяв на себя их прегрешения!

На короткий миг очистив диск Закона ценой собственной страшной смерти.

5

…Мне было плохо, как никогда.

Мне было хуже всех.

На самом краю пропасти успеть остановиться, лишь мельком заглянув в открывающуюся бездну, с облегчением перевести дух, вытереть со лба ледяной пот – и услышать за спиной грозную поступь начавшегося оползня!

Вот он, у моих ног, у наших с моим мальчиком колен – поверженный вирус, бедняга повар, свихнувшийся в проклятом Лабиринте, вот он, изуродованный жизнью корень всех зол, только Системе этого мало, ей надо все или ничего, а наши боль и отчаяние она в лучшем случае запишет и сбросит в архив за миг до светопреставления!

Сволочь!

Колесо бесчувственное!

Дай мне неделю… дай мне хотя бы день! – и я наизнанку вывернусь, а заставлю умников ханьцев понять, попробовать, попытаться сотворить чудо! Не может быть, чтобы не нашлось выхода, чтобы они не сумели понять такие простые и такие сложные слова:

«МЕССИЯ ОЧИЩАЕТ ДИСК!»

Не может быть…

«Конечно, – беззвучно ответил мне мой мальчик. – Конечно…»

Я чуть сгоряча не окрысился на него, чуть было не взорвался фейерверком несправедливой злобы, едва не восстал на того, в чье сознание попал волей случая и чье тело делил третий год… я чуть было не натворил бед.

Не успел.

Потому что сердце дурачка музыканта привычно распахнулось, впуская в себя весь мир, и ужас объял меня, и объяли меня воды до души моей.

Я забыл, с кем имею дело.

И когда вспышка прозрения ослепила глупца прагматика, прячущегося в чужой сути, как мышь в амбаре, когда тело вновь перестало существовать, а душа забыла человеческие имена, которыми ее награждали на всех перекрестках Бытия; когда горы неожиданно стали горами, моря – морями, а быть или не быть – смешным вопросом, не имеющим никакого отношения к повседневности, назвавшейся Абсолютом…

«Нет! – кричал я, захлебываясь первобытным страхом. – Не делай этого! Остановись! Пусть Поднебесная катится в тартарары, пусть Система очищает диск как ей заблагорассудится, только, умоляю, не делай этого…»

«Конечно, – тихо отозвался мой мальчик, – конечно…»

Единственный, кто успел услышать меня; услышать и понять.

Он шел умирать.

Умирать, впустив в себя весь испоганенный мир.

Умирать, как представлял себе это я, – страшно.

Как и подобает Мессии.

«Не делай этого! Я… я боюсь!.. подожди…»

«Конечно…»

И я, бесчувственное чудовище ископаемых времен, завизжал обезумевшим животным под ножом мясника, – на одну судорогу обретя и тут же снова утратив власть над телом, когда мой мальчик встал, улыбнулся ничего не понимающему Змеенышу и сделал первый шаг.

Но второго шага ему сделать не удалось.

Потому что пальцы уродливого повара цепко охватили нашу щиколотку.

6

После «змеиной жемчужины» не встают.

Змееныш это знал наверняка. Он знал это, кубарем летя от беспощадной подсечки, выдернувшей из-под лазутчика землю вместе с ногами; он знал это, сшибая Маленького Архата, упавшего ловко и легко, как малыш-инок не падал никогда; он знал это, видя отчаянный рывок преподобного Баня, успевшего вырвать изрядный клок из поварской рясы-кашьи, прежде чем безумный Фэн оказался вне досягаемости…

После «змеиной жемчужины» люди не встают.

А бесовское лицо уже скалилось в трех шагах от ближнего манекена, гостеприимно открывавшего строй.

Фэн на мгновение задержался, обернувшись, – знал повар, нутром чуял, что никто не последует за ним к деревянным убийцам!.. Лишь монах из тайной службы сдвинулся на пядь и сверкнул угольным пламенем из-под век.

Но и преподобный Бань остановился, замерев рядом с лазутчиком, потому что обоих поразил облик сбежавшего безумца Кармы.

Тьма ласковыми прикосновениями сглаживала уродство повара, вспухшие рубцы казались тенями, невесомо павшими на человеческую плоть, провал рта не напоминал более «купель мрака», и смутная обреченность проступила в сухой старческой фигурке.

Обреченность и решимость.

А в глазах зажившегося на земле монастырского повара тихо светились усталость и покой, оплывающий восковыми слезами покой, какой изредка стынет во влажной глубине взгляда загнанной лошади, когда ее наконец перестанут хлестать и милосердно оставят подыхать на обочине, без кнута и хрипа запаленных легких.

Змеенышу еще показалось, что улыбка мимоходом растянула безгубый рот, умиротворенная улыбка лика над алтарем, намек на потаенную радость, зародыш учения Чань, единственного учения, полагающего смех не только полезным, но и жизненно необходимым… впрочем, так это было или не так? – какая разница, если босая ступня повара уже поползла по земле, пересекая грань между «сейчас» и «никогда».

Грубо вырезанный воин на ребристом столбе скрипуче крутнулся, размоталась невидимая до того цепь с шипастым ядром на конце, и ровный свист рассек тишину Лабиринта Манекенов. В последний момент Фэн прогнулся назад, дробно переступив ногами, и ядро миновало его голову, а мелькнувший снизу брус злобно щелкнул, не сумев ударить по голеням, – но, когда уже безобидное ядро пошло на второй круг, повар неожиданно вскинул руку.

Левую.

Потому что в правой он держал невесть когда поднятый с земли диск.

И торчащий шип ядра вспорол предплечье безумца до кости.

Крови видно не было. Темнота скрадывала почти все, сам Фэн не издал ни звука, словно не его тело только что раскромсала отточенная сталь, и кинулся вперед, как ребенок всем телом рушится в набегающую волну.

Увернувшись от проволочной плети, зажатой в медном кулаке раскрашенного демона, повар смахнул в сторону граненый молот, принадлежащий кому-то высокому и узкоплечему, присел на широко расставленных ногах… острые концы плети пробороздили ему спину, когтями вздыбив кашью вместе с кожей, а молот удивленно издал сухой треск, перебив уже искалеченную шипом руку в локте.

Повар счастливо расхохотался, неловко сунул диск под мышку и отправился дальше.

Он плясал в месиве взрывающихся клинков, дубин, цепей и рычагов, манекены хрипло вскрикивали от недоумения и били наотмашь, промахиваясь и попадая, раскручивая пружину и повинуясь приказу умершего восемь веков назад механика, не понимая, что происходит, готовые в любую секунду рассыпаться и похоронить под собой невероятное существо, сроднившееся с ними, с деревянными экзаменаторами, с легендой Шаолиня; а человек смеялся над куклами, заставляя делать то, чего хочет он, и только он.

Он хотел умирать по своему выбору, и делать это так долго и страшно, как это только возможно.

И даже как невозможно.

А Змееныш мертвой хваткой вцепился в преподобного Баня, удерживая того от вмешательства, и бодисатва из тайной службы рычал и выплевывал соленые ругательства портового сброда, соленые от слез и крови из прокушенной губы, потому что мастерства клейменого мастера сейчас не хватало, чтобы заставить взбесившуюся змею разжать кольца, окаменевшие на нем.

И вздрагивал Маленький Архат, словно каждый удар, попадавший по повару, попадал по нему.

«Каким путем поведете вы этого беспутного, Просветленного, владеющего безграничными сферами, – эхом отдавалось под сводами Лабиринта Манекенов, и весь Шаолинь испуганно внимал гулу судьбы, – у которого победа не превращается в поражение и чья побежденная страсть уже не продолжается в этом мире?!»

Безумец Кармы полз – идти он больше не мог, последний удар раздробил ему колено, и обнажившаяся кость страшно белела во мраке.

Но он полз.

И волочил за собой диск.

«Каким путем поведете вы этого беспутного, – кричали восемь столетий, пронесшиеся над обителью, и скорбно молчали призраки во главе с Бородатым Варваром, – Просветленного, обладающего безграничными сферами, у которого нет ни привязанностей, ни желаний, сбивающих с дороги?!»

Каким путем?

А манекены все били и били…

Исковерканное существо выбралось из мелькания и грохота на том конце галереи; оставляя за собой кровавый след, полураздавленный червь рывками двинулся дальше, подолгу оставаясь на одном месте и содрогаясь в агонии, но время шло, червь дергался и полз вперед.

Волоча за собой диск, чудом оставшийся невредимым.

Вскоре он скрылся из виду.

…Долго, очень долго люди в Лабиринте не могли шевельнуться.

Каким путем вы поведете…

Застывшие манекены молчали.

Они тоже не знали – каким?

Наконец Маленький Архат шевельнулся, неловко сделал первый шаг, словно забыв, как это делается, и побрел обратно, в тайную комнату мумий.

Малыш-инок не оглядывался, да это было и ни к чему: остальные послушно шли за ним.

Лань Даосин поддерживал судью Бао; несколько раз Змееныш пытался с другой стороны помочь идти выездному следователю, грузно навалившемуся на щуплого даоса, но Железная Шапка только сверкал очами из-под косматых бровей, и лазутчик жизни отставал.

Дойдя до заветной комнаты, малыш-инок надолго застыл на пороге; его не трогали, не пытались заглянуть через голову… Маленький Архат вытер слезы и шагнул внутрь, уступая дорогу.

Перед строем мумий навзничь лежал человек.

Не похожий на человека.

Как безумец Кармы, монастырский повар Фэн сумел доползти сюда – оставалось загадкой Лабиринта, одной из многих.

Рядом с нелепо вывернутой головой человека, краем касаясь треснувшего затылка, лежал диск из полированного ясеня.

Между поваром и недвижным Бодхидхармой; как раз на середине.

И трещина змеилась по дереву, вспарывая годовые кольца, словно страшный удар расколол одновременно и голову, и диск.

Поверхность диска была чиста, лишь сбоку робко прилепился один-единственный иероглиф.

«Цзин».

Чистое.

Даос неуклюже взмахнул свободной рукой, и на ближайшей к поверженному Фэну стене проявился смутный контур…

Они стояли скудной цепью на холмах, на границе миров Желтой пыли.

А равнина перед ними была пуста, и ветер качал пушистые метелки трав.

Они стояли скудной цепью.

И небожитель Пэнлая, стоявший под стягом с изображением осла и надписью: «Ваш покорный слуга», недоуменно озирался по сторонам.

Маленький Архат наклонился и ладонью стер с треснувшего диска последний иероглиф.

– Пошли, – тихо сказал малыш-инок, не зная, что в эту самую секунду государь Хун Ци счастливо расхохотался знакомым смехом, разбил о перила Тайхэдяня диск из белой яшмы и острым краем перерезал себе горло.

Завершив Эпоху Обширного Благоденствия.

– Пошли, – повторил Маленький Архат.

Но еще долго они стояли без движения, рядом с мумиями и безумцем Кармы; а ветер на стене все играл с травами, осыпая светящийся пух…

7

Этой ночью патриарху Шаолиня, похожему на журавля старику, приснился удивительный сон.

Удивительный еще и тем, что снов престарелый отец-вероучитель не видел вот уже… много, очень много лет.

Ему приснилось, будто стоит он пополудни в совершенно пустынном дворе монастыря, рядом с кухней, почему-то не удивляясь отсутствию братии, а неподалеку, на каменном парапете, примостился одетый в синий халат Будда Шакьямуни и играет сам с собой в облавные шашки.

Отец-вероучитель подошел ближе и встал за спиной одинокого игрока.

Доска-шашечница Просветленного, Сиддхартхи, Сидевшего под древом Бодхи, Победителя Мары, вопреки всем правилам была круглой, а на двухцветных шашках красовались небрежно написанные иероглифы «цзин» и «жань».

– Ты умеешь шевелить ушами? – не оборачиваясь, спросил Будда, и вдруг одним движением смешал шашки в кучу.

– Умею, – уверенно ответил патриарх, глядя, как шашки одна за другой скатываются с доски на парапет, с парапета – на землю и разбегаются по всему двору на коротеньких кривых ножках.

Он никогда не пробовал шевелить ушами, но сейчас это было не важно.

– Хорошо, – задумчиво пробормотал Будда Шакьямуни, и его собственные уши – удлиненные, с изящно оттянутыми вниз мочками – медленно задвигались.

Более прекрасного зрелища отец-вероучитель не видел за всю свою жизнь.

Проснувшись, патриарх обители некоторое время лежал без движения, вспоминая сон.

«Сегодня что-то произойдет, – подумалось ему. – Сегодня обязательно что-то произойдет…»

После окончания рассветной медитации, общей для всей братии, к отцу-вероучителю подошел встревоженный наставник Лю.

– Трижды прошу прощения, великий учитель Закона, – запинаясь, что на него было совсем непохоже, произнес огромный, как слон, учитель воинского искусства. – Но нынешней ночью мне снилось… мне снился…

«Будда! – чуть не вырвалось у патриарха. – Спрашивал: умеешь ли ты, Лю, шевелить ушами?!»

– Мне снился Лабиринт Манекенов, отец-вероучитель. Мне снилось, что огромная змея свила там гнездо, и змееныши теперь расползаются по всему подземелью. Я встал очень обеспокоенным, отец-вероучитель…

Их разговор прервал один из наставников-шифу.

Церемонно извинившись, он сообщил, что кому-то из монахов послышался шум, доносящийся из монастырских подвалов – и даже, похоже, из самого Лабиринта.

Еще месяц назад патриарх мог бы оставить это без внимания – мало ли что мерещится братьям? Но сейчас, в преддверии осады…

Не прошло и получаса, как братия столпилась у входа в подвалы. Первыми стояли наставники-шифу и клейменые сэн-бины, вооружившиеся пестро, от парных боевых колец до двуручных клевцов – «тигры и драконы» давно уже доказали свое право иметь любимое оружие; следом взволнованно переговаривались «опоясанные», сжимая сабли и прямые мечи, а за ними уже вовсю шумели молодые монахи.

Шум успел достичь апогея, а наставник Лю совсем было собрался первым спускаться вниз, выставив вперед одновременно алебарду и секиру на укороченном древке – парное оружие, которым мог сражаться только этот гигант; но внешняя дверь подземелий неожиданно открылась, и детская фигурка появилась в самом низу лестницы.

– Что… что это означает? – ошалело выдохнул наставник Лю, отступив на шаг.

– Явление антивирусной программы из загрузочного сектора, – отозвался Маленький Архат, обессиленно выбираясь наверх.

Он очень устал – секретный выход из комнаты мумий почему-то отказался открыться, пришлось идти через Лабиринт, и хотя проклятое подземелье на этот раз даже не подумало угостить их хоть какой-нибудь каверзой (бревно над шелковой нитью, стрела из боковой ниши и те почему-то не сработали!), но все равно путь измотал Маленького Архата до предела.

– Что?.. – глупо повторил наставник Лю.

Только что он второй раз в жизни порезался о лезвие собственной алебарды; первый раз случился тридцать восемь лет тому назад, когда юный инок Лю впервые взял в руки оружие.

– Это такой «гун-ань», Лю, – вместо малыша пояснил идущий следом преподобный Бань. – Специально для тебя. Сумеешь найти ответ – станешь Буддой. Да не стой ты столбом, лучше помоги почтенному Ланю вытащить судью – надорвется ведь даос…

И наставник Лю, сложив оружие на землю, послушно отправился помогать даосу.

Говорят, в конце жизни главный воинский наставник все-таки сумел решить заданный Маленьким Архатом «гун-ань», и с тех пор до самого последнего часа с лица мастера Лю не сходила блаженная улыбка.

Так и ушел в Нирвану, радуясь.

Эпилог

Человеческие души равной мерою не мерьте…

Шота Руставели

В первый год правления государя Чэн Хуа под девизом Эра Завершенного Преобразования, спустя ровно сорок лет после описываемых событий, судья Бао без страха поймет, что срок его земной жизни подошел к концу.

И то сказать – зажился, пора и честь знать…

В последнее время выездного следователя (впрочем, давно уже вышедшего в отставку) допекали невыносимые боли в груди, старые ноги отказывались носить безобразно растолстевшее тело, и родственникам приходилось заказывать паланкин, когда судью Бао приглашали в управу для консультаций. Такое случалось все реже и реже, судья втайне был даже рад этому и часто просил поставить выносную кровать на веранду, где лежал целыми днями, любуясь стоящим посреди двора алтарем с фигурками восьми небожителей.

Первый Сын Вэнь – давным-давно уже чиновник четвертого ранга Бао Вэнь, занимавший должность провинциального администратора-сюаньилана – отлично знал: в такие часы отца лучше не беспокоить! И отсылал шумную гурьбу внуков, внучек и внучатых племянников играть где-нибудь в другом месте.

Именно Вэнь и обнаружит пасмурным осенним вечером, еле слышно взойдя на веранду, что отец уже покинул мир Желтой пыли, успев окоченеть; а на губах судьи Бао, теперь уже покойного судьи Бао, играет легкая улыбка.

И плач со стенаниями поселятся в доме.

Церемонию погребения Бао Драконовой Печати запомнит весь Нинго. Будет сожжено великое множество жертвенных денег, роздано без числа связок медяков, в управе объявят трехдневный траур, сам начальник уезда почтит своим присутствием поминальный ужин, кипарисовая дщица с перечнем заслуг и титулов достойного сянъигуна воспарит над надгробием в Зале Предков, где еще с утра внесут изменения в центральную надпись.

«Усыпальница предков чиновника четвертого ранга Бао Вэня» – вот что напишут там.

А когда весь Нинго уже будет мирно спать, на семейном кладбище, прямо на белом кирпиче стены Залы Предков, проявится рисунок: ханчжоусские ивы, обильно цветущие не по сезону, ряд внешних укреплений неподалеку от горбатых деревьев, ущербная луна над вершинами Суншаня…

Прямо из рисунка неторопливо выйдут четверо: три буддийских хэшана в одинаковых шафрановых кашьях и один даос в драном халате.

Похожую на рыбий хвост железную шапку даос будет держать в руках, и свет луны отразится в обширной лысине пришельца.

Один из монахов, престарелый праведник, приближающийся к вековому рубежу, сядет на принесенную с собой крохотную скамеечку, да так и просидит все время, пока двое его собратьев примутся готовить тризну, возжигая свечи и развешивая на подставках ритуальные гонги и колокольчики. Угольно-черные глаза старца, подобные двум озерцам среди россыпи скал, будут неотрывно следить за спутниками, и при первом звяканье колокольчика в них промелькнет странный янтарный отблеск – непрошеная слеза? Лунный блик? Кто знает?!

Только дернется невольно правая рука, обнажившись, и оскалится вытатуированный на ней тигр.

Наконец все закончится, даос взмахнет рукавом перед тем, как пригласить всех войти обратно в стену, и никто в спящем городе так и не узнает, что нынешней ночью в Нинго побывал сам патриарх Шаолиня Чэнь Цигуань, которого оба сопровождавших монаха – клейменый старец и его почти что ровесник, чье лицо было совершенно невозможно запомнить, – называли почему-то Маленьким Архатом.

– На седьмую седьмицу я навещу его, – непонятно скажет даос, до половины погрузившись в белый кирпич. – Что-нибудь передать?

– А почему не раньше? – спросит Маленький Архат. – Почему не завтра?

– Ты прямо как Янь-ван! – возмутится даос. – Этому тоже неймется – почему не завтра, почему не послезавтра… Я, между прочим, и Князю Темного Приказа заявил, и тебе повторю: дайте человеку отдохнуть! Не успел помереть, уже торопят…

Никто не станет спорить с желчным даосом – не так давно Лань Даосин выплавил-таки киноварную пилюлю бессмертия, проглотил ее и с тех пор весь остаток вечности будет страдать расстройством желудка.

Что характера не улучшает.

Луна плеснет горсть лучей на гладкую белую стену Залы Предков, ничего не обнаружит, удивится и спрячется за облако.

До того суматошного дня, когда Шаолиньский монастырь снова погрузится в пучины политики и радения о благе государства, когда один из претендентов на патриаршество опрометчиво уедет в столицу и займет там видный военный пост, предложенный ему Сыном Неба Ван Ли, а второй станет патриархом обители и примется усердно поставлять Поднебесной бритоголовых сановников, – до этого дня останется ровно сто десять лет.

История смешлива, как начинающая потаскушка, – спустя три века после того, как диск преподобного Фэна дал трещину, маньчжурский император Канси повторит во всеуслышание:

– Шаолинь должен быть разрушен!

И через месяц погибнет при удивительных обстоятельствах, так и не успев двинуть войска на обитель.

Зато преемник безвременно почившего государя упрямо прикажет сровнять мятежный монастырь с землей. Первая карательная экспедиция завершится сокрушительным провалом, но во второй раз монах-изменник проведет правительственный отряд через укрепления, а в последний момент отчего-то кинется в схватку с самими маньчжурами и погибнет вместе со ста двадцатью восемью монахами-воителями.

В трактате «Десять тысяч драгоценностей» упомянут мельком, что изменника-безумца звали Фэном, и уродство его облика отвращало от себя взгляды людей. А демоны Темного Приказа будут шептаться украдкой, что в день резни во дворе прославленной обители без видимой причины вспыхнул и сгорел дотла свиток – да-да, тот самый свиток, только давайте вполголоса!.. Впрочем, князь Яньло не станет наказывать оплошавшего булана; лишь постоит молча, дунет – и пепел запорошит Владыке глаза.

Спастись удастся лишь пятерым клейменым сэн-бинам; а спустя еще двести лет двое не поладивших меж собой местных генералов подожгут обитель, и она будет гореть сорок дней.

Маньчжуры убьют монахов и этим ограничатся – вскоре власти заново отстроят и обласкают Шаолинь; китайские же генералы ополчатся на строения.

Шестнадцать внутренних храмов и бесчисленное множество прочих сооружений, от крыш до подвалов, обратятся в пепел. И просвещенные офицеры ХХ столетия нашей – теперь уже и впрямь нашей – эры… вздрогнут господа офицеры, попятившись, а руки их непроизвольно потянутся взять под козырек, когда клубы дыма над пылающим Шаолинем на миг сложатся в гигантскую тень; огонь безвеких глаз Бородатого Варвара гневно полоснет по варварам цивилизованным – и в следующее мгновение с ужасающим грохотом обрушится крыша Зала Закона.

Впрочем, свидетели промолчат.

История смешлива – одного из бежавших от маньчжурского погрома сэн-бинов, прославившегося позже жесткими атаками в старошаолиньской манере и стремительными змеиными укусами в завершение боя…

Этого монаха звали Цай.

Лазутчики жизни – это те, кто возвращается.

И великий учитель Сунь-цзы, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, здесь абсолютно ни при чем.

Примечания

1

Сюаньнюй– Дева Девяти небес, даосское божество.

2

Да-дао-шу – искусство фехтования на «больших мечах» (нечто среднее между кривым тяжелым мечом и алебардой).

3

«Красные повязки» – восстание, положившее конец правлению промонгольской династии Юань и приведшее на трон династию Мин.

4

Сянъигун – почетный титул особо отличившихся судей; дословно переводится как «господин, поддерживающий неустрашимость».

5

Выездной следователь – другое название должности судьи.

6

Ань Лушань – в 755 г. поднял мятеж против императора. В 757 г. был убит.

7

Чжугэ Лян (220–280 гг.) – известный полководец и народный герой.

8

Сунь У (или Суньцзы, VI–V вв. до н. э.) – известный полководец и стратег.

9

Сюцай – первая (низшая) ученая степень.

10

Цзюйжэнь – вторая (средняя) ученая степень.

11

Чаньский мастер – последователь учения чань (япон. дзэн), одного из направлений буддизма.

12

Цюань-фа – дословно «кулачный бой».

13

Хэшан – буддийский монах.

14

Чжан – мера длины, около 3,2 метра.

15

Архат – святой.

16

Пекин – по-другому Бэйцзин, т. е. «Северная Столица».

17

Цао Пэй – сын известного полководца Цао Цао; после смерти своего отца в 220 г. силой низложил императора Сянь-ди, последнего представителя династии Хань, и, объявив императором себя, основал новую династию Вэй, просуществовавшую до 264 г.

18

Су Цинь (IV в. до н. э.) – известный дипломат и государственный деятель, объединивший и возглавивший силы шести княжеств для борьбы с могущественным княжеством Цинь. Достигнув власти, остался великодушным и честным человеком, за что и заслужил любовь народа.

19

У-ван – основатель династии Чжоу (1122—247 гг. до н. э.), свергший последнего императора предшествующей династии Шан Чжоу Синя.

20

Лан – слиток серебра, служивший с древних времен весовой денежной единицей.

21

Бодисатва – святой, вплотную подошедший к Нирване, но отказавшийся от состояния Будды ради спасения всех живущих на земле (и не только) существ.

22

Тигр и дракон олицетворяли в числе прочего власть (в том числе и власть императорскую) и связь двух противоположностей, из которых складывается мироздание. Дракон – начало Ян, государь, восток и т. п.; тигр – начало Инь, запад, полководец и т. п.

23

Тинвэй – чиновник, ведающий уголовными преступлениями.

24

Претендовать на рясу и дхарму (в данном случае на закон, учение) – стремиться стать буддийским монахом.

25

Тао – комплекс формальных упражнений какого-либо стиля воинских искусств.

26

Сэнтан – дословно «монашеский зал», помещение, где спали и занимались индивидуальной медитацией; питаться к этому времени стали не здесь, а в монастырской трапезной.

27

Пятая стража заканчивалась в пять часов утра.

28

Пути Дамо (инд. Бодхидхарма, яп. Бодай-Дарума) – двадцать восьмой буддийский патриарх и первый (во всяком случае, в Китае) патриарх Чань, в VI в. н. э. пришедший в Поднебесную и обосновавшийся в Шаолине.

29

Шифу – дословно «учитель искусства».

30

Шаолинь – дословно «молодой лес».

31

Ли – китайская верста, примерно 576 метров.

32

Зеленые терема, они же Чусские павильоны или Циньские башни – злачные заведения.

33

Карма (санскрит.) – плод действия; Закон Кармы – воздаяние за любые поступки, влияющее на следующее перерождение. Обычное, повседневное сознание отягощено страстями, которые переносит на поступки и поэтому все время создает карму; сознание измененное, просветленное действует бесстрастно, т. е. кармы не создает.

34

Ямынь – областная или уездная управа.

35

Бодисатва Дицзан дал обет собственным подвижничеством освободить из ада души грешников, за что его прозвали Наставником Темного Мира.

36

Булан – начальник крупного ведомства.

37

Фиолетовая одежда, золоченый пояс и шапка тонкого шелка – атрибуты высших чиновников.

38

Позднорожденные – то есть младшие по возрасту; почтительная форма упоминания о себе.

39

Чжуаньлунь-ван (Чакравартин) – буддийское божество, вращающее диск (Колесо Сансары), к которому Владыка ада Янь-ван (Яньло-ван) направляет души умерших для нового рождения.

40

Солнечный чиновник – высокопоставленное должностное лицо.

41

Чи – мера длины, около 32 см.

42

Каждые пять дней, согласно правилам ведения следствия, несознавшемуся преступнику усиливали степень пыток.

43

Сюда-фа – искусство «медленной смерти» или «убийственного касания».

44

Сансара – реальное бытие, «суетный мир», в отличие от лишенной вещественности Нирваны.

45

Белый Тигр и Синяя Ворона – символы дурных предзнаменований в гадательном искусстве.

46

Рожденные в травах – простолюдины.

47

Тунлин – низший военный чин.

48

Рыбий барабанчик – коленце бамбука, с обеих сторон затянутое рыбьей кожей.

49

Ветротекучий – авантюрист.

50

Цзинь – мера веса, 0,597 кг.

51

Чжунго – дословно «срединное государство», одно из названий Китая.

52

То есть жалуясь на несправедливость.

53

Черной тушью писались указы о призыве войск на помощь.

54

Срединное государство – досл. Чжунго, настоящее название Китая.

55

Ханьцы – коренные китайцы; И – малая народность.

56

Обнимать голову морской черепахи – занимать высокий пост.

57

Полынь и любовь по-китайски звучит одинаково – «ай».

58

Дафу – буквально «большой муж», придворный.

59

Золототыквенные – охрана императорского двора; прозвана в связи с тем, что их полковой штандарт напоминал золотую тыкву на красном древке.

60

Чжан Чжи-кэ – один из святых даосского пантеона.

61

Красные ступени вели к трону.

62

Пять Запретов, иначе Пять Заповедей Будды: не убивать, не красть, не прелюбодействовать, не лжесвидетельствовать, не пьянствовать.

63

Знаки «рубить топором» и «телега» составляют иероглиф «казнить».

64

Имеются в виду японские монахи-ямабуси, что означает «спящие в горах». Иероглиф «ямабуси» полностью идентичен китайскому иероглифу «сянь», то есть «святой», «совершенномудрый». Монахам-ямабуси приписывались тесные связи с разведчиками-ниндзя и авторство трактата «Сюгэн-до» («Путь обретения могущества»).

65

В Китае женщинам с детства бинтовали ноги, считая маленькую ступню признаком красоты.

66

Золотой ветер – символ осени.

67

Ало-золотой цвет считался традиционным для одежд даосских магов и алхимиков.

Content

Генри Лайон Олди
Мессия очищает диск

Книга первая Не будите спящих драконов

Часть первая Клеймо на руках

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

5

Междуглавье

Часть вторая Маленький архат

Глава третья

1

2

3

4

5

6

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Междуглавье

Часть третья Владыки темных приказов

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

Глава шестая

1

2

3

4

5

Междуглавье

Книга вторая Эпоха обширного благоденствия

Часть четвертая Белый Тигр и Синяя Ворона

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава восьмая

1

2

3

4

5

Междуглавье

Часть пятая Дорога на Бэйцзин

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Междуглавье

Часть шестая Шаолинь должен быть разрушен

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

6

7

Глава двенадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Междуглавье

Книга третья Темная сторона Солнца

Часть седьмая Лазутчики кармы

Глава тринадцатая

1

2

3

4

5

6

Глава четырнадцатая

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Примечания