Елена Сергеевна Вайцеховская

Слезы на льду

От автора

Мое первое знакомство с фигурным катанием оказалось на редкость кратковременным и унизительным. В шестилетнем примерно возрасте родители – профессиональные тренеры по плаванию – привели меня на просмотр в секцию фигурного катания ЦСКА и оставили одну в зале стадиончика на Песчаной улице, где на полу лежали потертые, набитые свалявшейся ватой маты и стояло гимнастическое бревно. Почему-то нас, таких же, как я, малышей, загнали туда и заставили по очереди карабкаться на снаряд – с заданием самостоятельно пройти по всей длине деревянного бруса.

Мне это показалось настолько невыполнимо-жутким, что я тут же отпросилась в туалет, расположенный за стеклянной дверью в торце зала. Эпизод почему-то навсегда врезался в память: грязное стекло, небрежно замазанное некогда белой краской, в которой кто-то еще до меня проковырял «подсматривательную» дырочку, и отчаянная решимость отсидеться за дверью до тех пор, пока экзекуция на бревне не будет закончена.

Извлекали меня из этого убежища силком и в итоге выгнали с позором. За трусость.

И кто бы тогда мог предположить, что много лет спустя фигурное катание станет для меня именно тем видом спорта, в интерьере которого яначну свою журналистскую карьеру и пройду абсолютно все этапы профессионального становления…

Задумывая написать эту книгу, я прекрасно понимала, что она будет не только о фигурном катании. Но во многом – о работе журналиста, волею судьбы оказавшегося свидетелем феерического триумфа, смертельных трагедий, жесточайших драм и самых разнообразных человеческих проблем нескольких поколений спортсменов и тренеров одного из самых любопытных и психологически сложных видов спорта.

Впрочем, отправляясь в 1991-м в Киев на последний в истории СССР чемпионат страны по фигурному катанию, я совершенно об этом не задумывалась. В моем творческом багаже на тот момент было шапочное – еще спортивных времен – знакомство с полудюжиной известных фигуристов своего поколения, интервью с трехкратной олимпийской чемпионкой Ириной Родниной, случайно сделанное еще во времена работы в «Советском спорте», умение отличать аксель от всех остальных прыжков и по-театральному роскошная ссора с выдающимся тренером – Татьяной Тарасовой…

Конфликт произошел на ровном месте и получился на редкость дурацким. Общаться с Тарасовой по телефону мне приходилось, когда мы еще не были лично знакомы. В конце 80-х, после победы на Играх-1988 в Калгари Натальи Бестемьяновой и Андрея Букина, тренер ушла из любительского спорта, создала профессиональный театр «Все звезды» и уехала с ним на гастроли в США. А в 1990-м случилось ЧП: несколько спортсменов тарасовской труппы решили остаться в Америке, сбежав из отеля в последнюю ночь перед отъездом. Естественно, руководство «Советского спорта» тут же затребовало подробности, перепоручив мне – то ли стажеру, то ли творчески никчемной редакционной достопримечательности с ярким спортивным прошлым – позвонить Тарасовой домой.

Разговор получился вполне милым, что незамедлительно вселило в меня уверенность, что общаться с великими и брать у них интервью – плевое дело.

Некоторое время спустя, дождавшись очередного приезда Тарасовой в Москву, я безо всяких редакционных заданий нахально напросилась к ней в гости в генеральский дом у станции метро «Сокол», лелея надежду самостоятельно сделать большой материал и таким образом обратить на себя внимание явно недооценивающих мои способности коллег.

Хозяйка выглядела царственной и слегка утомленной. Усадила меня за массивный, красного дерева стол в гостиной, сверкающей хрусталем и мебельной полировкой, села напротив, бросив мимолетный взгляд на диктофон. Время пошло.

– Вам не скучно заниматься тем, что вы сейчас делаете? – с места в карьер начала я. – Ведь по сравнению с большим спортом ваш театр – это какая-то второсортная самодеятельность вышедших в тираж звезд…

Тарасова даже не показала вида, что возмущена или ошарашена моим хамством. Она лишь подняла на меня тяжелый взгляд:

– Вы видели хоть один наш спектакль?

– Пока нет, но…

Собеседница медленно поднялась со стула, вытянула унизанную кольцами и браслетами руку по направлению к входной двери и, не меняясь в лице, хорошо поставленным голосом произнесла:

– Вон!

С пятого этажа (о том, чтобы дожидаться лифта на тарасовской площадке, не могло быть и речи) я скатилась стремительно. Короткое словечко преследовало меня в ночных кошмарах и на редакционных дежурствах. Я утешала себя лишь тем, что больше никогда и ни за что не подойду к Тарасовой на пушечный выстрел. Благо в большом спорте она, на мое счастье, больше не появится. Но я ошиблась. Три года спустя мы столкнулись на трибуне московских «Сокольников».

Я не узнала тренера. Тарасова похудела килограммов на тридцать, поменяла макияж, стиль одежды. Некие смутно-тревожные ассоциации вызывала лишь манера держаться.

– Кто это? – вполголоса спросила я Елену Чайковскую, с которой на тот момент мы уже были неплохо знакомы.

Чайковская вытаращилась на меня в недоумении:

– Ну ты даешь! Это же Таня Тарасова…

Стыд, надежно загнанный за три года в самые закоулки подсознания, накрыл меня омерзительно липкой волной. Выскочив на лестницу, я, как воришка, стала пробираться в направлении выхода на улицу, с каждым шагом все отчетливее понимая, что это не решение проблемы. Может быть – шанс.

Именно в этот момент из противоположной двери холла появилась Тарасова и, не глядя по сторонам, направилась в сторону раздевалок.

Я решительно двинулась следом:

– Татьяна Анатольевна!

Ответный взгляд тренера был выжидательным. Она остановилась, не произнеся ни слова.

– Вы помните наше неудачное интервью три года назад?

– Помню.

– У меня к вам большая просьба. Дайте мне вторую попытку.

Повисла пауза. Тарасова продолжала меня разглядывать, как лягушка – мелкого жука, не выдавая эмоций. Наконец произнесла:

– Приезжайте завтра к десяти утра в Лужники на каток «Кристалл». Я там репетирую. С театром.

Несколько дней спустя, непроизвольно дрожа всеми частями тела, я привезла в дом на «Соколе» готовое интервью. Читать его Тарасова отказалась – куда-то задевала очки, поэтому отдала текст мужу – выдающемуся пианисту Владимиру Крайневу. Спустя несколько минут, которые показались мне вечностью, из кабинета раздался гомерический хохот.

– Таня, это гениально! Эта девочка вытащила наружу всю твою суть. Чего стоит одна последняя фраза! «Это же здорово – когда человек может пить, курить и при этом работать как лошадь!» Будете чай, Лена?

В этот момент я отчетливо поняла, что чувствует человек, которого на эшафоте вынимают из рук палача.

В этой книге не будет жесткой хронологии. Будут фигуры. Трагические и смешные. Умеющие одерживать выдающиеся победы и создавать вокруг себя не менее выдающиеся скандалы. Отдавшие лучшие годы своей жизни спорту – и заплатившие за это по максимальной цене.

На самом деле мне чудовищно повезло зацепить в спорте последний пласт по-настоящему великих, крепчайшей закваски личностей, для которых второе место в мире означало катастрофу, а расхожее ныне выражение «выиграть серебро» было столь же неприемлемым, как отказ от борьбы из-за болезни или травмы. Наверное, поэтому с самого первого дня работы я и сама подсознательно стремилась соответствовать этому уровню, как бы высокопарно ни звучало это сейчас. Ябезумно благодарна всем своим героям за ту школу жизни и профессии, которую пришлось пройти в их окружении. О них и для них эти воспоминания.

Глава 1

Путь к звездам

В киевском Дворце спорта было пустынно. В вестибюле я увидела наполовину знакомую парочку. Известная мне «половина» называлась Геннадий Карпоносов. С ним – уже после окончания своей спортивной карьеры – мне довелось однажды поехать в греческую Олимпию на какой-то международный спортивный слет. Собственный титул олимпийской чемпионки я всегда имела склонность недооценивать, поэтому Карпоносов, как заочно и его супруга Наталья Линичук, – олимпийские чемпионы Лейк-Плэсида в танцах на льду – мне казались фигурами заоблачно знаменитыми, тем более что Наталья в тe времена вела на телевидении еженедельную программу по аэробике.

Наверное, поэтому из греческой поездки наиболее отчетливо запомнились постоянные рассказы Гены («Ты что, обалдела – по имени-отчеству обращаться? Называй меня на „ты“») о том, что на аэробические наряды своей половины он потратил какую-то немыслимую сумму в валюте и что теперь его Наташка «чувствует себя абсолютно счастливой, потому что ее впервые в жизни целых сорок минут непрерывно показывают по телевизору».

Встреча с Карпоносовым в Киеве на чемпионате страны была для меня счастьем. С радостными воплями: «Гена, выручай, я первый раз на фигурном катании и ни черта в нем не понимаю!» – я бросилась к фигуристу, прыгая через ступеньки.

Заинтригованный моими криками, его собеседник тоже обернулся. Это был Станислав Жук. Выдающийся тренер, которого знали в лицо не только журналисты, но, наверное, все домохозяйки страны. Представив меня Жуку («Слышали, слышали. Вы же в ЦСКА тренировались? Приятно познакомиться…»), Карпоносов довольно быстро закончил свой с ним разговор, одновременно направляя меня в сторону катка.

– Гена, помоги! – продолжала умолять я. – Познакомь меня с кем-нибудь. Я ведь даже в лицо никого тут не знаю.

– Сейчас разберемся, – был ответ. – Стой! Иди за мной быстро. Тамара Николаевна, можно вас на минуточку?

Проследив в направлении карпоносовского взгляда, я увидела крохотную, исполненную горделивой осанки женщину.

– Разрешите представить. Тамара Николаевна Москвина. Елена Вайцеховская. – Кивок в мою сторону. – Олимпийская чемпионка. Журналист. Прошу любить и жаловать.

Москвина окинула меня пристальным, проникающим насквозь взглядом, свойственным абсолютно всем выдающимся тренерам.

– Любить не обещаю. Жаловать придется…

Чуть позже, представив меня еще нескольким людям, Карпоносов отвел меня в сторонку и совершенно серьезно сказал:

– Запомни. Фигурное катание – большой гадюшник. Все обнимаются, все целуются, все друг друга ненавидят. Все говорят друг о друге гадости. Ты – человек в нашей среде новый. Поэтому предупреждаю сразу: попьешь кофе с кем-нибудь наедине – на следующий день десять других перестанут с тобой здороваться. Напорешься – не обижайся.

– Но, Гена…

Он протестующе поднял руку, не давая мне продолжить:

– Я – не исключение. Просто сейчас добрый. Поняла? – Карпоносов усмехнулся, намереваясь представить меня массивному лысеющему мужчине средних лет, одетому в экзотический, облепленный многочисленными нашивками и эмблемами и до предела засаленный армейский жилет. – Не веришь – спроси Артура…

Артур Вернер на тот момент вовсе не имел репутации скандального журналиста, хотя всеми своими действиями совершенно очевидно стремился именно к этому. В конце 1971-го, в возрасте 37 лет он эмигрировал из Свердловска в Израиль, еще спустя три года – в Германию, где занимался в основном распространением антисоветской (как это называлось тогда) литературы среди заезжающих на Запад советских граждан: моряков, артистов, спортсменов. Последних, как водится, было больше, поэтому и интерес Вернера к спорту оказался наиболее пристальным.

Начиная с конца 1970-х Артур регулярно аккредитовывался на самых разных чемпионатах – в том числе по фигурному катанию, – работал на них (помимо раздачи брошюр и листовок) фотографом и очень быстро стал в среде фигуристов весьма узнаваемым персонажем: трудно было не обратить внимания на соотечественника с камерой (при том, что фотографов на международных спортивных мероприятиях было наперечет), особенно если соотечественник никогда не отказывается подарить пару-тройку особенно удачных картинок.

Официальные лица Вернера, естественно, не жаловали: ни тренерам, ни руководителям, отвечавшим за моральный облик в команде собственной головой, не нужны были эксцессы в виде контактов подопечных с официально антисоветской личностью.

К началу 90-х ситуация изменилась. У Артура обнаружилось заболевание глаз, и с камерой пришлось расстаться. Подозреваю, что это ощутимо подорвало его финансовый статус. Вернер начал писать, однако спрос на этот товар оказался гораздо ниже, чем на снимки спортивных звезд. Немецкие издания не нуждались в услугах журналиста из-за неважного знания им языка, так что ограничиться пришлось русскоязычной эмигрантской прессой типа парижской газеты «Русская мысль» и писать туда обо всем, о чем попросят.

Для меня Вернер оказался сущей находкой. Фигурное катание – на уровне людей, интриг, баек и событий – он знал досконально, умел «вкусно» рассказывать, подкидывал интересные идеи и с удовольствием помогал всем подряд с решением самых разнообразных проблем, если имел такую возможность. Впечатление от знакомства с ним можно было бы назвать стопроцентно положительным, если бы не одно «но».

В Киев Артур приехал со свежесозданным творением – материалом о чемпионах мира 1989-го и 1990-го в танцах на льду Марине Климовой и Сергее Пономаренко, причем статья под названием «Пляшущие человечки» имела ярко выраженный оттенок пасквиля. Эти несколько страничек, которые Вернер сунул мне в руку при знакомстве, как визитную карточку, были прекрасно написаны, но пахли настолько дурно, что я оторопела. Стоило Карпоносову к тому же отойти от нас на шаг, мой новый знакомый разразился в адрес Геннадия, его супруги, а заодно – еще десятка заочно известных мне людей таким количеством «постельных» подробностей, что это вызвало в моем сознании еще больший шок. Заметив это, Вернер ухмыльнулся:

– Ты в фигурном катании – человек новый, так что готовься к тому, что в тебя, как в унитаз, начнет сливать все, что попало, каждый встречный. А потом с интересом будут наблюдать, как ты все это переваришь. И что ты, соответственно, вообще стоишь как журналист…

Урок был дан. Для начала я поняла, что должна научиться фильтровать то, что слышу от самого Вернера. Хотя, безусловно, встреча с ним стала самым мощным впечатлением того чемпионата.

* * *

Первое и на редкость болезненное соприкосновение с «обратной» стороной фигурного катания во всей ее красе случилось тремя годами позже – на чемпионате Европы-1994 в Копенгагене. В предыдущем сезоне мне уже удалось побывать на мировом первенстве в Праге (стараниями Вернера был найден супердешевый «клоповник» на окраине чешской столицы, откуда приходилось добираться до катка по часу, зато поездка в целом вышла по карману небогатому на тот момент «Спорт-Экспрессу»). В конце года Вернер сообщил, что у него на примете имеется недорогой отель в Копенгагене, если, разумеется, я вообще намерена туда заявиться.

Я была намерена. Предолимпийский чемпионат Европы, на котором за месяц до Игр в Лиллехаммере планировали выступить вернувшиеся в любительский спорт профессионалы, представлялся событием выдающимся. Тем более что незадолго до его начала на одном из российских турниров ко мне вдруг подошел президент российской Федерации фигурного катания Валентин Писеев.

С Вернером у него сложилась своя история взаимоотношений. В 1992-м Артур опубликовал в «Советском спорте» очередной опус под названием «Черная фигура на фоне голубого льда» (собственно, точкой отсчета его настоящей скандальности стал именно этот исторический момент), где в традиционной для себя манере изложил свой взгляд на роль Писеева в фигурном катании, спроецировав туда помимо прекрасного знания предмета всю свою историческую эмигрантскую ненависть к чиновникам советской эпохи. Статья изобиловала множеством фактов, которые, будучи сведенными воедино, рисовали фантастически неприятный портрет.

На тот момент у Вернера существовала договоренность с «Совспортом» о том, что он официально освещает все международные турниры в качестве специального корреспондента.

Морально добивать Писеева Вернер заявился в Прагу – на чемпионат мира-1993. На этот случай он специально заказал футболку, во всю спину которой была воспроизведена полоса «Совспорта» с упомянутым материалом, и не снимал ее на протяжении всего чемпионата.

Альтернативой «Советскому спорту» на тот момент был только «Спорт-Экспресс». Корреспонденты других изданий на крупные соревнования не попадали из-за отсутствия денег. Да и самих изданий, собственно, еще не было.

Как бы то ни было в один из дней уже упомянутого российского турнира (кажется, это было в Питере) Писеев собственной персоной нарисовался за моим столиком в абсолютно пустом, полутемном баре для прессы.

– Нам очень приятно с вами работать, Лена, – начал он после пары-тройки совсем уж незначительных фраз. – Вы, кстати, собираетесь на чемпионат Европы?

– Вряд ли, – пожала плечами я. – Пока не знаю, что будет у редакции с деньгами.

– Какие проблемы? – искренне удивился влиятельный собеседник. – Мы с удовольствием возьмем вас в Копенгаген за счет федерации. С удовольствием. Я сам напишу письмо вашему главному редактору…

Письмо было написано. Более того, встречено в редакции с ликованием. Денег у газеты на тот момент действительно не было ни гроша. Зарплату сотрудники не получали, а средства на поездки добывались непрерывным поиском халявы. По-нынешнему – спонсоров.

Пару месяцев спустя, уезжая из редакции в аэропорт, я совершенно случайно столкнулась на лестнице с первым замом Володей Гескиным. Пожелав мне счастливого пути, он вдруг спросил:

– Деньги у тебя есть?

– Так Писеев же платит, – пожала плечами я.

– Подожди. – Гескин порылся в карманах и извлек на свет замызганную, надорванную чуть ли не пополам бумажку в двадцать долларов. – Возьми. На всякий случай…

Едва появившись на катке «Брондбюхаллен» и получив аккредитацию (до начала соревнований в запасе было несколько часов), я обнаружила очаровательную, а главное – знакомую мне компанию. За столиком кафе восседали Вернер, телекомментатор Сергей Ческидов и Ирина Роднина. Все трое ржали так, что не присоединиться к столь веселому обществу было невозможно. Поблагодарив Вернера за гостиницу и упомянув заодно, что оплачивает поездку федерация, я тут же нарвалась на вопрос:

– Тебе деньги на отель уже дали?

– Нет.

– Тогда отсядь от нас немедленно. Если Писеев увидит тебя с нами, денег не даст, гарантирую.

Я разозлилась не на шутку:

– Артур, да перестань меня разыгрывать. Твои отношения с Писеевым – это твое личное дело. Он письмо в редакцию прислал. Сам, между прочим. Я его вообще не просила об этом!

– Да не расстраивайся ты, глупенькая, – включился в разговор Ческидов. – Не хочешь уходить – никто тебя не прогоняет. Найдем мы, в конце концов, деньги тебе на гостиницу…

В этот самый момент мимо столика, пристально оглядев всю нашу компанию, прошествовал Писеев. Через несколько минут он прошел в обратном направлении. Чуть позже появился в зоне видимости в третий раз. И, перехватив мой взгляд, вдруг сказал:

– Лена, можно вас на минутку?

Я отошла с ним в сторонку.

– Лена, вы у нас человек новый. Многого не знаете. А ведь в нашей среде есть и подонки… Мне бы совершенно не хотелось видеть вас с ними за одним столом.

– Вы, простите, кого имеете в виду? – весьма цинично переспросила я.

Писеев спохватился, что явно перегнул палку:

– Ну, видите ли… Я к тому, что люди бывают разные. И наговорить вам могут всяких ненужных вещей. Вам бы лучше со мной консультироваться.

– Другими словами, раз уж вы меня сюда привезли, то считаете, что излагать в газете я должна исключительно вашу точку зрения?

– Ну что вы, вовсе нет… Как бы вам объяснить…

Запас вежливости и выдержки вдруг резко иссяк. На лице Писеева заходили желваки.

– Если когда-нибудь в вашей газете появится фамилия Вернер, на этом все наши добрые отношения закончатся. Вы меня поняли?

– Конечно, Валентин Николаевич, – мило улыбнулась я. – Я могу вернуться за столик?

Через три дня меня остановил в холле менеджер отеля:

– Простите, вы уезжаете послезавтра? Не могли бы вы оплатить комнату до завтрашнего утра?

Я помчалась на каток. Разыскала бухгалтера федерации, пересказала просьбу.

– Да-да, конечно, – радушно отозвался он. – К сожалению, у меня нет с собой нужной суммы. Не могли бы вы подъехать в официальную гостиницу через пару часов?

В отеле, где размещались участники соревнований, я безрезультатно прождала до начала вечерних финалов. Снова вернулась на стадион. Снова разыскала представителя федерации.

– Видите ли, в чем дело, – помялся он. – Вам же, насколько мне известно, гостиницу бронировал господин Вернер? Писеев сомневается, что мы должны заплатить ту сумму, которую вы назвали. Хотелось бы все-таки проверить.

– Но ведь отель стоит всего тридцать пять долларов в сутки. Вот официальный счет, – растерялась я.

– Ничем не могу помочь. Извините…

Мозги закрутились с бешеной скоростью. В ту минуту моральная сторона вопроса не волновала меня в принципе. Мысль была одна: где взять деньги. У Вернера? У Ческидова? У Родниной? Дрожащими пальцами я вытащила из кармана так и не разменянный рваный двадцатник, и вдруг на смену ярости и страху пришло ледянящее душу, поразившее даже меня спокойствие.

Писеева я нашла на трибуне, предназначенной для высоких гостей.

– Валентин Николаевич. – Милая улыбка его соседям, которым я временно перекрыла вид на арену. – Простите, что беспокою вас во время соревнований. – Еще одна милая улыбка. – Вы не могли бы уделить мне несколько минут? Нет, не здесь – зачем же мы будем мешать остальным? Не могли бы вы выйти в холл?

За пределами трибуны было пустынно. Я резко остановилась. Повернулась к Писееву лицом. И совершенно спокойным тоном, но четко впечатывая каждое слово в пространство, как гвозди в гроб, начала:

– Поскольку с оплатой гостиницы у меня возникли некоторые проблемы, которые так и не удалось решить в течение дня, я была вынуждена поставить в известность руководство своей газеты. Главный редактор очень просил передать вам лично, что с этого дня все отношения между газетой «Спорт-Экспресс» и Федерацией фигурного катания России он считает разорванными.

– О чем вы говорите, Лена? – попытался сыграть удивление Писеев. – Я вообще не понимаю, о чем идет речь. Вы же знаете, как я к вам отношусь?

– Более того, – не делая паузы, продолжала я. – Если вы считаете, что мне совершенно нечем занять время и я готова бегать за вашим бухгалтером круглосуточно, уверяю вас, что это не так. Я совершенно не требую, чтобы помимо гостиницы вы оплачивали мне суточные, но в этой ситуации считаю, что вы – раз уж официально включили меня в список делегации – просто положили эти деньги себе в карман. И еще, Валентин Николаевич… – Поскольку пар был выпущен, улыбка получилась почти искренней, а голос – дружелюбным. – Меня вообще-то и раньше предупреждали, что вы собой представляете. Теперь я убедилась в этом лично. Всего хорошего!

Вернувшись в отель в районе полуночи, я снова подошла на ресепшен – попытаться оттянуть срок оплаты хотя бы на сутки. Дежурная непонимающе вскинула на меня глаза:

– Так у вас уже все полностью уплачено. Час назад.

Много позже я поняла, что обижаться на Писеева было по меньшей мере неразумно. Как человек, возглавлявший федерацию своего вида спорта на протяжении не одного десятка лет и немало – по мнению того же Вернера – способствовавший ее развалу, он на самом деле был гениальным чиновником, в совершенстве освоившим принцип «разделяй и властвуй». В фигурном катании ему удавалось ломать и подминать под себя личностей такого феерического масштаба, по сравнению с которыми я была сущим цыпленком, ничего, как выяснилось, не понимающим во «взрослой» жизни. Писееву прежде всего был нужен лояльный ему журналист. Я же имела глупость всерьез поверить в его альтруизм.

Впрочем, разругавшись в лохмотья с главным фигуристом страны в Копенгагене, я не сильно переживала, решив для себя, что сам президент как личность и уж тем более – герой возможныхпубликаций никакого интереса для меня не представляет, писать о фигурном катании запретить мне не может, благо газета хоть и нищая (что, безусловно, временно), зато независимая(что, хочется верить, надолго), а главное – японимала, что по-настоящему для меня важно только то, как относятся и будут относиться к моей работе тренеры и спортсмены. Ведь даже несмотря на внушительное, красной кожи редакционное удостоверение с торжественным словом «обозреватель» на внутренней стороне и официальным вроде бы правом влезать в чужие жизни с самыми бестолковыми вопросами, я прекрасно отдавала себе отчет, что в глубине души отождествляю себя именно со спортивной публикой. Слишком много лет варилась в том же котле, что и они.

Колоссальную роль в моем отношении к профессии журналиста сыграл отец. Он был выдающимся тренером, десять лет возглавлял сборную СССР по плаванию. Был жутко расстроен, что меня ни в каком виде не привлекает профессия, которой они с мамой отдали всю свою жизнь, но когда все же смирился с моим выбором, сказал:

– Запомни: журналист – профессия обслуги. Если ты поймешь это сейчас, тебе будет гораздо легче переносить чужой психоз, нервные срывы, незаслуженные обиды – все, что выплескивается из человека в тот момент, когда он проигрывает, получает травму, теряет смысл жизни. На это ни в коем случае нельзя обижаться. Потому что большой спорт – это такая концентрация всего человеческого существа, какой не встретишь ни в одной другой профессии.

Последнее я понимала и без него. И тем не менее все сказанное восприняла без обсуждений – как аксиому.

Дальнейшие правила поведения складывались автоматически, по мере того как набирался опыт: не лезть к спортсменам с вопросами до выступления; не требовать к себе внимания и не грузить людей своими проблемами; не задавать вопросов, ответы на которые можно без труда найти в любом официальном справочнике; не опаздывать на интервью, равно как и не затягивать его сверх условленного времени; не нарушать договоренностей частного порядка; уметь признавать свои ошибки и прощать – чужие; а главное – быть готовой аргументировать любое, пусть даже обидное для кого-то, собственное мнение, если уж оно высказано в газете.

Была ли я при этом болельщиком? И да, и нет. С одной стороны, я влюблялась во всех героев, с которыми сталкивала меня профессия. С другой – с самого начала отдавала себе отчет в том, что выигрывает всегда кто-то один. И это само по себе трагедия для проигравшего. К тому же в фигурном катании по тем временам триумф порой отделял от трагедии один-единственный (зачастую – проплаченный) судейский голос. Или – негласный приказ. Но принять чью-то сторону в любом случае означало стать противником для многих других, тем более что за каждым фигуристом всегда стояла целая команда.

* * *

Конфликт с Натальей Линичук случился именно по этой причине и стал в моей карьере единственным по-настоящему «долгоиграющим».

Линичук была одним из тренеров, с кем у меня сложились прекрасные отношения с первого же дня знакомства в 1991-м. Наташа работала фанатично, до изнеможения на льду московского Дворца спорта «Олимпийский», однако все лучшие ученики один за другим оказывались в чужих группах. Помню свой бестактный вопрос в интервью: «Почему от вас уходят?» (Имелись в виду победители юниорских мировых первенств Ярослава Нечаева, Юрий Чесниченко, Оксана Грищук.) И ответ Линичук: «Это же легко объяснимо. Что я могу предложить своим спортсменам кроме адовой работы? А им в это же время со всех сторон говорят, что, мол, если они перейдут к тренеру с мировым именем, то через год с гораздо меньшими затратами сил и нервов станут ездить на чемпионаты Европы и мира».

Все изменилось в 1992-м. Когда после Олимпийских игр в Альбервилле уехала в США Наталья Дубова.

Впрочем, здесь необходим краткий экскурс в историю.

Политику и моду на льду и за кулисами в танцах на олимпийском уровне долгое время определяли всего два тренера – Елена Чайковская и Татьяна Тарасова.

Вне конкуренции среди российских танцоров, пожалуй, всегда были лишь подопечные Чайковской Людмила Пахомова и Александр Горшков. Зато вторая пара этого тренера – Линичук и Карпоносов бились с тарасовскими Ириной Моисеевой и Андреем Миненковым не на жизнь, а на смерть. Под конец своей карьеры Моисеева – Миненков ушли к совсем тогда молодой Наталье Дубовой. И хотя чемпионами у нее они так и не стали, именно с ними Дубова вошла в число избранных.

Танцевальный олимпийский турнир-1988 впервые стал золотым для Тарасовой. Но за чемпионами – Натальей Бестемьяновой и Андреем Букиным – ждали своей очереди дубовские Марина Климова – Сергей Пономаренко и Усова – Жулин.

К началу 1990-х Чайковская отошла от спорта – занялась созданием детского ледового балета, второй гигант танцевального тренерского цеха – Татьяна Тарасова – с головой ушла в свой театр, а вот Дубова в гордом одиночестве вышла на пик влияния. У нее продолжали кататься чемпионы мира Марина Климова и Сергей Пономаренко, в спину им дышали Майя Усова и Александр Жулин и к ней же – от Линичук – ушла совсем юная Оксана Грищук и встала в пару с Евгением Платовым.

Идиллия длилась недолго. Когда в одном пространстве собрано столько танцоров, тренер просто вынужден сделать ставку на конкретный дуэт. Дубова поставила на Усову с Жулиным. И Климова с Пономаренко немедленно стали искать новое пристанище.

Через год, в феврале 1992-го, они стали олимпийскими чемпионами под руководством Светланы Алексеевой и выступающей в роли консультанта (а на самом деле – тяжелой артиллерии во всех смыслах этого слова) Татьяны Тарасовой, которая специально ради этого на год вернулась в спорт, а затем снова переключилась наледово-театральную деятельность. А Дубова с оставшимися учениками отправилась зализывать моральные раны в гораздо более комфортабельный с точки зрения условий и оплаты тренерского труда Лейк-Плэсид, предварительно выгнав из группы за аморальное поведение Грищук и поставив Платова в пару с совсем молоденькой Татьяной Навкой.

Вот только планы тренера снова были сорваны. В день вылета Платов не приехал в аэропорт. Спустя несколько недель он и Оксана уже катались в группе Линичук.

В уже упомянутом интервью Наташа сказала мне: «Я никогда не возьму Грищук обратно. Предательства не прощают».

В танцах, как выяснилось, прощают многое. Если, конечно, овчинка стоит выделки. Обиды остаются, что называется, для внутреннего пользования.

Кстати, и сама Линичук, когда-то приехавшая в Москву из дремучей провинции, начинала кататься тоже под руководством Дубовой. Потом при активном нажиме собственной матери со словами: «С вами у меня нет перспективы, а Елена Анатольевна сделает из меня чемпионку» – перешла к Чайковской: семейство справедливо просчитало, что сделать ставку на маститого корифея, съевшего зубы на судейских интригах, будет значительно продуктивнее, чем хранить верность хорошему, но не очень опытному тренеру. Что, собственно, неудивительно: просчитывать и доходчиво объяснять подобные варианты чужим спортсменам в фигурном катании умели всегда.

По-другому, наверное, нельзя. Как однажды кто-то пошутил, тренеров по танцам можно выбирать в родильном доме. Потому что рождаться они должны уже с зубами.

Нужно ли говорить, какой внутренний триумф испытывала Наталья от сознания, что главенствующее место в российских танцах принадлежит отныне именно ей! Дубова была слишком далеко, чтобы рассчитывать на поддержку спортивного – в лице Писеева – руководства, которой, по сути, у нее никогда и не имелось: слишком жесткой и независимой в словах и поступках была тренер в своей прежней российской жизни.

Отъезд ведущего танцевального специалиста страны вместе со всеми учениками за океан стал колоссальной тактической ошибкой. С одной стороны, Дубова, по ее собственным словам, получила прекрасную возможность готовиться так, как считала нужным, и в таких условиях, о которых остальные российские фигуристы могли только мечтать. Но палка оказалась о двух концах. На практике отъезд ведущей пары в Америку и практическая невозможность (по разным причинам) вернуться обратно привели к тому, что и тренер, и фигуристы целый год варились в собственном соку, лишенные всяческой конкуренции, а главное – уверенности, что место лидеров российской сборной забронировано ими по меньшей мере на сезон. Тот самый сезон, который должен был стать для Усовой и Жулина последним в любительском спорте и, чего скрывать, принести им золотые олимпийские медали – единственные награды, которых фигуристытак и не смогли добиться за многие годы совместных выступлений.

Номинально они оставались первой парой страны, но все понимали, что на российской территории именно Линичук обладает безраздельным правом тасовать оставшиеся у нее дуэты (уйти-то было по большому счету некуда), выстраивать свои отношения с судьями, закручивать свои интриги – создавать свою империю.

Надо отдать должное: молодая, но чудовищно амбициозная женщина оказалась прекрасной ученицей своих предшественниц. За годы вынужденного выжидания своего часа она накапливала даже мельчайшие крохи чужого опыта. Поговаривали, что на самом деле за всеми действиями Линичук стоит ее муж – Геннадий. И что именно он является в этой паре мозговым центром. В сочетании с мертвой хваткой супруги, уходящей корнями в далекое провинциальное прошлое, тандем являл собой по-настоящему мощный механизм.

Единственным препятствием к тому, чтобы собрать под своим началом абсолютно всех претендентов на две (за вычетом Усовой и Жулина) вакансии в российской сборной, была коллега Линичук Светлана Алексеева. Точнее – ее сильнейшие танцоры: родная дочь Елена Кустароваи Олег Овсянников, которые постоянно соперничали с тренирующимися у Линичук Анжеликой Крыловой и Владимиром Федоровым и наравне с ними претендовали на третье (второе заведомо принадлежало Грищук и Платову) место в команде.

Окончательный отбор должен был происходить в конце 1992-го на чемпионате страны в Челябинске. Тогда я наивно полагала, что все разговоры о «купленных» судьях, которые я периодически слышала как в том, так и в другом лагере, – не более чем попытка более слабого (или менее уверенного в себе) претендента заранее оправдать любой исход борьбы. Но на второй же день соревнований, когда танцоры закончили выступать с обязательной программой, стала невольной свидетельницей весьма занимательной сценки. В кругу обслуживающих турнир арбитров вне себя от негодования стояла супруга Писеева (и тоже судья) Алла Шеховцова и, не выбирая выражений, производила «разбор полетов», суть которого была проста: карьеру того судьи, который в дальнейших прокатах поставит пару Алексеевой выше, чем пару Линичук, можно будет считать законченной.

Несмотря на инструктаж, итоговый расклад оказался равным. Кустарова и Овсянников проиграли соперникам одним голосом. Но проиграли в итоге всю свою дальнейшую совместную жизнь: Крылова и Федоров были включены в сборную, несколько месяцев спустя стали бронзовыми призерами чемпионата мира в Праге, а еще чуть позже Овсянникова переманили в группу к Линичук и поставили в пару с Крыловой, вышвырнув из группы Федорова. Опасная конкуренция была уничтожена в корне.

Линичук принадлежало еще одно ноу-хау: гениальное по стратегическому замыслу и беспрецедентное по прямолинейности исполнения. В своей группе она стала аккумулировать огромное число пар, выступающих за самые разные страны. На чемпионате мира-1995 она выводила на лед семь дуэтов, представлявших Россию, Украину, Латвию, Узбекистан, Швейцарию… Расчет был прост: арбитры всех этих государств были вынуждены играть на стороне Линичук и по ее правилам. При системе оценок, когда итоговое место пары определяла так называемая «сумма мест», нужно было заручиться поддержкой пяти судей из девяти. Получить большинство. Качество проката в этом случае автоматически отходило на второй план.

Это понимали все. «Передайте Линичук, что неприлично так часто появляться в Kiss&Cry[1]», – язвительно иронизировали иностранные журналисты. И наперебой цитировали фразу, которую якобы в кругу своих коллег произнес президент Международного союза конькобежцев (International Skating Union, ИСУ) Оттавио Чинкванта: «Если танцы когда-либо будут исключены из олимпийской программы, это произойдет только благодаря Линичук».

Не писать об этом было невозможно. И после одного из репортажей я приобрела в лице Натальи заклятого врага.

Столкновение, определившее наши отношения на много лет вперед, произошло в 1995-м – на чемпионате Европы в Дортмунде. Репортаж с безобидной фразой о том, что на одной из тренировок Крылова (уже с Овсянниковым) упала при исполнения элемента, в котором (и в точно таком же падении) за год до этого сломала руку перед чемпионатом мира в японском Макухари, попался на глаза матери фигуристки. Она поняла его по-своему: что руку дочь сломала именно сейчас – в Дортмунде. Позвонила в Германию среди ночи, устроила тренеру истерику. И та, не удосужившись разобраться или хотя бы прочитать статью, набросилась на меня прямо на катке в присутствии довольно большого скопления людей:

– Я запрещаю тебе писать о моих спортсменах! Не смей вообще приближаться к ним!

Сцена выглядела настолько безобразной, но в то же время анекдотичной, что ответ вырвался сам собой:

– С таким же успехом, Наташа, я могу потребовать, чтобы ты перестала тренировать. Единственное, что могу пообещать тебе совершенно искренне, – что твоего имени в моей газете не будет больше никогда.

Карпоносов попытался сгладить ситуацию. Подошел ко мне чуть позже. Но время было выбрано на редкость неудачно: во мне, несмотря на внешнее спокойствие, все клокотало от ярости. Поэтому на его: «Понимаешь…» я непроизвольно окрысилась:

– Объясни своей жене, Гена, что я такая же олимпийская чемпионка, как и она. И неизвестно, кто из нас добился большего в своей профессии. И запомни: газета платит мне деньги не за то, что я пишу о фигурном катании. А за то, что я высказываю свою точку зрения на ваш вид спорта. Не нравится – не читай!

При всем при этом мое собственное отношение к Линичук было странным. Раздражение, порой доходящее до неприятия, каким-то удивительным образом сочеталось с чисто человеческой жалостью. В своем стремлении к вершине Наталья шла по чужим трупам точно так же, как до нее делали многие из великих предшественниц. Просто те были тоньше. Возможно – умнее. Умели просчитывать не только сиюминутные шаги, но и далеко идущие последствия. И всегда старались следовать негласному правилу: ни о каких закулисных махинациях не должны догадываться их спортсмены. Можно найти объяснения любому поражению. Но нет никаких шансов настроить человека на самопожертвование ради результата, если он знает, что соревновательный расклад проплачен заранее.

Впрочем, не думаю, что Линичук хоть сколько-нибудь волновало отношение к ней окружающих. В 1995-м она уже работала в США и имела все основания считать себя королевой: годом раньше Грищук и Платов выиграли Олимпиаду в Лиллехаммере, оставив позади первую пару страны – Усову и Жулина.

Глава 2

Жестокие танцы

…Слезы капали прямо в чашку с капучино. Оксана Грищук вздрагивала плечами и полуговорила-полушептала:

– Если понадобится, я буду ползать на коленях, но уговорю Наталью Владимировну не отказываться от нас, дать возможность подготовиться к Играм в Нагано. Я не хочу уходить!..

Днем раньше Грищук и Платов стали первыми на чемпионате мира-1995 в Бирмингеме. Сразу после этого чемпионы заявили о том, что уходят из любительского спорта.

– Только не пишите об этом. – Оксана умоляюще посмотрела ни диктофон. – Если напишете, нам будет просто некуда идти. – И она снова тихо заплакала…

Почему-то, периодически вспоминая о Грищук, давно ушедшей из любительского спорта, я как наяву вижу именно эту картину. Бирмингем, суперсовременный комплекс выставочного зала из стекла, бетона и пластика, просторный крытый переход из отеля на каток и маленькую девочку за столиком крохотного кафе, плачущую горькими слезами.

Возможно, тогда она была настоящей. А может быть, играла – как играла всю свою жизнь.

Дело было даже не в слезах. Я их видела немало. Помню, как, проиграв Грищук и Платову, билась в истерике в Лиллехаммере Майя Усова. Так же она плакала и в Альбервилле. Только ее обидчиками тогда были Климова и Пономаренко. Слезы Климовой я видела в 1991-м. Она плакала из-за Усовой. Из-за того, что их общий тренер – Дубова – стала уделять куда больше внимания Майе и Саше, дав понять остальным, что ее фаворитами стали именно они.

Выдающихся танцовщиц в фигурном катании было немало. Но даже среди самых великих Грищук всегда стояла особняком. Никто до сих пор не может объяснить: как получилось, что самая титулованная в танцах спортсменка (Олимпийские игры в этом виде фигурного катания не выигрывал дважды ни один другой дуэт), уйдя из спорта, осталась «на бобах». Стала персоной нон-грата, которую целых восемь лет после второй олимпийской победы не желал видеть в своих шоу ни один продюсер мира.

Всю свою жизнь Оксана была, в общем-то, брошенным ребенком. У нее имелась лишь мама – отец оставил семью почти сразу после рождения дочери. Кататься на коньках девчушка начинала в Одессе, но вскоре ее матери посоветовали увезти ребенка в Москву: мол, там больше шансов пробиться.

Четыре года Грищук провела в одиночном катании, потом ее заметила Линичук. Именно у нее Оксана впервые встала в пару – с Александром Чичковым. С ним же впервые стала чемпионкой мира среди юниоров.

А потом все разладилось. Линичук стала уделять большую часть времени другой своей паре, не скрывая, что собирается сделать победителями следующего юниорского чемпионата именно ее. Тогда, собственно, Грищук впервые задумалась о том, чтобы сменить тренера. И в августе 1989-го начала кататься у Натальи Дубовой с Платовым, который к тому времени был уже трехкратным чемпионом мира среди юниоров.

* * *

Тренироваться у Дубовой приходилось по три раза в день. Но ради того, чтобы стать самой лучшей, Грищук была готова пахать круглосуточно. Она работала как проклятая, продолжая параллельно усваивать законы волчьей стаи красивейшего вида спорта: никому не давать себя в обиду, никому не отдавать своего, добиваться цели любыми средствами и способами.

Мать Оксаны к тому времени снова вышла замуж и уехала в Германию. Фигуристка осталась в Москве. Между тренировками она спала на одном из топчанов в раздевалке «Сокольников», у батареи. Выходила на улицу только для того, чтобы поесть в парке. И снова возвращалась на каток.

На чемпионате Европы–1992 Грищук с Платовым стали третьими, через год на Играх в Альбервилле заняли четвертое место, потом третье – на чемпионате мира в Окленде.

А потом был Лиллехаммер. Олимпийские игры.

Впрочем, пожалуй, нет. Все случилось чуть раньше…

По танцевальной логике, тренируясь у Дубовой, молодые фигуристы должны были дождаться, когда их предшественники – Майя Усова и Александр Жулин – покинут любительский спорт, – только так в танцах на льду чаще всего очередная пара становилась в те времена первой. Однако еще за три года до Игр-1994, когда мы с Грищук и Платовым случайно оказались в одном купе ночного поезда Киев—Москва и проговорили до утра, Платов в порыве искренности сказал:

– Мы хотим стать первыми раньше, чем уйдут Майя и Саша. Другими словами – на ходу поменять вагоны местами. Это очень трудно. Но мы все равно будем стараться это сделать.

1994 год стал для фигуристов совершенно особенным. Со времени предыдущих Олимпийских игр прошло всего два года, поскольку Международный олимпийский комитет принял решение «развести» летние и зимние Игры, которые вплоть до 1992-го проводились в один год. Тогда в любительский спорт вернулась большая компания профессионалов – олимпийских чемпионов: одиночники Брайан Бойтано, Виктор Петренко и Катарина Витт, две российские пары – Наталья Мишкутенок с Артуром Дмитриевым и Екатерина Гордеева с Сергеем Гриньковым и, наконец, легендарный танцевальный дуэт Джейн Торвилл – Кристофер Дин.

Прежде чем отправиться в Лиллехаммер, всем им – за исключением американца Бойтано – предстояло выступить на чемпионате Европы в Копенгагене. Но если в трех, так сказать, «спортивных» видах программы предолимпийский старт был для участников не более чем репетицией, то в танцах судьба олимпийской медали решалась там на 99 процентов: в истории фигурного катания еще не было случая, чтобы пара, ставшая в олимпийском году чемпионом Европы, не выиграла затем Олимпиаду.

Согласно «очереди», в Лиллехаммере (а значит, и в Копенгагене) должны были выиграть Майя Усова и Александр Жулин. Для них – чемпионов Европы и мира предыдущего года – это были уже третьи Игры, и, по общему мнению, гулявшему в кулуарах, было бы верхом несправедливости отдать победу кому-то другому. Слишком долго этот блистательный супружеский дуэт ждал своего звездного часа.

Однако в Копенгагене Усова и Жулин проиграли. Самое страшное заключалось для этих спортсменов в том, что на глазах у всех (чего никогда не случалось в танцах в столь близкий к Играм срок) вторая пара одной страны сменила первую. Так что дальнейшая участь Усовой и Жулина была предрешена.

После многие говорили, что олимпийская победа Грищук и Платова в Лиллехаммере была гениально просчитана их тренером и воплощена посредством применения тех самых закулисных методов работы с судьями, которыми уже тогда славилась Линичук. В какой-то степени – безусловно. Хотя не думаю, что Наталья всерьез рассчитывала на такую феерическую удачу. Более того, она так и не смогла простить ученице давнего предательства. Как и того, что по-настоящему талант фигуристки раскрыл совсем другой человек – Дубова. Ведь именно Дубова дала спортсменке фантастическую, «бесшумную» технику скольжения – владения коньком.

Скорее имело место уникальное стечение сразу нескольких обстоятельств.

Линичук была категорически против того, чтобы произвольным танцем у Оксаны с Евгением был рок-н-ролл. Более того, эту музыку – пока Грищук и Платов отдыхали после предыдущего сезона – она отдала Анжелике Крыловой и Владимиру Федорову, хотя по неписаным правилам музыку всегда выбирает первая пара в группе, а потом уже все остальные.

Оксану, естественно, это задело. Отказываться от постановки она категорически не соглашалась, и две пары Линичук начали сезон с совершенно одинаковым произвольным танцем.

И почти сразу стало очевидно, что Грищук и Платов попали в «десятку». Разнузданный рок-н-ролл идеально лег на темперамент и саму сутьпартнерши. Это производило феноменально сильное впечатление. К тому же и на чемпионате Европы, и на Олимпийских играх Грищук и Платову повезло с жеребьевкой: на лед они выходили после всех основных конкурентов и непосредственно после Торвилл и Дина. А запоминается, как известно, последнее.

Усова—Жулин (как и англичане) допустили и стратегический промах. За месяц, который прошел от чемпионата Европы до Игр, и те и другие принялись перекраивать свои произвольные танцы. И это невольно было воспринято как признак слабости. То, что обе композиции окажутся гораздо более сложными и, возможно, впечатляющими, судьям только предстояло понять. Зато они хорошо помнили, кто победил в сравнении всего месяц назад. К тому же Международный союз конькобежцев вовсе не был настроен давать англичанам возможность завоевать второе в своей карьере олимпийское золото.

– Допустить такое было бы катастрофой для всех, – объясняла мне в Копенгагене Елена Чайковская. – В танцах нет четких критериев оценки – значит, все решает банальное «понравилось – не понравилось». А на пьедестал стоит очередь. Позволить какому-либо дуэту повторить олимпийский успех – значило бы затормозить движение этой очереди на целых четыре года!

Но как бы старательно судьба ни подготовила антураж для триумфа, он не случился бы, если бы не усилия спортсменов. Олимпийский чемпион – не титул. Скорее – характер. Умение сделать максимум, когда все вокруг противоречит этому. Способность отключить нервы, эмоции, забыть обо всем, кроме цели.

Знаменитый киноактер Жан-Клод Ван Дамм сказал как-то, что самое трудное на съемках боевиков – передать состояние человека, полностью сконцентрировавшегося для нанесения смертельного удара. В глазах будущего олимпийского чемпиона такое выражение – норма. Именно с таким взглядом Грищук и Платов выходили на лед в Лиллехаммере. Вокруг льда витало такое напряжение, что, будь оно электрическим, лед должен был бы обуглиться. Но на этом льду Оксана и Женя катались так, как не катались до этого никогда в жизни.

– Я ничего не помню, – сказал чуть позже Платов, сжимая в руках медаль. – Кроме того, что все время боялся промахнуться руками мимо рук Оксаны.

Как им кричали с трибун, было слышно даже по телевизору в пресс-центре, на экране которого почти сутки после того, как соревнования были закончены, все крутили и крутили танцы трех пар: «Первые! Вы – первые!!!» А по шевелящимся губам Оксаны читалось: «Нет… нет… нет». И ручьем лились слезы.

Точно так же блистательно, спустя четыре года, они победили в Нагано.

Впрочем, нет никакого смысла забегать вперед. Тем более что самый драматический период в жизни Грищук только начинался.

На следующий день после победы по дороге с катка, где победители и призеры уже готовились к показательным выступлениям, Линичук вдруг с нескрываемым торжеством сказала ученице:

– Наконец-то я доказала тебе и твоему бывшему тренеру, кто такая Линичук!

* * *

На чемпионате Европы-95 в Дортмунде олимпийские чемпионы не выступали. На то была веская причина – обострившаяся травма колена у Платова. Отсутствие сильнейших предоставило великолепный шанс второй паре Линичук, дебютантам чемпионата Анжелике Крыловой и ее новому партнеру Олегу Овсянникову, с первого захода попасть в призеры. Что они и сделали.

А на пресс-конференции, куда свежеиспеченные лауреаты пришли прямо в коньках, тренер во всеуслышание объявила:

– Бронза – это всего лишь бронза. Наша цель – олимпийское золото. За него мы втроем и будем бороться в Нагано.

В зале повисла гробовая тишина: при наличии в группе Линичук олимпийских чемпионов, которые тогда вроде как и не собирались никуда уходить, заявление воспринималось по меньшей мере странно.

– Как вы не понимаете? – растолковывала мне потом Чайковская. – Наташа – тренер. Тем более, сейчас работает в Америке, где, как нигде, важен послужной список. Будь Грищук и Платов хоть двадцать раз чемпионами – это только одна пара. Сделанная к тому же в гораздо большей степени другим тренером – Дубовой. И это знают все. Совсем другое дело Крылова и Овсянников. Если Грищук и Платов уйдут, Анжелика с Олегом гораздо быстрее выбьются в лидеры. И это будет действительно пара Линичук. Понимаете разницу?

Оставить любительский спорт Грищук и Платов, несмотря на непрекращающееся давление со стороны тренера, отказались. Но в значительной степени лишились тренерского внимания. Кроме олимпийских чемпионов, Линичук выводила на лед Крылову – Овсянникова, Ирину Лобачеву – Илью Авербуха, украинцев Ирину Романову – Игоря Ярошенко плюс еще несколько иностранных пар.

Грищук же в глубине души продолжала оставаться маленькой девочкой, отчаянно жаждавшей любви. Возможно, по этой причине и случился ее первый роман – с Жулиным. И произошло это в самый неподходящий момент – за год с небольшим до Олимпийских игр в Лиллехаммере.

Собственно, это и стало главной причиной возвращения блудной дочери к Линичук. Когда Дубова узнала о том, что происходит в ее собственной группе, она просто избавилась (по ее собственным словам) «от паршивой овцы»: нужно было во что бы то ни стало сохранить до Лиллехаммера главную пару.

Другое дело, что удавалось это неважно. Усова постоянно выглядела подавленной. Фигуристы ее жалели, вполголоса передавая непосвященным подробности закулисной жизни: о том, какие высказывания позволяет себе Грищук за спиной соперницы, о драке между Усовой и Грищук на одном из банкетов за границей, о новых увлечениях Жулина… Все это, к сожалению, было правдой. За год до олимпийского сезона Майя даже решилась на разговор с Оксаной, умоляя ее оставить Сашу в покое и не разрушать семью. Та лишь усмехнулась: «Ты все сказала, Майечка?»

После поражения в Лиллехаммере у Майи началась тяжелая депрессия. Грищук отняла у нее не только мужа, но и золотую олимпийскую медаль, ради которой Усова и Жулин провели на льду почти двадцать лет.

Иногда со стороны казалось, что Грищук слишком уж старательно пытается убедить окружающих в том, что безоблачно счастлива в личной жизни. Когда она поняла, что роман с Жулиным никогда не будет иметь перспективы, ему на смену пришел другой – с сыном знаменитого в фигурном мире продюсера Тома Коллинза. О близкой свадьбе ходили навязчивые слухи, величина бриллианта в обручальном кольце Грищук возрастала при каждом последующем пересказе закулисных сплетен, потом тема незаметно исчерпала себя.

Новый виток судьбы случился в конце 1996-го, когда в любительский спорт в очередной раз вернулась Татьяна Тарасова.

Вернулась-то она, собственно, раньше: согласилась стать консультантом одного из наиболее перспективных российских одиночников – Ильи Кулика. И, отработав летнюю часть подготовкив Москве, уехала вместе с новым учеником в США.

Вряд ли Линичук могла считать тогда это возвращение опасным для себя. Грищук и Платов были для нее в какой-то степени отработанным материалом. Если бы они ушли из спорта совсем или к любому другому тренеру, было бы, конечно, лучше: позволило бы избавиться от ненужной конкуренции в группе и дать возможность тренеру сконцентрировать силы на Крыловой и Овсянникове – почти стопроцентных будущих олимпийских чемпионах. Но то, что Грищук и Платов попросились именно к Тарасовой, а та согласилась их принять, меняло весь расклад.

Для того чтобы в следующем сезоне олимпийские чемпионы вообще не попали в команду, в Москве было сделано все. Имен Грищук и Платова не было даже в предварительной заявке – федерация мотивировала это тем, что танцоры не выступали в отборочном чемпионате России. Истинная причина была иной: Тарасова никогда не пользовалась особым расположением руководства Федерации фигурного катания России, где к тому времени Линичук во многом диктовала условия. К тому же федерация ничего не теряла: в отсутствие олимпийских чемпионов европейский чемпионат в любом случае должна была выиграть российская пара.

Если бы Линичук оказалась более предусмотрительной и выставила Крылову и Овсянникова на чемпионате России, убрать бывших учеников с дороги к золоту ей не составило бы ни малейшего труда. Но Анжелика с Олегом тоже проигнорировали отбор. Это означало, что везти опальных спортсменов на чемпионат Европы-1997 в Париж все-таки придется, иначе не миновать скандала.

Ну а там в очной борьбе с соперниками Грищук и Платов в очередной раз оказались на голову выше.

* * *

Феномен Тарасовой всегда заключался в том, что своих спортсменов она умела окружать совершенно фантастическими любовью и заботой. И терпеть при этом все их выкрутасы, если это было нужно для достижения цели. Цель-то всегда была максимальной – олимпийская победа. В искусстве побеждать тренеру не было равных во всем мире. Помню, когда Тарасова только взяла к себе Климову и Пономаренко, а я заметила в разговоре с ней, что за короткий срок эти танцоры стали совершенно другими, Татьяна сказала:

– А я и учу другому. В таком возрасте и на такой степени мастерства и надо учиться другому.

За спиной тренера уже в то время шли непрекращающиеся разговоры, что она берет к себе практически готовых чемпионов. Как официант, подающий на всеобщее обозрение блюдо, приготовленное чужими руками. Но если разобраться, именно этот шаг – последний оставшийся до вершины – и есть самое тяжелое, что только может быть в спорте. Не случайно тренеров, сумевших его совершить (и уж тем более – совершить дважды), всегда можно было пересчитать по пальцам.

На тот момент в истории российского фигурного катания таких было всего четверо. Станислав Жук, Тамара Москвина, Чайковская и Тарасова. Им, точно так же как и другим их коллегам, доводилось ошибаться, проигрывать, иногда – терять учеников, но в олимпийских сезонах промахов никогда не случалось даже в мелочах. И что самое главное, все они умели каким-то непостижимым образом выводить своих спортсменов на максимальный пик физической и психологической уверенности именно в тот момент, когда на кону стояла главная олимпийская награда. Золото.

Незадолго до появления Грищук и Платова в группе Тарасовой Чайковская удрученно говорила мне на одном из турниров:

– Мне кажется, танцы зашли в абсолютный тупик.

На чемпионате Европы-1997 в Париже, когда мы снова оказались рядом во время одной из танцевальных тренировок, где Оксана с Евгением шлифовали свой новый произвольный танец, Чайковская ахнула:

– Такого уровня мастерства мне видеть еще не приходилось.

Снова почувствовав себя звездой первой величины, Грищук вдохновенно купалась в славе, не обращая никакого внимания на то, что слава порой принимает скандальные оттенки.

Поклонники ездили за фигуристкой толпами, млея от счастья, если им разрешалось сделать подарок. Один из таких воздыхателей, преподнесший фигуристке после их с Платовым победы на чемпионате мира-1997 в Лозанне костюм от Шанель, был приглашен в ресторан, где Грищук с партнером, тренером, мамой и знакомыми отмечала день рождения.

Когда, сидя за огромным столом, я полушепотом поинтересовалась у Платова именем незнакомого персонажа, Оксана услышала и громко, на весь зал, сказала:

– Вы хотите знать, сплю я с ним или нет? Нет. Он – просто друг. – И рассмеялась, картинно встряхнув белыми – под Мэрилин Монро – волосами.

Впрочем, это была уже не Оксана, а Паша.

* * *

Фантазия олимпийской чемпионки со сменой имени многим казалась дикой. Но ничего непонятного в поступках Грищук на самом деле не было. Живя в Америке, Оксана впервые в жизни почувствовала, что судьба подкинула ей блестящий шанс стать настоящей звездой. Правда, понятие звездности складывалось в сознании одесской девчушки по американским меркам, где лучшая реклама – скандал, а цель жизни – всегда быть в центре внимания журналистов.

Паша обзавелась собственным публицистом, и каждый шаг фигуристки немедленно становился общеизвестен: ее участие в презентации фильма «Титаник»; стоимость бриллиантового колье, которое было преподнесено фигуристке для участия в церемонии фирмой «Шанель»; знакомство с Лайзой Минелли; приглашение на съемки художественного фильма с Робертом деНиро в главной роли; сценический, с расчетом на будущую звездную карьеру актрисы, псевдоним Pasha – производное от passion – страсть. И комплименты, комплименты, комплименты…

В Америке Оксана вдрызг разругалась с другой олимпийской чемпионкой – Оксаной Баюл, при этом страшно переживала, что, несмотря на равноценные титулы, популярность Баюл в США превосходит ее собственную на несколько порядков. Переехавшую в США Баюл – девочку-сиротку, получившую олимпийское золото и мир неограниченных возможностей в придачу, – Америка раскручивала так, как никого другого. Ее узнавали все. Грищук – никто. На соревнованиях и шоу подходили с просьбой взять автограф и тут же со свойственной американцам бестактностью восклицали: «Как?! Вы – не Баюл?» Нужно было знать характер Грищук, чтобы понять, сколь глубокие раны в душе оставляли подобные сцены.

– Оксана по этому поводу очень комплексовала, – рассказывал Платов. – Много плакала. И в конце концов придумала выход – поменять имя. Меня и Тарасову она поставила перед фактом. Привыкнуть сразу к новому имени было непросто, и это вызывало чудовищные проблемы. Если, к примеру, на тренировке я забывался и называл партнершу Оксаной, у нее сразу начиналась истерика.

Думаю, у Паши были проблемы с психикой, – продолжал Евгений. – Она постоянно считала, что все, в том числе и близкие, хотят ее обидеть. Прекратить эту истерику удавалось только одним способом: я брал Пашу за плечи, отрывал ото льда и тряс как грушу. А она при этом пыталась отбиваться ногами. Я только успевал уворачиваться. Многие мои тренировочные брюки пробиты зубцами от ее коньков. Потом у нее появилась новая фантазия – стать голливудской звездой. Паша познакомилась с парнем, который в нее влюбился, у того был брат, работавший в Голливуде, ну и… Что не сделаешь для любимой женщины… А в девяносто седьмом, после чемпионата мира в Лозанне, я лег в клинику в очередной раз оперировать колено и там узнал, что Грищук пригласили попробоваться на роль в фильме с участием Роберта де Ниро. С того времени Голливуд стал у нее просто навязчивой идеей.

– Тот фильм вышел на экраны?

– Да. Но в главной роли снялась Катарина Витт…

…Наверное, экстравагантность Грищук была своего рода защитой от окружающего мира. По большому счету она продолжала оставаться безумно одинокой. Как-то даже сказала: «У меня есть единственное близкое существо – Ванечка. Мой коккер-спаниель».

Выиграв чемпионат мира–1997, Паша говорила мне:

– Я безумно восхищаюсь Женей. Его терпением, мужеством. У него больные, оперированные колени, масса других травм и болячек, и все, что мы делаем, – в большой степени его заслуга. Я моложе, мне все дается легче.

Тогда мне казалось, что она говорила предельно искренне. Но всего через год Артур Вернер без комментариев прислал мне расшифровку своего двухчасового разговора с Пашей, прочитав которую, я испытала шок. В интервью спортсменка рассказывала, как на протяжении многих лет партнер избивал ее и всячески унижал. «Он бил меня прямо на льду – коньками по женским частям тела, – черным по белому было написано на бумаге. – Однажды мне даже пришлось вызвать полицию, настолько я испугалась. Протокол наверняка остался до сих пор».

К Олимпийским играм в Нагано Паша покрасила волосы, превратившись в яркую – а-ля Мэрилин Монро – блондинку. По иронии судьбы точно в таком блондинисто-выжженном виде последние годы представала перед публикой Оксана Баюл. Репутация последней в Америке к тому времени была чудовищной. Ее ловили пьяной в ресторанах, цитировали хамские высказывания, обсуждали неумение себя вести, изрядно потрепанный вид.

Скандалы, связанные с именем Грищук, так не афишировались – действующих чемпионов судят редко. Но инциденты были. Например, в Мюнхене после финала Гран-при-1997 на пресс-конференцию пришла тетя Грищук и неожиданно для многих прилюдно стала поносить канадскую танцевальную пару. Чуть позже, после традиционного рождественского шоу, которое под Новый год устраивается в Гармиш-Партенкирхене для богатейших людей Европы, одна из организаторов сказала Платову:

– Извини, но вас я не могу больше приглашать. Пойми меня правильно. Не в тебе дело…

На льду Грищук и Платов по-прежнему были великолепны.

– Ради той цели, которая у меня была – стать второй раз олимпийским чемпионом, – я готов был закрыть глаза на все выходки Оксаны, которые она позволяла себе на льду и вне его, – говорил Евгений. – К тому же я рано понял, что Оксана привыкла добиваться своего любыми способами. Поэтому во многом уступал, чтобы избежать ненужных конфликтов.

– Почему же вы расстались после Олимпийских игр?

– Цель была достигнута.

* * *

До Игр в Нагано я, признаться, не думала, что победа может даваться такой кровью. По-настоящему глубоких – до мурашек – впечатлений с тех Олимпийских игр у меня осталось два. Тарасова и Платов.

За день до финала я совершенно случайно увидела тренера в непривычной для нее ипостаси. Почти ночью, когда на катке не оставалось уже никого, кроме запоздавших, работавших в номера наиболее поздних газет журналистов, Тарасова в одиночестве, не подозревая, что кто-то может ее увидеть, появилась из служебного выхода. Она шла медленно, тяжело припадая на ногу. С очевидным трудом добралась до ближайшей колонны, подпиравшей свод крытой автобусной стоянки, и, прислонившись к ней спиной, вдруг стала сползать на землю.

Я бросилась к ней:

– Татьяна Анатольевна!!!

– Все нормально, – еле слышно прошептала она. – Вот только тяжело очень. И все время хочется плакать…

Спустя сутки, когда Грищук и Платов завоевали свое второе олимпийское золото, я помчалась с трибуны вниз – поздравить. Каким-то образом пробралась мимо зазевавшегося охранника в раздевалку и застыла как вкопанная. Поперек деревянной скамейки, закрытый спинами врача и массажиста российской сборной, сотрясаясь всем телом, лежал Платов. Его рвало от напряжения.

Сразу после Игр, когда все сильнейшие фигуристы уехали в показательный тур Тома Коллинза по США, Грищук, не поставив партнера в известность, купила дом в Калифорнии и летала в Лос-Анджелес при каждом удобном случае. По ее словам – брать уроки сценического мастерства. Собственно, об актерской карьере она говорила еще в Нагано. Подчеркивала, что именно Голливуд стал целью ее жизни. А фигурное катание – скорее хобби, занятие для свободного от съемок времени.

В один из ее отъездов Платов узнал от Коллинза, что Грищук сказала тому:

– Женя нужен мне только для того, чтобы накопить стартовый капитал для актерской карьеры.

Тогда-то Платов и подошел к Усовой:

– Надо поговорить…

Спустя несколько месяцев Усова и Платов стали чемпионами мира среди профессионалов.

Для Грищук та их победа стала колоссальным ударом. Когда она узнала, что Евгений и Майя в ее отсутствие стали кататься вместе, то и сама бросилась искать нового партнера. Им стал Жулин. Однако на том же самом чемпионате мира дуэт занял лишь третье место. А потом и вовсе распался: Жулин всерьез намеревался создать новую семью – с Татьяной Навкой – и совершенно не разделял намерений Паши кому-то что-то доказать. Она осталась одна. И было совершенно некого в этом винить…

Глава 3

Профессионалы

Окунуться в мир профессионального фигурного катания, совершенно закрытого из-за безденежья и недостатка информации для каких бы то ни было представителей российской прессы, мне удалось благодаря американскому кофе. Совершенно мерзкому для любого европейца растворимому напитку, популярному в США и Канаде, в котором соотношение горячей воды и порошка варьировалось в примерной пропорции пятьсот к одному.

Именно такой кофе в ассортименте предлагался журналистам в пресс-центре чемпионата мира-1996 в Эдмонтоне. Репортажи (с учетом разницы во времени) приходилось писать по ночам, и однажды – ближе к концу соревнований, когда хронический недосып стал уже совсем невыносимым, – я отправилась на поиски более тонизирующего, чем в пресс-центре, напитка.

Продавщица передвижной кофейни, установленной на одной из трибун, оказалась на редкость милой. На мой вопрос: «Что тут у вас покрепче?» она выставила на выбор два стеклянных кофейника, в которых плескалась подозрительно прозрачная коричневатая жидкость.

– А двойной сделать можно? – с надеждой спросила я.

– No problem! – заулыбалась девушка. С этими словами она щедро, с двух рук, плеснула жидкость в два пол-литровых бумажных стакана и следующим движением, с гордым восклицанием «Двойной!», лихо опрокинула обе емкости в картонное ведерко для попкорна.

Оставшиеся дни история ходила среди европейских коллег как анекдот. Потом забылась. Но вспомнилась снова, когда в начале осени я отправилась в посольство США получать визу для поездки в Олбани на чемпионат мира среди профессионалов.

Соревнования с таким названием в Америке более двадцати лет проводил двукратный олимпийский чемпион Дик Баттон. Приехать на турнир меня пригласила его помощница Ирина Риббенс, с которой, в свою очередь, меня в начале 1990-х познакомила Роднина. Проблема заключалась лишь в том, что в те годы американское посольство крайне нежелательно выдавало визы гражданам бывшего СССР, ужесточив процедуру оформления до абсурда. Выезжающему нужно было запастись каким-то немыслимым количеством справок, подтверждающих его благонадежность, состоятельность, семейный статус и множество прочих вещей, после чего – при личном собеседовании – он должен был аргументированно убедить представителя консульства в том, что, получив визу, ни в коем случае не намеревается остаться в США навсегда.

Сдав документы и отсидев в зале ожидания пять с половиной часов, я поймала себя на мысли, что ни в какую Америку уже не хочу в принципе. Настроение было злобным. Когда консульский помощник назвал мою фамилию, я встала и молча подошла к окну.

– Вы когда-нибудь бывали на американском континенте? – прозвучал первый вопрос.

– Да. Более того, в приглашении, которое вы держите в руках, написано, что я выиграла Олимпийские игры, которые в семьдесят шестом году проходили в Канаде. В девяносто втором я была представлена в Зал спортивной славы плавания в США, о чем тоже написано в этой бумаге, – по-английски, тщательнейшим образом контролируя интонацию и артикуляцию, ответила я.

Американец надолго задумался. И выдал фразу, от которой я чуть было не села на пол:

– То, что вы выиграли Олимпийские игры в Канаде и представлены в Зал славы в США, не может являться убедительным доказательством того, что вы когда-либо были на американском континенте лично.

– Тогда мне остается поздравить американское правительство с тем, что у него такие творческие и бдительные сотрудники, – язвительно парировала я. – Верните, пожалуйста, паспорт.

Явно нештатная ситуация повергла чиновника в замешательство:

– Подождите. Вы утверждаете, что все-таки бывали в Америке. Вам там нравится?

– Нет.

– Но почему???

– Видите ли, я – журналист. Привыкла работать по ночам и пить кофе. Много кофе. Должна вам сказать, что напиток, который подают под этим названием в вашей стране, равно как и в Канаде, не имеет к кофе никакого отношения. Вас кто-то обманул…

Через час мне отдали паспорт. В нем стояла многократная американская виза сроком на три года.

* * *

В Олбани я добралась без проблем и сразу окунулась в совершенно новый для себя мир. Потрясало все. От суперльготных (не дороже восьмидесяти долларов за сутки) цен за номер в роскошнейших пятизвездных отелях, установленных специально для гостей чемпионата на весь срок его проведения, до блистательно продуманной организации всего процесса. Эксклюзивное интервью можно было получить у любой звезды по первому требованию – для их организации в команде Баттона существовал целый штат сотрудников. Они же снабжали прессу самыми удобными билетами, оговаривая лишь одно, но категорическое условие: хочешь стоять непосредственно у кромки льда – будь добр, оденься в черное. Таковы были требования телевидения: нижние ярусы стадиона ни в коем случае не должны были бликовать ничем, кроме драгоценностей. В черное одевались судьи, технические специалисты, фотографы, и даже бортики катка и постаменты для телекамер на время выступлений затягивались матовым бархатом.

И никакой рекламы.

Свои соревнования Баттон начал проводить в 1973-м. Хотя задумал их на десять лет раньше, когда сам, обладая помимо пяти мировых и двух олимпийских высших титулов званием семикратного чемпиона США, понял, что ему не выиграть в восьмой раз.

Он с блеском окончил знаменитый Гарвардский университет, собирался продолжить юридическое образование, но понимал при этом, что гораздо больше хочет остаться фигуристом. Однако даже в своей стране 32-летнему спортсмену все чаще давали понять, что пора уйти – освободить путь к медалям более молодым спортсменам.

– Наш вид спорта в те времена не пользовался особой популярностью в Америке, – вспоминал Баттон. – В шестьдесят третьем мне с трудом удалось убедить телекомпании АВС и СВS в том, чтобы они рискнули включить в планы трансляций крупнейшие любительские соревнования. Они сделали это и остались довольны откликами.

Чуть позже я обратился в Международный союз конькобежцев с идеей организовать чемпионат мира для тех, кто ушел из любительского спорта, но не хочет оставлять лед. Естественно, мне отказали, заявив, что идея абсурдна. Но я продолжал ее вынашивать. И в семьдесят третьем заручился поддержкой японского телевидения, выразившего готовность транслировать профессиональный чемпионат, если таковой состоится в Японии. Из фигуристов в этой стране была необычайно популярна Джанетт Линн. Она согласилась стать «приманкой». Следом согласие на трансляцию дала телекомпания АВС. И мы приступили к рекламе…

Среди фигуристов Баттон нашел поддержку сразу же. Даже наиболее выдающиеся из них, сполна получившие в любителях все возможные медали и славу, а затем – выгодные предложения от всемирно известных ледовых шоу, мучительно страдали от нехватки соревнований. Олимпийская чемпионка норвежка Соня Хени призналась даже как-то, что много лет жаждала взять реванш у американки Барбары Энн Скотт, обыгравшей Хени на чемпионате мира 1948 года. Тогда же Скотт ушла из любителей, так и не предоставив Соне шанса встретиться на льду еще раз. Американка была на 17 лет моложе. Однако, по замыслу Баттона, в его чемпионатах возраст фигуриста не должен был играть никакой роли.

Вторая революционная идея великого американца касалась судейства. «Никаких национальных пристрастий! Никаких отчетов перед федерациями своих стран! Никаких объяснительных записок даже в том случае, если арбитр допустит ошибку! Мое дело – позаботиться о том, чтобы судьями профессиональных чемпионатов становились профессионалы высочайшего класса, чья компетентность не вызывает сомнений», – провозгласил Баттон.

В качестве арбитров на самый первый чемпионат мира в Японию он пригласил олимпийскую чемпионку Кэрол Хейсс, чемпионов мира в парном катании Отто и Марию Джелинек, чемпиона Игр в том же виде Боба Пола, неоднократного призера мировых первенств японца Нобио Сато и двукратную чемпионку мира из Чехословакии Алену Вржанову. Однако Баттон чувствовал, что для полного успеха мероприятия необходимо что-то еще более глобальное. Например, сокрушить «железный занавес». И послал приглашение на свой чемпионат двукратным олимпийским чемпионам Людмиле Белоусовой и Олегу Протопопову. Они ответили согласием.

– Когда я увидел, как Людмила и Олег спускаются по трапу, не мог поверить своим глазам, – вспоминал экс-фигурист. – По-моему, от радости я начал прыгать и размахивать руками как сумасшедший. И лишь тогда поверил, что мой чемпионат действительно станет событием мирового масштаба.

Белоусова—Протопопов стали чемпионами. Баттон потом долго вспоминал, как Протопопов, получив на руки 15 тысяч долларов призовых, прямо с катка отправился в магазин и накупил на всю сумму различной аппаратуры для съемок. Более того, оставив покупку в кассе, вернулся на каток, чтобы занять у Баттона еще 500 долларов.

– Я пытался уговорить Олега положить хотя бы треть суммы под хорошие проценты в американский банк, но он отказался. Сказал, что надо жить сегодняшним днем, а не ждать, когда придет «черный».

Второй профессиональный чемпионат состоялся лишь через семь лет в США. Причиной перерыва послужило негативное отношение к баттоновским чемпионатам Международного союза конькобежцев. Видимо, чиновники побоялись, что высокие профессиональные гонорары, которые платит своим победителям Баттон, вынудят сильнейших любителей покидать большой спорт все раньше и раньше.

Зато начиная с 1980 года профессиональные чемпионаты начали проводиться уже ежегодно.

Кстати, тогда Баттон совершил еще одну революцию – уговорил поучаствовать в соревнованиях легендарную олимпийскую чемпионку Пегги Флемминг, оставившую любительский лед в 1968-м.

Шли годы, но внешне менялось немногое. Судейский корпус профессиональных чемпионатов по-прежнему был представлен только звездами первой величины. Состав участников – тоже. К трем видам программы добавился четвертый – танцы. Место и время проведения долгое время оставалось неизменным – Вашингтон, середина декабря, – однако как раз в 1996-м Баттон впервые столкнулся с тем, что количество выдающихся профи, желающих выступить на его турнире, никак не вмещается в привычные рамки. Ведь раньше на свои чемпионаты легендарный фигурист никогда не приглашал более пяти-шести одиночников и пар.

Таково было требование американского телевидения: программа каждого из двух дней должна была укладываться в оговоренное заранее время трансляции.

После недолгих раздумий Баттон нашел гениальное решение. Всем потенциальным претендентам на высший профессиональный титул он предложил целую серию соревнований, а именно: US Professional, Canada Professional, и World Professional, последний из которых – финальный – и приходился на уже привычные место и время: Вашингтон, 14 декабря. На каждом из турниров сохранялись привычные требования: не более шести участников в каждом виде и никакого прямого эфира.

Говорят, что на этом требовании настоял в свое время именно Баттон. Это давало ему дополнительную гарантию, что залы будут забиты до отказа. Просчет оказался верным: даже в дни тренировок публика валом валила на каток с цветами и подарками для фигуристов. И сложно описать словами тот ажиотаж, с каким толпы болельщиков осаждали в дни финала огромный холл главного отеля Вашингтона «Grand Hyatt», а также все подступы к зданию в надежде сфотографироваться, получить автограф, прикоснуться к кумирам или хотя бы взглянуть на них издалека.

Деньги, которые Баттон платил своим чемпионам и призерам, всегда были немалыми, но никогда не считались главной приманкой. Ветеранам приглашение в Вашингтон прежде всего давало уверенность в том, что они по-прежнему конкурентоспособны, а значит – молоды. Фигуристам помоложе (в том числе и тем, кто не сумел реализовать себя на любительском льду) американец предоставлял великолепную возможность сделать себе имя и, соответственно, обеспечить профессиональное будущее более высокого порядка. Наиболее яркий пример – двукратные победители баттоновских чемпионатов в парном катании Елена Леонова и Андрей Хвалько, которые до дебюта в Вашингтоне цеплялись за любую работу, выступая в третьеразрядных ледовых шоу.

Впрочем, альтруистом Баттон не был никогда.

Он всегда четко знал, кого из фигуристов и под каким соусом столкнуть лбами на своем пронзительно прозрачном, в обрамлении тяжелого бархата льду. Двукратная олимпийская чемпионка Катарина Витт отчаянно сражалась у него со столь же легендарной – но более позднего «разлива» Кристи Ямагучи. Скотт Хэмилтон выяснял отношения с Брайаном Бойтано, Виктором Петренко, Алексеем Урмановым и Ильей Куликом. И трудно было представить какие-либо еще соревнования, где на одной площадке могли вот так вот запросто сойтись сразу пятеро олимпийских чемпионов. Через пару лет после Игр-1994 Баттон на нескольких турнирах подряд сводил в очной дуэли серебряную медалистку Лиллехаммера Нэнси Керриган и чемпионку Оксану Баюл, давая публике возможность хотя бы таким образом заново пережить самую драматическую дуэль той Олимпиады.

Даже протягивая в 1996-м руку помощи Екатерине Гордеевой, которую Дик после смерти ее мужа и партнера Сергея Гринькова пригласил на свой чемпионат как одиночницу, он прекрасно понимал, что Америка жаждет увидеть первый самостоятельный выход овдовевшей спортсменки гораздо больше, чем выступление любого другого фигуриста. А значит – действовал в интересах собственного бизнеса.

Собственно, и появление у Баттона в 1998-м двух обменявшихся партнерами российских танцевальных дуэтов – Майи Усовой с Евгением Платовым и Паши Грищук с Александром Жулиным, которые, благодаря своим скандально-драматическим отношениям, стали чуть ли не главными ньюсмейкерами сезона, выглядело совершенно логичным.

Поговаривали, правда, что победители и призеры профессиональных чемпионатов всегда известны хозяину заранее. Что судьи негласно получают на этот счет совершенно конкретные установки и вынуждены поддерживать искусственную интригу, дабы дать возможность заработать всем без исключения звездам. Однако ближайшая помощница Баттона поведала мне как-то историю об одной советской олимпийской чемпионке, которую пригласили в судейскую бригаду и которая еще до начала турнира подошла к кому-то из более опытных арбитров с вопросом, кого из участников следует поставить на первое, а кого – на последующие места. Ей вежливо ответили, что у профи так не принято, тем не менее вопрос по внутренним информационным каналам дошел до Баттона, и тот немедленно распорядился внести имя звезды в «черный список» и никогда больше не приглашать, несмотря на все былые заслуги.

Что и было выполнено.

Надо было видеть, насколько радовало перешагнувшего 70-летний рубеж Баттона его детище! С каким упоением в день очередной премьеры он менял потертые джинсы на смокинг, как торжественно, периодически поправляя элегантную черную бабочку, поднимался на трибуну, как гордо брал микрофон и поворачивался с традиционным приветствием к зрителям, сколь искренние, полные любви и восхищения слова находил для судей и спортсменов…

* * *

На профессиональные чемпионаты мира я ездила вплоть до 2001 года. Скучно там не было никогда. Соревнования становились все более грандиозным шоу, в котором каждый мог найти героя по вкусу. Темнокожая француженка Сюрия Бонали, японка Юка Сато, балетно-классический Алексей Урманов, эпатажный гомосексуалист Руди Галиндо, непризнанный гений Филипп Канделоро, роковая женщина Майя Усова, чудо-ребенок Тара Липински, enfant terrible Оксана Баюл…

Хотя, пожалуй, Баюл всегда стояла в этом ряду особняком.

После того как 17-летняя олимпийская чемпионка неожиданно для многих и на первый взгляд неоправданно перекочевала в 1994-м из любительского спорта в профессиональный, в среде фигуристов стали распространяться слухи, что хозяин одного из ледовых шоу просто оплатил этот переход суммой, превышающей миллион долларов. Эти деньги были пущены на ветер несовершеннолетней звездой с одесскими размахом и шиком.

Появление Баюл в США произвело в стране фурор. Вся биография 17-летней фигуристки идеально подходила для сюжета рождественской истории со счастливым концом. Когда девочке, было два года, отец бросил семью. Через 11 лет от рака умерла мать Оксаны, и воспитание легло на плечи тренеров – Валентина Николаева и Галины Змиевской.

На своем первом в жизни чемпионате Европы в 1993 году в Хельсинки Баюл заняла второе место. Еще через два месяца выиграла чемпионат мира. Популярности украинской фигуристки способствовало еще и то, что именно тогда Европе была позарез необходима королева: француженке Сюрии Бонали, успевшей несколько раз подряд стать чемпионкой континента, но ни разу – чемпионкой мира, ясно дали понять, что на большее, нежели европейский трон, темнокожей фигуристке с ее акробатическими трюками и не бог весть какой внешностью рассчитывать не следует. В Германии не было никого. В других странах – тоже. И вдруг – чудо-ребенок с трагической судьбой, обликом ангела и сумасшедшими тройными прыжками!

Через год был Лиллехаммер, где победу Баюл над Керриган решил всего один судейский голос.

Еще год спустя, приехав (уже в качестве зрителя) на чемпионат мира в Бирмингем, Баюл холодно и свысока сказала в пресс-центре мне и Артуру Вернеру:

– Я не даю интервью. Согласуйте это с моим менеджером.

Потом вдруг она подошла ко мне сама, извинилась. Как выяснилось, Вернер, повторно встретив фигуристку в коридоре катка, один на один довольно резко сказал ей буквально следующее:

– Запомни, девочка, нам всегда есть о ком писать. И как бы высоко ты ни вознеслась, в любой момент может случиться так, что помощь журналистов окажется очень кстати.

Кто тогда мог предположить, что пройдет всего три года и все американские газеты остервенело набросятся на недавнего кумира?

Поначалу ничто не предвещало проблем. Баюл стала единственной бывшесоветской спортсменкой, кому в США был почти сразу же предложен персональный рекламный телевизионный контракт. Это означало, что, независимо от дальнейшей карьеры фигуристки, финансово она обеспечена на многие годы вперед.

Оксана рекламировала косметику, шоколад, массу прочих вещей, сочетая это с выступлениями во всевозможных шоу. Но в ночь на 12 января 1997 года она была доставлена в госпиталь Святого Франциска в Блумфельде. Согласно полицейской сводке, автомобиль фигуристки, в котором она ехала с приятелем, на большой скорости потерял управление, вылетел с шоссе и врезался в дерево. После того как в госпитале Оксане наложили на голову 12 швов и сделали необходимые анализы, выяснилось, что она находилась за рулем в состоянии алкогольного опьянения: уровень алкоголя в крови составлял 0,168 процента.

Фигуристке по большому счету повезло: она не повредила ни руки, ни ноги, ни лицо. Но по законам штата Коннектикут, где произошла авария, допустимым для водителя уровнем алкоголя считается 0,1 процента. Однако те же законы категорически запрещают употребление спиртного тем, кому не исполнилось 21 года. Оксане же на момент аварии было только 19.

Вот только некоторые выдержки из статей, появившихся в первые дни после катастрофы…

…Она зарабатывает до двух миллионов долларов в год, появляется в барах и ресторанах в одежде, которая более подходит тридцатилетней женщине. На льду же зрители вынуждены довольствоваться малым: той Баюл, которая блестяще победила Керриган в Лиллехаммере, уже давно нет. Она прибавила 10 фунтов, перестала прыгать и практически не выступает в соревнованиях, поскольку не способна их выиграть.

…Никто не может сказать Баюл правду о ней самой и тем более поставить ее на место. Для этого у нее слишком много денег.

…Везде, где появляется Баюл, следует ожидать неприятностей. Она непредсказуема в поведении и постоянно ищет приключений…

Тогда Баюл отделалась, что называется, легким испугом. Дело закончилось штрафом и обязательством Баюл посещать лекции о вреде пьянства. А деньги по-прежнему лились рекой. Из кондоминиума, расположенного в Симсбери по соседству со Змиевской, Баюл перебралась в десятикомнатный дом, купленный ею за 450 тысяч долларов. Шкафы ломились от одежды: «Шанель», «Версаче», «Кристиан Диор»…

– Начиная от трусов на этой девочке нет ни единой вещи, которая стоила бы меньше тысячи долларов, – рассказывали фигуристы, близко знавшие Оксану. – Она совершенно не представляет себе истинной стоимости денег: может, пойти в магазин с первым встречным и потратить несколько тысяч ему на подарок.

При этом многие сходились в том, что Оксана в свои 19 лет слишком одинока. Что безумно хочет, чтобы рядом был хоть один близкий человек. Но такого человека нет.

– Баюл – замечательная девочка, – говорил о фигуристке владелец самого престижного в США тура Том Коллинз. – Очень добрая, отзывчивая, готовая бесконечно заботиться о тех, кому плохо. И действительно страшно одинокая. Все ее поведение – лишь вызов обществу. Для ее возраста это закономерная вещь.

Двукратная олимпийская чемпионка Катарина Витт, вместе с которой Баюл очень много выступала у Коллинза, узнав о несчастье, сказала:

– Я до сих пор помню, как тяжело мне было привыкать к Америке после стольких лет жизни в социалистической ГДР. Но мне было двадцать два, и у меня были родители, у которых я в любой момент могла найти помощь и поддержку. А Оксане было шестнадцать – и ни одного близкого человека. Когда на тебя сваливаются и успех, и деньги, то кажется, что так будет всегда. Поэтому любая проблема способна выбить из колеи. Сейчас Оксане больше всего в жизни нужны не деньги, а человек, которому она могла бы доверять. И кому хотела бы доверять.

Точнее же всех, хотя и очень резко, высказался один из полицейских, когда «делу Баюл» в американской прессе уже был дан полный ход: «Ей нужны отец, мать и хорошая порка!»

* * *

В 1998-м мы встретились с Оксаной на профессиональном чемпионате мира в Вашингтоне. Оксана выглядела чересчур располневшей, изрядно потрепанной жизнью, растерявшей филигранную когда-то технику прыжков и скорость скольжения. Не добавлял положительных эмоций и пессимизм ее очередного тренера Эдуарда Плинера («Оксана удивительно талантлива от природы, но беда в том, что она не желает работать»).

Заняв последнее место, Баюл уехала вместе с тренером в Мальборо. Чуть позже я узнала, что от Плинера она тоже ушла. Пропала почти на год, чтобы появиться на катке с новым наставником – Натальей Линичук. Но и у нее фигуристка продержалась недолго. Поэтому, собственно, я и была удивлена, увидев имя Баюл в списке участников чемпионата мира-1999, а затем – саму спортсменку в сопровождении темнокожего молодого человека, который не отходил от нее ни на шаг.

На просьбу найти время для разговора Баюл было огрызнулась:

– Некогда! У меня уже запланирована встреча с другим журналистом. И вообще, поздоровались бы сначала, спросили бы, как у меня дела.

– Мы же здоровались на катке, – опешила я.

– Да? – невозмутимо переспросила Баюл. – Ну тогда ладно. А фотографироваться тоже будем? Вы хороший фотограф? – Она, прищурившись, посмотрела на стоящего рядом со мной фотокорреспондента и, явно наслаждаясь нашим замешательством, громогласно расхохоталась, заставив вспомнить ее же слова двухгодичной давности:

– Мне многие говорят, что я смеюсь как лошадь. Ну и пусть. Я такая, какая есть. Мне осточертело, что я должна вести себя так, как хочется окружающим: говорить умные слова, рассуждать о вещах, которые мне до лампочки. Мне кажется, я могла бы броситься на шею первому, кто пригласит в кино или ресторан, не зная о том, что я – «та самая Оксана». Впрочем, все мои друзья в курсе того, что говорить со мной о фигурном катании не рекомендуется. Лучше придумать что-нибудь повеселее. На Хеллоуин, например, мы ночью измазали все машины в городе кремом для бритья, и весь город, уверяю вас, знал, чьих рук это дело. Я догадываюсь, что те, кому приходится со мной работать, далеко не в восторге от подобных вещей. Но я не могу все время ходить по струнке. И не хочу!

Баюл продолжали обсуждать за глаза: вульгарна, невоспитанна, порой просто антиобщественна, словно Жириновский в российской Думе. Накануне одного из турниров фигуристку вызвали на совещание руководства компании, организовавшей соревнования. Предложили довольно невысокий контракт на несколько выступлений. Оксана, не задумываясь, послала всю высокопоставленную компанию по непечатному адресу.

И все-таки ее личность продолжала притягивать меня как магнит. Наверное, потому, что я слишком сильно влюбилась в нее в Лиллехаммере. Помнила до мельчайших подробностей, как мы в первый раз увиделись на катке. Как Таня Шевченко пропорола Баюл ногу своим коньком на последней перед выступлением тренировке и Оксана глубоко дышала в медпункте, чтобы не кричать от боли. Как страшно ей было выходить на лед и ждать, когда начнется музыка… И как отчаянно она плакала, когда все закончилось.

Приехав на очередной профессиональный чемпионат в декабре 2000-го, я меньше всего ожидала, что уже после первой и очень прилично исполненной технической программы Баюл подойдет в пресс-центре ко мне сама и безо всякой рисовки скажет:

– Так за тренера переживала. Он к бортику вышел просто никакой. Руки ходуном ходят. Ясразу про все забыла. «Что вы делаете, – говорю. – Свои медали мы все уже выиграли. Успокойтесь немедленно. Вы мне живой нужны. И черт с ним – с результатом».

Тренером фигуристки на тот момент уже второй год был Валентин Николаев. Он работал с Баюл еще в любительском спорте, но, как правило, всегда оставался в тени Змиевской. Та продуцировала идеи, Николаев же блистательно воплощал их технически. И именно к нему шли спортсмены, если сами не могли разобраться с проблемами. В том числе и личными.

На высказанное мной удивление столь долгим терпением в отношении Баюл Николаев пожал плечами:

– Понимаете, я отношусь к ней, как ко всем, кто когда-либо у меня катался. Хороший ребенок или плохой – это мой ребенок. Да, иногда с ней масса хлопот. Но разве можно винить одного человека? Ведь во всем, что касается тренировок, у меня нет с Оксаной никаких проблем. Никаких.

– Неужели вы не ужаснулись, увидев Баюл, когда она впервые приехала к вам в Ричмонд?

– Первые четыре месяца совместной работы я внутренне постоянно находился в состоянии повышенной боевой готовности. А в этом году у меня не было ни одной напряженной тренировки. Год назад у Оксаны был слишком большой вес. Но когда я сказал об этом, она очень четко пообещала мне войти в форму. Назвала конкретные сроки. И сдержала слово.

– Она настолько профессионально относится к тренировкам?

– Абсолютно. В Оксане живут два человека. Один продолжает быть ребенком, второй – совершенно взрослый, с мощным умом. Она хорошо разбирается в бизнесе. У нее цепкая память, способность анализировать. В Вашингтоне после технической программы она даже не спросила, почему сама осталась пятой. Задала другой вопрос: «Почему Сюрия Бонали с четырьмя тройными прыжками – только четвертая?» Я не смог ответить. Никто не говорит, что в Вашингтоне Баюл была лучшей. Но, согласитесь, техническая программа предъявляет совершенно определенные требования. Первое место получила Юка Сато. Какое количество тройных она выполнила? Два одинарных? Швейцарка Люсинда Рух – замечательная девочка. Артистичная, с прекрасными вращениями… Вполне заслужила, чтобы быть впереди. Но не в технической программе.

– Олимпийский чемпион Алексей Урманов сказал мне здесь же, что, на его взгляд, профессиональное катание насквозь пронизано ложью.

– Я не очень связан с этой кухней, но все, что происходит, кажется мне в большой степени искусственным. Идет создание интриги, но эта интрига не работает. Потому что на трибунах сидят далеко не глупые люди.

– А вы не задумывались о том, что Баюл приглашают на профессиональные чемпионаты не столько из-за ее катания, сколько потому, что в каждой хорошей компании должна быть своя плохая девчонка?

– Знаете, я мог бы сравнить ее с Деннисом Родманом. Он безумно талантливый баскетболист, необычайно интересная личность. Ведет большую благотворительную деятельность. Помогает многим… У него есть своя радиостанция. А внешне – с ног до головы татуированный мальчиш-плохиш. И она вот такая. К тому же плохой девчонкой ее в большинстве случаев считают люди, которые заправляют в фигурном катании профессиональным бизнесом. И которые терпеть Оксану не могут. Их мнение не является для Баюл критерием. Она никогда не говорила об этом, но я так думаю. Про ложь профессионального бизнеса она знает гораздо лучше, чем Урманов. Ведь внутри она достаточно чистый, добрый, доверчивый и открытый человек. Ну а проблемный характер связан и с жизнью в детстве, и со всем тем, что обрушилось на Оксану в Америке. Мужикам здесь проще. Они, как правило, становятся чемпионами в значительно более позднем возрасте. Соответственно – у них более устойчивая нервная система. Баюл же было всего семнадцать, и никакого представления о жизни. Она ведь всегда была ребенком, который рос среди взрослых. Каталась только среди взрослых. И никогда не ожидала от них предательства. И на каком-то этапе не выдержала его. Года три пила. Выбраться из алкоголизма, тем более женщине, – очень непросто. Проблема не в том, чтобы закодироваться. Большинство людей не выдерживают депрессии, которая неизменно все это сопровождает. Оксана же справилась. Она сделала еще один совершенно колоссальный шаг – порвала со всем прежним окружением. Не считаю, что ее надо захваливать, но поддерживать – да. Она одинока…

* * *

На одной из пресс-конференций еще до начала чемпионата на Баюл насела американская журналистка, требуя от фигуристки рассказа о скандальных подробностях ее жизни.

– Я не хочу говорить об этом, – спокойно сказала Оксана. – Вы достаточно много узнали от меня год назад. Сейчас тема закрыта.

Дождавшись, когда после тренировки Баюл отойдет от Николаева, журналистка прицепилась к тренеру:

– Она действительно катается сейчас с Николаевым?

– Да, – не выказывая удивления, ответил тот.

– Но к чемпионату мира ее готовили вы?

– Да.

– Как долго?

– Около четырех месяцев.

– А как на это смотрел Николаев?

Ответить тренер не успел. За его спиной появилась Баюл с горящими от возмущения глазами:

– Если хотите задать какие-то вопросы, так задайте их мне. Хотите знать, что я делаю с Николаевым? Мы сидим с ним целыми днями на балконе, курим, пьем большими бутылками водку и обсуждаем проблемы прыжков. Но если уж вы считаете себя журналистом, то не надо задавать идиотских вопросов!

– Почему «идиотских»? – искренне удивилась американка.

– Потому что он – Николаев, – последовал убийственно ледяной ответ…

– Как она может относиться к таким людям? – продолжал тренер. – Хорошая или плохая, она прежде всего профессионал. И не прощает дилетантства другим. Замечает, кстати, не только плохое. Была удивлена, например, разговором с вами после первой программы. Тем, что именно вы сказали ей, что она хорошо каталась.

– Я сказала это совершенно искренне. И имела в виду не только прыжки.

– Я не берусь судить, насколько программа Оксаны хороша с художественной точки зрения. Так получилось, что я всегда отвечал лишь за спортивную часть. Остальным занималась Змиевская. Но отношение к этой программе у меня есть свое. Во-первых, ее очень тяжело выкатать. Она рваная. Остановки – и тут же полный ход. Такую программу даже без прыжков доехать тяжело. Когда в первый раз мы ее сделали целиком в конце сентября – минут десять отдышаться не могли. А на соревнованиях Оксана с улыбкой на лед ушла. Во-вторых, катается она не для денег. Ей интересно попробовать на льду что-то новое. И у меня, и у Саши Жулина, который ставил Оксане обе программы, были и раньше интересные идеи. Не было их реализации. Сейчас же Оксана к этому готова.

– Рассказывала, что вы так за нее переживали…

– Это нормальное явление. Мне ведь без разницы, какие соревнования. Переживаешь-то не за результат, а за исполнение. Вообще я понял, что чем больше знаешь фигурное катание, тем тяжелее стоять за бортом. Ведь очень часто тренер видит, что элемента не будет, значительно раньше, чем спортсмен на него пошел. А исправить ничего уже не можешь.

– У Баюл остались спортивные амбиции?

– Конечно. Она же олимпийская чемпионка. А олимпийскими чемпионами не становятся. Ими рождаются. Вспомните, сколько было классных фигуристов, которые не выдерживали Олимпиад. Саша Фадеев, Курт Браунинг. Профессионалы до мозга костей, с прекрасной техникой, уникальными артистическими данными. Выигрывали всё. Кроме олимпийского золота. К Играм девяносто второго года мой же ученик Слава Загороднюк был готов на тысячу процентов! По техническому оснащению начиная с пятнадцати лет был, что называется, впереди планеты всей. А в результате – восьмое место. Ко второй Олимпиаде – в Нагано – был готов не хуже, и снова короткая программа без двух элементов. И пример Оксаны, которая, между нами говоря, имела в Лиллехаммере гораздо больше шансов проиграть, чем выиграть. Вот и все. Высший олимпийский титул – он не для каждого. Но титул этот очень осложняет жизнь…

* * *

Стать чемпионкой мира среди профессионалов Баюл так и не довелось. Баттон, при всей своей гениальности и предприимчивости, оказался плохим бизнесменом. В 2000-м он привлек к проведению чемпионата новых спонсоров. А чуть позже по ряду личных причин решил продать свою компанию «Candid Productions», которая официально занималась организацией многих профессиональных турниров, включая чемпионат в Вашингтоне, партнеру по бизнесу – фирме «SFX».

Кто знает, возможно, именно с этого момента фортуна решила прервать контракт с легендарным экс-фигуристом. У «SFX» дела не заладились, и турнир перешел к «IMG». Пока это происходило, Дик согласился тряхнуть стариной в одном из телевизионных шоу-проектов и сам надел коньки. Выполняя простенький одинарный аксель, не удержался на ногах и упал, ударившись головой об лед. Дальше были два месяца комы. А придя в себя, Баттон узнал о том, что вместе с продажей фирмы лишился возможности проводить чемпионат в Вашингтоне. Попытки решить дело в свою пользу через суд успехом не увенчались. Торговую марку «Профессиональный чемпионат мира» Баттон сохранил. Но право проводить соревнования фигуристов во второй уик-энд декабря на льду вашингтонского MCI Center перешло к другим.

Собственно, новые владельцы совершенно не пытались претендовать на то, чтобы сохранить турниру статус мирового чемпионата. Они и так получили предельно раскрученное с точки зрения популярности и рекламы мероприятие. А с точки зрения чистого бизнеса было гораздо выгоднее позаботиться о пересмотре более глобальных вещей. Например, вопроса о телевизионном показе соревнований (официальное название которых получилось достаточно уклончивым – «Skaters Championships» – «Чемпионат фигуристов») в прямом эфире.

Вряд ли тогда кому приходило в голову, что это будут уже совсем другие соревнования. Из живого, созданного и выпестованного Баттоном существа ушла душа…

Глава 4

Первая русская пара

Для людей, видевших Белоусову и Протопопова на льду в лучшие годы их выступлений, они до сих пор остались легендой. Чем-то совершенно необъяснимым – насколько необъяснимым может быть феномен людей, которые положили жизнь на алтарь фигурного катания, совершенно не считая при этом, что их жизнь – жертва. Даже когда они вместе выходили на лед в преклонном по общечеловеческим меркам возрасте, перешагнув семидесятилетний рубеж, трудно было отделаться от мысли, что они по-прежнему как бы наверстывают те годы, когда еще не встретили друг друга и не имели возможности проводить все свободное время на льду.

Много лет назад одна из западных газет о русской паре писала: «Людмила и Олег – это союз, который был создан на небе и не может быть разделен даже со смертью обоих партнеров».

Несмотря на то что уже на следующий после своей второй олимпийской победы год – в 1969-м – Белоусова и Протопопов проиграли и чемпионат Европы, и чемпионат мира, спрос на них за рубежом был предельно высок. Но заключить контракт с профессиональным шоу и уж тем более уехать на Запад тогда было совершенно невозможно.

Это стало одной из причин, по которой в 1979-м фигуристы решили не возвращаться в Союз после показательных выступлений в Швейцарии. И само сочетание их имен в СССР надолго стало ругательным. Помню разгромную статью, подписанную олимпийским чемпионом Саппоро Алексеем Улановым, в которой тот жестоко унижал бывших партнеров по команде. Из других публикаций почему-то более всего запомнился такой факт: распродав в Питере все что можно, Белоусова и Протопопов ухитрились вывезти в Швейцарию даже старенькую швейную машинку.

Потом у меня появился журналистский интерес. Хотя, может быть, это было самое обыкновенное любопытство: из всего прочитанного о паре следовало, что даже в свои звездные доэмигрантские годы в неизменном коллективе сборной Белоусова и Протопопов столь же неизменно были сами по себе, словно инопланетяне.

– Они были страшными индивидуалистами, – рассказывал мне Алексей Мишин (в конце 60-х Мишин с Тамарой Москвиной непрерывно соперничали с двукратными олимпийскими чемпионами, а в 1969-м обыграли их на чемпионате мира). – Но в то же время постоянно нуждались в свите. У них такая свита была всегда: кто-то носил коньки, кто-то – аппаратуру, кто-то просто говорил комплименты.

В 1995-м на чемпионате Европы в Дортмунде я встретилась с Белоусовой и Протопоповым впервые.

– Ни в коем случае не заводи разговор о том периоде, когда Белоусова и Протопопов решили уехать, – напутствовал меня Артур Вернер в пресс-центре, – и не вспоминай о дрязгах, сопровождавших их отъезд. Иначе беседы не получится: тебе придется в одностороннем порядке выслушивать былые обиды. Постарайся понять, что для этих людей всегда существовало только фигурное катание и ничего больше. Зато о фигурном катании тебе расскажут так, как это не сможет сделать никто.

Совет никак не ущемлял мои интересы. На дворе был 1995 год, и это делало вопрос о месте жительства и гражданстве, мягко говоря, второстепенным.

Мы разговаривали с экс-фигуристами на одном из торжественных приемов, который был организован в рамках чемпионата. Людмила почти ничего не говорила. Просто стояла рядом с мужем, изредка кивая: маленькая, воздушная – сорок с небольшим килограммов веса, в черной вязаной кофточке, с фиолетовым бантиком на светлых, убранных в хвостик волосах. Девочка, паспортный возраст которой на тот момент (почти 60!) с трудом укладывался в голове. На вопрос, как мне обращаться к ней, коротко ответила: «Мила».

Тогда, в Дортмунде, мне показалось, что Протопопова я нечаянно обидела. Он долго рассказывал, что давно не выступает с женой в том графике, в котором приходилось работать, например, в американском шоу «Ice Capades», где было по четыреста спектаклей в год, но что учит прыжки и намерен подготовиться к Олимпиаде… Я автоматически вставила встречный вопрос:

– Среди ветеранов?

Протопопов наградил меня взглядом, каким смотрят на безнадежно дебильного ребенка. А может, мне просто показалось. Во всяком случае, после паузы последовал ответ:

– Вам никогда не приходило в голову, что в Швейцарии практически нет парного катания и, значит, место в команде вакантно? Да и Международный союз конькобежцев пока не придумал правил, ограничивающих возраст спортсменов. Я не говорю, что мы выступим. Но мы готовимся. Максимальная цель всегда дисциплинирует, помогает сохранить свежей психику. К тому же я всегда был склонен считать, что лучше умереть на льду, нежели в клинике для престарелых. Нам не важен результат. Все возможные медали у нас есть – двадцать два килограмма. Лежат дома в коробке. Если нам захочется иметь еще столько же золота, я могу позволить себе пойти в банк и купить его. Но нам это не нужно.

Та встреча оставила у меня сложное впечатление. На протяжении чемпионата Протопопов давал очень четкие оценки тому, как катались участники; говоря о гипотетическом участии в Играх-1998, замечал:

– Мы слишком много знаем о том, как надо готовиться к соревнованиям и как надо выступать. – И тут же подчеркивал: – Мы не можем позволить себе заниматься тренерством. Слишком много сил уходит даже на консультации. А мы хотим кататься сами и тратить свои силы только на себя.

Еще больше меня зацепило другое высказывание некогда великого фигуриста:

– Пару лет назад мы получили предложение выступить в американском шоу, куда приглашают исключительно олимпийских чемпионов разных лет. Предложили десять тысяч долларов за выход. Когда я отказался, сумму тут же увеличили вдвое, посетовав, что остальные русские катаются за такие деньги с большим удовольствием. Я же ответил, что русские согласились бы кататься и за 500 долларов. Но мы, увы, не русские.

На мой вопрос:

– Вы действительно так считаете? – Протопопов ответил:

– Я просто знаю себе цену.

Еще одним воспоминанием о той встрече в моем блокноте осталась выдержка из чужой статьи:

Всю жизнь Людмила и Олег были сообщающимися сосудами, где один черпает все необходимое у другого, дополняя его чем-то своим. Поэтому делиться с посторонними, будь то ученики или коллеги по работе, им попросту нечем: все уходит на себя, для восстановления истраченного и создания нового. От этого – конфликты с товарищами по сборной или балету на льду, в которых они видели не более чем пришельцев в принадлежащем им, и только им, микрокосмосе парного фигурного катания…

* * *

Ровно через год после первой встречи мы пересеклись второй раз – на чемпионате Европы-1996 в Софии. Белоусова и Протопопов появились в болгарской столице чуть ли не раньше официальных участников. С этого момента все без исключения средства массовой информации начинали свои корреспонденции с сообщений о том, что после двадцатипятилетнего перерыва олимпийские чемпионы Людмила Белоусова и Олег Протопопов вновь выйдут на любительский лед.

На протяжении года фигуристы пару раз выступали в благотворительных шоу, но в Софии, куда организаторы пригласили Протопоповых (официально Людмила носит фамилию мужа) в качестве почетных гостей, слово «любительский» подчеркивалось особо: за год информация о намерениях пары выступить на Играх в Нагано стала общеизвестной и успела вызвать переполох в Международном союзе конькобежцев. Никогда не забуду квадратные от запоздалого удивления глаза вице-президента Союза Лоуренса Деми, когда ему изложили аргументы Протопопова: «А ведь в правилах действительно нет пункта, ограничивающего возраст фигуристов», – озадаченно пробормотал англичанин.

Тренировались Олег и Мила по ночам: дневной лед был отдан участникам, а поздно вечером начинались репетиции открытия.

И именно к ночи трибуны начинали активно заполняться зрителями.

Первое впечатление было сильным. Ни прыжков, ни поддержек, ни выбросов Белоусова и Протопопов не делали да, наверное, и не могли. Но со льда веяло какой-то особой магией абсолютного единства движений, жестов, чувств. Коньки скользили по льду без единого шороха. При этом меня не покидало чувство, что это катание не предназначено для зрителей: оно было слишком личным. Видимо, то же самое чувствовали трибуны, оцепеневшие в каком-то немом восхищении.

После тренировки я спустилась в раздевалку к Миле. Подождала, пока та снимет коньки («Мы катаемся в этих коньках очень много лет. Нам их шили еще в Москве, модель Олег разработал сам»), накинет на трико все ту же черную, видимо любимую, вязаную кофточку. Потом мы шли к автобусу, и Протопопов, как бы мимоходом подчеркнув, что после смерти Сергея Гринькова они с Милой остались единственными олимпийскими чемпионами в парном катании, кто продолжает кататься вместе, рассказывал, почему считает невозможным для себя приехать в когда-то родной Питер на празднование столетнего юбилея фигурного катания.

– Мы получили факс, подписанный мэром города Анатолием Собчаком, в котором сообщалось, что нас приглашают на юбилей. Соответственно, отправили ответный, где написали, что если нас приглашают в качестве участников показательных выступлений (из приглашения было не очень понятно, в качестве кого нас хотели бы видеть в Питере), то просим компенсировать тренировочные расходы. Для нас подобное выступление слишком серьезно, чтобы приезжать неподготовленными. В Швейцарии мы тренируемся на общественном катке в городском парке. Когда погода солнечная и морозная, швейцарцы уезжают за город кататься на лыжах и каток пустеет. В такие дни мы тренируемся более интенсивно, но тем не менее не можем кататься под свою музыку. А главное, должны постоянно приспосабливаться к очень маленькому пространству. Чтобы подготовить серьезную программу, надо арендовать лед. Это стоит сто пятьдесят пять швейцарских франков в час.

Ответ из Питера мы получили только через месяц, – продолжал Протопопов. – Сначала нам позвонил какой-то человек, а еще через неделю пришел факс, в котором говорилось: «Позвольте пригласить вас в Санкт-Петербург для участия в показательных выступлениях. Условия выступления – согласно предложенным по телефону нашим представителем». Возможно, со своей стороны организаторы считали такую форму отношений нормальной, но нам это показалось дикостью: в конце концов, мы понятия не имели, с кем разговаривали по телефону и какие условия конкретно имелись в виду. Кстати, вся переписка у нас с собой…

В Софию Белоусова и Протопопов приезжали по приглашению организаторов чемпионата. Их выступлению на церемонии открытия было отведено полторы минуты и чуть меньше половины катка (на остальной площади льда стояли участники праздничной массовки).

После я не раз жалела, что видела это. Протопопов вышел на лед в соломенного цвета парике (под софитами искусственные волосы казались рыжими), лицо было покрыто толстым слоем грима с нарисованным на нем румянцем, подведенными глазами и губами. Его партнерша была в коротеньком красном платьице («Мы до сих пор влезаем в костюмы, в которых катались в 1968 году»), с красным бантиком в волосах.

Контраст с ночными тренировками был разителен: там на льду были Мастера, для которых кататься было так же естественно, как дышать. Здесь – двое немолодых людей, отчаянно, но тщетно пытающихся скрыть свой возраст. Эти попытки – нелепые, а главное, абсолютно ненужные – напрочь заслоняли катание пары и заставляли вспомнить высказывание выдающегося русского хореографа Игоря Моисеева: «Танцевать можно и в тридцать лет, и в шестьдесят. Но в шестьдесят на это не надо смотреть…»

* * *

О разговоре на чемпионате мира в Лозанне в марте 1997-го мы договаривались заранее, по телефону. Несмотря на это, встреча получилась натянутой. Протопопов достал из папки небольшую вырезку из газеты «Спорт-Экспресс», где в моей статье говорилось о том, что выдающаяся в прошлом пара по-прежнему намерена выступить на Играх в Нагано, но что и в Международном союзе конькобежцев, и в Швейцарской федерации фигурного катания к этому относятся довольно неодобрительно. Информацию я получила от него самого, в телефонном разговоре, причем беседа была автоматически записана мной на пленку редакционного автоответчика.

– Это вы писали? – сухо осведомился Протопопов. – Я бы посоветовал вам проверять факты. Из вашего материала следует, что нас не очень-то и любят, а это не так. Вы пишете, что нас «забыли» пригласить на чемпионат. Это тоже не соответствует истине: мы приглашены как почетные гости и во время соревнований по парному катанию будем сидеть вон там. – Протопопов указал на противоположную журналистской трибуну, где в три ряда располагались сиденья с высокими спинками.

На мою попытку возразить («Вы же сами мне говорили…») Протопопов отрезал:

– Значит, вы просто меня неправильно поняли.

Продолжать спор я не стала. Хотя уже знала, что Протопоповы аккредитованы на чемпионате «по знакомству», в качестве помощников российского комментатора, и живут в самой дешевой из гостиниц, за которую платят сами.

Во время финала в парном катании они по-прежнему сидели на трибуне прессы.

В разговоре у Протопопова появилась привычка расправлять плечи и слегка вскидывать подбородок, перед тем как ответить на вопрос. А может быть, я просто не замечала этого раньше.

Через несколько дней после приезда в Лозанну в интервью другой газете Протопопов повторил то же самое, что говорил в телефонном разговоре мне: в швейцарской федерации действительно не хотят, чтобы фигуристы представляли эту страну в Нагано.

– Насколько для вас принципиально, будете вы кататься в Японии или нет? – спросила я его. И услышала:

– Совершенно не принципиально. В творчестве главное – процесс. Ведь по сути все соревнования одинаковы. Меняются только вывески. Можно сколько угодно говорить о том, что современное фигурное катание ушло далеко вперед, стало более профессиональным, но я не так часто вижу настоящий профессионализм. И уверен, что мы с Милой опередили всех лет на тридцать. Когда-нибудь это поймут все.

Ради того, чтобы подготовиться к возможному участию в чемпионате Швейцарии, а затем (если удастся) к отборочному предолимпийскому чемпионату Европы, Белоусова и Протопопов решили отменить ежегодный отпуск на Гавайях – вместо этого уехали на двухмесячные тренировки в Бостон. Как объяснили, в Швейцарии естественный городской каток уже растаял, а аренда искусственного обходится намного дороже, нежели в США.

Кроме этого, в Америке, по словам фигуристов, похоже, нашлась фирма, которая берется по чертежам Протопопова сшить именно такие ботинки, в которых пара катается сейчас.

Когда я спросила Протопопова, можно ли подъехать к ним в гостиницу и сфотографировать ботинки с коньками – те самые, легендарные, его собственной модели, – он отказал:

– Чего их фотографировать? Я считаю, что вам это не нужно.

Фотографу, подошедшему с той же просьбой, Протопопов ответил:

– Если вам так нужна эта съемка, могли бы и заплатить.

Потом за 150 долларов он дал разрешение сделать два снимка. Потом снова передумал («Мила уже упаковала сумку и не хочет ее распаковывать»).

В последней надежде уговорить фигуристов я обратилась за помощью к Вернеру. Ответ был как ушат холодной воды:

– Я тебя всегда предупреждал, что Протопоповы на льду и вне его – это совершенно разные люди. Я люблю тех, которые на льду. И только…

«Самое страшное – в восемнадцать лет сознавать, что все лучшее в жизни уже позади», – сказала как-то выдающаяся гимнастка Наталья Кучинская, чья звезда, взошедшая, как всегда бывает в гимнастике, крайне рано, столь же стремительно закатилась.

Сознавать, что жизнь позади, страшно в любом возрасте. Может быть, поэтому расставание со спортом всегда трагедия. За свою жизнь я не встречала человека, который бы не боялся ухода и не старался бы максимально оттянуть этот момент.

В такой ситуации девять человек из десяти теряют способность трезво ее оценить и сказать самому себе: «Все! Хватит!» И начать жизнь сначала. Облегчить этот переход мужчине может работа. Женщине – семья, дети.

Думаю, Белоусовой и Протопопову изначально было гораздо сложнее, чем кому-либо. Им говорили, что они непростительно стары для фигурного катания и тридцать лет назад, и сорок пять – когда фигуристы только-только начинали выступать вместе. Похоже, обида, тогда пережитая ими, засела занозой навсегда.

Уехав из России в 1979-м, Белоусова и Протопопов обрубили себе (и тогда казалось, что навсегда) дорогу назад. В единственную страну, где тысячи людей, несмотря на опалу фигуристов, восхищались ими по-прежнему. В Швейцарии 44-летняя Людмила и 47-летний Олег могли только продолжать кататься. Ничем другим они просто не заработали бы на дальнейшую жизнь.

– В России мы всегда чувствовали себя одинокими и беспомощными эмигрантами, – говорил Протопопов в Лозанне в одном из интервью. – За что нам любить эту страну?

– Я регулярно смотрю программы российского телевидения. Увиденного вполне достаточно, чтобы не испытывать никакого желания приехать в Россию, – говорил он в другой беседе. – Если когда-нибудь и приеду, то лишь затем, чтобы сходить на могилку матери. Она умерла после нашего отъезда, а приехать на похороны у меня не было возможности.

В Швейцарии, гражданами которой Белоусова и Протопопов стали несколько лет назад, у них до сих пор нет собственного дома. Есть небольшая арендуемая квартирка в Гриндельвальде – небольшом, но достаточно известном горном курорте. В 1982-м, когда фигуристы закончили кататься в «Ice Capades», вместо покупки собственного жилья по обоюдному решению они решили сделать фильм. О себе.

Все деньги (по словам Протопопова, около миллиона франков) были потрачены на покупку профессиональной аппаратуры, аренду катка, съемки. Осветительные установки были заказаны в Германии. Фильм снимал 17-летний фигурист, родители которого в 1968-м перебрались в Швейцарию из Чехословакии. Костюмы к каждому из показательных номеров Людмила шила сама. На той самой, привезенной из Питера, машинке.

Тысячи метров пленки (16 часов чистого катания без единого дубля) существуют в единственном экземпляре: ни одна компания не берется сделать из отснятого материала фильм.

– Я пробовал монтировать пленку сам, сделал кассету продолжительностью один час двадцать минут, – говорил Протопопов. – Все, кто видел, соглашаются, что работа в высшей степени профессиональная, а сам фильм уникален. Мы пытались обращаться в компании, которые занимаются производством кассет или телевизионных материалов такого рода. Но все хотят получить фильм даром. Если найдутся состоятельные люди, способные по-настоящему оценить то, что у нас есть, возможно, я соглашусь продать пленку. Пока таких предложений нет. Хотя, может, это к лучшему. Мне, например, было страшно печально смотреть, как на аукционе распродавались личные вещи «Битлз». Не хотел бы увидеть, как подобным образом продают нашу с Милой жизнь…

Книга, которую Протопопов начал писать в Швейцарии, скорее всего тоже никогда не будет закончена. В 1997-м в ней было около 500 страниц. По мнению автора, в этом объеме он не написал и половины того, о чем надо написать. Когда Протопопов рассказывал, что сам, случается, читает написанное часами и не может оторваться, я вдруг поняла, что эту книгу он никогда не отдаст ни одному редактору в мире: для него она (как, впрочем, и фильм) – выношенный и выстраданный ребенок. А собственных детей не отдают в переделку.

– У вас есть какие-нибудь любимые женские дела? – спросила я Милу, когда мы беседовали в Лозанне. Она пожала худенькими плечами:

– Разве что кухня. Я много готовлю, все съедается, как правило, в тот же день. Раньше шила, теперь в этом нет необходимости. У нас есть небольшой огородик – три грядки. Одно время выращивали огурцы, теперь зелень. Просто так, для удовольствия. Еще есть три вишенки – сестра привезла из Москвы. Но ягоды постоянно склевывают птички. Двенадцать лет жила приблудная кошка. Когда мы уезжали на гастроли, она даже плакала. А два года назад умерла. Похоронили мы ее прямо у дома, под елочкой.

– Какую крупную покупку вы сделали себе за последние годы?

– Никаких. Мне ничего не нужно.

– А какой подарок в последний раз дарили мужу?

– Мы не дарим друг другу подарки. Достаточно того, что друг у друга есть мы сами. Мне никогда в жизни даже не хотелось иметь детей. Если бы они у нас были, разве мы смогли бы кататься так долго?

В один из дней того чемпионата мира я ехала в автобусе с репортером из французской газеты «L`Equipe» и в разговоре спросила, пишут ли во Франции о Белоусовой и Протопопове, об их намерении приехать в Нагано. Он безразлично удивился: «О чем здесь писать? О двух выживших из ума стариках?» – и перевел разговор на другую тему.

Ответ меня резанул. В этот момент я очень хорошо поняла, почему не могу относиться к фигуристам, которых знаю лишь шапочно, с таким же равнодушием: для меня они всегда останутся своими – русскими. Их можно воспринимать по-разному, но нельзя – никак. Потому что своим катанием на льду Белоусова и Протопопов много лет создавали славу России. Стране, которую, увы, не очень любили. А в сытой и уютной Швейцарии легендарные фигуристы не нужны никому. Там они всегда будут чужими. И всегда – русскими.

Впрочем, об этом они знают сами. Иначе как объяснить слова Протопопова, сказанные в Лозанне:

– Когда мы умрем, в Швейцарии скажут: «Не стало русских олимпийских чемпионов»…

Глава 5

История любви

Они были самой красивой парой… Необыкновенной – пожалуй, так будет точнее. Все-таки понятие красоты у всех разное, и даже когда Катя Гордеева и Сергей Гриньков выступали на любительском льду, выигрывали Олимпиады, чемпионаты мира и огромное количество прочих турниров, всегда находились такие, кто болел не за них, а за их соперников.

Но это – другое. Уникальность Гордеевой и Гринькова заключалась, пожалуй, не в умении побеждать. А в пронзительной искренности того, что они делали на льду всю свою совместную жизнь, оборвавшуюся 20 ноября 1995 года.

Последними словами Сергея, которые слышала только Катя, упавшая вместе с ним на лед катка в Лейк-Плэсиде с так и незаконченной поддержки, были: «Мне очень плохо…»

В Лейк-Плэсиде Гордеева и Гриньков готовились к традиционным гастролям в составе профессионального шоу «Stars on Ice» («Звезды на льду»), откуда в 1993-м они уходили в любительский спорт и куда вернулись спустя год, став чемпионами Олимпийских игр в Лиллехаммере.

Помню, меньше чем за год до тех Игр, во время очередного и, как всегда, очень кратковременного заезда фигуристов в Москву мы договорились встретиться, но на интервью приехал только Сергей: Катя осталась дома с маленькой Дашей. И все мои вопросы о возвращении в любительский спорт, о приближающихся Играх Гриньков неизменно уводил в сторону: снова и снова начинал рассказывать о жене.

Даже на мое сказанное мимоходом:

– Что же вы, живя в Америке, язык до сих пор не выучили? – совершенно серьезно заметил:

– У меня же Катюша замечательно по-английски говорит. А без нее я нигде не бываю. Выучить язык еще успею.

Друг для друга Сергей и Катя были всем. Маленький, обособленный от окружающих островок абсолютного счастья. Проблемы, заботы, неприятности – все это было внутри. А внешне – баловни судьбы: успех, слава, очаровательная дочка, дом – полная чаша, любовь… Кто же знал, что судьба потребует столь высокой платы? Как только Сергея не стало, трудно было не понять, что уже никогда не будет и той Кати, которая двадцать из своих двадцати четырех лет была рядом с ним. Потому что нельзя прорасти в человека всем своим существом и не умереть, если умер он.

«Нет счастья больше для спортивного журналиста, чем видеть победу друга и писать о ней. И нет горя горше, чем сердцем чувствовать приближение неудачи того, кто тебе дорог, и не иметь права отвести взгляд», – сказал как-то очень хороший журналист Станислав Токарев.

Сильнее всего цинизм профессии осознаешь только тогда, когда приходится в последний раз перебирать архив, откладывая в сторону снимки для некролога. Живые снимки. Вот первая Олимпиада в Калгари, вот вторая – в Лиллехаммере. Гордеева и Гриньков еще не чемпионы, Сергей сделал несколько ошибок в короткой программе («В какой-то момент я почувствовал, что от напряжения не стою на ногах и просто-напросто вцепился в Катюшу»). Но уже через день они снова были лучше всех: разве могли они подвести друг друга? Вот еще одна фотография: Сергей и Катя на ступеньках обтрепанного осенним ветром ЦСКА. Сгусток ослепительного счастья…

Тогда, после интервью, Сергей так торопился домой, что оставил у меня видеокассету, снятую собственноручно на катке в США. Его рукой на коробке было написано: «Катя и Даша. Stars on Ice». На пленке – самое дорогое, что у него было: жена и дочь. Когда же, возвращая кассету, я посетовала, что семейного снимка в нашем редакционном архиве до сих пор нет, пообещал: «Обязательно привезу и подарю». И тоже не успел.

Информационные агентства сообщили коротко: остановилось сердце. За несколько лет до этого так же неожиданно от остановки сердца умер замечательный прыгун в воду Давид Амбарцумян. А мы, тренировавшиеся с ним, только тогда вспомнили, как часто, стоя на вышке, Давид растирал ладонью левую сторону груди, словно старался прогнать засевшую где-то глубоко занозу. Он никогда не жаловался: у кого из спортсменов не болят мышцы, суставы?

Гринькова мучили боли в спине. Иногда до такой степени, что приходилось по ходу профессиональных гастролей отказываться от выступлений. Он и сам наверняка не знал, что за этой ставшей уже привычной болью может скрываться другая. И как только боль отпускала, он сам рвался на лед. Может быть, потому, что всю жизнь по-настоящему был счастлив именно в замкнутом пространстве катка. Где не было никого: только он и Катя.

Парадоксально, но за все время их выступлений, начиная с первого появления на серьезном международном льду в 1986-м в Копенгагене, где фигуристы завоевали свое первое европейское серебро, и заканчивая олимпийским Лиллехаммером, ни одному фотографу не пришло в голову снять Сергея отдельно от Кати или Катю от Сергея. Сделанные во время выступлений фотографии оставляли впечатление, что фигуристы непрерывно находятся в объятиях друг друга. За исключением разве что подкруток, во время которых Сергей выбрасывал Катю в воздух, она же накручивала невообразимой скорости пируэты, зная, что внизу ее обязательно встретят родные и надежные руки.

Снимок, на котором Сергей был изображен один, все-таки появился. Его передали из США, из архива агентства Associated press, но в аннотации было написано: «Сергей Гриньков. Часть фотографии, сделанной в Лиллехаммере 19 января 1994 года».

На той фотографии он, как всегда, был рядом с Катей. И никому не могло прийти в голову, что их дуэт всего через двадцать два месяца будет разрезан по живому.

Отпевали Гринькова в ЦСКА, прямо на льду. Священник – отец Николай, который крестил Катюшу Гордееву, венчал ее с Сергеем, еще через год крестил маленькую Дашеньку, – на этот раз выполнял печальную миссию. Я же вспоминала слова мамы Сергея – Анны Филипповны. На вопрос соседки, почему гроб по русскому обычаю не подвезли к дому, она печально произнесла: «Его дом – ЦСКА».

Действительно, большая часть жизни фигуриста прошла на этом катке. В ЦСКА его привели родители, там впервые – в восемь лет – он встретил четырехлетнюю Катю и, как вспоминают очевидцы, жутко сопротивлялся решению тренеров поставить их в пару несколько лет спустя. В 1984-м 13-летняя Гордеева и 17-летний Гриньков стали чемпионами мира среди юниоров. Линия жизни была выбрана.

Единственное, что постоянно доставляло хлопоты тренерам, – неуемный, шебутной характер будущего великого спортсмена, никогда не отличавшегося послушанием. В детском саду он как-то решил проверить, найдет ли сам дорогу домой. И ушел, никого не поставив в известность. Дома, уже поздним вечером, поставив на голову всю Москву, его и обнаружила мама – милиционер.

В школе начались проблемы другого порядка. Гриньковская фирменная улыбка доводила учителей до белого каления. Родителей вызывали на ковер: «Он над нами издевается, примите меры». Меры принимал сам Сергей: закрывшись в комнате, он часами перед зеркалом отрабатывал «серьезность», демонстрируя наиболее удачные творческие находки сестре и маме.

Со стороны казалось, что и спорт для него – не более чем игра.

– Сколько я помню Серегу, о нем всегда шла слава эдакого веселого удальца, – рассказывала олимпийская чемпионка Наталья Бестемьянова. – И в то же время не было спортсменов более удачливых, чем Гордеева и Гриньков. Они работали как фанаты, но никогда не кичились своими титулами. Нам, фигуристам, иногда свойственно, извините, выпендриваться, но Сергей с Катей всегда оставались самими собою. Ни одна их победа никогда не вызывала сомнений. Даже после ухода в профессиональный спорт они, по существу, остались единственными, кто не только не потерял в технике, но поднялся на совершенно новый качественный уровень.

На Ваганьковском кладбище к могиле было невозможно приблизиться: море людей, море цветов.

– Ты помнишь наш разговор в Бирмингеме? – спросил меня партнер Наташи Бестемьяновой Андрей Букин.

Тогда, во время чемпионата мира–1995, мы жили в одной гостинице и как-то втроем проговорили до утра о превратностях спортивной жизни. Сейчас Букин продолжал:

– Мы же вместе с Сергеем катались всего десять дней назад, в Олбани – на традиционной встрече олимпийских чемпионов. Шутили, что Серега с Катей отдуваются за все советское парное катание: Елена Валова и Олег Васильев уже не выступают вместе, Артур Дмитриев тренируется с новой партнершей, Людмила Белоусова и Олег Протопопов в очередной раз прислали отказ – не сошлись с организаторами в цене. Катя же с Сергеем представляли обе свои Олимпиады – в Калгари и Лиллехаммере. А ночью, прямо с катка, сели в автобус и поехали в Лейк-Плэсид, потому что в восемь утра у них там был заказан лед…

В день похорон утренним рейсом, чтобы им же улететь обратно в Америку, из Лейк-Плэсида в Москву приехали олимпийский чемпион Скотт Хэмилтон, бронзовый призер последних Игр Пол Уайли, руководство «IMG», из Хартфорда прилетели олимпийские чемпионы Виктор Петренко и Оксана Баюл, из Санкт-Петербурга на своей машине всю ночь гнал чемпион Игр в Альбервилле Артур Дмитриев. Случившееся не укладывалось в голове ни у кого.

– Он же никогда ни на что не жаловался, – все повторял и повторял Артур. – Никто из нас никогда не был в столь блестящей форме. Даже в профессиональном спорте, когда вся работа, по сути, сводится к репетициям на льду, Сергей продолжал бегать кроссы, отрабатывать элементы на земле. И всегда с улыбкой, с удовольствием, какой бы тяжелой ни была работа.

– Если бы мы только знали, что первый инфаркт у Сережи был накануне! – сокрушалась Марина Зуева, последний тренер Гордеевой и Гринькова. – Он пришел на каток как ни в чем не бывало. Единственное, что он поначалу слегка приволакивал левую ногу. Думали, что мешает травма спины. До этого Сергей проходил медицинское обследование в Москве, потом – в Америке, перед тем как получить страховой полис. Врачи сказали, что сердце увеличено, но – в пределах нормы. Что немножко повышено содержание холестерола – но тоже ничего угрожающего. Накануне я проходила специальные курсы первой помощи, и вдруг, когда Сережа начал падать на лед, я поняла, что именно об этих симптомах нам рассказывали врачи-кардиологи. Последнее, что помню, как бросилась на лед, крича: «Звоните 911!» Полторы минуты, через которые медицинская бригада была на катке, оказались для Сергея роковыми.

«…Мама, пиши мне длинные-длинные письма, – напоминал Гриньков перед каждым своим отъездом в Америку. – И Наташка пусть пишет». Домой звонил редко: разве что напомнить про письма, если случалась оказия для их передачи. Или устроить допрос старшей сестре Наташе: «Мамка там как? Одевается хорошо? Смотрите, чтобы все у вас в порядке было…» Кому как не ему было заботиться после скоропостижной – от инфаркта – смерти отца о своих женщинах?

«Он излучает вокруг себя доброту, – писала о Гринькове английская журналистка, тридцать лет пишущая о фигурном катании, Сандра Стивенсон. – В этом виде спорта такое практическине встречается: слишком концентрируются спортсмены на своем. Эта светлая аура действовала как магнит на всех, кто хоть однажды разговаривал с Сергеем».

Когда известие о смерти Гринькова пришло в Симсбери, где последний год жили и тренировались фигуристы, с владелицей русского ресторанчика «Бабушка» случилась истерика. У нее Сергей с Катей обедали лишь однажды.

В 1991 году, когда Гриньков с травмой плеча (из-за которой они с Катей и приняли окончательное решение оставить любительский спорт) оказался на операционном столе в отделении спортивной и балетной травмы ЦИТО, в него столь же стремительно влюбился весь медицинский персонал. Палата же от постоянного нашествия посетителей превратилась в проходной двор.

– Когда я впервые увидел его суставы, то понял, что Сергей никогда не щадил себя и всегда тренировался на пределе, – говорил лечащий врач Гринькова хирург Сергей Архипов. – Впрочем, такой же была и Катя. Она лежала в ЦИТО трижды: от сумасшедших нагрузок у нее периодически расслаивались косточки стопы. Но об этом мало кто знал.

«Он был великим артистом и умер как великий артист – на сцене», – сказал о Гринькове Букин.

Гриньков не был артистом. Он просто жил на льду. При всей открытости Сергея никто на самом деле не знал, что творится в его душе. Знала Катя. Нам же оставалось только следить за их диалогом в рамке катка.

…Последней программой Гордеевой и Гринькова, с которой они выступали в Олбани, был «Реквием» Моцарта…

* * *

С тех пор как после смерти Сергея Гринькова Катя начала выступать в соревнованиях фигуристов-профессионалов как одиночница, мы несколько раз разговаривали по телефону. В 1996-м я приехала в американский Олбани, где проходил один из турниров фигуристов-профессионалов, но при встрече, когда я уже потянулась за диктофоном, Гордеева вдруг, как мне показалось, с ужасом и какой-то неприязнью во взгляде скорее выдохнула, чем сказала:

– Не надо, прошу вас, давайте поговорим попозже.

Подойти второй раз с просьбой об интервью я так и не рискнула – просто наблюдала за Гордеевой со стороны. А в конце декабря того же года, в Инсбруке, во время профессионального чемпионата мира, который в порядке исключения было решено провести в два этапа – в Америке и Европе, – снова увидела выражение затравленности в Катиных глазах, когда ее менеджер Дебби Нэш подошла со списком запланированных интервью.

– Наверное, вы должны ненавидеть журналистов, – вполголоса произнесла я. И лед вдруг растаял.

– Я безумно устала, – выдохнула Катя. – Интервью продолжаются без перерыва, по нескольку в день. Вопросы одни и те же… Иногда начинает казаться, что я теряю ощущение реальности, – что-то говорю, не понимая, чего от меня хотят. После того как в Америке вышла моя книга,[2] я страшно жалела о том, что согласилась на предложение Свифта ее написать. Но в тот момент, сразу после смерти Сергея, я была в таком жутком состоянии, что мне необходимо было выговориться.

Свифт почти не задавал вопросов. Он приходил каждый день, включал диктофон, и я говорила часами. А сейчас не могу все это читать. Мне кажется, книга получилась слишком личной, слишком откровенной. Боюсь, что многие просто не поймут такой откровенности. С другой стороны, я встречалась с людьми, которые искренне благодарили меня за то, что я это сделала. В США уже готовится второй тираж – первый был немногим более ста тысяч. Издать книгу хотят японцы – уже заключен контракт. В России… Я бы не хотела, чтобы она вышла в России: боюсь, что перевод будет неточным. К тому же я говорила со Свифтом по-английски, очень простыми фразами, и многое из того, о чем он написал, интересно американцам, но вряд ли будет интересно у нас…

Экземпляр книжки, подаренный мне Катей, я читала всю ночь. А в последней главе – о годе жизни без Сергея – нашла ответы на те вопросы, которые хотела задать, но, наверное, никогда бы не решилась.

…В нашей с Сергеем московской квартире я провела после похорон всего одну ночь. Больше я не могла там оставаться – слишком много воспоминаний связано с этим местом. Думать об этом невыносимо, и это чувство сохранилось до сих пор. Наш с Сережей тренер – Марина Зуева – буквально по минутам расписала мое время, чтобы хоть как-то меня отвлечь. Я ходила в музеи, на выставки, на концерты, плохо соображая, что происходит вокруг. Было ощущение дикой пустоты, которое медленно убивало. Каждое утро я ловила себя на мысли, что хотела бы уснуть и не просыпаться больше никогда. О фигурном катании я не думала. Мама полностью взяла на себя все хлопоты о Даше и как-то сказала, что мне, наверное, стоит забыть о спорте. Во всяком случае, тех денег, что у нас были, вполне хватало лет на десять нормальной жизни.

Меня пытался успокоить и Джей – наш с Сергеем менеджер: мол, финансовая сторона – его проблема. В США уже был создан мемориальный фонд, на который начали поступать деньги. Это само по себе было очень трогательно: мне никогда не приходило в голову, что наша с Дашей судьба окажется настолько небезразлична самым разным людям в Америке. Но жить все равно не хотелось.

Первой этого состояния не выдержала моя мама. В один из дней она довольно резко сказала, что дочери нужна здоровая и сильная мать. Вопреки всему. И я вдруг очень четко поняла, что вернуть меня к жизни может только фигурное катание. Потому что по большому счету всю мою предыдущую жизнь можно было разделить на две части: Сережа и спорт, которым я начала заниматься в четыре года. Потерю и того и другого я бы просто не пережила. Тогда из Москвы я и позвонила в Симсбери Виктору Петренко и попросила прислать мне мои коньки. Он как-то сразу все понял, сказал, что я молодец, и в середине декабря – почти через месяц после Сережиной смерти – я пришла в ЦСКА.

…Я боялась даже думать о том, что когда-нибудь мне придется выступать одной. В то же время я совершенно четко решила, что второго партнера у меня не будет. Предложения были. Но мне казалось, что я физически не смогу ни к кому прикоснуться, позволить взять себя за руку на льду. К тому же я не могла отделаться от мысли, что мои выступления даже в одиночестве будут в какой-то степени предательством по отношению к Сергею. По крайней мере, пока продолжается траур.

Эти мысли были настолько непереносимы, что я инстинктивно пошла в церковь к отцу Николаю, который крестил меня, венчал нас с Сергеем, крестил Дашу, когда она родилась, потом отпевал Сергея… Он выслушал меня и очень просто сказал: «Не бойся быть счастливой в своей будущей жизни. Катайся. А если случится, что ты встретишь близкого тебе человека, приведи его в церковь, и я благословлю ваш союз».

Эти слова меня успокоили, но я, как выяснилось, и понятия не имела, насколько наивными были мои представления о жизни и со сколькими сложностями мне придется столкнуться впервые. Помню, когда я уже начала тренироваться в ЦСКА, мне предложили встретиться с одним бизнесменом, который, как объяснили, спонсирует несколько детских фондов и хотел бы дать мне денег для Даши. Эта встреча состоялась, но когда дома я открыла конверт с деньгами, то пришла в ужас от того, насколько велика была сумма. Естественно, я позвонила поблагодарить, потом мы встретились еще раз – он пригласил меня пообедать, говорил о том, что много лет следил за нашей с Сергеем карьерой, потом стал рассказывать о своих родственниках в Париже, о капиталовложениях, которые у него были во Франции, Америке, Германии, и вдруг спросил, какую машину я хотела бы иметь.

Я восприняла вопрос как шутку и не задумываясь сказала: «Ягуар». А через несколько дней он вновь позвонил и абсолютно серьезно сказал, что нашел подходящую модель и готов купить ее для меня. Вот тут-то я поняла, что ввязываюсь во что-то страшное. Естественно, я отшутилась, но последовал еще один звонок. На этот раз с предложением купить для меня большую квартиру.

Я была в шоке. Попыталась вернуть деньги, но он не взял, заметив, что давал их не мне, а Даше. Были и другие звонки, от других людей. Телефон трезвонил без перерыва, и совершенно незнакомые люди без конца говорили, что мне нужна именно их поддержка. Чувствовала при этом я себя ужасно. Мне казалось жестокой даже мама, которая совершенно правильно заметила, что пора учиться жить и принимать решения самостоятельно. Но в России для меня уже все было чужим и страшным. И я решила вернуться в Америку. Вместе с Дашей.

Я много думала о том, почему Бог дал мне Сергея и так быстро забрал его к Себе. Может быть, чтобы в полной мере дать мне почувствовать, как тяжела жизнь, когда остаешься с ней один на один? Или то, как может болеть сердце? На похоронах и после многие говорили мне, что не могут поверить в то, что Сережи больше нет. У меня было обратное чувство. Я приняла его смерть всем своим существом. Может быть потому, что все произошло на моих глазах. Когда он умирал, у меня было ощущение, что он проходит сквозь меня, оставляя абсолютную пустоту. И что это – навсегда…

* * *

В cледующий раз мы встретились с Гордеевой через год – в конце октября 1997-го. В Сан-Хосе на первый в сезоне старт съехались сильнейшие профессиональные фигуристы, и в первый же вечер я оказалась с Катей за столиком фешенебельного ресторана не менее фешенебельной гостиницы «Фэйрмонт».

– Не хочу ничего есть, очень устала. Давайте… Давайте закажем пирожных! Я так их люблю!

В Калифорнию Катя прилетела из дома – городка Симсбери, что на восточном побережье США, – вместе с олимпийским чемпионом Альбервилля Виктором Петренко и его тренером по работе и тещей по жизни Галиной Змиевской. В субботу Гордеевой предстояло выступать, а в воскресенье утром возвращаться в Симсбери, чтобы еще через три дня отправиться в Лас-Вегас на очередной турнир, о чем мне любезно сообщила менеджер Кати Дебби Нэш. В моем распоряжении было чуть больше суток. Именно поэтому, нарушая все неписаные законы, главный из которых – не трогать спортсмена до старта, – я подошла к фигуристке в пятницу утром, на дико промерзшем тренировочном катке.

– Поужинаем вместе? Вам же так или иначе надо будет где-то поужинать. Заодно и поговорим.

– Хорошо, – легко согласилась Катя. – Только я еще не знаю, когда освобожусь. Сразу после тренировки мне придется ехать в гостиницу за соревновательными платьями, потом – на главный каток прокатывать программы: осветителям надо проверить свет «на костюмах», а звукооператорам – музыку.

Освободилась Гордеева лишь около семи часов: во дворце хоккейной арены, отданной на день фигуристам, шла обычная постановочная неразбериха и суета. В ресторане она мужественно боролась со сном.

– Извините. Но у нас в Симсбери сейчас уже ночь.

– Много до декабря турниров?

– Мне жаловаться грех. Приглашают часто. В конце декабря начнется тур «IMG», там выступления практически каждый вечер. Небольшой перерыв будет лишь во время Олимпийских игр в Нагано – я приеду на несколько дней комментировать соревнования пар для одного из американских каналов. Потом снова тур. И кстати, должна извиниться. Когда вы мне звонили в сентябре, на нашем катке как раз шли постановки и репетиции и я с десяти до десяти была занята. Поэтому и не получалось поговорить по телефону.

– Я, честно говоря, надеялась, что удастся хоть ненадолго вытащить вас в Москву.

– Я бы с удовольствием приехала и надолго, если бы могла. Но теперь уже вряд ли выберусь раньше мая.

Катя замолчала, чуть покачивая в пальцах бокал с вином. Говорить о предстоящих соревнованиях не хотелось. Еще меньше хотелось уподобляться автору большого материала о Гордеевой в сентябрьском номере журнала «Good Housekeeping», но именно эта статья (ее я успела прочитать в самолете) постоянно лезла в голову.

Статья была предельно откровенной. На трех журнальных разворотах уместились два года жизни фигуристки. Вопросы из готового текста интервью были предусмотрительно убраны. Остался монолог, рвущий душу читателя на куски. Что же оставалось говорить о душе самой Кати?

Для того чтобы продать весь тираж книги «Мой Сергей», «IMG», с которой у Гордеевой заключен многолетний контракт, организовала специальный тур по стране, во время которого Катя должна была встречаться с людьми, рассказывать о своей жизни и давать автографы всем желающим. Книга разошлась мгновенно. А следом на прилавках появилось второе издание – карманного формата. Издатели рассчитали четко: те, кто не смог приобрести бестселлер в суперобложке с прекрасными иллюстрациями за двадцать долларов, наверняка сделают это за восемь.

Через несколько месяцев после того, как в России сразу несколько журналов перепечатали выдержки из различных глав Катиной исповеди, мне позвонил человек, знавший Катю и Сергея: «Как она могла? Зачем!!! Неужели не понимает, что ее горе в большинстве случаев вызывает у людей лишь досужее любопытствo?»

Как было объяснить, что в Америке все происходит совершенно по другим, нежели в России, законам?

Американцы всегда были убеждены: все, что происходит на их территории, – самое лучшее и единственно заслуживающее внимания. Поэтому все профессиональные соревнования, будь то в гимнастике, фигурном катании или роликовых коньках, неизменно получают статус чемпионатов мира и соответственную рекламу.

Первый поток русских (точнее, советских) спортивных эмигрантов шалел от свалившегося внимания и денег. «Почему вы едете в Америку?» – спрашивала я всех, кого приходилось встречать за океаном. «Потому что здесь за спорт платят столько, сколько не заплатят больше нигде», – следовал стандартный ответ.

В 1996-м в Инсбруке, сидя в ресторанчике с Гордеевой, ее тренером Мариной Зуевой и Дебби Нэш после того, как Катя заняла второе место в последнем из мировых профессиональных чемпионатов, я вновь завела разговор на ту же тему. Беседа, из уважения к Дебби, шла на английском, но в какой-то момент Катя вдруг перешла на русский:

– Да не могу я перестать кататься, понимаете? Здесь никто добровольно не уходит со льда. Потому что деньги – десятки тысяч долларов – падают в руки сами. Даже если ты не выигрываешь, получаешь гонорары за приезд, за выход на лед, за показательные выступления, за рекламу, за телевизионные съемки. Отказаться от всего этого просто так, без причины, – сумасшествие. Да и с причиной – трудно. Думаете, случайно у большинства профессиональных фигуристок нет детей?

На эту тему я как-то говорила с другой олимпийской чемпионкой – Мариной Климовой. Победа Климовой и Сергея Пономаренко на Играх в Альбервилле (в которую к тому же не верил ни один человек в мире, кроме самих фигуристов и их тогдашнего тренера – Татьяны Тарасовой) подняла цену дуэта на профессиональном рынке до заоблачных высот. Климовой и Пономаренко принадлежит своеобразный рекорд – более десяти лет они выступали в самом знаменитом из ежегодных показательных шоу – «Туре Коллинза», где за один выход на лед (а их в «Туре» бывает до 70) звездам платят более пяти тысяч долларов. Сумму гонорара всегда держат в строжайшем секрете, но, говорят, чемпионке Игр-1992 Кристи Ямагучи Коллинз платил девять тысяч. Чуть меньше – чемпионке Игр-1994 Оксане Баюл в год ее триумфа.

– Я больше всего хочу хотя бы временно уйти со льда и родить ребенка, – говорила мне Марина. – Но как только до Коллинза доходят слухи о наших планах, он немедленно увеличивает сумму контракта. И мы… мы решаем отложить уход еще на годик.

Гордеева и Гриньков впервые выиграли чемпионат мира среди профессионалов в 1991-м. Тут же подписали контракт с «IMG» и «Stars on Ice». В начале сентября 1992-го родилась Даша, а в конце месяца Катя уже работала в гимнастическом зале – готовилась к очередному показательному турне. Собственно, рождение дочери и стало точкой отсчета по-настоящему американской жизни Кати и Сергея.

Несмотря на миниатюрность и хрупкость Гордеевой, все, кому так или иначе приходилось сталкиваться с фигуристами, неизменно обращали внимание на то, что главной в дуэте была, пожалуй, она.

– Я только сейчас поняла, что была за Сергеем как за каменной стеной, – сказала Катя уже после того, как мужа не стало.

Это тоже было правдой. Но именно это делало Катю сильной. Еще в любительском прошлом был случай, когда на соревнованиях в Италии Гриньков от излишнего волнения споткнулся в середине программы, Катя, как бы невзначай, тут же подставила мужу плечо, в буквальном смысле удержав его на ногах. На следующий день восхищению газет не было предела: «Мольто спортиво!!!» – что на итальянском спортивном языке означает высшую степень похвалы.

В Америке на Гордееву свалились все рабочие и бытовые хлопоты.

– Если бы Сергей знал язык, наверное, мне не приходилось бы решать такое количество проблем, – говорила Катя. И решала все проблемы самостоятельно. Вплоть до переговоров с агентами о том, чтобы после рождения Даши «IMG» увеличила сумму их с Сергеем контракта. Пожалуй, тогда, в конце 1992-го, фигуристам впервые дали понять, что они в Америке, несмотря на все свои заслуги, – лишь винтики гигантской шоу-машины.

– Мне было страшно неудобно заводить разговор о деньгах, – вспоминала Гордеева. – Но выхода не было. Помню, я сказала что-то вроде: «Как вы думаете, у нас могла бы появиться возможность получать в следующем сезоне немножко больше? Все-таки у нас теперь ребенок». Джей[3] внимательно выслушал и сказал, что понимает наши трудности, но что и мы должны понять: у «IMG» довольно большой выбор фигуристов. И выразил надежду, что наш контракт все-таки нас устроит.

После победы фигуристов на Играх в Лиллехаммере у Кати и Сергея не было отбоя от коммерческих предложений. В отличие от всех прочих профессионалов, временно вернувшихся в любительский спорт прежде всего затем, чтобы приподнять свою угасающую рыночную стоимость, и, за редким исключением, успеха на Олимпиаде не добившихся, Гордеева и Гриньков ехали побеждать и вернулись чемпионами. А значит, могли диктовать свои условия кому бы то ни было. В том числе и «IMG». Так продолжалось почти два года.

А 27 февраля 1996 года на прощальном выступлении звезд профи, посвященном памяти Гринькова, Катя впервые в жизни вышла на лед полностью заполненного катка в Хартфорде одна.

– Вы не трогайте ее до соревнований, пожалуйста, – попросила меня в Сан-Хосе Галина Змиевская. Голос «железной леди» фигурного катания звучал умоляюще. – Она совсем слабенькая. Тренироваться готова день и ночь, но не хватает сил. Поэтому и нервничает ужасно, хотя сама никогда в этом не признается.

На льду шла очередная тренировка, Катя раз за разом заходила на тройной прыжок и раз за разом его срывала. Я беспрекословно убрала в сумку фотоаппарат и диктофон, а Змиевская продолжала:

– Посмотрите, как она скользит! Помните, сколько было разговоров о том, будет ли Гордеева снова кататься в паре? А где взять партнера? Так, как катается Катюша, сейчас кататься почти никто и не умеет. Для нее нет партнера. Понимаете? Нет!!!

Найти Гордеевой партнера после того, как Сергея не стало, пытались многие. Пытались заочно прикинуть, что получится, если поставить с ней в пару олимпийского чемпиона Альбервилля в парном катании Артура Дмитриева – одного из ближайших друзей Сергея. Партнерша Дмитриева – Наталья Мишкутенок – тогда решила уйти из спорта. И в конце концов он встал в пару с совсем юной Оксаной Казаковой.

О возможном сотрудничестве Дмитриева с Гордеевой я как-то спросила тренера питерской пары Тамару Москвину.

– Такая идея действительно была, – подтвердила Москвина. – Но Артур отказался. Сказал, что не хочет прыгать в золотую лодку…

«Появление Гордеевой в стане женского профессионального катания отныне будет создавать проблемы всем сильнейшим», – написала я в 1996-м, когда Катя на одном из своих первых профессиональных турниров стала второй, пропустив вперед Ямагучи, но опередив двукратную олимпийскую чемпионку Катарину Витт и экс-чемпионку мира Юку Сато.

В Сан-Хосе я поняла другое. Нет, Гордеева не стала кататься хуже. Просто почему-то мне показалось, что спорт, в котором для Кати конечной целью всегда была только победа, стал для нее гонкой на выживание.

– Мне очень нравится кататься, – сказала она за тем, предсоревновательным ужином. – Пока я даже не допускаю мысли, что когда-нибудь придется уходить со льда. Сейчас это вся моя жизнь.

– Катя – стопроцентная американка, – убеждала меня там же, в Сан-Хосе, Дебби Нэш. – В Россию? Вы думаете, ей будет хорошо в России? У нас все так любят и ее, и Дашу!

Вряд ли Дебби понимала, что Гордеева вовсе не выбирала себе эту жизнь. Просто другой на тот момент не было. И не предполагалось, что будет. Она и сама прекрасно понимала, что приглашения, от которых, благодаря предельно продуманной работе менеджеров, нет отбоя, могут закончиться – стоит хоть однажды выпасть из обоймы. А выпадать нельзя, потому что на плечах семья. Мама, постоянно опекающая Дашу, пенсионер-отец, живущий вместе с ними в Симсбери, младшая сестра Мария – в Москве. Там же – сестра Сергея, племянница Светлана, которой Сергей успел пообещать, что, закончив школу, она поедет учиться в США. Выполнить данное мужем обещание Катя автоматически посчитала своим долгом.

Та поездка оставила у меня тяжелый осадок. Причина не имела никакого отношения к фигурному катанию и о ней не знал почти никто, в том числе и сама Гордеева. Один из состоятельных московских бизнесменов задался целью во что бы то ни стало заполучить Катю в жены. Познакомить их и по возможности поспособствовать сближению меня попросил человек, отказать которому по ряду причин я совершенно не могла. Постаралась объяснить, что идея заведомо обречена на провал. Что ни в какую Россию Катя не поедет ни за какие деньги и посулы. Потому что никогда не решится поменять всю свою жизнь и пожертвовать близкими ради собственного благополучия.

Однако аргументы не были приняты во внимание. «Он хочет! И платит за все. В том числе – за твою поездку, которая нужна редакции. Так что это не обсуждается» – было сказано мне.

Неделя в Сан-Хосе превратилась для меня в кошмар. Я искренне сочувствовала потерявшему голову, немолодому уже человеку. Чтобы скрыть седеющие виски, он покрасил волосы, превратившись в рыжеватого блондина. Познакомившись на катке с Катей, пригласил ее разделить с ним завтрак. Доставленные в номер яства, одолеть которые в силу их количества было бы не по плечу и десятку человек, пришлось отослать обратно на кухню: Гордеева не пришла. Та же участь постигла заказанный деликатесный ужин. Цветочная служба отеля охапками доставляла в апартаменты Гордеевой роскошные букеты, она благодарила за них – при встречах на катке, но почти сразу выставляла цветы в коридор: тяжелый запах королевских лилий вызывал головную боль.

Когда до нашего отъезда в Москву осталась ночь, поклонник не выдержал. Позвонил мне в третьем часу ночи:

– Зайди. Должен же кто-то хотя бы попробовать всю эту чертову еду…

Стол в номере люкс был накрыт, как на свадьбу. Но, едва взяв в руки вилку и нож, бизнесмен с грохотом швырнул их на тарелку.

– Она – малолетняя идиотка! Зачем ей нужно это фигурное катание? Что она видела в этой жизни? Я был готов сделать ради нее все. Все, что она захочет. А вместо этого сижу и унижаюсь, как последний дурак. Бред! Ради чего?..

Я пыталась говорить какие-то слова – о том, что такова жизнь и что у Гордеевой есть куча всяческих обязательств, в том числе – перед боссами ледового шоу-бизнеса, согласно которым она обязана не только нормально тренироваться и выступать, но и присутствовать после соревнований на торжественных приемах. Что этот выматывающий график никак не подразумевает общения со свалившимся на голову совершенно посторонним, пусть даже и очень богатым человеком. Искренняя жалость к уязвленному до последнего предела в своем мужском самолюбии собеседнику одновременно сочеталась со столь же искренней жалостью к Кате. Огромное, подогретое бесконечными публикациями количество поклонников было, как казалось мне, совершенно не способно понять фигуристку и… оставить в покое. Дать право на собственный выбор и собственную жизнь.

* * *

В следующий раз мы увиделись спустя шесть лет – на любительском чемпионате мира–2003 в Вашингтоне. Гордеева прилетела туда вместе с новым мужем, олимпийским чемпионом Нагано Ильей Куликом, на пару дней – посмотреть соревнования. Выглядела уставшей и, как мне показалось, слегка настороженной. Словно не очень привыкла появляться на столь широкой публике в новой для себя и крайне непривычной для окружающих роли счастливой супруги знаменитого в недавнем прошлом фигуриста.

Впрочем, это было объяснимо. Слишком много лет обывательская Америка как бы отказывала Гордеевой в праве на нормальное женское счастье. Драматичная судьба фигуристки виделась многим – и прежде всего тем, кто определял профессиональную карьеру Кати в США, – весьма соблазнительным, как ни цинично это звучит, товаром. Эксплуатация которого привела к тому, что официальное появление рядом с Гордеевой мужчины вызвало неосознанный, а иногда и нескрываемый протест поклонников: «Как она могла? Зачем?»

Возможно, это происходило и потому, что любовь публики, в избытке окружавшая Сергея и Катю в годы выступлений, а после смерти Гринькова – Катю и Дашу, оказалась чересчур собственнической. И когда рядом с Гордеевой появился Кулик, на него и на Катю обрушилась волна массовой ревности. Даже в среде фигуристов невозможно было не ощущать порой вполне уловимые нотки осуждения.

Говорили тогда многое. В частности, то, что именно из-за романа с Гордеевой хозяева «Stars on Ice» – самого престижного американского ледового шоу, где выступала и Катя, – не стали продлевать с Куликом контракт. Что необдуманное поведение самой фигуристки, не пожелавшей скрывать свою любовь от окружающих, вполне может стоить ей дальнейшей карьеры – так уж устроен шоу-бизнес: спрос на страдания звезд всегда выше, чем на их благополучие.

Известие о том, что Катя перебралась с восточного побережья страны – своего рода центра американского фигурного катания – в Калифорнию и ждет второго ребенка, я восприняла как окончательный уход фигуристки со льда. Недаром она говорила в Инсбруке, что система профессионального спорта в США предоставляет вовлеченным в нее людям не так много простора для собственных решений. Делает почти невозможными попытки планировать и строить личную жизнь. Слишком плотен график гастролей и слишком большие деньги там на кону.

Однако после рождения дочери Лизы Катя снова вернулась на лед. А в конце 2003-го впервые приехала выступать в Россию. По приглашению Артура Дмитриева – участвовать в его ледовом шоу в Санкт-Петербурге.

– После того как в девяносто втором я родила Дашу и вернулась в спорт, стала совершенно нормально относиться к самому факту продолжения карьеры после родов, – рассказывала мне Катя, когда в первый же день после ее приезда мы оказались рядом в автобусе по дороге на каток. – Меня до сих пор удивляет бытующее мнение, что если у женщины есть ребенок, то ей уже не стоит строить больших планов в отношении себя. Все зависит от того, что ты сама хочешь. Если есть желание найти время продолжать кататься, плавать, бегать или заниматься чем-то еще – ничего сверхъестественного и тем более ненормального в этом нет. Проще всего сослаться на то, что нет времени, и этим объяснять собственную инертность.

Больших планов в отношении карьеры после рождения Лизы я, естественно, не строила, мне не нужно было спешить, чтобы успеть в какой-то тур, на какие-то выступления. Я люблю кататься, мне нравится чувствовать себя в кондиции, поэтому я просто получала удовольствие от того, что прихожу в нормальное тренированное состояние. Это действительно удовольствие – делать что-то не потому, что кому-то должна, а потому, что хочется.

Восстанавливаться пришлось, правда, чуть дольше, чем после появления Даши. Все-таки тогда я была на десять лет моложе. К тому же нас с Сергеем поджимали сроки, да и нагрузки были совсем иными. Из-за того, что мы собирались серьезно готовиться к Олимпийским играм в Лиллехаммере, Дашу пришлось довольно рано перевести на искусственное кормление. Лизу я восемь месяцев кормила сама – и была счастлива, что у меня есть возможность заниматься ребенком столько, сколько нужно. Дочка родилась в середине июня, а уже через три месяца – в середине сентября – я стала появляться на катке.

Не думаю, что менеджеры в «IMG» пришли в восторг. Скорее были слегка озадачены, когда я сообщила, что жду ребенка и не смогу выступать в туре «Stars on Ice», как это планировалось. С другой стороны, больших проблем не возникло. По крайней мере я о них не знаю. Мы обсудили возможность моего возвращения на лед после родов, вплоть до того, что я смогу вернуться в тур. Но не захотела сама: гастроли «Stars on Ice» длятся пять месяцев в году, я же не представляла, как оставлю детей на столь долгий срок. Поэтому для меня нашли такую возможность будущих выступлений, чтобы уезжать из дома на два-три дня и возвращаться обратно…

* * *

Переезд Гордеевой в Калифорнию в 2001-м, где у Кулика к тому времени имелся собственный дом, был похож на попытку убежать из прежней жизни – в новую. Убежать от воспоминаний и обязательств. Попытаться быть просто счастливой женщиной, а не торговым брендом. «Это ненадолго, – убеждали меня многие фигуристы. – Кулик слишком эгоистичен и себялюбив. К тому же, встречаясь с Катей, вовсе не горит желанием на ней жениться…»

Со стороны казалось, что это действительно так. Самый последний из профессиональных чемпионатов мира – в 2001-м, на который в числе участников был приглашен Илья, совпал с периодом его серьезного конфликта с Катей, уже ожидающей их общего ребенка. Мы договорились тогда об интервью, и на протяжении разговора я всем своим существом чувствовала настороженность собеседника и его готовность дать немедленный отпор, если разговор вдруг хотя бы слегка повернет в сторону личной жизни, которую тогда обсуждали все кому не лень как в США, так и в России. Я все-таки спросила. Не напрямую, а как бы невзначай, уже выключив диктофон:

– Илюш, я могу через тебя передать Кате…

– Нет! – не дожидаясь окончания фразы, отрезал он.

А спустя пару лет я случайно увидела снимок, где абсолютно счастливые Гордеева и Кулик обнимали двух очаровательных девчонок. По лицу Ильи читалось: «Это – мое!»

– Почти сразу после рождения Лизы мы решили, что нужно возвращаться на восточное побережье, – рассказывала в Санкт-Петербурге Катя. – Мне очень нравилось в Калифорнии. Но постоянно не хватало общения. Особенно когда Илья уезжал на гастроли. Еще одной сложностью была постоянная проблема льда. Мы не всегда имели возможность приходить на каток в удобное для себя время. Да и кататься большей частью приходилось с кем-то еще. Утомляли и расстояния. На западном побережье США они ощутимо больше, чем на восточном. Вот мы и подумали, что переезд будет удобен во всех отношениях.

Сейчас жизнь полностью наладилась: утром я провожаю Дашу в школу и еду на каток. Затем возвращаюсь домой, меняю Илюшу, он уезжает на тренировку, а мы с Лизой отправляемся забирать Дашу из школы. Ну и, конечно, сильно облегчает жизнь то, что мои родители под боком – всегда могут подстраховать, если нужно. Часто к нам приезжают родители Илюши, хотя в отличие от моих и не живут в Америке постоянно.

– Трудно быть хозяйкой такого большого дома?

– Никогда не задумывалась. Мне нравится. Большая и дружная семья – это счастье, которого многие лишены. Я очень рада, что жизнь сложилась таким образом. Хотя иногда думаю, что было бы лучше, если бы разница в возрасте между Дашей и Лизой была не столь велика. С одной стороны, это хорошо – Даша очень помогает мне с младшей дочуркой. С другой, хотелось бы, чтобы у Лизы были брат или сестра близкого с ней возраста.

– Так что мешает завести еще одного ребенка?

– Знать бы точно, что мальчик родится, я бы, наверное, и не колебалась. Посмотрим… со временем.

* * *

На раскатке, которую все приглашенные звезды предпочитали называть более привычным для себя английским словом rehearsal, я поинтересовалась у Тамары Москвиной (она вместе с Дмитриевым принимала самое непосредственное участие в организации шоу в Питере), почему Гордеева приглашена одна, без мужа.

– Не так просто собрать в шоу всех, кого хочется, – слегка уклончиво ответила тренер. – Даже в Америке. Олимпийские чемпионы – они, знаете ли, дорогие…

Пока звезды честно отрабатывали гонорар (репетиция в день спектакля длилась с 11 утра до 6 вечера с часовым перерывом на обед), я вспоминала продолжение разговора с Гордеевой.

– В связи с чем Кулик ушел из «Stars on Ice»?

– Он не сам ушел. Просто закончился контракт. Примерно тогда же, после своей победы в Солт-Лейк-Сити, в труппу был приглашен Леша Ягудин, и хозяевам, по всей видимости, было просто невыгодно с финансовой точки зрения держать в составе двух русских олимпийских чемпионов в одном виде программы. По этой же причине, знаю, в «Stars on Ice» перестала выступать Тара Липински. Это в России возможна ситуация, когда люди готовы выступить как бы за компанию, а там подобное исключено в принципе.

– Я слышала, Илья занимается и тренерской работой?

– В Лос-Анджелесе он в основном возился с Дашей. Летом, когда свободного времени оказывалось побольше, помогал другим фигуристам. Ему нравится тренировать – это видно сразу. И самое главное – знает, как научить. Во всяком случае, мне он в свое время сильно помог с прыжками. Он вообще молодец. Свои программы всегда ставит себе сам.

– Об открытии собственной школы в США вы не подумывали?

– Это не так просто. Не придешь же на каток с объявлением. Нужно заключить определенный контракт, договориться с массой людей. Часто бывает, что сам каток принадлежит одному человеку или группе владельцев. Менеджером при этом может быть кто угодно, и совершенно не значит, что он имеет какое-то отношение к фигурному катанию или хотя бы интересуется им. И все напрямую связано с финансовыми соображениями. Если выясняется, что выгоднее отдавать лед хоккейным группам, никакого фигурного катания на катке не будет в принципе.

Я не знаю ни одного человека, которому удалось бы создать в США именно школу. Не случайно даже такой выдающийся тренер, как Тамара Николаевна Москвина, не смогла этого сделать. В какой-то степени повезло Галине Змиевской – она много лет работает на катке, построенном не то чтобы лично под нее или Оксану Баюл, но под большим влиянием начинавшегося бума фигурного катания в США в 1994-м. Фигуристы до сих пор едут к Змиевской со всей страны, но даже это не означает, что каток в Симсбери – это ее школа.

Есть и другая проблема. У нас в свое время была целая система подготовки, которая начиналась с детских групп. В Америке слово «группа» само по себе пугает родителей. Они видят гораздо больше смысла в том, чтобы прийти к конкретному тренеру и заплатить ему за индивидуальное занятие. И свято уверены при этом, что за сорок пять минут ребенка можно чему-то всерьез научить.

Своя школа подразумевает в какой-то степени навязывание людям своих идей, методик, требований, взглядов. Мы совершенно иначе относимся к самому понятию «тренер». Мне, например, стыдно брать деньги с человека, я прекрасно понимаю, что за один урок ничему его не научу. А не брать нельзя – иначе создашь массу проблем другим тренерам. Конечно, рано или поздно нам с Ильей придется зарабатывать деньги уроками, но я пока плохо представляю, как это будет выглядеть.

– Как часто вы бываете в России?

– Приезжаю каждый год – летом. Ялюблю приезжать. Ужасно приятно, что до сих пор узнают на улицах. Не уверена, что смогла бы жить в России постоянно, – все-таки слишком большая часть жизни уже связана с Америкой, но Москва для меня всегда будет совершенно особенным городом. Прилетаю в Шереметьево – и как в домашние тапочки влезла.

– А когда на соревнованиях смотрите со стороны на парное катание, ностальгии не испытываете?

Катя помолчала. Улыбнулась каким-то своим мыслям и, вскинув на меня совершенно счастливые глаза, покачала головой:

– Уже нет. Да и потом, у меня была возможность продолжить выступать в паре. Я отказалась от нее сама…

Глава 6

По ту сторону

– И сколько же стоит в Америке двадцатиминутный урок Ирины Родниной?

– Двадцать пять долларов. Я – дорогой тренер…

Слова были сказаны в 1992-м. По тем временам фраза воспринималась настолько органично, что я совсем не обратила на нее внимания. Шок испытала пятнадцать лет спустя, когда наткнулась на это интервью Родниной, перелистывая старые материалы. И пожалуй, впервые задумалась: «Господи, как же им досталось!»

Уехать в США в начале 1990-х было для многих тренеров пределом мечтаний. Страна рушилась на глазах, и 25 долларов составляли порой месячную зарплату.

Для благополучного трудоустройства за океаном требовалось прежде всего имя. Трехкратную олимпийскую чемпионку Ирину Роднину пригласил к себе в 1990-м Международный центр фигурного катания в Лейк-Эрроухеде. В Лейк-Плэсиде – втором после Колорадо-Спрингс олимпийском центре страны – в 1992-м обосновалась со своей бригадой Наталья Дубова. Чуть позже в Ньюарк со своими спортсменами и семьей приехала Наталья Линичук, а в Симсбери – большая украинская группа Галины Змиевской и Валентина Николаева с семьями и двумя звездными учениками: олимпийскими чемпионами Виктором Петренко и Оксаной Баюл. Все получали бесплатный лед, иногда – бесплатное жилье и неизменно – большое количество потенциальных учеников: американцы клюют на имена, как никакая другая нация в мире.

Новоявленным «американцам» было принято завидовать: прекрасные условия, налаженный быт, собственные дома, машины… В свое время, слушая рассказы Дубовой о Лейк-Плэсиде, я представляла себе некую идиллию. До тех пор, пока не услышала от одного из ее спортсменов:

– Не представляете, какой ужас оказаться после Москвы в деревне, где один конец центральной улицы упирается в тюрьму (в ней во время Игр-1980 жили участники Олимпиады), другой – в каток.

За красивым названием Лейк-Эрроухед стояла та же самая американская провинциальная глушь. Когда туда на постоянное место жительства перебрались олимпийские чемпионы Альбервилля Марина Климова и Сергей Пономаренко, они со смехом рассказывали мне, как однажды им удалось уговорить Татьяну Тарасову приехать в гости. Поставить программы, отдохнуть от суеты восточного побережья.

Весь первый день Тарасова откровенно блаженствовала, сидя в шезлонге под высоченными калифорнийскими соснами и глядя на озеро. На вторые сутки она уже явно не находила себе места. А наутро на глазах у удивленных хозяев вдруг начала выгребать из шкафов свои вещи и бросать их в чемодан: «Сергей, умоляю, отвези меня в Лос-Анджелес на ближайший самолет. Иначе я с ума сойду. Как вы здесь живете?!!»

Из разговоров с Родниной почему-то врезался в память рассказ о ее поездках из Лейк-Эрроухеда в Лос-Анджелес по выходным. На безумной скорости, с нарушением всех ограничений – чтобы таким образом снять накопившийся за неделю стресс. В ответ на вопрос, правда ли, что она входит в десятку наиболее опасных водителей штата Калифорния, Роднина лишь усмехнулась:

– Я создаю себе маленькие радости – и сама за них плачу.

* * *

Так получилось, что я была чуть ли не последней, кто провожал Роднину из Москвы в 1990-м.

– Я еду с семьей – на три года. Да и работа предстоит интересная, – говорила она тогда. – Все мои достижения в спорте объясняются прежде всего тем, что мне было очень интересно. Поэтому и работала как сумасшедшая. Вот и сейчас поставила перед собой задачу и хочу ее выполнить. Подписала контракт с американцами о работе с их фигуристами. Кроме того, мне интересно посмотреть, как тренируются и готовятся спортсмены. Ведь бум фигурного катания в этой стране не проходит уже десятки лет. Почему? Надеюсь понять.

Два года спустя, вернувшись в Россию в кратковременный отпуск, Роднина делилась впечатлениями:

– Первая тренировка – в шесть утра. У нас попробуй скажи спортсмену, что так рано надо прийти и катать произвольную программу. В десять-одиннадцать, не раньше. Да и у меня не укладывалось в голове, что так можно. Оказалось – вполне. Деньги-то заплачены. В Америке вообще вся система подготовки построена так, что львиную долю времени спортсмен работает самостоятельно. Но за те деньги, которые платит тренеру, старается получить от него максимум информации. Программа ставится в очень сжатые сроки, и доводит фигурист ее сам. Я работаю с каждым спортсменом по двадцать минут. И для меня первое время такая система казалась дикостью.

Я долго не могла понять смысла Дня благодарения, когда во всех без исключения американских домах готовят традиционно огромную индейку, которую совершенно невозможно вот так сразу съесть. А потом обратила внимание на то, что за две недели до праздника все газеты и журналы начинают помещать рецепты блюд, которые можно приготовить из того, что наутро от индейки останется: что покрошить в салаты, как нарезать сэндвичи. По этому же принципу существует фигурное катание: есть стандартные наборы элементов для пятилетних детей, для тех, кто выступает на молодежном уровне, на уровне сборной. Составил одну программу, а из остатков можно еще пять-шесть налепить. Летом же, когда у нас в центре фигуристы кишмя кишат, и того больше.

– Неужели не бывает противно заниматься откровенной халтурой?

– Мне многое бывает противно. За все время, что нахожусь в США, я так и не смогла привыкнуть к традиционной американской фамильярности, когда десятилетний шпингалет может врезать по плечу и сказать: «Хэлло, Ирина!»

Нынешнее поколение американцев в большинстве своем не приучено даже здороваться. Я была просто в шоке, когда летом к нам в Лейк-Эрроухед приехал легендарный итальянский тренер Карло Фасси, я зашла в раздевалку и увидела, что он стоя зашнуровывает коньки, а его толкают со всех сторон, в том числе и те, кто занимался у меня. Вот тогда я выдала этим соплякам на полную катушку. Правда, Фасси тоже был потрясен, начал меня успокаивать. «Ирина, – говорит, – я тридцать лет работал в США и все тридцать лет был итальяшкой. Чего ты от них хочешь?»

– А собственно говоря, чего?

– Знаешь, какая самая большая проблема у тех, кто приезжает в США из России? Получить green card – разрешение на работу. Люди рассказывают о своих мытарствах легенды, собирают справки, рекомендации, обивают пороги. Так вот с меня в федеральном управлении штата не потребовали ни единой бумажки: только зачитали послужной список. И прислали green card прямо домой. Если люди платят сумасшедшие деньги, чтобы у меня заниматься, они будут относиться ко мне так, как хочу этого я. Как к Ирине Родниной. Хотя я прекрасно понимаю, что, сколько бы ни прожила здесь, все равно останусь для американцев русской.

– Думаю, психологически тебе это намного проще перенести, чем то, что приходилось выслушивать в Москве, выходя второй раз замуж.

– Дело не в национальности. У меня муж – еврей, большинство друзей – евреи, и обвинять меня в антисемитизме по меньшей мере смешно. Но когда я приезжаю в Лос-Анджелес, становлюсь какой-то ярой антисемиткой: начинаю ненавидеть эмигрантов только за то, что они говорят на одном со мной языке. Потому что большинство тех, кто любыми путями старается сюда перебраться, меньше всего задумываются, как выглядят со стороны. В представлении большинства американцев преступность, хамство, непорядочность – в первую очередь связаны с русскими. То есть с теми, кто приехал из России, независимо от их национальности.

Самое удивительное, что американцы очень доверчивы. Скажи, что тебе плохо, – придумают, как помочь, если нужно – найдут любые деньги. Но если человек воспользовался этим и тут же купил дом и положил круглую сумму в банк, и все это – в городке с менее чем пятитысячным населением, это моментально становится известно. И хорошее отношение диаметрально меняется. Как правило, навсегда.

– Есть примеры?

– Их ни к чему называть. А что касается меня лично, то в этой стране мне еще жить, здесь воспитываются мои дети, и мне небезразлично, что обо мне думают другие…

Откровения Родниной да и многих других тренеров воспринимались по тем временам иногда дико. Мы все были продуктами одной и той же системы. Поэтому я прекрасно понимала, насколько тяжело русским «американцам» было сталкиваться с тем, что за каждый шаг на чужой земле надо платить. И точно так же требовать деньги с других. За каждый шаг чужого ребенка по «своему» льду.

– Первое время я просто не могла себя заставить предъявить счет ребенку, – вспоминала Ирина. – Это было страшно мучительно. Ведь каждый, с кем я работала, становился немножко «своим». И выписывать счет… Это было выше моих сил. В конце концов тренеры заметили, как я мучаюсь, стали учить, как вести всю эту бухгалтерию. Потом мне даже смешно стало – вспомнила, сколько исписала журналов в России за пять лет работы тренером. Здесь же – только счета подписываю. Но для сознания советского человека это непостижимо. К нашему стыду. Потому что нас этому никогда не учили – ценить свой труд.

* * *

Тем, кто приезжал в Америку позже, было легче. Так, по крайней мере, казалось со стороны. Денежный вопрос, в силу его насущности, органично и быстро становился частью жизни. Главной частью.

Незадолго до Игр в Нагано я случайно – проездом с каких-то хоккейных энхаэловских матчей, на которые «Спорт-Экспресс» регулярно отправлял своих корреспондентов, – на несколько дней заглянула в Мальборо, где под руководством Татьяны Тарасовой готовился Илья Кулик. В один из вечеров всю нашу компанию – Тарасову, гостившую у нее Елену Чайковскую и меня – пригласили в гости соседи: Эдуард Плинер с супругой Евгенией. Выдающийся тренер отмечал юбилей, а заодно справлял нечто вроде новоселья. Гостеприимно накрывал невероятного размера стол, искрил шутками («Исполнилась наконец мечта идиота: жить в глухом лесу и иметь под боком каток. К нам зимой, не поверите, олени прямо к крыльцу подходят!»). А в разгар веселья после очередного телефонного звонка вдруг засобирался куда-то:

– Я на сорок минут. Где у нас тут счета лежали?

– Это с катка звонили, – пояснила Женя, закрывая за мужем дверь. – Ребенка Эдику на каток из Бостона привезли. Чтобы он посмотрел, проконсультировал. В этих случаях родители обычно наличными платят – как раз хватит, чтобы счет за электричество оплатить…

По эту сторону океана мы не понимали многого. Не укладывалось в голове: как можно, например, не испытывая внутреннего бешенства, работать на катке, «выкатывая» старичков, старушек либо разъевшихся до неприличного вида барышень лишь потому, что они платят за лед? По ту сторону вопрос стоял иначе: любой желающий – это деньги. Оплата страховок, взносов за дом, машину, расходы на еду…

Когда в марте 2003-го на чемпионате мира в Вашингтоне я встретила уже живущего в Америке Рафаэля Арутюняна и, как водится, сразу получила приглашение в гости в тот самый Лейк-Эрроухед, где так и не довелось побывать, он сразу по-дружески предупредил:

– Если соберешься, приезд лучше всего планировать на выходной. В любой другой день, естественно, тоже встретим – если не я сам, то кто-либо из знакомых тренеров. Но ехать в Лос-Анджелес в будни означает для нас потерю пяти часов работы. Это как минимум пятьсот долларов. Естественно, никто не признается в этом гостю, но деньги в Америке вынуждены считать все, кто здесь работает. Тебя наверняка приглашают к себе многие, поэтому лучше знать об этом заранее.

Более подробно о том, как в большинстве городов устроен тренерский бизнес, мне удалось узнать в Симсбери – крохотном городке, а по российским понятиям – так просто деревушкев штате Коннектикут. Двухэтажные домишки, окруженные самым что ни на есть настоящим лесом – с непугаными белками, енотами и оленями, – и каток. По-своему уникальный: он был построен в 1994 году для 17-летней украинской девочки – Оксаны Баюл.

Каток, впрочем, и без этого имел шансы появиться в Симсбери. Просто так сложилось, что еще до Олимпийских игр в Лиллехаммере американский тренер Боб Янг привез свою спортивную пару на соревнования в Одессу. Там случилось несчастье: девочка упала с поддержки, получила тяжелейшую травму, несколько дней находилась между жизнью и смертью – и выкарабкалась во многом благодаря помощи Виктора Петренко и Галины Змиевской, которые подняли на ноги лучших врачей города. Между американцем и украинцами завязалась дружба. И после того, как ученица Змиевской – Баюл – стала олимпийской чемпионкой, Янг предложил тренеру перебраться со всей бригадой в Коннектикут. Получив согласие, тут же взял ссуду в банке на строительство катка.

Почти одновременно с одесситами в Симсбери по приглашению того же Янга переехали двукратные олимпийские чемпионы в парном катании Екатерина Гордеева и Сергей Гриньков, но формулировка «каток, построенный для Баюл», прилипла к спортсооружению надолго.

В 1998-м Янг пригласил к себе еще двоих россиян: чемпионов мира в парном катании Евгению Шишкову и Вадима Наумова. Помог им обустроиться, найти первых учеников. Своих денег на тот момент у фигуристов было порядка двадцати тысяч долларов, полученных за один из последних турниров, плюс – небольшие накопления с прежних времен, на которые супружеская чета сумела приобрести в рассрочку все необходимое. Так что «студенты», как в США называют тех, кто приходит на каток не за результатом, оказались весьма кстати.

– С финансовой точки зрения гораздо выгоднее тренировать как раз студентов, – рассказывал мне Вадим, когда я приехала в Симсбери в конце 2003-го. – Многие наши тренеры живут именно на это. Желающих заниматься фигурным катанием более чем достаточно. Это у американцев как хобби. Возрастные студенты – очень упертые, регулярно ходят, хорошо платят. Есть и маленькие детишки, часть из которых, позанимавшись в общей группе, начинают брать персональные уроки.

– Разве спортсмены платят меньше?

– Как правило, они не способны оплатить все время, которое ты им уделяешь. Чаще всего просто договариваешься о какой-то определенной сумме в месяц. При поездках на международные соревнования американская федерация фигурного катания оплачивает мне билеты, проживание в гостинице, питание, а сами спортсмены платят некую компенсацию за потерянное время. Выезжать на соревнования категорически невыгодно. В прошлом году ведущая пара США на одном из турниров выступала вообще без тренера – он отказался именно потому, что не хотел терять студентов, с которыми постоянно работает дома: оставшись без тренера, они мгновенно разбегаются.

Соревнования длятся как минимум неделю. У меня в прошлом году было восемь турниров. Восемь недель вне катка. В Симсбери я работаю в среднем по восемь-девять часов в день. Вот и считайте, сколько денег потеряно. По этой же причине у всех наших тренеров отпуск – неделя, максимум – две. Надо всегда помнить, что здесь не фигуристы для тебя, а ты – для них.

Конечно, когда на льду перед тобой двенадцатый по счету студент, думаешь только о том, чтобы занятие скорее закончилось. Но показывать это ни в коем случае нельзя. Как и опаздывать на занятие. С одной стороны, найти работу несложно. Особенно тем, кто сам чего-то добился в спорте: на имена идут очень быстро. Другое дело, что потом ты все равно вынужден доказывать, что чего-то стоишь. Еще одна проблема, с которой сталкиваются многие наши тренеры, – в различиях менталитета. По нашим понятиям, важно, чтобы человек был хорошим. Если он при этом не умеет зарабатывать – ничего страшного. Здесь же ты живешь, пока работаешь. Пока приносишь доход предприятию. Не работаешь – вылетаешь в трубу.

– Вам случалось отказывать талантливым детям, с которыми хотелось бы поработать, но которым нечем платить за занятия?

– В Америке такая ситуация большая редкость. Существуют всевозможные фонды, которые поддерживают малообеспеченных спортсменов. Тренеру бывает достаточно написать в такой фонд письмо о том, что, на его взгляд, ребенок может добиться высоких результатов, – и деньги тут же находятся. Другое дело – российские дети. Нет никакого смысла их брать. Можно работать бесплатно – в конце концов, для зарабатывания денег достаточно американских студентов. Но фигуристам надо ведь на что-то существовать, платить за жилье. Легализация в США стоит довольно дорого. Эти деньги надо заработать. Но работать, пока не легализуешься, ты не можешь. Получается замкнутый круг…

* * *

Последний вопрос я задала Наумову не случайно. Пока мы беседовали и пили чай в уютном кафе, за стеклом начала кататься десятилетняя украинская девочка. Ее привезли на просмотр к Тарасовой.

Сама Татьяна приехала в Симсбери в поисках максимально удобных условий для собственной группы, куда на тот момент входили Андрей Грязев, танцоры Галит Чейт – Сергей Сахновский, Светлана Куликова – Виталий Новиков, а также Саша Коэн. Подозреваю, что именно ради Коэн – главной на тот момент олимпийской надежды американского фигурного катания – Тарасовой шли навстречу во всем, что бы она ни просила. Собственно, в Симсбери я наведалась именно для того, чтобы посмотреть на Коэн.

Мама украинской девочки, как выяснилось чуть позже, приехала в США в надежде любой ценой обеспечить ребенку возможность заниматься фигурным катанием. Сопровождал эту пару весьма пожилой американец, явно не понимавший, почему ради единственного урока нужно было несколько часов под проливным дождем ехать на машине в Симсбери.

– Он жену ищет, – вполголоса рассказывала молодая женщина, пока дочь каталась. – Так и познакомились. Правда, с деньгами у него не так хорошо, как сначала рассказывал. Какие-то проблемы с партнером по бизнесу. Продал дом. Живем пока все вместе в гостинице в Нью-Джерси. Я-то, если честно, искала возможность найти спонсора для дочки. Сама могу лишь бебиситтером устроиться – но это копейки. Будет ли он платить за тренировки? Не знаю…

Тарасова после тренировки выглядела слегка озадаченной:

– Девочка действительно талантлива. Очень. Если бы у меня был помощник по одиночному катанию, я бы нашла возможность оставить ее у себя. А так… Надо рассчитывать свои силы. С такой девочкой нельзя работать время от времени. Я и так провела на льду в этом году рекордное количество часов. Просить кого-то другого взять к себе ребенка, за которого никто не будет платить, не могу. Здесь это не принято. «Лишних» денег ни у кого нет. Все тренеры сидят на телефонах. Потому что каждый звонок – это потенциальные деньги. И каждым учеником дорожат. Это я – растяпа, оставляю телефон где ни попадя…

Дом, в котором в Симсбери Тарасова обитала со своей группой, куда входили тренер-помощник Майя Усова, российские танцоры Светлана Куликова – Виталий Новиков и Андрей Грязев, ей помогло снять руководство катка. Получилось намного дешевле, чем стоит такое жилье в Коннектикуте. Танцоры Галит Чейт – Сергей Сахновский, с которыми большей частью работают Усова и Евгений Платов, обосновались неподалеку – каждый в своих апартаментах, оплачивать которые им помогала израильская федерация фигурного катания. У Усовой к тому времени был уже собственный дом – в Нью-Джерси. Но ради работы с Тарасовой она перебралась в Симсбери.

В один из вечеров, когда мы с Майей отправились в магазин закупать продукты для всего «семейства», она начала рассказывать:

– О том, чтобы тренироваться в таких условиях, какие созданы ребятам у Тарасовой, можно только мечтать. Возможность не думать ни о чем, кроме тренировок, – огромная роскошь. У нас такого не было, даже когда жили в Лейк-Плэсиде. Первые два месяца вся бригада Дубовой, в которой помимо Климовой – Пономаренко и нас с Сашей Жулиным было немало юниорских пар, бесплатно жила на тренировочной олимпийской базе. Лед нам давали бесплатно. Потом все стали снимать апартаменты, платить за питание. Впрочем, мы застали хорошее время: нас часто приглашали на показательные, были длительные туры, возможность заработать хорошие деньги. Через три года после того, как я получила грин-карту, купила апартаменты, в которых до этого жила Дубова, сама она перебралась в собственный дом. Я тогда заплатила сразу всю сумму и только значительно позже узнала, что в Америке так никто не поступает: гораздо выгоднее покупать жилье в кредит.

Собственно, у меня на тот момент была единственная кредитная карточка VISA, которую помог сделать директор катка. Уже потом, когда я уехала из Лейк-Плэсида и стала кататься с Женей Платовым, начала учиться разбираться с банками, счетами. Нашла адвоката, который посоветовал, как разместить деньги с максимальной выгодой, как лучше выплачивать кредит за дом в Нью-Джерси.

Когда приходится решать все эти проблемы самостоятельно, уходит много сил и времени. Поэтому я иногда по-хорошему завидую и Виталику, и Свете, и Андрюше. У них есть цель – и все направлено на ее достижение. Ни о чем другом даже думать не надо. Хотя, возможно, в чем-то это и плохо. Я прекрасно вижу, как Тарасовой с нами тяжело…

* * *

Когда в один из дней, чуть менее забитый тренировками, чем предыдущие, мы выбрали время для разговора, Тарасова рассказала:

– Фигурное катание – дорогое удовольствие. Есть тренеры, которые берут за занятие сто семьдесят долларов. Но таких не много. Средняя ставка хорошего тренера – сто долларов в час. Даже если заниматься всего по полчаса в день, и то выходит триста долларов в неделю. Не многие американские семьи готовы их выложить. Но даже если ученик берет час в неделю и совершенно очевидно, что кататься он никогда не будет, тренер двадцать раз подумает, прежде чем ему отказать. Потомучто четыреста долларов в месяц – это стоимость медицинской страховки для ребенка.

– Но ведь русские тренеры, насколько могу судить, без работы не сидят?

– Просто русские работают лучше всех. У нас нет другого выхода. Потому что мы – эмигранты. Чтобы иметь возможность оплачивать одну лишь страховку, надо зарабатывать очень много. Мало кто может позволить себе каждый год ездить отдыхать. И не ездят – работают с утра до ночи.

С одной стороны, все востребованы, у всех есть дома, машины, дети учатся в хороших школах. С другой – есть определенные правила. Ученику должен нравиться твой стиль работы, на него нельзя излишне давить. Ни один родитель не приведет ребенка к тренеру, если от того попахивает вином или сигаретой. Конечно, тут другая работа. Не все гонятся за результатом. Девяносто процентов хотят научиться каким-то элементарным вещам. Приходят на каток точно так же, как ходят на языковые курсы или курсы по вязанию, кулинарии. Американский педагог тоже учит всему, что знает сам. Насколько хорошо при этом ученик воспринимает материал – не его вопрос. У нас же, когда мы работаем со своими, все вопросы – наши. Посмотрите, как работает Майя Усова: бегает по льду быстрее, чем ее студенты. И возится с каждым до самозабвения. Они ее обожают. В летнем лагере ходили за ней гуськом, висели на ней гроздьями. Это ведь тоже тренерское счастье.

Раньше ведущие русские тренеры всегда приезжали в Америку со своими спортсменами. Конечно, сами спортсмены – те, кто зарабатывал, – за это платили. При этом, например, в Ньюарке, в университетском городке, где работала Линичук, фигуристам всегда было где жить, были талоны на питание. У нас этого нет. Поэтому я сама периодически ставлю кому-то программы. Мы же, если разобраться, избалованные тренеры: дома в прежние времена всегда работали в очень хороших условиях – лед с десяти утра до двух часов дня и с шести до десяти вечера. Здесь это невозможно. Будь ты Мишель Кван, Брайан Бойтано или Саша Коэн, лед заканчивается в три часа дня. Я не могу, например, заниматься постановками, когда на катке кто-то посторонний. Поэтому когда в свое время приезжала в Калифорнию, чтобы поставить программы Марине Климовой и Сергею Пономаренко, работали мы по ночам – с одиннадцати вечера до четырех утра. Днем разбирали поставленное накануне в зале, потом спали, а после этого снова шли «в ночное».

– Вы полностью зависите от руководства катка?

– Конечно. Мы имеем шесть часов бесплатного льда в день, в то время как любой американский ребенок, желающий просто покататься без тренера, платит десять долларов за сорок пять минут. За это даем два показательных выступления в год. Не думаю, что это окупает затраты на наше содержание здесь. Каждая заливка стоит пятьдесят долларов. Плюс электричество.

Здесь почти нет трибун. Но каждый день на каток приезжают больные или просто пожилые люди, которым трудно передвигаться по улице, и ходят вокруг площадки. Смотрят, как мы катаемся, – для них сделана специальная дорожка. То, что мы здесь работаем, привлекает людей. С другой стороны, нам в любой момент могут сказать, что договор закончен…

* * *

Уезжая из Симсбери в Москву, я думала о том, что русские тренеры в Америке на самом деле давно уже перестали быть просто эмигрантами, приехавшими за океан в поисках лучшей жизни. И что их история – это уже история фигурного катания США. Из головы не шли слова Тарасовой, сказанные после того, как в 2003-м тренер впервые в жизни приехала вместе с Коэн на национальный чемпионат.

– Странно признаваться в пятьдесят пять лет, что я способна занервничать. Но… Там были сотни наших тренеров. Сотни. Это меня просто убило.

– Почему?

– Потому что все они очень хорошо работают. У многих ученики победили в самых разных категориях. Так, например, сын Лены Гараниной и Игоря Завозина выиграл в танцах. Дочка Саши Власова победила в одиночном катании и стала второй в парном. Прекрасные пары у Саши Зайцева. Не видела Лену Валову, но знаю, что и она работает замечательно. Сначала мне показалось, что вокруг непривычно много незнакомых тренеров. А уже со второго дня мне и в голову не приходило, что я – в Америке. Все говорят по-русски. Вся наша молодежь, процентов девяносто тех, кто проходил через мои руки или перед моими глазами в России, – там. В том числе и те, кто уехал раньше, – Игорь Шпильбанд, Марина Зуева, Рашид Кадыркаев, Люся Квитченко… Все лезут из кожи вон, чтобы пробиться, и тем самым сильно поднимают уровень американского фигурного катания в целом.

А самое страшное, что в отличие от нас, людей старшего поколения – тех, кто уехал в Америку на время, из-за того что лишь там были нормальные условия для подготовки своих же, российских спортсменов, – молодые уже не вернутся…

Глава 7

Жизнь по бизнес-плану

10 января 1996 года на редакционный факс пришла коротенькая заметка из Риги:

Вчера во время тренировки была тяжело травмирована латышская фигуристка Елена Бережная. При выполнении параллельного вращения партнер – Олег Шляхов – пробил ей височную часть головы лезвием своего конька. Фигуристку срочно доставили в больницу. Врачи оценивают ее состояние как крайне тяжелое…

К тому времени Бережная и Шляхов успели прекрасно себя зарекомендовать. Впервые появившись на взрослом льду в 1995-м, показали одну из сложнейших с технической точки зрения программ, на чемпионате Европы в Дортмунде и мировом первенстве в Бирмингеме обошли даже двукратных чемпионов мира среди юниоров, россиян Марию Петрову и Антона Сихарулидзе. Примерно тогда же стало известно, что на латышскую пару «положила глаз» Тамара Москвина. В то время в ее группе готовились к Олимпийским играм Оксана Казакова и Артур Дмитриев, и тренеру позарез нужна была пара, способная обеспечить уже имеющимся ученикам достойный спарринг.

Когда случилась трагедия, Москвина немедленно вылетела в Ригу. А чуть позже, на чемпионате Европы в Софии, сдержанно поведала мне, что операция Бережной прошла успешно, но состояние по-прежнему остается тяжелым: из-за того что конек повредил оболочку мозга, у Лены нарушена речь. Тогда же Москвина сказала: «Думаю, Лена сможет кататься. Несколько лет назад подобная травма случилась у немецкой фигуристки Мэнди Ветцель. Она ведь вернулась в спорт!»

* * *

Бережная росла и воспитывалась в Невинномысске. Ее мама одна растила сначала троих собственных детей, потом, после трагедии в семье родного брата, взяла к себе еще трех племянников – оформила опекунство. Из всей шестерки Лена была, пожалуй, наиболее самостоятельной.

Ничего удивительного, впрочем, в этом не было. Ради того, чтобы кататься и выступать, она уехала из дома в 13 лет. Приезжала в гости к родным лишь в отпуск, когда заканчивались сезоны. Когда произошло несчастье, первыми об этом узнали, естественно, тренеры и фигуристы. В Невинномысск позвонили позже, когда Бережная была уже в больнице.

– Мне сразу не сказали, что случилось на самом деле, – вспоминала мама фигуристки. – Сообщили только, что Лена упала на тренировке, что у нее сотрясение мозга и кому-то из родных было бы лучше приехать в Ригу – там Лена была на сборе перед чемпионатом Европы. Пока я летела в самолете, вообще не думала о том, будет Лена продолжать кататься или нет. Когда же попала в реанимационное отделение и увидела, в каком состоянии мой ребенок, то и вовсе обо всем забыла. Молила Бога, чтобы дочка выжила, не осталась калекой. Но когда она пришла в себя, то первое, о чем я ей сказала, что она обязательно снова вернется в спорт. А что еще я могла сделать? Человек ведь, когда находится на грани жизни и смерти, цепляется за самое дорогое, что у него есть. У Лены было только фигурное катание. Естественно, врачи и слышать не хотели об этом. Но как только Лена стала чувствовать себя получше, мы с Тамарой Николаевной просто украли ее из больницы и увезли в Питер…

Мысль о возвращении Бережной на лед для многих, кто знал о случившемся, тогда казалась абсурдной. Дело было не только в тяжести травмы. Своего партнера Лена боялась панически на протяжении всех лет выступлений, начиная с того момента, как, уехав из Невинномысска, встала с ним в пару. Каждая тренировка была для нее стрессом. И если до 9 января все конфликты и обиды могли считаться «рабочими моментами», то после трагического происшествия никто из знавших Лену и Олега не мог даже теоретически допустить, что фигуристы будут снова тренироваться вместе.

В апреле 1996 года я узнала, что Бережная снова катается. С Антоном Сихарулидзе. У Москвиной.

Об этом периоде сам Антон вспоминал так:

– Пока мы с Машей Петровой выступали на юниорском уровне и тренировались у Людмилы и Николая Великовых, все складывалось прекрасно. Но одновременно с переходом во взрослое фигурное катание начались проблемы. Я не мог объяснить, что именно вызывает у меня раздражение. Но конфликты возникали каждый божий день. Если бы это касалось только наших с Машей отношений на льду, я, наверное, не переживал бы так сильно: в парном катании конфликтна сама по себе каждая тренировка, и это нормальные рабочие моменты. Однако я ухитрялся портить отношения со всеми сразу.

Наверное, причина была просто в переходном возрасте. В пятнадцать-шестнадцать лет хочется быть самостоятельным, но в то же время подсознательно ждешь помощи со стороны взрослых. Не скажу, что тренеры относились ко мне плохо. Наоборот, они относились как к взрослому, думая, что я сам способен все регулировать. А я не умел. Не знал, куда деваться от этой безысходности, и все чаще стал задумываться о том, что мы с Машей должны что-то поменять. Может быть, уйти к другому тренеру.

Если честно, то еще тогда я предложил перейти от Великовых к Москвиной. Но Маша наотрез отказалась уходить. Я понимал ее. Понимал, что для нее тренеры в чем-то ближе, чем родные мама и папа. Поэтому просто продолжал ходить на тренировки. А потом в Питере появилась Ленка.

Волею судьбы оказалось так, что я и все мои ближайшие друзья, их жены, подруги начали за ней присматривать. Жалели ее. Она была абсолютно одна. Отношения с Олегом у всех без исключения уже тогда были плохими. К Ленке он относился чудовищно. Будь это все не в России, а в любой другой стране, Шляхов, думаю, рано или поздно сел бы в тюрьму. Все знали, что он бьет Ленку, не дает ей ни копейки из заработанных денег. Она вечно ходила в синяках, боялась всего. Мало-помалу мы начали дружить, встречаться вне тренировок, появляться вместе в компаниях моих друзей.

Обстановку в нашей группе это накалило еще больше – за моей спиной начались разговоры, что я хочу уйти от Маши и кататься с Леной. Об этом, поверьте, тогда не было никаких мыслей. С одной стороны, у нас с Машей были неплохие результаты, с другой – я прекрасно понимал, что добровольно Шляхов с Леной не расстанется…

На чемпионате Европы 1996 года Петрова и Сихарулидзе стали пятыми. Результат говорил о том, что вчерашних юниоров не просто заметили, но признали, впустили в элиту. Но то было последним совместным выступлением фигуристов. Сразу по возвращении в Санкт-Петербург Антон позвонил тренерам и партнерше и сказал, что больше не придет на каток.

– Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я узнал о случившемся в Риге, что я должен немедленно лететь туда и быть рядом с Леной. Это значило – бросить кататься вообще. Не помню, как я пережил чемпионат Европы, но каждый день на катке казался мне каторгой. Окончательное решение я принял за один день. Приехал домой, посоветовался с родителями. И уехал в Ригу. Там уже была Тамара Николаевна. То, что я увидел, показалось мне настолько жутким, что такого не придумать даже в кино. Весила Ленка, наверное, килограммов двадцать восемь. Худющая, одни кости, голова абсолютно лысая, огромный шрам… Она валялась на раскладушке в палате с восемью тетками, причем раскладушка стояла у самой двери, на сквозняке. И все это после сложнейшей трепанации черепа. Если бы мне кто тогда сказал, что всего через год мы будем кататься, я бы никогда не поверил. Да и не думал об этом. Проблема у нас всех была одна – увезти Лену в Питер и сделать все, чтобы она хоть немного пришла в себя…

Через год после травмы Москвина обыденно рассказывала журналистам, что нисколько не сомневалась в полном выздоровлении фигуристки. Лечением занимались лучшие специалисты-медики, они же наблюдали Лену на всех этапах тренировок, давали рекомендации. На чемпионате Европы в Париже – всего через год после травмы – Бережная выглядела замечательно. Она почти ничего не говорила на пресс-конференциях, но это с лихвой окупалось разговорчивостью партнера и тренера. Естественно, никому не приходило в голову спрашивать о событиях годичной давности. Хеппи-энд был налицо. Но до него было и другое.

– Лена ужасно комплексовала тогда, – рассказывал Антон. – Представьте себе, как может чувствовать себя молодая девушка, у которой не растут волосы и которая в довершение ко всему не может разговаривать. Мои друзья специально ездили в Финляндию, привозили оттуда специальные шампуни, бальзамы, растирки. Я до сих пор уверен, что большую, если не главную роль в выздоровлении сыграли люди, окружавшие нас с Леной.

Это было море заботы и внимания. Не представляете, как все были счастливы, когда волосы наконец начали расти. Для того чтобы восстановилась речь, врачи посоветовали читать Лене вслух. Мы и читали ей книжки целыми днями – все, что попадались под руку. От женских модных журналов до классики. В апреле – через три месяца после операции – врач разрешил вывести Лену на лед. Мы взялись за руки и поехали. Очень медленно и осторожно.

У меня, помню, проскользнула мысль: «А вдруг Лена сможет года через два-три начать тренироваться по-настоящему?» – но я ее тут же отогнал. А потом все стало получаться само собой: простенькие элементы, вращения. Было очень страшно. Особенно решиться на поддержки. Я прекрасно понимал: если, не дай бог, уроню Лену – это конец…

Больше других тех тренировок боялась Москвина. Страх опытного тренера был понятен: она не имела права показать, что сомневается, но в то же время прекрасно понимала, что в азарте спортсмены часто способны увлечься, самостоятельно увеличить нагрузки. Чего Бережной категорически нельзя было делать. Но уже к началу следующего сезона в группе, где на ведущих ролях уже были чемпионы Европы Оксана Казакова и Артур Дмитриев, возникли настоящие проблемы: из экспериментальной пары Бережная и Сихарулидзе понемногу становились конкурентами лидерам. Особенно ясно это стало еще через год – перед Олимпийскими играми в Нагано.

У Казаковой и Дмитриева дела тогда не очень ладились. Многие даже говорили, что, мол, напрасно, расставшись со своей прежней партнершей Натальей Мишкутенок, Артур решился на то, чтобы попробовать еще раз выиграть Олимпиаду – с неопытной Оксаной. В то же время отмечали, что стиль Бережной и Сихарулидзе очень напоминает катание легендарной пары, двукратных олимпийских чемпионов Екатерины Гордеевой и Сергея Гринькова. К акварельной мягкости скольжения и линий Москвина добавила свою неповторимую изобретательность.

Помню, я как-то спросила, каким образом тренер ухитряется делить свое внимание между двумя равнозначными по силе дуэтами, и услышала:

– Я никогда не делю своих фигуристов на сильных и слабых. Готовлю к победе всех сразу. Кто из них на самом деле станет чемпионом, зависит только от спортсменов.

Сильнее других тогда переживала Оксана. Антон же, напротив, утверждал:

– Тамара Николаевна умеет так распределять внимание между своими парами, что никто не чувствует себя обделенным. У нее огромный опыт. Был же период, когда с Мишкутенок и Дмитриевым на равных соревновались Елена Бечке и Денис Петров. Конечно, каждому фигуристу приятно чувствовать исключительное внимание. В то же время я понимал, что Москвиной по большому счету неважно, какая из пар выиграет те или иные соревнования. Зато шансы выиграть заведомо равны. Ну а после того, как мы с Леной опередили Казакову и Дмитриева на чемпионате мира в Лозанне, я впервые задумался о настоящем соперничестве…

Удивительно, но в то время Антон вовсе не выглядел лидером в паре. В Бережной чувствовалась большая уверенность, она реже ошибалась в сложных элементах. И ничего не боялась. Память полностью выключила воспоминания того ужасного случая в Риге (последнее, что сохранилось в сознании, – заход на злополучное вращение), зато неизвестно откуда родилась уверенность: ничего страшнее в этой жизни произойти уже не может.

Бережная ничем не проявила своих эмоций даже после крайне неудачного для фигуристов проката в 1997-м, на чемпионате мира в Лозанне, когда Сихарулидзе, не справившись с собственными эмоциями, демонстративно ушел со льда в раздевалки, бросив тренера и партнершу дожидаться оценок в обязательном для фигуристов Kiss&Cry – перед телекамерами. Но то была, пожалуй, последняя его слабость. Даже на Олимпийских играх, когда, имея все шансы на победу, фигуристы вдруг сорвали поддержку, а Антон в довершение шлепнулся на лед, споткнувшись на последних тактах музыки в произвольной программе, он лишь улыбался на расспросы прессы:

– Это была оригинальная находка для завершения выступления. Вам она не понравилась? Обещаю, такого больше не повторится.

Впрочем, назвать Игры неудачными для фигуристов было нельзя. Олимпийское серебро ценнее любого другого золота. Тем более – для дебютантов.

В сезоне-1999 на чемпионате Европы в Праге, затем на мировом – в Хельсинки Антон был уже совсем другим. Рядом с тренером и партнершей – двумя хрупкими женщинами – он выглядел просто-таки каменной стеной, способной обезопасить их от всего на свете. Это чувствовалось в каждом слове, в каждом движении на льду и вне его. Когда на пресс-конференции фигурист сказал, что считает Лену лучшей партнершей в мире, журналисты было попытались усмотреть в этих словах намек не только на спортивные взаимоотношения, но на нечто большее. Антон же пояснил:

– Когда я говорю, что она лучшая в мире партнерша, имею в виду прежде всего человека, который рядом со мной стоит на льду. Она может ошибиться, но вину за ошибки я прежде всего ищу в себе. Потому что я мужчина. Мне бывает очень трудно. Лена – предельно скрытный человек. Очень стойкая. Даже я не всегда способенпонять, что у нее на душе. Хорошо ей или плохо.

Внешне эти два состояния никогда не проявляются. Поражения мы воспринимаем одинаково тяжело. Просто мне в таких случаях нужно уйти, побыть с друзьями, выговориться. А Ленка будет сидеть дома одна и переживать молча. Я очень редко видел ее плачущей. В отличие от меня, кстати, она очень хорошо умеет приспосабливаться к любой ситуации, даже самой для нее неудобной: не получается так, как хотелось, значит надо подойти к проблеме по-другому. И проблема тут же исчезает.

Лена очень любит, когда ее хвалят, говорят комплименты. Если начинает ощущать недостаток внимания, это сразу видно: все воспринимается в штыки. Правда, когда все вокруг хорошо, Лена, случается, расслабляется и начинает по-другому тренироваться. Приходит на каток, делает все, что говорит Тамара Николаевна, но все это – совсем не так, как хочется нам с тренером. Зато чем больше сложностей, тем более собранно она нацеливается на результат. Очень гордится тем, что сама сумела обеспечить достаток себе и своей семье. Свободное время мы проводим вместе не всегда, хотя круг общения и у меня, и у Лены по-прежнему общий. Она частенько предпочитает пойти с подругами в парикмахерскую, салон красоты, прогуляться по магазинам.

Меня это радует: постоянно находиться рядом, когда начинается серьезная работа, – испытание не из легких. Не могу сказать, что устаю от Лены, но в то же время чувствую, что ее становится очень много. Как и меня для нее. Изменились и отношения на льду. Если год назад мне не приходило в голову даже слегка повысить голос или как-то иначе проявить недовольство, то сейчас у нас случаются рабочие споры, стычки. Они никогда не выносятся за пределы льда – это закон. На мой взгляд – это здорово: спорить и конфликтовать в работе можно только с равным партнером. А мы уже на равных. Хотя работать так, как можем, по большому счету еще и не начинали…

В конце 1999-го Бережная, Сихарулидзе и Москвина улетели из Санкт-Петербурга в американский Хакенсак – пригород Нью-Джерси. Всего за год до этого Москвина упорно твердила, что из родного Питера не уедет за границу никогда. Но в начале 2000-го, когда мы с Москвиной встретились на чемпионате Европы в Вене, она вдруг очень буднично сказала:

– Почему-то никому не приходит в голову, что следующие Олимпийские игры пройдут в Америке. И думать об этом нужно уже сейчас. Для начала необходимо сделать Лене и Антону максимальную рекламу в этой стране. Чтобы их знали, чтобы за них болели. Если бы такой задачи не было, неужели я не нашла бы возможность обеспечить своим спортсменам полноценную подготовку дома?

В отличие от большинства своих коллег Москвина всегда умела предельно рационально рассчитать путь своих воспитанников к золотым медалям. К тому же в группе всегда имелись равноценные спарринг-партнеры, и было ясно: споткнутся одни – выиграют другие.

Так произошло в олимпийском Альбервилле, где чемпионами стали Артур Дмитриев и Наталья Мишкутенок, а серебро получили Елена Бечке с Денисом Петровым. Похожий сценарий был разыгран в Нагано: Дмитриев одержал победу с Оксаной Казаковой, Бережная и Сихарулидзе стали вторыми.

После тех Игр первая пара Москвиной ушла в профессионалы. Вторая осталась в одиночестве.

Для тренера это наверняка означало, что в подготовке Елены и Антона на протяжении следующих четырех лет не должно быть сделано ни единого неверного шага. С этого момента жизнь спортсменов пошла по самому настоящему, тщательнейшим образом продуманному бизнес-плану.

За глаза Москвину осуждали за то, что, делая ставку на Бережную и Сихарулидзе, она совершенно не отдает себе отчета в возможных последствиях. Мол, никому не известно, чем могут обернуться для фигуристки столь длительные нагрузки большого спорта и соревновательные стрессы. Узнав об этом, тренер резко парировала:

– Фигурное катание помимо всего прочего дает возможность неплохо заработать. Если Лене и придется раньше времени закончить карьеру из-за травмы или болезни, то лучше, если к этому моменту она будет обеспеченным человеком.

Когда группа питерского тренера уже прочно обосновалась в Хакенсаке, а я, оказавшись там проездом, заглянула на каток, то услышала от Москвиной:

– Америка учит бизнес-поведению лучше, чем любая другая страна. Это касается не только тренировок, но и отношений с людьми, которые помогают добиваться результата, с прессой, с представителями шоу-бизнеса, которым в США является профессиональное фигурное катание. Я прилагаю очень много сил, чтобы не просто научить Лену и Антона побеждать, но и выработать у них соответствующую психологию. Возможно, мне легче осваиваться в этой стране, чем кому бы то ни было. С хозяевами различных американских туров и шоу меня связывает многолетняя дружба. Многое они мне рассказывали, еще когда я каталась сама. Кому могло прийти в голову, что я когда-то сумею воспользоваться этими секретами?

Тогда в Хакенсаке Бережная и Сихарулидзе только начинали по-настоящему становиться профессионалами. Деньги, заработанные фигуристами после Нагано, позволили им поселиться в самом престижном доме города. Платить за квартиру приходилось более тысячи долларов в месяц, но Москвина одобрила выбор жилья:

– Они элитные спортсмены и должны чувствовать это сами. Даже когда речь идет о бытовых мелочах.

В Хакенсаке у фигуристов родилось кредо: «Надо не экономить, а зарабатывать». В американскую жизнь они вливались с удовольствием: Лена обставила квартиру очаровательной, тщательно подобранной антикварной мебелью, сделав жилье очень теплым и уютным, Антон первым делом приобрел огромный плазменный телевизор. Оба выучили язык, получили водительские права, обзавелись роскошными – по российским меркам того времени – «лексусами». Всерьез намеревались нанять персонального журналиста, как это делают почти все американские спортивные звезды, но, посоветовавшись с Москвиной, пришли к выводу: ежемесячно платить по две тысячи долларов за подобные услуги им не по карману. Пока…

Примерно в то же время, разговаривая с одной из наиболее знаменитых в фигурном катании журналисток, Сандрой Стивенсон, я услышала:

– Бережная и Сихарулидзе никогда не станут настоящими звездами. Для этого у них слишком сложные для запоминания фамилии. И, – американка с сожалением развела руками, – они русские…

* * *

На Олимпийских играх в Солт-Лейк-Сити Лена и Антон катались впереди всех серьезных конкурентов – третьими. Начиная с их появления на олимпийском катке Москвина не отходила от фигуристов ни на шаг. Словно охраняла от вмешательства извне одной ей видимый и замкнутый ото всех остальных мир. Такой бледной, как у бортика в день проката короткой программы, она выглядела, пожалуй, лишь на Играх в Нагано. Хотя там было проще: к тому, что чемпионами станут российские спортсмены, фигурнокатательная общественность относилась вполне лояльно.

За четыре года изменилось многое. В 2001-м чемпионами мира стали канадцы Джеми Сале и Давид Пеллетье. На фоне хорошо знакомых публике пар они выглядели настолько свежо и раскованно, что это не могло не подкупать. Прежде всего арбитров, психологию которых когда-то блестяще сформулировала Роднина, иронично заметив: «Судьи – как мужчины. Всегда ценят свежее мясо».

За полгода до Игр мне удалось побывать в американском Ричмонде – у знаменитого украинского тренера Валентина Николаева. Когда разговор зашел о возможном раскладе сил в Солт-Лейке, Николаев заметил:

– Думаю, победят канадцы. У Лены с Антоном вроде все есть, а чего-то главного не хватает. Не могу даже сказать, чего именно, – все это на уровне ощущений. Канадцы же меня потрясают каждый раз, как я их вижу. Их катание не хочется оценивать. Хочется просто смотреть. С профессиональной точки зрения там, кстати, все очень чисто: достаточная скорость, интересное катание, хорошие линии. При этом потрясающая жизнерадостность. Они счастливы на льду – хотя, поверьте, никто, катая произвольную программу, от удовольствия не «торчит»…

В короткой программе канадцы заняли вторую позицию, проиграв Бережной и Сихарулидзе первой оценкой, но выиграв – второй. А в день финала разминка сильнейшей группы завершилась чрезвычайным происшествием. Джеми Сале на полном ходу столкнулась с Сихарулидзе, оба упали и лишь чудом избежали травм. Виновата в столкновении была канадка. Антон ехал спиной, заходя на очередной парный элемент, и попросту не видел фигуристку. А когда заметил, было уже поздно.

Столкновения на разминках – не редкость. Случается, они ломают весь ход дальнейших соревнований. На Играх в Лиллехаммере вот так же, перед произвольной программой, столкнулись две одиночницы: немецкая – Таня Шевченко и украинская – Оксана Баюл, которой пробило ногу лезвие чужого конька. И сразу все симпатии публики, журналистов и судей, отдававшиеся до этого преимущественно фаворитке турнира американке Нэнси Керриган, сменили направление, и, возможно, именно это решило исход олимпийской борьбы в пользу Баюл.

Если бы Сале столкнулась с Бережной, сочувствие (не исключено, что и судейское) скорее всего оказалось бы на стороне россиянки. Но когда в инциденте участвуют здоровенный мужик и маленькая девочка, виноватым в глазах общественности автоматически оказывается тот, кто сильнее.

На этом фоне всеобщего сострадания Сале и Пеллетье сделали невероятное, откатавшись так, как никогда в жизни. Бережная и Сихарулидзе выступали чуть раньше. Антон слегка смазал один прыжок, Лена два раза жестковато приземлилась после выбросов. Такие мелочи нельзя даже назвать ошибкой – так, пустяки. Тем не менее канадцы, закончив свой прокат, были абсолютно уверены в победе еще до того, как на табло появились первые оценки. Партнер бросился целовать лед, партнерша смеялась и плакала одновременно, зал, встав в конце проката в едином порыве, заходился в реве и аплодисментах.

А чуть позже наступил шок. Одна-единственная десятая доля балла оставила канадцев вторыми.

Попытки направить пресс-конференцию в скандальное русло в корне пресекла Москвина:

– Вы все видели результаты на табло. Сейчас они уже напечатаны в официальном протоколе, и чемпионам вручены золотые медали. Вас интересует что-то еще?…

Днем позже выяснилась ужасающая подробность. По словам одного из менеджеров «IMG», французский арбитр Мари-Рен Ле Гунь написала официальное письмо в Международный союз конькобежцев, где призналась, что поставила российскую пару на первое место под давлением президента французской федерации фигурного катания. Мол, за отданный голос в пользу Бережной и Сихарулидзе Россия обещала помощь в танцевальном финале французскому дуэту Марине Анисиной и Гвендалю Пейзера.

Еще через несколько часов появилась информация, что якобы никакого письма не было. Просто во время традиционного разбора судейства с Ле Гунь случилась истерика, что, естественно, дало повод для разных домыслов.

Поздно вечером в пресс-центре появился официальный релиз следующего содержания:

Вследствие реакции зрителей и журналистов на результаты финала в парном катании Международный союз конькобежцев намерен произвести внутреннее расследование, чтобы удостовериться, что не были нарушены установленные правила. Дальнейшие комментарии будут поступать по ходу расследования.

Наконец был вынесен окончательный и совершенно беспрецедентный вердикт: золотые медали Олимпийских игр будут вручены обеим парам…

* * *

Согласие Москвиной повторно вывести Бережную и Сихарулидзе на награждение осуждали многие. Не вышли же китайцы Шень Сюе и Чжао Хунбо? И нам, мол, не следовало: пусть бы канадцы в одиночестве получали насильно выдранную у Международного олимпийского комитета награду.

Как тренер Москвина была возмущена решением МОК вручить канадцам второе золото. Зато как менеджер наверняка просчитала все возможные варианты и в итоге из унизительной на первый взгляд ситуации сумела извлечь максимум пользы. Прямо в Солт-Лейк-Сити чемпионская четверка получила предложение заключить длительный контракт со «Stars on Ice», посыпались приглашения из Канады и США, причем логично было предположить, что гонорары обеих пар в случае совместных выступлений должны быть одинаковыми. То есть такими, каких Бережная и Сихарулидзе никогда не получили бы за океаном, выступая вдвоем.

Возможность стать полномасштабной звездой в Америке фигуристу-иностранцу (и тем более русскому) испокон веков предоставлялась лишь в одном случае: если он – выдающийся одиночник. Идеальный вариант – карьера, щедро сдобренная скандалами. Как у чемпионки Лиллехаммера Оксаны Баюл. Пожалуй, ее случай так и останется единственным в истории профессионального фигурного катания, когда неамериканской спортсменке платили за выступления максимальные, по американским меркам, гонорары.

Что же касается парного катания, то оно всегда считалось в США товаром несколько второстепенным. В этом отношении весьма показательным был пример Гордеевой и Гринькова. Стоило фигуристам после рождения ребенка завести разговор со своим менеджером из «IMG» о прибавке к зарплате, как им незамедлительно дали понять, что хороших фигуристов в мире гораздо больше, чем вакансий в престижных шоу. И финансовый вопрос был закрыт уже навсегда.

Скандальный парный финал Игр-2002 обернулся для россиян предельной выгодой. Весь первый год выступлений в «Stars on Ice» (неизвестно, кстати, был бы заключен этот контракт с россиянами или канадцами в случае единоличной олимпийской победы кого-то из них) одним из кульминационных моментов шоу был совместный номер, поставленный для чемпионов Солт-Лейк-Сити известным американским хореографом Сандрой Безик. Но уже тогда, как мне кажется, Бережная и Сихарулидзе окончательно поняли: «Stars on Ice» для них – прежде всего бизнес. Гораздо более прагматичный, чем спорт.

* * *

Сожаление о том, что олимпийские чемпионы оставили любительский спорт, у болельщиков выдающейся пары оставалось долго.

– Решение уйти из спорта далось непросто, – рассказывала Лена два года спустя после Игр. – Тем более что первый год выступлений в «Stars on Ice», в течение которого мы никак не могли окончательно определиться с будущей карьерой, получился тяжелым. Гастрольный тур – это полный отрыв от нормальной жизни: необходимость выступать на публике почти каждый вечер, бесконечные переезды… Но когда мы привыкли к такому режиму, то поняли, что из любительского спорта однозначно нужно уходить. Вопрос ведь был не в том, чтобы покататься годик-другой. Оставаться пришлось бы на четыре года – до следующих Игр. Чтобы после них все равно уйти в профессионалы и заработать на будущее. Иначе зачем все эти медали? В нашей ситуации остаться в спорте означало бы просто потерять четыре года жизни. Без всякой гарантии, что мы снова сумеем выиграть.

– Мне показалось, что вам очень нравилось жить в Нью-Джерси. Не тяжело было оставлять обустроенный дом?

– Как-то быстро наступило перенасыщение. Поэтому, как только мы решили, что можем вернуться, быстренько все собрали, упаковали и уехали без сожаления. Сейчас все значительно проще: отработали пять месяцев – и домой. Я, как правило, сразу улетаю в Невинномысск к маме, чтобы успеть на ее день рождения. В этом году впервые в жизни отдыхала в Турции. Вернулась с ощущением полного счастья: море, солнце, песок – что еще человеку нужно?

– Работа в «Stars on Ice» оставляет хоть какое-то время на личную жизнь?

– Бывают выходные, но все зависит от того, когда ты приехал в гостиницу. Однажды мы добрались до следующего места гастролей лишь под утро, я легла спать и проснулась в пять вечера – так день и прошел. Если выходных бывает несколько подряд, все стараются разъехаться. Однажды у нас было аж четыре дня, так мы с Антоном улетели в Питер. Сорок восемь часов дома побыли. А на обратном пути чуть не опоздали на шоу: во Франкфурте, где делали пересадку, наш самолет сломался, и рейс отложили до утра. Мы меняли билеты, придумывали какие-то немыслимые варианты и все-таки успели вовремя.

– А если бы не успели?

– Была бы катастрофа: в шоу выступают всего тринадцать фигуристов. На каждом – определенная роль, все постановки связаны одна с другой общим сценарием. Не важно, живой ты или мертвый: ты должен выйти на лед. Это закон.

– В шоу до сих пор эксплуатируется тема двух золотых медалей?

– По-моему, она надоела даже журналистам. Сейчас у нас с Антоном два сольных номера, которые мы ставим самостоятельно. Все групповые номера придумывает и ставит Кристофер Дин. Работать с ним необычайно интересно. Приходя на репетицию, Крис всегда досконально знает, как должна выглядеть постановка в целом, как сделать тот или иной шаг, как поднять партнершу, как опустить. Сам показывает каждую партию. Мне кажется, это здорово подстегивает фигуристов-мужчин. Уж если Крис, танцор, к которым в любительском спорте парники никогда не относились серьезно, может сам сделать на льду все, что предлагает, то не повторить просто стыдно.

– Планы на дальнейшую жизнь вы с Антоном обдумываете?

– Конечно. Идей много. Просто пока их нельзя реализовать.

* * *

По сравнению с партнершей Сихарулидзе всегда отличался более трезвым взглядом на жизнь. Иногда был гораздо категоричнее в высказываниях и поступках, но всегда – более практичен и рационален. Еще выступая в любительском спорте, как-то сказал, что постоянно чувствует ответственность за Лену, несмотря на то что у каждого из них за пределами катка своя жизнь. Профессиональная работа в Америке сплотила партнеров еще сильнее.

– От постоянного пребывания в одном пространстве люди, бывает, начинают психовать, ссориться, потому что гастроли – это и долго и довольно однообразно. Но такое состояние быстро проходит: все понимают, что надо прежде всего продолжать работать. Ведь скрыть свое отношение к работе от тех, кто приходит на выступления, невозможно. В этом тоже заключается определенная сложность: каждый вечер выплескивается масса эмоций, а восстановить их запас не всегда удается. Соответственно, наступает опустошение.

Раньше мы, случалось, ссорились с Леной, но в Америке я четко понял: когда рядом нет ни близких, ни домашнего уюта, нужно все время пытаться делиться душевным теплом друг с другом. Иначе станет еще сложнее.

– Получается, ваша профессиональная жизнь – это прежде всего довольно мучительная работа, которая длится пять месяцев в году?

– Безусловно, бывают дни, когда хочется и кататься, и творить. Но в целом, когда ритм жизни приобретает некую цикличность: шоу – переезд – шоу – переезд, – невольно начинаешь относиться ко всему автоматически. Как только очередное шоу закончено, сознание само выбрасывает его из памяти.

Иногда я даже не знаю, в каком городе проходят гастроли. Родители как-то удивились: позвонили из Питера, а я не смог ответить, где нахожусь. Хотя это тоже объяснимо. Крупных городов в гастрольном графике не так много. Жизнь сводится к тому, что ты сел в автобус, уехал с одного катка, приехал на другой, и нет никакой разницы, куда именно.

В то же время я понял, что, раз уж мы проводим по пять месяцев в Америке, надо изначально настраивать себя так, чтобы проводить это время максимально плодотворно. Недавно я смотрел передачу про выдающегося русского танцовщика Рудольфа Нуриева, который на вопрос: «Где ваша родина?» – ответил: «Там, где я танцую». Это очень правильно. Каждый раз, когда мы возвращаемся в Россию, тоже приходится подстраиваться под стиль жизни, от которого успели отвыкнуть.

– В России вы, получается, лишь тратите деньги, заработанные во время гастролей?

– Не совсем так. Я начал кое-что строить в Питере с расчетом на будущее. Могу лишь сказать, что в мои планы не входит быть тренером да и вообще заниматься чем-то, связанным с фигурным катанием. Льда в моей жизни за двадцать пять лет спортивной карьеры было более чем достаточно.

– Означает ли это, что через два года, когда ваш контракт со «Stars on Ice» закончится, вы хорошо подумаете, прежде чем заключать следующий?

– Да.

– С Леной вы едины в этом желании?

– Пока толком не разговаривали на эту тему. Кататься в «Stars on Ice» нам предстоит еще два года. Это большой срок. Когда он подойдет к концу, думаю, станет ясно, как и сколько мы сможем зарабатывать в России, какие гонорары нам будут предлагать в Америке и как вообще будет развиваться ситуация в фигурном катании в США. На сегодняшний день мы не ведем речь о каких-то медалях, достижениях, честолюбивых целях. Мы просто работаем. Зарабатываем деньги. И все предложения рассматриваем только с той точки зрения, выгодно нам это или нет.

Спустя некоторое время, когда мы встретились в очередной раз в Питере – в уютном, популярном и прибыльном ресторане фигуриста «Сфинкс» – и совершенно случайно затронули тему Солт-Лейк-Сити, Сихарулидзе вдруг сказал:

– Я лишь недавно осознал, что в шоу-бизнесе, а фигурное катание – это в значительной степени шоу-бизнес, невозможно завоевать популярность, просто делая свое дело. В идеале нужен скандал. Неудивительно, что, когда этот скандал случился в Солт-Лейке, множеству людей мгновенно пришло в голову его использовать. Другое дело, что канадцам в итоге этот скандал оказался гораздо более выгоден, чем нам.

– Почему?

– Потому что они – канадцы. Слово «популярность» в Северной Америке равнозначно слову «деньги». Джеми и Давид не только стали национальными героями, но и получили несметное количество рекламных предложений. Даже если закончат кататься в ближайшем будущем, смогут жить, вообще не думая о том, как заработать. Популярность в России – это в лучшем случае автографы. И множество сплетен…

Глава 8

Игры патриотов

Когда я сама только начинала выступать в крупных соревнованиях, мой тренер Валентина Николаевна Дедова не уставала повторять:

– Хочешь выиграть – надо быть хоть в чем-то на голову выше соперников. Иначе результат может оказаться как в твою пользу, так и в чужую. И никогда не жалуйся на судейство, если допустила даже крохотную ошибку. Должна понимать: если уж дала повод для придирок, будь готова к тому, что накажут за нее по максимуму. Вообще никогда не жалуйся. Твоя задача – улыбаться, быть милой, воспитанной и приветливой. Не забывать причесываться перед прыжками и по возможности не раздражать окружающих своим видом и поведением даже вне бассейна.

Лишь много лет спустя я поняла, что моя олимпийская победа в Монреале в 1976-м могла бы и не случиться, не будь той ежедневной внетренировочной дрессировки.

Все это вовсе не мелочи, как кажется на первый взгляд. Когда судья нажимает на кнопку пульта и ставит оценку на десятую долю балла выше, чем мог бы, никакого криминала в его действиях усмотреть невозможно. Минимальный люфт вполне легален. И он, бывает, диктуется чисто человеческими симпатиями или антипатиями конкретного арбитра к тому или иному спортсмену.

С годами, проведенными в прыжках в воду, я научилась понимать и другую, гораздо менее приятную для понимания вещь. Что результат может быть банально проплачен заранее, как в моем личном опыте он был проплачен на чемпионате СССР в 1980-м в Тбилиси. Главный судья тех соревнований – милейший и, к сожалению, довольно рано ушедший из жизни человек – подошел ко мне после финала, в котором я заняла пятое место и потеряла все шансы попасть в олимпийскую сборную: «Поздравляю. Ты – единственная, кто не сделал в финале ни одной ошибки».

Резко развернувшись, чтобы скрыть брызнувшие от горькой обиды слезы, я обнаружила в нескольких шагах впереди себя двух представителей судейской бригады. Меня они не видели. Стояли спиной рядом с тренером одной из соперниц, ставшей призером, и смеялись: «Ну вот, все тип-топ, а ты боялся… С тебя причитается!»

* * *

Став журналистом, я то и дело ловила себя на том, что вопросы судейства в фигурном катании занимают меня гораздо больше, чем судорожные старания научиться наконец отличать один прыжок от другого. Этому интересу немало способствовал как собственный спортивный опыт с точно такой же необъективной на первый взгляд системой определения результата, так и круг общения родителей: супруга одного из отцовских коллег много лет судила соревнования фигуристов. Нередко, когда мужчины, уединившись в отцовском кабинете, взахлеб обсуждали секунды своих пловцов, раскладки по дистанции и тренировочные планы, до меня с кухни доносились обрывки чисто женских бесед:

– …Представляешь, сидит она (имя тренера) в своей роскошной шубе, вся в брильянтах, а эта… (имя судьи) ей и говорит: «Какое колечко у вас оригинальное…»

– И что?

– Что-что… Сняла, конечно, и отдала этой суке. А куда денешься? Медаль-то нужна позарез…

На самом первом (после развала СССР) чемпионате России по фигурному катанию в Челябинске я впервые услышала язвительную шутку: «Не умеешь прыгать – иди в танцы. Не умеешь танцевать – становись тренером. Не можешь научить – бери лопату и начинай чистить лед. Ну а если и это не выходит, дорога только в судьи…»

На тех соревнованиях Писеев, представив меня директору местного Дворца спорта и подняв «за знакомство» рюмку классного армянского коньяка, начал было рассказывать, какие отвратительные нравы царили в судейском корпусе раньше и как все на глазах меняется к лучшему. Поскольку до этого я имела возможность наблюдать за судейством в обязательных танцах и невольно к тому же оказалась свидетелем послесоревновательной судейской разборки, то неосмотрительно, при довольно большом скоплении присутствовавших, предложила президенту пари: мол, на листе бумаги пишу фамилии судей и место, на которое упомянутые арбитры поставят в танцах каждый из двух дуэтов, претендовавших на золото. Если ошибусь хоть в одной цифре, с меня ящик коньяка. До заключения пари дело не дошло, мы оба посмеялись, но до сих пор помню пристальный взгляд директора: «С вами, Лена, будет сложно работать…»

Но это – так, случайное воспоминание.

Издевательские высказывания в адрес тех, кто вершит судьбы спортсменов, можно услышать в спорте на любом языке. В этом отношении фигурное катание не многим отличается от того же футбола или гимнастики. Другое дело, что в ряду необъективных видов спорта оно всегда было особо элитным. И невероятно скандальным.

Прежняя система судейства, символом которой была заветная оценка 6,0, а вопрос победы или поражения определяло соотношение судейских голосов, предоставляла умным арбитрам неограниченный простор для комбинаций. К тому же счет 5:4 (а именно таким соотношением сопровождались многие финалы всех крупных соревнований) всегда был скандален сам по себе. Прежде всего он означал не то, что выигравший катался лучше, а то, что проигравшему просто не повезло. Рискну предположить, что именно в этой необъективности много лет заключалась главная интрига фигурного катания вообще. Одним голосом в Лиллехаммере выиграла Олимпиаду Оксана Баюл, хотя, с точки зрения американцев, тот финал был верхом несправедливости поотношению к американке Нэнси Керриган. Одним голосом в 2001-м на чемпионате мира в Ванкувере победили Бережную и Сихарулидзе канадцы. Одним голосом в Солт-Лейк-Сити Бережная и Сихарулидзе взяли над соперниками реванш. Одним голосом проиграли там же Ирина Лобачева – Илья Авербух в танцах и Ирина Слуцкая в одиночном катании…

Крайний в таком случае всегда судья, какой бы квалификацией он ни обладал.

Кстати, если из упомянутой и достаточно оскорбительной для истинных профессионалов шутки выбросить «долю шутки», останется парадокс: среди арбитров немало людей, которые не стояли на коньках ни разу в жизни. Большинство видят фигурное катание высшей пробы два-три раза в год, а то и реже. Естественно, все они проходят необходимый курс обучения и периодически повышают квалификацию на семинарах, но, если нет постоянной практики, очень трудно разобраться в том, что же, собственно, происходит на льду. Были случаи, когда арбитр не мог самостоятельно определить, тройной или четверной прыжок выполнил фигурист в программе. Это, конечно, крайность, но, например, в одиночном катании редкий судья способен заметить довольно распространенную хитрость, когда в самый последний момент перед отталкиванием фигурист меняет ребро конька и один из наиболее сложных прыжков – лутц – превращается в более простой флип.

В большинстве случаев судейские скандалы были связаны в фигурном катании с танцами, где при старой системе определения чемпиона почти не существовало четких критериев оценки.

Один из известных тренеров сказал мне как-то, что, на его взгляд, все арбитры подразделяются на три категории. Первые ровным счетом ничего в фигурном катании не смыслят и ставят оценки наобум. Сговариваться с такими – себе дороже: никогда не угадаешь, на какую кнопку они нажмут в тот или иной момент.

Вторые четко выполняют установку собственного начальства, независимо от того, что происходит на льду. Особенно это было свойственно представителям советской эпохи, а впоследствии – России: высшее руководство страны требовало от спортивных функционеров исключительно золотых медалей, эти требования спускались руководством команды ниже – своим арбитрам, ну а те были вынуждены идти на нарушение профессионального кодекса. Одна из главных задач их деятельности была незатейлива, но порой крайне затруднительна по исполнению: заручиться в бригаде поддержкой пяти судей из девяти – получить большинство. Или хотя бы каких-то заведомых сторонников. На своих постоянных рабочих местах эти люди как правило получали не так много, каждая поездка за рубеж превращалась в праздник. Поездки же зависели от благосклонности президента федерации либо от желания отдельно взятых ведущих тренеров иметь на соревнованиях «своего», то есть гарантированно преданного арбитра. А далее – как говаривал Остап Бендер Шуре Балаганову: «За каждый витамин, который я вам скормлю, я потребую тысячу мелких услуг».

Ну и наконец, третья, наиболее малочисленная, пожалуй, категория, состояла из людей честных по убеждению, но прекрасно понимающих, что, нажимая на кнопку пульта, они нажимают себе на горло. Без всякой гарантии, что будут приглашены в судьи в следующий раз: какая, к черту, честность, когда ставки настолько высоки?

Под обвинения в судейских играх чаще всего попадали представители бывшего СССР, что и неудивительно: у кого за всю историю было больше золотых наград крупнейших соревнований? Однако под наиболее продолжительную дисквалификацию угодил в середине 1970-х арбитр из Австрии – получил 10 лет за то, что уговаривал другого судью поддержать своего спортсмена. Коллега, естественно, нажаловался: стукачество среди представителей фигурнокатательной Фемиды процветало всегда.

Не всегда, правда, оно приносило желаемый результат. Так, например, на чемпионате мира 1978 года в Канаде жена тогдашнего председателя Технического комитета по фигурному катанию (этот комитет отвечает за парное и одиночное катание) Бенджамина Райта, судившая турнир, нажаловалась в Международный союз конькобежцев на итальянского арбитра: мол, тот уговаривал ее помочь соотечественникам. Доказать факт на официальном разборе Мария-Луиза Райт не смогла: итальянец сказал, что его неправильно поняли – причем он действительно настолько плохо говорил по-английски, что ИСУ его оправдал.

Тогда же – в 70-х – по доносам были дисквалифицированы Ирина Нечкина и Татьяна Даниленко. Поскольку «советских» случаев национального пристрастия было немало, в 1976 году ИСУ принял и вовсе беспрецедентное решение – дисквалифицировать целиком всю советскую федерацию. В следующем году советский судейский корпус по-прежнему выезжал на все чемпионаты – чтобы не отстать от жизни, но ровно год наши фигуристы выступали без поддержки.

В 1990 году последовала еще одна дисквалификация: в ИСУ пришло анонимное письмо, в котором автор обвинял одну из наиболее опытных судей – Ирину Абсалямову в том, что она проводила агитработу в пользу танцоров Марины Климовой и Сергея Пономаренко. Международный союз конькобежцев отказался рассматривать анонимку, после чего отправителю пришлось назвать свое имя. Им оказалась коллега Абсалямовой из Канады. Наказанием было двухгодичное отлучение российского арбитра от соревнований.

* * *

Один из наиболее памятных мне судейских скандалов случился в 1994 году на чемпионате Европы в Копенгагене. Том самом чемпионате, к участию в котором (для последующего выступления на Олимпийских играх в Лиллехаммере) были допущены фигуристы-профессионалы.

Когда после исполнения произвольного танца табло высветило оценки олимпийских чемпионов-1984 Джейн Торвилл и Кристофера Дина, по трибунам пронесся стон. Опередить Майю Усову и Александра Жулина англичане не смогли. Их танец, в отличие от оригинального, не выделялся ни композицией, ни зрелищностью – а при отсутствии этих двух компонентов надеяться только на технику ног, которая у Торвилл и Дина всегда была изысканной, мягко говоря, было наивно. И тем не менее такого расклада не ожидали: ведь в предыдущих состязаниях танцоров судьи сделали все, чтобы обеспечить олимпийским чемпионам максимально легкий доступ к золотым медалям, – вывели их в лидеры. Неужели в решающий момент они отвернулись от англичан?

Владелец крупнейшего профессионального агентства Майкл Розенберг, за спиной которого сплетничали, что в своей кожаной папке он носит заполненные контракты на добрую половину российских фигуристов, вскочил и, перескакивая через зрителей, помчался вниз – поздравлять «своих» – Майю и Сашу.

Но именно в тот момент, когда Розенберг появился у бортика и еще раз бросил взгляд на табло, там загорались оценки Оксаны Грищук и Евгения Платова, вышедших на лед после Торвилл и Дина: 6,0… 6,0… 6,0… А на компьютере появилась окончательная расстановка призеров: 1. Торвилл—Дин. 2. Грищук—Платов. 3. Усова– Жулин.

На жаргоне фигурного катания это называется «прорезать». Суть этой манипуляции заключается в том, что, если при определенном соотношении судейских голосов в оценке произвольного танца первых двух пар выставить высший балл тем, кто в общем зачете идет на третьем месте и ни при каком раскладе уже не может достать лидеров, срабатывает достаточно сложная комбинация чисел, в результате которой третья пара становится второй, вторая выходит в чемпионы, а первая – опускается на третью ступень. Именно это и произошло на глазах у изумленной публики.

Точно такая же история, послужившая поводом для десятков газетных и телерепортажей, произошла по иронии судьбы именно с Усовой и Жулиным на чемпионате мира-1991 в Мюнхене. Они шли на первом месте, имея лучший результат в обоих обязательных и оригинальном танцах, но после того, как в финальном прокате в третий раз опередили основных соперников – Изабель и Поля Дюшене и уже принимали поздравления, судьи выставили высшие оценки Марине Климовой и Сергею Пономаренко. Дюшене стали чемпионами, а Усовой и Жулину досталась бронза.

В тех видах спорта, где результат определяют люди, есть интересный феномен. Между собой судьи и тренеры нередко именуют его «за выслугу лет». Впервые я столкнулась с этим тоже в прыжках в воду – на Олимпийских играх в Монреале во время мужских состязаний на десятиметровой вышке. Золото тогда выиграл знаменитый итальянец Клаус Дибиаси. Самый заслуженный, многократный олимпийский чемпион и чемпион мира, самый уважаемый, к тому же выступающий в последний раз в карьере. С учетом всего этого не отдать ему победу не смогли. Хотя по всем техническим критериям итальянца вчистую перепрыгал 16-летний Грегори Луганис.

До сих пор помню, как безутешно рыдал американец, спрятавшись от всех в душевой кабине под вышкой. В течение следующих двенадцати лет он выиграл все соревнования, в которых выступал. Из-за неучастия американцев на Играх в Москве был лишен возможности стать олимпийским чемпионом как на трамплине, так и на вышке, но выиграл оба снаряда четыре года спустя в Лос-Анджелесе. На Играх в Сеуле, уже в 28-летнем возрасте, получил тяжелую травму головы, ударившись о трамплин в предварительных соревнованиях. Голову зашили прямо на бортике, после чего Луганис не только вошел в финальную восьмерку (с почти нулевой оценкой за неудачный прыжок), но и победил. А два дня спустя выиграл еще одну золотую медаль – на вышке.

Ту победу долго называли скандальной. Многие утверждали, что гораздо больше ее заслуживал юный китайский прыгун Сюн Ни. И что судьи попросту его обокрали, отдав золото американцу. Доля правды в тех заявлениях, безусловно, была. Но была и некая высшая спортивная справедливость. Ведь Луганису так или иначе просто вернули медаль, украденную у него стечением обстоятельств за двенадцать лет до этого.

После того как Усова и Жулин провели на льду более 20 лет, большую часть которых простояли в танцевальной очереди за медалями, а в 1993-м впервые стали чемпионами мира и Европы и получили долгожданный шанс на олимпийское золото, не отдать им победу в олимпийском сезоне было верхом спортивной несправедливости. Можно было, конечно же, допустить, что Торвилл и Дин все-таки окажутся лучше. Но что они победят таким образом…

Казалось бы, триумф английской танцевальной пары спустя десять лет после их ухода из любительского спорта должен вызвать восторг в сердцах английских болельщиков. Но получилось наоборот: именно в Англии золотые медали олимпийских чемпионов Сараева вызвали взрыв негодования. Победу «своей» пары посчитали незаслуженной!

«Как Торвилл и Дин могли стать чемпионами, если ни один судья не поставил их на первое место? – возмущался на страницах лондонской „Sunday Times“ английский обозреватель Майкл Коулмэн. – Ни для кого не секрет, что вице-президент Международного союза конькобежцев Лоуренс Деми и президент национальной ассоциации фигурного катания Великобритании Куртни Джонс – давние поклонники Торвилл и Дина и имеют достаточно сильное влияние на судей, но не настолько же…»

В попытках разобраться, что же на самом деле произошло, мне удалось выяснить немало интересного. Накануне чемпионата немецкий телевизионный канал WDR проинтервьюировал вице-президента конькобежного союза Германии Вальтера Майеншайна, который сам много лет был судьей международной категории, но в то время по правилам ИСУ был обязан избегать всяческих контактов с прессой. Он, в частности, сказал:

– Перед каждыми соревнованиями арбитров ставят в известность, кого именно ИСУ желает видеть в числе призеров и кого не должно там быть ни при каких условиях.

Высказывание, согласитесь, мягко говоря, оказалось сенсационным. Можно было, конечно, и усомниться в справедливости слов Майеншайна, но на память тут же приходил чемпионат мира-1993 в Праге, где сразу шесть судей были дисквалифицированы за то, что, по мнению ИСУ, несправедливо вывели на второе место в произвольном танце Грищук и Платова. Правда, через некоторое время ИСУ дисквалификацию отменил, сообразив, видимо, что шестеро виноватых против трех правых выглядят несколько абсурдно. Тем не менее между строк явственно читалось: Грищук и Платов отнюдь не пользуются расположением международного руководства.

– Также, – рассказывал Майеншайн, – всем давно известно (хотя не подчеркивалось вслух), что руководители ИСУ никогда не были в восторге от непрерывных побед советских танцевальных пар. А когда на чемпионате мира-1993 в Праге в первой десятке помимо трех российских оказались дуэты из Украины, Узбекистана и Беларуси, в ИСУ просто-таки началась паника. Естественно, на этом фоне возвращение в любительский спорт Торвилл и Дина было как нельзя кстати.

Многие обратили внимание на тот факт, что в Копенгагене англичанам благоприятствовало абсолютно все, начиная с судейской жеребьевки, когда выяснилось, что в состав бригады не попали ни российский, ни белорусский арбитры. Зато в числе заветной девятки оказалась англичанка Мери Пэрри, и было совершенно ясно, что с ее стороны четыре первых места в четырех видах танцевальной программы Торвилл и Дину обеспечены.

Незадолго до чемпионата Европы мне удалось разговорить одну из зарубежных судей, которая провела в фигурном катании не один десяток лет и на протяжении этого времени оценивала танцевальные пары практически на всех чемпионатах мира, Европы и Олимпийских играх. На мою просьбу объяснить, естественно не для прессы и без упоминания имени («Иначе ты меня под монастырь подведешь!»), тонкости судейства в фигурном катании, она ответила:

– Договариваются между собой как правило все. Отдельно – бывший соцлагерь. Отдельно – западноевропейский блок. Как это делается? Скажем, российский судья «поднимает» чешскую пару, претендующую разве что на место в десятке, а чешский, в свою очередь, помогает России в расстановке лидеров.

В танцевальном финале Копенгагена на Россию идеально «сыграли» судьи из Польши, Эстонии и Чехии, поставив англичан в произвольном танце на третье место. Если бы точно так же поступил и Владислав Петухов, представлявший в судейской бригаде Украину, медали европейского чемпионата распределились бы так, как теоретически и должны были распределиться: Усова – Жулин, Грищук – Платов и Торвилл – Дин. Но, как мне было сказано все в том же приватном разговоре: «Когда сидишь за судейским пультом, держать под контролем ситуацию не всегда удается даже людям с колоссальным опытом».

Пульт действительно как эшафот: самая страшная ошибка – поставить «своего» спортсмена выше, чем его поставили коллеги. Именно это называется национальным пристрастием и карается беспощадно – даже в том случае, если речь идет о втором десятке спортсменов. Ну а когда дело доходит до тройки призеров, страсти начинают бушевать, и вовсе не шуточные. За неделю того или иного чемпионата арбитры-новички, бывает, теряют до пяти килограммов веса.

Петухов поставил на первое место основную российскую пару, но при этом, видимо, посчитал, что ничего страшного не произойдет, если второе отдать англичанам. Эта его оценка и оказалась роковой для Усовой и Жулина.

Так чемпионы Сараева-1984 стали чемпионами Копенгагена-1994. Стали, не получив у судей ни одного первого места в произвольном танце.

* * *

Другая, почти детективная история произошла пять лет спустя на чемпионате мира в Хельсинки. В заключительный день соревнований стало известно, что дисквалифицированы два арбитра – представитель Украины Альфред Корытек и его российский коллега Святослав Бабенко.

Инцидент, послуживший поводом для разбирательства, произошел во время финала в парном катании. Уже после исполнения фигуристами короткой программы стало очевидно, что чемпионам мира 1998 года – российскому дуэту Елене Бережной и Антону Сихарулидзе – могут составить очень серьезную конкуренцию китайцы Шень Сюе – Чжао Хунбо. Допусти фавориты хоть одну ошибку, Россия вообще могла бы остаться без золота в том виде спорта, где не проигрывала почти никогда.

Бережная упала, причем падение было серьезным. Сразу же за россиянами выступали главные соперники, прокатавшие технически более сложную программу без единой ошибки. Тем не менее семь из девяти судей отдали чемпионам мира первое место.

Только двое – француженка Энн Харди Томас и представлявшая Азербайджан Евгения Богданова – отдали предпочтение китайцам. И уже на следующий день по пресс-центру распространился слух о том, что Международный союз конькобежцев затеял разбирательство судейства. Якобы видеокамера, установленная непосредственно в ложе арбитров, зафиксировала то ли условное перестукивание, то ли другие звуки, которые недвусмысленно свидетельствовали о судейском сговоре.

Таких слухов во время любого крупного соревнования фигуристов курсирует множество. Поэтому и к очередному журналисты отнеслись с легкой иронией. Однако на этот раз все оказалось значительно серьезнее. После того как был распространен официальный пресс-релиз ИСУ, информировавший о том, что Корытек и Бабенко лишены права обслуживать любые турниры, которые проходят под эгидой Союза конькобежцев, председатель Технического комитета по фигурному катанию англичанка Салли Энн Стэпплфорд дала такой комментарий:

– Мы внимательно изучили видеозапись судейства, и то, что увидели, совсем нам не понравилось. Правила ИСУ запрещают судьям, сидящим за пультами, контакты любого рода. Контакт явно был. Поэтому решение о дисквалификации украинского и российского арбитров было практически единогласным. Хотя мы предоставляем обоим право направить в адрес ИСУ подробное объяснение своих действий.

Пока продолжался очный разбор, на президенте российской Федерации фигурного катания не было лица. Он при любой возможности обсуждал с русскоговорящими коллегами судейский произвол. Коллеги, кстати, сочувствовали: в фигурном катании в таком положении может оказаться каждый. В том, что контакт был, не усомнился ни один из тех, с кем мне удалось поговорить. «Не для прессы» все они искренне удивлялись: на кой черт нужно было арбитрам оставлять окончательное определение взаимодействий на самый последний и далеко не самый удачный момент? Неужели, если была необходимость, не могли договориться раньше? Времени для разговоров вне чемпионата – навалом. Правда, такие контакты ИСУ тоже не очень поощряет, но мало ли что могут обсуждать бывшие соотечественники за рюмкой чая в свободное от работы время?

Однако моя давняя знакомая на этот счет профессионально заметила:

– Сговориться заранее можно разве что в танцах, где результат почти стопроцентно бывает известен заранее. Парное катание – дело другое. Там падают. На этот случай и может существовать система условных знаков. Но риск чудовищный. Не зря нас постоянно инструктируют, как вести себя за пультами. Предупреждают, что все действия записываются на видеопленку. Правда, и Корытек, и Бабенко плохо знают английский язык. Возможно, поэтому и не поняли, насколько серьезными могут оказаться последствия…

Написав по требованию редакции материал о судейском скандале и передав его в редакцию, я меньше всего предполагала, что пару недель спустя меня вызовет к себе в кабинет главный редактор Владимир Кучмий. Он мрачно положил передо мной на стол письмо на официальном бланке Федерации фигурного катания:

– Почитай пока…

Документ, подписанный Писеевым, взаимная неприязнь с которым в тот период и с моей и с его стороны достигла апогея и то и дело зашкаливала за рамки какого бы то ни было здравого смысла, гласил:

11 апреля 1999 года в Вашей газете опубликована статья «Игры патриотов» (автор – Елена Вайцеховская), в которой она рассказывает о ситуациях, имевших место в судействе по фигурному катанию на чемпионатах ИСУ, в том числе на чемпионате мира 1999 года в Хельсинки, и дает им свою интерпретацию.

Мне бы не хотелось заострять особое внимание на рассуждениях автора по отдельным вопросам, поднятым в статье, ибо они не имеют под собой, по существу, никаких оснований, а в основном носят характер домыслов, причем в некоторых случаях оскорбительного характера… Я, конечно, допускаю, что автор статьи олимпийская чемпионка по прыжкам в воду Елена Вайцеховская может слабо разбираться в тонкостях фигурного катания, однако появление в Вашей столь популярной газете материала с таким большим числом фактических неточностей и оскорбительных моментов в адрес людей, честно делающих свое нелегкое дело, просто по-человечески обидно и, с моей точки зрения, конечно, недопустимо…

Далее, со ссылкой на статью Закона о печати, шло требование «принять к автору соответствующие меры и принести извинения в том объеме, в котором был напечатан первый материал».

– Что будем делать? – ничего не выражающим тоном поинтересовался Кучмий после паузы, дав мне возможность осмыслить прочитанное.

Я ошарашенно молчала. За исключением одной серьезной ошибки (я назвала дисквалификацию Корытека и Бабенко пожизненной, в то время как вопрос по сроку наказания должен был дополнительно обсуждаться в ИСУ), в материале были разве что совсем мелкие неточности. В чем я совершенно искренне призналась главному редактору.

– Извиняться, конечно, не хочется, – скорее утвердительным, нежели вопросительным тоном продолжил он. – А придется… Писеев – профессиональный аппаратчик. Наверняка проверит, какие приняты меры. В общем, думай пока. Пара дней в твоем распоряжении есть…

Ночь я промаялась без сна. А наутро в голове вдруг сложился совершенно четкий план. В отцовских записных книжках я нашла рабочий телефон его хорошего знакомого: высокопоставленного, с громаднейшим опытом, чиновника международного уровня, с которым, правда, никогда не встречалась лично и которого заочно боялась до одури: о его крутом нраве в ту пору ходили легенды. Позвонила и, представившись, поперла напролом:

– Мне нужна ваша помощь. Нет, к вам на работу подъехать не могу – это совершенно конфиденциальный разговор, и мне не хотелось бы, чтобы ваши коллеги знали, что мы с вами о чем-то беседовали. Я готова подъехать в любое место и в любое время. Мне нужно тридцать минут вашего времени. Да, я записываю адрес…

Разговор в итоге растянулся почти на два часа. Я честно выложила все карты на стол и сказала:

– Мне нужно досконально знать, что все-таки произошло в Хельсинки. Естественно, ваше имя нигде упомянуто не будет. Обещаю.

Собеседник хмыкнул, продолжая разглядывать меня тяжелым и, как показалось, неприязненным взглядом. И неожиданно рассмеялся:

– Узнаю характер: папина дочка… Ну, включай свой диктофон…

На следующий день я встретилась с Евгенией Богдановой. Этих двух бесед стало достаточно, чтобы история обрела совершенно законченную форму.

В Хельсинки произошло следующее.

Накануне выступлений спортивных пар в произвольной программе арбитр ИСУ Хели Аббондати, которая обслуживала этот вид соревновательной программы, получила конфиденциальное письмо (имя автора Аббондати наотрез отказалась назвать на официальном разборе), в котором ей советовалось обратить особое внимание на поведение четырех линейных судей – Евгении Богдановой (Азербайджан), Альфреда Корытека (Украина), Святослава Бабенко (Россия) и Марии Зухович (Польша). Интерес к этой группе за пару лет до этого проявлял член техкома ИСУ по фигурному катанию американец Рональд Пфеннинг: он заметил на одном из чемпионатов, что названные судьи и чешка Лилиана Штрехова расставили первые 12 пар абсолютно идентично. Об этом тогда было даже сказано на разборе. Судьям сделали мягкое предупреждение, хотя те и сами были удивлены совпадениями. В Хельсинки Аббондати недолго думая попросила двух своих хороших знакомых – операторов компьютерной системы WIGE DATA – негласно последить за судьями.

– Я моментально почувствовала неладное, – рассказывала Богданова. – Обычно за спиной никого нет. Тут же я постоянно ощущала, что мне смотрят в затылок. Обернувшись, увидела девушку. Улыбнулась ей. Через некоторое время обернулась еще раз, снова поймала взгляд и снова улыбнулась, хотя все происходящее страшно мешало работать.

Могла ли Богданова «сыграть» в пользу России? Наверняка. Более того, я уверена, что так бы и произошло, не упади Бережная на тройном прыжке. За такую ошибку полагается снять как минимум 0,2 в технической оценке. Что Богданова и сделала, поставив фигуристам тем не менее 5,9 за артистизм. Если бы судья выставила те же оценки, но в обратном порядке китайской паре, они бы в ее расстановке остались вторыми. Но как профессионал Богданова не могла не понимать: снижать вторую оценку просто не за что. Рисковать же она не могла: еще во время существования СССР попадала под дисквалификации дважды. Оба раза за «национальное пристрастие». Случись прокол третий раз, неизвестно как повел бы себя ИСУ. А быть дисквалифицированной ни за что, даже не за свою страну, согласитесь, обидно.

Руководитель российской Федерации фигурного катания упорно отрицал, что контакт между судьями имел место. Но факты говорили о другом. Видеопленку с более чем часовой записью, на которую еще в Хельсинки ссылалась госпожа Стэпплфорд, она получила не только от WIGE DATA, но и от канадской телекомпании CBS. Поводом к разбирательству послужил фрагмент, на котором внимание англичанки привлекли три вещи. Во-первых, Святослав Бабенко слишком часто и, как сочла Стэпплфорд, условными жестами касался лица, потирая растопыренными пальцами то лоб, то щеку, то подбородок. Во-вторых, он постоянно раскачивал под столом ногой, вроде бы подавая сигналы соседу с «украинского» пульта. Естественно, оба этих факта легко опровергались: мало ли какой тик может возникнуть у человека в нервной обстановке. Но было и третье: перед тем как выставить свою оценку, Бабенко о чем-то тихо спросил Корытека. Тот, не расслышав, переспросил трижды – на пленке это было видно слишком хорошо, чтобы трактовать по-иному.

Фильм попал в руки председателя техкома в полночь. Просмотрев криминальные кадры, Стэпплфорд позвонила в номер коллеге по техкому немке Вальбурге Гримм и затем шведке Бритте Линдгрен. Это, кстати, было ошибкой: следовало дождаться утра и собрать техком в полном составе, пригласив Пфеннинга и российского члена комитета Александра Лакерника. Англичанка же, заручившись большинством, посчитала, что имеет право обращаться непосредственно в ИСУ с готовым предложением о трехлетней дисквалификации Бабенко и Корытека. Более того, по ее мнению, наказать российского судью следовало строже, чем украинского: за последние два года Корытек был предупрежден – все за то же национальное пристрастие – лишь однажды. А Бабенко неоднократно. И каждый раз – за несанкционированные разговоры во время судейства.

Когда материал был написан, оставалось только принести извинения за допущенные в первой статье неточности. Что я и сделала без всякого ущерба для собственного самолюбия…

Глава 9

Татьяна Тарасова

Одно из первых, почти детских, телевизионных воспоминаний о фигурном катании: 1975 год. Ирина Моисеева и Андрей Миненков выигрывают чемпионат мира, а у бортика катка – строгая, торжественная и монументальная – стоит Татьяна Тарасова. Лет тридцать спустя, став журналистом и взявшись как-то подсчитать все олимпийские медали выдающегося тренера, я вдруг с удивлением осознала: ей тогда не было и тридцати.

Тренеров, неоднократно побеждавших на Олимпиадах, всегда можно было пересчитать по пальцам. Фигурное катание – не исключение: Тамара Москвина (четыре золотые медали на четырех Играх), Станислав Жук и Елена Чайковская (две на двух). Тарасова установила абсолютный рекорд. Две золотые медали, завоеванные в 1998-м в Нагано – Ильи Кулика в одиночном катании и Паши Грищук – Евгения Платова в танцах, и золото Алексея Ягудина в 2002-м в Солт-Лейк-Сити – довели общий счет ее олимпийских побед до семи.

Моисеева и Миненков – первая и, наверное, самая выстраданная пара Тарасовой, – олимпийскими чемпионами так и не стали. На Играх в Инсбруке в 1976-м проиграли Людмиле Пахомовой и Александру Горшкову, а четыре года спустя в Лейк-Плэсиде получили лишь бронзу. Но Тарасова выиграла тогда уже второе золото – с Ириной Родниной и Александром Зайцевым: легендарная советская пара перед Играми-1976 перешла к ней от Жука.

Тарасовские Наталья Бестемьянова и Андрей Букин, появившись на олимпийском льду еще четыре года спустя, сразу стали вторыми, а в1988-м – чемпионами. И на той и на другой Олимпиадах вплотную за первой нашей парой шла вторая – Марина Климова и Сергей Пономаренко. В Альбервилле-1992 Тарасова выводила на лед уже их, вернувшись неожиданно для многих в спорт, который покинула (по ее словам – насовсем) в 1990-м. И снова – золото.

Большинство олимпийских медалей выплавляются в атмосфере, круто замешенной на зависти, ревности и ненависти к тем, кому везет. По отношению к Тарасовой концентрация трех составляющих была особой. Начиная с Альбервилля она выводила на лед исключительно чужих учеников. За год до тех Игр Климова и Пономаренко ушли к ней от Натальи Дубовой. Кулик, которого выпестовал в фигуриста Виктор Кудрявцев, оказался у Тарасовой за два года до Нагано, Грищук и Платов – за год с небольшим. Так что выражение «загребать жар чужими руками» было, пожалуй, наиболее мягким из тех, что сопровождали за глаза известного тренера.

* * *

Конфликт, который произошел между нами в 1990-м и с которого, по сути, началась история наших взаимоотношений, я переживала очень болезненно. Тарасова всегда была для меня особенной. Мой отец, Сергей Вайцеховский, и отец Татьяны, Анатолий Владимирович Тарасов, были в 1970-х почти что легендами в своих видах спорта, тренерами от бога и до мозга костей. Прекрасно знали друг друга. Нельзя сказать, чтобы дружили (для этого, существуя в столь разных видах спорта, как плавание и хоккей, просто не было времени), но, подозреваю, имели гораздо больше общего, чем можно было предположить на первый взгляд. Людям такого масштаба вообще свойственно схожее отношение ко многим вещам. Спорту, умению добиваться цели, преодолевать себя, противостоять внешним обстоятельствам. У них, как правило, не остается времени ни на что другое, кроме профессии. Дом, жена, дети – все уходит на второй план.

Это, естественно, дико меня обижало. Но гораздо более сильным всегда было желание во чтобы то ни стало доказать отцу, что я тоже способна чего-то добиться. Хотя бы для того, чтобы перестать быть в глазах окружающих «дочкой Вайцеховского».

Много лет спустя по каким-то отрывочным фразам Тарасовой в различных наших беседах и интервью я поняла, что она росла точно таким же спортивным ребенком со столь же обостренным самолюбием и неистребимым желанием доказать всем и прежде всего – отцу, что она не просто «дочка».

Единственный разговор на эту тему у нас случился 23 июня 1995 года. Когда Анатолия Владимировича не стало. Этот день стал страшным и абсолютно вырванным из реальности. С Ниной Григорьевной Тарасовой, ее старшей дочерью Галей и Татьяной мы проплакали тогда несколько часов, и я совершенно не представляла, как – на этом пике человеческого горя – сказать им, что мне нужны фотографии для газеты. Нужны сейчас, потому что завтра материал должен стоять на полосе. Татьяна словно почувствовала это. Молча достала какую-то папку, выбрала снимок, на котором совершенно счастливый Анатолий Владимирович в какой-то смешной шапочке с помпоном был запечатлен на одной из тренировок:

– Возьми. Я хочу, чтобы отца запомнили именно таким!

Потом мы долго курили вдвоем на балконе, Тарасова, то плача, то улыбаясь сквозь слезы, рассказывала об отце, а я узнавала по этим рассказам биографию своей собственной семьи. Совпадало все. От глобального («У нас в семье не было принято о чем-то спрашивать папу, отвлекать. Все его время было расписано не для нас») до мелочей: наспех купленной за границей обуви для близких, которая оказалась не того размера, да и к тому же из разных пар…

– Может, это крест такой, так тяжело и долго умирать, расплачиваясь за славу? – спросила тогда то ли себя, то ли меня Татьяна. Семь лет спустя я вспомнила именно эту фразу, когда в Вене так же страшно, долго и мучительно уходил из жизни мой отец.

При всей этой схожести и внутреннем – на уровне подсознания – понимании друг друга мы с Тарасовой никогда не были подругами. Я ни разу не называла ее просто по имени – без упоминания отчества. Не поворачивался язык. И это невольно создавало дистанцию. Впрочем, мою работу такой стиль общения лишь облегчал. Восстановив отношения с тренером в 1993-м, я отчаянно боялась, что любое сближение рано или поздно создаст мне чудовищные проблемы. Что наверняка настанет момент, когда наши взгляды (ее – на льду и мои – высказанные в газете) начнут расходиться, и все это закончится нашим – уже необратимым – разрывом. Тем более что печальный опыт в отношениях с некоторыми другими тренерами у меня к тому времени уже был. Не знаю, помнит ли об этом Тарасова, но однажды, прочитав в моем присутствии какой-то не очень приятный для себя репортаж, она надолго тяжело замолчала, а потом вдруг сказала:

– Ты имеешь полное право оценивать мою работу так, как считаешь нужным. Это твоя профессия.

За те слова я благодарна Тарасовой до сих пор.

* * *

Многолетняя работа с одним и тем же человеком, будь то спортсмен или тренер, неизменно приводит к тому, что начинаешь понимать: ничего нового он уже не скажет. Тарасова и здесь оказалась исключением. Добрая половина моих с ней интервью появилась спонтанно – из случайно возникающих и довольно беспредметных разговоров, которые вдруг становились настолько интересными, что держать их при себе не стал бы ни один уважающий себя журналист. Именно так, например, появилось интервью, которое началось совершенно наглым, по моему разумению, вопросом:

– За что вас не любят?

– А за что меня любить? – последовал встречный вопрос. – Я давно привыкла к тому, что раздражаю всех вокруг себя. Однажды слышала даже такое высказывание: мол, Тарасова совсем обнаглела. Она бы еще хоккейную команду взяла. Так вот я хочу сказать: если почувствую в себе силы и знания, чтобы взять хоккейную команду, сделаю это не задумываясь.

– Вам говорили в лицо то, что говорят за спиной: что вы воруете готовых учеников у других тренеров и благодаря этому завоевываете олимпийские медали?

– В лицо не говорят, но отзвуки доносятся. Но в фигурном катании так было всегда. Кто из тренеров может похвастаться тем, что вырастил фигуриста с детских лет? Разве что Артур Дмитриев с самого начала катался у Тамары Москвиной. Его вторая партнерша Оксана Казакова, с которой Артур стал олимпийским чемпионом в Нагано, много лет каталась у Натальи Павловой. Лена Бережная и Антон Сихарулидзе перешли к Москвиной за два года до Игр-девяносто восемь. Олег Овсянников до того, как уйти к Линичук, был в моей группе, потом у Светланы Алексеевой. Анжелика Крылова начинала у Чайковской. Алексей Ягудин до того, как оказаться у Алексея Мишина, катался у Саши Майорова, Плющенко приехал к Мишину из Волгограда. У Жени Платова было несколько тренеров. Начинал он в Одессе, потом катался у Натальи Дубовой в Москве, потом – у Линичук.

Продолжать можно бесконечно. Так делают все и не только в фигурном катании. К примеру, в хореографическом училище никто не ведет балерину, будь она безумно талантлива, от первой ступени до зрелого возраста. Для этого есть разные педагоги. Вы можете опросить, допросить всех моих спортсменов – никому из них я не предлагала перейти ко мне. Они меня сами выбрали.

– Да, но вы в отличие от многих других тренеров выводите учеников на уровень олимпийского золота. Естественно, это раздражает многих.

– Да. Но кто мог сказать, что в Альбервилле выиграют Марина Климова и Сергей Пономаренко? Никто. Тем более к тому моменту они даже не были чемпионами мира. А Илья Кулик или Паша Грищук с Платовым в Нагано? Ведь даже наш судья – жена президента российской Федерации фигурного катания – ставила Грищук и Платова до последнего танца на второе место. Видимо, есть тренеры, которые умеют делать чемпионов. Причем от остальных их никакая загородка не отделяет – подходи и становись рядом. Почему же никто не подходит?

– Вы думали, начиная тренировать, сколько склок, дрязг и нервотрепки таит в себе профессия тренера в фигурном катании?

– Я вообще об этом не думала. Мне было девятнадцать лет. Но и сейчас считаю, что если работаешь на разрыв аорты, результат обязательно будет. Не может быть так, чтобы не было.

– У вас изменились отношения со Станиславом Жуком после того, как от него к вам перешли Ирина Роднина и Александр Зайцев?

– Конечно. Тот уход ведь был не рядовым. Вопрос решался на уровне спортивного министра и министра обороны. Ушли-то они от знаменитого на весь мир мэтра – к девчонке. Мне было двадцать пять лет, и я до последнего момента не подозревала о планах ребят. Ко мне их привел Саша Горелик и даже не в эту квартиру – в родительскую. Стас, царство ему небесное, очень рано ушел из жизни. Хотя последние годы у него не получалось сделать результат. Возможно, сам делал что-то не так и репутация дурацкая была, но мастером он был выдающимся. Я всегда очень уважительно относилась к профессии тренера. Сама очень много перестрадала и хорошо понимаю, какая тяжесть просто работать. Что касается отношений, то на высшем уровне они между тренерами всегда слегка натянуты.

– Почему? Вам ведь, например, совершенно нечего делить с Москвиной.

– А хоть бы и было что делить. К Москвиной я отношусь особенно. Это – часть моей биографии. Мы всегда были в хороших и ровных отношениях, и ей я могу сказать то, чего не скажу никому другому, – будь то минуты радости, отчаяния или каких-то сомнений. И не только потому, что мне нравится ее работа и ее ученики.

– Вы как-то сказали: «От Тамары я никогда не взяла бы фигуриста».

– Да. Я отдаю себе отчет, сколько Тамара сделала для развития парного катания. Она сделала в нем революцию – открыла совершенно новый уровень. Одушевила его. Когда-то это было – во времена Белоусовой и Протопопова. Но Москвина сделала это на совершенно ином витке истории, где появились такие сложные элементы, которые практически невозможно сочетать с умением выразить музыку, создать образ.

– Когда к вам от Виктора Кудрявцева ушел Илья Кулик, со стороны складывалось впечатление, что отношения между вами и бывшим тренером фигуриста резко похолодели.

– Неправда. Мы же продолжали тренироваться на льду у Кудрявцева, и он сам меня пригласил. А это – показатель. Другое дело, что ему говорили окружающие. Когда уходит ученик – это больно и тяжело. Я это знаю. Но в этом случае тренер всегда тоже виноват. Значит, сам сделал какую-то ошибку. Думаю, понимал это и Виктор. Во всяком случае, наши отношения, которые складывались годами, оказались выше того, взяла я Кулика или не взяла.

– А какие отношения были у вас с Натальей Дубовой?

– Никаких. Я до сих пор считаю, что когда Климову и Пономаренко на российских соревнованиях в Москве вывели вперед Наташи Бестемьяновой и Андрея Букина, это было преждевременно и несправедливо. В этом активно участвовала наша федерация, которая никогда меня не любила, но я никогда не пойму тренера, который неправомочно пользуется такими методами. Тренер не имеет права обещать спортсмену незаслуженные победы.

Когда же Климова и Пономаренко перешли ко мне, наши с Дубовой отношения ухудшились исключительно на почве ревности. Более преданных Дубовой людей, чем Марина и Сергей, трудно себе представить. Но она сама вынудила ребят уйти. А я просто сделала с ними ту работу, которую должна была сделать Дубова.

– Но разве в танцах незаслуженные победы – редкость?

– Разное случается. Но никогда олимпийские чемпионы не были ненастоящими.

– Неужели вы думали точно так же в восьмидесятом году, когда на Играх в Лейк-Плэсиде ваши Ирина Моисеева и Андрей Миненков проиграли Линичук и Карпоносову?

– Сложный вопрос. Моисеева и Миненков были слишком далеко в обязательных танцах. А танцы – это троеборье. Венгры не могли выиграть у советской пары. Класс был не тот.

– Но стали же они чемпионами мира через год.

– Да. За выслугу лет.

– В те времена, помню, многих очень волновал вопрос ваших отношений с Еленой Чайковской. Иногда складывалось впечатление, что вы даже не разговариваете.

– Это как раз нормально. Многие тренеры на соревнованиях как бы отделяются от действительности, от тех, кто стоит рядом, и полностью сосредотачиваются на учениках. Это, наверное, и правильно. Нельзя отвлекаться на разговоры, расплескивать эмоции. Когда я вывожу человека на лед, то вообще не вижу ничего вокруг. С Чайковской у нас бывали разные отношения. Но Лена – мой педагог. А у приличных людей принято помнить своих учителей и почитать их всю жизнь. Благодаря Чайковской я стала тренером, полюбила театр, узнала его изнутри, научилась очень многим вещам и никогда этого не забуду. К моим работам Чайковская всегда относилась предельно строго, и я ей за это благодарна.

– Какой период в ваших отношениях был наиболее тяжелым?

– Когда соперничали Моисеева—Миненков и Линичук—Карпоносов. Я была очень молода, одинока, до всего доходила своим умом и не с кем было даже посоветоваться. У Лены же был муж, который всегда и во всем ее поддерживал. Наверное, тогда я просто не была готова соперничать с ней как тренер. Линичук и Карпоносов не были талантливыми фигуристами. Их победа – это прежде всего талант Чайковской.

– А как вы воспринимаете Линичук-тренера?

– Она – сильный тренер. Грамотный. Очень много времени проводит на льду. Это уважительно. Другое дело, что ее постановки могут нравиться или не нравиться.

– Почему вы не приглашаете к себе нескольких учеников, как это делают многие из ваших коллег?

– Не считаю нужным. Хочу вкладывать свои знания и силы в то, чтобы делать штучный товар. С группами я поработала достаточно. Может быть, поэтому спортсменам со мной очень тяжело. Когда я работала с театром или до этого – с группой, где было два десятка человек, то распределяла все силы между ними. А теперь наваливаюсь всей своей энергией на одного.

– Насколько знаю, это было одной из причин, по которым от вас ушел Кулик, став олимпийским чемпионом?

– Наверное. Я до сих пор не люблю обсуждать эту тему. Я очень его любила и рада, что помогла ему сделать то, на что он был способен. Помогла и себе осуществить мечту – войти в мужское фигурное катание и добиться результата. За время работы с Ильей я очень многое узнала и благодаря ему не боюсь тренировать одиночников любого уровня…

* * *

В домашней обстановке я впервые по-настоящему наблюдала Тарасову именно в период ее работы с Куликом в американском Мальборо. Сама я попала туда почти случайно – возвращалась из хоккейной командировки через Бостон, и Тарасова, узнав о моем маршруте, предложила на три дня заехать к ней погостить.

В доме тренера в тот период жили Марина Климова и Сергей Пономаренко, Елена Чайковская, из Нью-Йорка то и дело наезжали друзья, по соседству обитала семья замечательного тренера Эдуарда Плинера, трижды в день из дома напротив приходил столоваться Кулик. Готовили по очереди, убирали тоже. Мне отвели диван в проходной гостиной, и в один из дней я проснулась от странных, едва ощутимых прикосновений к лицу. Открыв глаза, поспешила их закрыть, в полной уверенности, что за ужином явно перебрала со спиртным: по всей комнате от пола до потолка густым покрывалом колыхался белоснежный шлейф из бабочек-капустниц. В эту же минуту откуда-то сверху раздались истерические икания: по лестнице, давясь от смеха, в пижамных панталонах спускалась Климова:

– Это же капуста декоративная, которую Татьяна Анатольевна вместо домашних цветов купила… Я еще неделю назад заметила, что ее почти всю гусеницы сожрали… А сейчас они, получается, вылупились…

Открыв балконную дверь и гоняя бабочек по комнате, чтобы успеть навести порядок в доме к возвращению Тарасовой с утренней тренировки, мы обе чуть не угодили под здоровенную и порядком гнилую хеллоуиновскую тыкву, рухнувшую на нашу территорию со второго соседского этажа.

Наконец все было вычищено, но дню, видимо, было предназначено стать анекдотичным до абсурда: после обеда Тарасовой пришло в голову завезти нас с Чайковской в огромный стоковый магазин всевозможного барахла, чтобы шопингом убить время, которое сама Татьяна должна была провести на катке с Куликом. В огромном и совершенно пустом от посетителей помещении типа ангара, уставленного бесконечными стеллажами и вешалками, Чайковская принялась примерять шляпы, забыв о том, что на макушку надеты солнцезащитные очки. В какой-то момент очки упали на пол вместе с очередным головным убором, следом туда же свалилась вся вешалка.

Картина получилась живописной: ползая на четвереньках по полу в поисках очков, Чайковская без передышки сыпала комментариями в свой же адрес:

– Вот дура-то старая, совсем из ума выжила! Ну это же надо такое устроить!

Отдельные фразы были настолько шедевральными, что я могла только с тоской констатировать, что никогда в жизни не решусь опубликовать их даже частично. Когда очки наконец были найдены, а их взмыленная и разлохмаченная хозяйка, тяжело пыхтя, поднялась с пола, мы обе вдруг заметили совершенно обалдевшую, средних лет американку по другую сторону стеллажа. Частично оправившись от шока, она вдруг сдавленно воскликнула по-русски:

– Елена Анатольевна! Чайковская! Вы были моим кумиром всю жизнь!!!

Из магазина мы вылетели пулей и вплоть до вечера ржали так, что начало сводить мышцы живота. Я уже было совсем уверовала, что вот такая вот игриво-пионерская обстановка в тарасовском доме – и есть норма, как грянул гром.

После ужина я вытащила Кулика на интервью, которое затянулось на полтора часа. В разгар беседы в комнате появилась разъяренная Тарасова:

– Ты говорила, что на интервью тебе нужно тридцать минут. Илья, немедленно спать! Немедленно!

Желание не попадаться тренеру на глаза преследовало меня все последующие сутки. Кулика, как мне показалось, тоже. Он был непривычно тих, покладист и даже почти ничего не ел за обедом – убежал отдыхать. Вечером следующего дня Тарасова уехала в Нью-Йорк на телевизионное интервью. В час ночи раздался звонок:

– Извини, что поздно. Но я заметила, что ты никогда не ложишься раньше двух, потому и звоню. Илюшка сегодня солянку есть не стал. Будь добра, достань из холодильника курицу – бульон ему сварить…

Эта всепоглощающая забота порой казалась мне необъяснимой. Поведение Кулика, прекрасно понимавшего, что именно он – центр тарасовской вселенной, иногда было откровенно провоцирующим конфликт, чтобы не сказать – хамским. Он мог психануть и уйти с тренировки, если Тарасова задерживалась с выходом на лед хотя бы на минуту. Один раз, разругавшись с тренером из-за того, что никак не может сделать четверной прыжок, демонстративно отказался ужинать. Лишь приоткрыл входную дверь, со словами: «Татьяна Анатольевна, ваша стирка!» швырнул в прихожую туго набитый пластиковый пакет и тут же удалился.

– Почему вы это терпите? – не удержалась я.

– Так надо, – последовал лаконичный ответ. – Он работает как проклятый. И очень устал. Не обращай внимания, бывает…

Не обращать внимания у меня не получилось. Поэтому утром следующего дня, усевшись в машину к Кулику, чтобы вместе с ним отправиться на тренировку, я устроила спортсмену форменную выволочку. Он невозмутимо все выслушал и очень по-взрослому вдруг сказал:

– Неужели вы не понимаете, что я и сам могу приготовить еду, все постирать. Но Татьяне нравится чувствовать, что она полностью контролирует всю мою жизнь. Это нужно ей, а не мне. Так что я просто играю по правилам. По ее правилам. И вообще это не имеет никакого отношения к работе.

Тот кратковременный визит стал для меня еще одним уроком, суть которого была проста: «Можешь помочь – помоги. Но ни в коем случае не мешай, не создавай проблем, не лезь с комментариями в налаженный быт и распорядок. Потому что путь к достижению цели расписан по минутам».

* * *

Пятью годами позже я точно так же оказалась в другом тарасовском доме – в Симсбери. Там жили уже другие спортсмены и точно так же в воздухе витала забота, а непрерывный поток самой разнообразной информации исподволь ложился на мозги.

– В закипевший бульон, помимо луковицы, нужно обязательно добавлять сырой помидор. Он забирает из мяса все ненужное. Рыбу мы сегодня готовим так: немного оливкового масла, немного лимонного сока – через пять минут можно снимать с огня. Виталик, ты что там отгребаешь с тарелки? Если бы у меня было время, я бы подробно рассказала, почему сейчас тебе нужно есть именно это, чтобы нормально тренироваться. Или дала бы книжку, в которой умными людьми все про это написано. Но времени у меня нет, а книжек ты не читаешь. Поэтому, будь добр, поверь мне на слово. Быстро все съел – и отдыхать!

Я долго не могла понять, почему многие из тарасовских спортсменов, которых тренер до такой степени окружает собой, стараясь предусмотреть каждый шаг и выполнить любой каприз, резко рвут отношения, как только работа завершена. Хотя ничего удивительного, наверное, в этом нет. Круглосуточный контроль и вынужденная необходимость ежеминутно соответствовать максимально высоким требованиям утомляют психику гораздо больше, чем любые, даже самые тяжелые, тренировки.

Спустя год или два после Игр в Солт-Лейк-Сити я как-то разговорилась об этом с сестрой Татьяны. Галя всю жизнь проработала в школе; когда заболел отец, непрерывно находилась при нем, по возможности выбиралась как на хоккей, так и на фигурное катание, не пропускала ни одной трансляции. А тут вдруг сказала:

– Мы ведь с мамой телевизор включаем, когда Танины ребята на соревнованиях выступают, совсем не для того, чтобы фигурное катание посмотреть. А чтобы увидеть, как там Таня, в каком состоянии… В школе совсем другая работа. Там от детей всего добиваешься любовью, мягкостью. А в спорте так не бывает. Одному богу известно, чего это стоит – готовить человека для того, чтобы он стал лучшим в мире. Тренер ведь насилует спортсменов на каждой тренировке. Выворачивает их наизнанку. И себя насилует каждодневно. Какая уж тут любовь? Периодически у нас в семье возникают разговоры: может, хватит? Ну, еще одна Олимпиада, еще одни соревнования. Жизнь-то проходит… А с другой стороны, чем она будет заниматься, если лишится этого? Для нее же именно эта работа и есть жизнь. Как была для отца…

Все спортсмены Тарасовой, с которыми мне приходилось встречаться на протяжении доброго десятка лет, в один голос твердили: «Когда Татьяна стоит у борта, ощущение – как за каменной стеной. От которой исходит совершенно непоколебимая уверенность».

На вопрос:

– Откуда это у вас? – Тарасова как-то ответила:

– Да не от меня эта уверенность исходит, а от них самих. Конечно, я тоже в них уверена. Потому что к моменту главного старта уже столько перепахано… Трясусь вся – мало ли что может быть, – но все-таки результат закладывается на тренировке. Я всегда придерживалась принципа: вышел на лед – надо делать все, что ты можешь. А вот потом – будь что будет. Но сделать ты должен все.

– Вы прилагаете какие-то усилия к тому, чтобы скрыть от учеников, что тоже волнуетесь?

– Ну да, таблетки успокоительные горстями глотаю. Когда катался Леша Ягудин, он, видимо, чувствовал, до какой степени я за него переживаю. Поэтому перед выступлением просто не смотрел в мою сторону. Мы даже на тренировках не разговаривали.

– Совсем?

– Можно ничего не говорить, но есть глаза, руки, чехлы, салфетки, вода… Все это должно быть у тебя с собой, и ты должен знать, когда и что дать спортсмену. Задержать его у борта, если чувствуешь, что это нужно, или, наоборот, отправить кататься.

А вот Саше Коэн нужно было обязательно сказать какие-то слова. Когда ее объявляли, она поворачивалась ко мне лицом, ее глазищи оказывались напротив моих, и я говорила ей фразу, которую иногда готовила несколько дней. Говорила всегда по-русски.

Я ее часто спрашивала, когда мы работали вместе: «Ты, наверное, меня не понимаешь?» Не думаю, что понимала стопроцентно, но, возможно, это и лучше. Иногда на нервной почве такое спортсмену скажешь…

Я слушала Тарасову, а на языке предательски вертелся один-единственный вопрос: что сказал бы ее отец, не мысливший себе работы на какую-то другую страну, кроме своей собственной? Понял бы? Поддержал?

Словно почувствовав это, Тарасова замолчала. Потом заговорила снова:

– Однажды, когда мне было тридцать лет, меня послали в командировку в Италию работать, как мы говорили, «за еду». За тридцать процентов суточных. Директор клуба был миллионер, владелец большой, раскиданной по Европе сети ювелирных магазинов. Мы, кстати, дружим до сих пор. Каток он построил для своей дочери. Постоянно сам приходил на тренировки, видел, как я работала по десять часов в день – ставила программы всем кому ни попадя, какая у меня была дисциплина. И совершенно неожиданно предложил: «Оставайся. Каток будет твоим. Двенадцатикомнатный дом тоже. Я уверен, что ты станешь тренером, к которому будут съезжаться в Италию со всего мира».

Я настолько перепугалась, что готова была собрать вещи и немедленно уехать. Не могла даже подумать, чтобы опозорить свою семью, оставшись за границей. Стала говорить что-то вроде того, что очень люблю свою родину. Он не понял: «Тебе же никто не запрещает продолжать ее любить?» И я честно призналась: «Понимаешь, у меня там папа. Если останусь, его сразу выгонят из армии[4] и посадят в тюрьму. И он вынужден будет проклясть меня. В общем, это невозможно».

Папу ведь самого звали в НХЛ, в «Рейнджерс». Предлагали контракт на три миллиона долларов. Это все равно что сейчас – десять. Тогда он уже не работал, его никуда не приглашали, не показывали по телевизору. О письме из НХЛ узнал спустя полтора года после того, как оно было получено спорткомитетом. А американцам ответили, что Тарасов – совсем больной, ходить не может.

Когда он уже действительно тяжело заболел, однажды вдруг спросил: «Дочка, а почему ты мне не посоветовала туда поехать?» Я даже растерялась: «А ты, пап, спрашивал разве?»

– Думаете, он смог бы там работать?

– Я думаю о другом. Если бы он поехал, он не умер бы так – врачи не занесли бы ему смертельную инфекцию. Возможно, до сих пор ездил бы на машине – и тренировал бы там русских мальчишек. Но кто же знал, что так быстро все поменяется…

Меня часто спрашивают, почему я столько лет работала не в России. Не станешь же всем объяснять, что у меня нет краника, из которого течет нефть. Выходишь на лед на своих ногах – на толстых и больных – и работаешь. Когда я готовила к Олимпийским играм Ягудина, получала от спорткомитета стипендию – шесть тысяч рублей в месяц. Примерно тогда же сестра ходила в собес, и ей сказали, что моя пенсия будет составлять чуть больше трех тысяч рублей.

– Вы когда-нибудь думали о том, что не имеете права проиграть?

– О том, что «не имею права», – нет. Просто когда столько лет на стольких Олимпиадах выигрываешь золото, это создает очень высокую мотивацию. А с высокой мотивацией тяжело жить. Потому что для тебя уже не существует никакого другого места, кроме первого. Это – постоянный стресс. Мне даже пришлось провести с собой большую психологическую работу. Убедить себя в том, что так жить нельзя.

– Удалось?

– По крайней мере, сейчас я получаю большое удовольствие от своей профессии. Пытаюсь вытащить все самое лучшее, что есть в моих спортсменах. Мне кажется, что все, что я делаю, – делаю правильно. Почему мне везет? Не знаю. Может, потому что меня на Олимпийских играх покрестили?

– Где именно?

– В Альбервилле. Прямо в Олимпийской деревне. Когда я туда приехала с Мариной Климовой и Сережей Пономаренко, то первым, кого встретила, был русский батюшка. Он мне вдруг говорит: «Я большой ваш поклонник, Татьяна Анатольевна». Я его и попросила: «Молитесь за нас, батюшка! Мои – лучше всех! Но выиграть не представляется никакой возможности. Потому что мы – во Франции. И главные соперники – французы».

Он спросил: «Вы крещеная?» А какая я могла быть крещеная, когда папа убежденным атеистом был, членом партии? Но тогда сказала: «Если мои выиграют, я обязательно покрещусь».

Он пришел в десять утра – на следующий день после того, как Климова и Пономаренко стали чемпионами. И повел меня креститься. Народу собралось…

– О чем вы думали в момент крещения?

– О том, что Бог, видимо, действительно есть. Победа Климовой и Пономаренко была ведь в самом деле почти нереальной. Но справедливой. А я люблю, когда все справедливо. Мне непонятно, например, почему Леше Ягудину за победу в Солт-Лейк-Сити не дали орден. Только потому, что меня не любят те, кто составлял наградные списки? Я-то – ладно! Но Ягудин, чью победу, уверена, будут помнить еще многие годы… Что, в России кто-то стал бы несчастнее, если бы этому парню в его звездный час дали орден той страны, которую он прославил на весь мир? Вы не представляете, что творилось в Канаде, когда его провожали из любительского спорта. Люди на коленях стояли. И плакали в голос – так, что волосы дыбом вставали…

* * *

Следующие четыре года после олимпийской победы Алексея Ягудина для Тарасовой оказались не самыми удачными. В самом конце 2003-го от нее ушла Саша Коэн, которой пророчили совершенно блистательное будущее. В декабре 2005-го – всего за два месяца до Игр-2006 – Тарасова сама отказалась от работы с японкой Шизукой Аракавой. Внешне все происходило легко и без надрыва. Но в Турине, когда Аракава, обыграв Коэн, стала олимпийской чемпионкой и сразу после награждения в окружении высоких спортивных чиновников Японии неожиданно подошла к Тарасовой – поблагодарить, та, искренне поздравив бывшую подопечную, вдруг с горечью сказала мне:

– Я уже не могла продолжать с ней работать. Видимо, во мне закончилось терпение. А без этого качества работать тренером бессмысленно. Результата не будет. Что ж, видимо, именно так мне было суждено заплатить за все предыдущие успехи. Это больно…

Глава 10

Битва титанов

В конце марта 1998 года по ледовому сообществу поползли слухи: чемпион мира Алексей Ягудин решил уйти от своего тренера Алексея Мишина, вместе с которым работал много лет, к Тарасовой.

Проверить достоверность факта было не так просто. Ягудин гастролировал по Америке в составе знаменитого чемпионского «Тура Коллинза», Мишин тоже находился за океаном, куда был приглашен читать лекции и проводить семинары, Тарасова же отдыхала в Германии. В телефонном разговоре перед отъездом туда она сказала:

– Я очень устала. Не хочу даже думать о катке. И вряд ли раньше августа захочу.

Понять тренера было несложно. Работа с Куликом вымотала Тарасову до последнего предела. Разрыв после Игр в Нагано получился тяжелым. Илья, не особо вдаваясь в объяснения, отказался от участия в чемпионате мира, победить в котором мог, что называется, «на одной ноге»: настолько хорош он был в том олимпийском сезоне. Я искренне сочувствовала Тарасовой, для которой фигурист за годы совместной работы стал практически любимым ребенком, но могла понять и Кулика. Он слишком тяжело и слишком долго пахал ради той олимпийской победы. И, выиграв, просто не справился с выплеснувшимся наружу стрессом. Рвался уйти от всего. От спорта, от тренера, от непрерывной опеки и запредельных требований. Тарасовой Илья бросил на прощание на редкость обидную фразу:

– Я выполнил свою работу, вы – свою. Больше вы мне не нужны!

Но именно эта фраза была абсолютно честной в своей сути. Потому что лишний раз подтверждала: отношения между спортсменом и тренером в большом спорте – это брак по расчету. В какой-то степени Тарасова сама подтвердила это много лет спустя, сказав:

– Несмотря ни на что, я благодарна Илюше. Я сделала его олимпийским чемпионом, он помог мне войти в тренерскую элиту в мужском одиночном катании.

Впрочем, в 1998-м тренер вряд ли думала об этом. Пережила нервный срыв, почти месяц приходила в себя в элитном подмосковном санатории, сведя к минимуму все контакты с миром фигурного катания. Возможно, искренне верила, что, поставив крест на работе с Куликом, навсегда ушла из спорта. Собиралась окончательно перебраться из Америки в Россию: освободила квартиру в Мальборо, упаковала вещи. И наотрез отказывалась даже обсуждать слухи о возможном возвращении на лед. Но депрессивные настроения оказались недолгими. В первых числах июня Тарасова вернулась в Москву. Спустя неделю, навестив тренера у нее дома, я услышала:

– Вот теперь можете считать мои слова официальным заявлением: мы с Ягудиным начинаем работать вместе.

Чуть позже выяснились подробности, побудившие фигуриста расстаться с прежним наставником. Ягудин, которого Алексей Мишин вез в олимпийский Нагано чуть ли не фаворитом, жутко простудился там по собственной безалаберности – сел после тренировки под холодный кондиционер. Катался в итоге с высоченной – под 40 – температурой и еле довел выступление до конца. Для Мишина это был страшный удар, перечеркнувший все годы предыдущей работы. Никогда – ни до, ни после – тренер не позволял эмоциям выходить из-под контроля. В Нагано не выдержал: увидев первые оценки, ушел за кулисы катка, оставив своего спортсмена в одиночестве перед десятком телекамер.

Холодок в их отношениях появился уже тогда. Не помогла даже последующая победа Алексея в чемпионате мира: он четко чувствовал, что главную ставку тренер делает уже не на него, а на 14-летнего Женю Плющенко.

Такого спортсмены не прощают.

– Самое страшное – когда пропадает взаимное доверие, – говорила мне по этому поводуТарасова. – Если спортсмен перестает верить тренеру, дальнейшая работа теряет всякий смысл. Можно быть жестким, жестоким в работе, но при этом твой ученик должен абсолютно точно знать, что ты всегда на его стороне. Что он не один против всех, а вы вдвоем. Но главное, нельзя ни в коем случае даже нечаянно показать, что кто-то из учеников тебе ближе и роднее. Иначе возникает дикая ревность, которая разрушает все.

Наверное, ревность и стала следствием того, что, уехав после чемпионата мира в показательный американский тур, Ягудин позвонил Тарасовой.

– Я сначала даже слушать ничего не хотела, – вспоминала она. – Подготовка к Олимпийским играм и сами Игры дались мне настолько тяжело, что после всего этого хотелось элементарно привести в порядок голову и нервы. Чтобы вы поняли, в каком состоянии я была после Нагано, скажу, что даже в Ганновере, где живет и работает мой муж и где меня окружали родные люди, я неделями не могла разговаривать, «доброе утро» – и то не всегда произносила. Ягудину же тогда сказала: «Позвони мне еще раз, когда сможешь четко сформулировать, почему решил уйти от тренера». В отношениях бывает разное. И ни в коем случае нельзя решать такие вещи сгоряча.

– Судя по тому, что теперь вы работаете вместе, причина показалась вам достаточно весомой?

– Достаточной, чтобы понять и согласиться помочь.

Причина, сформулированная Ягудиным, звучала коротко: «Меня там не любят». А год спустя фигурист второй раз подряд стал чемпионом мира.

* * *

Этот момент стал отправной точкой начала большой войны. Согласившись взять к себе Ягудина, Тарасова тем самым бросила вызов самому знающему и, возможно, самому амбициозному в мире корифею мужского одиночного катания. В конце 1998-го в одной из наших бесед Мишин блестяще сформулировал свое кредо:

– Когда тренер говорит, что считает главным – воплотить на льду музыку, то для меня это, простите, детский лепет на лужайке. Не об этом надо думать. А о том, чтобы завоевать медаль и победить всех соперников. Надо видеть конечную задачу – goal, как говорят американцы. А она в спорте одна – выиграть. Вот и я прежде всего думаю, что, во-первых, моя программа должна быть безупречной технически, чтобы спортсмен мог с ней победить. Во-вторых, она должна быть предельно удобной для фигуриста, чтобы он мог ее выполнить так, чтобы победить. В-третьих, программа должна понравиться судьям, чтобы они оценили ее максимально высоко и ты опять же мог бы победить.

Тогда, впрочем, Мишину и в голову не приходило расценивать Тарасову как серьезного соперника. Пусть даже с Ягудиным. Но в первой публичной стычке мирового масштаба они с Плющенко остались проигравшими. Спустя год – еще раз: на чемпионате мира-2000 в Ницце.

Все акценты отношений двух титанов мужского катания, равно как и их тренеров, были к тому времени расставлены совершенно четко. Незадолго до мирового первенства Ягудин проиграл чемпионат страны, а затем – Европы.

– Плющенко не просто выиграл. Он превзошел соперника по всем статьям, – поспешил объявить журналистам Мишин.

Европейское первенство проходило в Вене. Незадолго до этого Ягудин сломал руку – выступал, не снимая гипса. К тому же его уже второй год всерьез беспокоила травма бедра. С учетом всех этих сложностей я решила, что второе место – вовсе не повод для расстройства, и пригласила фигуриста на интервью. Однако в назначенное время фойе отеля оказалось пустым.

Прождав час и обозлившись до последнего предела, я вдруг заметила мелькнувшую в одном из зеркал знакомую русую шевелюру. Ягудин стоял за колонной, скрытый со всех сторон буйной декоративной растительностью, и, судя по этой маскировке, совершенно не собирался показываться журналисту на глаза. Это выглядело так по-детски, что эмоции мигом уступили место состраданию. Слишком горестной, несчастной и оттого беззащитной выглядела фигурка под роскошными гостиничными пальмами.

А спустя два месяца, выиграв третий по счету чемпионат мира, Ягудин честно признался мне:

– В Вене я был в шоковом состоянии. Не понимал, как такое вообще могло произойти. Дело ведь было не в том, что я проиграл чемпионат Европы, а в том, что проиграл Плющенко. Соперничество между нами будет продолжаться до тех пор, пока кто-то один не уйдет в профессионалы. А когда то же самое сделает и другой, все начнется снова…

Тот разговор получился на редкость откровенным. Меня не покидало ощущение, что Алексей все еще чувствует свою вину за сорванное венское интервью и в глубине души искренне признателен за то, что я не стала напоминать ему об этом. Многое открывалось мне впервые. Почему-то самым ярким моментом периода работы Ягудина с Мишиным для меня был не выигранный фигуристом чемпионат мира в 1998-м, а довольно пошлый показательный номер, в котором раскрашенный под туземца Алексей тряс телесами в набедренной повязке, сжимая в руках банан. Те впечатления оказались настолько живучи, что я долго не могла понять: на кой черт сдалось Тарасовой это весьма упитанное розовощекое чудо. Здесь же с удивлением обнаружила прекрасную эрудицию, умение размышлять, точность оценок и глубину переживаний. И ни капли рисовки.

– Не могу сказать, что вырос в богатой семье, – рассказывал Алексей. – Когда был маленьким, мы жили в коммунальной квартире только на мамину зарплату и бабушкину пенсию, но мне почти никогда ни в чем не отказывали. Правда, и запросов больших у меня не было. Мечтал вырасти и работать таксистом или водителем трейлера. Поначалу Мишин очень много помогал мне в жизни. Но в какой-то момент я вдруг стал чувствовать, что внимание это ослабевает. Я винил в этом самого себя. У меня ведь достаточно тяжелый характер. Я ленивый, меня нужно заставлять тренироваться, люблю спорить. Иногда – не по делу. Мишин же заставлял меня делать в тренировке то, что я ненавидел.

– Может быть, идя наперекор тренеру, вы просто подсознательно пытались вернуть себе его внимание?

– Наверное. Только Мишин в ответ уходил и начинал работать с другими. Понимаю, что для него та ситуация, которая сложилась в Нагано, была очень тяжелой, он-то рассчитывал, что все будет иначе. Но ведь знал как никто другой, в каком состоянии я выходил на лед. Два дня между выступлениями лежал под капельницами, которые ставили сразу в обе руки. Как катался, почти не помню. Думал лишь о том, чтобы откатать программу до конца. И когда после первых оценок Мишин вдруг встал и ушел за кулисы, я испытал настоящий шок. Поэтому, вернувшись в Петербург, сказал, что не приду на тренировку, пока мы не встретимся и не поговорим начистоту.

– На что вы рассчитывали?

– Да ни на что. На самом деле еще за месяц до Олимпийских игр, когда я выиграл чемпионат Европы в Милане, а Женя Плющенко стал вторым, понимал, что Мишин не столько радовался моей победе, сколько расстроился из-за поражения Плющенко. Собственно, он сам не скрывал этого. Когда я уходил от него, почти никто не верил, что у нас с Тарасовой что-то получится. Мне постоянно говорили: «Дурак, что ты делаешь? У тебя нет никакого будущего, одумайся!» Тот период получился неимоверно тяжелым. Решение уйти от Мишина уже было мной принято, Тарасова же не дала согласия сразу, продолжала думать. Я катался в «Туре Коллинза» и чувствовал, что нахожусь на краю пропасти. Если бы Тарасова отказалась, идти мне было бы некуда. Так что мне повезло. Правда, сейчас периодически думаю о том, что единственные соревнования, в которых я не хотел бы участвовать, – это Олимпийские игры.

– Почему?

– Хочу быть многократным чемпионом мира. Выиграть пять, шесть, десять раз подряд. А Игры… Они хороши только тогда, когда ты становишься чемпионом. В любом другом случае превращаются в страшное испытание. Поражение ведь перечеркиваетвсю предыдущую жизнь. Проиграл – и жизнь насмарку. А второе или третье место – это все равно поражение…

* * *

Предолимпийский сезон прошел в мужском одиночном катании, как и следовало ожидать, под знаком двух российских фигуристов. Все прекрасно понимали, что других соискателей главной спортивной награды четырехлетия не будет. Только Плющенко и Ягудин. Ягудин и Плющенко.

Подобное противостояние в спорте встречается нечасто. И всегда крайне украшает любой поединок. Когда Ягудин впервые стал чемпионом мира, Плющенко только исполнилось 15 лет. Он попал в Миннеаполис почти случайно – заменил снявшегося с соревнований олимпийского чемпиона Илью Кулика. И получил бронзовую медаль, что было воспринято как грандиозный успех. Хотя на самом деле катался не лучшим образом – перегорел от нервного напряжения еще до старта.

Прогресс начался лишь в следующем сезоне, когда Ягудин ушел к Тарасовой, а Плющенко остался у Мишина единоличным любимцем. Тогда же зародились невероятно мощные ростки будущей конкуренции. Желание Мишина видеть в чемпионах именно своего ученика было столь велико, что не могло не передаться воспитаннику. Слова о том, что Ягудин – не более чем один из соперников, которые Плющенко на протяжение трех последующих лет предстояло неоднократно произносить на пресс-конференциях, никому не приходило в голову воспринимать всерьез. Достаточно было увидеть битву между Алексеем и Евгением хоть однажды (равно как и их тренеров за бортами катка), чтобы понять: эти два тандема будут биться насмерть. И только друг с другом. Остальные – не более чем массовка.

Сезон 2000 года Евгений начал фантастически, демонстрируя невиданную доселе сложность и чистоту исполнения, в то время как основного соперника преследовали травмы и прочие напасти. Высшие оценки за технику, которые Плющенко регулярно получал на этапах «Гран-при», начали кружить голову не столько самому фигуристу, сколько его тренеру. Мишин стал публично позволять себе довольно пренебрежительные высказывания как в адрес своего бывшего воспитанника, так и его нынешнего тренера, утверждая, что за показным артистизмом программ не так много техники.

Ну а после того, как Евгений победил Алексея на чемпионате Европы-2000 в Вене, Мишин (пожалуй, впервые после победы Алексея Урманова на Олимпийских играх в Лиллехаммере) выглядел буйно-счастливым. Именно он, а не Плющенко, был в центре внимания на пресс-конференции. Стоя в середине многочисленной группы журналистов, путая русские и английские слова и не обращая внимания на вопросы, безостановочно рассказывал о своем воспитаннике:

– Когда у него после первых побед в «Гран-при» появились деньги… О-о-о! Когда у него появились деньги, началась вакханалия: машину – папе, золотые украшения – маме, всевозможные – так, чтобы можно было обвешаться с ног до головы. Мы были на сборе в Голландии, так Женя собрал всю компанию приятелей – пять человек и повел их в обувной магазин. Все вышли в новых кроссовках. Потом они пошли в игрушечный магазин – купили пять машин с радиоуправлением, но и это было не все. Вместе с машинами они отправились за роликовыми коньками. Представляете картину? Пять здоровых парней – на роликах, с пультами управления в руках, и эти машины – туда-сюда. Когда надоело, Женя арендовал для всех велосипеды. Голландия, знаете ли, велосипедная страна. И началось снова – велосипеды, пульты, машины носятся… Я был в шоке. Не знал, как учеников на каток загнать. Но сумел.

После того как Алексей Урманов вышел из-под моего контроля – такое, что скрывать, было, – я понял, что в тренерской руке всегда должны быть вожжи. Они у меня есть. Хотя я не сторонник запретов. Если ученик теряет ощущение реальности, лучше чуть-чуть подождать. Как насморк, знаете ли. Если лечить – проходит через неделю. Если не лечить – через семь дней.

Так вот: недалек тот день, когда придется прыгать каскад из двух четверных прыжков. Китайцы уже пробуют. Но то китайцы. Они многое берут из других видов спорта и учат вращения быстрее, чем кто-либо. Всё? Вопросов больше нет? Всех обнимаю, пока! Как? Я вас еще не удовлетворил? Зачем я – старый и толстый – вам нужен? Посмотрите, какие красавцы в зале, а вы продолжаете меня мучить! Когда Урманов вышел из-под контроля? О, это уже пройденный этап, ни к чему говорить о нем. Есть Плющенко – чемпион Европы. А я – всегда к вашим услугам, отвечу на любые вопросы. Но только не сегодня! Всё! Прощайте! Меня уже нет!

Тогдашнее не совсем адекватное состояние тренера на самом деле было легко объяснимо. В Ягудина, а не в Плющенко Мишин на протяжении многих лет вкладывал всю душу в стремлении создать фигуриста двадцать первого века. Его технику вычищал и оттачивал до самозабвения. Коллега Мишина Валентин Николаев как-то заметил по этому поводу:

– Когда Ягудин ушел, Плющенко всего лишь оказался на подхвате. Мишин его вдогонку собирал, перескакивая через ступеньки, – это видно. Но выхода другого не имел. Потому что замена нужна была стремительно. Самолюбие не позволяло, потеряв спортсмена, оказаться внизу.

Состояние реванша оказалось, впрочем, недолгим. Чемпионат мира в Ницце Плющенко проиграл психологически. Вышел на лед после того, как Ягудин блестяще справился с каскадом из четверного и тройного прыжков, затем с четверным в отдельности. И сам не справился с нервами. Свидетельством тому – банальная «бабочка» вместо первого четверного прыжка, судорожный заход на вторую попытку, падение, потом – еще одно. Последним ударом стали оценки судей. Словно мстя за неоправдавшиеся ожидания, арбитры вышвырнули Евгения за пределы призовой тройки.

На Мишина было страшно смотреть. Совершенно багровый, он даже не стоял, а обессиленно висел на бортике. Когда все кончилось, ушел на негнущихся ногах, глядя в пространство остановившимися от горя глазами.

Следующий сезон Плющенко выиграл вчистую. Победил на чемпионате Европы в Братиславе, затем – на мировом первенстве в Ванкувере. И вновь амбиции тренера взлетели до заоблачных высот. Все его поведение говорило о том, что иных претендентов на будущее олимпийское золото, кроме своего ученика, он уже не рассматривает в принципе.

В том сезоне Евгений действительно был необычайно хорош. Он заметно повзрослел, исчезла угловатость в движениях. На редкость удачными оказались постановки, костюмы. Все происходящее в Ванкувере и в самом деле заставляло задуматься о том, что в фигурном катании отныне – один король. И зовут его Евгений Плющенко.

Кто бы мог предположить, что не пройдет и года, как светлую полосу в жизни фигуриста сменит непроглядно черная?

Первой откровенной неудачей стала новая произвольная программа, с которой Плющенко должен был одержать свою главную олимпийскую победу в Солт-Лейк-Сити. Однако на этапах «Гран-при» композицию приняли крайне сдержанно. И тренер с учеником решились на аварийный шаг – замену программы за считанные недели до Олимпийских игр. Плющенко не приехал на чемпионат Европы в Лозанну, сославшись на травму, но не было никого, кто бы не знал, что в это самое время он вовсе не лечится. А спешно делает новую постановку – «Кармен».

* * *

Олимпиаду Плющенко проиграл. Задним числом легко быть мудрым в выводах, но чем дальше в прошлое отодвигались эти Игры – счастливые для одного выдающегося фигуриста и совершенно траурные для другого, – тем четче понималось: Плющенко не мог их выиграть. Психологический груз, который свалился в Солт-Лейк-Сити на 19-летнего Евгения, был бы не под силу и более опытному в спорте человеку. Цель выиграть во что бы то ни стало загнала его в тупик, не оставив ни малейшего права на ошибку. Мишин всячески ограждал подопечного от контактов с журналистами, однако сам делал промахи на каждом шагу – вел себя как человек, у которого золотая олимпийская медаль уже лежит в кармане, и тем самым лишь нагнетал обстановку вокруг своего спортсмена. В воздухе ощутимо носилось: «Женя не может проиграть. Он обязан выиграть!»

В противостояние двух корифеев тренерского дела и их подопечных в Солт-Лейк-Сити были так или иначе вовлечены все русскоязычные журналисты. Перевес общественного мнения явно склонялся в сторону Евгения. На протяжении всего сезона Ягудину еще не удавалось безошибочно прокатать произвольную ни на этапах «Гран-при», ни на отборочном чемпионате России, ни в Лозанне, где спортсмен стал чемпионом Европы. Плющенко же оставался в тени и таинственности, осев в Питере для того, чтобы поменять программу. А тайна всегда привлекает интерес.

Вопрос «Ты за кого болеешь?» звучал на катках и в пресс-центре так часто, что вполне мог бы употребляться вместо приветствия. Доходило до того, что корреспонденты инструктировали друг друга ни в коем случае не проявлять собственных симпатий, разговаривая с тренерами фигуристов. Напротив, убеждать каждого, что болеешь лишь за него. Иначе интервью может вообще не получиться.

В один из приездов на тренировочную арену я сама угодила под шквал мишинского негодования.

– Я не буду давать вам интервью, – вспылил тренер на безобидную просьбу рассказать хотя бы в двух словах о том, как его спортсмен провел последние перед Играми недели. Плющенко тогда готовился к соревнованиям в изоляции от команды неподалеку от Солт-Лейк-Сити, и его приезда в олимпийскую деревню и появления на катке пишущий и снимающий народ ждал с колоссальным нетерпением.

– Могу поинтересоваться почему? – спросила я.

– Не вижу смысла! Стоило Жене поставить произвольную программу, как на нас ополчились все. Писали, что его программа – как лоскутное одеяло. И что катается он настолько медленно, что впору ставить зонтик посреди площадки и ездить вокруг. А уж по телевизору такое говорили…

– Не совсем вас понимаю, – опешила я. – Эти упреки мне следует принять на свой счет?

– Лично к вам у меня претензий нет, – умерил пыл Мишин. – Но разговаривать все равно не хочу. Да и о чем, когда на носу – главный старт?

– Но поймите меня и вы: Плющенко не выступал в чемпионате Европы, сделал новую произвольную программу, тренировался в одиночестве в Санкт-Петербурге, потом в американском Логане. Болельщики ведь тоже переживают, интересуются, как у вас дела. Расскажите хотя бы тезисно, насколько тяжело было менять постановку, да и почему, собственно, вы пошли на это?

– Изначально хотели сделать что-то необычное. Но когда программа была готова – и действительно получилась не похожей ни на какую другую, – ее не поняли и не приняли. Жаль. Фигурное катание рано или поздно придет к этому. Мы с Плющенко просто опередили время. Но поскольку кататься нужно сейчас, решили сделать что-нибудь более простое для восприятия. Жене это даже облегчает задачу – отнимает не так много эмоциональных сил.

Расставались мы почти что друзьями.

– Приходите через пару дней на тренировку. Увидите нечто о-очень интересное, обещаю, – интригующе сказал тренер. Правда, напоследок не удержался от завуалированной шпильки в адрес ягудинского лагеря: – Понимаете, есть два разных подхода к фигурному катанию. Один состоит в том, чтобы максимально качественно выполнить предписанные элементы. Соответственно и выигрывать должен тот, кто лучше прыгает каскад, быстрее и в более сложных позах вращается, делает более сложные шаги. Только такой путь двигает фигурное катание вперед. Хотя можно идти другим путем: работать на зрителя. Производить впечатление движениями рук, эмоциями. Только путь этот – тупиковый. Мысль ясна?

– Ясен даже подтекст, – улыбнулась я.

Трехкратный олимпийский чемпион по греко-римской борьбе Александр Карелин сказал однажды весьма точную вещь: «Спорт – это не что иное, как узаконенное, морально оправданное проявление высшей степени эгоизма. Когда спортсмен выходит на старт, его совершенно не волнует, что кто-то еще хочет стать первым». В олимпийской борьбе Мишина и Тарасовой каждый был по-своему прав. И каждый так или иначе руководствовался тем, что для достижения цели хороши все средства.

На стороне Мишина был колоссальный козырь: поддержка Федерации фигурного катания, а значит и российских судей. Это было очевидно на всех без исключения турнирах, где два российских фигуриста соревновались друг против друга: сколь бы равной ни была борьба, российский арбитр неизменно отдавал свой голос в пользу Плющенко. Но козыри имелись и у Тарасовой. Олимпийские программы Ягудина оказались стопроцентным попаданием в «десятку». А вот новая произвольная программа Плющенко получилась неудачной. Окончательно очевидно это стало на финальном этапе серии «Гран-при» в канадском Китченере. Евгений проиграл, и композицию было решено заменить. С одной стороны, это создало интригу и, как следствие, вызвало дополнительный всплеск журналистского интереса. С другой, лишило Плющенко возможности поехать на чемпионат Европы в Лозанну – самые последние соревнования перед Олимпийскими играми.

Отчаянно смелая и крайне рискованная задумка Мишина и Плющенко, безусловно, заслуживала уважения. И тем не менее означала признание собственного промаха. Журналисты незамедлительно отметили, что если Евгению удастся победить в Солт-Лейк-Сити с абсолютно новой, нигде до этого не обкатанной композицией, то это будет первым таким случаем в истории. Не потому, что никто не рисковал менять программы за считанные недели до Олимпийских игр. Пробовали. Те же Торвилл и Дин – перед Олимпийскими играми в Лиллехаммере. Но никогда эти замены не приносили желаемого результата.

Тарасова к тому же сделала весьма нетривиальный, сильно всколыхнувший общественность шаг. Пригласила в бригаду хорошо известного в спортивных кругах психолога Рудольфа Загайнова. В самом факте такого обращения не было ничего нового. С психологами в разное время сотрудничали многие известные спортсмены. Однако личность Загайнова была в каком-то смысле одиозной. Каждый раз, когда в том или ином разговоре упоминалось его имя, кто-нибудь непременно вспоминал: «Тот самый маг, который сумел загипнотизировать Анатолия Карпова».

Психолог действительно много работал в шахматах. Сначала – против Карпова (помогал его тогдашнему сопернику Виктору Корчному), затем – на стороне Карпова против Гарри Каспарова. О первом периоде своей работы он написал в конце 1980-х книжку «Поражение». Те мемуары стали поводом для нашего знакомства. Любой литературный труд до его публикации было принято отдавать на рецензию. В качестве рецензента Загайнов выбрал моего отца, работавшего в то время директором Научно-исследовательского института физкультуры. А тот, сославшись на занятость, перепоручил рукопись мне.

Личное знакомство состоялось чуть позже. Тогда Загайнов бросил:

– Жаль, что нам с вами не довелось поработать, когда вы были спортсменкой. Я бы мог сильно помочь.

На фразу маститого специалиста я самоуверенно хихикнула:

– Если бы мне был нужен психолог, я вряд ли сумела бы стать олимпийской чемпионкой.

Новость, что с Загайновым стала работать Тарасова, удивила настолько, что я даже растерялась. По моим представлениям, такой мощный тренер, как она, меньше всего нуждается в психотерапевтических услугах. Впрочем, Тарасова развеяла недоумение быстро:

– Мне не нужен психолог. Но я не могу во время соревнований войти в мужскую раздевалку. А значит не могу исключить ситуацию, в которой моему спортсмену могут перед стартом наговорить гадостей, вывести его из равновесия. Поэтому я и пригласила Загайнова. Он сам кому хочешь что угодно сказать может. К тому же Ягудин – такой спортсмен, которого нужно постоянно держать под контролем. Я и так провожу с ним очень много времени. От этого он слишком устает. Мы с хореографом Николаем Морозовым и Загайновым очень четко продумываем график каждого дня. Строим работу так, чтобы заниматься Ягудиным попеременно. Ну а все разговоры о том, что Загайнов способен загипнотизировать любого… Пусть говорят.

Положа руку на сердце, подобную позицию вряд ли можно считать этичной. Однако в правила игры большого спорта она вписывалась прекрасно. Разговоры о гипнотизерском всемогуществе Загайнова передавались из уст в уста, дошли до Мишина, а тот необдуманно сказал об этом ученику. Похоже, Плющенко поверил этому всерьез. У него появился подсознательный страх. И как следствие – неуверенность.

Сам ли Загайнов стал виновником падения Плющенко в короткой программе или спортсмен просто не выдержал постоянной нервотрепки и давления, было по большому счету неважно. Факт оставался фактом: одна-единственная ошибка обернулась для Евгения и его тренера крушением всех надежд.

К победе Ягудина это, впрочем, не имело ни малейшего отношения. Блистательным со всех точек зрения финальным прокатом Алексей расставил все точки и акценты. И дал понять всем, что ему совершенно наплевать, ошибся или нет Плющенко в короткой программе, есть ли в судейской бригаде «свой» арбитр… Счет по раскладу мест между ним и неизменным соперником оказался не 5:4 – как в финальной дуэли «Гран-при», а 9:0! Чистая победа. Туше!

Журналистам оставалось фиксировать факты: ни один олимпийский чемпион до Ягудина не прыгал четыре оборота в сочетании с тройным и двойным прыжками. Ни один олимпийский чемпион не включал в программу два четверных (Илья Кулик в Нагано исполнил этот элемент лишь раз). Наконец, ни один олимпийский чемпион не получал от судей в олимпийском финале больше одной «шестерки». Последними, кто удостаивался такой оценки на Играх в Нагано, были канадец Элвис Стойко и француз Филипп Канделоро. Ягудин же получил четыре высшие оценки.

Там же, в Солт-Лейк-Сити, на пресс-конференции после победы он впервые дал волю публичным эмоциям. Когда Алексей Мишин, отвечая на чей-то вопрос, начал рассуждать о вкладе тренеров (и своем в том числе) в только что свершившуюся олимпийскую победу, заметил, что горд тем, что на пьедестале стоят два его ученика, Ягудин прервал его на полуслове: «Эта медаль принадлежит только мне и Татьяне Тарасовой».

Спустя месяц Алексей в четвертый раз стал чемпионом мира, записав на свой счет еще одно неофициальное достижение: выиграть в течение одного сезона все крупнейшие соревнования до него тоже не удавалось никому…

* * *

Спустя несколько месяцев я была разбужена неурочным звонком. Выступая на турнире «Гран-при» в США, Ягудин был вынужден впервые в жизни сняться с соревнований. Причина заключалась в обострении застарелой и не очень поддающейся лечению травмы тазобедренного сустава. Нога и раньше беспокоила спортсмена, но на этот раз дикую боль не удавалось приглушить никакими анестезирующими уколами. Врачи настаивали на срочной операции, поскольку в суставе обнаружились серьезные изменения, и трудно было не понять, что для Ягудина все случившееся, несмотря на его жгучее желание остаться в спорте еще на четыре года, почти наверняка означает конец любительской карьеры. Таким образом самая бескомпромиссная, фантастически красивая и одновременно драматичная дуэль двух выдающихся фигуристов была завершена…

Глава 11

Золотой мальчик

И ЧЕРНЫЙ ПИАР

Года два спустя после Олимпийских игр в Солт-Лейк-Сити в редакции «Спорт-Экспресса» появилась странная женщина. Плотная, коренастая, в богатой шубе то ли из чернобурки, то ли из песца, в крупных роговых очках, она прошествовала к моему столу и торжественно представилась:

– Я – пиар-директор Евгения Плющенко.

Не помню даже, договаривались ли мы об этой встрече. В памяти осталось мимолетное ощущение внутренней настороженности и традиционная в таких случаях для журналиста мысль: «Что такого я могла написать, чтобы вызвать у человека желание прийти в редакцию?»

Разговор, впрочем, начался миролюбиво.

– О Жене очень мало пишут, – с места в карьер начала гостья. – Если и пишут, то начинают вытаскивать какие-то грязные сплетни. А он – гений. Поэтому наша с вами задача эту ситуацию исправить.

Тема показалась мне интересной. Отношения Плющенко с прессой в период его напряженной борьбы с Ягудиным трудно было считать приемлемыми. На пресс-конференции он всегда приходил вместе с тренером, отделывался штампованными и явно чужими фразами, а как только у журналистов возникал более сложный вопрос, нежели просьба описать свои чувства после победы, Мишин отбирал у ученика микрофон и брал инициативу на себя. К тому же после поражения в Солт-Лейк-Сити у тренера долго сохранялось настороженное отношение к журналистам вообще. В каждом вопросе он словно видел подвох, желание ущипнуть.

Первый относительно откровенный разговор случился у нас с Мишиным в конце 2003-го, когда Плющенко выиграл московский этап «Гран-при» и впервые публично признался на пресс-конференции, что ему иногда очень не хватает соперничества с Ягудиным. Той борьбы, которая шла много лет. До этого фигурист упорно твердил журналистам, что Ягудин для него – всего лишь один из многих. Хотя все понимали, что это – скорее защитная реакция психики. Нежелание признать, как глубока была на самом деле полученная в Солт-Лейк-Сити рана.

– Вы не были на показательных? Жаль. Женя удивил меня – катался куда лучше, чем готов сейчас, – искренне огорчился тренер, встретив меня в фойе гостиницы «Украина». – У нас с ним сейчас непростой период. В прошлом году – вы знаете – мы боролись с типично юношеским заболеванием – шляттером. Выяснилось, что зона роста большой берцовой кости у Плющенко не закрылась. Периодически от нагрузок возникало воспаление. Несмотря на то что выигрывать Женя начал уже давно – первый раз стал призером чемпионата мира в 1998-м – и катание показывал вполне взрослое, только сейчас у него сложился по-настоящему мужской тип мускулатуры. Изменилась конфигурация тела. И это пока создает дополнительные проблемы.

Узнав, что я жду его ученика, с которым все-таки договорилась об интервью благодаря довольно сильному нажиму на спортсмена его агента Ари Закаряна, Мишин вздохнул:

– Видите ли, в чем дело… Я сам постоянно учил Евгения по возможности избегать журналистов, не говорить с ними чересчур много. В этой позиции были как плюсы, так и минусы. У ряда ваших коллег он получил не самую хорошую прессу. С другой стороны, если бы в довольно юном возрасте Плющенко стал много рассказывать о себе, сейчас он был бы куда более опустошен. Возможно, именно мои советы позволили ему сохраниться как личности…

Закарян, насколько мне было известно, считал иначе. Уехав на постоянное место жительства в США и обосновавшись в Нью-Йорке, бывший советский гражданин, бывший фигурист, бывший ученик Мишина поначалу просто помогал прежним соотечественникам ориентироваться в мире профессионального фигурного катания. По-дружески опекал Оксану Баюл. Затем раскрутил неизвестную в любительском спорте пару Елена Леонова – Андрей Хвалько, благодаря чему на фигуристов обратил внимание знаменитый Дик Баттон, начал приглашать их на крупнейшие турниры профессиональных звезд, и фигуристы дважды стали чемпионами мира среди профессионалов, обеспечил непрерывными гастролями акробатов на льду Владимира Беседина и Алексея Полищука. А в конце 2002-го заключил контракт с Плющенко. Спустя несколько месяцев во время каких-то соревнований я взяла у него интервью, в котором Закарян искренне сетовал:

– Поскольку сам бизнес, связанный с фигурным катанием, сейчас переживает не лучшие времена, в нем вообще трудно кого-то раскрутить. Самые большие деньги сосредоточены на американском рынке. А Женя – российский спортсмен. Не очень хорошо говорит по-английски. Не очень хорошо говорит с прессой.

– Это ваше мнение?

– Не только. Это мнение, которое я периодически слышу от ваших коллег. Женя – специфический человек. Не любит общаться с журналистами до соревнований. А после них часто получается так, что беседовать уже не с кем: все разъезжаются. Но мы над этим работаем.

– Для вас важно, какую прессу Плющенко имеет в России?

– Конечно. В профессиональных кругах в Америке за ней следят достаточно пристально. Интернет ведь есть у каждого, а там постоянно появляются переводы тех или иных статей. Для Жени, думаю, тоже не безразлично, что о нем пишут дома. Другое дело, что у Плющенко есть некое предубеждение против журналистов в принципе. Не потому, что кого-то не любит. Скорее, понимает, что журналистский бизнес бывает разным – могут всякое написать. И считает, что, если его хотят узнать по-настоящему, пусть смотрят, какой он на льду. Может быть, это правильно. Но я сужу по своему американскому опыту. Мишель Кван ведь не случайно так популярна в Америке. С точки зрения бизнеса она ведет себя идеально. Всем улыбается, никому не отказывает ни в интервью, ни в автографах, приезжает на встречи с болельщиками, фотографируется. Популярность именно из таких крупиц и складывается. И не падает, даже когда человек начинает проигрывать…

Интервью с Плющенко в гостинице «Украина» чуть было не сорвалось, едва успев начаться. Настороженно ответив на несколько вопросов, он неожиданно поднялся с места:

– Мне кажется, мы уже достаточно поговорили. И вообще я совсем забыл. Меня ждут. Извините.

Пока я отходила от услышанного, глядя вслед фигуристу, стремительно скрывшемуся за дверями банкетного зала, в холле с обескураженным видом появился Закарян.

– Поймите правильно, Женя слишком неуверенно чувствует себя наедине с журналистом. Давайте я отвечу вместо него на любые ваши вопросы.

Ситуация выглядела одновременно и профессионально обидной, и анекдотичной. Поэтому я просто рассмеялась:

– Давайте сделаем по-другому. Для начала, ваш подопечный страшно голоден. Пусть поест – банкет все-таки. У меня к вам только одна просьба. Передайте Евгению, что я буду ждать столько, сколько нужно. Час, два… и что я совершенно не намерена чем-то его обижать. Он может сам выбрать, на какие вопросы отвечать, а на какие – нет.

Интервью в итоге получилось продолжительным и потрясающе интересным, хотя внутренне я полностью отдавала себе отчет в том, что повторно прилагать подобные усилия, чтобы вытащить человека на разговор, захочу не скоро. И что свою роль сыграли определенные обстоятельства: я никуда не спешила, все домашние дела, включая ненавистную мне глажку белья, были переделаны, наутро не нужно было отправляться на работу, к тому же в сумке лежал недочитанный и достаточно толстый английский детектив.

* * *

Все эти воспоминания автоматически всплыли в памяти в процессе беседы с «пиар-директором». Тезисно изложив гостье свои соображения насчет трудностей работы с Плющенко, заодно заметив, что бывает весьма неразумно соглашаться на интервью с корреспондентами откровенно желтых изданий и рассчитывать при этом, что речь будет идти о фигурном катании, я вдруг услышала:

– Женю нужно как-то оградить от тех, кто его окружает. И от Закаряна, и от Мишина. Они имеют на него слишком большое влияние.

– Простите, а Алексей Николаевич в курсе нашей с вами беседы? – запоздало поинтересовалась я.

– Главное, что мне абсолютно доверяет Женя, – последовал ответ. После чего гостья перешла почти на шепот: – Я могу вам гарантировать любое интервью. Давайте сделаем так: вы составите вопросы, передадите их мне, я согласую их с Евгением, запишу его ответы и переправлю готовый и отредактированный текст обратно. Вам останется только поставить под ним свою подпись. Еще лучше – опубликовать это интервью сразу в нескольких изданиях…

В комнате вдруг повисла мертвая тишина. Я почувствовала, что стучать по клавиатурам перестали даже редакторы. Глаза моей коллеги Ольги Линде сделались огромными как плошки, и в них заметалось хищное ожидание близкой крови. «Паноптикум!» – пронеслось в голове.

– Простите, но я так не работаю. Привыкла свои материалы писать сама. И разговаривать привыкла сама – без посредников. Вы, кстати, отдаете себе отчет в том, что у большинства спортивных журналистов, и тем более у нашей газеты, не бывает проблем с поисками потенциальных собеседников в принципе?

Несколько секунд гостья молча поедала меня взглядом. Затем довольно резко спросила:

– Я могу узнать, за кого вы болеете? За Плющенко или за Ягудина?

– Ни за кого. Тем более что Ягудин вот уже два года не выступает в соревнованиях.

– И все-таки?

– А вам не приходит в голову, что можно восхищаться обоими? Честно могу признаться, что дуэль Плющенко—Ягудин – самое красивое и захватывающее, что мне приходилось видеть за годы работы в фигурном катании. И очень жаль, что этот период уже позади.

– Да как вы можете сравнивать! – воскликнула собеседница. – Ягудин – вообще не фигурист. Летающая табуретка! Ни музыкального слуха, ни внешности. А Женя – он же гений! Моцарт! Каждое движение, которое он делает, пронизано одухотворенностью, волшебством! Такие, как он, рождаются раз в сто лет! Или вы и это будете отрицать?

Я все-таки разозлилась.

– Давайте рассуждать так: если бы моей специализацией было искусство, я бы с удовольствием обсудила с вами такие материи, как одухотворенность и музыкальность. Но я – спортивный журналист. А в спорте все предельно просто. Есть результат. И этот результат наглядно свидетельствует о том, что Ягудин – четырехкратный чемпион мира и олимпийский чемпион. А Плющенко – нет.

– Ага, – зловеще прогремело в комнате. – Я так и знала. Меня предупреждали, что вы – человек Тарасовой!!! Теперь я лишний раз убедилась в этом. Прощайте!

Чернобурые полы шубы взметнулись и вместе с хозяйкой исчезли за дверью. Коллеги уставились на меня с недоумением и состраданием: «Что это было?»

Оставалось разве что ответить фразой из анекдота: «Овсянка, сэр…»

* * *

Сезон 2004 года сложился для Плющенко тяжело. Он проиграл финал «Гран-при» канадцу Эммануэлю Санду, но то поражение стало следствием нарушения правил и по сути совершенно таковым не являлось. А вот чемпионат Европы, который проходил месяц спустя в Будапеште, фигурист, единолично царствовавший на вершине пьедестала целых два года, проиграл уже сокрушительно – французу Брайану Жуберу. Нервы чемпиона, порядком истрепанные четырехлетним противостоянием с Ягудиным и успевшие еще больше ослабнуть за время абсолютного единовластия, не выдержали напряжения. Так что само выступление являло собой классический пример психологического срыва. Очень напомнивший, кстати, олимпийский старт Плющенко в короткой программе в Солт-Лейк-Сити.

Ни один из прыжков по качеству выезда не получился безупречным, но в общем контексте происходящего (Плющенко едва справлялся не только с прыжками, но и с вращениями) достижением становилось уже то, что фигурист устоял. В итоге Евгений получил по две оценки 5,4 и 5,5, четыре – 5,6, пять – 5,7 и одну 5,8. Зато за артистизм исполнения, которым в программе с таким количеством срывов не пахло по определению, арбитры насыпали от души. Четыре оценки 5,8 и три – 5,9 не лезли ни в какие ворота.

Когда прошел первый шок от поражения фаворита, оставалось назвать вещи своими именами: Плющенко и Мишин пришли к тому, к чему упорно (хотя, скорее всего, вовсе не отдавали себе в этом отчета) направлялись с самого начала сезона. С постоянными упоминаниями о серьезности травмы колена весьма плохо увязывалась непрерывная череда всевозможных показательных выступлений, напоминавшая порой – на что обратили внимание многие – банальный гастрольный «чес» театральных артистов.

Судя по тому, что в Будапешт фигурист прилетел с очередного шоу из Швейцарии, чемпионат Европы ни в коей мере не рассматривался им как сколь-нибудь серьезный турнир. Не случись блистательного выступления Жубера, заставившего Плющенко занервничать всерьез, возможно, все сложилось бы иначе. Но оно случилось. И тут же поползли слухи: «Плющенко не держит удар».

На самом деле поражение пошло на пользу. Спустя полтора месяца Евгений выглядел совершенно иначе: злым и собранным. Он без труда выиграл мировое первенство, через год вернул себе европейскую корону, став чемпионом континента в четвертый раз, но в марте на чемпионате мира в Москве ему был уготован очередной и весьма тяжелый удар: перед самым началом соревнований у спортсмена обострилась травма паха.

В серьезность травмы поначалу не поверил никто. Пресс-центр любых крупных соревнований, под завязку набитый журналистами со всего мира, – хороший индикатор симпатий и антипатий. В курилках и пресс-баре без конца пережевывались все вехи звездной карьеры российского фигуриста: нервные срывы в Солт-Лейке и Будапеште, не бог весть какие качественные выступления на более мелких турнирах. В целом же разговоры сводились к тому, что чемпион мира попросту испугался конкуренции. На этот раз – со швейцарцем Стефаном Ламбьелем, потрясающе чисто (в отличие от Плющенко) откатавшим свою программу в квалификации.

Однако предположение, что слух о травме создан искусственно, наотрез отмел коллега Мишина, украинский тренер Валентин Николаев.

– Если у фигуриста проблемы с пахом, это сразу видно, – сказал он. – Женя был сверхосторожен во вращениях, в прыжках. Все «открытые» положения явно давались ему большими усилиями. Не знаю деталей травмы, но могу предположить, что Плющенко беспокоит левая сторона паха. При правосторонней травме он не смог бы прыгать аксель – это нестерпимо больно. Травма левой стороны создает колоссальные проблемы с другим прыжком – тулупом. Собственно, поэтому, как я понимаю, спортсмен был вынужден отказаться от четверного – заменить его лутцем. И все равно было видно, что Жене крайне некомфортно кататься. Но винить его нельзя – он сделал все что мог…

Сразу после чемпионата, с которого Плющенко был все-таки вынужден сняться, фигуриста прооперировали в Германии. Травма оказалась двусторонней.

Спустя несколько недель, когда фигуристу уже было разрешено потихонечку нагружать ногу тренировками, все бульварные газеты запестрели сенсацией: Плющенко женится!

Скоропалительность решения не брался объяснить никто. Даже Мишин. В один из моих приездов в Питер, когда мы разговорились «за жизнь», он лишь вздохнул:

– Cчитаю, что в любом событии нужно уметь прежде всего находить положительные стороны. Женя – такой человек, которому необходимо, чтобы рядом постоянно был кто-то близкий. Эту роль на протяжении его жизни играли разные люди. Его мама, я, кто-то из других тренеров, друзья… Правильным был поступок или нет, покажет жизнь. Причем очень скоро…

* * *

Я постоянно задавала себе вопрос: почему фигурист, который после ухода Ягудина остался практически единоличным королем в мужском одиночном катании, а главное – все его окружение, вполне способное обеспечить Евгению если не блестящую, то по крайней мере достойную прессу, вызывают порой такое раздражение у тех, кто эту прессу создает? С одной стороны, все было понятно. Журналисты всегда жаждут интриги. Если спортсмен постоянно побеждает, интрига может заключаться лишь в одном: чтобы он проиграл. Или выиграл, но так, чтобы о победе можно было слагать оды. Но таких побед не случалось. А главное, налицо был постоянный недостаток информации из первых рук. Общаться с прессой до соревнований и сам Плющенко, и его тренер по-прежнему отказывались наотрез, ссылаясь на сложившиеся приметы, да и после выступлений поговорить толком не получалось. На пресс-конференциях после международных турниров Евгений старался общаться с журналистами на английском языке, но по этому поводу одна из моих англоговорящих коллег как-то заметила:

– Лучше бы он говорил по-русски. Тогда, по крайней мере, можно было бы попросить о помощи переводчика. А так, получается, все вынуждены довольствоваться не истинными мыслями чемпиона, а дежурным и весьма ограниченным набором знакомых фигуристу английских слов.

Публикации о Плющенко в российской прессе продолжали появляться довольно часто, но большинство из них имели ярко выраженную бульварную направленность. Вряд ли спортсмен и тренер стремились к этому сознательно. Скорее просто не до конца понимали, каким образом избежать ошибок. На одном из турниров Мишин сетовал:

– Договорился с журналистами, пригласил их к себе на дачу, стол накрыл, организовал баню. А открыл газету – и обомлел: во всю страницу моя фотография в трусах и буденовке. Пингвин какой-то…

В пресс-центре тогда хихикали долго: «А что он хотел увидеть, если уж потащил в баню корреспондента с фотоаппаратом?»

Уже на Олимпийских играх в Турине мне вдруг позвонили из одного из московских журналов.

– Вы не могли бы прислать нам статью о Плющенко?

Материал был сделан и отправлен. На следующий день телефон зазвонил снова.

– Мы все получили. Но у нашего главного редактора возник ряд вопросов. Вы пишете, что Евгений не привез в Турин супругу, потому что она ждет ребенка. Нужно срочно уточнить: каков срок беременности, какой пол у ребенка, где она собирается рожать. Заодно нам нужна информация о том, как звали предыдущую девушку Плющенко, почему они расстались? По телевизору передавали, что в Турин собирается приехать мама Жени. Пожалуйста, спросите, как они будут проводить свободное время, по каким магазинам и ресторанам ходить, сколько намерены потратить на это денег…

Представив, какую реакцию может вызвать у фигуриста хоть один из этих вопросов, я, давясь от смеха, ответила:

– Давайте считать, что вы мне ничего не заказывали. Без обид…

В моей собственной газете тоже хватало сложностей. В предвкушении победы Плющенко, которую вся страна ждала больше, чем любую другую, даже крохотная информация с упоминанием имени фигуриста встречалась на ура. Никакие объяснения, что до выступления мне не хотелось бы лишний раз дергать спортсмена или тренера вопросами, в расчет не принимались. Масла в огонь невольно подлил один из членов российской делегации Саша Ратнер. Накануне приезда Плющенко в Турин (уже было известно, что фигурист намерен поселиться не в олимпийской деревне) он зашел в офис «Спорт-Экспресса» в главном пресс-центре, крутя на пальце связку ключей. На вопрос: «Ты куда собрался?» Ратнер ответил:

– Да вот, нужно квартиру проверить, убедиться, что она готова к заселению. Послезавтра ночью Плющенко в аэропорту встречаем…

– А посмотреть на квартиру можно? – осторожно поинтересовался шеф нашей олимпийской бригады Лев Россошик.

– Да ради бога…

На следующий день в «СЭ» появился репортаж. Поняв, что отвертеться от задания, сильно, на мой взгляд, отдававшего желтизной, не получится, я постаралась сделать все возможное, чтобы по крайней мере заранее дать максимально приближенную к действительности картинку, если газета (в чем я не сомневалась) попадется Мишину на глаза. Описание вряд ли могло порадовать тренера:

На первый взгляд квартира весьма удобна. Две спальни с двумя узенькими кроватками в каждой из комнат, небольшая столовая, примыкающая к крошечной кухоньке, малюсенький санузел, ванная, стиральная машина. Все старенькое, чтобы не сказать допотопное, но аккуратно и с любовью вычищенное. До входа на каток – минут семь-десять неторопливого шага по относительно тихой улице. Из неудобств – отсутствие внутреннего двора (в домах более современной постройки считается дурным тоном, если дверь в подъезд расположена в непосредственной близи от проезжей части). Окна спален и один из двух балконов тоже выходят прямо на дорогу, так что лишний раз окно не откроешь. Слишком шумно и пыльно – третий этаж. И почти прямо под балконом – бензоколонка. Есть, правда, еще один балкон – втрое большего размера, но он уже занят необычным жильцом – голубем весьма несчастного вида. Сетка, затягивающая открытое пространство балкона от пола до потолка, и надпись «Птичку не трогать» ясно дают понять: голубь является неотъемлемой частью квартиры. Непонятно, правда, кто будет кормить птицу во время Игр…

Расчет оправдал себя. В день выхода газеты я появилась на катке, и почти сразу меня подозвала к себе российская судья Марина Саная. «Мишин», – одними губами прошептала она, протягивая телефонную трубку.

– Там что, на самом деле все так плохо? – с места в карьер поинтересовался тренер.

– Жить можно. В остальном – все, как я написала. Не уверена, что спать будет удобно – слишком старые кровати.

– А что за птица?

– А черт ее знает. Страшненькая. В корзинке сидит.

– М-да… В любом случае спасибо. Очень полезная информация. Мы прилетаем в Турин поздним рейсом, поэтому мне точно нужно знать заранее: сколько человек может реально разместиться в этой квартире, если одну из комнат мы полностью отдадим в распоряжение Евгения. Не хотелось бы, приехав среди ночи, обнаружить, что кому-то негде спать. Будем думать…

Наутро Ратнер сообщил: Плющенко и Мишин уже в Турине. Поселились в олимпийской деревне.

* * *

Выиграет или проиграет? С каждым днем пресс-центр лихорадило все больше. Информацию о Плющенко собирали по крупицам из всех доступных источников, и каждый трактовал ее, как хотел. Было чувство, что за именем фигуриста журналисты давно перестали видеть живого человека. Видели только ньюсмейкера, фигура которого стопроцентно обеспечивает спрос изданиям и перекормить которым публику невозможно, сколько ни пиши. Стоило Плющенко подхватить какое-то желудочное заболевание и пропустить одну из официальных тренировок, тут же понеслась очередная волна слухов: «Фаворит занервничал. И не отравление это вовсе. А медвежья болезнь».

Мне было отчаянно его жалко. Довольно давно – еще начиная с самой первой своей «журналистской» Олимпиады – я успела понять, что Игры напрочь глушат во мне журналиста со всеми вытекающими из этой профессии обязанностями: необходимостью любой ценой добывать информацию, корпоративной солидарностью и так далее. Остается лишь мощный всплеск прежних спортивных ощущений, главное из которых – всепоглощающее сопереживание тому, кто идет на старт. Для Плющенко и Мишина поражение было бы равнозначно смерти. Особенно для Евгения. Во время летнего визита в Питер я познакомилась с его мамой Татьяной Васильевной. Наша не очень продолжительная – пока сам Плющенко тренировался на льду – беседа раскрыла для меня фигуриста гораздо больше, чем все когда-либо читанные его интервью. За очень простыми словами по кусочкам складывалась картинка очень непростой жизни. Где было все: вставшая перед 11-летним провинциальным мальчишкой необходимость выживать в чужом городе и среди чужих людей, беспросветная нищета, одиночество… И всепоглощающее желание вырваться из всего этого в другую жизнь. Стать самым лучшим и самым знаменитым. Олимпийским чемпионом.

Ради осуществления этой цели Евгений был готов работать до кровавого пота. А после того как проиграл Ягудину в Солт-Лейк-Сити, цель стала манией, затмившей все остальное.

В Турине Плющенко был обязан выиграть. Никакой другой фигурист в мире не заслуживал этого в большей степени. Он однозначно был сильнейшим. Но именно это и внушало опасения. Слишком часто на моих глазах фаворит проигрывал главный старт своей жизни. Олимпиада в этом отношении – самое непредсказуемое и, может быть, самое подлое с точки зрения спортивной справедливости соревнование на земле, порой возносящее до небес неизвестно кого и убивающее великих. Где побеждает, как правило, не тот, кто сильнее (равнозначно сильных соперников в олимпийском финале может быть десяток), а тот, кто лучше других способен справиться с самим собой.

Игры в Турине были, пожалуй, первым турниром, где я не только не осуждала стремление Мишина полностью изолироваться и изолировать ученика от каких-либо контактов с посторонними и прежде всего – прессой, но в глубине души всячески его поддерживала. Нужно было любой ценой сберечь нервы фигуриста до старта.

В репортаже с короткой программы, который складывался на голых эмоциях прямо в ходе проката, поскольку материал был последним и должен был быть отправлен в редакцию минута в минуту, я тогда написала:

Когда человек выходит на старт с побелевшими от внутреннего напряжения глазами, это ничуть не менее страшно, чем разорванные мышцы. Местами Плющенко не попадал в музыку, но, черт возьми, какая разница, попадал он в нее или нет? Он сделал все. То, что в его положении вряд ли сумел бы сделать любой другой спортсмен.

То же самое я могла бы повторить и после финала.

Когда соревнования были наконец завершены, нервов хватило только на то, чтобы выдохнуть: «Выиграл. Слава богу…»

Микст-зона была переполнена до такой степени, что волонтеры опасливо косились на пластиковые щиты заграждений, отделяющих коридор для спортсменов от представителей прессы. Появились проигравшие – Брайан Жубер и американец Джонни Вейр, заметно расстроенные тем, что не сумели попасть в тройку. Затем призеры – Стефан Ламбьель и канадец Джеффри Баттл. Не было только Плющенко. Сначала его прямо у льда задержала одна телекомпания, потом – другая… Потом из-за кулис появилась русскоговорящая девушка-волонтер:

– Я сказала Евгению, что его ждут в микст-зоне русские журналисты. Он не захотел выходить. Сказал, что придет прямо на пресс-конференцию.

Дальнейшее проистекало в привычном ключе. На пресс-конференции, которой предстояло стать заключительным протокольным мероприятием дня, Плющенко штампованно ответил на несколько вопросов и тут же покинул зал, сославшись на необходимость торопиться на допинг-контроль. У выхода с катка чемпиона и его тренера уже ждала машина, которая должна была ненадолго завезти триумфаторов в «Русский дом»,[5] а затем – в аэропорт. Еще до финала было известно, что родные Плющенко настаивают на его возвращении в Санкт-Петербург сразу после окончания мужского турнира и что фигурист действительно намерен вылететь в Россию первым же рейсом. Собственно, поэтому недоумению коллег, как и моему собственному, не было предела. Как могут хотя бы тренер и агент не понимать, что именно сейчас, когда десятки людей из всех без исключения изданий страны и новостных агентств жаждут общения с чемпионом и готовы трубить о героической победе на весь мир, нужно использовать ситуацию на всю катушку? А кроме этого, должно же быть хотя бы элементарное уважение к людям, делающим свою работу и выполнившим, что немаловажно, свою часть джентльменского соглашения: не беспокоить Плющенко просьбами об интервью до старта?

Однако это были только ягодки. Наутро в пресс-центре появился специальный выпуск «Коммерсанта», где была опубликована сделанная в «Русском доме» статья Андрея Колесникова, в которой свежеиспеченный олимпийский чемпион представал крайне недалеким персонажем, а его тренер, рассуждая об олимпийских победах в целом, походя глубоко оскорбил чемпиона Игр-1976 американца Скотта Хэмилтона. Самым ужасным и не укладывающимся ни в какие этические рамки было то, что оскорбительный комментарий был связан с тяжелым заболеванием, которое перенес Хэмилтон, – раком яичек.

Оставшиеся в Турине тренеры и спортсмены, которым газета попалась на глаза, пребывали в шоке. «Зачем? Мало того, что американец относится к числу наиболее уважаемых в фигурном катании личностей. Так ведь помимо этого ему принадлежит самый престижный и самый денежный в мире профессиональный коллектив „Stars on Ice“. Неужели неясно, что после таких высказываний путь Плющенко-фигуриста на американский рынок может оказаться закрытым навсегда?»

Сильнее всех переживал оставшийся в Турине Закарян. Когда день спустя мы встретились на каком-то из олимпийских мероприятий, он был готов рвать на себе волосы и даже не говорил, а стонал:

– Боже мой, несколько лет моей работы – псу под хвост! Ну зачем? Зачем он это написал?

– Резоннее спросить, зачем Мишин это сказал, – пожала плечами я. – С одной стороны, прекрасно понимаю, как именно это могло произойти. Дикое напряжение, стресс, усталость, неконтролируемые эмоции. Достаточно бокала вина или просто тарелки нормальной горячей еды, чтобы «поплыть» и сгоряча ляпнуть что угодно. Но Колесников – журналист. Его задача – поднимать тираж издания. Ему деньги за это платят. А тут – такой «товар»! Не удивлюсь, кстати, если узнаю, что фамилию Хэмилтон Колесников впервые услышал как раз от Мишина. Выдумать такое сам он попросту не способен. Это для нас, тех, кто работает в фигурном катании, Плющенко и Мишин – свои. Какие есть, но свои. А для человека со стороны они – просто персонажи. К тому же, как следует из написанного, – весьма одиозные. Находка просто. А в этом случае – наплевать, как скажется та или иная фраза на дальнейшей карьере того, о ком пишут. Неужели не понятно?

– Что делать? Что делать? – продолжал причитать Ари. – Мы же и так потеряли не одну сотню тысяч долларов из-за того, что Женя уехал в Питер.

– Почему?

– Так ведь на Олимпийских играх после победы весь серьезный бизнес только начинается. Платные интервью, контракты, встречи с нужными людьми. Все заранее расписано было.

– Зачем же он тогда уехал?

– Я так понял, что велели ему. Мол, жена скучает…

* * *

Три дня спустя Россошик, сам полуживой от накопившейся за время Игр нервотрепки и усталости, хмуро сообщил мне:

– Завтра в десять утра чтобы была в офисе нашего олимпийского комитета. Плющенко пресс-конференцию дает. Специально для российских журналистов.

– Лева, побойся бога! Я всю последнюю неделю ложусь не раньше пяти утра. А вечером – снова «в ночное» – на каток.

– Ну, интервью-то надо бы сделать. Потом отоспишься…

Плющенко появился перед собравшимися в неважном расположении духа. Как шушукались за его спиной сопровождающие, чемпион чуть ли не с трапа рвался «набить Колесникову морду». Но вместо этого был вынужден отправиться в главный пресс-центр. И сразу пошел в наступление:

– Я – лучший фигурист планеты, делаю все что могу, чтобы прославить свою страну, у меня – гениальный тренер, самый лучший в мире, вы должны писать именно об этом, а пишете непонятно что!

– Женя, а вам не кажется, что для того, чтобы в газетах писали то, что хотите вы, неплохо было бы общаться с журналистами? Например, выходить в микст-зону, – не выдержала я.

– Я там был! Если вы сами в это время были в другом месте, это ваши проблемы!

Никакого интервью, естественно, не получилось. Сказать, что я очень об этом жалела, было бы сильным преувеличением.

Глава 12

Две судьбы

«Очи чорние – лалала-лала – очи чорние, американские…» – пел во весь голос на туринской улице перед катком «Палавела» на ломаном русском языке один из американских телевизионщиков. Его можно было понять. Впервые за все время олимпийского турнира по фигурному катанию представительница его страны захватила лидерство и имела все шансы сохранить его до конца.

Когда Ирина Слуцкая исполнила свою короткую программу и вышла на первое место, у меня в ложе прессы зазвонил мобильник. Звонивший – человек из «внутренних» кругов и весьма близкий к судьям – сказал: «Ирину будут убирать. Жестко. Сейчас начнется».

Что имелось в виду, было понятно. Японка Шизука Аракава, итальянка Каролина Костнер и американка Саша Коэн, которым по жребию выпало выступать после Слуцкой, имели очень хорошие шансы на то, чтобы обойти россиянку.

На трибуне рядом со мной за соревнованиями наблюдал чемпион США Джонни Вейр.

– Мой фаворит – Ирина, – сказал он. – Она не маленькая девочка, как большинство других. Сильная, взрослая женщина, которая уже выиграла множество соревнований и продолжает их выигрывать. Умная. Не теряет контроля над собой ни при каких обстоятельствах. Безусловно, она – спортсменка до мозга костей. Но посмотрите: есть Саша Коэн, которая катается, как танцует. Очень красиво. Красивых фигуристок много. Но ни одна из них не способна кататься, как Ирина. У нее свой собственный стиль, не сравнимый ни с каким другим. Поэтому я за нее и болею.

– А как же Саша?

– Я уже сказал. Саша на льду – как красивая, нежная фарфоровая куколка. Очень хрупкая, очень талантливая. Но иногда она делает ошибки…

Разговоры о том, что в Турине судьи будут во что бы то ни стало стараться «топить» россиянку и тащить наверх ее американскую соперницу, лично мне казались сильно притянутыми за уши. В конце концов, кто решил, что четыре золотые награды ни в коем случае не могут быть отданы одной стране? Был же пример Лиллехаммера, где вплоть до женского финала по трибунам и под ними курсировали все те же, аналогичные туринским, аргументы и слухи. Что у России уже есть три золота. Что Америке позарез нужна своя чемпионка и что ею, вне всякого сомнения, должна стать Нэнси Керриган. Что победа Оксаны Баюл состояться не может, потому что не может, и все! Украину в начале 1990-х еще как-то не привыкли отделять от развалившегося СССР, так что в сознании подавляющего большинства задействованных в фигурном катании иностранцев Баюл по-прежнему оставалась неотделимой частью ненавистного «советского» блока. Но выиграла же тогда эта кроха!

Быть одиночницей в России – само по себе приговор. В прежние времена (и это давно не секрет) фигуристками приторговывала своя же, советская, федерация, чтобы обеспечить более гарантированную судейскую поддержку в наиболее золотоносных для СССР видах: парном катании и танцах. С появлением на международном льду России ситуация изменилась мало. За представителей парных видов фигурного катания страна продолжала биться любыми доступными средствами, за одиночниц – никогда.

Слуцкой уже доводилось испытывать это на себе. В Солт-Лейк-Сити, где российская фигуристка одним судейским голосом проиграла американке Саре Хьюз.

– За день до олимпийского финала я гуляла по магазинам и наткнулась в центральном зале на громадный монитор, по которому транслировали наши выступления в короткой программе, – вспоминала Ирина три года спустя после тех Игр. – Мишель Кван, как вы помните, стала там первой, но, просмотрев тот повтор, я лишний раз убедилась, что переиграла ее по всем компонентам, кроме разве что спиралей. Шаги у меня были значительно более сложные, вращения тоже. Прыжок с шагов Мишель сделала в недокрут – это было прекрасно видно. Ну а комментарий к показу был такой: приходите, дорогие зрители, завтра на каток, и вы увидите, как три олимпийские медали будут разыграны тремя американскими фигуристками. Там было сделано все, чтобы сценарий сложился именно так.

Ирина была права. Причиной того поражения стала вовсе не помарка Слуцкой в произвольной программе, за которую столь рьяно уцепились арбитры. А два золота и серебро, завоеванные Россией в трех первых видах программы. Страна с лихвой выполнила олимпийский медальный план – и руководителям команды по большому счету было без разницы, чем завершится турнир одиночниц.

Протест они все-таки подали. Даже два. Один – по поводу результатов в короткой программе, где Слуцкая проиграла одним голосом Кван, другой – по поводу итога произвольной с требованием вручить российской фигуристке вторую золотую медаль – так же, как было сделано в парном катании в случае с канадцами Джеми Сале и Давидом Пеллетье. Было очень похоже, что на этот бессмысленный в общем-то шаг президента Федерации фигурного катания России вынудили гораздо более высокие (и не факт, что спортивные) руководители.

ИСУ отклонил оба протеста. Первый, вернее, даже не рассматривался, так как был подан российской стороной слишком поздно – через два дня после соревнований в короткой программе. На второй последовал лаконичный ответ: «Оценки, выставленные бригадой арбитров, были честными и корректными».

Главная беда российских чиновников заключалась в полном незнании своих прав и существующих в спорте законов. И в атавистическом, глубинном страхе перед самостоятельным принятием каких-либо решений, даже когда все права на их стороне.

Канадцы, выцарапавшие вопреки всякой логике олимпийское золото для своей пары, шли, по сути, совершенно противозаконным путем. Им повезло – своего добились. Более того, добились официального награждения. А после того как канадская и российская пары изобразили на пьедестале общую радость, у большинства журналистов (и не только российских) в памяти осталось лишь одно: о русских вытерли ноги.

Спортивные руководители России до того награждения молчали, а после него начали возмущаться вслух. Но почему же тогда никому из них своевременно не пришла в голову мысль о том, что Елене Бережной и Антону Сихарулидзе вообще не следует во второй раз подниматься на пьедестал? Свое золото они выиграли (в отличие от канадцев, которые его просто получили). И гимн для них сыграли. Хотят канадцы поучаствовать в персональной церемонии по поводу персонально выколоченных из МОК медалей – ради бога. Но при чем здесь мы? Отказались же бронзовые призеры – китайцы. Ведь нет и не может быть закона, по которому в данной ситуации можно наказать российских фигуристов или страну в целом за игнорирование спектакля, в котором их фактически вынудили участвовать?

Так же запоздало пришло понимание того, что шанс повернуть ход борьбы в женском турнире в свою пользу после короткой программы у нас все-таки был. Пусть крохотный, не дающий никакой гарантии. Но был.

* * *

Слез за кулисами после женского финала в Солт-Лейк-Сити лилось немало. Плакала Мишель Кван, так и не сумевшая выиграть свою последнюю, как она считала тогда, Олимпиаду – падение перечеркнуло все надежды. Глотала злые слезы Слуцкая: соотношение судейских голосов 4:5 – самое обидное, что только может случиться на Олимпийских играх. Бились в истерике, не веря собственному счастью, Сара Хьюз и ее тренер Робин Вагнер.

В Турине Хьюз сидела совсем рядом с трибуной прессы. Она приехала поддержать родную сестру. Но болела, как мне показалось, за Слуцкую. Этот феномен трудно объяснить: нередко случается, что олимпийский чемпион, закончивший выступать, внутренне испытывает гораздо больше симпатий к спортсменам своего поколения, особенно к тем, у кого выиграл сам, нежели к тому, кто пришел на его место.

На Коэн же чемпионка Солт-Лейк-Сити смотрела с некоторой ревностью и даже легким превосходством. Во взгляде угадывалось: «Я уже выиграла Олимпиаду. Сумеешь ли ты?»

* * *

Есть немало спортсменов, искренне полагающих, что Игры ничем не отличаются от любых других соревнований. Не получилось стать первым – ничего страшного. И ведь не поймешь – то ли действительно ничего, то ли форма самозащиты такая. Мол, не очень-то и хотелось. Вот, к примеру, у канадца Курта Браунинга пять высших наград мировых первенств, четыре Олимпиады за спиной – и ни одной, даже бронзовой, медали Игр. Мешает это Браунингу, а с ним и всей Канаде считать фигуриста великим? Да ничуть!

Но есть и такие, для кого проигрыш на Играх становится крахом всей спортивной жизни. Со временем притупляется боль, вроде бы затягиваются раны. Но присмотреться – раны зияют, да так, что врагу не пожелаешь.

Таким – нечеловеческой силы – ударом обернулись туринские Игры для пятикратной чемпионки мира Мишель Кван. Всю свою спортивную жизнь американка мечтала именно об олимпийском золоте, была крайне близка к победе еще в Нагано-1998, но в итоге осталась ни с чем.

Наверное, никому не дано понять, за что судьба так беспощадно обошлась с этой уникальной спортсменкой. Сейчас уже во всем случившемся видится некий символизм: на своих первых Играх – в Лиллехаммере – Кван готовилась выступать, но так и не вышла на лед. В Турине – на последней Олимпиаде – сюжет повторился.

В Лиллехаммере ей было 13. Почти ничем непримечательный вне катка крохотный ребенок преображался, едва коньки касались льда.

– Я обратила на Мишель внимание именно тогда, – сказала мне в Турине Татьяна Тарасова. – В какой-то момент она начала исполнять «спираль» – элемент, в котором фигуристы обычно стараются отдохнуть, поберечь силы, – и в этой ласточке было столько мощи и рвущейся наружу страсти, что мне даже стало не по себе. Так кататься дано только великим.

Примерно тогда же трехкратная олимпийская чемпионка Ирина Роднина, работавшая в международном центре фигурного катания в Лейк-Эрроухеде, рассказывала:

– Когда Кван тренируется на льду, трудно поверить, что человек вообще способен на такую работу. Мы всегда думали, что так много, как работают российские фигуристы, не работает больше никто в мире. Но по сравнению с Кван остальные – просто непроходимые бездельники.

Свой первый чемпионат мира Кван выиграла в 1996-м в Эдмонтоне. С крошечным превосходством опередила китаянку Лю Чен. Через год уступила корону соотечественнице – Таре Липински. Поражение было логичным: у Кван начались проблемы созревания. Как рассказывали очевидцы, на тренировках в Америке Кван падала в голодные обмороки, стараясь справиться с начавшим расти весом. И при этом продолжала работать как сумасшедшая.

В 1998-м она снова стала чемпионкой.

За месяц до того чемпионата ей было суждено пережить первую олимпийскую трагедию в своей спортивной жизни. На Игры в Нагано Мишель приехала в роли стопроцентного фаворита. Всего за неделю до этого выиграла чемпионат США, причем ее выступление было признано лучшим за всю историю женского одиночного катания. Что наглядно подтверждалось оценками – 15 «шестерок» за два проката.

Чуть ли не больше, чем сам турнир одиночниц, в Нагано мне запомнилась пресс-конференция Кван и ее тренера Фрэнка Кэролла после короткой программы. Кэролл много говорил об искусстве в целом, умении ученицы «слышать» музыку, трактовать образ, шутил, что победная программа досталась ему всего за 4 доллара 95центов – столько стоил уцененный компакт-диск с записью концерта Рахманинова. А под конец добавил:

– Мы вообще не думаем о золоте!

– Мы о нем мечтаем, – в полной тишине зала непроизвольно выдохнула Кван.

Возможно, именно там, когда победа не состоялась (Мишель проиграла 14-летней Таре Липински), между спортсменкой и тренером пробежали первые трещинки. А может, это случилось чуть позже. Очевидно другое: за четыре года, разделившие Игры Нагано и Солт-Лейк-Сити, взаимопонимание в идеальном союзе было неуловимо нарушено.

Сейчас уже не помню, на каких соревнованиях это случилось, но точно так же, как в Нагано, на пресс-конференции после не очень удачного для себя выступления, когда Кэролл стал говорить, что спорт есть спорт и, с его точки зрения, все в порядке, Кван вырвала микрофон и, срываясь на крик, выпалила: «Ничего не в порядке! Ничего!»

Они расстались перед Играми в Солт-Лейк-Сити. До этого Кван сумела выиграть еще два чемпионата мира подряд – в 2000-м и 2001-м. Тогда же она дала отставку хореографу Лори Ничолс, которая на протяжении всей карьеры Мишель ставила для нее потрясающие по красоте программы. Причина угадывалась без труда: видимо, в какой-то момент Кван сочла поддержку своего ближайшего окружения недостаточной. А раз так – дальнейшая совместная работа не имела никакого смысла.

В Солт-Лейк-Сити Кван проиграла снова…

В фигурном катании нередко бывает, что спортсмен в начале произвольной программы заваливает какой-то особенно важный для себя прыжок и, забыв обо всем, начинает (как правило, безуспешно) «гоняться» за ним: пробовать повторить снова и снова. Решение Кван остаться в любительском спорте еще на один четырехлетний олимпийский цикл больше всего напоминало именно такую гонку за призрачным олимпийским золотом. Она стала работать со Скоттом Уильямсом, но после выигранного в 2003-м в Вашингтоне еще одного мирового чемпионата ушла и от него. Новым тренером стал Рафаэль Арутюнян. А перед олимпийским сезоном Кван неожиданно обратилась за помощью еще и к Татьяне Тарасовой. Та согласилась («Когда спортсмен до такой степени хочет добиться результата, отказать ему невозможно»).

Втроем они проработали все лето. В один из дней, оставшись с Тарасовой вдвоем в раздевалке, Кван вдруг сказала тренеру:

– Наверное, это ненормально и очень трудно объяснить, но я до сих пор очень хочу соревноваться. Мне кажется, что ни в каком профессиональном шоу я никогда не найду того, что столько лет составляло смысл моей жизни. И очень боюсь, что сама жизнь потеряет смысл…

Услышав это, Тарасова не выдержала, заплакала.

Тем летом Кван проделала титаническую работу. Новая система судейства ударила по ней наотмашь. Все то, чему фигуристка училась на протяжении почти двадцати лет, в рамках появившихся требований не тянуло даже на второй уровень сложности. В возрасте, когда большинство ее ровесниц уже заканчивают карьеру, Мишель пришлось учиться многим элементам заново.

Это получилось. Перед началом сезона Кван постоянно приглашала на свои тренировки экспертов из Американской федерации фигурного катания, и те подтверждали: слабых мест в программе пятикратной чемпионки мира не осталось.

А потом случилась травма, которая вывела фигуристку из строя на несколько месяцев.

Проблемы со здоровьем появлялись у американки и раньше. По-прежнему беспощадное отношение к себе в тренировках и постоянные переохлаждения привели к артрозу тазобедренных суставов. Первый раз это дало всерьез знать о себе в 2004 году в Дортмунде, в период акклиматизации, когда все болячки неизменно обостряются. Затем история повторилась в Москве. Любые мало-мальски действенные рекомендации медиков по возможному лечению натыкались на жесткое неприятие матери Кван («Сначала ты должна родить здоровых детей, а потом можешь сколько угодно принимать сильнодействующие препараты»).

Попытки лечить артроз традиционными китайскими методами иглоукалывания не давали эффекта. Не на такую боль они были рассчитаны. И не на столь истерзанный нагрузками организм.

В Турине заболевание вспыхнуло по новой. Сам климат альпийского предгорья часто оказывается для ревматиков чрезмерно опасным. Возможно, Кван имело смысл приехать на Игры еще раньше: временнáя разница в девять часов требует как минимум девятидневной адаптации. В этом случае Мишель имела бы шанс пережить акклиматизацию в режиме более спокойной работы, а после этого плавно подвести организм к привычным тренировкам. Она же, наплевав на недомогание, бросилась в Игры как в омут. По ночам просыпалась от невыносимой боли, но изо всех сил запрещала себе даже думать о том, что не сумеет выйти на олимпийский лед.

Последней каплей стала церемония открытия. Простояв несколько часов на холоде, Мишель окончательно поняла: все кончено.

Она еще раз появилась на катке следующим утром – после очередной бессонной ночи. Какими-то нечеловеческими усилиями заставиласебя пойти на тройной прыжок. Упала. Снова начала разбег – и снова рухнула на лед. После третьей неудачной попытки, еле передвигая ноги, заскользила к выходу.

Потом была пресс-конференция, на которой Кван, безуспешно сдерживая слезы, объявила: она снимается с соревнований.

Придя в пресс-центр на следующее утро, я открыла в компьютере олимпийскую справочнуюсистему, чтобы распечатать досье на Кван. В разделе «биографии участников» имени великой фигуристки уже не значилось.

* * *

Спортивная карьера Слуцкой складывалась не менее драматично, чем у Кван. После того как фигуристка в шестой раз выиграла чемпионат Европы, журналисты всего мира неизменно стали упоминать ее имя в контексте с двумя другими: Соня Хени и Катарина Витт. Никому, кроме этих трех спортсменок, не удавалось завоевать шесть золотых медалей на европейских первенствах. Но вот парадокс: если Хени и Витт, казалось, рождены именно для фигурного катания, то каждая очередная победа Слуцкой заставляла задуматься, что главный ее талант заключается вовсе не в умении лучше других скользить по льду или выполнять прыжки и вращения. А в характере. Недаром один из величайших тренеров современности как-то сказал: «Есть люди, безумно одаренные двигательно, есть – рожденные для конкретного вида спорта, а есть и такие, у кого талант побеждать написан на лбу, когда они выходят на старт».

Подавляющее большинство таких спортсменов обладает, как правило, еще одним неоценимым для спорта качеством: максимум своего потенциала они способны раскрыть именно тогда, когда все складывается против них.

Примеров тому в жизни Слуцкой было великое множество. Кто, например, мог предположить, что, не попав в сборную в 1999-м и пропустив целый год выступлений, она вернется – и в третий раз станет чемпионкой Европы? Что одним голосом проиграет золото Солт-Лейк-Сити, но спустя всего месяц станет чемпионкой мира? Что, вынужденная на год оставить тренировки из-за тяжелейшей болезни, не просто вернется на лед, но выиграет чемпионат мира еще раз?

Упрямством (сделать первой то, что до нее не делал никто другой) и бойцовским характером (не сдаваться, как бы ни было тяжело) Ирина словно добирала все то, чего не дала ей природа: элегантной утонченности, женской пластики, длинных ног. Всего того, что в представлении большинства ценителей женского катания всегда считалось неотъемлемыми чертами фигуристки-чемпионки.

Миру фигурного катания на самом деле сильно повезло, что судьба свела в одном временном и профессиональном пространстве Слуцкую и ее тренера Жанну Громову. Хорошо знающие Громову люди утверждают, что человека большего упрямства и целеустремленности даже в большом спорте можно встретить нечасто. Как фигуристка она не добилась больших успехов – выигрывала первенство города, но тем городом была даже не Москва, а провинциальная Вологда. Зато стремление стать тренером оказалось настолько велико, что Громову ничуть не обескуражил провал на экзаменах в столичный институт физкультуры. И пусть поступила она туда лишь со второй попытки, но вслед за первым высшим образованием получила и второе – в ГИТИСе. Не думаю, что Громова сильно обольщалась первой победой своей подопечной на взрослом чемпионате Европы. И в Софии, и через год в Париже Слуцкая побеждала за счет голой техники, заметно уступая соперницам в артистизме. Однако, судя по тому, как фигуристка менялась год от года, тренер умела делать выводы из каждого критического отзыва. Несмотря на собственный диплом хореографа, она не задумываясь отдавала Ирину в руки самых выдающихся постановщиков – Елены Матвеевой, Джузеппе Арены, Игоря Бобрина. Словно знала заранее: наступит день – и для ее девочки не останется на льду ничего невозможного.

После самого первого выигранного мирового первенства в 2002-м, которое слегка подсластило горечь поражения на Олимпийских играх, Слуцкая заявила, что всерьез подумывает о том, чтобы оставить фигурное катание как минимум на год и родить ребенка. Это тут же дало повод задуматься, что на самом-то деле спортсменка не намеревается продолжать любительскую карьеру. И если вернется, то разве что на профессиональный лед.

Но все получилось совсем иначе.

Первые неприятности начались именно в 2002-м. Обычно в конце сезона Ирина на месяц уезжала в Израиль на Мертвое море – чтобы избавиться от накопленных за сезон болячек. Но тогда не получилось: после победы на чемпионате мира фигуристку ждали в «Туре Коллинза». А из Америки Ирина вернулась с тяжелейшим бронхитом, перешедшим в астму.

Проблемы со здоровьем заставили на время отказаться от мысли о ребенке. Подлечившись, фигуристка начала было тренироваться и даже в очередной раз выиграла европейское первенство, но тут на нее свалилась новая беда: тяжело заболела мама. А вскоре после этого у Ирины обнаружилось почти неизлечимое заболевание ревматического характера, диагностировать которое врачи не могли несколько месяцев.

Можно сказать, что не бывает худа без добра: болезнь стала для Слуцкой самой серьезной соперницей из тех, что встречались в жизни. Спортсменка дралась с диагнозом, как с живым существом. Вопреки рекомендациям врачей, вопреки здравому смыслу.

– После Игр в Солт-Лейк-Сити был период, когда я искренне не могла понять, зачем продолжаю тренироваться, – вспоминала она. – Медалей и так полно – не солить же… Год такими мыслями маялась. А когда заболела, почувствовала, что не просто безумно хочу кататься, но и смогу. Врачи с ума сходили, недоумевая, как можно постоянно принимать гормональные таблетки и при этом не только не поправляться, но и продолжать тренироваться и выдерживать довольно большие нагрузки. Хотя меня больше всего убивала не болезнь, а именно эти таблетки. Диагноз ведь тоже поставили не сразу. Однозначно сказали одно: нужно провести в постельном режиме как минимум полгода. И вот тут-то во мне взыграл дух противоречия. К счастью, врачи во многом шли навстречу. Разрешали на ночь уезжать из больницы домой, когда сошли синяки от лопнувших сосудов и я стала кое-как ходить. Самое противное, что сосуды лопались на ступнях, и ноги к вечеру сильно распухали – не наступить. Но даже в таком состоянии я брала собаку и каждый день гуляла с ней в парке по три-четыре часа. А потом вдруг анализы стали приходить в норму. И я решила попробовать кататься. По пять минут, по десять…

Тяжелые испытания всегда заставляют человека взрослеть. Вернувшись в спорт после болезни, Слуцкая была уже совсем не той бесшабашной, порой несдержанной на язык, а временами – откровенно капризной барышней, какой ее помнили еще совсем недавно. Она могла в довольно резких выражениях отреагировать на просьбу об интервью или фотосессии, но такие отказы, если случались, уже не выглядели капризами: профессиональная до мозга костей в своем отношении к спорту фигуристка требовала этого и от остальных.

Как-то она сказала:

– На самом деле я ничего не имею против журналистов. Просто нужно понимать: если готовлюсь к важному старту, лучше меня не трогать. Мне в этот период не до разговоров. Все расписано по минутам. Любая потеря времени, которую приходится отрывать от отдыха между тренировками, начинает раздражать.

«Стоит найти ключик, и душа раскрывается нараспашку», – сказал о Слуцкой в Турине мой давний знакомый журналист агентства Associated Press Сальваторе Цанка, пишущий о фигурном катании много лет и знающий Ирину с момента ее первого появления на взрослом льду. Таким ключиком стала победа на чемпионате мира-2005 в Москве – всего за год до туринских Игр. Это было выступление, какого женское фигурное катание не знало многие годы. Ирина не скрывала эмоций ни на льду, ни придя после награждения в пресс-центр. В кулаке она сжимала медаль, словно не до конца еще веря, что все закончилось. И говорила, говорила, перескакивая с одной темы на другую, выплескивая из себя остатки нервного стресса.

– Это неописуемо – сколько радости сейчас испытываю. Эта медаль самая дорогая в моей коллекции – я это знаю точно. Пережить столько, сколько я пережила… До сих пор руки трясутся – и уже невозможно понять, то ли от напряжения, то ли от радости.

* * *

После Игр в Солт-Лейк-Сити Ирина говорила:

– Я почему еще так долго не могла смириться с результатами – мне кажется, что олимпийское золото должно быть выстрадано. Тренировками, нервами, травмами, слезами. Мне бы не было обидно, если бы выиграла Кван. Потому что она эту медаль заслужила. Так же, как и я. Мы досконально знаем, как много лежит в этом куске позолоченного металла. А Сара Хьюз даже не догадывается об этом. Возможно, я не права, но считаю именно так.

В Турине Кван уже не было. Была Коэн.

Разговоры о возможном судейском раскладе в женском турнире, вне всякого сомнения, сыграли свою роль. Уже в короткой программе Коэн вышла на старт, как королева, прекрасно осведомленная о силе своего войска. Слуцкая – как одинокий боец, оставшийся у последнего укрепления с автоматом в руках, понятия не имея, исправен тот или нет. Спортсменок разделили в итоге всего три сотые балла, но преимущество осталось на стороне американки.

Перед финальным выступлением женщин одна из наиболее известных в США обозревателей Кристин Бреннан, работающая на газету «USA Today», дала свой анализ происходившему в короткой программе. По мнению Бреннан, арбитры отчаянно засуживали Сашу Коэн в угоду России. Мол, прыжки у американки были не хуже, чем у главной соперницы, а что касается артистизма, то свести разницу между соперницами к 0,91, было, по мнению журналистки, категорически неправильным. С ее точки зрения, Коэн должна была оторваться «на милю». Резюме вышло незатейливым: судьи сделали все возможное, чтобы разрыв в оценках россиянки и американки был небольшим.

Но в произвольной Коэн упала. Зашла на прыжок снова, намереваясь его повторить, и опять ошиблась – лишь каким-то чудом устояла на ногах. Для нее все было кончено.

Интрига продолжала раскручиваться. Шизука Аракава из Японии откаталась блистательно, как никогда в жизни. Вышла на первое место, опередив американку в общей сложности почти на 8баллов. Установила личный рекорд. И поднялапланку для Слуцкой на почти недостижимую высоту.

Слуцкая упала тоже. Не выдержала нервного напряжения. Все случилось в точности по сценарию Солт-Лейк-Сити: пока две главные претендентки караулили друг друга, вперед выскочила третья.

Среди 12 судей у японки был лишь один, как принято говорить, «свой» – тот, что поставил фигуристку выше всех еще в короткой программе. Ее на самом деле не собирались ни «топить», ни «вытаскивать». Она все сделала сама. Вне всякого сомнения, это был лучший прокат Аракавы за всю ее предыдущую жизнь. Поэтому и результат вышел достойным.

После подобных выступлений тяжело продолжать борьбу. Они убивают морально, уничтожают всякое желание сопротивляться. Но отчаянно верилось, что это не коснется Слуцкой. Как она умеет бороться, было известно всем. То, в какой форме соперницы, было известно Ирине доподлинно: не могла не видеть по множеству мелких признаков, которые спортивный наметанный взгляд ловит автоматически. И несмотря на это, после утренней тренировки в день выступления в произвольной программе она бросила: «Всех разорву!»

Могла? Да.

А может быть, и нет. Если бы Слуцкая выиграла, ее победу, вне всякого сомнения, можно было бы считать главным событием туринских игр. И не было бы никаких слов, способных передать ценность этого золота. Потому что против Слуцкой в этот вечер играло все. Три уже завоеванные Россией в фигурном катании золотые награды, бесконечные разговоры о том, что ее «сдадут», как сдавали в Солт-Лейк-Сити, негласно расплачиваясь за уже достигнутый успех, и этот последний, будь он неладен, стартовый номер – сорок минут ожидания «казни» после разминки под непрерывные аплодисменты в адрес соперниц. Их-то ведь тоже она не могла не слышать.

Так тяжело, как в финале, она не каталась давно. А к концу программы просто сникла. Из катания ушла душа, и оно превратилось просто в механический набор не самых сложных элементов. Было видно, что фигуристка думает лишь о том, чтобы как можно быстрее уйти с катка. И что каждый шаг по олимпийскому льду для нее – как босыми ногами по раскаленным углям.

Могла ли она остаться не третьей, а второй, опередив Коэн? Тоже, наверное, да. Кто был хуже, а кто – лучше, бывает непросто определить, когда те, кого сравнивают, допускают промахи. Саша упала один раз, а после второго прыжка, где тоже все шло к падению, каким-то образом сумела устоять на ногах, хотя имела все шансы потерять еще один балл. От Слуцкой ее выгодно отличало то, что два срыва подряд заставили спортсменку собраться и завершить программу так, словно никаких ошибок не было. И главным впечатлением от программы стал не нервный психоз американки на первой минуте, а чистота линий, четкость элементов и превосходная хореографическая постановка. Тоже своего рода героизм – выжать из программы все возможное, когда шансов выиграть уже нет.

Впрочем, для российской спортсменки цвет медали уже не имел никакого значения. Она не была золотой – вот что по-настоящему повергало в траур как Ирину, так и всех ее болельщиков.

Хотя вряд ли на самом деле это важно. В олимпийских Афинах, где поражением закончилась карьера четырехкратного олимпийского чемпиона Александра Попова и мы, болельщики, точно так же страдали от невозможности найти хоть какие-то слова утешения, мне довелось поговорить с Кеесом ван ден Хугенбандом – отцом голландского пловца, выигравшего у Попова и в Афинах, и за четыре года до этого в Сиднее. Но когда я обмолвилась, что проигравший Попов, видимо, перестал быть кумиром для его сына, Кеес вдруг сказал:

– Вы что, всерьез считаете, что эти поражения имеют значение? Попов на всю жизнь останется великим. Он сделал в cпорте столько, сколько вряд ли сумеет сделать в своей жизни кто-либо другой.

Глава 13

Поколение Next

Один мой знакомый коллекционер из Германии, более двадцати лет занимающийся собиранием всего, что так или иначе связано с Олимпийскими играми, как-то сказал:

– Каждый мой коллега мечтает заполучить в коллекцию золотую олимпийскую медаль. Когда кто-либо из чемпионов по каким-то причинам решает расстаться с таким трофеем, информация об этом расходится в наших кругах мгновенно. Но если бы золотую медаль предложили купить мне, я бы, наверное, не смог этого сделать. Не поднялась бы рука. Слишком хорошо представляю, какую ценность она имеет для того, кто ее выиграл. Возможно, я слишком сентиментален, но не хотел бы стать человеком, который просто-напросто воспользовался ситуацией.

Олимпийские медали тем не менее продаюти покупают. Не часто, конечно, но бывает. В 1994-м в самолете Осло—Москва выдающийся, несколько лет назад ушедший из жизни фристайлист Сергей Шуплецов на моих глазах за пять тысяч долларов расстался с серебром, полученным на Играх в Лиллехаммере. «Очень нужны деньги», – сдавленным голосом произнес он, и на скулах заходили желваки.

Возможно, для человека, среди прочих медалей выигравшего за свою спортивную карьеру несколько олимпийских, расстаться с одной, тем более за солидную компенсацию, – не такая уж большая потеря. Но практика говорит об ином. Олимпийское золото для человека, который его выиграл, – бесценно. И ни одна награда в мире не идет с ним ни в какое сравнение.

Объяснить феномен Олимпийских игр мир пытается на протяжении многих десятилетий.

– Я до сих пор не могу понять, что это такое, – говорил мне выдающийся тренер по фигурному катанию Валентин Николаев, подготовивший вместе с Галиной Змиевской двух олимпийских чемпионов – Оксану Баюл и Виктора Петренко. – У меня высшее техническое образование. Знаю и могу объяснить, почему самолеты летают. Но когда смотрю на самолет, то по-человечески не понимаю, почему это не падает на землю. Так и с Олимпийскими играми. Все их отличие от любого крупного турнира заключается лишь в отсутствии рекламы на бортах. Судьи те же, участники те же, программы те же. А турнир совершенно другой. И напряжение на этом турнире не сравнимо ни с чем. Когда начинается сильнейшая разминка, в раздевалке даже спортсмены стараются не задерживаться. Потому что там – лиловый воздух ненависти. Между людьми, которые в обычной жизни – друзья. Но это – не человеческая ненависть, а ненависть к сопернику. Для меня такая атмосфера безумного напряжения страшно привлекательна. Хотя из тренера Игры вынимают душу гораздо больше, чем из спортсмена.

– Сколько раз видела вас у борта – в голову не приходило, что вы волнуетесь, – не поверила тренеру я.

– У меня есть фотография, сделанная в Лиллехаммере за несколько минут до произвольной программы Оксаны Баюл, когда я в одиночестве курил в душевой. Кто-то из ребят зашел, щелкнул фотоаппаратом – я не успел даже сообразить что к чему. Найду – покажу вам обязательно. Сами и взглянете. На человека, хорошо одетого, в приличном костюме, с бабочкой. И на эту рожу. Которую любой ценой надо спрятать подальше и выйти к своему спортсмену. Чтобы тому даже в голову не пришло, какой ужас сидит у тебя внутри. Потому что передается это состояние на тысячу процентов. Мгновенно. Знаете, как мне было холодно, когда Галя Змиевская сразу после Игр в Лиллехаммере уехала в Америку и я остался у борта один? Мы двенадцать лет стояли там вместе. Стоило нашему спортсмену поехать, она не просто облокачивалась, въезжала в меня, как бульдозер. А я прижимался к ней. Потому что обоих колдобило так, что стоять без опоры было просто невозможно…

Олимпийское золото – страшная вещь. Оно неизменно ломает жизнь человека, будь он спортсменом или тренером, на «до» и «после». По одну сторону, на этапе восхождения – нечеловеческий труд и великая цель. По другую – уже совсем другая жизнь и недопустимость мысли, что ты можешь стать вторым. Второе место автоматически становится трагедией. Я видела, как в 1992-м плакал в Барселоне великий пловец, восьмикратный олимпийский чемпион Мэтт Бионди, проигравший Александру Попову. Видела двумя годами позже – в Лиллехаммере, – как не мог говорить от спазмов в горле не менее великий американский фигурист Брайан Бойтано. И наверное, никогда не сумею изгнать из памяти слезы Александра Карелина, проигравшего в Сиднее. Каждый раз, когда приходится его видеть, понимаю: эта рана зияет в душе легендарного борца вот уже который год.

Об Олимпийских играх трудно писать достоверно, наблюдая за ними со стороны. Сопричастность – в любом качестве, будь ты журналист, врач или велосипедный техник, – кружит голову, притягивает, отравляет душу единственным желанием: увидеть победу своего спортсмена. Возможно, поэтому все то время, что продолжаются олимпийские баталии тех или иных Игр, все остальные события на планете уходят на второй план.

Олимпийские интервью, взятые сразу после победы, в которых спортсмен обстоятельно рассказывает о том, как именно боролся и побеждал, – редкость. Как правило все говорят одно и то же: «Счастлив. Ничего не помню».

И то и другое – неправда. В большинстве случаев у чемпиона остается лишь одно желание: закрыть глаза и ни о чем не думать. И полное опустошение. Победитель Игр в Атланте борец Бувайса Сайтиев, выигравший золото в вольной борьбе, так сказал об этом:

– Я так долго пытался представить себе, что буду чувствовать, став олимпийским чемпионом… И ничего не чувствую, кроме грусти. Была цель, мечта. Теперь же никак не могу разобраться в своих переживаниях. Как будто у меня отняли эту мечту.

Каждая олимпийская победа требует такой концентрации и самоотдачи, что не помнить ее невозможно. На осознание могут уйти сутки, недели, месяцы – но рано или поздно в памяти всплывают и остаются, как выжженные каленым железом, мельчайшие подробности собственного олимпийского поединка. До сих пор друзья-коллеги, случается, донимают вопросом: «А что ты сама чувствовала, выиграв в Монреале?»

Та моя победа состоялась тридцать c лишним лет назад. Она не была прогнозируемой – в команде хватало других, куда более титулованных и опытных претендентов. Хотя с годами, уже став журналистом, поняла: олимпийского чемпиона почти невозможно предсказать заранее. В большинстве финалов на победу в равной степени претендует каждый из финалистов. Да и результат, как правило, зависит вовсе не от физической готовности (к Играм на пик формы выходят практически все их участники), а от множества других, самых разнообразных вещей. И в первую очередь – от умения отрешиться от всего второстепенного.

До сих пор не могу забыть, как на протяжении полутора недель, предшествовавших выступлению, я, 18-летняя девчонка, не могла отделаться от мысли: «Это – война». Наверное, нельзя так писать о вполне мирной деятельности, но именно так, а не иначе воспринимают Игры те, для кого главным смыслом спорта всегда была победа.

Возможно, для кого-то это звучит странно. Все-таки Олимпийские игры – большой праздник. Особенно если ты приехал просто участвовать. Бесконечные фестивали, новые знакомства. Толпы туристов, фотографов, художников. Презентации всевозможных фирм, жаждущих осыпать каждого гостя дождем мелких подарков, торговые развалы на любой вкус, деликатеснейшая и самая разнообразная еда в олимпийской деревне.

Наверное, в Монреале все это тоже было. Наверняка даже было – купила же я там тоненькое золотое колечко с олимпийскими кольцами себе и кулон с канадским кленовым листочком в подарок тренеру, Валентине Николаевне Дедовой, которую даже не посчитали нужным взять в олимпийскую сборную. Правда, как покупала – не помню. А вот как дрожали ноги на последнем прыжке, помню, как будто бы это было вчера.

Еще помню, как, вынырнув из воды чемпионкой, вдруг с ужасом поняла, что не вижу трибуны, которая вдруг в каком-то тумане, сквозь черные точки в глазах, начала уплывать в сторону. Потом была пресс-конференция в небольшом зале, где какой-то странного вида, но до боли знакомый, при этом запыхавшийся мужик неотрывно смотрел на меня, периодически снимая и протирая запотевающие очки. А когда вопросы журналистов иссякли, вдруг срывающимся голосом произнес: «Леночка, дочка…»

Отца уже давно нет. Я же, случается, до сих пор с грустью думаю о том, что он никогда в жизни не видел, как я прыгаю на соревнованиях. Боялся, что может не выдержать этих переживаний…

* * *

Повторю уже написанное: тренеров, умеющих добывать в фигурном катании золотые олимпийские медали, в нашей стране всегда можно было пересчитать по пальцам одной руки. Станислав Жук, Татьяна Тарасова, Елена Чайковская, Тамара Москвина, Алексей Мишин. Так было более тридцати лет – слишком долго, чтобы считать это случайным совпадением. Наверное, они просто знали как. Понимали: когда на кону такая ставка, недосмотренной не должна оставаться ни одна мелочь.

Самым большим достижением Турина стали даже не три золотые российские медали. А то, что две из них были добыты не ветеранами тренерских ледовых битв, а людьми совершенно нового поколения.

Перед Олегом Васильевым я долгое время чувствовала нечто вроде вины. Татьяна Тотьмянина и Максим Маринин, с которыми тренер начал работать в 2001-м, уже в следующем сезоне выиграли чемпионат Европы, через год – еще один, причем если первая из этих побед выглядела отчасти случайной (в соревнованиях не принимали участия Елена Бережная и Антон Сихарулидзе), то вторая получилась по-настоящему роскошной: прекрасные программы, продуманные до мелочей костюмы, великолепное исполнение. А вот после с фигуристами словно что-то случилось. Как бы блистательно с технической точки зрения они ни катались, назвать их парой не поворачивался язык. Похожее бывает, когда на торжественном приеме, требующем парного присутствия, появляются живущие вместе, но давно и непримиримо враждующие супруги. Вроде и люди красивые, и держатся рядом, а сразу видно, что отношения – швах.

Холодность и безэмоциональность катания фигуристов настолько резала глаз, что меня порой трясло от раздражения. И Таня с Максимом, и их тренер по-человечески были мне очень симпатичны. Тем не менее я старалась писать о них как можно меньше, потому что понимала, что раздражение все равно прорвется между строк, обидит людей, а подчеркивать его я не должна хотя бы потому, что фигуристы совершенно не виноваты, что не оправдывают конкретно моих ожиданий.

Ожидания же были велики. Положение первой пары страны в России всегда было тяжкой ношей. Вся история фигурного катания, начиная с Олимпиады в Гренобле, где Людмила Белоусова и Олег Протопопов начали нескончаемую победную серию, просто-таки кричала о том, что проиграть парное катание мы не имеем права. Чем дальше, тем сильнее. Мысль о том, что Россия может остаться в этом виде без золота, казалась кощунственной как по одну сторону океана, так и по другую. На чемпионатах мира осечки случались не раз. Но Игры – это совсем другое.

К тому же звезд всегда так или иначе сравнивают с предшественниками. А ведь те не просто выигрывали. Они – очаровывали. В том числе – потрясающей «парностью», которой у Тотьмяниной и Маринина не было и в помине.

Безусловно, я рассуждала как максималист. Отдавала себе отчет в том, что излишне критична по отношению к спортсменам, иногда – откровенно жестока. Но ничего не могла с собой поделать. Потому что понимала: с таким, пусть даже технически безупречным катанием, олимпийскими чемпионами Тотьмяниной и Маринину в Турине не стать. Просто не дадут. Разве что соперники сами выкатят росссиянам «золото» на блюдечке, если ошибутся все и сразу.

Беда Тотьмяниной и Маринина заключалась еще и в том, что, даже выйдя на высший чемпионский уровень, они никак не могли отделаться от какого-то глубинного провинциализма, въевшегося в сознание еще с тех времен, когда фигуристы впервые приехали в Санкт-Петербург: Таня – из Перми, Максим – из Волгограда. В пару их поставила прекрасный тренер Наталья Павлова, она же, по сути, довела до первой европейской победы в 2002-м. Однако накануне того чемпионата Таня и Максим вдруг расстались с тренером. Фигуристов многие осуждали, упрекая в черной неблагодарности по отношению к наставнице, которая все эти годы не только тренировала спортсменов, но и решала все их бытовые проблемы.

Но в той истории была и другая правда. Тренер – почти что дрессировщик: профессия жесткая. Далеко не всегда в процессе работы отношения носят дипломатичный характер: случаются и грубость, и крик. Вот только реагируют на них спортсмены по-разному. То, что столичный, окруженный привычными стенами и близкими людьми человек воспринимает как сиюминутную, мгновенно проходящую неприятность, врезается порой в душу его сверстника-провинциала на всю жизнь. Последним бывает гораздо тяжелее признаться, если они чего-то не понимают, – неизбежно появляется страх быть поднятым на смех.

Это, собственно, и происходило с Тотьмяниной. Когда фигуристку впервые поставили в пару с Марининым (до этого она каталась как одиночница) и тот крепко – как положено в парном катании – взял ее за руку, Татьяна была настолько уверена, что это очередная попытка ее унизить, что начинала исподтишка царапаться.

Ежедневно приходя на каток, спортсменка до жути боялась в очередной раз нарваться на слово «деревенщина», но слышала его снова и снова. Причем от самого близкого на тот момент человека – тренера.

Необходимость непрерывно находиться в глухой защите от окружающего мира и привела к тому, что Татьяна и Максим отказались от наставника, как только почувствовали, что способны сами зарабатывать себе на жизнь. Некоторое время они катались без тренера, затем стали работать с Олегом Васильевым в Чикаго.

Васильеву пришлось взять на себя роль не только тренера, но и няньки. Учить подопечных английскому языку, вождению машины, обращению с кредитными карточками и банковскими счетами. Освоившись, Тотьмянина и Маринин заметно раскрепостились и на льду. Былая провинциальность проявлялась порой лишь в одном качестве: заметно болезненной реакции на какую бы то ни было критику со стороны.

Васильев, которому подоплека жизненного пути его спортсменов была известна гораздо лучше, чем журналистам, тоже болезненно относился к тому, что пишут о его группе в прессе. Никогда не отказывался от интервью, однако я постоянно чувствовала: лично на меня он обижается, хотя и не говорит об этом. Такие отношения угнетали, мешали работать. В сентябре 2004-го во время предсезонного проката, когда очередной плановый разговор «под диктофон» был завершен и тренер повернулся, чтобы уйти, я не выдержала:

– Олег!

Он приостановился:

– Что-то еще?

Я открыла крышку ноутбука.

– Простите, что лезу не в свое дело. Здесь – все выступления ваших ребят в прошлом сезоне. Фотосъемка. Обратите внимание, нет ни одного кадра, где Таня и Максим смотрели бы друг на друга. Ни одного! Может быть, именно поэтому их никто не воспринимает как пару?

В глазах Васильева мелькнул интерес.

– Гм… Я подумаю над этим. В любом случае – спасибо.

А полтора месяца спустя случилось страшное. Выступая на этапе «Гран-при» в Питтсбурге, Таня упала с поддержки.

Такие трагедии неизбежно заставляют людей переосмыслить всю жизнь. Можно только представить, что пережил в Питтсбурге Маринин, пока партнерша находилась без сознания, как мучительно он избавлялся от кошмаров и страхов, когда тренировки возобновились, но изменилсяи он.

На льду январского чемпионата Европы в Турине – на том самом катке, где год спустя было суждено пройти Олимпийским играм, Таня и Максим впервые предстали единым целым. С первого до последнего такта музыки Максим не отрывал от Тани глаз. Его движения выглядели не просто привычно отточенными, но крайне бережными. Возможно, они сами не отдавали себе отчета в том, насколько по-другому стало восприниматься их катание, но это действительно было так.

Собственно, именно с этого момента акции Тотьмяниной и Маринина начали неудержимо расти. В Америке, где они продолжали постоянно тренироваться, их наперебой приглашали в самые престижные телепередачи, брали интервью, болельщики толпами осаждали каток в надежде на автограф или совместную фотографию. Мне же доставляло истинное удовольствие наблюдать за действиями тренера. На протяжении двух сезонов он не сделал ни одного неверного шага. Безупречным выглядело все: выбор программ, музыки, костюмов. Умением просчитать заранее все возможные расклады и подготовить к этому своих спортсменов Васильев порой до боли напоминал мне его собственного тренера – Тамару Москвину. В чем-то даже превосходил ее.

– В чем вы видите свою главную тренерскую задачу на Играх? – спросила я Васильева на олимпийском катке.

– Уберечь ребят от возможной нервотрепки. Бывают моменты, когда мы обязаны принимать участие в каких-то мероприятиях, давать пресс-конференции, но даже при этом я стараюсь, чтобы нагрузка на психику у моих спортсменов была минимальной. Это достаточно тонкий момент: с одной стороны, неизбежно приходится кому-то отказывать в интервью, но с другой – я прекрасно понимаю, как легко можно кого-то обидеть. И естественно, стараюсь избежать этого. Честно скажу, тренерская работа для меня намного привычнее. Но пока, кажется, справляюсь.

Точно такой же вопрос несколькими годами раньше я задавала Москвиной. Она тогда ответила:

– Учить элементы на этой стадии, как понимаете, бессмысленно. Остается создавать спортсмену положительный настрой. Хвалить, успокаивать, следить, не повышается ли уровень стресса до недопустимого, вовремя подносить воду, салфетки, смотреть, чтобы не потерялась аккредитация, чтобы не опоздать на разминку, – то есть постараться снять с человека все проблемы, за исключением собственного выступления. В то же время где-то вовремя улыбнуться, встретиться с журналистами – способствовать тому, чтобы план выступления соответствовал твоему собственному сценарию и не был сорван в связи с непредвиденными ситуациями.

Тогда Москвина добавила:

– Начиная работать с парами, я не имела ни малейшего представления, сумею ли чего-то достигнуть. И долго-долго на протяжении этой работы видела перед собой, извините за образное выражение, только попы. Собственного мужа, Станислава Жука, Чайковской, Тарасовой. Их спортсмены были так далеко впереди, что я даже не мыслила, что когда-нибудь встану рядом. А вот когда хотя бы раз прошел дорогу до золота, то, начиная работать с новыми группами, уже совершенно иначе представляешь, куда идти, как добиваться цели. Ведь опыт – это не что иное, как некий комплекс действий, необходимый для достижения результата. Уже можешь себе позволить срезать углы, чтобы найти наиболее короткий путь к цели. Каждый раз, правда, это бывает по-новому…

После того как Тотьмянина и Маринин одержали в Турине совершенно блистательную победу, трудно было не признать: Васильев оказался превосходным учеником.

* * *

Победа Татьяны Навки и Романа Костомарова в танцах стала седьмой в российской олимпийской истории этого вида фигурного катания. И первой – в тренерской карьере Александра Жулина. Так что не было ничего удивительного в том, что даже после соревнований он никак не мог в нее поверить. Принимал поздравления коллег, а в глазах все еще стояло выражение полного неверия в то, что это именно его спортсмены делают круг почета по глади катка, поднимаются на пьедестал и уже оттуда машут всему миру, сжимая в руках золотые медали.

Ровно за 12 лет до этого момента я сидела на полу коридора Дворца спорта в норвежском Хамаре – под дверью, ведущей в раздевалки фигуристов, – и ждала, когда оттуда выйдут Майя Усова и Александр Жулин. На часах было полвторого ночи, журналисты и участники давно разъехались, завершив танцевальную пресс-конференцию, а серебряные призеры Игр так и не появлялись. То была моя первая зимняя «журналистская» Олимпиада, я отчаянно болела за «своих», разрывая душу между двумя российскими парами, каждая из которых в равной степени заслуживала олимпийского золота, и совершенно искренне не понимала, как можно уйти, не поглядев в глаза и не сказав какие-то слова поддержки тем, кто проиграл.

Что говорить людям, жизнь которых только что на моих глазах разлетелась в мелкие куски, я не знала. Да и говорить не пришлось ничего. Но та ночь, которую мы прожили по разные стороны тонкой фанерной перегородки, каким-то необъяснимым образом спаяла наши судьбы на всю жизнь.

Потом было еще много лет, на протяжении которых мне приходилось переживать самые разные победы и поражения. Видеть, как в раздевалке фигуристов в Нагано, куда мне удалось прорваться, врачи приводили в чувство вмиг обессилевшего от испытанного напряжения Евгения Платова после его второй олимпийской победы. И одновременно утешать бьющуюся в истерике Оксану Грищук («Да сделайте же что-нибудь! Ему же плохо!»).

Мои герои взрослели, расставались друг с другом, заводили новые семьи, я же понимала, что все они – не просто спортсмены, о которых приходится писать. А очень близкие и по-настоящему любимые люди. И как же я боялась увидеть первое олимпийское поражение Жулина-тренера!

Понимал ли он сам, насколько близка была Таня Навка – девочка, появившаяся в его жизни как раз после той, проигранной в Лиллехаммере Олимпиады и родившая ему ребенка, – чтобы повторить его собственный и очень горький для выдающегося спортсмена олимпийский путь? Думаю, что да. Ведь точно так же, как многие другие, не мог не чувствовать, что в сознании большинства арбитров Татьяне Навке и Роману Костомарову уже почти уготовано серебро. В лучшем случае – серебро.

Такой расклад диктовали негласные правила фигурного катания. К началу танцевального турнира Россия уже выиграла два «золота», а значит, настало время делиться.

– Когда силы тех, кто борется за золото, равны, «убрать» с пьедестала любого из конкурентов не составляет никакого труда, – грустно вздохнула по этому поводу Татьяна Тарасова. И добавила: – Причем «опустить» куда легче, чем «поднять».

Все четыре года, что Навка с Костомаровым подбирались к золоту Турина, мое отношение к этой паре было слегка снисходительным. Я искренне уважала танцоров за нечеловеческий труд в тренировках, с удовольствием общалась с ними вне соревнований, но каждый раз, когда Навка и Костомаров выходили на старт и побеждали, не могла не думать, что по сравнению с выдающимися чемпионами прошлых лет им не хватает чего-то главного. Быть уверенным в успехе, когда твои интересы негласно отстаивает такая страна, как Россия, – не бог весть как сложно. Если этой поддержки не будет, что тогда?

Первым по-настоящему чемпионским выступлением у Навки и Костомарова стала, пожалуй, победа на чемпионате мира-2005 в Москве. И все равно оставались сомнения: все-таки это Москва. Свои стены, свои болельщики, «свои» судьи. Ничего этого в Турине может не быть. Как и поддержки – если к началу танцевального турнира Россия сумеет завоевать свои «запланированные» две золотые медали.

В то, что подопечные Жулина не сдадутся без борьбы, я поверила за месяц до Игр. Во время чемпионата Европы в Лионе. В тот самый момент, когда надо льдом звучали заключительные аккорды великой музыки Бизе, из порезанной коньком руки Татьяны на лед текла кровь, а она еще сильнее сжимала пальцы, притягивая лезвие к голове. И улыбалась по-королевски, будто бы и не замечала впившегося в ладонь металла.

Ее слезы мир увидел месяц спустя. На олимпийском пьедестале.

Жулин не плакал. Но и улыбаться не мог – на это не осталось эмоций. Он даже не удивился моему появлению в закрытой зоне, куда журналисты не могли быть допущены по определению. Яже рвалась именно туда. Потому что знала: именно в эти минуты, когда спадает первый шок, человек говорит совсем не то, что полчаса спустя он скажет на пресс-конференции. Все пережитое выплескивается само собой. Нужно только слушать.

– Вас беспокоили разговоры о том, что России не завоевать золотую медаль в танцах? Что ее скорее всего придется отдать, расплачиваясь таким образом за две первые победы?

– «Беспокоили» – не то слово. Было безумно тяжело. Особенно после обязательного танца. Навка и Костомаров прокатались исключительно хорошо. Я говорю это не потому, что Таня – моя жена, а просто склонен считать, что и сам неплохо разбираюсь в фигурном катании. Точно так же, как мой ассистент Евгений Платов. Мы с ним, наверное, не самые плохие специалисты. С технической точки зрения прокат Навки и Костомарова в обязательном танце был однозначно блестящим. Но при этом некоторые судьи поставили ребят на шестое место, а кто-то даже на восьмое.

Во мне сейчас говорит не озлобленность – просто обидно. На протяжении целого года моя пара не проиграла ни одного старта ни у одного судьи. И вдруг, начиная с чемпионата Европы, в танцах стало твориться что-то необъяснимое. Меня не покидало ощущение, что воду в судейских кругах вокруг Навки и Костомарова мутят все больше и больше, и все это продолжалось буквально до последнего дня. Поэтому безумно рад, что Таня с Романом все-таки стали олимпийскими чемпионами. Считаю, эту победу им дал сам Бог. Они заслужилиее.

– Вы хотя бы иногда думали, что Татьяна может повторить вашу собственную судьбу? Быть действующей чемпионкой мира и проиграть Олимпиаду?

– Не думал. Таня с Романом сильнее, чем были мы с Майей Усовой. Я чувствовал это даже в тренировках, когда они вступали со мной в какие-то споры. Понимал, что они на самом деле сами ничуть не хуже менязнают, что им нужно. Что они рождены чемпионами. Они – лидеры по своей сути. Оба. С весьма непростыми характерами. Неуступчивые не только по отношению друг к другу, но и в общении с тренерами. Сглаживать все это было порой не так просто. Но я никогда не жалел, что выбрал себе такую судьбу. «Простые» спортсмены не становятся олимпийскими чемпионами. Хотя для Тани семья и ребенок всегда были на первом месте. Если бы даже мы проиграли… – На лице Жулина отразилась целая гамма чувств. – Скажу вам откровенно: после обязательного танца у нас состоялся разговор на эту тему. Мы c Таней сказали друг другу, что, чем бы ни закончились Игры, наш мир не изменится. Мы точно так же будем любить друг друга, вместе растить дочь, общаться с теми, кто нас поддерживал. И не позволим никакому поражению стать для нас катастрофой дальнейшей жизни.

– Кто стал инициатором такого разговора?

– Я.Понимал, что после двух подряд золотых медалей чемпионатов мира поражение на Играх может стать для Тани сумасшедшим шоком, который способен привести к самым непредсказуемым жизненным последствиям. Страшно боялся за семью. Сразу вспомнил свой собственный опыт, пережитый на Играх в Лиллехаммере. Там мы с Майей Усовой – моей бывшей супругой – не разговаривали после поражения двое суток. Не могли. Были не способны не то чтобы найти какие-то слова, но даже смотреть друг на друга. Именно после тех Игр я почувствовал, что окончательно сложился как личность.

Однажды до меня дошло, что придавать спортивным победам и поражениям такое значение, какое придаем мы, неправильно в корне. Кто сейчас вспоминает про Усову и Жулина? Да, мы проиграли Олимпиаду и в Лиллехаммере, и за два года до этого – в Альбервилле. Но кто сейчас помнит чемпионов? Такими воспоминаниями никто не живет подолгу. Они проходящи. Как глава книги, которую ты написал, а потом перевернул страницу. Могу назвать очень многих олимпийских чемпионов, которые, победив на Играх, больше не сделали в своей жизни ничего. Не нашли себя ни в какой другой профессии, не сложились как личности. И я больше всего мечтал о том, чтобы наша с Татьяной жизнь продолжала развиваться дальше. Чтобы мы реализовали себя как любящая пара, как родители, которые очень хотели бы родить еще одного ребенка. А то, что произошло в Турине, расцениваю как невероятный подарок, который мне сделала судьба. И знаю, что таких переживаний я больше не испытаю никогда в жизни. Ученики – это одно. Жена – совершенно другое…

…Спустя год с небольшим Жулин уже работал с другими спортсменами. Семья перебралась из американского Нью-Джерси в Москву, и было очевидно, что тренерская работа составляет для Александра гораздо больший смысл жизни, чем он сам когда-то представлял.

– Неужели вам не было тяжело после Турина, спустившись, образно говоря, с олимпийского пьедестала, снова окунаться в тренерскую работу на самом начальном этапе? – поинтересовалась как-то я.

– Психологический спад, безусловно, имел место, – ответил тренер. – Не то чтобы мне стало скучно, просто я успел позабыть, как много нужно сделать, чтобы появился результат. И что у Навки и Костомарова тоже был достаточно длительный период, когда что-то не получалось. Решающим фактором стало то, что я очень люблю тренировать. За то время, что провожу на катке, иногда даже о еде забываю. Разве что кто-то из родителей тарелку супа прямо на скамейку принесет. Но я готов работать и больше. Если бы не получал от этого столько удовольствия, давно поменял бы профессию и занялся чем-нибудь другим…

Послесловие

Наверное, никакой журналист не способен быть беспристрастным до конца. Когда работаешь с людьми на протяжении многих лет, если не десятилетий, о них становится невозможно писать, отбрасывая прочь собственные эмоции. Потому что их беды, радости, страдания и проблемы одновременно становятся и твоими тоже. Спорт в этом отношении – особенная статья. Слишком большой кровью даются победы, очевидцем которых ты являешься, чтобы воспринимать их равнодушно.

Каждые Олимпийские игры – как маленькая смерть. Когда чемпионы принимают решение завершить карьеру, неизменно кажется при этом, что все они были гораздо лучше, ближе и роднее, чем те, кому только предстоит занять их место. И что яркость пережитых бок о бок с ними минут, дней и лет не повторится больше никогда.

Это состояние я переживала четырежды. И каждый раз, как следует отоспавшись и придя в себя, вполне успешно убеждала себя в том, что больше – никаких эмоций и стрессов. Что все это – только работа, которой ни в коем случае нельзя позволить влиять на свою «другую» жизнь. Иначе никаких нервов не хватит. Однако через год-полтора после очередных Игр все благие намерения летели в тартарары. Появлялись новые люди, новые судьбы, новые надежды.

Кто знает, может быть, и самих спортсменов, уже, казалось бы, навсегда ушедших из спорта, так тянет вернуться обратно именно потому, что никакая другая профессия не способна дать такого количества адреналина и эмоций?

По иронии судьбы в тот самый день, когда заключительная глава в этой книге была дописана, мне неожиданно позвонил Дмитрий Горячкин – агент Алексея Ягудина:

– Вы меня разыскивали?

Я знала, что олимпийский чемпион Солт-Лейк-Сити намерен лечь на повторную операцию в Нью-Йорке, после которой, как предполагали американские врачи, он сможет продолжать кататься, не испытывая при этом постоянной боли в тазобедренном суставе. Приблизительные сроки планируемого хирургического вмешательства мне тоже были известны. Слегка настораживало то, что в течение целых трех недель, чуть ли не круглосуточно истязая мобильный телефон, я не могла получить никакой информации ни от Ягудина, ни от его окружения, включая агента.

– Прооперировали Лешку, – сломался под моим натиском Горячкин. – Он уже вовсю бегает, нагружает ногу. Но до начала осени это – информация не для прессы. С больницей был тоже заключен соответствующий контракт: если о деталях операции кто-либо из журналистов узнает от врачей или сиделок, мы имеем право предъявить клинике иск на баснословную сумму. И там будут обязаны ее выплатить.

– К чему такая секретность? – удивилась я.

– Так захотел Алексей. Он должен прежде всего понять, сумеет ли снова кататься серьезно. Так, чтобы вернуться в спорт. Тем более что возвращается Плющенко. Ведь именно ради этого он решился на операцию…

…Говорят, в одну воду нельзя войти дважды. Спорт порой опровергает и эту истину. Кто знает, может быть, соперничеству Плющенко и Ягудина кем-то свыше уже предопределено выйти на новый виток? Но что бы ни произошло в фигурном катании в гипотетическом пока будущем, это будет уже (простите меня за столь избитый журналистский штамп) совсем другая история…

Примечания

1

«Уголок слез и поцелуев», где фигуристы и тренеры ждут оценок после проката. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Книга «Мой Сергей. История любви», написанная Гордеевой в соавторстве с обозревателем журнала «Sports Illustrated» Эдом Свифтом, появилась в продаже 1 ноября 1996 года и сразу же стала бестселлером.

3

Джей Огден – один из менеджеров «IMG».

4

Анатолий Тарасов работал в ЦСКА и сборной.

5

«Русский дом» – традиционное на Олимпийских играх место чествования российских чемпионов, проведения официальных приемов, переговоров и т. д.

Content

Елена Сергеевна Вайцеховская
Слезы на льду

От автора

Глава 1 Путь к звездам

Глава 2 Жестокие танцы

Глава 3 Профессионалы

Глава 4 Первая русская пара

Глава 5 История любви

Глава 6 По ту сторону

Глава 7 Жизнь по бизнес-плану

Глава 8 Игры патриотов

Глава 9 Татьяна Тарасова

Глава 10 Битва титанов

Глава 11 Золотой мальчик И ЧЕРНЫЙ ПИАР

Глава 12 Две судьбы

Глава 13 Поколение Next

Послесловие

Примечания