Эльвира Барякина, Анна Капранова

Нежное притяжение за уши

Посвящается Ирине Семеновой за выдающиеся достижения в сфере критики наших литературных произведений.

Мы хотели как лучше, а вышло как всегда.

Виктор Степанович Черномырдин

ГЛАВА 1

Машуня Иголина могла бы считать себя счастливой: буквально сразу после окончания юрфака она стала адвокатом. Голубая мечта детства сбылась, оставалось только ждать хитроумных дел и громких процессов. Но буквально с самого начала все пошло слегка наперекосяк: Машуне хотелось расследований и мозговых штурмов, а вместо этого заведующий юридической консультацией Егор Егорович велел ей учиться и учиться и прикрепил к преуспевающему специалисту по разводам Василисе.

Василиса была классной теткой, но, видит Бог, ей было не до Машуни: ее работа вечно проходила в режиме страдной поры. В их маленькой комнатушке с утра до вечера толпились зареванные женщины и нервные мужчины, которые требовали раздела квартиры, детей и даже восьмитомника Джека Лондона. И едва Василисе удавалось разобраться с одним конфликтом, как в двери ломилась очередная жертва неудачной семейной жизни.

Машуня смотрела на все это безобразие из своего уголка и маялась от безделья, безденежья и скуки. Все компьютерные игрушки были пройдены, сканворды разгаданы, а приятели насмерть затерроризированы телефонными разговорами. Клиенты к адвокату Иголиной не шли, потому что у нее не было опыта, солидности, и вообще — никто ее не знал. Сердобольная Василиса хотела было поделиться с ней каким-нибудь несложным разводом, но Машуня гордо отказалась. За время сидения в одной комнате с коллегой само слово «развод» стало оказывать на нее плохое влияние: мало-помалу она начинала ненавидеть людей. А адвокат должен быть добрым и непробиваемым.

О деньгах Машуня старалась не думать. Еще совсем недавно друзья и родственники поздравляли ее с получением адвокатских корочек и пророчили поднебесные заработки. Но какие, к черту, могут быть заработки, если у Машуни не было работы?!

Она совсем было пала духом, но тут ей в голову пришла некая идейка о том, как скрасить свой печальный досуг: слегка разобравшись в нехитрых правилах пользования Интернетом, Машуня выяснила, что с помощью него можно было бы познакомиться с кем-нибудь…

О том, что с «кем-нибудь» надо знакомиться, ей чуть ли не каждый день напоминали все, особенно Василиса и мама. Зачем это надо было Василисе, известно было только Господу Богу, а вот мама мечтала о внуках и стремилась к счастью единственного ребенка. Машуня тоже стремилась к своему счастью, но что сделаешь, если все попадавшиеся ей мужики делились только на две категории: дураки и женатые? Женатые дураки, правда, тоже попадались, но это было уж совсем не в тему.

Вообще-то сначала мысль о размещении себя на сайте знакомств казалась ей не то что бы позорной, но какой-то немножечко постыдной. Однако скука и жажда новых впечатлений окончательно довели ее, и Машуня отсканировала свою парадно-выходную фотографию, заполнила анкету и сочинила послание для будущего бой-френда: «Ищу остроумного красавца, чтобы осчастливить и его, и себя».

Когда дело было сделано, Машуня совсем разволновалась: а что, если фотографию увидят знакомые? Они ведь наверняка подумают Бог весть что и засмеют «адвоката» Иголину на веки вечные!

Окончательно уверившись в том, что все это бесконечно глупо, Машуня неуверенно отъехала на своем стуле в центр комнаты.

— Что с тобой? — спросила ее Василиса, лихорадочно перелистывающая страницы потрепанного Семейного кодекса.

— Я дурилка! — печально констатировала Машуня. — И вообще, чего-то мне хочется… а кого, не знаю!

— Известно кого, — отозвалась та, не поднимая головы. — Мужика!

И долгожданный мужик появился уже через два часа. Даже не один. Открыв свой электронный почтовый ящик, Машуня обнаружила там целых два письма! Первое было от какого-то Николая, а второе — от Стаса.

Она лихорадочно затыкала мышкой, компьютер затрещал и выдал ей множество Николаевских строчек, не умещавшихся целиком на экране. Он писал о том, что «подруги замужем давно, а я о принце все мечтаю», только в переводе на мужской пол. В конце имелось признание ее, Машуниной, красоты и целых три предложения, посвященные надежде на встречу. Однако фотка Николая была совсем невзрачная и извлеченная, скорее всего, из пропуска.

Машуня задумчиво поводила мышкой по вытянутому испуганному лицу, украшенному юношескими усиками и, подумав «На фиг, на фиг, навсегда», открыла следующее письмо.

Послание от Стаса было лаконичным и решительным: «Срочно сбрось на пейджер, куда тебе позвонить». Номер и подпись. Все. На фотке же изображался красавец в белом, стоявший явно на какой-то заграничной улочке.

— Ой! — только и смогла произнести Машуня. — Ой, мама дорогая! Что делать-то? Василиса, освобождай, пожалуйста, телефон!

* * *

Они встретились через час на площади Горького.

Стас был вылитой моделью: эдакий высоченный красавец — как будто только что с обложки мужицкого журнала. Глазки, правда, соответствующие: блядские.

Первым делом он оглядел Машуню с ног до головы, одобрительно ей кивнул и заявил, что общаться лучше всего в близлежащем кафе «Примус».

— Что, думаешь, я самовлюбленное нечто? — спросил он, когда они забрели в прелестнейшую кафешку, снабжающую население города отличным пивом и укромными местечками.

— Ага, думаю, — призналась Машуня. Ей было весело и интересно, и отчего-то казалось, что она знает Стасика чуть ли не с первого класса.

— А еще что думаешь? — подначивал он ее.

Машнуя тоже не могла остаться в долгу:

— Еще думаю, что ты весь вечер будешь выпендриваться и пить много пива.

— Да ты, похоже, уже все про меня знаешь! — весело расхохотался Стас. — От этого я чувствую себя беззащитным!

— А вот это уже кокетство! — тонко заметила Машуня, зажигая свечку на их столике.

Стасик, конечно, должен болеть звездизмом и эгоизмом, его должны обожать девки всей планеты, но ей уже не было дела: у этого молодого человека имелся такой неиссякаемый запас привлекательности, что противостоять ему казалось преступлением.

* * *

Улыбаясь, она смотрела на него и думала о том, что Стас — бабник и мажор… Но уж такая душка!

Отблески пламени озорно поблескивали в его зрачках.

— Что, правда, совсем-совсем не любишь пиво? — спросил он, доставая сигареты.

Машуня скроила пуританскую рожицу.

— Мало того, я еще и не курю!

— Так ты, оказывается, пример для подражания, — проговорил он, дымя в сторону. — Наверняка, ты еще и училась на пятерки, а ночью спишь в ночной рубашке!

— Не-е-ет! — весело запротестовала она. — Ночью я сплю…

— Как?

— Ночью я сплю в голом виде!

— Очень хорошо! — обрадовался он.

В этот момент его пейджер на поясе взволнованно загудел. Стас быстренько заглянул в него и снова повернулся к Машуне.

— Теперь я знаю о тебе, что ты адвокатесса, спящая ночью голышом и ведущая трезвый образ жизни. Класс! В понедельник увидимся?

Ох, было так жалко, что этот вечер кончается! Бессовестное время протекло слишком быстро!

— Да, конечно… — с готовностью кивнула она.

— Тогда здесь в обеденный перерыв, который у меня наступает в тринадцать ноль-ноль. Сможешь?

— Смогу. Что, тогда пока?

Стас изобразил на лице полнейшее негодование.

— Пока?! А поцеловать меня со страшной силой?!

* * *

Всю субботу Машуня вела себя плохо, не помогала маме убираться и готовить и не обращала внимания на своего любимого пекинеса Геракла, который настойчиво звал ее гулять и от усердия нечаянно наделал лужу.

Ну как можно думать о пылесосе и даже о супе с фрикадельками, когда в жизни наконец-то произошло НЕЧТО?! И в понедельник это НЕЧТО продолжится!

Машуня не могла сидеть спокойно и от избытка энергии радостно металась по своей комнате. Споткнувшись о разобиженного Геракла, она упала на диван и вдруг встала на мостик. Потом, витиевато изогнувшись, грохнулась на спину и заулыбалась люстре с оранжевыми зайцами. Предчувствие счастья просто раскачивало ее изнутри, а от этого хотелось носиться, беситься, валяться и хохотать. Причем одновременно!

— Все твои крылья, — запела она ликующе, — нам не помогут, останься ля-ля!

Кто бы мог подумать, что через Интернет можно познакомиться с таким классным мужиком! Такая душка, такая рыбка, ох!

— Машуня! — строго позвала из ванной мама. — Во-первых, ты фальшивишь! А во-вторых, ты не вымыла плиту!

Жаль, что маме совершенно не понять, что в жизни главное. И вообще, если ей рассказать про Стаса, то она сразу заподозрит плохое и потребует привести его на профилактический осмотр. Дело в том, что она всю свою молодость проработала певицей в оперном театре, насмотрелась на богемную жизнь и с тех пор крайне подозрительно относилась к любым лицам мужского пола. Машуниного папу, например, она выгнала сразу после рождения дочери и с тех пор называла его не иначе как «этот жалкий конферансье». Даже Геракл, будучи самцом собаки, не заслужил маминого одобрения: она никогда не пускала его в свою комнату и утверждала, что его рыжая шерсть нарушает в ней климатические условия.

Чтобы скрыть свое истинное настроение, Машуне пришлось взять себя в руки и отправиться мыть плиту.

«Влюбляться во всяких Стасиков — это идиотизм! — внушала она себе, мучая в воде тряпку. — Чур, я не влюблена, чур, не влюблена! А чего же я вся избесилась тогда? Скачу тут, изгибаюсь?! И из-за кого? Из-за полувиртуального мужика… Но ведь красавец! И как круто целуется!»

Машуня бросила плиту на произвол судьбы, сползла на пол и в этой неестественной позе стала дальше предаваться сладостному мучению.

— Вот, Мария! — произнес ее внутренний голос. — Признайся, сколько тебе лет. Шестнадцать?

— Нет, — ответила она, потупившись, — двадцать два!

— А чего же ведешь себя как детсадошная?

— А вот! Хочу и веду! Какая же этот Стас зайка! А еще хочу, чтобы понедельник настал не послезавтра, а хотя бы завтра… Ой, а чего же я одену?

В это время висевший на стене телефон яростно взвякнул, оторвав ее от внутренних пререканий.

— Алло! — страстно прошептала в трубку Машуня.

— Привет, это Руслан!

— А, приветик!

Руслан был старым знакомым Машуни и время от времени звал ее посидеть в какой-нибудь кафешке или пошляться по улицам города, чтобы поговорить о глупостях и о своих страстях. Страстей у него было две: фейерверк и адвокат Иголина, и обоим он отдавался со всей душой. Правда, Машуне с ним было не особенно интересно, так что в основном их общение строилось по принципу «На безрыбье и рак — рыба». Да к тому же Руслан был женат, у него имелся малолетний детеныш… В общем, он был герой чужого романа.

Руслан давно это осознал, но не терял надежд и вечно завлекал Машуню с помощью своей второй страсти — фейерверка. Несколько лет назад он со своими братьями организовал собственную пиротехническую фирму и теперь являлся неизменным участником всех городских празднеств, а также некоторых личных торжеств местных новых русских.

Фейерверки у него получались такие, что просто дух захватывало, и Руслан постоянно приглашал Машуню на свои стрельбища и тем самым готовил почву для ее закадрения. Иголина же упорно не кадрилась, но невольно прощала ему и недвусмысленные намеки, и вранье, согласно которому она уже давно была его любовницей.

… Голос Руслана шипел и дребезжал в трубке.

— Машунь, а ты что сейчас делаешь? — спросил он как можно более интригующим тоном.

— Сижу на полу на кухне! — засмеялась Машуня, представив себя со стороны.

— Поехали лучше с нами, мы сегодня на буржуйской свадьбе стреляем! Сюрприз для жениха и невесты…

Маше было как-то совсем не до Руслана. Но Стаса нужно было ждать еще завтра и большую часть послезавтра… А салют — это красота, и он очень хорошо помогает скоротать время…

— Ночью, что ли? — спросила она, как бы раздумывая. — Я вообще-то выспаться сегодня хотела…

— Да не ночью! Поехали! Все будет происходить на крутейшей даче одного банкира. Хоть посмотрим, как настоящие люди живут! Часов в девять громыхнем, а потом сразу доставим тебя домой!

Машуня плотоядно улыбнулась. Она придумала себе развлечение и помимо салюта: было бы очень классно рассказать Руслану о своем знакомстве с супер-парнем Стасом и посмотреть, как у развратного пиротехника глаза на лоб полезут.

* * *

Пиротехнический УАЗик был как всегда завален какими-то железками, которые громыхали на всех встречных кочках. Руслан — по-парадному разодетый в ярко-желтую куртку и красную бандану — рассказывал Машуне, какую крутую аварию он видел сегодня на дороге, а два его брата-близнеца — Петька и Пашка, отличавшиеся от старшего лишь гвардейским ростом и юным блеском в синих глазах — тихо обсуждали важный вопрос: сейчас купить водку или после задания. Машуня слушала и то, и другое и смотрела в окно на кривобокие городские окраины. Ей не терпелось огорошить Руслана своими успехами на личном фронте, но пока не предоставлялось нужного случая.

Тем временем он тоже решил, что пора затариться «горючим» и, приказав Пашке затормозить на въезде в дачный поселок Расстригино, приобрел в местном супермаркете бутылку для мужчин и шоколадку для дамы.

Дача, на территории которой справляли свадьбу, выглядела грандиозной и весьма напоминала фазенду из латиноамериканского сериала: белые стены, зеленая крыша и множество всяких архитектурных излишеств.

Из-за резных ворот на пиротехнический УАЗик сразу затявкал маленький щенок, прицепленный к неправдоподобной цепи.

— Свои! — представился ему выскочивший из машины Руслан и, не обращая внимания на щенячий протест, открыл створки.

Двор от пустого бассейна до крыльца был забит разнообразными иномарками. Бледное закатное солнце светилось на тонированных стеклах и лоснящихся лицах пьяных. Все два этажа дачи сотрясались от оглушительной музыки, в ярко освещенных окнах мелькали силуэты людей, с трудом держащихся в вертикальном положении… Какой-то мужик в съехавшем на бок галстуке противно приставал к гитарообразной даме.

— Слава Богу, мы чужие на этом празднике жизни! — сразу обрадовалась Машуня и решила на всякий случай не уходить далеко от пиротехников. А то ведь кто их знает, этих новых русских? Пристанут еще…

* * *

Петька с Пашкой возились на лужайке перед домом, таскали свои железки, устанавливали их, укрепляли. Машуня знала, что это надолго, и что они проваландаются где-то с час, и пошла пока покататься на качелях, привязанных к ветке огромной березы.

Ей опять подумалось о Стасе. Вот наверняка он окажется сукиным сыном! А от этого заполучить его хотелось еще больше. Раскачиваясь потихоньку, она начала представлять, как он ее целует…

— Привет! — поздоровался с ней кто-то.

— Что? — вздрогнула она и, повернувшись, наткнулась взглядом на высокого юношу в плаще.

Он был изрядно «под мухой» и, чтобы ровно стоять, был вынужден цепляться за ствол березы.

— Привет! — настойчиво повторил он и вдруг недоверчиво спросил: — А ты кто?

— Я никто, — спокойно ответила Машуня.

— А-а, извините…

Юноша смущенно отступил и мотающейся походкой а-ля матрос на выгуле направился в сторону бассейна.

— Ну скоро, что ли, вы там? — крикнула Машуня пиротехникам. Ей уже слегка надоело ждать, и к тому же она начала мерзнуть.

— Все-все-все! Мы готовы! — заверил ее Руслан.

Любимая работа действовала на него почище горячительных напитков: глаза блестели, красная бандана сползла на лоб, а ярко-желтая куртка была уже перепачкана на локте. В общем, Руслан был счастлив.

* * *

Как только окончательно стемнело, Машуне выпала почетная обязанность охранять заграждение и следить, чтобы никто из зрителей ненароком не забрел на территорию стрельбища. Сделать это было трудно, ибо зрители представляли из себя неорганизованное стадо, которое то расползалось, то скучивалось, и то и дело сносило все преграды на своем пути. В середине толпы что-то белело, видимо, невеста. Какой-то самопальный народный ансамбль периодически запевал пьяными ревущими голосами:

— А-а нам все равно! А-а нам все равно! Пусть боимся мы волка и сову!

Им в ответ кто-то истерично ржал, но певцы не сдавались и в десятый раз повторяли одну и ту же строчку:

— А-а нам все равно!

Тем временем Руслан заглушил их всех, запалив плюющиеся искрами вертушки. Они яростно зашипели, и публика одобрительно завизжала. Потом в вышине что-то шибануло, и кляксы салюта разбрызгало по ночным облакам. Народ еще громче заверещал, и кто-то радостно завопил: «Горько!» и «Ура!». Залпы один за другим продолжали сотрясать небеса.

Машуня уже неоднократно видела все это, но каждый раз от огненной красоты у нее перехватывало дух. А еще интересней было смотреть на лица зрителей: в глазах отражались разноцветные блики, рты разевались от восторга. И только преисполненный гордости Руслан мельтешил своей яркой курткой в темноте, как будто все это его совершенно не касалось. Но Машуня знала, что уж он-то как раз больше всех и радуется.

Грянул еще один залп, и в небе вдруг вспыхнули два красных сердца, вызвав повальное умиление у толпы. Бухнуло еще, еще…

В этот момент кто-то из зрителей истошно завопил. Народ моментально сгрудился в кучу, вздохнул… Панические крики заметались над поляной…

Машуня тоже как-то испугалась и вытянула шею. Но за чужими спинами и головами ничего не было видно.

Откуда-то сбоку вынырнул Руслан.

— Ты не знаешь, что случилось? — спросила она тревожно.

Тот пожал плечами.

— Бог ведает… Сейчас проясним!

Когда он вернулся, толпа все еще продолжала громко выть и причитать. А Руслан как-то не спешил успокоить и объяснить, в чем дело. Его обычно довольное жизнью лицо было бледнее бледного.

Машуню все это как-то потрясло.

— Что с тобой?! — проговорила она, сжимаясь от какого-то тяжелого предчувствия.

Руслан сел на край бордюрчика, окружавшего клумбу, и нервно зачиркал спичкой по коробку.

— Кто-то только что застрелил жениха, — потрясенно проговорил он, уронив на землю и спички и сигарету.

* * *

Почти всю свою молодую и холостую жизнь Иван Федорчук отдал самосовершенствованию. К тридцати годам он имел отличную спортивную фигуру, светлую голову и познания, достойные участника телеигры «Что? Где? Когда?». Сам себя он считал честным, решительным и справедливым.

По внешности Иван очень напоминал Солдата-Победителя с поздравительных открыток на Девятое мая: такой же мужественный взгляд, дальновидно-серьезное выражение лица, широкие как степь плечи…

А еще Федорчук работал следователем в прокуратуре, и именно он был поднят с жесткой спартанской постели и отправлен среди ночи в Расстригино.

К моменту прибытия Федорчука на даче царил какой-то хаос. Часть гостей безвозвратно слиняла от греха подальше, часть билась в истерике, а часть просто валялась пьяной под всеми столами, кустами и даже в осушенном бассейне. Внедрившись в этот бедлам, Федорчук понял, что сейчас ему придется трудно: все свидетели происшедшего были не в состоянии сказать ни слова. Особенно это касалось невесты: она так нарыдалась над скатертью, которой был накрыт покойник, что в конце концов упала без чувств. Сделав трагичное лицо, Федорчук поглядел сначала на жениха и нашел, что тот был на редкость симпатичным парнем, потом — на невесту. Невеста была и постарше, и похуже, к тому же в истерике. Следователь вздохнул и приступил к работе: надо было ковать железо, пока оно хоть на что-то годилось.

Первым делом он решил избавиться от своего помощника — потомка старинного княжеского рода Миндии Гегемоншвили, который очень любил болтаться под ногами у шефа. По мнению Федорчука, этот сын Кавказских гор мог даже не надеяться на то, чтобы стать хорошим сыщиком: он был ветренен, смешлив, суетлив и мечтателен. Кроме того, к своим двадцати трем годам Миндия уже считался злостным бабником и алиментщиком, что для его начальника было вообще неприемлемо. Но уволить его к чертовой матери у Федорчука не поднималась рука.

Отправив Гегемоншвили на помощь паталогоанатомам, укладывающим жениха в «труповозку», Иван пошел общаться с представителями следственно-оперативной группы. Они активно бегали по дому и искали следы преступления. Вскоре их начальник — грустный дядечка, сплошь испещренный веснушками и морщинками, — подошел к Федорчуку. Как оказалось, его ребята уже разузнали, что выстрел был произведен, скорее всего, из комнаты на втором этаже, выходившей окошком на лужайку.

— Оружия не обнаружено, но зато мы разыскали вот что, — доложил он, поднося к носу Федорчука пакетик с тусклой винтовочной гильзой.

Следователь кивнул.

— Отправьте на экспертизу. А свидетели что?

— Мы пока согнали всех в холл и поставили часового, чтобы они, не дай Бог, не расползлись. Хотя половина из них не то что ползать, сидеть не в состоянии.

— Богатая свадьба была?

— Весьма, весьма.

Вообще-то Федорчук хронически не высыпался, так как вот уже три ночи подряд читал Жоржа Сименона… А тут надо допрашивать перепившихся свидетелей… Но его отношения к работе никто не мог поколебать, поэтому он постарался стряхнуть с себя сонливость и направился в дом.

В холле горел свет. Здесь и вправду было полно народу: те, кто мог говорить, говорил — громко, надрывно и вместе со всеми остальными. Прочие же клевали носом и даже храпели. Но не успел Федорчук как следует оглядеться и выбрать, за кого ему браться в первую очередь, как к нему подскочила какая-то чернявая коротко стриженая девица и абсолютно трезвым тоном произнесла:

— Слушайте, мне нужно домой! У меня мама беспокоится! — Голос ее вздрагивал, зрачки метались, и вообще весь облик был совершенно перепуганный. — Скажите своим людям, чтобы меня немедленно отпустили!

Федорчук смерил ее взглядом. Вот так всегда: если рядом с женщиной совершается преступление, она непременно впадает в прострацию. Правда, эта пока еще держала себя в руках и не порывалась рыдать и биться в истерике.

— Тогда давайте начнем допрос с вас, — миролюбиво предложил Иван, стараясь не натолкнуть ее на данную мысль.

Девица с готовностью кивнула.

— Записывайте: я, Мария Владимировна Иголина ничего не знаю, ничего не видела и понятия ни о чем не имею. Я просто приехала сюда с пиротехниками, которые делали фейерверк.

Федорчук воззрился на свидетельницу в недоумении. Вообще-то девушка была ничего — симпатичная. И если бы не хмурилась и не глядела на него, как санитарка на таракана, то была бы и вовсе нормальной… Но Мария Владимировна вызывающе надувала губы, так что ему пришлось придать своему голосу крайне занудный оттенок и повести себя по-бюрократски.

— Ваши выступления, гражданочка, здесь совсем неуместны. И давайте договоримся отвечать на вопросы в нормальном рабочем режиме… — Тут Федорчук отметил про себя, что у девушки еще и ноги красивые, и от этого густо покраснел.

Мария Владимировна вскинула на него яростные глаза.

— Я и так вам нормально отвечаю!

Федорчук покраснел еще больше, передохнул и поспешно нахмурился.

— Знали ли вы покойного жениха?

— Нет, — твердо ответила свидетельница. — Я его даже не видела. Ни в живом, ни в мертвом виде.

— Как так? Вы же были у него на свадьбе!

— Да говорю же, что нет! Я приехала сюда с пиротехниками. Просто так… Посмотреть на этот идиотский салют… Сначала я каталась на качелях — вон там, у березы. Потом меня Руслан поставил сторожить, чтобы гости не вломились на территорию стрельбища, потом начался фейерверк, и тут все заорали, что убили жениха! Все. Больше я ничего не знаю… Даже не могу вам указать, кто конкретно орал, потому что на улице было темно!

Мария Владимировна судорожно передохнула и сжала губы. То, что иногда людей убивают буквально при всем честном народе, потрясло ее до глубины души.

А Федорчук вдруг понял, что перед ним находится совершенно особенная девушка, упускать которую будет непростительным идиотизмом с его стороны.

— А что было дальше? — на автомате спросил он, всеми силами придумывая, как бы ему познакомиться с ней поближе.

Но Мария Владимировна не заметила его внезапного порыва.

— А дальше примчались ваши ненормальные менты и арестовали меня! — произнесла она сквозь зубы, все так же гневно глядя на Федорчука. — И вот с этим вам действительно надо разобраться: это нарушение элементарных прав человека!

ГЛАВА 2

Все происшедшее в ночь с субботы на воскресенье произвело на Машуню неизгладимое впечатление. Мало того, что почти у нее на глазах убили человека, мало того, что она сама напугалась до полусмерти, так еще этот ненормальный следователь Федорчук Бог весть сколько времени выспрашивал ее о каких-то совершенно не относящихся к делу вещах: сколько ей лет, где она работает, замужем ли она…

— Нет, ну надо же — какой кретин! — возмущалась Машуня, рассказывая обо всем Василисе.

В понедельник с утра у той выдалось несколько свободных минут, и она с удовольствием выслушала историю коллегиных похождений. Но в силу специфики работы Василисе во всем мерещились признаки нарождающихся или угасающих семейных отношений.

— Безусловно, ты ему понравилась, — заявила она после того, как Машуня описала ей сцену наглого вымогательства ее домашнего телефона. — Перед моими глазами прошли многие десятки следователей, и я тебе авторитетно заявляю, что обычно они так себя не ведут.

В другое время Машуня вступила бы с Василисой в долгий спор о том, что все ее домыслы нисколь не соответствуют действительности, и вообще с какой это стати она будет нравиться всяким занудным следокам… Но время подходило к обеденному перерыву, вернее к встрече со Стасом, так что надо было уже красить губы и вообще всячески приводить себя в порядок.

Перспектива свидания перешибала даже тяжкие впечатления от выходных дней. Но все равно Машуне остро не терпелось нажаловаться Стасику на жизнь и напугать чьей-то свадебной смертью. А в ответ хорошо было бы услышать что-нибудь утешающее и ободряющее. И совсем классно, если бы Стас обнял ее и сказал:

— Да ты что?! Разве можно по ночам ездить на всякие чужие свадьбы?! С тобой же Бог весть что могло произойти!

И тогда Машуня потупила бы глазки, виновато поникла и сказала:

— Я больше не буду.

А Стас обнял бы ее еще крепче и поцеловал.

… - Я пошла, — сообщила она коллеге. — Пожелай мне удачи в бою.

Василиса одобрительно осмотрела свою подопечную.

— Ты уверена, что он хороший мальчик?

Машуня сильно и уверенно кивнула:

— Мальчик-солнышко, зайка и конфетка.

— Ну тогда иди. Ох, ну и развернулась ты в последнее время: следователь этот, потом мальчик-солнышко…

Машуня бросила прощальный взгляд в зеркало.

— Следователь не считается. Он дурак.

* * *

Когда Машуня, сотрясаясь всем телом от волнения, вошла в полумрак «Примуса», то оказалось, что Стаса еще нет. Это было несколько досадно: все же она рассчитывала, что возникнет в его поле зрения вся такая опаздывающая и прекрасная, а он скажет:

— Ну наконец-то! А я уж беспокоиться начал.

Но беспокоиться пришлось самой Машуне. Она села за столик, заказала кофе плюс свечку и, придав себе элегантную позу, стала ждать.

… Обеденный перерыв давно кончился. За соседними столиками трижды сменились обедающие граждане, огарок оплыл почти до основания, но Стас так и не появился. Вместо него к Машуне неоднократно пытался подсесть какой-то щекастый мужик в малиновом пиджаке, но она ему категорически отказала во внимании. Мужик все не верил и через каждые десять минут вновь предпринимал попытку познакомиться.

Когда прошло полтора часа, Машуня поняла, что Стаса не будет. В голове стукались нехорошие мысли: «Случилось что? Или забыл? Или не сумел предупредить? Или просто решил приколоться?» Но она тут же вспоминала прошлое свидание и отметала последнее (самое неприятное) предположение. Она явно понравилась Стасу. Это было видно невооруженным глазом. Он и не думал над ней прикалываться. Он хотел с ней общаться и все такое…

Страшнее всего было возвращаться в контору и смотреть Василисе в глаза…

Как она и ожидала, завидев подопечную, специалист по разводам развернулась и, сияя поздравительной улыбкой, спросила:

— Ну?! Как?!

— Нормально, — отозвалась Машуня, оттягивая момент позора.

Но Василиса сразу все поняла.

— Что, — произнесла она едва слышно, — он уже больше не «зайка»?

Машуня упала на стул, губы ее затряслись, и ей мучительно захотелось зареветь.

— Не-е-ет! — всхлипнула она. — Ты не знаешь Стасика! Он хороший! Он бы пришел… Просто у него что-то случилось… Дай мне позвонить! — вдруг рявкнула она, вцепляясь в телефон.

В записной книжке на страничке под буквой «С» значилась кокетливая надпись, украшенная цветочком и улыбающейся рожицей: «Стас, пейджер ***, e-mail ***». Взглянув на всю эту информацию, Машуня совсем раскисла.

— Алё. Для абонента ***, - произнесла она в трубку дрожащим голосом. Стас, я ждала тебя полтора часа в «Примусе». Найди меня, пожалуйста. Мария.

Василиса понимающе смотрела на нее, а потом вдруг вынула из сумки конфетку и протянула ее Машуне.

— На-ка, утешься хоть чуть-чуть.

* * *

Машуня смутно надеялась, что Стас ей тут же перезвонит. Но он не откликнулся на ее призыв ни через пять минут, ни через тридцать, ни через четыре часа. То есть он просто канул в небытие, как будто так и надо.

Хвала небесам, Василиса вскорости убежала в суд и оставила Иголину наедине с самой собой. С течением времени Машуня настолько распалила свое воображение, что уже стала подозревать Стаса во всех смертных грехах и думать, что он специально ее заманил, а потом бросил. Коллеги-адвокаты несколько раз заглядывали к ней в комнату, пытались чего-то выспросить, но Машуня была не в состоянии отвечать ни на какие вопросы. И вообще ей хотелось побыстрее пойти домой и по дороге купить бутылку самой дешевой, самой вульгарной водки, напиться и забыться назло себе, Гераклу и маме.

Но до водки надо было еще дожить, и Машуня вновь полезла в свой любимый Интернет, чтобы хоть анекдотов там начитаться. Однако вопреки запросу на компьютерном экране почему-то открылся ее почтовый сайт.

— А я сейчас возьму и Николаю напишу! — сказала сама себе Машуня. — Он наверняка добрый и милый, и на свидания вовремя ходит!

Перечитав еще раз пространное Колькино обращение, она отправила ему следующее письмо:

«Здравствуй, Николай!

Позвони мне завтра по телефону ***, и мы договоримся о встрече.

Мария».

Эдакая месть вероломному Стасу немного успокоила Машуню. Вот будет теперь знать!

Буквально в следующую секунду на Василисином столе мерзко застонал телефон. Машунино сердце екнуло, совершило в грудной клетке какой-то немыслимый пируэт и замерло. «Стасик!» — ахнуло что-то в душе.

С силой откатившись от своего стола, она рванула на себя телефонную трубку.

— Алё!

Но это был не Стас.

— Мария Владимировна? — осведомился на том конце провода густой незнакомый бас. — Это следователь Федорчук. Мне бы хотелось с вами встретиться. Вы можете подойти ко мне завтра в девять утра?

Машуня так опешила, что даже не догадалась спросить, чего это следствие вдруг о ней вспомнило.

Определенно, сегодня Господь Бог не любил рабу свою Марию Иголину и слал на ее голову все новые и новые небесные кары.

* * *

Всю ночь Машуня проворочалась и прострадала, так что поутру встала совершенно разбитой. Мама уже ушла в консерваторию преподавать вокал и оставила ей на плите холодную кашу-овсяку, способствующую нормализации обмена веществ. Машуня для приличия поковыряла в ней ложкой и тут же скормила Гераклу: он любил все, что отвратительно выглядело.

Посещать Федорчука Машуне страшно не хотелось: почему-то казалось, что он кровожадно начнет у нее что-то выпытывать, требовать каких-то свидетельских показаний и вообще всячески портить настроение. Но не идти было нельзя, так что ей оставалось лишь корить себя за непроявленную вовремя сообразительность: вот почему нельзя было сослаться на зубную боль, похороны дальнего родственника или еще на какую-нибудь лабуду? Ведь в конце концов ее вызывали не повесткой, а по телефону…

Размышляя о превратностях судьбы, Машуня накинула на плечи плащ и отправилась в путь.

… Кабинет Федорчука находился в самом конце коридора на самом верхнем этаже самого последнего дома на улице Тридцать шесть лет Октября. И лифт в этом прокурорском здании почему-то не работал.

«Им бы надо провести проверку у проклятых лифтеров, — жестокосердно подумала Машуня, отсчитывая бесконечные ступеньки, ведущие вверх. Наверняка они все воры, тунеядцы и алкоголики. И их нужно срочно законно наказать».

Наконец место работы Федорчука было обнаружено, и Машуня постучала в дверь, мысленно готовясь к плохому. Но то, что она увидела, превзошло все ее ожидания.

Сам Федорчук сидел за столом. А стол был сервирован! В центре поблескивали две красивые чайные чашки с золотыми ручками, рядом в плетеной корзиночке громоздились фрукты, в вазе стояли три алые розы, а чуть подалее в картонной коробке возлежал торт «Ежик». Но самое странное было то, что сам хозяин кабинета при виде Машуни как-то заискивающе улыбнулся, потом покраснел, потом потупился и покраснел еще больше.

Несколько секунд Машуня хлопала ресницами, думая, как ей реагировать.

— Вы кого-то ждете? — спросила она наконец.

Федорчук поднялся.

— Нет. То есть да… Я жду вас. Вот чаек приготовил…

И в качестве доказательства он приподнял за ручку большой электрический чайник, испускающий из носика струи пара.

До Машуни что-то начало доходить, но она все еще не верила глазам своим. Кажется, слова Василисы, которые она никак не хотела воспринимать всерьез, оказались правдой. Но это же ни в какие рамки не лезет!

— И это все мне? — ошарашено спросила она.

Следователь облегченно улыбнулся. При виде того, что гражданка Иголина не собирается возмущаться по поводу чайных чашек и «Ежика», у него заметно полегчало на душе.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он Машуню широким жестом. — Вы как чай пьете: с сахаром или без?

— С сахаром, — призналась она, совершенно растерявшись.

— Очень хорошо, — деловито одобрил Федорчук и тут же выдал ей и голову «Ёжика», и чай с сахаром. — Тогда приступим к работе. Сообщаю вам ваши обязанности: вы должны дать правдивые показания, сообщить все известное вам по делу и ответить на все поставленные мною вопросы.

Он произнес все это строгим и абсолютно серьезным тоном, но при этом смотрел на Машуню так, как будто от нее зависели его жизнь и смерть.

Она растерянно положила себе в рот кусочек «Ёжика» и кивнула.

— Ладно…

— Тогда… — Федорчук тревожно передохнул, но все же собрал все свое мужество в кулак и произнес: — Что вы делаете сегодня вечером?

Машунина рука с зажатой в ней чайной ложечкой застыла на полдороги. Сама же обладательница руки не могла вымолвить ни слова. Все это было бы нелепо и смешно, если бы Федорчук не был так серьезен…

— Вы меня что, на свидание приглашаете? — пролепетала она наконец.

— Да, — твердо отозвался Федорчук, усиленно стараясь не краснеть.

— А я занята, — чуть слышно сказала Машуня.

— Чем?

— Другим свиданием. — она не была уверена, что ее встреча с Колькой состоится, да и вообще он ей на фиг не упал, но только Федорчук же совсем недавно был совсем не таким, как сейчас… И потом это все случилось так неожиданно…

— И это ваше свидание важное? — хмуро осведомился следователь.

— Очень важное.

— Важное и нужное?

— И нужное.

Глядя на Федорчука, Машуня вдруг осознала, что он в общем-то довольно милый. А потом ее еще ни разу не приглашали на свидание таким образом. Но какого черта?! Нельзя же так в открытую приставать к девушке? Умные-то люди пристают совсем по-другому: сначала очаровывают остроумием, образованностью, нестандартностью, наконец! Показывают, что ты — звезда вселенной. Затем выжидают некоторое время, дать возможность разгореться страстям, перерасти робкому чувству в неробкое…

И сама не зная почему, Машуня взяла и заявила Федорчуку:

— А вообще у меня мало времени. Вы меня вызвали, чтобы попоить чайком?

Федорчук окончательно расстроился. Его большие ладони непроизвольно сжались, а нижняя губа чуть выпятилась, как у несправедливо обиженного ребенка.

— Нет, — сказал он после некоторой паузы. — Я вызвал вас по делу. Вы мне в прошлый раз сказали, что не были знакомы с погибшим женихом.

— Ну? — не поняла Машуня, злясь и на себя и на него.

— А вчера вы ему сообщение на пейджер скинули! — весомо сказал Федорчук и положил перед ней черную коробочку, совсем недавно виденную ею на поясе у Стаса.

Сердце Машуни похолодело от смутного предчувствия.

— Вы что, хотите сказать… Как звали жениха?!

— А будто вы не знаете! Станислав Сергеевич Шорохов.

* * *

Машуня вышла из прокуратуры на подгибающихся ногах. Уму не постижимо… Нет, этого просто не могло быть! Как же так? Стаса убили?

Она шла по улице, ощущая себя как в замедленной съемке. Жизнь опять потрясла ее. Это же предел несправедливости: убивать таких классных мужиков! Нечестно! На свете полно козлов, которые в сто раз более достойны смерти, чем он!

Слава Богу, Машуня не успела полюбить его по-настоящему… Да и вообще, думая об этом, она была вынуждена обрывать себя: ничего себе, нашла классного мужика — он же целовался с ней за день до своей собственной свадьбы! И ей морочил голову, и своей невесте. Надо сказать, все это мешало полноценно предаться печали по утраченной влюбленности.

Когда Машуня добралась до своей консультации, в голове у нее помещалось только полное разочарование в любви, жизни и мужчинах.

Василиса выслушала ее рассказ стоически. Но она ничему не удивлялась: слишком много разочарований во всех вышеперечисленных ценностях ей пришлось повидать.

— Ничего, — сказала она. — Ты выживешь и не скопытишься… Да, тут тебе какой-то молодой человек звонил. Ничего — голос приятный…

— Колька? — спросила Машуня почти равнодушно. Она уже почти забыла, что отправила ему письмо.

— А я почем знаю? — отозвалась Василиса. — Я вон тебе на столе записку оставила.

* * *

Машуне совершенно не хотелось идти ни на какие свиданки. Сегодняшние новости ее раздавили и убили. Но если никуда не идти, то придется весь вечер просидеть дома перед телевизором и думать о Шорохове. А от подобной перспективы почему-то хотелось поплакать и повеситься. Надеяться, что и Колька окажется таким же восхитительным, как Стасик, было совершенно нереалистично… Да и каким, как Стасик? Вруном, купающимся в лучах собственной славы?

А еще ей было жалко Федорчука: он наверняка готовился, волновался, ожидая ее… На три розочки потратился… А она? Взяла и испоганила ему все настроение, совершенно не понятно зачем…

От этого Машуня не выдержала душевной нестабильности и перезвонила Кольке.

… Они встретились в парке. Было совсем холодно, вечернее небо просвечивало сквозь узоры веток, а Колька сидел на лавочке и ждал Машуню. Она еще издали увидела его и сразу решила, что это он — высокий, темные кудреватые волосы коротко подстрижены, карие глаза смотрят по-доброму.

— Привет, — сказала Машуня, ежась от колотившего ее озноба.

Колька поднялся и улыбнулся ей смущенной улыбкой.

— Привет…

И тут Машуня узнала его! Это был тот самый молодой человек, который на свадьбе спрашивал ее, кто она такая!

Он тоже узнал ее.

— А на фотографии ты выглядишь совсем по-другому, — первым нарушил молчание Колька.

В голове Машуни неслись черные подозрения: «Они что тут все, издеваются надо мной?! Сначала Стас, потом этот Коля…»

Ни слова не говоря, она резко развернулась и пошла прочь. Но Колька тут же догнал ее. Его брови трагически заломились.

— Постой!

— Чего тебе? — огрызнулась Машуня, засовывая руки в карманы плаща и смотря на него с ненавистью. — Вы там что вместе со Стасом, сговорились против меня?! Если так, то тебя по всем законам жанра завтра должны убить. Так что лучше не рискуй!

Весь мир уже казался ей наполненным исчадиями ада в брюках, злобных и сволочных… И все они желают Машуне Иголиной всяких гадостей, а если и пытаются сделать приятное, как Федорчук, то у них все равно ничего не выходит.

Меж тем Колька виновато махал ресницами.

— Я могу все объяснить!

С видом судьи военно-полевого трибунала Машуня села на лавочку и, постукивая зубами от холода, воззрилась на него.

— Ну, я слушаю!

Колька опустился рядом, умоляюще глядя на нее.

— Понимаешь, мы со Стасом работаем… — Он запнулся… — работали на радио «Пирамида». Только я делал рекламу, а он ди-джействовал. Слышала, наверное, о Сергее Дрозде? Это его творческий псевдоним.

Машуня от удивления аж приоткрыла рот. Быть не может! Стас и Дрозд одно и то же лицо?! Дрозд же известен на весь город, его цитируют, его байки пересказывают люди в троллейбусах и бухгалтериях! Но в ту же секунду она сникла: все это уже в прошлом. Его убили какие-то мерзавцы, да и сам он оказался не таким уж «зайчиком».

— Ну? — буркнула она, подталкивая Кольку на продолжение рассказа.

— Ну и вот, — вздохнул он, — мы с ним друзья… Были… Даже больше, чем друзья. На двоих снимали квартиру, вообще все вместе делали… А тут я как-то сидел, рылся в Интернете и там увидел твое объявление. Решил написать… И как раз Стас зашел. Спросил меня, что я делаю. Я ему показал и твою фотографию и свое письмо. А он сказал, что так девушек никто не соблазняет, что им надо не метровые песнопения слать, а встречаться и хватать за рога…

— Так и сказал? — поджимая губы, процедила Машуня.

— Так и сказал… А потом тоже решил тебе написать. Типа посмотрим, на чье письмо ты быстрее откликнешься. Ты ведь сначала ему ответила, правда?

Машуня скорбно кивнула.

— Я тогда же не знала, что он вообще на следующий день жениться надумал.

— А на свадьбе его убили…

Колька начал чего-то рассказывать о том, как его возили на опознание, как допрашивали, и что совершенно непонятно, когда будут похороны, потому что судмедэксперты все никак не проведут нужную экспертизу… Но Машуня не слушала. Ей стало совсем грустно и обидно. Колька казался ей каким-то уж совсем невзрачным. Ему бы не со взрослыми адвокатессами гулять, а с ученицами средней школы. Вот крутизну Стаса было видно за километр, а в Кольке ничего кроме доброты и порядочности не замечалось. Конечно, это здорово и похвально, но… Просто со Стасом можно было крутить всепоглощающий роман, а с Колькой можно крутить только настройки телевизора. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. И почему одни — мальчики-зажигалки, а другие — мальчики-огнетушители?

Колька вдруг замолчал и с беспокойством посмотрел на нее.

— Маш, да ты совсем замерзла! Пойдем ко мне, я тут в двух шагах живу!

Машуня уже и сама подумывала о том, что она сейчас просто околеет от холода, однако события сегодняшнего дня как-то притупили ее реакцию на окружающую среду. Однако идти домой к совершенно незнакомому молодому человеку…

— Да ладно, неудобно как-то, — смущенно произнесла она.

Но Колька не сдавался.

— А я тебя чем-нибудь горяченьким напою!

Пойти в теплое место очень хотелось. Тем более что сексуальная агрессия со стороны Кольки вроде совершенно исключалась. И тут Машуня решилась на поступок, который нисколь не понравился бы ее маме.

— Ну пошли, — сказала она. — Только я всего на пять минут.

Лицо Кольки расцвело. Он засуетился и на радостях обещал Машуне купить в ближайшем киоске все, что ее душеньке будет угодно. А она подумала, что сам черт не разберет, почему он решил, что если девушка написала «ищу остроумного красавца», то она имеет в виду его. Пока что ни особого остроумия, ни красоты Машуня не заметила.

И вообще все показывало на то, что на роль бой-френда Колька однозначно не годится. Но сейчас она просто хотела куда-нибудь в теплое место.

* * *

В квартире было темно, где-то в глубине санузла слезоточиво всхлипывал унитаз, на кухне бормотало радио: какая-то тетка пионерским голосом расхваливала достоинства чудесной мази от грибков…

Колька включил свет, и тут же юркнул с головой в кладовку на поиски тапочек для гостьи.

— Проходи, я сейчас чайник поставлю!

Блаженствуя от тепла, Машуня сняла ботинки и огляделась. Прихожая в розовых обойчиках была обвешана всякими плакатами красавиц и культуристов. В углу торчала неизменная тумбочка с мутной хрустальной вазой, в которую складывалось все подряд: зажигалки, сломанные брелки и рожки для обуви. Сквозь приоткрытую дверь виднелась комната с двумя древними диванами и компьютером на письменным столе. Все кругом дышало мужским бытом и чистотой. И еще квартире явно не хватало капитальных вложений: все было стареньким и каким-то временным.

Кто бы мог подумать, что пижон Стасик жил в такой халупе? Подумав о нем, Машуня невольно вздохнула. Весь вечер она гнала его образ из памяти, а тут нечаянно пришла к нему в гости. Бывает же такое…

Настороженно вертя головой, она прошествовала в кухню. Из всей мебели там имелся поношенный гарнитур, тахта и журнальный столик, на котором стоял маленький телик, немытая тарелка из-под супа и пепельница. В пепельнице валялись окурки дорогих дамских сигарет со следами помады.

— Вот, держи! — счастливо объявил Колька, появляясь на пороге с тапками.

Машуня показала глазами на пепельницу, содержимое которой как-то не соответствовало Колькиному образу.

— Девушек сигаретками угощаем? — осведомилась она иронично. — Или сам балуешься?

Колька моментально схватил и тарелку и пепельницу и тут же кинулся все это мыть.

— Извини, — сконфуженно произнес он, — Нонна опять за собой ничего не убирает. Я ей уже сто раз говорил…

— А кто такая Нонна?

Долго чиркая зажигалкой, Колька наконец-то сумел добыть огонь и поставить чайник.

— Нонна — это Большой Нонсенс, — отозвался он без всякого выражения. Она здесь обитает.

Брови Машуни невольно поползли вверх.

— Как «обитает»? — переспросила она. — Ты же говорил, что это ваша со Стасом квартира…

— Да, мы раньше только вдвоем жили, а потом появилась Нонна. В общем-то, все с нее и началось…

— Что началось?

Колька вздохнул.

— Стас познакомился с ней на какой-то вечеринке у своего знакомого генерального директора «Полет-банка» Поленова. Дача, на которой была свадьба, кстати, его…

Машуня аж присвистнула: ничего себе у Стасика друганы! «Полет-банк», как-никак, — чуть ли не самое крутое финансовое учреждение в городе!

— В то время у Нонны с Поленовым определенные отношения сложились, продолжил Колька. — Только жила она у нас… Как раз после той вечеринки она начала чуть ли не каждый день приходить к нам в гости, потом несколько раз осталась ночевать… Ты только не думай: ни у Стаса, ни у меня с ней ничего не было… — торопливо заверил он.

— А что же было? — равнодушно спросила Машуня. Честно говоря, ее нисколь не интересовало жизнеописание какой-то Нонны.

Вода вскипела, и согласно законам гостеприимства Колька принялся за приготовление чая, заваривая его прямо в толстостенных кружках с логотипом радио «Пирамида».

— Понимаешь, она раньше снимала квартиру, а потом ее ограбили, и у нее ничего не осталось из вещей… — объяснил он.

— Так что ж она не ушла к этому своему Поленову? — вяло поддержала разговор Машуня.

— Так получилось, — как бы извиняясь, произнес Колька. — Ей к нему не хотелось. Да она вообще с трудом с людьми уживается.

И тут по его голосу стало понятно, что он не очень-то рад Нонниному соседству.

Да, как Машуня и ожидала, Колька был ужасно добрый, застенчивый и готовый поселить у себя хоть пятьдесят несчастных девиц, которые не моют за собой посуду.

— А чем занимается эта ваша Нонна? — спросила Машуня, прихлебывая огненную жидкость из кружки.

Колька поник плечами.

— Она занимается… Ну я не знаю, как объяснить. В общем, она содержит небольшую конторку, которая занимается предсказаниями будущего. За деньги.

На лице Машуни невольно расцвела ироническая улыбка.

— И что, у нее получается?

Колька печально кивнул.

— Да. Незадолго до свадьбы она предупредила Стаса, что ему грозит какая-то большая беда. Только тогда мы не верили.

В этот момент в замке заскрежетал ключ. Железная дверь громыхнула, и Машуня увидела высокую чуть полноватую девушку в очках с затемненными стеклами. Хорошее осеннее пальто и блестящие черные волосы, постриженные каре, придавали ей холеный вид.

Завидев гостью, она, не разуваясь, прошла на кухню и протянула Машуне белую мягкую ладонь с длинными, выкрашенными в стальной цвет ногтями.

— О! Привет! Я — Нонна Маевская!

Машуня недоверчиво оглядела девушку-предсказательницу и тоже представилась:

— Мария.

Расстегнув пальто, Нонна уселась на тахту, чем тут же вызвала неодобрение Кольки, который и так уже страдал из-за темных следов, оставленных на линолеуме ее сапожками.

— Будешь со мной вредить здоровью? — без обиняков спросила Маевская Машуню и, не дожидаясь ответа, вытащила из кармана пачку сигарет и прикурила. — Если что, угощайся. У меня отличные — с вишневым листом.

Машуня молча морщилась от дыма и разглядывала ее: лицо не то чтобы некрасивое, но какое-то совсем обыкновенное, хотя очень ухоженное. Возраст вообще покрыт тайной — можно с одинаковым успехом дать и двадцать, и тридцать лет.

Машуне стало неудобно: чего она тут делает, в этой чужой квартире? Еще эта Нонна со своими сигаретами…

Повисла неловкая пауза.

— Ты где была? — поспешно спросил Колька, чтобы разрядить обстановку.

Нонна пустила к потолку сизое колечко.

— Гуляла.

— Оксане не звонила?

— С чего мне ей звонить? Мы с ней разругались в пух и прах еще перед свадьбой. Чума с ушами!

Нонна повернулась к Машуне.

— Ты знаешь, да, что у нас Стаса убили? — деловито осведомилась она. Оксана Бурцева — это его жена. Финансовый директор «Полет-банка».

Машуне тут же вспомнились какие-то новостные сюжеты на телевидении и фотографии в газетах.

— Слушай, — изумленно проговорила она, — так ведь ей лет сорок, не меньше!

Нонна двинула плечами.

— Ну и что?

Тут Машуне стало совсем обидно за себя: неужели Стас променял ее, молодую и интересную, на тетку, которая почти вдвое его старше?

— Как что?! — возмутилась она. — Стас не мог ее полюбить!

Нонна спокойно улыбнулась.

— Зато она его ну просто обожала! Слушала все его передачи… А потом ты знаешь, насколько богаты финансовые директора некоторых банков? Видела этот сарай? — Она пространно обвела кухню рукой. — И здесь Колька со Стасом прожили четыре года без всяких перспектив на особняк, машину и красавицу-любовницу.

— Нонна… — укоризненно прервал ее Колька, но та только отмахнулась. — На радио зарплаты маленькие, и даже это подаяние всегда задерживают. И тут вдруг на горизонте Стасика появляется преуспевающая дама, готовая для него на голову встать. Только дурак откажется!

Все эти новости окончательно подавили Машуню. Нет, она, конечно, знала из фильмов и книг, что на свете бывают браки по расчету, но ведь это только на загнивающем Западе случается… Или в дореволюционные времена, например. Машуне стало дико.

— Это, собственно говоря, я их свела, — продолжила Нонна, ничуть не ужасаясь своим словам. — Как только мы с Оксанкой познакомились, она мне тут же и рассказала про свою любовь к Сергею Дрозду. А я как раз ребят встретила…

Дверной звонок затрещал на всю квартиру. Колька недоуменно поднялся.

— Кого это несет? — И пошаркал открывать.

Щелкнул замок. В прихожую сразу вошло множество людей в милицейской форме и один в гражданском.

— Нонна Александровна Маевская здесь проживает? — спросил гражданский, суровый и маленький, как обиженная мышь.

Нонна поднялась и посмотрела на вошедших поверх очков.

— А вот и по мою душеньку пришли! — произнесла она совершенно спокойно, как будто это явились не милиционеры, а лучшие приятели. — На улице не потеплело?

Но обиженный человек не обратил никакого внимания на ее вопрос.

— Вы будете гражданка Маевская? Вы арестованы по подозрению в совершении убийства Станислава Шорохова.

Нонна сунула в карман пачку сигарет и поднялась.

— Ну арестована, так арестована. Только ведь я ни в чем не виновата. И ваш правоохранительный орган — как он там называется? Милиция? Прокуратура? — выпустит меня ровно через неделю. Это я вам говорю, как профессиональный предсказатель.

— Там разберутся, — сердито отозвался тот. — Собирайтесь!

Нонна сняла с дверной ручки тяжелую сумку.

— Да я прекрасно знала, что вы за мной придете. У меня уж все давно приготовлено.

… Боясь хоть одним движением обратить на себя внимание, Машуня слушала, как Колька пытался объясниться с милиционерами, как Нонна что-то сказала на прощание, как тяжелые шаги прогромыхали вниз по лестнице…

Подавленный и растерянный, Колька вернулся в квартиру.

— Дураки! — прошептал он дрожащим голосом. — Они не понимают…

— Что не понимают? — с надрывом крикнула Машуня, вскочив с тахты. Ее всю колотило. Нет, этот день определенно был сумасшедшим! Теперь она уже присутствовала при аресте подозреваемой в убийстве!

— Нонна невиновна! — почти простонал Колька.

— С чего ты взял?

— Ты что, не слышала? Она же только что сказала, что через неделю ее отпустят!

Машуня кинулась в прихожую и принялась зашнуровывать свои сапожки.

— Ага, наверное!

— Ты зря иронизируешь! — проговорил он возбужденно. — Я тоже поначалу не верил, когда она говорила о смерти Стаса! Но теперь уже поздно!

Машуня все никак не могла попасть в рукава своего плаща.

— С меня хватит! Дела мне нет ни до вас, ни до вашей Нонны! Пока.

И изо всех сил хлопнув дверью, она выскочила на площадку.

… Колька бессильно упал на тахту и спрятал лицо в ладонях. Ум заходил за разум! Сначала Стас, друг, лучше которого не было и уже не будет… Потом Нонна… С ней, конечно, безумно тяжело, но он не жаловался, ибо все было хорошо до этой проклятой свадьбы! Они собирались втроем под вечер, трепались ни о чем, пили пиво, смотрели глупые фильмы по видику… Стас рассказывал анекдоты, Нонна вечно поддкалывала то одного, то другого, божилась, что она действительно ясновидящая и ясно видит, что у них в штанах…

А теперь Колька остался совсем один.

Ну почему они встретились с Машей в такой неподходящий момент? При воспоминании о ней ему сделалось еще тоскливее. Она была такой милой и симпатичной… Конечно, она напугалась и убежала. Зачем ей Колькины проблемы? Любая нормальная девушка на ее месте поступила бы точно так же.

Ох, одиночество было липким и холодным как болотная грязь.

* * *

Машуня приоткрыла дверь в свой подъезд, и до нее сразу долетели хрустальные звуки маминого сопрано. Приступы пения овладевали ей обычно под вечер и служили бесконечным поводом для ссор с соседями. Несмотря на все усилия бывшей оперной певицы те никак не хотели приобщаться к культурному наследию своей страны.

Машуне тоже не особо нравилась опера. Но она привыкла. В конце концов родители могут увлекаться и шаманскими напевами североамериканских индейцев, так что это был еще не самый худший вариант.

Она потихонечку вставила ключ в замок и проникла в квартиру.

— И хладный труп мой понево-оле-е, — доносилось из маминой комнаты, встает у вас перед глаза-ами….

— Поет? — осведомилась Машуня у Геракла.

Пекинес скорбно хрюкнул и стал потихонечку подвывать.

— Безумная семейка! — пробормотала Машуня и быстренько проскользнула к себе, но монументальная родительская фигура тут же возникла на пороге ее комнаты.

— Ты где была так долго? — спросила мама расстроенно. — Я уже вся издергалась! Хотела в милицию звонить.

«И ты туда же», — подумала Машуня и пожалела, что за размышлениями о сегодняшних происшествиях не успела изобрести никакого достойного оправдания. Сказать, что была у Кольки и присутствовала при аресте подозреваемой в убийстве ясновидящей, которая знает все наперед: и про свой арест и про свое освобождение? Так мама так переволнуется, что всю ночь будет петь. А если наболтать, что допоздна трудилась в адвокатуре? Тоже не сработает: она прекрасно знает, что никакой работы у Машуни нет, и ей приходится брать взаймы даже на проезд.

— Я была… — начала она тянуть время, но тут мама сама пришла к ней на помощь:

— А тебе тут один молодой человек звонил, — сказала она, улыбнувшись какой-то новой хитренькой улыбкой. — Очень, между прочим, вежливый. Мы с ним минут сорок о тебе разговаривали.

— Какой именно? — переспросила Машуня, не совсем въезжая в родительские слова. Это было совершенно не похоже на маму: так легко отказаться от темы позднего возвращения дочери ради постороннего молодого человека.

Та сделала вид, что не заметила сарказма ребенка.

— Это был следователь Иван Федорчук, — сказала она, явно смакуя понравившееся имя. — Он, между прочим, сразу в тебя влюбился, как только увидел. По-моему, он положительная личность… Как думаешь?

При известии, что Федорчук вторгся в ее личную жизнь, Машуня совершенно обозлилась.

— Ничего он не положительный! — резко отозвалась она, закидывая сумку к себе на стол. — Он меня сегодня на свидание звал. А я не пошла!

— Это почему?! — опешила мама. — В кои-то веки нормальный человек…

— Он совершенно ненормальный! Абсолютно! Патологически! Он меня сегодня пытался тортом «Ёжик» накормить. А я его есть не стала!

— По-моему, ты дуришь! — оскорбилась мама, как будто она лично пекла этого «Ёжика». — Если бы меня кто-то тортиком кормил, я бы…

— Ну и водись с ним сама! — жестокосердно отозвалась Машуня, прекрасно понимая, что у мамы нет возможности водиться с Федорчуком.

Мама еще чуть-чуть постояла на пороге дочкиной комнаты, а потом отправилась к себе, потихоньку напевая:

— Только шелковое сердце, шелковое сердце никогда не будет любить…

Тот факт, что она перешла на эстрадные песни, еще сильнее заставил Машуню насторожиться. Это могло значить только одно: мама что-то задумала…

Конечно, разгадать ее тайное намерение было несложно. Но Машуня просто-таки возмутилась подобными действиями: ее родная мамуля, которая в жизни не верила ни одному мужчине, начиная от бывшего мужа и кончая Президентом Российской Федерации, вдруг неожиданно залюбила какого-то Федорчука и решила отдать ему своего ребенка!

Бог его ведает, что он там ей наговорил, какие тайные струны души задел, но это ему даром не пройдет! Машуня окончательно рассердилась и решила не поддаваться ни на какие провокации. Хватит уже: один кандидат в бой-френды за два дня обманул ее, женился на другой и умер, второй оказался таким чистоплотным и правильным, что аж с души воротило, а третий — вообще вон чего!

Нет уж, господа! Фигушки! Всем Федорчукам на свете — война! Машуня объявила эту новость Гераклу и отправилась в ванную чистить зубы.

ГЛАВА 3

Пеликанова была опытной надзирательницей, и всякое уже происходило перед ее бдительными, замечающими малейшее нарушение очами. Каких только подозреваемых и обвиняемых ей не приходилось сопровождать, обзывать и тыкать дубинкой! Воровки, душегубки, шантажистки, хулиганки, наркоманки… Была даже одна фальшивомонетчица с тремя высшими образованиями.

Но такой, как гражданка Маевская, Пеликанова еще не видела. Странности начались сразу же после того, как ее поместили в десятую камеру. Вместо того, чтобы забиться в уголок, рыдать и предчувствовать всякие напасти, как делают все дамочки в дорогих пальто, попадающие в следственный изолятор, Маевская самым непостижимым образом передружилась со всеми уголовницами и за какие-то пару минут стала «своя в доску».

Пеликанова видела все это собственным глазом в глазок, после чего пошла и рассказала о происшедшем другим надзирательницам, попивавшим ряженку в подсобке. Девчонки долго удивлялись, качали головами и припоминали, случалось ли что-либо подобное раньше. В воздухе поплыли предположения: а может, эта Маевская какая-нибудь шишка? Или, может, гипнотизер? Или на худой конец она денег пообещала сокамерницам, чтобы они ее не трогали? Ведь в десятой камере сидят одни убийцы и умышленные причинительницы тяжкого вреда здоровью!

Чудеса продолжились на прогулке. Паханша Клубничка — огромная бабенция с могучими руками и грудями, похожими на склад арбузов — нежно обнимала Маевскую за талию и о чем-то с ней разговаривала. При этом у Клубнички в глазах дрожали слезы, а лицо ее собеседницы было преисполнено спокойного разума.

Пеликанова толкнула в бок свою подругу и коллегу Дуняшу.

— Атас, да?! — восхищенно прошептала она.

— Не знаю, — Дуняша была более осторожна в своих эмоциях. — Посмотрим.

И как только обвиняемых и подозреваемых вернули «домой», половина обслуживающего персонала СИЗО тут же собралась перед камерой номер десять.

На этот раз Маевская сидела на нарах Клубнички, а рядом чинным порядком разместились остальные сокамерницы и слушали ее внимательно и завороженно.

— Я пошла разбираться! — сказала Пеликанова, придавая лицу профессионально-зверское выражение. Ключи забренчали, заключенные вскочили.

— Что это за бедлам, а? — рявкнула она. — Все запрещено!

Нонна Маевская завлекающе улыбнулась ей.

— А я по руке девушкам гадаю!

— И все чистая правда! — всхлипнула от умиления Клубничка.

Пеликанова стояла, усиленно борясь между желанием навести порядок и узнать свою судьбу. Ее уже давно волновал один очень важный вопрос: что будет с ее пенсией? В отделе кадров потеряли ее трудовую книжку, и при воспоминании об этом факте сердце Пеликановой болезненно сжималось.

— Хотите, и вам чего-нибудь предскажу? — разрешила все ее сомнения Маевская.

Пеликанова чуть-чуть повздыхала, а потом обреченно закивала и выставила вперед короткопалую лапу, покрытую трудовыми мозолями от резиновой дубинки и хозяйственной сумки.

* * *

День был всячески жизнерадостным и солнечным. Сквозь открытую форточку в маленькую комнатку юридической консультации долетали осенние запахи и звуки. Но у Машуни все равно было плохое настроение. Однако хранить свои горести в себе она смогла только до обеденного перерыва. В тот момент, когда они с Василисой вернулись из соседнего буфета с пирожками и пакетом кефира, ее прорвало, и она выложила коллеге все свои новости-хреновости.

Василиса жевала расстегай, мешала сахар в кефире и внимала.

— Или эта Нонна заранее знала об убийстве и своими пророчествами всего лишь играла на публику, или она действительно ясновидящая! — сделала она вывод, выслушав рассказ об аресте Маевской.

— Или Колька просто нафантазировал себе, что она чего-то предсказала, — угрюмо отозвалась Машуня. — У него же самого близкого друга убили. От этого у кого хочешь крыша поедет!

Василиса смела крошки в мусорную корзину.

— Вполне вероятно. Эх, если б не мои разводы, я бы с удовольствием занялась таким делом! Знаешь, что самое противное в нашей адвокатской профессии? Это ублюжественные клиенты. Особенно это касается уголовки. Наймет тебя мамаша какого-нибудь наркомана, вот ты и общайся с этим обмороком на ножках. Он и так-то двух слов без мата связать не может, а ему еще надо что-то приличное о себе в суде рассказывать. А Ноннка, по твоим словам, даже прикольная. Может, тебе стоит предложить ей свои услуги?

В это время в дверь всунулось хорошенькое личико Верочки — секретарши юридической консультации.

— Девчонки, кому-нибудь надо клиента по уголовке?

Сердце Машуни радостно забилось, однако прежде чем восторженно закричать «Мне!», она обернулась на Василису. Но той не надо было уголовников, ей надо было несчастных жен и мужчин, разрывающихся между долгом и любовницей.

Все осознав и без слов, Верочка позвала из коридора невысокого, чуть полноватого молодого человека. Дорогая куртка, ботинки и сотовый телефон сразу выдавали в нем личность состоятельную, а внешность повзрослевшего купидона указывала на легкий характер и общую жизнерадостность.

Машуня готова была прыгать от счастья. У нее наконец-то появился настоящий клиент! И он оказался вовсе не ублюжественным, а очень даже милым.

Стараясь ничем не выдавать своей радости, она показала молодому человеку на стул рядом с собой.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу быть полезна?

Во взгляде первого клиента на секунду отразились сомнения насчет того, что такая юная дамочка вообще может быть полезной в чем-либо ином, кроме приготовления еды и сексуального массажа на ночь. Но у него хватило совести не отказаться от Машуниных услуг.

— Послушайте, — начал он, внимательно изучая ее светло-голубыми купидоновскими глазами, — мне нужен специалист по убийствам. Вы специалист?

Машуня уже давно поняла, что если адвокат не будет преувеличивать свои трудовые достижения, то он никогда не заработает ни копейки, и поэтому кивнула:

— Всю жизнь только убийствами и занималась.

— Хорошо.

Забравшись во внутренний карман своей куртки, молодой человек извлек оттуда белую с золотом визитку, на которой значилось: «Михаил Витальевич Ковров. Генеральный директор радио „Пирамида“».

Машуня едва сдержалась, чтобы не ахнуть. Опять Радио «Пирамида»?!

— Очень приятно, — произнесла она заторможено и тоже выдала посетителю свою визитку.

— Понимаете, — начал Ковров, — я оказался в щекотливом положении: наша радиостанция всегда имела безупречную репутацию… Мы никогда не брали на работу людей недостойных… Но тут произошел довольно неприятный инцидент: вы наверное слышали, что нашего известного ди-джея Сергея Дрозда убили на его собственной свадьбе?

При этих словах Машуня окончательно растерялась: этого не могло быть! К ней пришли по поводу Стаса?!

— И вот вчера вечером, — меж тем продолжал Ковров, — был арестован наш рекламный агент Нонна Маевская. Кто-то дал против нее показания, и следствие решило, что именно она и является убийцей.

— Так Нонна тоже работает на радио?! — бессильно переспросила Машуня, которой было уже трудно удивляться.

— А вы ее знаете?

— Нет, нет, что вы! Мне просто интересно.

— Да, она работает, — пояснил он. — Но совсем недавно: даже двух недель не прошло. Однако мы все равно должны заботиться о своих сотрудниках… Так что я хочу, чтобы вы сделали все возможное, чтобы вытащить ее из тюрьмы. Сколько будут стоить ваши услуги?

При этих словах он достал из барсетки весьма пухлый бумажник, отчего у Машуни в глазах появился золотой блеск.

— Сейчас мы все оформим! — слишком уж поспешно проговорила она, и повела своего первого клиента к Верочке заполнять бланк договора и расплачиваться.

* * *

Начальник юридической консультации № 12 Егор Егорович долго глядел сквозь очки сначала на договор, а потом на распирающуюся от гордости Машуню. Ожесточенно ходившие на его лице морщины выдавали, что он беспокоится за свою подчиненную.

— Значит, ордер тебе подписать? — осведомился он.

— Угу! — подтвердила Машуня.

Ей было радостно, смешно и великолепно. В этом месяце у нее намечалась зарплата!

И какой все-таки душка этот Михаил Витальевич! Поди-ка поищи сейчас начальников, которые будут так заботиться о своих подчиненных! И ведь денег не пожалел на адвоката. Конечно, для директора радиостанции это гроши, но все-таки…

Вибрируя всей душой от свалившегося счастья, Машуня смотрела, как Егор Егорович медленно и тщательно выводил подпись на бланке ордера. В солнечном свете, льющемся из окна, его реденькие седины совершенно пропадали, отчего становился виден гладкий шарообразный череп. Это было до смерти прикольно, но Машуня старалась преодолеть свои эмоции и думать о работе.

Ох, Маевская предсказывала, что ее выпустят ровно через неделю. А кто ее вытащит, если не адвокат? По сути дела пророчество Нонны гарантировало Иголиной успех в ее первом деле. Да, такие перспективы весьма радовали, и Машуня вдруг поймала себя на мысли, что уже полностью и безоговорочно верит в ясновидческие способности своей подзащитной.

— Когда пойдешь к следователю знакомиться с делом? — ответственно поинтересовался Егор Егорович и протянул Машуне ордер.

Демонстрируя готовность, она приложила ладонь к виску.

— Прямо сейчас! Разрешите приступить?

— А справишься? — все еще недоверчиво переспросил он.

— Конечно!

… Когда Иголина умчалась, Егор Егорович сокрушенно покачал головой: вот когда он был молодым и неопытным, он так не носился.

Хотя почтенный адвокат лукавил: он просто уже не помнил, что и в его жизни были времена, когда чувства были бурными, солидность мешала, а волосы на голове не только не просвечивали, но и покрывали все отведенное им природой пространство.

* * *

Помимо работы и зарплаты защита Маевской несла в себе еще один плюс: у Машуни появилась возможность утереть нос Федорчуку. О, она нисколько не сомневалась, что разобьет его обвинение в пух и прах! Ей даже очень отчетливо представлялась ситуация, когда она предъявит ему доказательства полной Нонниной невиновности, а Федорчук весь обмякнет, позеленеет и все же признает ее правоту. Вот тогда он будет знать, как звонить к ней домой и пудрить маме мозги своим страстным мычанием!

В общем, Машунино настроение можно было охарактеризовать такими словами как «В бой роковой мы вступили с врагами».

Но прежде чем отправиться в прокуратуру и приступить к защите Нонны Маевской, Машуня предприняла несколько важных шагов: она купила на последние деньги пробник духов и забежала домой переодеться во что-то более приличное, нежели простенький свитерок с юбочкой. Федорчука надо было сразить наповал.

Приведение себя в полную боевую готовность настолько затянулось, что когда Машуня уже облачилась в деловой костюм с галстуком, поела и надушилась новыми духами, было уже как-то поздновато.

— Бли-и-ин! — простонала она, посмотрев на часы. — Время-то! Время! Он уж скоро уйдет с работы!

Пекинес Геракл сел на свою мохнатую попу, почесал задней лапой ухо и тревожно вздохнул: поведение хозяйки было недоступно его собачьему пониманию. Кроме того он не любил хорошие запахи, он любил как пахнет подъезд с кошками, дохлые мышки и продукты его жизнедеятельности.

* * *

Дело об убийстве Станислава Шорохова с самого начала показалось Федорчуку странным. Из детективов и учебников он знал, что наиболее сложными являются заурядные преступления, типа кражи кошелька в трамвае, а любые махинации со всякими излишествами и извращениями, как правило, распутываются легко: стоит только потянуть за нужную ниточку.

Грохнуть жениха на свадьбе да еще во время фейерверка — это, безусловно, преступление не из ряда тривиальных, но весь фокус-то и состоял в том, что Иван пока не понимал, за что ему тянуть.

Свидетелей у Федорчука имелось выше крыши — восемьдесят два человека. Но толку от них было ноль. Все показывали одно и то же: «Да я напился в хламину, пел песни (танцевал танцы, спал на стуле, ссорился с супругой, обсуждал кризис в Российской экономике и т. п.). Потом начался салют. Потом смотрю: жениха пристрелили».

Хуже всего было то, что свидетели еще и фантазировать начинали. Одна юная дама, например, предположила, что в Стаса вообще никто не стрелял. Типа его просто случайно зашибло фейерверком.

Так и не найдя очевидного решения, Федорчук принялся за скрупулезную работу: он вновь вызвал на допрос Бурцеву и лучшего друга погибшего Николая Соболева.

Впечатлительный юноша Коля с готовностью описал следствию всю картину Шороховского жития-бытия, в которой сочетались перманентная бедность и стремление к выпендрежу как взаимноисключающие обстоятельства. Но любую информацию из него приходилось тащить чуть ли не клещами: «Да я не знаю, чего рассказывать… Жили как все». Ничего подозрительного он не помнил, ничего из ряда вон выходящего не знал…

Зато Оксана Бурцева — нервная дамочка с целым багажом застарелых комплексов — сразу указала на потенциального убийцу. Она считала, что ее мужа из ревности застрелила Нонна Маевская. Мол, она специально подселилась к нему в квартиру, всячески старалась переманить его к себе, а когда стало ясно, что у нее ничего не выйдет, перешла к недвусмысленным угрозам.

Однако в этой версии было множество «но». Во-первых, Соболев категорически отрицал все показания Бурцевой: он божился, что Нонна никогда не претендовала ни на руку, ни на сердце Стаса, и все ее слова о грозящей Шорохову беде являлись вещим предвидением, а не угрозой. Во-вторых, было совершенно непонятно, где Маевская могла достать оружие, и куда она его дела после убийства.

Тем не менее Федорчук почел за лучшее арестовать эту дамочку хотя бы уже потому, что Бурцева и Соболев утверждали, что та знала о смерти Стаса как минимум за день до свадьбы.

Первый же допрос Нонны убедил Ивана в том, что он поступил правильно. Маевская была нисколь не похожа на сумасшедшую, но вопреки всякому здравому смыслу и впрямь считала себя ясновидящей. Она заявила, что все обвинения Бурцевой построены лишь на больном воображении и стремлении найти объяснение тому, что не укладывается в ее голове.

Нонна клялась, что из всего свадебного процесса помнит лишь отдельные куски, так как напилась еще в самом начале. Более того, Маевская на полном серьезе предсказала, что она проведет в СИЗО ровно одну неделю, по прошествии которой Федорчук собственноручно подпишет постановление о прекращении ее уголовного дела.

Честно говоря, услышав такое, Иван растерялся. В ясновидение, гадание, астрологию и прочую мистическую ерунду он не верил. Однако против Маевской у него действительно не было ничего, кроме ее пророчеств. Но ведь за это не посадишь! В любом случае у Федорчука в запасе имелись еще несколько источников информации: со дня на день должны были прийти результаты баллистической экспертизы найденной гильзы, а потом им были опрошены далеко не все свидетели. Вполне вероятно, что кто-нибудь из них хоть что-то да видел.

Кроме мороки со странным убийством, у Ивана была еще одна грандиозная проблема. Суть в том, что он взял и нечаянно влюбился в Машу Иголину. Это большое чувство накатило на него как-то внезапно, и он совершенно не знал, что ему с ним делать. После первой встречи на месте преступления, Федорчук долго обдумывал все происходящее, а потом все же решился пойти к понравившейся девушке под предлогом допроса свидетельницы.

Однако вместо Машуни его встретила ее мама. Иван хотел было поспешно ретироваться, но та затащила его на кухню, напоила чаем и, выспросив о детстве, родителях и служебных обязанностях, каким-то непостижимым образом догадалась о истинной цели визита.

Далее все пошло еще более удивительно. Как бывалый и опытный человек во взаимоотношениях полов мама предложила Федорчуку свое союзничество и посильную помощь в деле обаяния своей дочери. Она пообещала взять на себя домашнюю пропаганду, а ему посоветовала позвать Машуню к себе в прокуратуру и устроить ей там сюрприз с цветами и тортиком.

Но как показала практика, ни к чему хорошему эта затея не привела… И теперь Федорчук страдал, метался и мысленно хоронил надежды на светлое будущее.

* * *

Иван уже собирался было отправиться домой, как вдруг телефон на его столе зачирикал.

— Федорчук слушает! — рявкнул он в трубку, отчего у собеседника должно было заложить ухо.

— Иван? Здравствуйте. Это Мария Иголина вас беспокоит.

— Мария?! — прошептал следователь, даже позабыв скрыть свою радость.

— Да. Мне необходимо посмотреть дело Маевской. Я являюсь ее адвокатом. Могу я сейчас подъехать?

— Да… То есть, нет. То есть…

— Чего?

Иван был в смятении. Это было просто невероятно: все мучавшие его вопросы вдруг сплелись в один клубок! С другой стороны, ему представилась реальная возможность познакомится поближе с Машуней. И кто знает, чем это может кончиться? Вдруг у него все-таки есть хоть малюсенький, но шанс?

— Знаете, Мария, а дело находится у меня дома, — соврал Федорчук как-то неожиданно. — Так что если хотите…

— Как дома?! — грозно перебила его Машуня. — Вы не имеете права! Оно должно находиться в канцелярии!

— Ну я его забыл, — вспомнил школьное оправдание Иван.

Машуня хотела было спросить «А голову вы не забыли?», но вовремя опомнилась и безапелляционно объявила:

— Тогда я еду к вам домой. Где вы живете?

* * *

В превеликом волнении Федорчук влетел в комнату, где дислоцировались помощники следователей. У него было срочное дело к Гегемоншвили. Слава Богу, Миндия пока еще не ушел: вооружившись кружкой и обыкновенным кипятильником, он варил макароны быстрого приготовления.

Гегемоншвили внушал Ивану доверие не больше, чем всегда. Но сегодня все негативные эмоции надо было прятать: Федорчук был крайне заинтересован в знаниях и опыте своего помощника. Он хотел знать, за что женщины могут любить маленького, носатого, покрытого неистребимой щетиной потомка князей.

— Миндия! — позвал Иван тоном, не допускающим возражений.

Гегемоншвили живо обернулся.

— А? Шэф, это вы?! Макаронов нэ жэлаэтэ?

Но Федорчук отверг все попытки накормить себя.

— Не желаю. Миндия, скажи, пожалуйста…

Он чувствовал себя жутко неудобно и не знал, как начать.

— Вот тебе задачка на сообразительность, Миндия, — придумал наконец выход Иван и, помогая себе уверенными жестами, начал объяснять: — Вот смотри, есть у нас преступник, скажем, насильник. Понравилась ему одна жертва… Скажем, девушка. И вот жертва должна прийти домой к преступнику, а он не знает, что ему делать…

Выдав условия задачи, Федорчук остановился посреди комнаты и выжидающе посмотрел на Гегемоншвили.

— То эсть? — не понял Миндия. — Он нэ знаэт, как насиловать?

— Нет! — отмахнулся Федорчук. — Как насиловать-то он знает! Он не знает, как ему уговорить жертву, чтобы она… ну… словом… Чтобы он ей понравился.

— Ну, шэф, тагда он нэ насилник! — уверенно протянул Миндия. — За это мы его в жизны нэ пасадым.

— Нет, посадим! — жестко перебил Иван. — Условия задачи такие: было насилие, но перед этим были нормальные отношения между насильником и жертвой, которые очень понравились друг другу…

— А потом наступило насилие? — еще раз уточнил Миндия.

— Да!

— И мы теперь выясняем, как же насильник дошел до насилия?

— Вот именно!

— Надо подумать.

Федорчук облегченно вздохнул: в первый раз в жизни его помощник хоть что-то понял.

Тем временем Гегемоншвили зачерпнул чайной ложкой моток макарон и засунул его себе в рот.

— Сложная задачка, — произнес он, прожевав. — Нада правэсты слэдствэнный эксперымэнт.

— Это как? — не совсем понял Федорчук.

— Ну вот смотрытэ, шэф! Вы, напрымэр, насыльник, я, стала быть, жэртва. Я прихажу к вам в дом… — Тут Миндия протопал по комнате, не выпуская из рук кружки и ложки. — А вы начинаэтэ скланять мэня к палавому акту…

— Как именно я должен тебя склонять?! — выкрикнул Иван, теряя терпение. — В этом-то вся задача и состоит!

Миндия озабоченно поставил кружку на стол и заглянул шефу в глаза.

— А вы что, никагда никаво нэ скланялы?

— Ну, склонял, конечно… — буркнул Федорчук. — Только здесь совсем другой случай! Здесь надо так склонить, чтобы все было… Ну, красиво, что ли!

Гегемоншвили обхватил рукой колючий подбородок и забегал вокруг стола.

— Так-так-так… Значит, палавой акт, насылые… Но сначала все далжно быт красыва и аккуратна… Во! — воскликнул он. — Прыдумал!

Федорчук пытливо придвинулся к нему.

— Ну?!

— Значыт, вы — насыльник, я жэртва. Я сыжу, бэсэдую с вамы о пагодэ в Цэнтральном Нэчэрнозэмье и нычего нэ падазрэваю. — Миндия сел на стул и закатил глаза. — Тут вы ка мнэ падходытэ… Падхадытэ, падхадытэ! — скомандовал он. — Кладэтэ мнэ рукы на плэчи… Нагибаэтэсь к самаму маему ушку и нэжно шэпчитэ: «Любымая, я падарю тэбэ всэ звезды мыра!»

Неизъяснимо мучаясь, Федорчук проделал все, что требовалось.

— Я подарю тебе все звезды… — пробасил он.

И в этот момент в комнату вошла уборщица Михайловна. Ведро и швабра вывалились у нее из рук…

* * *

Федорчук жил в старой части города в деревянном двухэтажном доме. В квартире у него имелось несколько предметов мебели, плита и холодильник. Все это было больших размеров и не подходило друг к другу по стилю. И не известно, как бы отважный следователь справлялся со своим хозяйством, если бы не его «Комитет помощи Федорчуку»…

Дело в том, что в каждой из трех соседских квартир проживало по замечательной старушке: баба Нюра и Софья Степановна — на первом этаже, а тетя Капа — на одной площадке с Иваном. Все три убеленные сединами женщины страстно любили Федорчука и всячески за ним присматривали. А он был им страшно благодарен и постоянно чинил в доме проводку, ввертывал лампочки и делал всю другую тяжелую мужскую работу.

Каждая старушка не могла нахвалиться на Ивана и постоянно ставила его в пример окружающим: тетя Капа — пролетариату, которому она продавала у проходной водку в разлив, баба Нюра — соратникам по Коммунистической партии, а Софья Степановна — окрестным детям (ибо в прошлом она была учительницей начальных классов).

… В квартире Федорчука пахло свежевымытыми полами и геранью. Баба Нюра только что закончила уборку и теперь с удовольствием смотрела на дело рук своих. Вообще-то Иван просил ее только накормить своего толстого рыжего кота Фису, но баба Нюра опять невольно исполнила роль Тимура и его команды: все пухлые юридические книжки были расставлены по полкам, герань и витиеватый кактус на подоконнике политы, а разбросанные по всем углам предметы гардероба водворились на место.

Тут бабин Нюрин взгляд застыл на барочном письменном столе, на котором возлежал Фиса и с интересом рассматривал свой живот и другие интимные места.

— Что, Фисонька, накушался? — спросила старушка кота. — Опять Ванюше волос своих насыпал? Э-э!

Котяра повел ухом, но от важного занятия не отвлекся.

В это время послышался скрежет ключа в замке, дверь решительно распахнулась, и взмыленный Федорчук вбежал в свои покои. Фиса тут же лениво спрыгнул и от греха подальше прошествовал к окну. Это было вовремя, потому что хозяин тут же грохнул по столу папкой с надписью «Дело».

— Здравствуйте, баба Нюра! — пророкотал он почтительно.

Внутренним чутьем соседка поняла, что Иван остро нуждается в уединении, и начала медленно и успокоительно передвигаться к выходу.

— Чайничек там у тебя, Ванюша, вскипячен, — как бы извиняясь, произнесла она.

— Спасибо! — благодарно отозвался Федорчук и распахнул створки шкафа, дабы разыскать в его недрах что-нибудь приличное из одежды.

— Хлеб там, в пакетике: Софья Степановна свеженький купила. А сдача на полочке.

— Большое спасибо! Даже не знаю, как благодарить…

— Да чего там! — скромно махнула рукой баба Нюра. — До свидания!

Как только дверь за ней закрылась, Федорчук в панике осмотрел свою квартиру, поморщился, повесил на гвоздик куртку и принялся беспокойно ходить из угла в угол. Паразит-Миндия ничем ему не помог, Машуня должна была прийти с минуты на минуту, а Иван ну совершенно не знал, что ему делать и как быть. В принципе, можно было бы позвонить ее маме и спросить дельного совета… Но вероятность того, что она вновь насоветует фиг знает что, была слишком велика.

— Теть Кап! — закричал Иван в сторону правой стены…

— Ой! — раздался в ответ низкий старушачий голос.

— Вы не видели мою белую рубашку?

— Да вон во дворе сохнет. Я стирала тут, и заодно твою прихватила.

— Как же? — почти простонал Федорчук. Ситуация теперь казалась ему просто неразрешимой. К нему должна была прийти девушка его мечты, а у него даже нет белой рубашки!

— А ты одень с голубыми полосками! — прогудела тетя Капа. — Тебе очень идет!

Но что голубые полоски по сравнению со свежей белизной?

* * *

Машуня с превеликим трудом нашла нужный ей дом. Фонарей в этом районе города не наблюдалось, дороги были вымощены историческими булыжниками, что крайне критически сказывалось на обуви, и Машуня уже прокляла свое намерение именно сегодня прочитать дело Маевской.

Вдыхая особые запахи, которыми пахнут только старинные деревянные дома, она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж и, обнаружив клеенчатую дверь с цифрой «4», нажала на кнопку звонка.

Федорчук открыл практически сразу, как будто стоял на стреме и ждал ее появления.

— Добрый вечер! — произнес он как-то сдавлено. — Милости прошу!

Машуня сухо поздоровалась, вошла в полутемную прихожую и только тут посмотрела на следователя. Он казался совсем огромным — выше ее на полторы головы, — что, впрочем, не мешало выглядеть ему несколько напуганным: по всей видимости, его внезапные чувства к ней нисколько не остыли. Все это было крайне мило и несказанно льстило самолюбию, а посему Машуня решила и в дальнейшем придерживаться выбранной тактики: быть неприступной, деловой и не переходить никаких границ. Пусть мама знает!

— Где можно ознакомиться с документами? — чопорно осведомилась она.

— В зале, — отозвался Федорчук и как-то весь поник, чем окончательно развеселил Машуню: она почувствовала над ним власть, и она ей понравилась.

Коричневая папка уголовного дела лежала на барочном столе. Иван молча отодвинул для Машуни стул. Она села и, достав из сумки тетрадочку с изображением Леонардо ди Каприо на обложке, принялась за труды.

Знакомиться с обширными материалами следствия пришлось долго: за несколько дней расследования Федорчук уже успел собрать целую коллекцию протоколов допросов свидетелей, протоколов осмотра места происшествия и заключений экспертов… Правда, непосредственно к Маевской все это не относилось, и единственной причиной ее ареста были зловещие пророчества, сделанные ею перед самой свадьбой. В своих показаниях Колька привел их содержание: мол, Нонна рассказала ему свой сон, в котором Шорохова убивают сразу после бракосочетания. Правда жена Стаса интерпретировала ситуацию несколько по-другому: она заявила, что Маевская зашла к ней на девичник и там, отозвав ее в другую комнату, стала отговаривать выходить замуж. Когда же Бурцева отказалась, Нонна начала угрожать ее жениху.

Да, картина была в общем-то ясная: как и предсказывала Маевская, у Ивана не было никаких шансов на полноценное обвинение. Что, разве где-нибудь в законе сказано, что гражданам Российской Федерации запрещено видеть вещие сны и всем о них рассказывать? Единственной зацепкой Федорчука была жена Стаса: она утверждала, что это были именно угрозы, а не пророчества. Но Машуня была уверена в обратном. В любом случае с Бурцевой стоило поговорить и выяснить все до конца. И если выясниться, что ее всего лишь предупреждали о гибели мужа, то Нонна окажется на свободе еще раньше, чем через неделю.

* * *

Федорчук молча сидел на краешке дивана и изобретал, как ему быть. При виде склоненной над работой Машуни у него в голове помещалась только одна мысль: «Пропал! Я пропал!»

Он очень старался не шевелиться и дышать тихо, чтобы, не дай Бог, не отвлечь ее. Но от этого почему-то начал задыхаться, застеснялся этого и на цыпочках проследовал в кухню. Нужно было угостить гостью чаем с чем-нибудь.

«Чем-нибудь» оказались булка с маслом и варенье из кабачков — продукт творчества Софьи Степановны. Федорчук сложил все это на поднос с надписью «Отличнику Школы милиции» и тут вспомнил, что совершенно забыл купить по дороге домой конфеты.

«Ну все уже, иди!» — приказал он самому себе, вдохнул побольше воздуха и двинулся в комнату с подносом.

Машуня все так же сидела за столом и, заглядывая в дело, строчила и строчила. Фиса прогуливался вокруг и неодобрительно посматривал на нее.

— Может, чайку? — осторожно спросил Федорчук.

— Спасибо, не откажусь, — отозвалась она, так и не посмотрев на Ивана.

Но тот все равно обрадовался и застыл рядом, держа поднос в руках.

— А вам из форточки не дует?

— Нет, не дует.

Федорчук уж и не знал, как проявить свою заботу, но тут Машуня закончила работу и, отложив папку, спросила:

— А вы не могли бы дать мне разрешение на свидание с подозреваемой?

— Конечно! — обрадовался Федорчук, но тут же как-то сник: — Только печать нужно будет в канцелярии поставить. Может, съездить?

— Да Бог с вами, Иван, — изумилась она. — До прокуратуры на автобусе-то ехать минут сорок… К тому же там все разошлись давно. Времени-то — восемь часов!

— Да! — признал Федорчук и сильно расстроился.

Машуня повернулась к нему и как-то по-новому взглянула.

— Я сама завтра печать поставлю, вы мне только подпишите… А вы-то чай будете? — спросила она потеплевшим голосом.

— Нет! — решительно отозвался Федорчук. — То есть буду!

— А где же ваша чашка?

— В раковине. Я сейчас, мигом!

Через минуту он притащил в комнату свою литровую кружку. Машуня тем временем согнулась и начала подзывать красавца Фису.

— Кыс-кыс, — шептала она. Но Фиса не обращал на нее внимания, ибо был занят: он умывал свою необъятную рожу.

— Фиса, тебя же зовут! — разгневался на кота Федорчук. — Иди немедленно!

Кот обиженно вытаращил глаза, но не пошевелился.

— Я кому сказал!

— Да отстаньте вы от кота! — поспешно заступилась за животное гостья. — Не хочет — как хочет.

Иван покорно кивнул и принялся за бутерброд с кабачковым вареньем.

* * *

Машуне было до смерти прикольно смотреть на Федорчука. Как она и ожидала, при виде ее красоты он совершенно потерял дар речи и условно рухнул к ее ногам всей своей немаленькой фигурой. Но при всем при этом он был мил, предупредителен и где-то даже обаятелен…

— Скажите, Иван, а у вас на практике было много «глухарей»? — спросила она, чтобы еще больше смутить Федорчука.

Тот невольно упал с небес поэзии на грешную землю.

— Ну, бывали…

— А как вы оцениваете настоящее дело? — продолжала игриво глумиться Машуня. — Вы ведь, кажется, еще очень далеки от поимки настоящего убийцы?

— Ничего, поймаем, — сердито буркнул Иван. — Куда он денется?

— А пока вы будете его ловить, Маевская должна сидеть? — как бы между прочим поинтересовалась она.

Федорчук искоса посмотрел на нее.

— Сначала пусть объяснит, откуда она знала об убийстве! Неужели вы верите в эту чепуху насчет ее ясновидения?!

— Будущее покажет, — пожала плечами Машуня. — Мне она, например, напророчила, что я отобью ее у вас как пить дать…

— Ну, это мы еще поглядим, как вы ее отобьете!

— Может, поспорим?

И тут Федорчук впервые посмотрел на нее не как на богиню, а как на пятиклассницу.

— Вы хотите выиграть и что-то потребовать с меня? — как-то чересчур деликатно осведомился он.

Ах, он еще сопротивление оказывает ее очарованию?! Машуня аж вся подобралась.

— Ничего мне от вас не надо!

— Совсем ничего?

— Абсолютно.

— И вы даже не хотите, чтобы я вас проводил до дома?

— Не хочу!

— Пойдете одна по нашим темным улицам? Или останетесь у меня ночевать?

Машуня смотрела на него в полном недоумении. Кто здесь главный, в конце концов?!

— Ночевать я у вас, положим, под пристрелом не останусь, — заявила она неуверенно.

Между тем опасности, которые могли бы подстерегать ее в темных скрюченных улочках старого города, вдруг представились ей со страшной четкостью. Отказываться от сопровождения Федорчука было непростительной глупостью. И тут Машуня окончательно растерялась…

Но Иван поспешил проявить великодушие:

— Все же я вас провожу, Мария Владимировна, — сказал он, поднимаясь. — И если уж вам совсем не хочется, чтобы я шел рядом, я буду идти несколько позади.

Машуня улыбнулась ему благодарной улыбкой.

— Да ладно… Необязательно позади… И вообще, зовите меня Машей. И давай уже переходить на «ты».

… Когда они вышли из подъезда, Федорчук посмотрел на окна своего дома. Из бабы Нюриной кухни выглядывали все три соседки, которые вдруг как по команде скрылись за занавеской. «Ох уж мне этот родительский комитет!» — радостно подумал он и подал Машуне руку.

* * *

Когда встревоженная и взбудораженная Машуня вернулась домой, Геракл подозрительно понюхал ее и отказался радоваться встрече. Видимо, он почуял, что от нее пахнет опасным конкурентом, который занял совершенно неподобающее место в хозяйском сознании.

— Моя-то! Иди ко мне! — позвала его Машуня, пытаясь продемонстрировать питомцу, что он ревнует совершенно напрасно.

Но Геракл гордо отворотил нос и пошел обижаться под диван. Он уже откуда-то знал, что все мысли Машуни порхают вокруг образа Федорчука, с которым оказалось необыкновенно интересно, надежно и уютно.

А любимый пес был забыт! Вероломная хозяйка даже не вспомнила о нем за весь вечер!

— Ну и как хочешь тогда! — сказала Машуня шепотом. — А Иван, между прочим, умный и заботливый. И еще красивый…

Пекинеса это сообщение нисколько не обрадовало, и он сделал вид, что беззаботно выгрызает блоху из лапы.

— Дочь, грибной суп будешь? — вдруг крайне доброжелательно произнесла мама с кухни.

— Ага. А чего ты не спишь?

— Тебя жду.

— А чего же тогда не волнуешься, что я поздно?!

— Ну… Ты же взрослая уже.

— Да?

… Наевшись, взрослая Машуня лежала на своем диванчике, глядела в потолок и думала. Уж если Геракл обо всем догадался, то мама-то и подавно должна. А она почему-то ничего не выспрашивла, не возмущалась, что дочка совершенно не бережет чужие нервы… Все это было как-то странно. Но очень скоро все Машунины помыслы плавно перетекли на Федорчука. Все-таки имелось в нем что-то, какая-то изюминка! Особенно круто было, когда он насильно пошел ее провожать. Прямо-таки взял и осчастливил без спроса! От «зайчика» Стаса такого вряд ли можно было бы ожидать, каким бы крутым он не был при жизни.

Пекинес Геракл томно вздыхал во сне, за окном шуршали по асфальту одиночные автомобили, а Машуня то садилась, поджимая коленки к подбородку, то вновь опадала на подушку…

— Нет, я его все-таки подловлю! — шептала она, азартно возясь. — А то что еще такое на самом деле?

ГЛАВА 4

Машуня попала в СИЗО в первый раз в жизни. И несмотря на то, что она решила ничему не удивляться и вести себя бывало, ей все равно стало несколько не по себе от строгого пропускного режима, лязга железных дверей и колючей проволоки на всех нужных и ненужных местах. Зам начальника СИЗО долго изучал ее документы, вглядываясь в фотографию и лицо… Видимо, в его голове все никак не умещалось, что адвокатами по уголовным делам могут быть юные брюнетки в коротких юбках и кокетливых сапожках на каблуках.

Но документы были в порядке, орлы на гербовых печатях синели как надо, так что в конце концов Машуню провели в маленькую комнатку с облупившимися зелеными стенами и решеткой на окне.

— Вы будете адвокат Маевской? — вежливо спросила надзирательница Пеликанова (Нонна нагадала ей всяческого счастья и улучшение характера).

Машуня степенно кивнула.

— Да.

— Ой, сейчас я ее вам приведу!

И Пеликанова тяжелым галопом понеслась по коридору.

… Машуня ждала свою первую подзащитную и мысленно готовилась к встрече. Но как изображать великую адвокатессу перед человеком, который видит всех насквозь, она не знала, и от этого страшно волновалась.

Наконец стеклянно-решетчатая дверь отворилась, и в комнату вошла Нонна — розовощекая, свежая, в своем разлюбезном длиннополом пальто нараспашку.

— Здорово! — воскликнула она, завидев Машуню. — Как Егор Егорович поживает? Совсем заработался?

От удивления Машуня аж приоткрыла рот.

— Ты знаешь нашего заведующего?!

Нонна пожала полным плечом.

— Нет. Просто я знаю, что у тебя начальника зовут Егор Егорычем.

— Откуда?! — Машуня аж забыла, что ей надо быть важной и солидной.

Нонна придвинула к ней стул и села.

— Это тайна за семью печатями. Иногда мне просто известны некоторые вещи, а иногда нет. Вот, например, я знала, что Стаса убьют, а кто и за что — понятия не имею.

Голос ее был безмятежен и тих, как будто она говорила не об убийстве близкого человека, а о походе в кукольный театр.

— А меня… — запинаясь, проговорила Машуня. — Меня к тебе Ковров прислал. Велел, чтобы я тебя защищала.

По губам Нонны скользнула многозначная улыбка.

— Это-то мне известно! Только зачем ему сие понадобилось?

Машуня развела руками.

— Понятия не имею. Мне показалось, что он просто порядочный человек, который заботится о своих сотрудниках.

— Ну да, конечно! — насмешливо протянула Нонна. — А я — Надежда Крупская! Ему что-то от меня надо…

Размышляя, она постучала пальцами по своей коленке.

— Ну ладно, Бог с ним! — воскликнула она, будто ей надоело думать на эту тему. — Все равно меня рано или поздно озарит, и я все узнаю.

— Нонн, — все-таки решила перейти к делу Машуня, — я вообще-то пришла для того, чтобы защищать тебя. Нам надо серьезно поговорить…

Услышав такое, Маевская расхохоталась. От смеха у нее аж очки сползли на кончик носа.

— Машенька, солнышко, — сотрясаясь всем телом, проговорила она, — я же тебе говорила: меня выпустят через неделю. Тебе не надо ничего делать… Расслабься, ради Бога!

— Но как?! — Слова Нонны показались Машуне неприятными: она-то считала, что Маевскую освободят благодаря ей, а не просто так!

Уловив в ее голосе обиду, Нонна понимающе улыбнулась.

— Все будет хорошо. Я не знаю как, но это обязательно случится. Веришь? Тебе не надо беспокоиться. Просто у меня такая судьба: отсидеть здесь семь дней.

От предсказаний у Машуни уже голова шла кругом. Это, конечно, безмерно радовало, что ее подзащитная выйдет из СИЗО, но нельзя же все пускать на самотек!

— И ты намерена пробыть тут ровно неделю? Ни больше, ни меньше? — спросила она.

— Ага.

— И тебе здесь нормально?

— Конечно! — Видно было, что Маевскую смешит растерянность Машуни. Везде люди живут… Единственное, что меня коробит, так это правила внутреннего распорядка. — И Нонна, придав лицу казенное выражение, произнесла: — «Запрещается наносить себе или иным лицам татуировки; содержать животных, взбираться на подоконник и высовываться в форточку». Вот этого я никак не могу понять! Подоконник всю жизнь был моим любимым местом! А теперь волею судеб меня лишили такой радости! И еще я захотела нанести себе татуировку как у примы-балерины нашей камеры Клубнички. Ради этого, пожалуй, я согласна отправиться домой.

— Ты серьезно веришь, что тебя выпустят?

— Мое ясновидение меня еще ни разу не подводило.

— Но откуда у тебя эти способности? — бессильно проговорила Машуня, готовая уже сдаться на милость победителя. — Это что, по наследству передается?

— У меня был дедушка — специалист по черной магии, — охотно пояснила Маевская. — Кого хочешь, мог так околдовать, что и концов не найдешь.

— Порчу насылал? — в суеверном ужасе ахнула Машуня.

— И порчу, и сглаз, и все, что угодно… А я вот как-то больше на предвидении специализируюсь…

И тут Машуня подумала об одном небольшом дельце личного характера. Конечно, с ее стороны это было совершенно некрасиво, но словно кто-то за язык тянул…

— Слушай, Нонн, — зашептала Машуня, оглядываясь на охранника, маячившего за стеклом двери, — а можно тебя спросить об одном человеке? Мне очень надо знать, как он ко мне относится… И вообще, что нас ждет…

Нонна благодушно сощурила глаза:

— Это насчет Федорчука-то? Да все у вас с ним хорошо будет. Он классный мужик, так что и не сомневайся.

… Машуня вышла на улицу, чувствуя себя совершенно захмелевшей. Весь мир только что прямо у нее на глазах превратился из обыкновенного в сказочный. Такого просто не могло быть! Нонна и вправду была какой-то колдуньей. Но что бы она там ни говорила, Машуня все равно решила приложить все усилия, чтобы вытащить ее из тюрьмы. Теперь это был уже вопрос не только профессионализма, но и принципа! Она, конечно, понимала, что ее первое свидание с подзащитной вышло, мягко скажем, сумбурным, о деле они и вовсе не говорили, но все равно ее сердце пело и плясало! Федорчук-то, Федорчук! Оказывается, и вправду влюбился в Машуню Иголину. Как это было мило! Трам-пам-пам!

* * *

Колька очень долго обдумывал странное поведение своей новой знакомой. И в конце концов пришел к печальному выводу: Маша явно им не восхитилась. Убежала, даже не спросив ни о чем. От этого становилось грустно и совсем неутешительно.

Колька был уверен, что он хороший и положительный, зеркало его тоже вроде не пугало, а вот поди ж ты! Девчонки его не любили совершенно. Дружили весьма охотно, а вот с Большой и Чистой Любовью дела обстояли самым неинтересным образом.

А тут еще смерть Стаса и арест Нонны… Весь его мир вдруг сломался и стал каким-то болезненно-ненормальным. От расстройства и мысленного поиска выхода из сложившейся ситуации Колька совершенно замучился. Работа не клеилась, лажа следовала за лажей, и после недолгих колебаний начальник продакшн-студии[1] отправил его домой отсыпаться, отъедаться и приходить в себя.

Печально влача себя вверх по лестнице, Колька наконец добрался до своей квартиры. Лампочка, выкрашенная во избежание кражи лаком для ногтей, розово освещала четыре двери и оплеванный детьми пол. Колька вскинул на колено свой рюкзак, запустил руку в кармашек в поисках ключа и вдруг замер в недоумении… Его собственная квартира была открыта, и между створкой и косяком весьма явственно проглядывался блик лампы дневного света.

«Нонна вернулась!» — радостно подумал Колька, даже забыв расстроиться, что она, как всегда, забыла закрыть входную дверь.

Он рванул ручку на себя, вскочил в прихожую… И тут страшный удар обрушился ему на голову.

* * *

Машуня положила трубку и с наикислейшим выражением лица посмотрела на Василису.

— Эта госпожа Бурцева выйдет на работу только послезавтра. А пока она находится на больничном и занята переживанием своего горя, — сообщила она.

— А что тебе от нее надобно? — не поднимая головы от составления иска о разводе с мужем-алкоголиком, пробормотала Василиса.

— Как что? Бурцева должна сознаться, что она зря наврала на Ноннку!

— Фигню придумала. Она ни за что не откажется. Ведь она в этом случае позора не оберется!

В этот момент на Машунином столе зазвонил телефон. Это был Миша Ковров.

— Мария Владимировна! — Голос его дрожал и пресекался. — Я должен сообщить вам нечто важное… Вчера на еще одного работника нашей радиостанции, Николая Соболева, который жил в одной квартире со Стасом, совершили покушение. Его ударили по голове, и теперь он лежит в тринадцатой больнице!

Машуня сдавленно ахнула.

— Не может быть!

— На них кто-то охотится! — бессвязно выкрикивал Ковров. — А милиция и пальцем не шевелит! Скажите им! Пусть что-нибудь сделают!

Но Машуня уже не слушала его. У нее появилось еще одно подтверждение невиновности ее подзащитной. Нонна никак не могла быть замешана во всем этом: она же сидела в СИЗО! Да и потом, если убийца заинтересован в смерти и Шорохова, и Соболева, то тут простой женской ревностью и не пахнет. Во всем этом должна быть какая-то глубинная причина…

Когда Ковров положил трубку, Машуня повернула побледневшее лицо к Василисе.

— Поверить не могу! А Кольку-то за что убивать? Он же безобидней ластика!

Та пожала плечами.

— Действительно странно… Набирай быстрей своего Федорчука! Он наверняка что-нибудь полезное может сказать по этому поводу.

Машуня торопливо защелкала кнопками набора. Вообще-то она уже давно придумывала повод, по которому можно было бы позвонить Ивану. Сам он почему-то не появлялся в ее жизни, хотя Маше казалось, что она вправе на это рассчитывать. Тем более что Нонна прямо сказала, что у них все будет хорошо. Она долго думала над ее словами: с одной стороны, казалось, что верить во всяких провидцев глупо, но с другой стороны, верить так хотелось… Да и потом кое-что из того, что предсказала Маевская, уже сбылось.

— Алло! — пророкотал басом Федорчук.

— Привет. — От звука его голоса у Машуни почему-то перехватило дыхание. — Это Иголина. Ты слышал: на Николая Соболева совершили покушение! И Маевская тут ни при чем!

Ей очень хотелось, чтобы Федорчук немедленно хлопнул себя по лбу, признал следственную ошибку, Машунину правоту, а после этого сказал какой-нибудь комплимент и позвал на свидание. Но вместо этого Иван произнес:

— Да, я в курсе. Я во всем разберусь. Надо провести тщательный анализ. — И тон у него при этом был весьма далек от романтики и Машуни.

От этого она расстроилась и возмутилась.

— Какой еще анализ?! Неужели тебе не ясно, что Нонна не имеет к этому никакого отношения?!

— Маш, твоя адвокатская позиция состоит в том, чтобы уговорить меня выпустить Маевскую? Тебе не кажется, что адвокат в первую очередь должен оперировать фактами, а не Бог весть какими догадками?

Рассвирепевшая Машуня ничего не ответила и швырнула трубку на рычаги.

Нет, каков, а?! Пару дней назад вздыхал и обмирал от одного ее присутствия, а теперь смеет ей указывать, что делать и что не делать! Наверняка расслабился после того, как она разрешила ему проводить себя.

А эта Нонна, трепло несчастное, еще смела чего-то предсказывать! Типа «все у вас будет хорошо». Ага, конечно! Держи карман шире! Ты здесь напрягаешься, придумываешь, как ее из тюрьмы вытащить, а она…

— Что, все дураки? — деликатно осведомилась Василиса, отрывая Машуню от скорбных мыслей.

— Все! — категорично заявила Машуня и направилась к вешалке за своим плащом. — И это, к сожалению, диагноз.

— А ты куда собралась-то?

— В больницу.

Василиса придала лицу заинтересованный вид.

— Думаешь, тебя вылечат?

Машуня слабо улыбнулась.

— Я к дуракам себя не отношу. А в больницу я пошла к Кольке. Он-то хамить мне не будет. И пусть Федорчук не обижается: сам виноват.

* * *

Миндия Гегемоншвили побил все рекорды по халатности и разгильдяйству. Вчера его как путного человека отправили в больницу к Николаю Соболеву, чтобы он произвел допрос потерпевшего. Но вместо этого потомок горных князей полдня прошарахался в неизвестном направлении и вернулся уже под вечер с нулевым результатом: в бланке протокола значились только какие-то невнятные закорючки, обозначающие, что допрос проводился ни кем иным как М. В. Гегемоншвили.

— Что это такое, я тебя спрашиваю?! — бушевал Федорчук, тыкая в лицо Миндии протоколом. — Письмо на деревню дедушке? Или работа на конкурс рисунка на асфальте? Я тебя за чем посылал?!

Миндия понимал, что все упреки шефа справедливы, но ничего не мог с собой поделать. Он пришел в больницу с твердым намерением сделать все, как надо. Встретился с потерпевшим, разложил на подоконнике бумаги, приготовился записывать показания… Но потом разговор как-то незаметно перешел на женщин… Хотя, если быть честным, то это был и не разговор вовсе, а чистой воды монолог: Гегемоншвили рассказывал Николаю Соболеву о своих последних успехах у противоположного пола. Он думал, что вещает всего-то минут тридцать… А оказалось, что времени уже девять вечера… В конце концов незадачливого следока выгнала сердитая медсестра, заявив ему, что так долго посещать больных строго воспрещается.

— Ну, так что мы с тобой будем делать? — спросил Иван, гневно глядя на потупившегося Миндию.

— Шэф! — умоляюще произнес он. — Я нэ знал…

— Что ты не знал?

И в этот момент раздался долгожданный звонок от Машуни. Но Федорчук был настолько расстроен, что забыл даже переменить тон при разговоре с ней, и она наверняка на него обиделась.

— Ума не приложу, что мне с тобой делать! Уволить, что ли? — произнес он, окончательно осерчав на Гегемоншвили.

Тот сразу забеспокоился.

— Нэт, шэф! Нэ надо мэня увалнять! Я жэ нэ знал…

— Как проводить допрос потерпевшего, не знал? Чему же вас на юрфаке-то учили?!

Миндия обреченно вздохнул, всем своим видом показывая, что он не в ответе за современную систему образования. Ему было все равно, на что сваливать свои грехи.

— Собирайся! — приказал ему Федорчук. — Поедем в больницу к Соболеву. Последний раз тебе показываю! Понял?

Горский потомок радостно закивал головой. Похоже, что гроза пронеслась мимо, и молния в него не попала.

* * *

У Ивана было смутное предчувствие, что он копает не туда. На Нонну не показал ни один свидетель, и все, кто знал ее раньше, клялись, что она в жизни не смогла бы совершить убийство.

От этого Федорчук нервничал, злился и занимался самоистязанием.

Масла в огонь подлило дело Соболева.

Кольку обнаружила соседка, решившая поинтересоваться, почему в квартире напротив вот уже полвечера приоткрыта дверь. Тот лежал на полу без сознания, рядом валялась тяжелая хрустальная ваза, которой его и оглушили… Но ни на кражу, ни на покушение картина преступления не походила: во-первых, все вещи лежали на своих местах, а во-вторых, кто ж убивает вазами?

Федорчук просто за голову хватался: черт его знает, связаны были между собой смерть Стаса и нападение на Кольку или нет? Ведь если да, то здесь пахнет каким-то преследованием сотрудников радиостанции… А если нет, то это что — злой рок? Очередные мистические штучки в духе Нонны Маевской?

В такой ситуации Федорчуку остро хотелось дружеского понимания, участия и любви. От кого, он уже знал и потому в один прекрасный вечер набрал домашний телефон одной адвокатессы. Но вместо Машуни ему опять повезло на ее маму.

— Иван, как ваши дела? — спросила она тоном начальника очень высокого ранга. — Как прошла ваша встреча с моей дочерью?

Федорчук как-то растерялся от такого напора и нечаянно рассказал все, как было. Несколько секунд мама думала, а потом выдала:

— Ни за что не звоните ей первым! Я своего ребенка знаю: если вы ей позвоните, то непременно все испортите. Так что поклянитесь чем-нибудь существенным, что не сделаете этого!

Подобные заявления окончательно сбили Ивана с понталыку.

— Чем «существенным»? — спросил он напряженно.

— Зарплатой! — посоветовала мама, но тут же перебила себя: — Ой, нет, она у вас не такая уж существенная. Клянитесь… самим собой, вот что!

— Клянусь Федорчуком, — покорно произнес Иван, — звонить не буду, буду заниматься расследованием.

— Отлично! — благословила его мама. — А я уж Машуню наведу на правильные мысли относительно вас.

Когда Федорчук положил трубку, он понял, что неразгаданные убийства еще не самая ужасная вещь на свете.

* * *

Колька чувствовал себя абсолютно несчастливым. В его палате отвратительно пахло его соседом — хилым дядечкой со вспотевшими волосами. А окно открывать ему не разрешила вредная медсестра с видом продавщицы мяса. Колька ее боялся. В результате он с трудом выбирался в коридор, втыкал в уши наушники плеера и целый день рассматривал проходивших мимо. От головной боли, скуки и однообразия его тошнило. А может не только от этого. Люди здесь разговаривали только о тяжелых заболеваниях, несчастных случаях и смертельных исходах. Мерзкие грязно-желтые стены навевали мысли о суициде. Древний линолеум на полах махрился и рвался, тапочки за него цеплялись… А на потолке сидели и жмурились жирные тараканы. Их здесь то и дело морили, но несмотря на это они плодились и процветали.

В довершение всех бед местная столовая производила на свет такую страшную еду, что ее отказались бы есть даже уважающие себя поросята. И переносить это несчастье было труднее всего. Окружающих больных подпитывали друзья и родственники. Тумбочка его соседа, например, ломилась от колбасы и апельсинов. А к Кольке приходить было некому, и ему пришлось питаться печеньем и шоколадками из киоска снизу.

Был уже вечер. Колька сидел на своей кушетке в коридоре, думал о бренности бытия и горевал о лучшем друге. Опасная медсестра только что отругала его за то, что он слушал музыку: она считала, что это вредно для его головы. Он тогда опустил эту самую голову и начал рассматривать освещенные белым больничным светом ноги и костыли прогуливающихся. И вдруг глаза его остановились на стройных ножках в модных сапожках. Колька поднял голову. Перед ним стояла Машуня.

— Привет! — воскликнула она радостно. — А я вот к тебе в гости решила забежать после работы. Как ты?

Лицо Кольки моментально просветлело. Блин, он просто глазам своим не верил!

— Уже лучше, — наврал он. — Намного-намного!

— Это тебе! — выдала ему большой пакет Машуня. — Там фруктики всякие.

— Да зачем же? — как всегда захлопотал Колька. — Ты присаживайся… У тебя-то как дела?

Но Машуня не успела ответить.

— Добрый вечер, Николай! — торжественно произнес Иван Федорчук, выруливая в коридор с лестничной площадки.

Следом за ним появился понурый Миндия Гегемоншвили. Оба были облачены в белую и струящуюся одежду медперсонала, причем Федорчуковский халат смотрелся на нем как платье-мини, отчего следователь выглядел несколько комично.

— Здрасте! — изумленно проговорил Колька.

Ох, принесли же черти этих следователей именно тогда, когда к Кольке пришла Машуня!

— И ты тут? — удивился Федорчук, завидев Иголину, но тут же перестроился на деловой лад и вежливо поинтересовался: — Как чувствует себя больной?

Однако глаза его при этом все равно скосились на Машуню.

Колька вздохнул и снова наврал:

— Я чувствую себя нормально.

— Ему, скорее всего, лежать положено, — предположила она. — Может, мы в палату пойдем?

Колька при это поморщился, а все остальные заботливо согласились.

В палате пахло кисло и противно. Забинтованный как мумия сосед с задранной на каком-то агрегате ногой ел суп из баночки.

— Слюшай, как вы тут живетэ? — подал голос Миндия, решив проявить участие и другие положительные качества человека. — Провэтрить надо!

— Здесь нельзя, — печально произнес Колька.

— Почему это? — рассердилась Машуня. — Вы не против? — спросила она соседа с гипсовой ногой.

— Чувствуйте себя как дома! — расплылся тот в милостивой улыбке и вкусно слизнул что-то с ложки.

… Машуню просто всю колотило нервной дрожью. Она явилась к Кольке назло Федорчуку, а он вдруг сам тут материализовался. Тоже пришел назло ей? Но во взгляде Ивана читалось что-то совсем другое: не было ни агрессии, ни насмешки…

И Машуня решила поскорей проверить все свои предположения. Для этого надлежало по-быстренькому применить все свое очарование и посмотреть: очаруется ли им Федорчук или не очаруется. До Кольки ей уже не было никакого дела.

Не дожидаясь, пока мужчины сами догадаются услужить больному, Машуня подставила стул к окну, наполовину занавешенному синими шторами, медленно и красиво сняла сапоги и, шагнув на подоконник, потянулась к форточке. Ее короткая юбка тут же нескромно и как-то мучительно для всех присутствующих поползла вверх.

— Кажется, здесь все забито гвоздями! — пожаловалась она мужчинам.

— Я сэйчас все отдэру! — ринулся ей на помощь Миндия.

— Я сам! — гневно одернул его Федорчук и тут же вскарабкался на подоконник. — А ты сиди и заново допрашивай потерпевшего! И учти, я все слышу.

Как-то само собой получилось, что штора колыхнулась за спиной Ивана и совершенно скрыла его и Машуню от глаз посторонних…

Очутившись вместе с ним в темном проеме окна, она окончательно разволновалась… Тем более, что он смотрел на нее как-то совсем умопомрачительно…

— Вы кого-ныбуд падазрэваетэ? — раздался из-за занавески удрученный голос Миндии.

Колька недовольно что-то забубнил.

Очень напуганная и очень смелая Машуня подняла ладонь и легкими пальцами коснулась губ Федорчука.

… Злая медсестра затаскивала «домой» больного, который под прикрытием темноты без спросу вышел на крылечко покурить. И тут она вскинула глаза на освещенные окна второго этажа. А там — о, мама мия! — на фоне подсвеченных электричеством штор чернели силуэты какой-то бессовестной парочки, нагло целующейся на глазах у всей почтеннейшей публики!

* * *

Машуня с Федорчуком вбежали в его квартиру и, не включая света, продолжили целоваться. Это происходило долго и насыщенно. Осмелевший Федорчук поднял Машуню на руки, и целование продолжилось с новой силой. Когда он, дрожа от страсти, все-таки поставил ее на пол, раздался оглушительный рев Фисы — Машунины каблуки приземлились прямо на кошачий хвост.

— Тебе что, всей остальной квартиры было мало? — вскричал Федорчук, щелкая наконец включателем.

Машуня поморщилась от резкого света и присела, ища глазами травмированное животное.

Кот перепугано и ненавистно взирал из-за угла.

— Фисочка, я тебя придавила… — признала свою вину Машуня.

— Сам виноват, — констатировал Федорчук, эгоистично улыбаясь. — Ты раздевайся, проходи…

Иван был безмерно счастлив. Он и не ожидал, что любимая девушка может так скоро оказаться в его страстных объятьях… Вот что происходит, когда действуешь в союзе с мамами!

… Машуня прошествовала в комнату и упала на диван в ожидании демонического появления Федорчука из прихожей. И тут ей на глаза попалось странное сооружение на столе, несколько отвлекшее ее от предвкушения любовных утех. Там лежал большой лист картона, на котором располагались упаковка из-под чая, коробок спичек и множество пластилиновых столбиков.

— Иван! — позвала она, приподнимаясь на локте. — А что это такое?

— Да это я моделирую, — объяснил Федорчук, протопав в комнату. — Не узнаешь? Это же панорама убийства.

— А-а, — поняла Машуня. — Пачка чая — это дом. А коробок — это бассейн, что ли?

— Ага. А вот это ты! — с гордостью представил Федорчук малиновую пластилиновую пимпочку.

Машуня вгляделась и обнаружила, что у «нее» в отличие от всех остальных «гостей» весьма старательно вылеплены все женские формы.

— Не похожа, — засмеялась она. — Хотя для макета я очень даже ничего.

— Вот здесь — Стас с Оксаной, — вдохновенно показывал Федорчук. Гости теперь более-менее на своих местах, а то с ними такая неразбериха была. Я уже почти всех допросил и расставил. Осталось где-то человек десять…

Тем временем Фиса, забывший о своей обиде, вскочил на краешек стола и, протянув лапу, попытался спионерить с листа «бассейн».

— Ах ты дрянь эдакая! — напугал его Федорчук.

Фиса втянул назад свою лапу, отвернул голову и сделал вид, что так и было. Но Машуне сейчас не было дела ни до Фисы, ни до убийства Стаса. Шорохов вообще затерялся где-то на задворках ее сознания, как любимая в пятом классе группа «Ласковый май». А Федорчук — распрекрасный и удивительный — был рядом. Ей до смерти нравилось, что она так быстро соблазнила его, а он так мило поддался на все ее ухищрения. Ну и что, что они виделись всего несколько раз! К тому же он и маме ее понравился…

Хитренько прищурившись, Машуня подскочила к Ивану и резким движением скинула с его плеч пиджак. Он тоже моментально возгорелся…

И именно в этот момент в дверь раздался осторожный стук.

— Кто? — в один голос воскликнули Федорчук и Машуня, в испуге отпрыгивая друг от друга.

— Свои! — отозвался из-за двери хор дребезжащих голосов.

Взлохмаченный Федорчук пошел открывать, и через несколько мгновений в квартире появились три женские фигуры, одетые сообразно старушечьей моде конца семидесятых — начала двухтысячных годов.

— Баба Нюра, тетя Капа, Софья Степановна, вы?! — ошеломленно проговорил Иван, пропуская соседок в квартиру.

Бабульки взволнованно топтались в прихожей, не забывая в то же время поглядывать из-за широких Федорчуковских плеч на Машуню.

— Мы, мы… — отозвалась за всех тетя Капа. — Мы вот тут вам пирожков принесли. Горяченьких. Очень вкусные…

Иван принял от них прикрытый вафельным полотенцем поднос и принялся страстно благодарить. Машуне тоже пришлось делать всякие признательные жесты, близкие по смыслу к реверансам.

— Ну, кушайте, кушайте, мы уж пойдем, — попятилась к выходу Софья Степановна, увлекая за собой подружек. — Только долго-то не сидите. Чай, обоим завтра рано вставать.

— Да что ты с ними, как с маленькими, Софа! — возмутилась баба Нюра. Они и сами все знают.

— Девочки, не ссорьтесь, ради Бога! — тут же вступила в разговор тетя Капа, после чего все трое вышли на лестничную площадку, откуда еще долго слышался напряженный спор: можно или нельзя воспитывать молодежь, когда ей минуло уже без малого тридцать лет.

— Это что было? — шепотом спросила Машуня, когда Федорчук вновь появился в комнате.

Иван уселся рядом с ней на диван.

— А это мой «Комитет помощи Федорчуку» приходил на тебя глядеть. Они наверное увидели, что ко мне девушка пришла, вот и придумали под предлогом пирогов проникнуть в мою квартиру.

Машуня прыснула.

— И они тут заботятся о тебе?

— Еще как!

— Вот и прекрасно!

Кончиками пальцев она пробежалась по Федорчуковской руке и вдруг повалила его на спину.

— Скажи, я женщина-гроза?

Иван посмотрел на нее и усиленно поддался чувству.

— Очень гроза!

— Тогда я тебя сейчас начну соблазнять!

— Давай!

«А Нонна все-таки умница, — подумалось вдруг Машуне. — Все как надо предсказала!»

И она хотела было наброситься на Федорчука, но тут ее остановила фраза, весьма отчетливо произнесенная за стенкой голосом Софьи Степановны:

— По-моему, она порядочная девушка. И не наглая.

— Во-во! — отозвалась баба Нюра. — Я тебе с самого начала это сказала. Как только ее увидела.

Машуня жалобно покосилась на ковер с тремя богатырями, висевший на стене.

— Вань, там все слышно! — прошептала она в панике.

Как бы в подтверждение ее слов диван тут же издал три пронзительных скрипа: это Федорчук приподнял голову, а потом снова сел.

При этом голоса за стенкой тут же стихли.

— Черт, я и забыл! — удрученно поморщился следователь. — Тут же все фанерное!

Машуня искательно заглянула ему в глаза.

— И что делать? Ведь у тебя вроде ни телика, ни приемника нет… Заглушать нечем.

— Может, на пол переберемся?

Но на полу оказалось еще хуже: половицы скрипели столь немилосердно и так характерно, что любому взрослому человеку становилось все понятно.

— Я никогда и внимания не обращал! — пожаловался Федорчук после того, как они выяснили, что половые отношения тоже невозможны.

Машуня положила ему руку на плечо.

— Мы что-нибудь придумаем.

— Может, пойдем к тебе? — с надеждой спросил Иван, но она только покачала головой:

— Не, у меня дома мама. А это еще хуже, чем твои добропорядочные соседки. Она тут же начнет на тебя смотреть и расспрашивать о серьезности намерений.

— А чего?! А у меня они серьезные.

Но Машуня только вздохнула. Это же надо, как бедные родственники!

Она вспомнила, как в девятом классе первый раз целовалась с парнем, и происходило это в подъезде возле мусоропровода.

* * *

Они так ничего и не придумали и, преступив все границы, какие можно было преступить без звуковоых эффектов, улеглись спать на тесном, но очень уютном Федорчуковском диванчике.

Иван — выдохшийся и счастливый — ощущал приятную тяжесть женской головки у себя на плече и думал о том, что Машуня очень-очень хорошая и всячески любимая, и что ему очень повезло, что они встретились… Веки слипались, дрема обволакивала…

Внезапно кто-то мохнатый и здоровенный вскочил ему на грудь, а секундой позже всю округу потряс блаженный кошачий вопль:

— Мя-а-а-яв-яв-яв-яу-у-у-у!!!

Взмах карающей длани смел животное на пол. Но оказалось, что Фиса пострадал напрасно: орал вовсе не он, а представительницы противоположного пола где-то во дворе. Добраться же до них у Федорчука руки были коротки.

Тем временем отлетевший на несколько метров оскорбленный кот решил, что прислушиваться к «девчонкам» безопасней всего с форточки. Резкий прыжок — и Фиса уже мерно покачивался в ее проеме.

— Мя-мя-мя! — начал он басовито подвывать.

— Федорчук, что там? — сонно пробормотала Машуня, пытаясь спрятать ухо под углом подушки.

— Ничего, ничего… — тут же забеспокоился Иван и погрозил коту кулачищем: — Получишь у меня, понял?!

Это-то Фиса понял, он не понял другого: почему у одного жителя этой квартиры может быть подружка, а у другого нет? Но он был хитрым и знал, что с Федорчуком шутки плохи. Деликатно спрыгнув с форточки, он вновь залез на свое законное место — широкую хозяйскую грудь.

Иван уже снова почти заснул, но тут Фиса решил, что настало время действовать. Оттолкнувшись от Федорчука, он вновь сиганул на форточку и издал самый дурной крик, на который был способен.

— Животное, ты дурак! — прошептала Машуня. — Мне же завтра на работу!

Схватив с пола тяжелую тапку, Иван швырнул ее в цель. Меткость у него всегда была отменная: даже в полусонном состоянии он попал в форточку. Но продолжавший подвывать «девчонкам» кот умудрился увернуться, и тапка благополучно улетела к этим шлюхам.

Спать было невозможно: запертый в кладовке Фиса орал еще хуже, чем Фиса свободный. Едва раздирающие глаза Федорчук и Машуня пытались засовывать его себе под одеяло, кормить килькой на сон грядущий, уговаривать… Но ничего не помогало. Мерзкая тварь затыкалась на несколько минут, а потом вновь вскакивала на диван и с победным воплем возносилась на форточку.

Красивое и элегантное решение пришло уже под утро. Все три соседские старушки проснулись от жутких криков кота и гомерического хохота в два голоса. Федорчук всего лишь прикрыл внешнюю форточку, и красавец-любовник Фиса, пролетев в воздухе полтора метра, со всего маху в нее вписался. Секунду он со стоном провисел на раме и сорвался на подоконник… где его ждал кактус, любовно выращенный Софьей Степановной до невероятных размеров.

ГЛАВА 5

На следующий день невыспавшаяся, но окрыленная сумасшедшими событиями своей личной жизни, Машуня отправилась в «Полет-банк» на встречу с Оксаной Бурцевой. Для полного счастья необходимо было уладить дела профессиональные и разбогатеть.

Огромное презентабельное здание «Полет-банка» внушало уважение и финансовый оптимизм. Сразу было видно, что и банк, и его сотрудники живут на широкую ногу и стабильно. От осознания этого Машуне даже захотелось чуть-чуть поработать банковским юристом, но потом она подумала, что адвокатом быть интереснее.

Выспросив у каких-то молодых людей, бездельничающих на лестнице, где кабинет финансового директора, Машуня поднялась на третий этаж. «Полет-банк» не прекращал ее удивлять: мрамор и никелированные перила делали его похожим на станцию метро, а развешанные тут и там модели самолетов и воздушных шаров — на хорошо финансируемый кружок «Умелые руки».

Наконец она разыскала кабинет с табличкой «Бурцева О. Г.». Дверь была приоткрыта, и Машуня заглянула внутрь.

Там находилась маленькая, как кладовка, приемная, забитая столом, красным холодильником, оргтехникой и секретаршей — тоненькой девушкой с прической «Бабетта идет на войну».

— Представляешь, — ворковала она в телефонную трубку, — моя-то шефиня на субботу-воскресенье решила укатить в пансионат «Дубравушка». Видела объявление в газете «Экстра-Г»? Там грозятся за два дня сделать из человека женщину. Может хоть доводить меня перестанет после лечения, а то просто невозможно — все нервы вымотала. Там у них будут всякие тренажеры, сауна, консультации психолога и визажиста… А еще обещают научить какой-то супер-современной сексуальной технике с использованием древних китайских знаний… Правда! Ну не веришь — посмотри в газете… Я дура?! Сама дура!

Машуня постучала.

— Войдите, — проговорила секретарша, обиженная недоверием и обзывательством. — Вы по какому вопросу?

Машуня сунула ей под нос свое адвокатское удостоверение.

— Я являюсь защитником Нонны Маевской, и мне срочно надо поговорить с госпожой Бурцевой.

Секретарша наморщила детский лобик.

— Это по поводу убийства ее мужа? Сейчас спрошу.

Она набрала телефон начальницы.

— Оксана Геннадьевна, а вас адвокат Маевской спрашивает…

Разговор был недолгим. Девушка вдруг как-то съежилась, а потом, положив трубку, сделала строгое и принципиальное лицо.

— Ей некогда. Занята.

— Ну а завтра? — настаивала Машуня.

— И завтра занята. И вообще всегда.

— Не хочет меня видеть? — спросила она, чтобы облегчить секретарше вранье.

Когда были растравлены точки над «i», общаться сразу стало легче.

— Ага, — сказала секретарша. И внезапно пожаловалась: — Она у нас такая нервная стала из-за всего этого. Кричит на всех — как будто это мы во всем виноваты.

Машуня сочувственно покачала головой.

* * *

К Василисе пришла какая-то безутешная тетенька и рассказывала ей, какой подлец ее муж. С тетенькой в юридическую консультацию пришли два сынка, и теперь они сидели на корточках на полу и катали машинки. При этом милые ребятишки очень громко обсуждали, кто на кого наехал и поминутно выкрикивали: «А я все маме скажу!»

Машуня едва дождалась их ухода и, перехватив коллегу между клиентами, начала жаловаться на финдиректоров банков.

— Вот! Она по всяким «Дубравушкам» разъезжает, — кипятилась она, — а Ноннка должна сидеть в тюрьме и мучаться! Как это по-ново-русски!

Василиса мяла виски и думала. Ей хотелось помочь своим жизненным опытом младшей коллеге.

— А знаешь что? — выдала она под конец. — Если эта ваша Оксанка и вправду зря наклепала на Нонну, то она просто боится встречаться с тобой. И тебе надо ее где-нибудь подловить и убедить отказаться от своих показаний.

— Ха! Где подловить-то?! — недовольно буркнула Машуня.

— Ну где-где… В «Дубравушке», разумеется! Ты же сама сказала, что она туда собирается!

* * *

Загородный пансионат «Дубравушка» раньше был пионерлагерем. Но в какой-то исторический момент отдых пионеров стал для страны невыгодным, и детей с красными галстуками и барабанами заменили на буржуазию с пластиковыми карточками и расшатанной психикой.

Четырехместные палаты с прогнутыми койками волшебным образом превратились в четырехзвездочные номера, актовый зал стал кортом, а бассейн перестроили в сауну, готовую принять в свои парные объятья любого желающего вместе с ближайшими друзьями и любимыми девушками. И лишь размещающийся над входом в столовку гигантский мозаичный портрет Ленина в детстве напоминал оздоравливающимся гостям о славном прошлом «Дубравушки».

Машуня добралась до места назначения на попутке, а последние двести метров были преодолены ею пешком.

Вся дорога, петлявшая среди желтого осеннего леса, была заставлена иномарками. Машуня смотрела на свое отражение в тонированных стеклах, хмурила брови и мечтала об адвокатской славе и честно заработанном богатстве.

… Проведя оперативно-розыскные мероприятия, она выяснила, что все тетки, решившие за два дня превратиться в Настоящих Женщин, сидят в оранжерее и слушают какого-то низкорослого молодого человека с лицом развратного монаха. Чуть приоткрыв дверь, Машуня прислушалась. Речь шла о том, как правильно заниматься сексом. Судя по оживленному напряжению, витавшему в помещении, данная тема крайне волновала оздоравливающихся.

«Интересно, — подумала Машуня, — а практические занятия у них будут? Судя по лектору, он бы не отказался».

Она не сразу узнала Оксану Бурцеву: в телевизоре та выглядела совсем по-другому: гораздо старше и неприступней. А здесь сидела обыкновенная дамочка средних лет, невысокая, с крашенными в золотистый цвет короткими волосами и бледной кожей. Тренировочный костюм вообще делал ее похожей на мальчика. Мысли Бурцевой были где-то далеко, хоть она и держала на коленях тетрадку для записей и вроде как конспектировала слова преподавателя.

В это время у оранжереи появился какой-то мужик — по виду сторож-профессионал. Чтобы не попасться на несанкционированном проникновении в «Дубравушку», Машуня юркнула за первую попавшуюся дверь, которая очень кстати оказалась незапертой. Здесь было почти пусто: полированный шкаф, модель которого имеется в каждой уважающей себя конторе советского образца, письменный стол, зеркало, рогатая вешалка с белым халатом, на стене — детские рисунки и аппликации из листьев.

Первые несколько минут Машуне было несколько не по себе, и она неуверенно топталась в дверях. А что, если сейчас войдет хозяин кабинета, упрет руки в боки и закричит: «А что это ты тут делаешь?! Ну-ка пошла вон!»? Машуня решила, что лучше пойти вон в добровольном порядке, но тут ею была обнаружена записка, валяющаяся на столе: «Буду не раньше пяти. Заранее прошу прощения».

Часы показывали только половину четвертого, так что здесь вполне можно было дождаться окончания занятий у Бурцевой.

Машуня уже хотела забиться в самый дальний уголок кабинета и расслабиться, но тут ее взгляд сфокусировался на белом халате. Он мирно висел на вешалке и всем своим видом притягивал глупых девчонок, которые любят все примерять. Адвокат Иголина без сомнения знала, что трогать чужие вещи нехорошо, но просто так сидеть было скучно.

Вздохнув, Машуня сняла с вешалки медицинское обмундирование и натянула его на себя. Халат был чистенький и пах стиральным порошком. Застегнув все пуговицы, она оглядела себя в фас и в профиль…

Дверь скрипнула, отчего Машунино сердце кубарем свалилось куда-то вниз. Оправдания плохому поступку не было… Но на пороге стоял не грозный владелец одежды и кабинета, а Оксана Бурцева. Несколько секунд она глядела на Машуню, а потом грустно произнесла:

— Доктор, к вам можно записаться на психологическую консультацию?

Машуня ошеломленно хлопала глазами и даже не сразу сообразила, чего от нее хотят. Батюшки, да ее же приняли за психолога! Чувство совести и честолюбия вступили в неравную борьбу… Да, конечно, использовать чужие ошибки на собственное благо — весьма недостойно, но ведь не использовать глупо. И потом адвокат Иголина не для себя же старается, а ради торжества справедливости!

Совесть была повержена, и Машуня важно прошествовала за стол.

— Мы можем начать прямо сейчас. Присаживайтесь, пожалуйста! — пригласила она Бурцеву.

Оксана выглядела усталой. Видно, ни тренажеры, ни сауна ей не помогли. Перед Машуней сидела классическая несчастная тетка сорока лет, у которой все фигово с личной жизнью, и единственная радость — это работа.

— Что у вас случилось? — начала Машуня, чтобы подбодрить клиентку. — Я по глазам вижу, что совсем недавно у вас произошло большое несчастье.

Оксана удивленно посмотрела на «доктора».

— Откуда вы знаете?!

По всей видимости, ей даже в голову не приходило, что все местные средства массовой информации только и делают, что мусолят тему убийства Сергея Дрозда.

— Такая наша работа — все знать, — весомо сказала Машуня. — Но чтобы мы могли разобраться в вашей проблеме, вам надо до конца высказаться и выложить мне все начистоту.

Оксана подняла на нее несчастные глаза.

— А вы никому не расскажете, доктор? — спросила она с трепетом. — Я совсем запуталась в своей жизни… Понимаете, мне уже тридцать девять лет возраст для замужества уже как бы не тот… Но я все равно не теряла надежды встретить настоящего мужчину, а вокруг были… словом…

— Одни козлы? — оживившись, подсказала Машуня.

Оксана кивнула.

— Вот именно! Ни ума, ни сердца! А мне хотелось такого, чтобы любовь была навек, чтобы с человеком можно было бы поговорить… После второго развода я и не особо искала, думала, что все как-то само собой придет. В основном работала, чтоб уж ни от кого более не зависеть. А как оглянулась, оказалось, все есть: квартира, дача, машина, за границу постоянно езжу…

Машуня украдкой взглянула на часы. Как бы хозяин кабинета на вернулся раньше времени…

— Ну вы все-таки нашли того, кого надо? — спросила она, стараясь подбодрить Бурцеву.

Оксана кивнула.

— Нас познакомила одна моя подруга. Вернее, теперь уже бывшая подруга. Понимаете, Стас был звездой, он работал на радио… И потом у нас была такая большая разница в возрасте. Я сначала ни на что не надеялась, просто думала о нем… Но как-то так получилось, что мы полюбили друг друга. И решили пожениться…

Бурцева замолчала, всеми силами пытаясь сдержать наступившие слезы.

— В общем, во время свадьбы его кто-то застрелил, — наконец произнесла она.

— А что ваша подруга? — тихо спросила Машуня.

Та плотно сжала губы, прищурила глаза.

— Подруга? Незадолго до свадьбы она вдруг стала отговаривать меня… Постоянно твердила, что от этого брака нечего ждать, кроме несчастья… А на девичнике вообще заявила, что моего жениха ждет смерть. Я просто вышла из себя, наорала на нее… Мне почему-то казалось, что она имеет какие-то свои виды на моего Стасика… — Оксана тяжело передохнула, спрятала лицо в ладонях. — В общем, когда моего мужа убили, в отчаянии я подумала, что она должна быть причастна к этому, и на допросе у следователя обвинила ее.

Машуня все это уже знала, но как-то все равно поразилась.

— И вас теперь гложет совесть?

Бурцева уронила голову на грудь.

— Вы знаете, доктор, сколько дают за убийство? Ей ведь теперь грозит до пятнадцати лет!

Она окончательно поникла и тут, наконец, расплакалась.

— Что я наделала?! Доктор! Я ведь понятия не имею, кто совершил это преступление на самом деле! Меня предупреждали, а я не захотела слушать! Но я не могу отказаться: меня же тогда привлекут за дачу ложных показаний!

Машуня сжала ее пальцы.

— Ой, ну не надо плакать! Ведь все это еще можно исправить!

— Как?! Как?! — не унималась Оксана.

Машуня полезла к себе в сумку, где у нее имелся Уголовный кодекс настольная книга всех адвокатов.

— Вот, посмотрите! Примечание к статье 307. Свидетель освобождается от уголовной ответственности, если он добровольно до вынесения приговора суда заявил о ложности данных им показаний.

Оксана судорожно сглотнула.

— Что вы говорите?

— Если вы признаетесь следователю, что напрасно обвинили свою подругу, вам ничего не будет!

… Они расстались совершенными друзьями. Сияя, Машуня пожала Бурцевой руку. Та совала ей свою визитку, все еще благодарно лепеча:

— Вы бы знали, доктор, как вы мне помогли! Я совершенно измучилась… Я вам настолько благодарна! Если что-то будет нужно, звоните в любое время! Ох, я сейчас же выезжаю в город и отправлюсь в прокуратуру сознаваться.

* * *

Федорчук всю жизнь был умным, перспективным и оправдывающим самые смелые ожидания. Но теперь фортуне надоело его баловать, и она повернулась к нему своим прелестным задом.

Надо признаться, что на этот раз Иван круто облажался: он засадил не того человека. Несколько свидетелей показали, что видели Маевскую во время фейерверка: она стояла рядом с молодоженами в обнимку с бутылкой «Мартини» и восторженно радовалась каждому новому залпу. Очевидцы утверждали, что она была настолько пьяной, что не смогла бы попасть и пальцем в небо.

Как ни крути, выходило, что Ноннино пророчество сбывалось… Федорчук должен был ее отпустить. Он понимал, что так надо, что это справедливо, но у него просто рука не поднималась подписать нужное постановление. Ему все казалось, что не сегодня-завтра он раздобудет какое-нибудь уличающее ее доказательство. Но видимо, следовательское чутье бессовестно его подводило.

Кроме того дело о раскрытии нападения на Николая Соболева тоже не трогалось с места: у Ивана просто времени на него не хватало. Он неоднократано собирался хотя бы почитать показания потерпевшего, с горем пополам взятые Миндией, однако так ничего и не сделал.

Снедаемый этими соображениями, Федорчук пытался позвонить Машуне: она исчезла в неизвестном направлении еще с самого утра, и это тоже было нехорошо и неправильно. Видит Бог, Иван очень старался быть современным и лояльным мужчиной, признающим за слабым полом права на самоопределение, но древние инстинкты были могучей, и они требовали, чтобы он знал все: где его любимая, с кем и по какому-такому стечению обстоятельств.

… Машуня позвонила ему уже вечером.

— Федорчук! — радостно позвала она. — Как руководитель нашего романа требую твоего прибытия на свидание в семь вечера под памятник Минина. Форма одежды караульная. Выражение лица принципиально радостное.

— Маша! — воскликнул Иван, но она не дала ему договорить.

— Мне сейчас некогда, я звоню по чужому сотовому, так что пока.

От того, что она все-таки не забыла о его существовании, у Федорчука несколько потеплело на сердце. Он сложил в ящик стола пухлую папку с уголовным делом и потянулся. Мозгам надо было на что-то переключиться, чтобы завтра со свежими силами вновь взяться за штурм чужих преступных замыслов.

В этот момент в дверь осторожно постучали, и в кабинет вошел Миндия с печатью скорби на изможденном лице.

Такие вещи пугали Федорчука.

— Что-то случилось? — мгновенно напрягшись, спросил он.

Но горский князь лишь помотал нестриженой башкой.

— Нэт, шэф, всо нормална. Я вот вам опыс вэщдоков прынес.

Иван благодарно кивнул и сунул бумаги под стекло.

— А что же ты такой расстроенный? — на всякий случай осведомился он. Все-таки мало ли чего бывает у людей?

Миндия трагично шмыгнул носом.

— Шэф, у мэна родылса ещо адын сын!

— Ба! Поздравляю! — протянул ему руку Федорчук.

— Спасиба, — с бедой в глазах отозвался Миндия. — Эта уже третый… Шэф, а пайдемтэ са мной водку пить?

— Э-э… Мне к Маше надо зайти, — попытался оправдаться Федорчук.

Гегемоншвили сочувственно посмотрел на свое руководство.

— Толка обязатэлно скажитэ ей заранэе, что ваша бабушка была сумасшедшая! — посоветовал он.

— Чего?! — обиделся Иван. — Чего ты несешь-то? Она была нормальной старушкой!

— Эта нэ важна! Проста эсли вы так скажитэ, то Марыя нэ будет вас зват жэниться!

— Естественно! Зачем же тогда врать?

— Вы нэ понымаете! — страстно вокликнул Миндия. — Нужна как бы мэжду прочим сдэлать тонкый намек, что ваша бабушка считала сэбя… ну, напрымэр, царыцей полэй кукурузой. Умная дэвушка сама поймет, что дэтэй от вас рожат нэ надо!

— Как это не надо?! — разгорячился Федорчук.

— Как-как? В цэлях экономыи, — объяснил Гегемоншвили. — А то вам алымэнты прыдетса платыть. Нэ повторяйтэ моих ашибок!

— Ну, Миндия… Ну ты… — Федорчук даже рукой махнул, не сумев подобрать нужного слова. — Я пошел, в общем! Кабинет запрешь, ключ на вахту, понял?

Гегемоншвили кивнул. Он еще раз убедился, что его начальник — само благородство. Это качество его безмерно восхищало, но самому становиться благородным Миндии не хотелось. У него и так было мало денег.

* * *

Машуня ожесточенно собиралась на свидание. Все ее вещи были выкинуты из шкафа и разбросаны по письменному столу, стулу и дивану. Сама же она старательно в них копошилась, прикладывая к груди то одну одежку, то другую, страдала и бестолково торопилась.

— Дочь, — позвала ее мама, возникнув на пороге Машуниной комнаты, — ты почему мне ничего не рассказываешь?

Та подняла голову. Ее несколько насторожили заискивающие нотки в голосе мамы. Это было на нее не похоже. И на всякий случай Машуня приготовилась к отпору.

— Нечего рассказывать, вот и не рассказываю, — пробурчала она, напяливая супер-парадные и дорогие колготки.

Но мама и не подумала поверить ей и, хитренько прищурившись, спросила:

— Как это нечего? А как же твой Федорчук? Я знаю, вы с ним встречаетесь…

— Нет у меня никакого Федорчука! — нещадно отозвалась Машуня. — Ты все выдумываешь!

Мама обиженно засопела. Из-под батареи раздавалось более громкое и упрямое сопение. Это Геракл отгрызал заднюю часть туловища у резинового попугая Кеши.

— Нет Федорчука, а сама кофту новую одеваешь, — отметила мама. — И юбку короткую… Вот не пущу тебя никуда, будешь знать!

Машуня критически посмотрела на нее.

— Ну как ты меня можешь не пустить? В туалете запрешь?

— А чего ты от меня все скрываешь?

Маму было жалко. Машуне самой бы не понравилось, если бы ее дочка ничего ей не рассказывала. Но долголетняя укоренившаяся привычка не волновать родителей брала свое.

Оправив перед зеркалом наряд, Машуня подошла к маме и чмокнула ее в щеку.

— Переживаешь?

Та обняла ее.

— Конечно, переживаю! Собралась куда-то на ночь глядя… Опять ночевать останешься?

Машуня ничего не ответила, чтобы не затрагивать больную тему.

— Это вы зря! — сокрушенно вздохнула мама. — Федорчук, конечно, очень хороший человек… Но спать до свадьбы — это стыдобища!

Машуня про себя удивилась, откуда мама вообще знает такие подробности, а вслух сказала:

— Раз Федорчук — хороший человек, то спать с ним не стыдно, а очень почетно!

— Ох, лучше бы женились скорей!

* * *

Сначала было крутое гуляние под луной по улицам родного города, потом Машуня и хороший человек Федорчук долго сидели на скамейке в парке и безумно целовались, потом он рассказывал какие-то несущественные истории, которые казались ей самыми интересными на свете… Ее реплики и тихий смех уверяли Ивана в том, что он классный, и что Машуня еще классней.

— Пошли ко мне? — осторожно предложил Федорчук, когда на улице окончательно похолодало. Расставаться ему совершенно не хотелось.

Машуня вспомнила случай с Фисой и невольно улыбнулась.

— А как же твой котище?

— После травмы кактусом он больше не орет.

— Тогда пошли. Правда, я тогда к тебе пристану и мне плевать на всех старушек мира.

Федорчук хитренько посмотрел на нее.

— Я все предусмотрел.

— Как это? — крайне заинтересовалась Машуня.

* * *

На столе горела лампа, освещая макет места преступления, Фиса сидел на батарее и безучастным взором оглядывал действительность, а Федорчук, крайне гордый своей выдумкой, вручил Машуне свежий номер газеты с объявлениями.

— Что это? — удивилась она.

Иван знающе улыбнулся.

— Сейчас ты будешь создавать шумовые эффекты, а я буду с тобой развратничать. Читай!

Машуня тут же вдохновилась и взялась за чтение:

— «Добрый доктор» в вашей ванной! — начала она громко. — Он прост как все гениальное и доступен как все отечественное!

— Какой еще добрый доктор? — страстно переспросил Федорчук, расстегивая на Машуне кофточку. — Да еще в ванной?

Она рассмеялась, но быстро взяла себя в руки и авторитетным голосом диктора центрального телевидения продолжила:

— Это уникальный гидромассажер, использующий энергию вихревых пульсирующих потоков!

Иван целовал ее в шею:

— Особо прекрасным пациенткам пульсирующие потоки доставляются бесплатно! Гарантия пожизненно!

— Дешево! Кредит! Установка! — выкрикнула Машуня нечеловеческим образом и, подсунув Федорчуку газету, сама взялась за дело.

Вскоре весь дом был в курсе достоинств вибрационно-вакуумного массажера.

— Водные процедуры с «Добрым доктором» вернут вам бодрость, здоровье и красоту! — вещал Федорчук в экстазе. На минуту он замолк, чтобы отдышаться.

— Девочки, — раздался вдруг откуда-то снизу голос Софьи Степановны, а не сходить ли нам прогуляться перед сном?

Федорчук с Машуней затихли и с надеждой прислушались.

— Хорошая идея! — отозвалась тетя Капа. — Как раз часик до «Черной жемчужены».[2]

— Три минуты на сборы! — провозгласила баба Нюра.

Вскоре старушки громко хлопнули своими входными дверями, давая этим понять, что удаляются на прогулку.

— Бабушки — тоже люди! — похвалила Машуня и напала на Федорчука.

ГЛАВА 6

Машуня сладко потянулась и зевнула. Голова ее лежала на широкой груди Ивана. Все-таки его диван являлся абсолютно недвуспальным. От этого было тесно и приятно. Сам же Федорчук улыбался во сне решительной улыбкой и вздрагивал ресницами. Машуня прислушалась: с одной стороны уверенно и четко постукивало Федорчуковское сердце, с другой стороны, где-то за стеной, разговаривали соседки:

— Какой Иван работящий! — с восхищением говорила Софья Степановна.

— А ведь и не подумаешь, что такие мужчины в наше времечко бывают, — соглашался низкий голос тети Капы. — А то как ни поглядишь на кого, так алкаш и алкаш!

— Так ты же, Капа, водкой торгуешь у проходной. К тебе ж и подходят только пьюшшые.

— А Ванюша-то не такой! — вступила в беседу баба Нюра. — Не-е, не такой, ни капли в рот отродясь не брал!

— И куда девушки-то смотрят?

А девушки тем временем смотрели на волоски на его груди. Волоски завивались. Машуня уже давно поняла, что за стенкой происходит показательное выступление в поддержку ее новоявленного любовника. Она явно понравилась «Комитету по заботе о Федорчуке», и теперь соседки проводили надлежащую рекламную кампанию, чтобы ей не вздумалось куда-нибудь сбежать.

В это время Иван открыл глаза и тут же с обожанием посмотрел на Машуню.

— Доброе утро, — прошептала она. — Как спал?

— Отлично! Любимая женщина рядом, Фиса не орет, чего еще надо?

Машуня довольно вздохнула.

— Значит, мы уже можем разговаривать о работе? — проворковала она, делая невиннейшее лицо. Она подумала, что теперь самое время удивить его результатами своих переговоров с Бурцевой.

Иван приподнял голову.

— А что такое?

Машуня села, прислонившись спиной к ковру с богатырями. Подумать только, совсем недавно она планировала проучить Федорчука, подавив его своим интеллектом и расследовательскими способностями. Теперь же ей просто хотелось, чтобы он лишний раз восхитился ею.

— Странно у нас как-то получается… — произнесла она, глядя в потолок. — Понимаешь, мы как бы стремимся к разным целям. Твоя задача упечь Маевскую за решетку. Моя — освободить ее. И если кто-то из нас выиграет, то второй неизбежно проиграет.

— И что? — сразу нахмурился Иван.

— А то, что я тебя победила, — с нежной улыбкой на устах произнесла Машуня. — Вчера я говорила с Бурцевой, и она сообщила мне, что наврала на Нонну. Я думаю, сегодня она явится в ваше прокурорское учреждение и откажется от своих показаний.

Запахнув простыню на груди, Федорчук вскочил с дивана. Острая обида полоснула сердце. Как же так? У него и так дела не вяжутся, а тут еще Машуня на больную мозоль наступает!

— И что, прикажешь тебе за победу памятник поставить? — резко усмехнулся он. — Молодец, возьми пирожок на полочке!

Машуня никак не ожидала такой реакции. Она же не хотела ничего плохого!

— Я не виновата, что я оказалась расторопнее! Факты надо проверять, а не верить на слово всяким проходимцам! — холодно отозвалась она и, разобидевшись до полусмерти, принялась торопливо одеваться.

Но Иван почему-то и не подумал ее останавливать.

— Нонна была всего лишь подозреваемой в совершении тяжкого преступления! Ее пока никто не обвинял! — выкрикнул он, расхаживая быстрыми шагами по комнате. Конец его простыни волочился по полу, и Фиса тут же принялся за ним охотиться.

— Ага, конечно! — сыронизировала Машуня. — Человека ни в чем не обвиняли, но тем не менее посадили в СИЗО чуть-чуть отдохнуть от повседневной рутины. Очень умно!

Федорчук остановился перед диваном и грозно посмотрел на нее.

— У меня такая работа! А если бы Маевская была преступницей, что, по-твоему, лучше оставить ее на свободе, чтобы она еще кого-нибудь убила?

— А если она не преступница?! Почему она должна ни за что ни про что сидеть в тюрьме, пока ты не выяснишь все обстоятельства? Может, и меня тогда за компанию с Маевской посадишь? На всякий случай?

— Не говори ерунды!

Окончательно обозлившись, Машуня бросилась в прихожую и торопливо накинула плащ.

— Извините, товарищ следователь, маленечко облажалась! Не думала, что вы у нас такой… Всего хорошего!

И хлопнув дверью, она побежала вниз по лестнице.

… Тяжело дыша, Иван осел на диван. Ему было больно и плохо.

* * *

Машуня мыла лапы Гераклу и тихонько ревела. Пекинес сначала как всегда сопротивлялся и фырчал, но потом вдруг начал лезть в мокром виде на хозяйку, чтобы обмуслякать ее в качестве утешения.

— Да ну тебя! — отмахнулась Машуня. — Слюнями горю не поможешь!

Ох, как ей было совестно, ужасно и несчастно! Ну вот зачем Федорчук наговорил гадостей и разозлил ее? Что именно он ей сказал, она уже не помнила, но все равно Иван повел себя совсем как дурак и козлина.

После ссоры с ним вся ее жизнь как-то разом поблекла и опустела. Некому звонить, не о ком думать… Если бы в произошедшем была ее вина, она бы быстренько ее исправила и помирилась с Федорчуком. Но ведь это он был виноват! Пусть теперь сам и приползает мириться!

Машуня выпустила из глаз еще пару слезинок и горестно вздохнула: поскорей бы уж он «приполз», а то она просто умрет от одиночества, тоски и безысходности!

— Геракл, вылезай! — скорбно скомандовала она своему питомцу, вытерев ему лапы половой тряпкой.

Пекинес сочувственно хрюкнул и перевалился через край ванны.

— Пойду вот завтра Кольку из больницы встречать! — объявила Машуня собаке. — И пусть Федорчук знает! А то взял моду! Кто у нас главный?!

Геракл смотрел на нее и слабо шевелил хвостом. Подобные проблемы перед ним не вставали.

* * *

Когда Иван еще раз допросил свидетельницу Бурцеву, и та отказалась от своих прежних показаний, у него не осталось другого выхода кроме как прекратить уголовное дело в отношении Маевской.

По идее ему надо было пойти к ней и принести свои извинения, но Федорчуку просто дурно становилось от одной мысли, что Нонна посмотрит на него снисходительно и напомнит одну вещь: «Я же говорила вам, что вы отпустите меня ровно через неделю!»

Ох, и почему его угораздило поссориться с Машуней именно в такой период? Она была нужна ему… Очень нужна… Но как исправлять положение, Иван не знал.

* * *

Кольку выписали и отправили домой долечиваться.

Когда он увидел себя в зеркале приемного покоя больницы, то невольно поморщился. Мало того, что весь бледный и прозрачный, так еще сто лет не стриженный.

За последнее время его совершенно замучили не только медпроцедурами, но и допросами. Организованное на него покушение было для следствия непостижимым и загадочным. Соболев сам неоднократно пытался придумать, за что его можно было бы убить, и не мог. У Стаса-то хоть враги были, завистники, ревнующие женщины, наконец…

Утешением в жизни было то, что Колька влюбился, и это как-то отвлекало от мыслей об убийствах, покушениях и даже о Стасе. После того, как Машуня навестила его, он только и делал, что изобретал суперплан, как отбить ее у Федорчука.

Вообще-то на эту мысль его навел сосед по палате: как-то раз после очередного посещения своей благоверной он вдруг начал размышлять о том, что любовь русских женщин основана на жалости. Сосед давно уже подметил, что когда он здоров, жена только и делает, что ругается и пилит его по всяким пустякам, но стоит ему попасть в какую-нибудь катострофу или хотя бы чуть-чуть простудится, все меняется самым кординальным образом.

Колька тоже думал над этим и решил, что вообще-то когда тебя жалеют, это не так уж плохо. Сотрясение мозга наверняка может послужить для Машуни толчком к большому светлому чувству. Подтверждением теории любви-жалости был ее визит. Конечно, негодный Федорчук сильно подгадил своим явлением… Но ведь не все еще потеряно: мозги пока еще не прошли, на темечке красовалась внушительная ссадина… Оставалось только увидеть девушку и пожаловаться ей на жизнь.

… День был сер и сумрачен, с неба накрапывала всякая мокрая мерзость, ветер рябил воду в лужах. Колька поежился и поднял воротник куртки, предчувствуя долгую дорогу домой.

Но не успел он спуститься с крыльца, как вдруг рядом с ним возникло мимолетное видение и гений чистой красоты в одном лице.

— О, привет! — выпалила Машуня, размахивая пакетом с рекламой сигарет. — Тебя уже выписали? А я так бежала, бежала… Боялась, что опоздаю. Я тебе опять продуктов принесла, а то у тебя, чай, дома-то шаром покати…

Колька ошеломленно улыбался.

«Она просто так пришла. Она просто так пришла», — принялся надоедать ему внутренний голос.

Тем временем Машуня что-то бойко рассказывала, увлекая его в сторону автобусной остановки, но Соболев не мог сосредоточиться ни на одном ее слове. Несмотря на уверения внутреннего голоса, радость буйно пульсировала в нем: неужели она передумала? Неужели решила бросить этого своего шкафообразного следователя и переметнуться к нему?

… Они запихались в забитую маршрутку, и народное течение тут же разнесло их в разные стороны. Сияя, Машуня смотрела на Кольку, подмигивала ему и строила уморительные рожицы, всем своим видом показывая, насколько тяжела доля российского пассажира общественного транспорта. А он не смел оторвать от нее взгляда. И даже дышать почему-то тоже не смел.

Наконец они добрались до дома. Поднимаясь по лестнице, Колька невольно прислушивался и присматривался ко всему, что происходило вокруг.

— Ну, открывай уже! — подбодрила его Машуня и засмеялась. — Я с тобой, так что ничего не бойся!

Ключ повернулся в скважине, и они вошли в квартиру. Здесь царил обычный беспорядок, который бывает после обысков. Все было сдвинуто, полы истоптаны, в воздухе стоял кислый запах застарелого табачного дыма. Увидев такое разорение, Колька аж вздрогнул: его чистолюбивая душа решительно не переносила бардака.

Он хотел было взяться за половую тряпку, но Машуня тут же отобрала ее.

— Ты что?! Не вздумай! Тебе вредно наклоняться! Сиди на кухне, а я сейчас буду прибираться!

Колька смиренно отдал ей орудие труда и подумал, что, кажется, его теория вовсю работает.

… Машуне до смерти нравилось проявлять благородство. Напевая себе под нос, она махала веником, стирала пыль и краем глаза посматривала на Колькины страдания, которому было очень неудобно, что девушка помогает ему приводить жилище в порядок.

Да, ее месть Федорчуку очень даже удалась, можно было гордиться. Интересно, что бы сказал драгоценный Ванюша, если бы увидел, как она убирается в квартире у Кольки? Да у него бы глаза на лоб полезли, и ревность зацвела махровым цветом! При случае надо будет ему обо всем рассказать. Пусть знает!

И кухня, и комната были уже вымыты, и она перебралась в прихожую. Здесь перегорела лампочка, поэтому пришлось убираться в темноте. Машуня аккуратно сложила в стопку раскиданные газеты и рекламные проспекты, вытерла пыль, расставила рядками обувь… И тут из одного ботинка на пол выпал здоровенный ключ с плоской головкой.

— Эй! — закричала она Кольке, чистившему у раковины картошку. — Ты помнишь, куда засунул свои ключи?

Колькин силуэт появился на фоне светлого прямоугольника окна.

— Они у меня в кармане в куртке…

— А это что? — Машуня торжествующе подняла объект за колечко и помахала им перед Колькиным носом.

— Н-не знаю, — сказал он, запинаясь. — Мой — с брелком и желтого цвета. А этот какой-то серебристый.

Что-то в его голосе настолько не понравилось Машуне, что все ее радостно-мстительно-уборочное настроение как рукой сняло.

Сама еще не зная зачем, она потребовала у Кольки чистый пакетик и, стараясь не задеть за головку, чтобы не насажать лишних отпечатков пальцев, спрятала найденный ключ внутрь. Потом они достали хозяйский экземпляр и убедились, что их бороздки один в один совпадают.

— Кому он мог принадлежать? — напряженно спросила Машуня, усадив Кольку перед собой на тахту. — Может, Стасу?

— Нет. У него точно такой же, как у меня, — растерянно проговорил он. — А почему ты спрашиваешь?

Машуня выразительно похлопала себя по лбу.

— Думать надо! Когда ты пришел домой, дверь была открыта?

— Да.

— А следов взлома на ней, между прочим, нет. Значит, преступник вскрыл замок либо путем подбора ключей, либо у него был свой дубликат. А если так, то убийца просто обронил его, когда убегал. Понимаешь?

Колька молчал, совершенно пораженный ее выводами.

— Еще один ключ был у Нонны, — прошептал он наконец. — Я не знаю, как он выглядел. Когда она переехала к нам, то брала мой, чтобы заказать и себе тоже… Но она не могла его никому передать! Я ее знаю!

У Машуни отчего-то похолодело в груди. Может быть, Нонна все-таки причастна к убийству Стаса? Добрый Бог, не допусти этого! Если это окажется правдой, то как смотреть в глаза Федорчуку?

— Завтра Маевская выходит из СИЗО, — проговорила Машуня, пытаясь взять себя в руки. — Вот мы обо всем ее и спросим.

— А может, лучше Федорчуку позвонить? — неуверенно произнес Колька.

При одной мысли об Иване в душе Машуни поднялась буря чувств.

— Вот еще! — презрительно фыркнула она. — И без него разберемся! От него все равно нет никакого толку. Он ни за что не раскроет убийство Стаса!

Машуня еще долго распространялась о вопиющих недостатках Федорчука, а Колька только диву давался и всячески ей поддакивал. Кто бы мог подумать, что его план так легко и скоро сработает?

* * *

Вопреки Правилам внутреннего распорядка все женское отделение СИЗО взобралась на подоконники и высунулась в форточки. Это были проводы Нонны Маевской на волю. Ее выпустили ровно через неделю после ареста.

Она медленно шла к воротам в сопровождении Пеликановой и то и дело оборачивалась и посылала новым подружкам воздушные поцелуи.

— Счастливо оставаться, девчонки!

В ответ с подоконников и из форточек неслось:

— Не забывай нас! Приходи еще!

На что Нонна отвечала:

— Ладно! Приду!

Выпуская ее за ворота, Пеликанова все же не удержала тяжкого вздоха.

— Нонн, ты это… Как его… — От избытка чувств надзирательница совсем растерялась. — Ну, до свидания, что ль… Спасибо тебе за все!

— Да чего уж! Всегда пожалуйста! Эх, я свободна, как рыночная стоимость!

… Адвокат Иголина и Николай Соболев напряженно ждали Маевскую на улице, стоя под одним пестреньким зонтиком. Машуне было неспокойно и нервно. Вообще после ссоры с Федорчуком ее отношение к Нонне несколько переменилось: выходило, что все ее обещания насчет завораживающего романа с ним — туфта на постном масле. А тут еще эпизод с ключом! Из-за него и святая вера в Ноннину невиновность тоже подмочилась. Кроме нее было некому выдать ключ убийце. Конечно, еще существовал вариант, что Стас сделал дубликат для своей жены, но Колька решительно отмел эту версию. Во-первых, Оксана никогда не бывала у них дома, а во-вторых, Стас крайне щепетильно относился к собственному жилищу: ему было стыдно, что он так бедно живет.

Наконец Нонна вышла из тюремных ворот. Наскоро пробормотав приветственно-поздравительные слова, Машуня с Колькой схватили ее под белы руки и засунули на заднее сиденье поджидавшего рядом такси. Все еще проникнутая прощальным пафосом, Нонна радостно удивилась:

— Блин, на машине забирают! Как будто я не из тюрьмы, а из роддома вышла! А мы что, к нам, что ли, едем? — осведомилась она, когда такси завернуло на родную Колькину улицу.

Машуня кивнула.

— Да. У нас есть к тебе серьезный разговор.

Маевская наморщила нос.

— Давайте лучше пойдем в какой-нибудь кабак! Я угощаю!

Но Колька и Машуня лишь плотнее сжали ее с двух сторон, чтобы предотвратить малейшую попытку к бегству.

Нонна удивилась, но возражать не стала.

— Чудные вы, ребята, ей-Богу…

Даже в квартире Машуня и Колька не оставили своих охранных намерений. Все так же стиснув Нонну и справа и слева, они провели ее в комнату и усадили на диван. Уже что-то уловив, она лишь переводила глаза с одного на другого и почему-то посмеивалась.

— По-моему, вам показалось мало моего ареста, и вы решили по-новой взять меня под стражу, — улыбнулась она.

Но ее конвоирам было не до смеха.

— Нонна! — первым начал Колька. — Сознавайся живо, кому ты давала ключ от нашей квартиры?

Брови Маевской сблизились на переносье, означая полное непонимание.

— Никому я ничего не давала…

— Тогда немедленно покажи его! — потребовала Машуня.

— Да пожалуйста!

Нонна залезла в карман своего пальто и вытащила связку ключей с брелком-камешком. Сблизившись головами, Машуня и Колька принялись его изучать. Сомнений быть не могло: он был один в один с Колькиным вариантом.

— Может быть, объясним мне, в чем дело? — деликатно напомнила Нонна о своем существовании.

Великие сыщики стыдливо потупили глаза.

— Нонн, понимаешь…

Перескакивая с одного на другое, Машуня рассказала ей о своих подозрениях. Она уже поняла, что все они оказались напрасными, и теперь ей было стыдно.

Выслушав ее, Нонна заложила в губы сигарету и прикурила.

— Да, дела… — откинулась она на спинку дивана. — Никто из нас никому не давал своих ключей, но тем не менее они почему-то появляются в руках у посторонних. Так, не отвлекайте меня, мне надо по-быстрому сходить в астрал. Может, небесные силы мне и разболтают чего…

Машуня смотрела на нее и не могла понять: прикалывается она или нет. В ее представлении ясновидящие никак не могли позволить себе таких слов и действий. Но Нонне, очевидно, было плевать на правила.

Она закрыла глаза и несколько секунд плавно водила головою вправо и влево. Потом резко выпрямилась и посмотрела на Кольку совсем как на дурака.

— Ё-моё, Николаша, тебе есть только одно оправдание: тебя стукнули по башке… — проговорила она с напором. — Это же не ваша квартира! Вы же ее снимаете! У хозяев-то должны быть ключи!

Колька стремительно побледнел.

— Ну да, она принадлежит директору нашей радиостанции… Он нам разрешил здесь пожить…

— Значит, у него должен быть запасной ключ! — заявила Нонна, туша сигарету о программу телепередач.

Машуня посмотрела на Кольку: глаза его остекленели, губы стали серыми, а про цвет лица и говорить нечего.

— Может, тебе водички попить? — предложила она.

Но Колька лишь помотал головой. Было похоже, что он тоже впал в какое-то коматозное состояние. Обе девицы, перепугавшись, вцепились в него.

— Эй, Коль… Колька! Что с тобой?!

Наконец он посмотрел на них мутным взглядом и едва слышно сказал:

— Я вспомнил его!

— Кого? — не поняла Машуня.

— Того, кто меня ударил… Это был Ковров.

Вначале все сидели молча, ничего не понимая. Потом Нонна все-таки осторожно спросила:

— А ты уверен?

— Да, уверен. Когда я вошел в квартиру, в прихожей был свет. Я его увидел, но только потом — как провал в памяти случился.

— Но зачем ему нападать на тебя?! — зашумела Машуня.

— Не знаю. Нужно позвонить Федорчуку. И ключ, который мы нашли, надо отдать на экспертизу.

Но Машуня все еще не преодолела пыл ссоры с Иваном.

— Ничего мы ему не дадим! Мы все сами… Проведем оперативные мероприятия и выведем убийцу на чистую воду.

— Хорошо! — обрадованно поддержал ее Колька, до которого только сейчас дошло, что он чуть было сам не свел Машуню со своим соперником.

* * *

Адвокат Иголина впервые подумала о своем клиенте не как о заказчике и денежном мешке. И эти мысли несколько шокировали ее. Ну, конечно! Ковров с самого начала изображал из себя невинную овечку… Эдакого благодетеля небесного… Что ж, его умению скрывать свое истинное лицо можно было лишь позавидовать.

Только одно оставалось непонятным: на кой ляд Коврову потребовалось освобождать Нонну?

В течение целых пяти минут Машуня описывала Соболеву свою методику раскрытия уголовных дел. Она уже абсолютно четко могла себе представить, как путем хитрых разговоров и намеков выведает у Коврова нужную информацию, как расследует всю сложную цепь преступлений, опутавшую Стаса и Кольку, а потом продемонстрирует результаты Федорчуку… Он восхитится, забудет все обиды… и они помирятся.

Но тут Машуня вдруг заметила, что Нонна куда-то исчезла. Телефон на кухне как-то странно взвякивал, что свидетельствовало о наборе номера…

— Нонна! Ты кому звонишь?! — предчувствуя нехорошее, прокричала Машуня.

Но та не ответила.

— Алло! Федорчук? — донесся ее голос. — Это ваша любимая Нонна Маевская на проводе. Хочу вам сообщить, что на Николая Соболева напал никто иной, как господин Ковров.

— Нонна! На фига ты ему позвонила?! — в крайнем негодовании выкрикнула Машуня, врываясь в кухню. — Теперь он все знает!

Та повернула к ней невинное лицо.

— А чего такого? Пусть приструнит этого мерзавца!

Колька появился следом за Иголиной.

— Ты что?! — почти с ненавистью напустился он на Маевскую. — Тебя кто просил?

Видимо, Ноннин звонок резко вывел его из сомнамбулического состояния по поводу Коврова.

Нонна лишь поежилась от Колькиных воплей и подвинулась, делясь с Машуней местом на тахте. Та в крайнем расстройстве опустилась рядом:

— Я хотела сама все выяснить, а ты… — прошептала Машуня.

Несколько секунд Нонна молчала.

— А не надо было ссориться с ним из-за глупостей. Ничего бы и не было.

Машуня подняла на Нонну недоуменные глаза.

— Откуда ты знаешь?!

— От верблюда! Я всегда все про всех знаю. У меня есть соответствующий божий дар.

— Все знаешь! Как же! Ты мне сказала, что у нас с ним будет все хорошо, а у нас вон чего…

Нонна усмехнулась, показав мелкие острые зубки.

— Да помиритесь еще! Сейчас он прикатит брать Колькины показания, вот и помиритесь.

Но Машуня лишь обиженно надула губы.

— Не буду я с ним мириться! Он сам дурак, так что пусть не думает, что я к нему первая пойду. Мне это ни на черта не сдалось!

— И правильно! — встрял Колька, которого Ноннины предсказания повергли в шок.

— Как знаешь, — отозвалась Нонна. — А то у тебя был бы прекрасный шанс.

Не слушая ее, Машуня пошла одеваться. На сердце у нее было пакостно и тоскливо. Колька подал ей плащ, всей душой надеясь, что она разминется с Федорчуком.

Маевская соскочила с дивана и тоже выбежала в прихожую.

— Ты что, обиделась на меня? Я же хотела, как лучше!

— Пока! Запри за мной! — угрюмо буркнула Машуня.

Нонна повернула разболтанный замок.

— Знаешь что? — проговорила она вдруг тихим шепотом. — А по-моему, тебе надо купить расслабляющий крем фирмы «Грин форест».

— Чего? — не поняла Машуня.

Очки Нонны поблескивали в полумраке.

— Я в СИЗО познакомилась с одной девчонкой, которая торгует косметикой «Грин форест». Она мне такого понарассказывала насчет нее! Прямо дух захватывает. Я теперь тоже буду ее распространять. Хочешь, ты будешь моим первым клиентом?

Машуня смерила ее взглядом.

— Нонна, ты и вправду полный нонсенс. Какая к едрене-фене косметика?!

Распахнув дверь, она побрела вниз по лестнице.

— Ну и зря! — ахнул по этажам звонкий голос Маевской. — «Грин форест», между прочим, полностью на натуральной основе! Им во всем мире пользуются!

* * *

Экспертиза подтвердила, что на ключе, обнаруженном под тумбочкой, были отпечатки директора «Пирамиды». Вечером того же дня все местные теле-новости начались с сенсационного сообщения: «Михаил Ковров обвиняется в нападении на своего подчиненного!» Кое-какие наиболее смелые и желтые телекомпании даже предположили, что он мог быть причастен и к убийству Станислава Шорохова, носившего псевдоним «Сергей Дрозд».

ГЛАВА 7

Машуне снился сон, будто она выходит замуж за Федорчука, а Геракл сожрал ее фату. От обиды она даже проснулась и сразу вспомнила, что с Федорчуком-то они не помирились.

«Вот Нонна-то мне дело говорила, — подумала она. — А я дурь совершила — взяла и ушла!»

После таких мыслей спать как-то не выходило, и она начала ворочаться с боку на бок. Геракл, услышав шевеление, сразу же стал пыхтеть и умоляюще дотрагиваться лапой до плеча хозяйки.

— Отстань — рано еще! — грозно объявила ему Машуня и скрылась под одеялом.

Но собака не верила. Раз человек проснулся, значит, он обязан выгулять любимое животное.

Поборовшись с полчаса с собою и с доставучим псом, Машуня сунула ноги в тапки и прошлепала в сторону ванной. Геракл же проследовал к входной двери и занял там назидательно-выжидательную позицию.

— Мам, может ты выведешь его? — спросила Машуня, услышав, что та в своей спальне уже начинает петь.

— Смотря как бу-удешь ты вести себя сего-одня! — пропела мама оперным способом.

— То есть? — уточнила Машуня обычной прозой.

— Ты думаешь, я не в курсе, что вы поссорились с Федорчуком? — спросила та, выходя в прихожую. — Я ему позвонила и все узнала. Вот ответь мне, почему ты с ним ни помиришься?

— Я гордая, — честно призналась Машуня.

Мама только вздохнула.

— Я тоже раньше была гордой с мужчинами. Ну и что из этого получилось?

— Я, — констатировала Машуня. — А первой я все равно мириться не буду. Сам виноват, сам пусть и приползает.

* * *

Не успела Машуня прийти на работу и включить свой компьютер, как ее позвали к телефону.

— Мария Владимировна? Это Миша Ковров беспокоит, — засвистел в трубке задыхающийся голос. — Я из СИЗО. Пожалуйста, вытащите меня отсюда! Я в вас верю! Вы же Маевскую спасли? Я хорошо заплачу вам! Сколько вы хотите?

Машуня не знала как ей реагировать. Коврова вдруг стало жалко-прежалко, но ведь, с другой стороны, он напал на Кольку…

— Не буду я его защищать! — сообщила она Василисе, окончив разговор. Он лицемер и убийца!

Но коллега лишь расхохоталась на ее слова:

— Ей радоваться надо новым клиентам, а она нос воротит!

— Вот Маевскую защищать было круто! — не унималась Машуня. — Нонна, конечно, девица с капитальными странностями, но она, по крайней мере, невиновна…

— Ха! Где ж невиновных-то напастись на всех адвокатов? — отозвалась Василиса. — Бери чего дают, а то твой подзащитный найдет себе кого-нибудь другого, а ты опять будешь сидеть на бобах.

Василиса была права, и это невыносимо злило.

Машуня слонялась по кабинету, решая моральную дилему: этично или неэтично браться за дело человека, который напал на ее приятеля? И тут ей в голову пришла одна корыстнаая идейка, расставившая все по своим местам. Кто ведет дело Коврова? Федорчук! Значит, к кому надо идти за разрешением на свидание?

Ох, свидание! Эх, Федорчук! Ужасно хотелось в его жаркие объятия!

Каждый божий день Машуня ждала, что он позвонит и торжественно признает свою неправоту. Иван, конечно, звонил, даже неоднократно, но при этом молчал. Она выдерживала паузу и ждала, когда эта бестолочь заговорит. Но он продолжал играть в «партизана на допросе».

— Придется идти к Федорчуку, — вздохнув, сообщила Машуня коллеге. — Ну и пойду! Что я лопну, что ли, от этого?

— Не лопнешь! — поддержала ее коллега, которая с крайнем интересом следила за развитием их совместного с Федорчуком романа. Василисе все это действо заменяло мексиканские сериалы, на которые у нее не хватало времени. А сердечные дела младшего товарища были даже интересней, так как в них можно и самой принимать участие умным советом или сочувствием.

— Только я ведь ему к нему по работе приду, это ничего не значит! — проворчала Машуня, набирая заветный номер. — Алло, прокуратура? Вы не могли бы позвать Федорчука?

— А его нэт, — опечаленно произнес низкий голос с легким кавказским акцентом. — Но вам, Марыя, я магу сказат, гдэ он.

Это был Гегемоншвили.

— Ну и где? — спросила его Машуня, которую несколько задело, что Миндия ее узнал и отнесся к ней так неофициально.

— Он пашел в унивэрситэт прэподават крымыналыстику. Так что эсли вы патаропитэс, то сможэтэ пэрэхватыт его до сэминара.

— Федорчук — преподаватель?! — ахнула Машуня.

— Да! Прычем очэнь умный, интэрэсный, знаюший, патрясаюший, завлэкаюший…

— Во сколько у него семинар? — перебила Машуня дифирамбы.

— В дэвят двадцат. Аудытория тры.

Но Машуня уже положила трубку и бросилась к вешалке за своим плащом.

— Пойду и посмотрю на этого преподавателя! — объявила она Василисе.

Та улыбнулась, все понимая.

— Что, хочется его увидеть?

— Не хочется! Просто пойду посмотрю.

Василиса спрятала улыбку.

— Иди, иди…

* * *

Родной юридический факультет серьезно изменился с тех пор, как Машуня покинула его стены: в аудиториях и коридорах был сделан кричащий о богатстве ремонт, на выходе вместо бабушки-вахрушки появился внушительный охранник в камуфляже, который отнюдь не маскировал его, а толпа студентов, шляющихся взад и вперед, очень напоминала «золотых» детишек из «Беверли-Хиллз 90210».[3]

Машуня опоздала всего на чуть-чуть, однако момент для перехвата Федорчука был уже упущен. Сидеть и ждать, пока он окончит свой семинар, не хотелось, но постучаться было страшно, и она только топталась у двери с цифрой три. Сердце колотило в груди, как муж к изменяющей жене.

В конце концов Машуня набралась отваги и храбрости и нерешительно стукнула кулаком по створке. Через несколько секунд недовольный Федорчук высунулся из аудитории.

— Это что такое? Ты?! — произнес он испуганным голосом, тут же сменив сердитый взгляд на радостный.

Но Машуня все равно изготовила для него непроницаемое выражение лица и хмуро произнесла:

— Мне надо с тобой поговорить. По делу.

Иван тут же обеспокоился и заволновался:

— Маш, у меня семинар. Ты можешь меня капельку подождать? Всего час двадцать пять осталось.

Машуня саркастически приподняла брови.

— Не много. Давай, я хоть на твоем преподавании поприсутствую. Все не в коридоре торчать…

Федорчук молча отступил назад и пропустил гостью в аудиторию.

Там сидела пестрая толпа студентов. Стараясь не смотреть на их удивленные лица, Машуня прошествовала к последней парте.

— Тема сегодняшнего семинара… — пророкотал Федорчук, пряча глаза в журнале. — Тема семинара… «Предъявление обвинения и допрос обвиняемого»…

Услышав такое, студенты завозились.

— Иван Борисович! А вы нам не это задавали! У нас же было «Осмотр места происшествия»!

Федорчук бросил в сторону Машуни короткий взгляд.

— Да? Ну давайте «Осмотр».

Ей стало смешно: Федорчук-преподаватель на радостях все темы перепутал! Все же было заметно, что ее визит произвел на него неизгладимое впечатление.

— Катя! — позвал Иван хорошенькую блондинку с первой парты. — Пойдите к нам на кафедру и попросите простыню. Нам она понадобится для важного дела. А пока мы повторим теорию.

Повторять теорию вызвалась гренадероподобная девушка по фамилии Ерохина. Она взгромоздилась на кафедру и начала выстраивать тяжелую кирпичную речь, выученную из методички.

Тем временем из коридора донеслись частые шаги, и в аудиторию влетели Катя вместе с сутулым очкастеньким юношей.

— Иван Борисович! — воскликнул он трагично. — Эта барышня просит для вас простыню. Вроде как для важного дела…

Студенты тут же захихикали и стали выдавать предположения. А Федорчук густо покраснел.

— Это не для меня! — воскликнул он с негодованием. — Это для трупа. Труп же не будет валяться просто на полу!

— А-а — понял лаборант и вскоре притащил старую клеенку, какой обычно покрывают кухонные столы.

— Мне нужен доброволец на роль покойника! — провозгласил тем временем Федорчук, обращаясь к студентам. — Надо будет просто полежать. Клеенка чистая. Я ее сам мыл после прошлого заседания кафедры.

Катя, любовно глядя на преподавателя, медленно поднялась.

— Можно я, Иван Борисович!

Машуню аж передернуло от ее энтузиазма. Чего это она все время лезет, а?! Ее кто просит?! Но Федорчук поспешил сохранить политкорректность.

— Нет, Катя. Нам нужен мужской труп. Женского покойника ваша группа не вынесет. Так что пусть трупом будет Козлов.

Дальнейшее действо представляло из себя спектакль. Козлов лежал на клеенке, сдавленно ржал и старался не шевелиться. Меж тем «следственная группа» в составе Кати и Ерохиной сначала описывала следы преступления, потом переквалифицировалась в «судмедэкспертов», а потом и вовсе начала глумиться над «усопшим». Милые студентки объявили, что его телосложение определить сложно, ибо труп расчленен на множество составляющих. «Труп» напыщенно возмущался и заявлял, что сложение у него самое что ни на есть богатырское, а если глупые женщины ничего не понимают, то пусть так и скажут. Федорчук гневался и требовал относиться более серьезно к образовательному процессу.

* * *

Семинар окончился, и студенты вывалились из аудитории.

— Ну вроде отстрелялся, — проговорил Иван, подойдя к Машуне.

Она поглядела на него снизу вверх.

— А я к тебе по делу… По важному…

Как ей хотелось, чтобы он взял инициативу примирения в свои крепкие мужские руки! Но Федорчук лишь выжидающе смотрел и вздыхал.

— Выдай мне, пожалуйста, разрешение на свидание, — произнесла Машуня бесцветно, потеряв всякую надежду на хороший исход дела.

— С кем? — спросил Иван, потупясь.

— Ну не с тобой же! С Ковровым.

— А-а, — разочарованно протянул он. — Ладно, выдам, только…

— Что? — заранее встала она в позу.

— Давай я тебе и на себя разрешение выдам…

Ну наконец-то! Душа Машуни возликовала и втайне завопила от радости. Но она удержала все эмоции под контролем. Пусть знает!!!

— Не надо, — ответила она, глядя в сторону.

— Почему?

— А я на тебя дуюсь.

— А я же прошу прощения!

— Уже поздно.

— Тогда ничего не дам.

И бессовестный Федорчук пошел к своему преподавательскому столу и принялся собирать бумажки. Машуня вскочила и подбежала к нему.

— Как это не дашь?! Ты не имеешь права! У меня есть ордер от юридической консультации! Ты просто обязан!

Иван тяжело смерил ее взглядом.

— Ну посудись со мной! Может, легче станет.

Несколько секунд Машуня воевала со своей гордостью и желанием уткнуться лицом в родную обширную грудь.

— Федорчук!

— Чего?

— Ты дурак!

— Нет, дорогая, ты не права. Я умный, принципиальный и у меня хороший характер.

— И у меня хороший! — чуть не плача, выкрикнула Машуня.

— Тогда мирись со мной немедленно!

Несчастно и разобижено всхлипнув, она кивнула.

— Ла-адно…

— Ну и умница.

Дальше были несвязанные слова, рассказы о том, как плохо жить друг без друга, клятвы больше никогда не ссориться, закрытая изнутри аудитория и использование лаборантской клеенки именно таким образом, на который намекали студенты.

* * *

Коврова было безумно жалко: после двух дней нахождения в СИЗО он весь обмяк, посерел и зарос. Купидоновские глаза выражали полное отчаяние и ужас. А уж от директорских замашек и вовсе не осталось ни следа.

При виде Машуни он вскочил из-за стола и вцепился ей в руки.

— Мария Владимировна! Наконец-то!

Сочувствие боролось с острой неприязнью к убийце, способному накинуться на свою жертву из-за угла. Но Машуня решила быть суровой и беспристрастной. У нее был долг: предоставить человеку, кем бы он ни был, квалифицированную юридическую помощь.

Спустив с плеча сумку, Машуня вытащила блокнот и, воззрившись на подзащитного, сказала:

— Все теперь зависит только от вас. Федорчук — следователь толковый и умный, так что рассчитывать на его непрофессионализм не приходится.

— А на что приходится? — с надеждой спросил Ковров, судорожно потирая щеки.

Машуня авторитетно посмотрела ему в глаза.

— Я что-нибудь придумаю. Скорее всего, мы займемся переквалификацией вашего преступления с одной статьи на другую. Пока вам вменяют покушение на убийство. А за это на суде запросто могут вкатить лет десять. — При этих словах Ковров застонал, но Машуня продолжала психологическую атаку: — Наша с вами задача представить дело так, как будто все произошло случайно, и вы вовсе не хотели убивать Колю Соболева.

Губы Коврова задрожали, он весь подался вперед и опять вцепился в Машунины руки.

— Но я ведь вправду вовсе не хотел его убивать! Честное слово! — горячо зашептал он. — Я вам все расскажу как было… Только вытащите меня!

— Рассказывайте! — приказала Машуня.

По заросшему горлу Коврова прокатился комок, и он едва слышно произнес, глядя прямо перед собой:

— В последнее время у меня была не жизнь, а просто дерьмо собачье… Все шло одно к одному… Где-то с месяц назад я очень крупно проигрался в казино. Примерно тысяч на пять долларов. К тому же это были не мои деньги. Представляете?

Машуня кивнула.

— Ну так вот… — продолжил он. — Я наворачивал круги по всему городу, искал, где бы занять, но у меня ничего не выходило. Со станцией — тоже беда. В последнее время развелось множество конкурентов, объем продаж рекламы резко упал. «Пирамида» едва-едва покрывала свои затраты. А с меня уже начали трясти… Я просто не знал, что и делать: повеситься? податься в бега? И тут как раз подвернулся этот случай с Сергеем Дроздом.

До этого момента Машуня слушала жалобы своего клиента чисто по профессиональной необходимости, но стоило ему упомянуть псевдоним Стаса, как она тут же навострила уши.

— Какой случай?! — пожалуй, слишком поспешно переспросила Машуня.

— Как? — растерянно произнес Ковров. — Так вы ничего об этом не знаете?

— О чем?

И тут его понесло…

Стас работал на радио «Пирамида» уже в течение трех лет, но все его функции сводились к увеселению публики: остроумные комментарии на поведение той или иной звезды, пародирование слов известной песенки, треп по телефону со слушателями… А он хотел большего. В своих мечтах Стас представлял себя отважным журналистом, ведущим расследования, вскрывающим социальные язвы, обличающим бюрократов и коррупционеров. Он давно уже обивал пороги в кабинете у Коврова и просил дать ему эфир хотя бы для пробной передачи. Но директор «Пирамиды» сомневался: радиостанция имеет молодежную аудиторию, а ей на политику и экономику плевать с шестого этажа… Да и неизвестно, как почтеннейшая публика отнесется к смене имиджа своего любимца. В общем, Ковров медлил, тянул, но под конец все же сдался.

Стас целых две недели готовился к своей Настоящей Передаче: копался в архивах, расспрашивал людей, брал интервью… Перед эфиром волновался так, как будто ему в первый раз предстояло браться за микрофон. Но все прошло не просто благополучно — грандиозно! Он рассказал о судьбе разоренного приватизацией завода: как благодаря действиям некоторых предприимчивых дельцов сотни людей потеряли работу, а крайне дорогостоящее оборудование уплыло за границу.

По окончании передачи на радиостанцию обрушились множество звонков. Звонили благородные старушки, радующиеся, что наконец-то стали прищучивать «паразитов», звонили разобиженные работники завода, нервные акционеры и просто поклонницы Сергея Дрозда…

Он никак не ожидал такого отклика слушателей. Несколько дней ходил как пьяный от успеха, а потом с удвоенной энергией занялся подготовкой новой передачи.

Но однажды в квартире Коврова раздался звонок от одного очень уважаемого и известного лица в городе. И директору радиостанции в мягких, но настойчивых выражениях посоветовали не затрагивать щекотливые темы. На прощание лицо пожелало Коврову крепкого здоровья и хорошего сна.

Разумеется, на следующий день Стас был оповещен, что в связи с отсутствием финансовых возможностей его передача временно прекращает свое существование. Шорохов бесился, умолял и вообще чуть не плакал. Но начальство было непреклонно: оно больше не хотело, чтобы ему звонили домой известные лица.

— А что, если я сам найду финансирование под свой проект? — цепляясь за последнюю соломинку, спросил Стас.

Директор смерил его сочувствующим взглядом. Он-то знал, что даже под коммерческие идеи очень сложно найти деньги. А передача Стаса была не только не коммерческой, а коммерчески вредной… Но чтобы не лишать парня веры в светлое будущее, он сказал:

— Ищи. — Однако на всякий случай добавил: — Только ведь для спонсирования хотя бы полугодового цикла передач требуется не менее пяти тысяч баксов.

Стас побледнел, нахмурился, а потом упрямо пообещал раздобыть необходимую сумму.

… - И знаете что, Мария Владимировна? — привстав от возбуждения, произнес Ковров. — Когда я приехал к нему на свадьбу, он подошел ко мне такой счастливый, и сказал, что «Полет-банк» уже дал ему денег на передачу. Наличкой!

Машуне было крайне сложно представить себе такое.

— Ничего себе! Ну, а дальше что?

— Дальше? — Ковров опять сник. — Дальше я сошел с ума… Я решил, что это просто дар свыше, что эти деньги меня и спасут от долгов. Я спросил Стаса, когда они поступят в кассу. Он ответил, что передал их своей подруге Нонне Маевской… Не знаю, вы в курсе или нет, но по нашим правилам рекламный агент, заработавший для радио какую-либо сумму, имеет право на десять процентов. Таким образом он дал ей заработать… Но в эту же ночь Стаса убили…

— Так вы хотели вытащить Нонну из тюрьмы, чтобы стрясти с нее эти пять тысяч? — спросила Машуня подозрительно.

Ковров кивнул.

— Да. Я ходил к ней на свидание, но она отрицала, что получала что-либо от Стаса. Документов не было никаких, все выплачивалось черным налом. Я подумал, что она просто украла деньги, которые должны были пойти в кассу радиостанции. Они жили все втроем в квартире моей покойной бабушки: и Стас, и Коля Соболев, и Маевская. Стаса похоронили, Нонна сидела в СИЗО, а Коля — он ведь работоголик, он не должен был возвращаться домой раньше девяти вечера… Я взял ключ от квартиры и пошел посмотреть, не оставила ли Нонна деньги где-нибудь в шкафу или под матрасом. Ей-Богу, я не хотел ничего украсть! Мне нужно было просто удостовериться!

— А зачем же вы Колю-то ударили? — в сердцах воскликнула Машуня.

— Да не хотел я! Я уже собирался домой, одевал ботинки в прихожей, а тут входит он… Сам не знаю, как так получилось… Просто напугался не знаю как, схватил вазу с тумбочки — да ему по голове…

Некоторое время Машуня молчала, пристально глядя на своего подзащитного.

— А что вы можете сказать насчет убийства Стаса Шорохова? — спросила она на всякий случай.

Ковров уронил руки на стол.

— Я этого не делал! — посерев еще больше, прошептал он.

— А все-таки? — не отставала Машуня. — Где вы были во время фейерверка?

— Да на кухне! — завопил Ковров, у которого окончательно сдали нервы. — Дрых я там! В пьяном виде я всегда засыпаю!

— Ладно. Что-нибудь придумаем. Во всяком случае, я постараюсь.

Машуня постучала конвоиру, торчавшему за стеклянной перегородкой.

— Свидание окончено. Вопросов больше не имею.

Но на самом деле это было далеко от истины. Вопросов было более чем достаточно.

* * *

Колька сидел перед телевизором и занимался просмотром сразу трех фильмов, которые шли по разным каналам. В первом голливудская звезда Сильвестр Сталлоне раскачивался на краешке скалы, во втором пышнотелые индианки отплясывали что-то в честь неземной любви, а в третьем громадные пауки набрасывались на людей и их пожирали. Когда один из пауков вцепился в ногу главного героя, Колька снова переключил на индианок. И сцена, которую он здесь увидел, заставила его призадуматься.

Одна старая индианка выдала молодой склянку с какой-то зеленой жидкостью и велела накапать ее в вино мужу. Та проделала, что ей велели, и преподнесла бокал юному красавцу в халате. Красавец употребил жидкость и тут же начал признаваться в любви.

— Блин, как же это я раньше не догадался?! — проговорил вслух Колька.

Половину доходов Нонны составляли деньги, вырученные с продажи приворотных средств. Время от времени она начинала что-то варить в кастрюльках и любимой Колькиной утятнице, а потом заставляла весь холодильник и шкафчик под подоконником склянками с готовым продуктом. Чтоб не запамятовать, кому чего раздавать, Нонна прикрепляла к ним бумажки с полуграмотными надписями: «Жорке из бизнес-центра», «Серафиме со второва этажа» или же «Никаму не пить. Эта мое».

Нонна была просто обязана изготовить для своего друга Кольки соответствующее зелье! Эта мысль была особенно ценна в связи с разочарованием в теории любви-жалости.

…Первый раз в жизни Соболев с нетерпением ждал Нонниного возвращения, а та как назло задерживалась. «Все нормальные люди уже дома сидят, — волновался он, — а эта все где-то шляется!» После этого Нонна прошлялась еще минут двадцать и пришла.

— Я уж замучился тебя дожидаться, — провозгласил он, уперев руки в боки.

— Чего это с тобой? — вытаращилась на него Маевская.

— У меня к тебе разговор есть.

— Потом-потом! Сейчас будет «В мире животных». Там сегодня рассказывают о крокодилах!

— Каких еще крокодилах?! — расстроился Колька. — Я тебя ждал-ждал!

— Ну говори тогда быстрее!

— Понимаешь… — замялся он. — Мне очень надо это… приворотное зелье какое-нибудь.

— Ха! — Нонна прошлепала босиком на кухню и начала исследовать содержимое кастрюлек и сковородок. — Машку хочешь приворожить?

— Угу.

— Лучше бы по Стасику горевал, чем фигней-то всякой страдать… Ну ладно, наварю тебе чего-нибудь.

Колька был внутренне согласен, что из-за своей любви он как-то излишне легко отнесся к смерти друга, но ничего не мог с собой поделать.

— Только тогда, — продолжила вдруг Нонна, — я буду притаскивать домой клиентов по гаданию.

От такого известия Колька аж осел на тахту. Это было нарушение всех правил! Когда Маевская поселилась в этой квартире, ей было строго-настрого запрещено приводить сюда всяких ненормальных бабешек, жаждущих узнать свое будущее и кем они были в прошлой реинкарнации.

— У тебя же вроде офис есть… — прошептал Соболев, предчувствуя нашествие Нонниных клиенток.

— Был, — объяснила она, включая телик, — Но пока я в СИЗО сидела, меня выселили за неуплату. Так что я тебе — зелье, а ты мне — жилплощадь во временное владение и пользование!

— Ну хорошо, — скрепя сердце, согласился Колька. — А когда ты начнешь готовить? Сейчас?

— Размечтался! — усмехнулась Маевская. — Во-первых, сейчас начнутся крокодилы, а я крокодилов никогда не пропускаю. А во-вторых, нужно озарения ждать. Без озаренья зелий не бывает.

Кольке оставалось только покориться судьбе.

* * *

Машуня сидела в кабинете у Федорчука и, положив локти на стол, смотрела, как он читает показания Коврова. Эмоции потрясали и будоражили ее. Остро хотелось, чтобы умный Иван немедленно во всем разобрался.

— Во всей этой истории меня одно смущает, — сказал Федорчук, откладывая в сторону бумагу, — почему Ковров не хочет признаваться, кто именно потребовал закрыть передачу Стаса?

Машуня подалась вперед. Все ее защитные качества тут же активизировались.

— Потому что этот человек может быть опасен для него!

— Конечно! Может быть, это как раз он и застрелил Стаса. Получается, твой Ковров отказывается от дачи показаний! Прикажешь возбудить против него новое уголовное дело?

— Зато покушение на убийство ему никак нельзя вменять! — горячо возразила Машуня. — Он говорит, что у него не было умысла на убийство!

— А что было? — сердясь, пророкотал Федорчук.

— Дурь в башке была, вот он Кольке и заехал с дури… Если бы хотел убить, не стал бы убегать из квартиры, а прикончил его.

Федорчук хмурился и кусал губы.

— А может, этот твой Ковров врет все? Может, и не было никаких денег? Нонна что-то про них ни слова не говорила.

— Еще бы ей говорить! На ее месте никто бы ни слова не сказал!

— Мария! Не суди людей по себе!

— А ты измени Коврову меру пресечения на подписку о невыезде!

— Будь твоя воля, ты бы всех уголовников распустила по домам!

— А будь твоя — ты бы вообще всех пересажал!

Они сидели друг против друга, напряженные как бойцовские петухи. Но тут Машуня вспомнила, что ссориться с Федорчуком глупо, так как самой же придется с ним мириться. А Федорчук вдруг подумал, что сражаться с женщиной (даже на словах) непедагогично.

— Ладно, — сказал он, делая вид, что сдается. — Поехали в «Полет-банк» и спросим у местного руководства, давали ли они какие-либо деньги Стасу или нет.

— Поехали! — с вызовом согласилась Машуня.

А еще Иван подумал, что если Нонна действительно получила деньги от Шорохова и решила оставить их себе, то вполне вероятно, что она все-таки замешана в убийстве Стаса. На самом деле ему очень хотелось верить, что банкиры подтвердят его подозрения, но Машуне об этом знать пока что не полагалось. Ему очень не хотелось, чтобы его заподозрили в пристрастности. Хотя к Маевской он был, безусловно, пристрастен. Ее ясновидение все никак не выходило у Федорчука из головы, а потому возбуждало недоверие.

* * *

Генерального директора «Полет-банка» Поленова не оказалось на месте: несколько дней назад он укатил в Израиль на какие-то переговоры.

С Оксаной Бурцевой дела иметь не хотелось: при упоминании о Стасе она опять могла впасть в депрессию. Да и неизвестно еще, как бы она среагировала, если б узнала, что Машуня — вовсе не психолог, а друг и сообщник сладователя Федорчука.

В общем, им пришлось общаться с главбухом.

Главбух Кукин оказался очень приятным добродушным молодым человеком лет тридцати: с круглой головой, с круглыми светлыми глазами за круглыми стеклами очков и с круглым же пузцом, чуть заметно указывающим на будущую солидную комплекцию.

Но при первом же вопросе следователя жизнерадостное настроение Кукина несколько изменилось.

— Не давали мы никаких денег ни на какое спонсорство! — буркнул он сердито и от огорчения даже капнул себе кофе на светлые брюки. — У нас трудная финансовая ситуация. И мы вообще не имеем возможности заниматься благотворительностью. Могу вам даже справку в этом выписать. Хотите?

— Я же тебе говорил! — повернувшись к Машуне, прошептал Федорчук.

В отместку она тут же ущипнула его.

— А без вашего ведома деньги могли пойти на спонсорство передачи? — спросила Машуня безо всякой, впрочем, надежды.

Главбух категорически тряхнул головой.

— Исключено. Тем более вы говорите о такой большой сумме денег. Я еще понимаю благотворительность на три тысячи рублей… А тут как-никак все пять! В долларовом эквиваленте…

Скрупулезный Федорчук все же взял справку из бухгалтерии и подшил ее в папку «Дело».

— Ну что, будут еще требования отпустить на свободу божьего агнца Коврова? — поинтересовался он у Машуни.

— Будут! — упрямо заявила она, но уже только из чувства протеста.

— Тогда поехали к Нонне с Колькой и спросим у госпожи Маевской, что она думает по этому поводу. Надеюсь, ее-то показания тебя убедят.

* * *

У Нонны с утра было озарение. В связи с этим к ней приперлась тетка в мохеровом пальто, и они уединились на кухне. Закрывая за собой дверь, Маевская пообещала Кольке, что сразу после того, как клиентка уйдет, она займется заряжанием зелья для Машуни.

Соболев ждал, маялся и прислушивался. Вот уже почти час из кухни доносились лишь восторженные крики и идиотский смех. И конца-края этому безобразию не было видно.

Когда же позвонил Федорчук и заявил, что они с Машуней сейчас явятся в гости, Колька решил, что Ноннину клиентку пора бы поторопить.

— Вы скоро там? — спросил он, просовывая голову в кухню.

Там стоял дым коромыслом, и пахло так, что Колька невольно отшатнулся. Если ему не изменяла память, такой аромат имели косячки с «травкой».

— С ума сошли! — рявкнул он, кидаясь к форточке. — Сейчас сюда следователь придет, а вы — с наркотой!!!

Прибалдевшая девица в мохеровом пальто медленно приподнялась со своего места и, набросившись на Кольку, начала страстно расстегивать у него ширинку.

— Нонна! Убери ее!!! — истошно заголосил он, пытаясь спастись от маньячки.

Но Маевская бессильно валялась на тахте и иногда глупо хихикала, глядя на батарею центрального отопления.

— Я за себя не ручаюсь! — вопил Колька, пытаясь добраться до окна и сохранить свои штаны.

— По-моему, тебе надо купить бальзам для ног фирмы «Грин форест»! заявила Нонна и тоже принялась раздеваться.

— Дуры-ы-ы!!! — заорал он изо всей мочи и, все же дотянувшись до форточки, распахнул ее настежь.

Свежий воздух несколько отрезвил нападавшую тетю. Оставив попытки изнасиловать Кольку, она вдруг вытаращилась на него:

— Уролог! — заявила она ему с ненавистью. — Я все-е помню!

И попятившись в коридор, гостья начала поспешно застегивать пальто.

— Чего? — опешил Колька, но сразу притих, боясь ей помешать.

— Потаскун! — хрипела тетка. — Шарлатан!

— Мне холодно! — проговорила Нонна с закрытыми глазами и повернулась на другой бок.

А одевшаяся гостья взяла в руки сапоги и босиком удалилась в подъезд, продолжая ругаться. Колька с облегчением запер за ней дверь и бросился тормошить Нонну. Нужно было привести ее в чувство до прихода Машуни с Федорчуком.

Колька зачерпнул воды из-под крана и брызнул ей в лицо.

— Сука! — заявила сквозь сон Маевская.

— А ну вставай живо!

— Отстань!

— Это ты это называешь озарением, да? — не унимался Колька. — Вставай! А то… А то я тебя сейчас в вытрезвитель сдам!

* * *

Когда Иван с Машуней вошли в дверь, радостные и с влажными от дождя волосами, у Кольки защемило в груди. Он решительно не понимал, как они могли сочетаться друг с другом! От этого Машуня казалась завлеченной в сети, а Федорчук — злым, дурацким и лишенным обаяния.

Колька мысленно проклинал Нонну всеми имевшимися в его запасе плохими словами. По ее милости идея с любовным зельем провалилась, квартира провоняла другим зельем, а настроение было испорчено окончательно.

— Вы чего так долго? — спросил Колька, на самом деле радуясь, что они задержались и дали квартире хоть чуть-чуть проветриться.

— Все из-за нашего транспорта! — объяснила Машуня, скрыв, что минут двадцать они с Федорчуком процеловались в подъезде. — Вообще-то мы только на минуточку. Нам надо переговорить с Маевской.

— А чем это у вас здесь пахнет? — подозрительно принюхался Федорчук.

Колька схватился за сердце, враз представив, что сейчас его заподозрят в контрабанде наркотиков.

— У нас ничем не пахнет, — нервно проговорил он. — Вернее, пахнет, но это я обед готовил. По корейской кулинарной книге. Но в любом случае у меня еда подгорела, и я выкинул все в мусоропровод.

— Врет как сивый мерин! — утомленно застонала Нонна из комнаты. — Это он мне специально в сигареты конопли натолкал, и вот теперь я вся об-обжжжаханная!

С трудом выговорив последнее слово, Маевская триумфально посмотрела на вошедших сквозь открытую дверь.

Колька припал к стене и только открывал и закрывал рот, как рыба-вуалехвост. Но к его великому счастью ни Федорчук, ни Машуня не поверили клевете. Они только переглянулись и, сняв обувь, прошли в комнату.

Нонна лежала на диване и томно листала порнографический журнал. Из одежды на ней имелась только шелковая комбинация, весьма фривольно обрисовывающая ее пышные телеса.

— Капитан-исправник с супругой пожаловали! — провозгласила она, поглядывая на Машуню с Иваном поверх очков. — Ничего, что я не в смокинге?

Чтобы не видеть позорища, Колька отправился на кухню ставить чайник и распаковывать пачку печенья.

Из-за стенки доносился сладостный голос Нонны, пользующейся моментом:

— Иван Борисович, вы такой импозантный мужчина… Почему вы не пользуетесь косметикой «Грин Форест»?

Здасьте-здорово! Она опять взялась за свое распространительство! Колька сердито макал чайные пакетики в кружки и старался не обращать внимания на происходящее. Но его уши против воли все равно прислушивались.

— Чего? — крайне удивилась за Федорчука Машуня. — Зачем ему косметика? Он не женщина.

— Я вижу! — захохотала Нонна. — Только ведь у него все равно имеется крем для бритья, парфюм… Вы, Иван Борисович, какую фирму предпочитаете?

— Ну «Вагнер», — буркнул Федорчук.

— «Вагнер», дорогой мой, это косметика для грузчиков! А «Грин Форест», между прочим, работает на рынке вот уже тридцать семь лет. Это вам о чем-то говорит?

— А швейная машинка «Зингер» на рынке — сто пятьдесят лет! — заявил Колька, появляясь в дверях с подносом. — Ты бы им еще погадать предложила!

Нонна презрительно обмахнулась своей порнографией.

— Тебя не спрашивали!

Тем временем Федорчук оправился от изумления и перешел к делу.

— Нонна, нам сказали, что Стас передал тебе пять тысяч долларов, полученные им на финансирование его передачи. Это правда?

Маевская тут же посерьезнела. Откинув в сторону журнал, она села, спустив ноги на пол.

— Какой передачи? — Ее недоумение было совершенно естественным.

Машуня в двух словах объяснила ей ситуацию.

… - Поэтому, если ты не брала никаких денег, то Ковров врет, и все его оправдания гроша ломаного не стоят, — закончила она свой рассказ.

Маевская пожала плечом.

— Бред какой-то! Я ничего не брала!

Колька молчал, сощурив глаза, но в душе у него бушевала буря. Эта Маевская — просто воплощение наглости! Он готов был убить ее за сегодняшнее. И зелья не сделала, и на него наврала, дрянь такая! К тому же если бы дело касалось кого угодно, но не Стаса, он бы, может, и не стал вмешиваться…

— Ты что, Нонн, уже не помнишь?! — как можно более ядовито поинтересовался Колька. — Ты Стасу напрогнозировала, будто бы он получит деньги на свою передачу. Он не поверил, и вы поспорили, что если твои предсказания сбудутся, то он даст тебе заработать на этой сумме как рекламному агенту. И Стас отдал тебе все! Я сам видел: там целый пакетище денег был!

Его слова произвели надлежащий эффект. Тяжкое молчание длилось где-то минуту.

— Тебе известно, что за такие вещи можно опять сесть? — сурово спросил Федорчук, всем своим видом олицетворяя карающую длань закона. — Это ведь чистой воды мошенничество!

Маевская кривила губы и думала. А Колька, вздрагивающий всей кожей от снедавшего его тихого бешенства, все так же стоял со своим подносом, и чашки на нем слабо позвякивали.

— Нонн, ты знаешь, кто выдал Стасу эти деньги? — спросила Машуня, в которой с неимоверной силой клокотал охотничий азарт.

Нонна помотала головой, ни на кого не глядя.

— Не знаю.

Колька наконец поставил поднос на письменный стол и с видом народного трибуна напал на Маевскую.

— Нет, знаешь! — выкрикнул он, срываясь на высокие нотки. — Это твой Вовка Поленов, генеральный директор «Полет-банка»!

— Ни фига себе! — пораженно проговорила Машуня. — Наверное, он заплатил из своих личных денег, раз Кукин ничего об этом не знал.

— А наша Ноннка, вероятно, решила, что раз Стас умер, то это удобный случай, чтобы обокрасть его! — Бушуя, Колька почти вплотную подступил к Маевской. — И тебе не стыдно в конце-то концов?!

— Стыдно?! — Нонна вскочила с дивана, сжимая кулаки. — Тебе зарплату когда последний раз платили? Полтора месяца назад! А есть-то ты хочешь каждый день! И нечего меня упрекать, если я зарабатываю тебе же на булку с маслом!

— Но ведь не мошенничеством!

Придав лицу безразличное выражение, Нонна откинулась на диван.

— Поленов никогда не увидит этих денег! — твердо сказала она и сделала вид, что снова углубилась в чтение журнала.

Все тут же кинулись к ней и принялись увещевать отдать деньги. Федорчук грозил возбуждением нового уголовного дела, Машуня сердито уговаривала не дурить, а Колька просто с ненавистью выкрикивал определения Нонниному поведению:

— Воровка! Врушка! Шарлатанка!

Но ничего не помогло. Тогда Федорчук как представитель власти сказал:

— Гражданка Маевская! Даю тебе срок до завтрашнего утра. Если Поленов не позвонит мне и не скажет, что получил от тебя все до копеечки, ты у меня сядешь лет на пять. Поняла?

Нонна обвела всю компанию тяжелым взглядом.

— Я не хочу разговаривать на эту тему. Мне все равно ничего не будет!

Провожаемая изумленными взглядами, она прошествовала в коридор и накинула пальто прямо на комбинацию.

— Всего хорошего! Ведите себя прилично.

Входная дверь лязгнула о косяк.

* * *

Федорчук тайно радовался и ликовал: профессиональное чутье все же не подвело его! Он-то сразу понял, что эта Маевская не так проста, как кажется! И вот вам, пожалуйста, — всплывают факты, говорящие сами за себя.

— Коль, — позвал он, повернувшись к Соболеву, — а Нонна могла убить из-за денег? Она наверняка заранее знала от Поленова, что тот собрался спонсировать Шороховскую передачу, спланировала его убить, а потом начала кликушествовать и насчет денег, и насчет Стаськиной смерти…

Колька истово затряс головой.

— Нет! Она на многое способна, но не на убийство! Да она крови боится как припадочная!

Машуня коснулась Федорчуковской руки.

— Вань, она не может быть убийцей. Свидетели сказали, что видели ее во время фейерверка среди толпы… Помнишь?

Иван все помнил, и от этого расстроился. Но чтобы не выдать себя, он решил сменить тему.

— Почему она сказала, что не отдаст Поленову деньги? — спросил он Кольку.

— Вовка раньше был ее любовником…

— Ни фига себе! — изумился Федорчук, которому мысль о том, что Маевская может являться хоть чей-то любовницей казалась дикой.

— Может, — отозвался Колька. — Но у них все плохо было: она водила Поленова за нос. Скорее всего, Ноннка обокрала его, чтобы просто поприкалываться.

— Ничего себе прикол! Ведь за это можно загреметь в тюрьму! — воскликнула Машуня. Она уже совсем не знала, как ей относиться к Маевской.

— А ей все по фигу! — махнул рукой Колька. — Она из любой ситуации выберется. Напророчит себе удачи во всех махинациях — и дело с концом.

— Ох, не нравится мне это ясновидение! — покачал головой Федорчук.

Машуне тоже не нравилось, исключая, конечно, Нонниного предсказания о их с Иваном светлом будущем.

— И что нам делать? — спросила она и тут вспомнила о Коврове: — Ведь получается, что мой подзащитный сказал правду… Он не хотел убить Кольку!

Но Федорчук был не в состоянии думать о всех делах сразу. Его мучила какая-то неуловимая мысль — вроде одного ответа на все вопросы, но он все никак не мог ухватить ее за ускользающий хвостик.

— Погоди, Маш, со своим Ковровым! Мы до него еще доберемся… А сейчас надо позвонить Поленову и выяснить у него все насчет этих денег.

Но в тот вечер достать генерального директора «Полет-банка» им так и не удалось. В офисе его все еще не было. Сотовый оказался выключенным.

ГЛАВА 8

Машуня проснулась от телефонного звонка. На будильнике было всего-навсего восемь часов.

— Аллё! — сонно проговорила она в трубку.

Это была Нонна.

— Машка! — возбужденно закричала она. — Включай телик! Седьмой канал!

Машуня захлопала рукой по прикроватной тумбочке в поисках пульта. Экран телевизора засветился.

— Ну, включила?! — в нетерпении спрашивала Нонна.

— Нет еще… Погоди…

И тут Машуня увидела… По седьмому каналу шли новости, и бойкая корреспондентка, стоя на фоне кучи ребятишек, говорила:

— Сегодня в детском доме № 3 большой праздник. «Полет-банк» закупил для его воспитанников новую одежду. Сумма подарка просто ошеломляет: пять тысяч долларов! Очень отрадно, что и в наше время не перевелись благотворители-меценаты…

Машуня больше не слушала.

— Нонна! Что это значит?! — закричала она в трубку.

Маевская довольно захохотала:

— Что, съели?! Я все пожертвовала детишкам! Пусть теперь Поленов у них отнимает!

У Машуни просто не было слов.

… Целый день она находилась под впечатлением увиденного. Безусловно, со стороны Маевской это был суперкоролевский жест. Это же надо: отнять у себя от сердца и подарить пять тысяч баксов! На эту сумму можно же машину купить! Понятно, что деньги ворованные, что чужое присваивать нехорошо… Но…

Нонна была абсолютно непостижима и неподражаема!

* * *

Нонна насмотрелась телевизора, наторжествовалась и улеглась дрыхнуть.

Колька был сему несказанно рад, потому что после его «стукачества» та его совсем затерроризировала. Язвила и язвила, пилила и пилила… А еще предсказывала холостяцкую жизнь и импотенцию. Колька за это решил выгнать ее из своей квартиры и вот уже два часа морально готовился. Оставалось набраться наглости и…

Он с презрением посмотрел на спящую Нонну и вернулся к своей работе.

Вот уже тридцать минут Колька составлял таблицу, в первом столбике которой значилось: «Ник. С.», а во втором: «Федорч». Под ними были прописаны основные достоинства каждого претендента на руку и сердце Машуни. У Кольки, между прочим, достоинств было больше: он любил готовить и вообще с удовольствием предавался домашним хлопотам. По его разумению, женщины должны это ценить и хватать таких мужиков, как он, с руками и ногами.

Вздохнув, Колька обратил внимание на положительные стороны Федорчука. В самом начале его списка значилось: «Умеет раскрывать преступления». Вот, тоже мне, радость! Какой девушке прок от этих раскрытий? Колька вертел и так, и сяк, но не мог догадаться. По всем признакам выходило, что «Ник. С.» лучше «Федорч.»

Но почему тогда Машуня выбрала не того, кого надо? Потому что любовь зла, и козлы этимс пользуются?

Не найдя ответа, Колька закрыл файл и отправился размораживать холодильник. Надо было думать, как исправлять сложившуюся ситуацию.

* * *

Весь день Машуня занималась оформлением выпуска Коврова под подписку о невыезде. Вследствие новых обстоятельств Федорчук переквалифицировал его преступление с покушения на убийство на умышленное причинение легкого вреда здоровью и изменил меру пресечения.

При других обстоятельствах Машуня радовалась бы как щенок и прыгала до потолка, но сегодняшняя выходка Нонны заслонила собой все остальные события.

Чисто на автомате она встретила Коврова из СИЗО, дала ему все инструкции, как надо себя вести до суда, послушала его жалобы на ужасы содержания в камере… Но Машуне было, ей-Богу, не до этого! Все мысли так или иначе сворачивали к Нонне.

Несколько встряхнуть от жадности к чужим деньгам ее смог только телефонный звонок от Ивана. Он тоже с самого утра чувствовал себя пришибленным из-за Маевской.

Федорчук был склонен ожидать от нее чего угодно, даже фальсификации теленовостей, поэтому на всякий случай съездил на телевидение и встретился с журналисткой, делавшей репортаж о щедром пожертвовании. Та все подтвердила: в детдом действительно привезли целый грузовик одежды.

… - Нет, какова, а? — выдохнул в трубку Иван. — Я в первый раз такое вижу!

— А ты сегодня не пытался связаться с Поленовым? — спросила его Машуня. — Интересно, что он на это скажет?

— Я ему звонил, — отозвался Федорчук. — Вовочка-банкир, кстати, возвратился в родные пенаты.

— И чего?

— По-моему, с ним чуть приступ не случился. Но вернуть те пять штук он не в состоянии: никаких документов на деньги у него нет. Они действительно были переданы чернухой. А у детей отнять невозможно: средства массовой информации сразу такой скандал поднимут, что репутации банка придет полный привет.

— Да уж! — усмехнулась Машуня. — Это был бы номер, если бы завтра по телику объявили: «„Полет-банк“ в лице своего генерального директора передумал. Он решил забрать у сироток подаренную им накануне одежку».

— Я все равно привлеку эту Маевскую за мошенничество, — твердо сказал Федорчук. — Состав преступления налицо, так что сидеть ей — не пересидеть…

Иван хотел добавить что-то еще, но тут его, по всей видимости, отвлекли.

— Не клади пока трубку… — нечленораздельно пробормотал он.

Зашелестела бумага, дыхание его стало гуще…

— Ни фига себе! — воскликнул вдруг Федорчук страшным голосом.

— Что у тебя там? — тревожно переспросила Машуня.

Некоторое время он молчал, а потом все же пояснил:

— Мне только что принесли данные баллистической экспертизы. Здесь что-то совсем странное происходит… Ты бы могла зайти сегодня ко мне после работы?

* * *

Машуня сидела, покачиваясь, на старинном Федорчуковском стуле и смотрела на листок желтой канцелярской бумаги. На ней значилось, что пуля, убившая Стаса Шорохова, была произведена в Австрии в конце XIX века. А нестандартный калибр патрона — 8 на 50р — позволял определить, что выстрел был сделан из винтовки Манлихер образца 1895 года.

Федорчук мерил тяжелыми шагами комнату, кусал губы и хмурил брови. «Лампочка Ильича», висевшая под потолком, слегка покачивалась в такт его шагам.

— Ну, что ты по этому поводу думаешь? — с надеждой спросила Машуня. Ведь это черт знает что такое!

Федорчук кивнул.

— Вот именно! Черт знает что! Пока стало ясно лишь одно: убийца не был профессионалом. Настоящий киллер в наше время вооружен несколько по-иному. А эту винтовку, по всей видимости, отрыли на каком-нибудь огороде у партизанского дедушки.

— Неужели из такой рухляди еще и стрелять можно? — удивилась Машуня. Ведь ей же больше ста лет!

— Ну и что! Мне наши эксперты сказали, что изначально такие винтовки состояли на вооружении австрийской армии еще до Первой мировой, потом во время революции их завезли в Россию. В Великую Отечественную из нее палили…

Тут какая-то идея озарила и без того светлый ум Федорчука, и он пресекся на полуслове.

— Слушай-ка, — произнес он, подскакивая к Машуне, — а ведь убийца специально избрал момент фейерверка для того, чтобы отправить Стаса на тот свет! Глушитель непрофессионал сделать не мог… Да и вообще в другом месте и в другое время из такого оружия не постреляешь. Длина Манлихера составляет тысяча двести семьдесят миллиметров, просто так по городу с ним не походишь… Так что убивать во время салюта было самое милое дело: выстрел заглушается, пьяные гости смотрят вверх и не сразу замечают, что жених уже покойник… И у преступника есть несколько дополнительных секунд, чтобы скрыться. Так что он все очень верно рассчитал.

— И что ты будешь делать? — спросила Машуня, затаив дыхание.

— А гости были в курсе, что на свадьбе будет салют? — раздался вдруг из-за стенки голос тети Капы.

— Не знаю… — растерялся Федорчук.

— А я знаю! — торопливо заверила Машуня. — Я же с пиротехниками на эту свадьбу приехала. И мне Руслан (он у них главный) сказал, что это будет сюрприз.

— Ну так надо к этим техникам идти, — сделала вывод тетя Капа. — Они вам и скажут, кто им этот сюрприз заказал! А там и убийцу найдете. Ведь он должен был заранее знать о салюте.

От радости Федорчук аж стукнул кулаком по стене.

— Тетя Капа! Вы умница! — От нахлынувшего азарта он даже забыл удивиться, что продавщица водки в разлив была в курсе всех тонкостей расследования. Хотя чему удивляться? С таким стенами он и сам знал содержание кажджого телесериала, просматриваемого соседками.

Но тетя Капа уже принялась добродушно ворчать:

— Умница… Я знаю, что умница! А ты бы в благодарность не скакал по квартире всеми вечерами… А то у меня в буфете тарелки дребезжат! Я уж чаю, скоро стукнешь своей лапищей по стене, да так ко мне и проломишься!

* * *

Сколь Федорчук не доказывал Машуне, что она не имеет права участвовать в его следственной деятельности, адвокату Иголиной было все нипочем: она решила не отставать от Ивана ни на шаг и все тут. Так они и добрались до дома Руслана: Иван утверждал, что сам будет общаться с пиротехником, а Машуня уверяла, что без нее у Федорчука ничего не выйдет, ибо Руслан в своей жизни интересовался только женщинами и фейерверком, и со следователем даже разговаривать не станет.

Но когда они поднялись к квартире пиротехника, то выяснилось, что разговаривать все равно не с кем: под медной проволочкой, пересекавшей дерматин дверной обивки, была всунута лаконичная записка: «Дома меня нет. Ушел гулять. Руслан».

— Это что такое? — нахмурился Федорчук, разглядывая послание.

А Машуня широко улыбнулась.

— Я ж тебе говорила! Ты без меня ни в жизни бы его не нашел!

— Так ты знаешь, где он?

— Конечно! Он пиво пьет. Здесь рядом есть пивнушка: «Три носорога». Так он, скорее всего, там.

* * *

Подвальная пивнушка, в которой обычно зависал Руслан-пиротехник, была весьма злачным местом. Машуня ее терпеть не могла из-за низких потолков и вечной накуренности. А еще там постоянно торчало с десяток мужиков, которые были не в состоянии общаться без трехэтажных выражений.

Набрав в грудь побольше свежего воздуха, она распахнула дверь и начала осторожно спускаться по крутым ступенькам. К ее величайшему удивлению на одной из лестничных площадок стояла красная детская коляска. Из нее выглядывало очень серьезное лицо младенца, который просто-таки пялился на мигающих по стенкам голых тетенек.

— Родиться не успел, а все туда же! — покачала головой Машуня.

— Да он же не понимает еще, — заступился Федорчук.

— Зато родители много понимают! Еще говорить не научили, а уже в кабак приперли!

… Руслан сидел за стойкой и медленно пил пиво из высокого стакана с вычурной символикой на боку. Машуня протолкалась к нему между нецензурными завсегдатаями.

— О, привет! А я как раз хотел тебе позвонить! — обрадовался ей пиротехник, раскрыв свои широкие объятия. Он был уже изрядно навеселе и слегка клевал носом.

Машуня ловко вывернулась из его рук и показала на Федорчука, согнувшегося в три погибели, чтобы не стукаться головой о низкий потолок.

— Познакомься пожалуйста, это следователь Иван Федорчук. Помнишь, жениха на свадьбе убили? Так вот он расследует это дело.

— Он меня уже допрашивал! — нерадостно проговорил Руслан и пожал руку следователю.

— Мне надо задать вам еще пару вопросов, — сказал Федорчук, присаживаясь рядом на высокий стул.

— Валяй.

— Скажите, Руслан, кто заказывал у вас фейерверк?

— Мужик какой-то, на «П» фамилия. Самый главный он у них.

— У кого?

— Ну у тех, кто свадьбу справлял. Если хотите, я в записной книжке посмотрю.

Он с трудом поднялся со своего места и направился вверх по лестнице. Федорчук с Машуней поспешили следом, чтобы ловить его под белы рученьки в случае чего.

У коляски Руслан вдруг остановился, засунул руку под ребенка и извлек оттуда потрепанный органайзер. Ребенок захныкал.

— Не вздумай мне реветь! — шикнул на него Руслан.

— Это что, твой?! — изумилась Машуня, дико смотря на пиротехника.

— Да, это моя дочка Катюха. Наша мама уехала к предкам, и я вот повез ее погулять.

Машуня стояла в полной растерянности.

— А мы подумали, это мальчик, — проговорил еще более потрясенный Федорчук. Он-то общался с Русланом в первый раз.

— Не-е, это девчонка! — возразил пиротехник, и снова нырнул в дымовую завесу зала.

* * *

— Фейерверк заказывал Владимир Поленов, — прочитал Руслан, когда они вновь уселись за стойку.

Машуня с Федорчуком переглянулись.

— Поленов? — удивился Иван. — А ну да… Ведь это на его даче и справляли свадьбу.

— Наверное, он решил Оксане сюрприз устроить, — предположила Машуня.

Руслан усиленно закивал головой, отчего она несколько раз упала на грудь.

— Да, сразу видно: мужик любит шикануть, вот и заказал салютик… Я приехал к нему на эту дачу, продемонстрировал на видаке наши образцы, а он выбрал, что ему понравилось… Вот и все.

— А что он выбрал? — переспросил заинтересованно Федорчук.

— Четыре вертушки и девять залпов.

— Все одинаковые?

— Да. Только два сердечком. Я ему предлагал сделать их в конце, но он попросил в середине. Ну это дело клиента, мне-то до фени… Вот во время сердец-то жениха и пристукнули… Кстати, раз уж вы пришли, давайте я вас хоть пивом угощу! Лариса, детка, еще два пива, пожалуйста!

Машуня сморщилась.

— Да ну… Мы пойдем…

Руслан пьяненько посмотрел ей в глаза и тут же захохотал:

— Что, не нравится мой загон? А вы из чувства благодарности выпейте!

Отказываться было неудобно, и им пришлось остаться.

* * *

Когда Федорчук и Машуня выбрались из «Трех носорогов», они обнаружили, что их слегка покачивает от принятого на грудь. Но признаваться в этом им совершенно не хотелось. Поэтому оба сделали умные и деловые лица и стали смотреть друг на друга.

— Что мы знаем о Поленове? — спросил Федорчук, морщась от фонарного света.

— Ничего! — отозвалась Машуня, но тут же вспомнила: — А, он же у нас банкомат! Ой! То есть банкоман… Нет, банкоман — это моя мама: она очень любит всякие заготовки в баночках. У нас ими вся лоджия забита… А Поленов он банкир, вот кто!

— Да я не в этой связи спрашиваю! — сказал Федорчук. — Что нам известно об отношениях между Поленовым и Стасом?

— Колька сказал, что они были друзьями. Но в этой дружбе должны быть скрытые течения. Я это предчувствую!

— О! Тогда мы едем к нему! Он лучше всех знал Шорохова.

Федорчук хотел было направиться к автобусной остановке, но тут его несколько занесло, и если бы Машуня вовремя не подхватила друга, с ним случился бы несчастный случай.

— Никуда мы не едем! — строго произнесла она, вновь приводя Федорчука в вертикальное положение. Мы с тобой нажрались. Поэтому сейчас мы отправляемся домой, звоним Кольке, и пускай он сам приезжает к тебе и все рассказывает.

— Маша! — с обожанием пропел Федорчук. — Какая же ты умная женщина! Что бы я без тебя делал?!

— Что-что… — проворчала Машуня. — В луже бы валялся, вот что! Прохожие бы на тебя плохо смотрели, а собаки бы тебя нюхали!

* * *

Выгнать Маевскую у Кольки пока не получилось. Когда он наконец решился и приготовился произнести начальную фразу «Я больше не могу жить в такой атмосфере», Нонна вдруг заявила:

— Радуйся, негодяй и стукач! — и достала из холодильника пузырек из-под одеколона, в котором плескалась какая-то подозрительная рыжая жидкость. — Вот тебе приворотное зелье. Держать в сухом темном месте и беречь от детей.

Колька стоял, не веря своим ушам. Она что, решила встать на путь исправления и добра?

— Только много не капай, — продолжала Нонна, — а то Машка почувствует и вообще пить не станет.

Колька открыл «одеколон» и понюхал. Пахло не противно, но странно.

— Ой, Нонна, спасибо, ты… настоящий друг! — растрогался он.

И в этот самый феерический момент позвонила Машуня и попросила Кольку подъехать по указанному ею адресу.

Чувства Соболева враз смешались в одну кучу и он, восторженно пообещав, что прибудет через пять минут, кинулся собираться.

— Нонн, а во что капать зелье? В вино? — взволнованно закричал он, еще раз чистя зубы.

— Во что хошь, — равнодушно отозвалась та. — Вон коньяк с собой возьми!

— Точно! — обрадовался Колька и, выскочив из ванной с белой пеной на губах, достал из холодильника звездную бутылочку.

Нонна саркастически следила за его метаниями и дымила сигаретой.

— А знаешь что? — вдруг проговорила она. — Я, пожалуй, с тобой пойду.

Соболев застыл на месте.

— Зачем это?

— А просто так. Посмотрю, как ты будешь Машку привораживать.

Кольке смертельно не хотелось действовать на ее глазах.

— Нет, я сегодня никого привораживать не буду! — твердо объявил он.

Но бессовестная Нонна лишь усмехнулась:

— Будешь. Срок годности зелья — до сегодняшней полуночи. А больше я тебе ничего варить не буду, раз ты такой неблагодарный дурак.

* * *

Колька-то думал, что идет к Машуне, а оказалось, что его пригласили на дом к Федорчуку. Узнав эту неприятную новость, он мстительно скривился и как бы невзначай потрогал сквозь карман пузырек с зельем.

Нонна тем временем скинула пальто на руки Машуне и восторженно закрутила головой, оглядываясь.

— А меня уволили с радио за то, что я деньги раздала детям! — объявила она, резво вбегая в комнату. — Мне скучно было одной сидеть. Ничего, что я пришла?

— Нонна! — укоризненно произнес Колька, которому как всегда было за нее стыдно.

Но Маевская только рассмеялась.

— Будешь занудствовать, я за тебя замуж выйду, понял?

Соболев осознал угрозу и решил замолчать от греха подальше.

Федорчук, изрядно посвежевший от Машуниной заботы, тоже вышел навстречу гостям. Хмель еще не совсем выветрился у него из головы, и настроение Ивана было весьма приподнятым: он даже забыл, что совсем недавно хотел засадить Нонну в тюрьму.

— Входите, рассаживайтесь по стульям! Варенье есть будете?

— Вань, ну кто так угощает? — отозвалась Машуня. — Я сейчас все принесу.

«Она уже готовит для этого Федорчука!» — с неприязнью подумал Колька.

— А у меня тут коньяк есть, — сообщил он и полез к себе в сумку.

Но следователь лишь закатил глаза:

— О, не-ет! Мы и так уже хорошие…

— Нам нельзя! — заявила Машуня, возвращаясь в комнату с сахарницей и ложками.

— Жалко… — вздохнул Колька, стараясь не замечать ехидной улыбки Нонны.

Через минуту старинный овальный стол был сервирован чайником и разнокалиберными кружками, а в вазочке появилась халва и карамельки.

Все уселись.

Колька, совершенно взмокший от напряжения, теребил в руках ложку и нервно поглядывал то на Машуню, то на Федорчука.

— Ну что, следопыт, спрашивайте уже чего-нето! — произнесла с набитым ртом Маевская. — А вообще-то нет, лучше я вам сама сейчас Колькину тайну расскажу! Эх, ему стыдно станет!!!

Соболев враз побледнел и вцепился в Ноннину руку. А он-то думал: зачем она ему зелье подсунула? Воспылал дружественными и благодарными чувствами… Вот змея-я!

Но тут Нонна отвлеклась от своего ужасного намерения: сквозь раскрытую дверь спальни она увидела грандиозную пластилиновую панораму, созданную Федорчуком.

— Ой! Чего это у вас?!

Иван сразу же испугался за сохранность экспоната:

— Только осторожней! Не поломай ничего!

— Не боитесь!

Выставив зад, обтянутый дорогой юбкой, Нонна склонилась над макетом.

— Слушайте, — проговорила она, не поворачиваясь, — а кто это все лепил? Так здорово!

— Ну я, — буркнул Федорчук.

— И вы что, все-всех гостей сделали? Даже меня?

— Ты же сама сказала, что стояла сразу за Стасом.

— Ну да… То есть нет… — Маевская повернулась, наморщила лоб, вспоминая. — Нет! Я тогда упилась, упала и уснула! Так что меня надо уронить!

И ловким щелчком пальцев, Нонна уложила «себя» на бок.

Всем показалось, что Федорчук сейчас накинется на нее: так резво он подскочил к макету. Но вместо этого он уставился на свои фигурки и что-то принялся вычислять, шевеля губами.

— Что с тобой? — обеспокоенно произнесла Машуня, тоже несколько настороженная поведением Ивана.

— В какой момент ты упала? — спросил он Нонну шепотом. — Ты видела, как Стаса подстрелили?!

Маевская скривила губы.

— Да я тебе говорю: я пьянущая была! Там сначала были разноцветные такие салютики, потом красные сердечки, а потом я ничего не помню…

Машуня с Федорчуком переглянулись.

— Стаса убили сразу после сердец! — воскликнули оба, поняв друг друга без слов.

… Колька оставался один за столом. Все столпились вокруг макета, шумели и обсуждали. Было грех не воспользоваться обстоятельствами. Тайным жестом отвинтив крышку у заветного пузырька, он капнул зелья в Машунину кружку.

Ох, преступление было совершено, сердце отчаянно билось, страх быть пойманным мутил сознание. И ведь Нонна запросто может совершить великую гадость — взять и разболтать о его тайне. Просто так, смеха ради…

Чтобы хоть как-то замаскировать свою нервозность, Соболев решил принять участие в общественном волнении.

— Слушайте, я ничего не понимаю! — проговорил он нарочито громко. Объясните, наконец!

Бледный и торжествующий Федорчук показал на пластилиновую фигурку Маевской.

— Стреляли не в Стаса! Стреляли в нее! Она стояла как раз за ним, но в момент выстрела упала, и пуля досталась не тому человеку!

Нонна ошарашенно хлопала глазами.

— А кому могло понадобиться меня убивать?

— По-моему, тебя половина города с удовольствием бы похоронила, проговорил, запинаясь Колька. — И с Бурцевой ты рассорилась, и с Ковровым, и с Поленовым…

— Из-за тех денег? — подозрительно спросил Федорчук.

Нонна тут же поджала губы.

— Ну я еще до денег с ним разругалась…

— Это называется не «разругалась», а… — снова встрял Колька. Ему ужасно хотелось ей насолить. Но Нонна тут же его одернула:

— Соболев! Где твое благородство? Дай я сама расскажу!

— Да уж пожалуйста! — воскликнул Федорчук, торопливо вытаскивая из письменного стола бланк протокола.

— Нас познакомила Оксанка, — хмуро начала Нонна. — Ну Поленов и пристал ко мне. Сначала он даже интересным мужиком показался… А потом… В общем, он бандюга и сволочь, так что нечего его жалеть. Я ему сразу сказала, что у нас с ним ничего общего быть не может. А он все равно таскался за мной, подарки делал. Только я у него ничего и не думала брать.

Слушая весь этот бред, Колька аж позеленел от негодования.

— Ты чего, Коль? — спросил Федорчук, заметив его душевные муки.

— Нонн, не ври, — выдохнул Соболев сквозь зубы. — Ты Поленова ого как кадрила! И подарки брала! Кто тебе шубу подарил? А духи за три штуки? А цветов сколько было?

Маевская бросила на него уничижительный взгляд.

— Ну да! Было! — напористо выкрикнула она. — Ну и что?! Подумаешь, с него не убудет, а мне приятно!

— Ты эксплуататор, Нонна!

— Ладно, Бог с ним, — пресек их разборки Федорчук. — Давайте ближе к делу.

В этот момент он в процессе расследовательского вдохновения подошел к столику и глотнул из Машуниной кружки. Увидев это, Колька схватился за сердце и опал на стул. То, к чему это могло привести, вдруг на секунду предстало у него перед глазами…

Нонна же взволнованно протирала очки:

— А чего «к делу»? Ну поссорились мы с Поленовым… Прямо на Стаськиной свадьбе. Ему объясняться захотелось, а я его послала. Он потом носился за мной как электрический веник… — При воспоминании об этом у Нонны нечаянно проскользнула довольная улыбка.

— Чего ж ты раньше-то молчала? — спросила Машуня грозно.

Маевская смерила ее гордым взглядом.

— А вы меня не спрашивали! И потом с чего это мне распространяться насчет своей личной жизни?

— Ох, беда с тобой, Нонна! — вздохнул Федорчук и вдруг легонько хлопнул Кольку по плечу. — Как думаешь, кто-либо из ваших знакомых мог покушаться на ее жизнь?

Соболев в ужасе отодвинулся от Федорчуковской руки. Он был не в состоянии произнести ни слова.

— Ты имеешь в виду Поленова? — оживленно переспросила Нонна, ничего не замечая. — Ну, я не знаю… Вряд ли… Хотя он пострелять-то любит…

— Что значит «пострелять»? — перевел на нее взгляд Иван.

— Ну, он охотник. У него на даче целая коллекция всякого оружия: есть даже несколько старинных ружей.

Федорчук посмотрел на Машуню, а Машуня посмотрела на него.

— Надо срочно ехать к Поленову на дачу! — воскликнули оба.

И тут Иван снова двинулся по направлению к Кольке.

— Ведь ты знаешь этого Вовочку-банкира? — спросил он, заглядывая ему прямо в душу.

Стукая зубами, Соболев попытался отодвинуться от неумолимого следователя, но отступать было некуда.

— Я пошел… — слабо проговорил он, сползая вниз. — Мне плохо… Совсем плохо…

* * *

Колька едва добрался до своей квартиры. Содеянное им приводило его в транс.

— Нонна, — вытаращив глаза, паниковал он, — ты видела? Он вот так вот меня потрогал, — и он для демонстрации похлопал Нонну по плечу.

Нонна валялась на ковре перед телевизором и поедала поп-корн.

— Тебя хоть кто-то потрогал? Так радоваться же надо!

— Ты не понимаешь! — Колька тряс подол ее халата, отчего та мусорила своей едой. — Он же зелье выпил!!!

— Пили зелье в черепах, ели бублики, — запела Нонна с набитым ртом. И чего теперь?!

— А еще, когда мы выходили, — не слушая ее, продолжал он, — Федорчук меня вперед пропустил и сказал: «До свидания, Коля».

— Я бы вот тебе ничего не сказала — ушел, и слава Богу. И перестань меня трясти!

— Что делать? Что делать? — бормотал Колька, обхватив себя руками. — А вдруг он теперь ко мне придет?

— Ага, придет и набьет морду! — философски отозвалась Нонна. — И изувечит тебя в профилактических целях.

— За что?!

— Так ты ж его девушку поил приворотной отравой. Я бы тебя за это еще и посадила!

— Но он же сам ее выпил!!!

— Тем более посадит! В целях самосохранения.

— Да ты не понимаешь! — заорал на нее Колька. — Он теперь меня уже никуда не посадит! Он в меня влюбился!!!

Несколько секунд Нонна крепилась и только чуть-чуть всхлипывала от смеха, но все же не сдержалась и захохотала до стона и изнеможения.

— Влюбился! — причитала она, — ой, я не могу! Да оно же не действует… Ну в смысле, на мужиков! Какой ты, Колька, дурень, сил моих нет!

* * *

Обыск был назначен на четыре часа, но Федорчук с оперативниками прибыли чуть раньше и теперь ждали появления хозяина дачи.

«Ясновидения нет и быть не может! — думал Иван, подозрительно косясь в сторону Маевской, которую он на всякий случай захватил с собой. — А раз Ноннка откуда-то знала об убийстве, следовательно, ей об этом кто-то рассказал… Может, они с Поленовым сговорились убить Стаса? Но тогда у них должен быть мотив. Да и не стала бы она подставлять своего банкира, если бы они были сообщниками».

Вообще-то Федорчук все чаще и чаще останавливался на мысли, что ему надо бы проверить того самого типа, который звонил Коврову и требовал закрытия Шороховской передачи. Именно ему Стас перебежал дорогу, и вполне вероятно, что именно он и является потенциальным убийцей. Но директор радиостанции под страхом смертной казни не назвал бы его фамилию. Более того, он уже отказался от этой части показаний и утверждал, что ни о каких угрозах в свой адрес не упоминал.

… Поленов приехал на обалденной тачке, но по одежде его никто бы не принял за банкира: так, обыкновенная кожаная куртка, костюмчик средней паршивости… На вид ему было около тридцати… Худощавый. Темно-русые волосы хорошо подстрижены. Красивое, но напряженное лицо с несколькими преждевременными морщинками меж бровей и у рта.

Обшарив цепким взором собравшихся, Поленов сухо поздоровался и, ссутулясь, направился к дому. В этот момент ему на глаза попалась Маевская.

— А, и ты здесь… — оскалился он и прошел, специально задев ее плечом. — Приехала долги отдавать?

Нонна затоптала каблуком окурок.

— Отдам, не беспокойся, — прошептала она, скривив губы в жуткой улыбке. — Мало не покажется.

… - Ну что, гражданин Поленов, будем показывать стволы? — спросил Федорчук, как только они переступили порог дачи. — Или нам самим поискать?

Он пространно показал на каменнолицых оперов, готовых к работе.

Поленов засунул руки в карманы куртки.

— Нет у меня никаких стволов. — От плохо скрытого напряжения на висках у него выступили синие выпуклые вены. — А вы, товарищ следователь, не лезли бы на рожон… Пока советуют по дружбе…

Но Федорчука было не так-то легко смутить.

— Хочу вас уведомить, — отчеканил он, — что если вы сдадите незаконно хранящееся у вас оружие, то уголовная ответственность будет с вас снята. А уж коли мы сами чего-нибудь найдем… То не обижайтесь. От двух до четырех лет лишения свободы.

— Подите к черту! — прошипел Поленов, всеми силами стараясь быть высокомерным.

Притворно зевнув, он встал, оперевшись спиной на перила лестницы, ведущей наверх.

Федорчук видел подобное уже не раз.

— Приступайте! — кивнул он операм. — Ищите тщательно. Если придется что-то ломать — ломайте.

При этих словах лицо Поленова побледнело, но он все-таки сдержался.

Шаги оперов загремели вверх по ступеням.

— Стойте! — вдруг выкрикнула Маевская, бросив короткий взгляд на Поленова.

Тот весь напрягся, руки в карманах куртки сжались в кулаки.

— Я знаю, где у него все лежит… Я сейчас покажу вам…

— Сука!

Поленов рванулся к Нонне, но его удержали и вновь водворили на место.

— Я тебе уже сто раз говорила: никогда не смей на меня тявкать! — назидательно произнесла она. — Осознал?

* * *

Тайник обнаружился сразу за стенкой комнаты, из которой был произведен выстрел. Нонна нажала какую-то замаскированную кнопку, и одна из дубовых панелей, украшенная шпалерами, отодвинулась в сторону. Щелкнул выключатель…

— Ничего себе! — воскликнули даже видавшие виды опера.

В тайнике была оборудована охотничья комната, сделанная со вкусом и любовью. Под потолком висели чучела зверей и птиц, на полу расстилались шкуры, а на стенах красовались старинные пистолеты, ружья, винтовки и карабины.

Федорчук сразу вычислил висевший над плетеным креслом Манлихер, столько раз уже виденный им на фотографиях и в справочниках.

— Ваше будет? — для проформы осведомился он у Поленова, трясущегося как больной.

На негнущихся ногах тот подошел, посмотрел, хотел было взять в руки, но Федорчук тут же отстранил его.

— Нет, нет! Не надо лишние отпечатки оставлять.

Поленов повернул к нему совершенно безумное лицо.

— Но это не моя винтовка! У моей был просверлен ствол! И ударник спилен… Мне ее подменили!

— Ну это мы сейчас выясним, — успокаивающе заверил его следователь. А теперь, пожалуй, стоит составить протокольчик и осуществить выемку.

* * *

Как Поленов и обещал, из-за него у Федорчука тут же начались неприятности: начальник следственного управления вызвал его к себе и настороженно и аккуратно принялся выспрашивать, как так получилось, что всеми уважаемый банкир попал за решетку? Иван показал ему протоколы следственных действий, полностью обличавших генерального директора «Полет-банка». Начальник долго изучал их, то и дело бросая неодобрительные взгляды на Федорчука, а потом посоветовал повести себя «умно», чтобы не навлечь лишних неприятностей ни на свою, ни на его голову.

Но этот разговор только разозлил Ивана. Черт бы его побрал, если он не засадит этого Вовочку на полную катушку!

… Вечер спустился на город совсем быстро: небо за окошком кабинета потемнело и погасло, на автобусной остановке скопился народ, жаждущий попасть домой после трудного рабочего дня…

Федорчук зажег настольную лампу, чтобы иметь возможность видеть лицо подозреваемого, и перевернул страницу дела.

— Ваша домработница, Захарова Зоя Викторовна, подтвердила, что изъятая винтовка Манлихер, калибр 8 на 50р, принадлежала вам и была вами приобретена около года назад. То же самое показал ваш личный шофер Барановский и ваши знакомые Слесарев и Муромцев, которые неоднократно гостили в вашей потайной комнате на втором этаже.

— Они ни хрена не разбираются в оружии! — зло произнес Поленов. Его глаза остро блестели в полумраке. — Они не отличат гаубицу от рогатки. Сколько раз можно говорить об одном и том же?!

— То есть вы утверждаете, что вам ее подсунули?

— Я не знаю! Почему вы вешаете на меня обвинения, ничего не доказав?! Вы хотя бы осознаете, чем вам это может обернуться?!

— Слушайте, давайте оставим угрозы для ваших подчиненных, — устало сказал Федорчук. — Вы поссорились со своей бывшей любовницей Нонной Маевской и в пылу гнева решили застрелить ее. Момент как раз оказался удачный: свадебный фейерверк…

— Господи! — схватился за голову Поленов. — Мой Манлихер был безопасен как лопата! Да и неужели я бы вообще стал стрелять в человека из такой винтовки, если у меня был «Мини-Драгунов»?![4] Ну подумайте сами! На стенах висели лишь старинные экземпляры. А все действующее оружие и патроны я хранил в сейфе. Убийца просто не мог добраться до них, поэтому и подловил меня на Манлихере!

Федорчук вздохнул.

— Знаете, что? — сказал он подозреваемому. — Ваши слова, может, и могли бы что-то изменить, но экспертиза доказала, что пуля, убившая Стаса Шорохова, была выпущена из той винтовки, которую мы обнаружили в вашем тайнике.

— Но на ней же не было моих отпечатков!

— Не было. Но это ничего не доказывает. Ваша версия о подмене винтовки была бы хоть сколько-нибудь убедительной, если бы вы могли мне объяснить, каким образом кто-то мог найти дореволюционную винтовку, приобрести ее, привезти на свадьбу, выстрелить и подсунуть вам в тайник. Это же уму непостижимо! Кроме того, у вас нет алиби: во время убийства вы были не во дворе с гостями, а где-то совершенно в другом месте.

Поленов двигал челюстью как разъяренный бульдог.

— Мне было плохо! Ну перепил я, тошнило меня жутко, и я в туалете был. Знаете, Иван Борисович, наш губернатор — мой хороший приятель… Вас не просто уволят с работы, вас…

— Перед обыском вы заявили, что никакого оружия у вас нет, совершенно игнорируя его угрозы, напомнил Федорчук. — Так как же вам верить?

— Я думал, вы ничего не найдете, что все как-нибудь разрешится само собой! Понимаете, в моей коллекции были совершенно уникальные экземпляры! Такого вы не найдете ни у кого в России: французские мушкеты времен Людовика XV, приклады инкрустированы серебряной чеканкой… Да что там!

Федорчук снисходительно посмотрел на него.

— А вы не могли бы разъяснить для меня ваши отношения с Нонной Маевской?

Поленов резко вскинул голову.

— Почему вы о ней спрашиваете?

— Потому что у нас есть основания полагать, что убийство Шорохова является чистой случайностью, и на самом деле убийца покушался на Маевскую.

— А-а, — оскалился Поленов, — вы вспомнили о том, что мы разлаялись в пух и прах… И считаете, что я мог…

— Нами были опрошены ваши близкие знакомые, и они, как один, утверждали, что ваш роман с Маевской носил крайне бурный характер. Более того, вы неоднократно заявляли, что готовы убить ее.

— Но ведь я просто так говорил! И потом… У меня были причины!

— Так поведайте о них!

Поленов смотрел Федорчуку прямо в глаза.

— Что у вас за работа такая: выворачивать людей наизнанку?

Он покосился на объемную папку уголовного дела, куда следователь собирался положить его историю… Вздохнул…

— Ноннка — звонкая баба была, — сказал Поленов мертвым голосом. Сначала у нас с ней все нормально было…

— А потом что произошло? — спросила Федорчук, видя, что подозреваемый как-то сбился с мысли… Бешенство вроде как сошло с него, и теперь он погрузился с себя и затих.

— Потом? Потом мы все гуляли на свадьбе у Стаса… А Нонна… В общем, она сказала, что не хочет больше меня видеть. Я психанул, начал на нее орать, сказал, что все равно ее достану…

— Ну а дальше?

— После того, как застрелили Шорохова? — Поленов кусал пересохшие губы. — Я прислал к ней своих ребят…

— Каких ребят? Бандитов?

— Ну да…

— С какой целью?

— Черт! Она украла мои деньги! Стас передал ей пять штук баксов, выложенных мной для его передачи.

— И ваши «ребята» угрожали ей, требуя, чтобы она вернула их?

— Ну да. Но это ничего не значило! Я просто хотел напугать ее! А потом ее вообще посадили.

Федорчук опустил ручку на сгиб между страницами.

— Интересный у вас способ добиться расположения девушки.

— Да она и отомстила мне за все: подставила по полной программе. Иначе сидел бы я тут… Но Шорохова я не убивал! — вдруг страстно воскликнул Поленов. — Клянусь!

ГЛАВА 9

Старинная настольная лампа с зеленым абажуром освещала недописанное Федорчуком обвинительное заключение. Сам представитель сыска и законности то что-то быстро строчил, то вдруг опускал большие сильные ладони поверх стола и следил за раскачивающимися за окном ветками рябины.

Машуня лежала в постели и смотрела на Федорчука. Он ей безумно нравился. Фиса уютно мурлыкал где-то в головах, тикал будильник… А у ее Ивана были красивые темные глаза и волевой подбородок. Когда он думал, у него нечаянно получалось хмуриться, и от этого он казался старше и серьезней.

— Федорчук! — позвала его Машуня, натягивая на себя простыню до самого подбородка. — А тебе сильно ввалят за то, что я у тебя двух подозреваемых увела? Ведь Ноннку пришлось отпустить, Коврова тоже, можно сказать, просто в угол поставят вместо реального наказания…

Ей хотелось, чтобы Иван ее похвалил и сказал что-нибудь ласковое, и она таким окольным образом наводила его на нужную мысль.

Федорчук повернулся на звук ее голоса и с хрустом потянулся.

— Ты чего не спишь? Времени-то уже — полдвенадцатого!

— А я не хочу спать! — задорно объявила она и села, подоткнув себе под спину подушку. — Нет, ты скажи, у тебя все будет в порядке?

— Ну дадут маленько по шапке… — равнодушно пожал плечами Федорчук. Главное, у тебя появилась возможность развернуть свой талант во всей красе.

Машуня довольно улыбнулась.

— Да уж! Вот если бы Поленов пригласил меня к себе адвокатом, я бы и его у тебя как-нибудь отбила.

— Да ну?! — крайне удивился Федорчук. — С ним-то, пожалуй, все ясно!

— Не знаю… Наверное… Но если бы он меня позвал, я бы все равно нашла выход. Вдруг он говорит правду, и ему действительно подсунули эту винтовку?

На это заявление Федорчук аж капельку рассердился.

— Ну как ее можно было подсунуть?! Прикинь сама: с винтовкой по городу просто так не походишь, в машине ее тоже не провезешь. Первый встречный ДПС-ник остановит!

— Не знаю! — упрямо надула губки Машуня. — Без денег я за Поленова думать отказываюсь! И вообще пиши быстрей свои бумажки и иди ко мне. А то мне без тебя скучно!

Иван широко улыбнулся и вновь склонился над своим заключением. Но работа что-то не клеилась у него, и Машуня сразу поняла это по выражению Федорчуковских бровей.

— Что там у тебя не слава Богу? — спросила она.

Ему не хотелось признаваться в нестыковках, но пришлось.

— Да меня все патрон смущает. Где Поленов мог раздобыть патрон столетней давности да еще такого редкого калибра?

— Так, наверное, там же, где и саму винтовку. Вы уже искали того, кто продал ее Поленову?

— Искали. Только ни фига не нашли. Поленов сам ничего не знает: их свел некий Кузовой, из тех скользских типчиков, что всегда крутятся рядом с богатыми. Но пару месяцев назад он женился на американке и эммигрировал. Сам Поленов помнит только, что то ли имя, то ли кличка у продавца Африканыч. На вид ему лет шестьдесят-семьдесят. Мы проверили и по нашей базе данных, и по братве: никаких Африканычей нигде не значится. А если это имя, ну или отчество, то вообще-то довольно редкое…

В это время откуда-то из-за плинтуса в глубине квартиры раздался чуть надтреснутый голос бабы Нюры:

— Ничего не редкое! У нас, например, так зовут директора музея Великой Октябрьской Социалистической Революции. Там каждую субботу наши партсобрания проходят!

— И что, этот директор может торговать оружием? — живо переспросил Федорчук.

— Господь с тобой! Он очень приличный человек. Коммунист со стажем. Я просто так про него вспомнила… Из-за имени.

Федорчук вопросительно посмотрел на Машуню.

— Проверить этого директора, что ли? На всякий случай, — прошептал он едва слышно, чтобы баба Нюра не подумала, что он хочет напасть на ее любимого партийного деятеля.

— Проверь, — с готовностью согласилась та.

— Так ведь времени нет ни шиша! Надо еще разбираться с твоим любимым Ковровым: завтра его дело передаем прокурору…

— А ты Миндию пошли!

— Хорошо. — Федорчук захлопнул папку. — А, гори оно все синем пламенем! Я человеком быть хочу! А всех Африканычей будем изучать завтра!

И он с размаху упал рядом с Машуней, отчего весь двухэтажный дом пришел в некоторое колебание.

* * *

На следующий день Федорчук рьяно взялся за дело: он решил проверить не только того Африканыча, из музея, но и вообще всех Африканычей города. Оказалось, что таковых в наличие всего три человека: плюс к имеющемуся немощный паралитик на девяностом году жизни и студент автомеханического техникума.

* * *

Федорчук распахнул дверь в кабинет помощников следователей. Но прохиндея Миндии на рабочем месте как всегда не оказалось.

— Где? — только и спросил Федорчук.

— На детской площадке, — показали ему в окно.

— Ну сейчас ему будет! — пообещал Иван, направляясь вниз по лестнице.

… Миндия и какая-то миловидная девица в красном берете прохлаждались на качелях, напоминающих базарные весы.

— Я подару тэбэ всэ звезды мыра, — шептал Гегемоншвили с придыханием, глядя обожающе на свою новую знакомую.

Девица то взмывала вверх, то опускалась вниз, всему верила и хихикала. Но Федорчук, приблизившись, нарушил идиллию.

— А я сейчас кое-кого… — пробасил он с постепенным увеличением грозности. — Все! Пишу рапорт и выгоняю тебя к чертовой матери!

С этими словами Иван направился назад, пылая праведным гневом.

Миндия моментально забыл про только что обещанные звезды и соскочил с качелей, отчего девушка тут же полетела вниз.

— Марына! Умаляю и извыняюс! — Миндия молитвенно сложил руки. — У мэна дэло срочной важносты!

И он почти бегом бросился за шефом.

— Иван Борысович! — запричитал Гегемошвили. — Ну я… Ну болше никогда…

— Знаю я твои «никогда», — отрезал Федорчук. — Хоть бы раз как положено… Эх!

— Вот все, что хотытэ, сдэлаю! Ну, Иван Борысович… — не унимался Миндия.

Федорчук вдруг остановился.

— Значит так… — сказал он, не глядя на своего помощника. — Сейчас ты как Конек-Горбунок несешься в музей Революции. Находишь там директора. Его зовут Геннадий Африканович.

Миндия с обожанием смотрел на своего руководителя.

— Скажешь ему, что ты от Поленова. И будешь умолять продать тебе оружие. Если опять не справишься — вали отсюда на все четыре стороны. Понял?

Миндия радостно закивал.

— И это… — добавил Федорчук. — Все, что он тебе скажет, запоминаешь! Вечером явишься ко мне с отчетом!

— Да я… Да дла вас! — заблагодарил Миндия. — Вы нэ пожалэетэ!

— Иди давай, чудо кавказское! — уже более спокойно перебил его Федорчук.

Миндия сделал «кругом, раз два» и помчался к остановке.

— Смотри у меня, — закричал ему в след Иван, — чтобы без всяких там звезд!

* * *

Геннадий Африканович сидел в своем кабинете и смотрел на окно. Там снаружи, на сетке от комаров сидели три синицы и выдирали из нее нитки. Он пугал синиц, стуча по столу стаканчиком для карандашей, — птицы улетали, но потом снова возвращались и продолжали разбазаривать казенное имущество.

Африканычу было шестьдесят девять лет — почтенный пенсионный возраст. Он был похож на Гоголевского чиновника внешне и на советского чиновника внутренне, отчего любил перекладывать бумажки, наводить на себя неприступный вид, хотя к нему и приходили-то раз в сто лет. От жизни Африканыч хотел только зарплаты и отсутствия радикулита.

Когда он в очередной раз победил наглых пташек, в его дверь постучали.

— Да-да! — разрешил он.

В кабинет вошел какой-то чернявый тип, молодой еще и похожий на продавца шашлыков. Он стянул с головы кепку, внимательно посмотрел на Африканыча и таинственно произнес:

— Я ат Палэнова.

Африканыч насторожился и наморщился. Когда-то давно он действительно знавал некого Поленова, но это была одна-единственная деловая встреча, содержание которой никого не касалась.

— Что вам угодно? — надменно спросил Африканыч.

Но вместо того, чтобы испугаться, пришелец подошел к директорскому столу и, уперевшись в него волосатыми кулаками, опасно навис над Африканычем.

— Прадайтэ мнэ аружие! — прошептал он, нелепо подмигнув опешившему старичку. — Я харашо заплачу!

— Что?! — вскочил со стула Африканыч. Все-таки он был не робкого десятка. — А не пойти ли вам вон?! Я сейчас милицию вызову!

Но молодой человек и не думал отступать от своего.

— Я от Палэнова! — еще раз повторил он (видимо, для того, чтобы внести ясность).

— А я директор музея! А не контрабандист! И вы мне мешаете работать! Освободите немедленно кабинет!

— Слюшай, буд чэлавэком, да? Прадай вынтовку!

— Вы что, совсем того?! — окончательно разволновался Африканыч.

И тут, похолодев сердцем, он понял, что этот юноша, наверняка, чеченский боевик.

— Не знаю я никакого Поленова! — завопил он что есть силы. — И знать не хочу! И никакого оружия у меня нет! Нет, понимаете?!

— Харашенько подумайтэ! Пака дабром прашу! — вдруг устрашающе нахмурился террорист и, подойдя вплотную к директору, медленно и страшно поводил пальцем перед его носом. После чего развернулся и направился к выходу.

Когда он ушел, Африканыч весь в поту бросился к двери и запер ее на три оборота. От волнения ему потребовалось в туалет, а выходить было страшно. Он протерпел, возясь на своем стуле, сколько можно, но природа хотела своего, и через некоторое время с превеликой конспирацией директор отправился по важному делу. Крадясь по коридору, он вдруг увидел, как одна из смотрительниц с удивлением наблюдает за ним из соседнего зала. Кругом все было тихо и спокойно: на стенах желтели устаревшие революционные воззвания, гипсовый бюст Ильича все так же покоился на своем постаменте, половицы привычно скрипели…

Не будь Африканыч коммунистом, он бы перекрестился и воззвал к Богу, чтобы все в его жизни оставалось, как есть, и чтобы в ней больше не появлялись всякие диковатые молодые люди со странными требованиями.

* * *

Когда Африканыч шел домой, он вдруг почувствовал, а потом и увидел, как сегодняшний наглый посетитель идет следом. Он перепугался и начал путать следы. После подземного перехода ему вроде как удалось оторваться, но домой он пришел в состоянии недоумения и тревоги за свою жизнь.

— Что же это делается на белом свете? — потрясал он за ужином ложкой и призывал свою квартирантку Надю вознегодовать вместе с ним. Но она, увлеченная очередным подорожанием, и не думала проявлять любопытство и участие. Тогда Африканыч обиделся и замкнулся в себе и в ванной. Там он «отмыкал» в течение полутора часов и думал, как жить дальше.

Но дальше пришлось гораздо трудней. Ибо опасный субъект следовал за ним по пятам, звонил несколько раз за день, интересуясь, не надумал ли директор продать ему вооружение. Потом Африканыч пару раз встретил его у себя в музее на собраниях коммунистов-пенсионеров, где тот вовсю критиковал правительство и пел революционные песни с кавказким акцентом.

А однажды вечером он заметил Надю за обниманием с этим самым типом. Они стояли в подъезде у батареи, всем своим видом насмехаясь над почтенным музейным работником. Твердо решив выселить предательницу-квартирантку, Африканыч вбежал к себе домой и позвонил в милицию с сообщением о том, что в их доме засел чеченский террорист.

Сотрудники органов приехали очень быстро, и в скором времени директор музея с мстительной радостью наблюдал, как того повели под локотки в желтую милицейскую машину.

* * *

Федорчук метался по своему кабинету. Он был в гневе. Его сегодня призвало начальство и, настойчиво поинтересовавшись сущностью обвинений против Поленова, немедленно потребовало доведения дела до конца.

А как его доведешь, если отправленный на важное задание Миндия, так его разэтак, снова куда-то пропал?! Просто ни ответа, ни привета. Никакой пользы следствию не принес, а теперь еще о нем самом беспокойся!

Честно говоря, Федорчук и не надеялся, что потомок князей раздобудет хоть что-нибудь, но проверка все равно не помешала бы. Чтоб уж со спокойным сердцем отдать Поленова под суд…

Машуня на работе не присутствовала: Егор Егорович услал ее на какое-то задание. Так что утешать Ивана было некому. И в этот момент ему позвонили…

… Гегемоншвили отыскался не где-нибудь, а в КПЗ. Федорчук срочно сорвался с места и поехал на выручку. В отделении ему пришлось долго доказывать дежурному, что его помощник вопреки своему внешнему виду не преступник, и даже не чеченец, а грузин. И он вовсе не охотился за директором музея Революции, а выполнял специальное задание следователя.

Дежурный сонно моргал тяжелыми веками, одним ухом слушая переволновавшегося Ивана, а другим — конкурс на радио «Пирамида». Но в конце концов справедливость восторжествовала.

… Отпущенный на свободу Миндия — заросший и с фингалом под глазом (боевым ранением, полученным при задержании) — преданно смотрел на Федорчука и рвался в атаку.

— Шэф, я увэрэн! Эта тот самый Афрыканыч! — шептал он простуженным голосом, тревожно глядя, как начальник вытаскивает из стола его вещи.

— Нет уж, с меня хватит! — объявил Иван. — Забирай свои монатки и выметывайся из прокуратуры! Делать мне нечего, как мотаться за тобой по КПЗ! Ты что, сам не мог сказать, что работаешь в прокуратуре?

— Да я гаварыл! — страстно воскликнул Гегемоншвили. — А аны нэ вэрылы!

— Так ты бы им удостоверение показал!

— Шэф, я нэ брал его с сабой. Ну… В цэлях канспырации…

На самом деле Миндия его просто забыл дома на холодильнике, но решил лишний раз не напоминать начальству о своих промахах.

… Сначала потомку князей казалось, что Федорчук, как всегда, только прикидывается, что хочет его уволить, но когда тот вручил ему его кружку, фотоальбом с девочками и упаковку экзотических презервативов, Миндия перепугался.

— Иван Барысович! Я же пачты вырвал у нэго признаниэ…

— Иди, иди!

При этих словах силы покинули Гегемоншвили, и все его добро свалилось на пол.

— Я так старалса! — всхлипнул он, преданно глядя на начальника. — Этат Афрыканыч уже баялся мэня как огня! Ужэ мылыцию вызвал. А вы…

И согнутый своими скорбями, Миндия побрел прочь. Вид его — убиенного и несчастного — невольно подействовал на Федорчука.

— Гегемоншвили! — позвал он строго.

Тот живо обернулся, как будто только этого и ждал.

— А?

— Приступай к доделыванию задания. Но если я еще раз…

— Понял. Нэ дурак! Сэй сэкунд! Одна нага здэсь, другая ужэ в путы!

* * *

Гегемоншвили прошествовал к знакомой директорской двери и постучал. Из-за нее послышалась возня и неуверенное «открыто».

Но стоило ему войти, как Африканыч с тихим криком забился в угол кабинета и закрылся рукой.

— Ну сколька можна мэня мучить? — проговорил Миндия, с надеждой глядя на директора. — Хажу к вам, хажу, прашу вас, прашу. Сэрдца у вас нэт! Ну пачэму Палэнову вы продалы вынтовку, а мнэ ничэго нэ продаетэ? Что я вам сдэлал?

На этот раз Африканыч превзошел сам себя: позабыв про все свои страхи, он накинулся на проклятого террориста.

— Во-о-он!!! — завопил директор, затопав ногами и брызгая слюной.

Гегемоншвили никак не ожидал такой агрессии со стороны мирного старичка, поэтому почему-то послушался и действительно вылетел из кабинета. Следом за ним тут же защелкнулся замок.

— Эй! — забарабанил в дверь Миндия. — Аткрой, а? Что вы за чэловэк такой? Ужас адын!

— Товарищ! — вдруг раздался дрожащий старческий голос.

— А? — повернулся тот.

Перед ним стояла невысокая бабулечка в синем спецовочном халате, которую он видел в музейном гардеробе. Глазки ее метались, а на лице отображалась какая-то шкодливая улыбка.

— Молодой человек! — торопливо позвала она. — А я ведь знаю, что вы из органов, и что вы расследуете нашего директора. Правильно, правильно! Давно пора.

Миндия озадаченно сдвинул кепку на затылок.

— Я нэ из органов, — попробовал он отмежеваться от своей профессии.

Но бабулечка нисколь ему не поверила.

— Чего ты мне болтаешь! Сам куртку в мой гардероб сдал… А в куртке твой документик!

Гегемоншвили схватился за сердце. Ведь так и знал, что удостоверение рано или поздно подведет его!

— Это нэ мой… — начал он было оправдываться, но старушка решительно перебила его:

— Подь-ка сюда, я тебе чего скажу! — И приблизив сухие губки к самому уху потомка князей, она быстро-быстро зашептала:

— Я тут тридцать лет уже работаю, и все про всех знаю. Директор наш сволочь. Он служебные помещения в корыстных целях использует — свои коммунистические митинги здесь проводит. А мне премию за июль так и не выдал, паразит! И вешалку из гардероба домой утащил!

Миндия сделал попытку удрать.

— Мнэ нэ вэшалки, мнэ вынтовка нужна…

Но гардеробщица лишь плотнее ухватила его за руку.

— Я и про винтовку все знаю! Она была вся разбитая, бестолковая, и ее отправили на уничтожение, а Африканыч кому-то заплатил, чтобы ее уничтожили лишь по документам, а сам продал одному — молодому такому и в пальто!

Она победно поглядела на Миндию, крайне довольная собой.

— А патрон он тожэ продал? — спросил Гегемоншвили, уже осознав, что ему только что несказанно повезло.

— Про патрон ничего не знаю, но у нас есть тут один.

И она потащила потомка князей в зал революционной славы, где посетителям демонстрировались портрет Троцкого с мефистофельской бородкой, первомайские плакаты и облезлый манекен, изображавший красноармейца в полном боевом снаряжении.

— Во, гляди! — Гардеробщица ткнула пальцем в стеклянную витрину и тут же припала к ней в крайнем недоумении.

— Батюшки-святы! Это же совсем не то! — прошептала она пересохшими губами. — Его подменили!

Миндия уже и сам видел, что на выцветшем зеленом сукне в витрине вместо винтовочного восьмимиллиметрового патрона лежал обыкновенный охотничий, набитый дробью.

* * *

Когда Федорчук прибыл в музей, в зале революционной славы толпились сотрудники: четыре бабушки-смотрительницы и директор. Африканыч был бледен, прижимал желтенькие лапки к цыплячьей груди и всем и каждому доказывал, что он тут ни при чем.

Федорчук показал удостоверение и решительно взялся за дело.

Узнав, что его, по всей видимости, привлекут к уголовной ответственности за незаконную торговлю оружием, Африканыч подломил ножки и с костяным стуком свалился на кресло. Смотрительницы тут же принялись обмахивать его газетой «Правда» 1923 года издания и бросать на следователя негодующие взгляды: мол, не стыдно уважаемого всеми пенсионера доводить до преждевременного инфаркта?

Но Федорчук был непреклонен. Он тут же занял директорский кабинет и стал по одному вызывать к себе сотрудников музея и выспрашивать их обо всех подозрительных событиях.

Однако расспросы его не увенчались успехом. Последнее подозрительное событие произошло здесь тридцать шесть лет назад, когда какой-то невоспитанный мальчик попытался снять с манекена красноармейца буденовку и надеть ее себе на голову. Мальчика за это отругали, а манекен застеклили.

Одна смотрительница, правда, вспомнила, что совсем недавно видела в музее подозрительного молодого человека южных кровей, но следствию этот факт был не интересен.

В конце концов Федорчук попросил Африканыча рассказать все о самом пропавшем экспонате.

Директор тут же очнулся от своего инфаркта и принялся активно помогать следствию: помчался куда-то в задние комнаты и через минуту появился перед Федорчуком, потрясая пыльной папкой с описью музейных экспонатов.

— Сейчас я его, родимого, покажу вам! — суетился он, перебирая пожелтевшие от времени листы и фотографии. — Вот он! — ткнул Африканыч в смутное изображение патрона, покоившегося на какой-то темной тряпочке рядом с инвентаризационным номером.

Федорчук уже каким-то внутренним чутьем почуял, что это будет тот самый, нужный патрон, идеально подходящий для Манлихера. Но все же сердце у него невольно вздрогнуло, когда он принялся читать описание пропавшего экспоната.

Совпадение было налицо: вряд ли где еще в городе можно было бы найти такую штуку… Но вот как преступники ее раздобыли?

Оперативники тем временем разбирали витрину и искали отпечатки пальцев. Африканыч дышал им в уши и попеременно пытался поговорить с каждым.

— Поверьте мне, никакого ограбления у нас не было. Мы бы уж заметили что-нибудь… А знаете, я тут недавно в газете прочел, есть такая штука телекинез. С помощью этого орудия можно перемещать предметы на расстоянии. А что если кто владеет таким искусством? Ведь он тогда в состоянии хоть Кремль со всеми министрами перекинуть в Америку. Может, и наш патрончик-то уже где-нибудь там… А?

Но Африканыча никто не слушал.

* * *

Колька с нетерпением ожидал выхода Нонны из ванной. Санузел был совместным, но ей было наплевать на это обстоятельство: несмотря на потребности других Маевская вот уже три часа нежилась в душистой пене и распевала: «…Что над нами километры воды! Что над нами бьют хвостами киты!» При этом она, по всей видимости, усиленно изображала хвост кита, что подтверждалось шумным плеском.

Потеряв всякое терпение (и моральное, и физическое), Соболев в сотый раз постучал в ванную.

— Нонна, ну имей совесть-то в конце концов!

— Не буду! Я только зашла и имею право на водные процедуры!

Страдая, Колька опустился на пол перед дверью. Ох, жизнь его была трудна и неказиста. Чтобы отвлечься от плотских желаний, он стал придумывать предлог, по которому можно было бы позвонить Машуне.

Например, классно было бы сообщить ей, что он обнаружил удивительную супер-улику против кого-нибудь… Однако все улики в Колькиной квартире кончились на том самом ключе, найденном в ботинке.

— Нонн! — в очередной раз позвал он. — Ну вылезай, ради Бога! Мне очень надо!

— Зачем?

— Какая же ты, к черту, ясновидящая, если не знаешь, зачем?!

— Ой, мне ничего не слышно из-за воды!

В принципе можно было бы позвать Машуню на свой день рождения. Но он на самом деле намечался только через полгода. А еще бывают просто обеды… Вот, интересно, как она отреагирует, если пригласить ее на фирменное блюдо из белых грибов?

С выражением величайшего одолжения на лице Маевская все же отомкнула дверь.

— Иди уж… писец! Давно бы в баночку сходил… Нет, ему надо все нервы мне вымотать!

Колька пулей влетел в санузел.

— Сама ходи в баночку! А я нормальный человек и вправе рассчитывать на…

У него язык не повернулся сказать «на унитаз», поэтому он пресекся на полуслове и замолчал.

— Вот, сам не знает, чего хочет, а все туда же! — ворчливо констатировала Нонна.

А Кольке тем временем в голову пришла гениальность: он же все равно решил увольняться с радио, а Машуня — как раз юрист: значит, может посоветовать, как и что…

* * *

Машуня сидела на кухне и смотрела, как Геракл изгаживает все вокруг. Он ел жирный суп и выплевывал вокруг себя картошку и макароны. Покончив с питанием, питомец сыто хрюкнул и начал вытирать об пол свою плоскую морду.

— Свинья! Вот свинья! — обозвала его Машуня и пошла за тряпкой.

Геракл знал это с детства, поэтому не обиделся.

— Отойди и не размазывай! — шугнула она его.

Пикинес прошлепал по картошке и, зацепив лапой макаронину, потащил ее в прихожую.

— Опять Геракл помойку устроил? — произнесла мама, входя в кухню. — И чего мы его держим — ума не приложу.

— Он наше животное! — отозвалась с пола Машуня, поспешно скрывая следы собачьего преступления.

Но на самом деле мама пришла вовсе не для того, чтобы обличать Геракла. Она только что посмотрела по телевизору кино всех времен и народов «Москва слезам не верит» и теперь ей остро хотелось побороться за счастье родного ребенка.

— Дочь, — проговорила она нежным голосом, — я вот тебя давно хотела спросить: а как у вас дела с Федорчуком?

Машуня хмуро посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, когда вы поженитесь?

— Ма-а-ам! Ну что ты за дурацкие вопросы задаешь?! И вообще сейчас жениться не модно, сейчас модно жить гражданским браком…

— Это как это? — сделала непонимающее лицо мама. Ее любимым развлечением при общении с дочерью было притворяться, что она намного глупее, чем на самом деле.

— Это без штампа в паспорте, — отозвалась Машуня.

От таких слов мама аж припала к косяку.

— Господи, что люди-то скажут?!

Машуня ничего не ответила и продолжала возить тряпкой по полу. Вот чего маме не живется своей собственной жизнью? Чего ей обязательно надо все узнавать про Федорчука? Когда у них случится что-нибудь из ряда вон выходящее (типа рождения потомства или выход на пенсию), она ей все скажет.

В этот момент раздался спасительный телефонный звонок, отвлекающий от неприятных разговоров.

Машуня стремительно ринулась к трубке.

— Алло, Маша? — раздался Колькнн голос.

— Привет! — удивилась она ему. — Что случилось?

— Ты ведь юрист, да? Ты не могла бы мне помочь уволиться с радио?

— А что, это так сложно?

— Да! Мне Ковров не дает расчета. А я не могу у него работать после того, что он сделал…

Машуня секунду подумала.

— Ну ладно, я сейчас буду.

* * *

Не успела Машуня войти, как Колька произнес целую тираду «спасиб».

— Да я же еще ничего не сделала, — начала оправдываться та, надевая выданные им тапки.

— Ну ты же приехала!

Машуня не нашлась, что ответить на такую постановку вопроса. Вообще, ей несколько претило столь возвышенно-обожающее отношение Кольки. Он был славным парнем, но зачем же низводить себя до состояния платяной вошки? Вот поучился бы у Федорчука: он сразу понял, в какой мере девушкам надо потакать, а в какой — проявлять командирские наклонности.

На голоса в прихожей вышла Нонна, замотанная в полосатое полотенце. Она и не думала переодеваться.

— О! Машуня! — радостно закричала она. — Как хорошо, что ты пришла! Мне тебя срочно нужно!

Колька сердито посмотрел на нее. Как всегда, она ему мешала и вредила.

— Нонна, иди оденься и заправь свою постель, — тихо прошептал он.

Но та и не думала повиноваться.

— Ты мне уже надоел! Он такой деспот! — пожаловалась она Машуне. — Ну его на фиг, пошли на кухню, сожрем его жаренную курицу!

И схватив ее за руку, Маевская увлекла Машуню за собой.

— Ну Нонн! — засеменил следом Колька, — я же позвал Машу по делу! Я ее и без тебя накормлю!

— Какое у тебя может быть дело? — отмахнулась Маевская. — Иди вон в Интернете пока покопайся. Там прекрасный сайт есть, «Играй, гормон» называется.

Она залезла на тахту с ногами и продолжила, несмотря на уничтожительные Колькины взгляды:

— Слушай, я давно тебя хотела спросить: а у тебя в твоей юридической консультации есть спрос на косметику «Грин форест»? Мне срочно нужно кому-нибудь что-нибудь продать!

Машуня несколько растерялась под ее напором. Нет, Нонна — это просто неопознанный ходячий объект!

В это время в комнате зазвонил телефон. Соболев поднял трубку.

— Нонн, это тебя.

— Ну иду! Поболтать уже не дают…

Когда она удалилась, Колька тут же вернулся к Машуне — грустный и обиженный.

— Вот всегда она так! — пожаловался он. — Жить с ней невозможно! Вчера весь вечер меня шантажировала: дай да дай поносить ей кожаную жилетку! Я говорю, что сам хочу ее надеть, а она знаешь что?

— Что?

— Притаскивает в комнату бутылку кетчупа и говорит, что если я ей не дам эту жилетку, то выльет весь кетчуп на ковер…

— И чего? — ахнула Машуня. Она уже несколько привыкла к Нонниной эксцентричности, но та находила все новые и новые способы, чтобы поразить ее. И потом, это уже было откровенным свинством — так издеваться над людьми!

Колька угрюмо шмыгнул носом.

— Она его действительно вылила! Я бы ее вообще убил, если бы ковер был мой! Но он, слава Богу, ее… Она его подарила Стасу на свадьбу, а потом обратно привезла, чтобы Бурцевой не досталось.

И тут Машуня вдруг вспомнила слова Федорчука: «С винтовкой по городу просто так не походишь»… А что, если ее в ковер завернуть, привезти на свадьбу на дачу Поленова, а потом, подменив, увезти чужую в том же самом ковре?

Нонна хохотала в комнате, трепясь с кем-то по телефону…

Могла она так сделать или нет? В совершенной растерянности Машуня смотрела на Кольку, ни слова не понимая из того, что он говорит. Ох, ей надо было срочно поговорить с Федорчуком! Пусть он подумает над этой догадкой и сопоставит факты!

— Слушай, Коль, — проговорила она, запинаясь, — извини, но мне надо идти… Я вдруг вспомнила…

— Что, утюг из розетки не выключила? — сразу испугался Колька.

Машуня была благодарна ему за придуманный повод.

— Ага. Я тебе потом позвоню… Прости, ради Бога!

* * *

— Иван! — воскликнула Машуня, врываясь в кабинет Федорчука, где тот перебирал описи экспонатов. — Винтовку вполне могли привезти на свадьбу в ковре! А потом подменить ее! И знаешь, кто это мог сделать?

Он поднял на нее усталый, но сияющий взгляд:

— Знаю. Это сделала Нонна Маевская. Отпечаток ее пальцев нашли на витрине, где лежал пропавший патрон. Старушки-смотрительницы опознали ее по фотографии: она неоднократно появлялась в музее и чего-то там высматривала. Вероятно, в какой-то момент ее оставили одну, и она сняла стекло — оно там легким движением руки вынимается) и слямзила патрон!

— А винтовку тоже она? — прошептала Машуня.

Федорчук радостно улыбнулся:

— Ты когда-нибудь была в этом музее Революции? Помнишь, там в центральном зале стоял манекен красноармейца? Как думаешь, что у него было за спиной?

— Винтовка Манлихер?! — догадалась Машуня.

— Именно! Изначально в музее числилось два Манлихера: но одну списали по старости, и Геннадий Африканыч благополучно продал ее нашему другу Поленову. А вторая так и осталась в музее отягчать плечо пластмассового солдатика. Маевская украла не только патрон. Она еще и поменяла Манлихеры местами: тот, музейный, из которого убили Шорохова, оказался в частной коллекции Поленова, а другим, охолощенным, вооружили манекен.

— Вань, ты гений! — возликовала Машуня, пораженная следственными талантами Федорчука. — Только зачем она все это проделала?

Тот пожал плечами.

— Скоро узнаем. Вот арестуем Нонну, приведем на допрос, она нам все и расскажет.

— Не забудь спросить, предсказывало ли ей ее ясновидение такой поворот событий! — засмеялась Машуня.

Федорчук довольно захохотал:

— Я ведь так и знал, что здесь что-то не чисто!

ГЛАВА 10

Следственный изолятор крайне возрадовался возвращению Маевской. Да и сама она внешне никак не показывала своего расстройства.

— Мы так и знали, что ты вернешься! — воскликнула умиленно Клубничка, принимая Нонну в свои крепкие объятья. — Даже нары твои не стали занимать!

Нонна кивала подружкам по камере направо и налево:

— Мерси, девчонки! Огромное вам мерси!

Но не успела она как следует разместиться на старом месте, как ее вызвали на допрос.

… Федорчук был крайне горд и доволен, что все-таки исхитрился поймать Маевскую. Подумать только, сколько она водила его за нос! И еще всем пудрила мозги насчет своего ясновидения!

Но Нонна все-таки слегка разочаровала его. Он ожидал, что она будет подавлена, разбита, как и положено арестованным… Фиг с маком! Нонна была спокойна и с превеликим равнодушием смотрела на следователя.

— Значит, ты сознаешься, что украла и патрон и винтовку? — спросил ее Федорчук.

— Сознаюсь, — охотно кивнула Нонна.

— А кому ты их передала?

— Поленову. У него раньше уже был Манлихер. Но он не работал. А Вовке обязательно требовалось из такого пострелять… Ну я и подумала, что можно было бы сделать ему сюрприз. Я давно приглядела в музее эту винтовочку, а уж стибрить ее было проще пареной репы: бабки-смотрительницы там глухие, как пеньки, да еще и слепенькие. Я просто забрала и Манлихер и патрон и поехала на свадьбу.

— Пострелять? — удивленно поднял брови Федорчук. — То есть ты хотела взять винтовку, а затем вернуть ее на место?

— Ага.

— А патрон как же?

— Да в музее на этот дурацкий патрон все равно никто никогда не смотрел! А потом я же заменила его на другой. Если бы не вы, разницу бы заметили только лет через сто.

— Ну а как получилось, что в тайнике у Поленова оказалась музейная винтовка?

Нонна вздохнула и посмотрела на Федорчука как на маленького.

— Я же вам уже объясняла, как было дело! Мы с Поленовым поссорились. И он, по всей видимости, решил попалить из Манлихера не просто в воздух, а в меня. Только попал в Стаса. А когда уже поднялась суматоха, я побежала в тайную комнату… Я так и знала, что Вовка попытается заныкать винтовку себе. Оба Манлихера висели рядом. Я не больно-то в оружии разбираюсь: схватила первую попавшуюся, и оказалось, что лажанулась…

— А почему же ты сразу во всем не призналась?

— Не понятно? — Нонна усмехнулась. — А чтобы не сидеть здесь перед вами!

Честно говоря, Федорчук поражался ее хладнокровию.

— Ты в курсе, что господин Поленов рассказывает несколько иную версию случившегося? Он считает, что ты его просто подставила.

— Это его дело.

— И ты не боишься очной ставки?

Уголки губ Нонны поползли вверх.

— Пусть он меня боится. А я-то уж как-нибудь с ним справлюсь. После того, как он грохнул Стасика и покушался на меня, ему нет прощения!

* * *

Очную ставку проводили во все той же комнате с зелеными стенами. Федорчук приказал поставить три стола: один себе, и по столу для Поленова и для Нонны, отделив их таким образом друг от друга. У него были веские основания опасаться, что они могут вести себя неадекватно.

Первого привели Поленова. Он еще больше похудел, осунулся. На ввалившихся щеках образовалась совершенно босяцкая щетина. Сел на свое место, ни на кого не глядя…

Потом появилась Нонна.

— День добрый! — поздоровалась она со всеми. — Привет, Вов! — кивнула отдельно Поленову.

Федорчук всей кожей предчувствовал скандал, поэтому ему хотелось побыстрее отделаться от неприятного мероприятия.

— Гражданин Поленов, — обратился он к подозреваемому, — знаете ли вы гражданку Маевскую?

Все так же не поднимая глаз, тот кивнул.

— А в каких отношениях вы с ней находитесь?

— Она была моей… моей знакомой.

— А вы, — обратился Федорчук к Нонне, — знаете ли гражданина Поленова?

Маевская очаровательно улыбнулась.

— Да. Это мой бывший любовник.

При этих словах Поленов весь затрясся и впился в ее лицо волчьим взглядом.

Федорчук встревожено заерзал на стуле и стал делать знаки конвоирам, чтобы они на всякий случай были начеку.

— Гражданка Маевская, поясните, пожалуйста, что вам известно по делу об убийстве Станислава Шорохова?

Нонна разглядывала свой стальной маникюр и бойко сыпала словами. Ничего не прибавлялось и не исчезало в ее показаниях. Фразы были все те же, и Федорчук невольно сосредоточился на Поленове. Тот сгорбился настолько, что почти лег на стол — мышцы напряжены, расширенные зрачки впились в Маевскую.

— Вот собственно, и все, — развела ладонями Нонна, окончив свой рассказ.

— А вы, Поленов, что можете сказать на это?

Генеральный директор «Полет-банка» поднял тяжелые покрасневшие веки и, глядя Нонне прямо в глаза, тихо сказал:

— Все это правда. Только я сожалею, что не смог пристрелить эту суку. Уж если и сидеть, так из-за нее, а не из-за сопливого мальчишки…

* * *

На город вдруг ни с того, ни с сего накатила теплынь. В понедельник с утра солнышко выглянуло из-за тучек, приготовившиеся было к зиме воробьи неприлично расчирикались и даже бродячие кошки стали греться не на крышках канализационных люков, а просто на лавочках.

За субботу и воскресенье Федорчук сделал целых два важных дела: во-первых, сходил с Машуней в парк вспомнить детство и покататься на каруселях, а во вторых, он наконец-то дописал свое многострадальное обвинительное заключение. Осталось передать его прокурору и наконец-то свалить с плеч тяжкий груз.

Встав с утра пораньше, Иван поместил свой драгоценный труд в общую папку, запер квартиру и направился вниз по пахучим и скрипучим ступенькам.

Несмотря на несусветную рань все три его соседки уже сидели на лавочке под облезлыми кустами сирени и вовсю обсуждали современную молодежь. Федорчук хотел было прокрасться мимо, но у него ничего не получилось: его заметили и привлекли во свидетели.

Первой в атаку бросилась тетя Капа:

— Ванюш, представляешь, мужики-то наши — алкаш на алкаше. Все пропили! Хотят теперь водку в кредит брать!

Федорчук не стал ей объяснить, что если бы все были трезвенниками, то тете Капе не на ком было бы наживаться. Он только истово кивнул, что означало поддержку ее позиции. А большего ей и не надо было.

Тогда Федорчуковского понимания захотелось и бабе Нюре.

— А мы трех человек из сто девятнадцатой школы в пионеры приняли! — радостно доложилась она. — Моего внука и двух внучек секретаря нашей парторганизации. Хоть у трех детей нормальное детство будет!

— У трех детей! — мрачно усмехнулась Софья Степановна. — А я тут встретила свою знакомую, Тамару Михайловну… Вы ее знаете, девочки, она еще до сих пор заведующей в третьем детском доме работает… Помните, его недавно по телевизору показывали: мол, ему на Бог весть какие деньги одежды закупили. Так вот она сказала, что все это наврали: одежонку-то и вправду привезли, но какую-то дрянную… И говорят, что она вообще не новая, а из заграничной комиссионки: как-то она по-иностранному называется.

— Сэконд-хэнд? — упавшим голосом прошептал Федорчук. Он только что понял, что его «дело» далеко еще не доделано.

* * *

Благообразная заведующая, увенчанная красивыми седыми кудрями, весьма охотно приняла следователя Федорчука.

— И правильно, что вы заинтересовались этим фактом! — сказала она, пристукнув по столу пальцами, сплошь унизанными кольцами с янтарями. — Это же просто безобразие! Мне теперь район денег не отпускает на одежду. Говорят, что мы и так уже от спонсоров все сполна получили. А чего мы получили? Тряпье какое-то! Неужели я детей стану в этот ужас одевать? Все говорили: пять тысяч долларов, пять тысяч долларов! А там и на пять тысяч рублей не наберется!

— А откуда взялась эта цифра? — спросил Федорчук.

Тамара Михайловна недоуменно поджала губки.

— Понятия не имею! По телевизору, наверное, сказали…

— А журналистка с вами не разговаривала?

— Нет. Я помню, приезжали какие-то телевизионщики, поснимали нашу детскую площадку и уехали…

Федорчук нехорошо сощурил глаза.

— Либо кто-то почистил ваш груз по дороге, либо… Я могу посмотреть на накладную, по которой вы получили эту одежду?

— Да, конечно.

… Накладная представляла из себя плохонькую серую бумажонку, на которой каким-то кривым почерком обозначались наименования товара и фирмы-отправителся — ООО «Марла». Общая стоимость груза нигде не указывалась.

— Интересно… — пробормотал Федорчук, возвращая накладную Тамаре Михайловне, и тут же набрал на телефоне номер прокуратуры: — Алло! Мне Гегемоншвили. Опять нет?

Но через секунду в трубке раздался возмущенный голос Миндии:

— Как эта нэт? Вот он я! Выйты на сэкунду чэловэку нэлзя!

— Миндия, — серьезно произнес Иван, — тебе ответственное задание: свяжись с регистрационной палатой и налоговой инспекцией и выясни как можно больше об обществе с ограниченной ответственностью «Марла». И вздумай болтаться где-нибудь по дороге! У нас сроки поджимают!

— Ест, шэф! — радостно воскликнул Гегемоншвили.

* * *

Он вернулся к обеду: рот до ушей — хоть завязочки пришей. Довольный дальше некуда.

— Шэф! Вы нэ повэрытэ! — начал свой рапорт Миндия. — Вы знаэтэ, каму принадлэжит эта «Марла»?

— Кому?

— Оксанэ Бурцэвой!

От такой новости Федорчуку ничего иного не оставалось, как вытаращиться на своего помощника.

— Чего?!

Выдержав эффектную паузу и вовсю насладившись изумлением начальника, Миндия добавил:

— Эта фырма занымалас тарговлэй дэтским сэконд-хэндом, но пару лэт назад прэкратыла всякую дэятэлност.

— Так одежда для детдома что, была жалкими остатками «Марлы»? подумал вслух Федорчук и вопросительно сморщил лоб. — Так-так… Ну что, товарищ горский князь, есть соображения?

Горский князь собрал скорбную морщинку на лбу.

— Па-моему, эты жэншыны — Оксана и Нонна — связаны мэжду сабой, шэф. Раз Нонна смагла отправит груз, принадлэжащий Бурцэвой, в дэтдом, значит, оны или помырылис после своей ссоры или нэ ссорылыс вовсэ.

Федорчук вновь вскочил со стула и тревожно заходил из угла в угол. Решение было где-то совсем рядом…

— Вот что, — сказал он наконец, — бери Ноннину фотографию, обойди соседей Бурцевой и спроси, не видел ли кто из них Маевскую в течение последних двух недель.

Миндия сжал кулак и сделал им победоносный жест:

— Я мыгом! Сэйчас все будэт!

… На этот раз Гегемоншвили вернулся через три часа.

— Шэф! — закричал он с порога. — В наше врэмя в такых домах жыт проста нэпрылычна!

— Ну? Добыл чего-нибудь?

Гегемоншвили сел на стул и придвинулся вместе с ним к Федорчуку.

— Вы бы выдэли, шэф, в каком она домэ живет! Эта же нэ дом — это готыческий замок с флюгером!

Но Федорчуку не было дела до чужих флюгеров.

— Давай к делу!

Миндия пододвинулся к нему еще ближе.

— Так я и так — к дэлу. Я вот падумал: еслы у Бурцевой такой раскошный дом, то пачэму свадбу справлялы на дачэ у Палэнова? У нэе там и плошадэй больше, и лэс рядом, и все прэлэсты прыроды… Шэф, па-моэму, оны что-та замышляли…

— Кто «они»?

— Да Бурцэва с Маэвской! Сосэды ныкто нычего нэ знают и знат нэ хотят. Там, в этом кварталэ, обытают одны багатые, и им дэла ныкакого нэт друг да друга. Но одын азабочэнный малчик — такой проказнык! — оказал нэоценимую помош слэдствию. Он живет в домэ напротыв и от нэчего дэлат уже давно наблюдает за Оксаной. И он сказал, что Нонна чут лы нэ каждый дэнь приезжала к Бурцэвой на автомобылэ с темнымы стеклами.

Федорчук вперился взглядом в своего помощника и не верил своим ушам. Нужно было, пожалуй, навестить по этому поводу свой самый плодотворный источник информации — Кольку.

* * *

Николай Соболев только что закончил уборку. Все кругом дышало милым уютом и максимальным комфортом, достижимым с помощью зарплаты в полторы тысячи рублей. Нонна в данный момент находилась в СИЗО, так что портить чистоту и Колькино настроение было некому, и он с легкой душой принялся за просмотр телепередачи «Сам себе режиссер».

В ней показывали, как щенки пекинеса бесились в луже. Соболев глядел на них и умилялся: ведь точно такая же собачка жила и у Машуни хорошенькая, рыженькая и аккуратненькая.

И тут всю идиллию испортил этот ужасный следователь Федорчук: он позвонил и сказал, что сейчас приедет.

Колькино сердце тут же сжалось в крохотный трепещущий комочек. Вот оно, началось! Вопреки словам Нонны, зелье давало себе знать.

Колька заметался по квартире в поисках какого-нибудь решения. Любым способом надо было отвадить от себя этого ненормального следователя. Может, намазаться зеленкой и сказать, что у тебя ветрянка? Или лучше наестся чеснока? Или изобразить припадок эпилепсии?

Но к тому времени, как в прихожей прогремел звонок, он так ничего и не придумал.

— Здорово! — пророкотал Федорчук, входя в квартиру. — Рад тебя видеть!

«Так и есть! Объясняться пришел!» — обомлел Соболев и попятился в кухню.

Пока Иван снимал ботинки, он напряженно оглядывал его широкоплечую фигуру. Да, у Кольки не было ни одного шанса на то, чтобы вывернуться из следовательских объятий, если Иван потребует с него любви и ласки.

Федорчук прошел вслед за Колькой на кухню и сел на тахту.

— Я вот к тебе по какому вопросу, — начал он издалека, — ты не заметил никаких отклонений в поведении Нонны? Я имею в виду их странные отношения с Бурцевой.

— Не знаю я никаких странных отношений! — панически зашептал Колька, пугаясь его подозрительных намеков.

— По-моему, они сначала поссорились, а потом близко сошлись. Даже слишком близко…

Острый Федорчуковский взгляд все объяснил Кольке. Это типа он хочет сказать, что если Бурцева с Маевской «близко сошлись», то и им вполне можно…

Отчаяние придало Кольке смелости.

— Слушайте, Иван Борисович, — запричитал он, — у нас ничего не получится! Все это вышло случайно… Я понимаю, что невольно искалечил вам всю жизнь… Но я люблю Машу, понимаете?!

Следователь вновь посмотрел на него так, что у Кольки затряслись все поджилки.

«Либо набросится с поцелуями, либо бить будет», — пронеслось у него в голове.

Но Федорчук не сделал ни того, ни другого. Лицо его потемнело, брови сошлись на переносье…

— Забудь про нее, — тихо и грозно сказал он. — Она выходит за меня замуж, понял?

Колька онемел. На секунду на него нашло огромное облегчение от того, что следователь вроде бы не собирается его обесчестить, но тут ужас и отчаяние заглушили все: Машуня была безвозвратно потеряна.

Федорчук что-то выспрашивал у него про Нонну и Оксану, однако содержание вопросов не доходило до Колькиного сознания. Пустота в груди ширилась и росла в геометрической прогрессии.

… Когда следователь ушел, Соболев схватил со стола кувшин для поливки цветов и изо всей силы долбанул им об пол. Но разбить его удалось только на второй раз, да и то всего на три части. После произведенного погрома Колька даже не стал собирать осколки, а направился к своему компьютеру, вошел в Интернет и открыл сайт знакомств. Нужно было как-то начинать новую жизнь.

* * *

Федорчук пока опасался разговаривать с Нонной по поводу Бурцевой: вероятность спугнуть рыбку была очень велика. Поэтому Иван вновь призвал на помощь Машуню. Выписав ей пропуск не как адвокату, а как посетительнице, он заслал ее на разведку.

Но Машуня тоже вернулась ни с чем: Маевская заявила ей, что и не думала мириться с Бурцевой, что соседский мальчик видел не ее саму, а ее астральное тело, вновь и вновь возвращающееся к Оксане, чтобы воззвать к ее совести.

* * *

Федорчук до самого вечера бродил по своему кабинету и составлял в уме схемы. Все равно получалось что-то несуразное. В исключительно гладкой версии, рассказанной Маевской и подтвержденной Поленовым, была одна несостыковка: Нонна не могла знать о готовящемся убийстве Шорохова. Если, конечно, не верить в ее ясновидение.

Кроме того, Федорчука не покидало чувство, что Бурцева с Маевской нарочно инсценировали свою ссору с взаимными обидами, оскорблениями и прочей женской ерундой… Но вот зачем? И на кой ляд Оксана подала на Нонну заявление?

Потом если бы Маевская действительно была зла на свою подругу за обвинения и неделю, проведенную в СИЗО, они бы не стали крутить совместную аферу с детским сэконд-хэндом: ведь для таких дел нужен высокий уровень доверия. Все-таки Нонна за Бог весть какие заслуги получила от Оксаны кучу сэконд-хэнда, которую тут же и передала на сторону. И в чем, интересно, выгода Бурцевой? Маевская, что, заплатила за все эти тряпки?

Размышления Федорчука были прерваны телефонным звонком. «Блин, времени-то уже Бог весть сколько! Машуня волнуется», — подумал он, поднимая трубку.

— Алло!

— Борисыч? Это Лялин из СИЗО. Как делищи? Нормально? Я тебе вот чего звоню… Твой подопечный, этот… как его? Поленов… Он срочно требует встречи с тобой.

— Что, решил попросить прощения за плохое поведение? — осведомился Федорчук.

— Размечтался! — усмехнулся Лялин. — Он говорит, что решил признаться во всем.

— Вот как? Ну, давай, я подъеду к вам…

* * *

При одном взгляде на Поленова, Ивану стало ясно, что ему в СИЗО живется далеко не так весело, как Нонне. Его явно немножечко побили. А может быть, и не немножечко.

Банкир и преуспевающий делец с разбитой губой и распухшим, как картошка, носом тяжело упал на стул перед следователем.

— Ну, чем обязан? — начал первым Федорчук. — У вас, кажется, были какие-то вопросы ко мне?

Поленов уронил руки на стол. Наручники металлически звякнули.

— Я решил рассказать вам всю правду, — произнес он, не глядя на Ивана. — Я невиновен. Маевская попросту подставила меня. А я как дурак, пошел у нее на поводу.

— В чем пошли? — не понял Федорчук.

— Принял вину на себя.

— Интересно… А зачем вы это сделали, если считаете себя абсолютно невиновным?

При его саркастических словах Поленов несколько смутился.

— Ну, не то чтобы совсем невиновным… Оружия-то я не отрицаю… Но к убийству Стаса я не имею никакого отношения! А во время очной ставки я признался потому, что… я думал, что как только Нонна поймет, на что она меня обрекает, то сразу изменит свои показания.

— А она и не подумала изменить, — усмехнулся Федорчук.

Поленов сумрачно кивнул.

— Видит Бог, я ждал… Но я больше не могу в этой камере. И как только я представил, что вся моя жизнь в течение ближайших десяти-пятнадцати лет пройдет в том же режиме, я испугался…

— Значит, все показания Нонны ложны? — спросил Федорчук для проформы.

— Конечно! — горячо воскликнул Поленов, всеми силами стараясь доказать, что он говорит правду. — Я так полагаю, что она заранее все спланировала, чтобы подставить меня. Я ее часто водил в мой тайник, а она еще предсказывала, что меня посадят за это оружие… Значит, она уже тогда планировала меня отправить меня за решетку!

— У вас есть какие-нибудь идеи, зачем ей это могло понадобиться? — настороженно спросил Федорчук.

— Не знаю. Но я никогда в жизни не говорил ей о том, что хочу пострелять из Манлихера! И вообще я узнал о существовании второй винтовки только тогда, на обыске!

— Хорошо, а как вы думаете, у самой Маевской были причины желать смерти Стасу Шорохову?

— Я не знаю… Она такая… Я уже ничего не понимаю!

Иван разочарованно кивнул. Пока что общение с Поленовым не принесло ничего нового. А он-то подумал, что Вовочка-банкир решил открыть ему какую-то страшную тайну…

И тут ему в голову пришла одна очень интересная мысль: а ведь коль скоро Нонна была любовницей Поленова, то он наверняка должен знать об их отношениях с Бурцевой. Тем более, что Оксана являлась непосредственно его подчиненной.

— Послушайте, Поленов, — произнес Иван, — а вы не помните, когда вы познакомились с Оксаной Бурцевой?

— А она-то тут при чем?

— Давайте, все же вопросы буду задавать я, а не вы. Так когда?

— Ну… Вы наверное знаете, я занимался приобретением акций «Полет-банка» в течении всего этого года… Ну и когда мой пакет перевалил за тридцать процентов, я вошел в состав правления… Вот тогда в первый раз, наверное, и встретились.

Федорчук посмотрел на него с интересом. А это что еще за история со скупкой банка?

— А сейчас сколько у вас акций? — спросил он.

Поленов несколько помялся, явно размышляя, стоит или не стоит выдавать такую информацию.

— Вы отказываетесь помогать следствию? — деликатно осведомился Федорчук, и в тот же миг все сомнения Поленова полностью испарились.

— Что-то около шестидесяти процентов, — ответил он хмуро.

— Ого! А с Маевской вы познакомились…

— Нас как раз Бурцева и свела, — перебил следователя Поленов. — Они были большими подругами, несмотря на то, что Оксана старше Нонны почти на двадцать лет. По-моему, они сдружились на почве гадания… Я тогда совсем забегался из-за этой войны с Желтковым, а Ноннка была такая ласковая, такая понимающая…

— Погодите! Каким еще Желтковым? Это прежним генеральным директором «Полет-банка»?

Поленов кивнул.

— Да. Он пронюхал, что я собираюсь купить его контору со всеми потрохами, вот и портил мне жизнь, как только мог.

Федорчук лихорадочно копался в своей памяти. Он что-то читал об этом Желткове где-то с полгода назад…

— Так ведь он, вроде, умер! — вспомнил Иван. — По-моему, от инфаркта. И вроде… Точно! Ходили слухи, что это вы помогли ему отойти от дел!

Лицо Поленова исказилось при воспоминании об этом.

— Я тут ни при чем! — воскликнул он яростно. — Я понятия не имел, что у него такое слабое сердце! Срок его директорства истек, а новый контракт ему совершенно не грозил, так как я скупил контрольный пакет акций! Правление объявило ему об этом, а он взял и съиграл в ящик!

Федорчук умиротворенно посмотрел на него.

— Ладно, давайте вернемся к нашим баранам. Я так полагаю, приобретение контрольного пакета акций «Полет-банка» обошлось вам в копеечку? Наверняка пришлось подчистить все закрома. Тогда как объяснить, что вы взяли и, можно сказать, подарили Стасу Шорохову пять штук зеленых?

— А чего тут объяснять? — буркнул Поленов. — Как только Желтков помер, пресса накинулась на меня: мол, я веду нечестный бизнес, ни перед чем не останавливаюсь… А Стасик очень неплохо умел раскапывать разные скандальные штучки. Одна его передача о том заводе чего стоила! Вот я и нанял его отыскать какое-нибудь грязное бельишко Желткова… А Ноннка посоветовала дать ему денег на передачу. Ну, чтобы было, где рассказывать об этом мерзавце.

Федорчук очень напрягся, чтобы только не выдать своей радости: так, истоки одного пророчества прояснились! Будем работать дальше!

— И Стас нашел что-нибудь? — спросил он, замирая.

— Конечно. Он целый месяц сидел в банковских архивах, чего-то сверял, проверял… А потом оказалось, что наш примерный Желтков выдал тринадцать миллионов рублей почти беспроцентных кредитов. Причем и сделал-то это по подлому: буквально в последний день своего директорства. Деньги ушли, а разбираться с этим должно было новое руководство.

У Федорчука просто не было слов. Только что его глазам открылся новый пласт этого дела: да еще какой!

— Значит, Стас начал копаться в этом деле… — задумчиво проговорил Федорчук.

— Ну да, — отозвался Поленов. — Подробностей я, правда, не знаю: сначала была свадьба Бурцевой (Оксанка попросила меня провести ее на моей даче), а потом мне надо было срочно уехать в командировку в Израиль…

И тут до Поленова дошло то, что минутой раньше дошло до Федорчука.

— Слушайте! — в великом волнении воскликнул он. — А может, Стаса убили не случайно, а из-за того, что он стал рыться в этих странных кредитных соглашениях?! Покушение на Нонну тут вовсе ни при чем!

Бледный, но торжествующий Иван медленно кивнул:

— Может быть, может быть…

* * *

Машуня сидела дома и ждала звонка от Федорчука. Он так заработался со своим Поленовым, что уже Бог весть сколько времени от него не было ни слуху, ни духу. По этой причине Машуне жилось скучно, одиноко и лениво: книжки не читались, юриспруденция не изучалась, Геракл не веселил.

Совсем измаявшись, Машуня решила, что ей нужна компания, и отправилась «в гости» к маме.

Мама лежала на полу своей комнаты в крайне неестественной позе: она почти полностью залезла под кровать, и наружу торчали одни ноги в шерстяных носках.

— Мам, — тревожно позвала Машуня, — что это с тобой? Потеряла, что ль, чего?

— Да шпулька от швейной машины закатилась! — раздался из подкроватных недр родительский голос. — Я тебе тут приданое собираю, стала смотреть, где у меня что валяется… И вот!

Машуня сразу испугалась.

— Какое еще приданое?

Мама полностью появилась на свет божий и принялась отряхиваться от пыли, в основном состоявшей из шерсти Геракла.

— Какое-какое… — проворчала она. — Жизненно необходимое! В нижнем ящике — твое постельное белье. Новое. Ни разу ни надеванное. А из стенки возьмешь синие фужеры. Я их тоже вам с Федорчуком отдам.

— Ты у меня просто завхоз какой-то! — засмеялась Машуня, без сил припадая к дверному косяку.

— Перестань надо мной насмехаться! — сурово потребовала мама. — Я жизнь прожила!

— И добра нажила!

— Да вот! И теперь тебе добра желаю. У твоего Федорчука есть большая сковорода?

— Ну ма-а-ам! Меня еще и замуж-то никто не звал!

— И не позовет, если будешь так себя вести! Мужчины любят хозяйственных и запасливых.

Машуня ничего не ответила. У нее не было сил бороться с предрассудками.

* * *

Несмотря на бессонную ночь, проведенную в раздумьях, Федорчук встал свежим, как огурец, и, прихватив служебную машину и Миндию, отправился в «Полет-банк».

Показания Поленова вновь перевернули с ног на голову все его соображения насчет «дела». Если действительно убийство Шорохова не имело никакого отношения к покушению на Маевскую, то получалось, что она совершенно сознательно наврала на Поленова, желая его зачем-то подставить. Она не могла сама спустить курок — слишком многие видели ее в момент убийства. Но раз она знала о том, что действующий Манлихер окажется среди оружейной коллекции Поленова, то она наверняка знала и непосредственного исполнителя.

В любом случае, самой убедительной причиной, объясняющей убийство Стаса, были те пресловутые кредитные соглашения. Нонна почему-то не хотела, чтобы о них стало известно хоть кому-нибудь за пределами банка. Поленов наверняка сболтнул ей в какой-нибудь постельной сцене, что заслал Стаса разбираться с прошлым Желткова… И тут она запаниковала.

Да, Федорчук совершенно не удивился, если бы узнал, что кредиты были выписаны на имя Нонны Маевской. А помогала ей в этой афере наверняка старая подруга Бурцева, знающая банковские тонкости вдоль и поперек. Она специально организовала свой бурный роман со Стасом, попросила Поленова предоставить ей на свадьбу дачу, тем самым обеспечив идеальные условия для убийства…

И именно с этой дамой надлежало поговорить в первую очередь.

Но к превеликому сожалению доблестных сыщиков мадам Оксаны не оказалось на месте.

— Уехала по важным делам, — доложила им секретарша.

Федорчук вздохнул и решил пока пообщаться с главбухом Кукиным. Миндия же был оставлен в приемной Бурцевой выжидать появления хозяйки.

… Дела Кукина, по всей видимости, шли неважно: вид у него был больной и несчастный. Может, так на него действовали осенние холода, а может, жена отругала за разбросанные по всей квартире носки. Но как бы там ни было, появление следователя никак не улучшило ему настроения.

— Проходите, садитесь, — буркнул Кукин, делая вид, что приветствует Федорчука. — Кофе со сливками хотите?

Иван хотел и кофе, и сливок к нему, но больше всего ему хотелось посмотреть на те договоры с льготными кредитами.

Выслушав просьбы следствия, Кукин распорядился насчет всего и вдруг ни с того, ни с сего начал задавать странные вопросы:

— Иван Борисович, а вам сколько в прокуратуре платят? Много?

Федорчук крайне удивился такому повороту дела.

— А вы что, хотите мне взятку дать? — нахмурил он брови.

— Да какая взятка! — огорченно махнул рукой главбух. — Мне бы кто ее дал! Просто наш «Полет» того гляди рухнет. Центробанк грозит явиться с проверкой, а у нас такое в документах — быстро лицензию отберут. Так что надо вроде новую работу искать…

Федорчук посмотрел на Кукина и убежденно сказал:

— Не, у нас нет свободных вакансий.

В этот самый момент в кабинет вошла секретарша с кофе и с толстой синей папкой.

— Спасибо большое, — поблагодарил Иван и, схватив документы, начал их просматривать.

Кредитных соглашений было четыре, и действительно проценты по ним просто удивляли — всего-навсего 2 % годовых. Все договоры были составлены с разными фирмами и подписаны размашистой подписью Желткова. Но дата везде стояла одинаковая — шестое сентября. Как Федорчук уже выяснил в юридическом отделе, заседание правления, на котором избрали нового генерального директора, состоялось седьмого числа.

— Снимите себе копии с договоров, — сказал Иван Кукину. — Я на время заберу у вас эти бумаги. Потом их возвратят.

Федорчук подождал, пока секретарь отксерит договоры, расписался в какой-то бумажке в получении… Он был на верном пути и чувствовал это: пока все сказанное Поленовым подтверждалось.

— А кто подготавливал эти кредитные договоры? — на всякий случай осведомился Иван у главбуха, хотя на сто процентов был уверен в ответе.

Кукин как-то странно поглядел на него, а потом быстро приблизился и зашептал чуть ли не на ухо:

— Я думаю, вам надо это знать: банк развалила эта зараза Бурцева! Желтков был хорошим человеком — честным и деловым… А она сначала забралась к нему в постель, а потом начала диктовать свои условия… Честно говоря, я никак не ожидал, что он подпишется под такими кредитами, это было совсем не в его духе… Но из-за проблем с Поленовым у него, видимо, совсем поехала крыша, и он пошел у нее на поводу.

«Есть!» — хотел было воскликнуть Иван, но сдержался. Острый прилив азарта заставлял его дрожать как гончую, напавшую на след.

Оставалось лишь найти связь между фирмами-получателями кредитов и сладкой парочкой — Бурцевой и Маевской. И Федорчук уже больше не сомневался, что эта связь будет им найдена.

— Были ли еще какие-либо документы, связанные с этими кредитными договорами? — спросил он Кукина.

Тот пространно показал за стеклянную перегородку, где размещалась бухгалтерия.

— Видите крайний стол у окна? Там раньше работал Стасик Шорохов, муж Бурцевой. Я ему отдал все бумаги. Посмотрите в его ящиках!

Чуть ли не бегом Федорчук кинулся в указанном направлении. На Шороховском столе царил полный бардак: бесчисленные документы, ксерокопии, листочки с записями… Иван заглянул в тумбочку: там было то же самое.

— По-моему, здесь кто-то уже рылся, — произнес он, переводя взгляд на Кукина.

Тот пожал плечом.

— Ну я не знаю… Девчонки, кто-нибудь трогал Стаськины бумаги? — обратился он к бухгалтершам.

Какая-то миловидная девушка с бантом на затылке подошла поближе.

— Оксана Геннадьевна вроде искала чего-то…

«Искала! — взметнулось в мозгу у Федорчука. — Только нашла ли?»

— Когда это было? — строго спросил он. — До смерти Шорохова или после?

Девушка заглянула в висевший на стенке календарь.

— Так ведь она несколько раз приходила. И до, и после…

«Значит, не нашла!» — облегченно передохнул Федорчук, но на всякий случай аккуратно собрал все документы. Все это предстояло проверять и проверять.

* * *

После разговора с главбухом Иван направился в приемную Оксаны. Но там пока было все без изменений, если не считать, что Миндия, судя по его виноватой физиономии, только что усиленно клеил секретаршу. Видимо, он хотел осчастливить ее очередной партией звезд.

— Вы пытались связаться с Бурцевой по сотовому? — спросил Иван.

— Абанэнт нэ отвэчаэт или врэмэнно нэдоступэн, — пожал плечами Миндия.

Федорчук только рукой махнул.

— А, тебе только в голосовой почте работать! Абанэнт…

В это время дверь уверенно открылась, и дама в роскошном светло-сером пальто быстро вошла в приемную. Это была Оксана. Увидев ее, Иван просто застыл, вытаращив глаза. В такое резкое перевоплощение просто не верилось: еще совсем недавно она сидела у него в кабинете, рыдала в замусоленный платочек… И вид у нее был настолько жалкий и потрепанный, что противно смотреть. А сейчас… Элегантная леди средних лет с цепким взором умных голубых глаз.

— Здравствуйте. Вы ко мне? — И в голосе ее не было и намека на прежние истерические нотки.

— Да, — проговорил Федорчук ошарашено.

— Тогда прошу в кабинет, — произнесла она, раздеваясь. — Только учтите, у меня через пятнадцать минут совещание.

— Останься здесь! — приказал Миндии Федорчук, а сам направился вслед за Бурцевой.

… Разительная перемена, произошедшая с Оксаной как-то подточила решимость Ивана разрешить с налета все загадки дела. Черт, он ни на секунду бы не спасовал перед каким-нибудь бандитско-хамским Поленовым или кем-либо еще, но уверенная в себе женщина с прекрасным маникюром и отличными ногами действовала на него как-то странно…

— Присаживайтесь, Иван Борисович, — дружелюбно показала она на кресло напротив своего стола, а сама со вкусом закурила длинную тонкую сигаретку. — Чем обязана?

Злясь на себя за собственную растерянность, Федорчук достал из кармана блокнот и ручку.

— Я хотел задать вам несколько вопросов…

— Задавайте, — милостиво кивнула она.

«Блин, как играет! — невольно восхитился Иван. — То была жалкой теткой с неудачной психикой, а теперь просто королева английская!»

Но поддаваться на ее провокации было слишком опасно. Прокашлявшись в кулак, Федорчук вскинул на нее суровый взгляд.

— Как давно вы работаете в «Полет-банке»?

— Около трех лет, — просто отозвалась Оксана.

— И сколько составляет ваша заработная плата?

Бурцева усмехнулась.

— Я ведь не имею права скрывать такие сведения от вас, не так ли?

Федорчук кивнул.

— Не имеете.

— Ну что ж… Моя зарплата составляет двадцать пять тысяч рублей.

— И левых доходов нет?

— Нет. Можете проверить мою налоговую декларацию.

Иван понял, что пора подниматься в атаку.

— Что мне ее проверять? — произнес он, вложив как можно больше снисходительного удивления в слова. — Ведь вы ее сами и составляете! Значит, налоги родному государству вы платите с двадцати пяти штук… А жизнь-то ведете куда как более роскошную!

Но Бурцева и не думала поддаваться.

— А вы считали? — крайне спокойно спросила она, выпуская колечко сизого дыма.

— Конечно, считал! За три года работы в «Полет-банке» ваша зарплата повышалась всего один раз: с двадцати тысяч рублей до двадцати пяти, а вот ваше благосостояние росло не по дням, а по часам: новые автомобили чуть ли не каждый месяц, роскошный особняк в престижном районе, дважды в год отдых в центре географии… Как это вам удается, а? Уж поделитесь секретом с бедными работниками прокуратуры!

Бурцева легко рассмеялась.

— Это очень просто. Нужно всего лишь уметь влюблять в себя мужчин. Но вы, Иван Борисович, вряд ли на этом разбогатеете. Все, что вы только что перечислили, мне подарили мои многочисленные любовники.

— В том числе покойный господин Желтков?

— Да, конечно. Он был милым…

Оксана трогательно вздохнула и перевела взгляд на часы.

— Если у вас больше нет вопросов, я пойду…

— Я еще не окончил! — с нажимом рявкнул Федорчук, чувствуя, что она ускользает от него.

Он мучительно придумывал способ, чтобы выбить ее из седла и не мог. Оставалось лишь пойти ва-банк.

— Если вы были с Желтковым… близки, то, может, расскажете мне о тринадцати миллионах кредита, которые были розданы месяц назад непонятно кому?

Оксана мягко пожала плечами.

— Я к этому не имею никакого отношения.

— А я уверен, что имеете!

— Вы ошибаетесь.

— В каких отношениях вы находитесь с Нонной Маевской? — ухватился за последнюю соломинку Федорчук.

— Сначала в дружеских, а потом мы поругались.

— Сколько времени вы не контактируете?

— Мы перестали общаться перед моей свадьбой.

— Да? — язвительно переспросил Федорчук. — А вот ваши соседи видели ее достаточно часто у вашего дома уже после свадьбы.

— Правда? — искренне удивилась Оксана. — Это для меня новость. Если она за мной шпионит, то почему бы вам не допросить ее о причинах?

— Не пытайтесь водить меня за нос! Вы передали ей одежду, принадлежащую вашей фирме «Марла» для того, чтобы покрыть ее махинации с деньгами Поленова. И я уверен, что вы вместе с Маевской замешаны в убийстве Станислава Шорохова, а чтобы замести следы, специально подставили и посадили своего директора! — совсем забывшись, грохнул Федорчук.

— Слушайте, — перебила его Бурцева, — вы что, хотите обвинить меня в убийстве моего мужа? Но это же смешно! Полсотни гостей видели, что во время выстрела я стояла рядом со Стасом. Причем тут я?

Федорчук почувствовал, что почва окончательно уплывает у него из-под ног. Он был уверен в своей правоте, но у него не было ни одного доказательства.

— Вам это выгодно! — как можно решительней сказал он.

— Дорогой друг, — поднимаясь, произнесла Оксана, — я никого не убивала, и все, что вы только что рассказали мне, — не более, чем ненаучная фантастика. Ни в случае с кредитами, ни в случае с Поленовым, ни в случае с моим замужеством, вы не можете доказать умысел. Все это — случайное стечение обстоятельств. Всего хорошего!

Когда Федорчук — злой и нервный — выскочил вслед за ней в приемную, Миндия вопреки своему обыкновению вовсе не обнимался с секретаршей. Он спокойно сидел в двух метрах от нее на крутящимся стуле и медленно на нем переворачивался с выражением лица, означающем «Вот это да!!!»

— Пошли! — приказал ему Федорчук.

Миндия послушно засеменил за шефом. Но как только они вышли в коридор, он вцепился ему в рукав, настойчиво требуя внимания.

— Иван Барысовыч! Я знаю, пачэму Бурцэва отдала Нонне свой сэконд-хэнд! Мнэ только что Валэчка сказала, сэкрэтарь…

— Ну? — резко развернулся Федорчук. Он все еще не отошел от своего поражения.

— Вы нэ повэритэ, шэф! Нонна — дочка Оксаны. Толька оны об этом ныкаму нэ говорят, чтобы нэ было ясно, что они дэйствуют в сговорэ. «Бурцэва» это фамылыя втарого мужа. А Нонна радылась от пэрвого брака.

Ветер перемен превратился просто в шквал, и Иван уже не знал, как ему устоять на ногах.

— А эта твоя Валечка точно знает? — почти простонал он.

— Точна! — честно вытаращил черные глаза Миндия. — Бурцэва как-та пасылала ее мэнять доллары и дала ей свой паспорт. Вот Валэчка и пасматрэла в графу «Дэти».

* * *

К великому сожалению Федорчука хозяевами фирм-получателей кредитов были не Маевская с Бурцевой, а какие-то Синицина, Гонцова, Швахер и Непойко. Миндия, не менее своего шефа жаждущий раскрыть убийство Стаса Шорохова, кинулся узнавать всю их подноготную, но узнавать было нечего. Все четверо являлись явно подставными лицами — самой младшей из них недавно исполнилось шестьдесят восемь. Остальные и вовсе были древними старушками.

Федорчук не поленился и сходил к каждой из них домой. Но как он и ожидал, ни одна бабушка даже слыхом не слыхивала ни о каких кредитах и банках. Фотографии Нонны и Оксаны тоже ничего им не говорили.

Получалась какая-то тупиковая ситуация: фирмы-невидимки получили тринадцать миллионов рублей, куда-то их дели и при этом сами исчезли почти что мистическим образом. Что ж, мистика была вполне в духе Нонны.

Конечно, можно было бы представить себе, что все четыре старушки страдают ярко выраженным склерозом, или же сговорились между собой… Но Иван в это решительно не верил.

* * *

Федорчук сидел перед тарелкой пельменей и смотрел в нее тщательно и как-то мучительно.

— Ты чего? — спросила его Машуня, которая в очередной раз переселилась к Ивану на вечер.

— Думаю! — объяснил тот и начал ковырять вилкой в еде.

— Что тут думать? Ешь! Вкусно же!

— Да я не о еде думаю! — страдальчески махнул вилкой Федорчук. При этом вздетая на нее пельменина слетела и тут же попала в объятья радостному Фисе.

— О деле? — сочувственно спросила Машуня. В который раз она уже убеждалась, что работать адвокатом куда как выгоднее, чем следователем: ее дело защищать, а не изыскивать, какими непостижимыми мыслями были забиты бошки преступников, когда они творили и скрывали свои черные дела.

Федорчук же был лишен права выбора профессии, так как он ее уже выбрал.

— Маш! — проговорил он, терзаясь. — Я же знаю все! Ну почти все… Но у меня нет прямых доказательсв! Где-то я чего-нибудь просмотрел и не заметил!

— Ну как это ты все знаешь? — не поверила Машуня. — Ты знаешь только о возможных заказчиках убийства. А непосредственный убийца до сих пор неизвестен.

Глаза Федорчука загорелись.

— Вот бы нам его поймать! Он бы мне сразу дал показания и на Бурцеву, и на Маевскую.

Размечтавшись, Иван съел одну за другой полдюжины пельменей. Как и у всякого мужчины, от еды его настроение слегка улучшилось, и он стал почти игриво поглядывать на Машунину коленку, находившуюся в опасной близости от его собственной ноги.

— А вот ты сама, Маш, — завел он отвлекающую беседу, — проходишь по моему делу как свидетель, а никаких показаний насчет убийцы не даешь…

Машуня смотрела на своего Федорчука и все понимала по его выражению лица.

— А я ничего не видела! — в тон ему пропела она. — Я тебе уже сто раз говорила.

— А зря… — Рука Федорчука уже нагло переместилась на объект вожделения и стала его нежно поглаживать. — Вот если бы я был на твоем месте и мог бы посмотреть на все твоими глазами… Ну или хоть чьими-нибудь! Я бы как пить дать что-нибудь заметил! Кстати, а у нас попить ничего нет?

Но Машуня не сразу отозвалась. Ей кое-что пришло в голову. И это «кое-что» было поистине замечательным.

— Иван! — вдруг воскликнула она. — А ведь на свадьбе наверняка снимали на видеопленку. Может, стоит ее посмотреть?

— Да мы ее уже смотрели! Я сразу же после убийства нашел оператора.

— Все равно давай посмотрим! — не унималась Машуня. — Может, я чего вспомню!

— Ну давай, давай, — согласился Федорчук и, подойдя к телефону, набрал служебный номер. — Алло! Миндия? Помнишь, у нас среди вещдоков была кассета с Шороховской свадьбы? Приготовь ее нам, пожалуйста. Мы сейчас с Машуней приедем.

* * *

Просмотр кассеты проводили в кабинете Ивана. Притащив туда видеодвойку, Гегемоншвили рассадил Машуню с шефом на стулья, а сам взялся за пульт.

Съемка почему-то была любительской, а снимали, видимо, разные люди. Камера немилосердно тряслась, то и дело показывала чьи-нибудь ноги, а однажды вообще крутилась, похоже, изображая спецэффекты. Но несмотря на такое всеобщее «мастерство» кое-что все-таки было видно и понятно: вот молодые едут на машинах и хохочут, вот зачем-то бросают букет с моста, вот Стас радостно комментирует:

— Вы только что были свидетелями образования новой свадебной традиции! Она называется «Прощай свобода, здравствуй, Оксана».

Бурцева снисходительно смотрит на него и берет под ручку. Все едят, чокаются, дарят подарки и со всей дури орут «горько»…

Далее в течение пятнадцати минут был запечатлен страстный поцелуй жениха с невестой в разных ракурсах и позах. Потом уже все танцуют в большом холле Поленовской дачи. Камера дергается в такт музыке, чувствуется, кто-то плясал вместе с нею. На минуту в кадр попал сам Вовочка-банкир с совершенно красным лицом, который кричал, видимо, Нонне, что она так легко от него не отделается. После этого странного эпизода камера какое-то время просто валялась на полу, и перед ней бродили чьи-то ноги.

Народ был уже совсем перепитый. Трое мужиков на полусогнутых ногах дергались под музыку и смешно надували щеки. Потом Поленовский голос прокричал, что сейчас будет фейерверк, и после этого камера потащилась вместе со всеми на улицу. Там группа сильно набравшихся гостей начала исполнять «А нам все равно», позируя перед объективом косыми рожами. Но оператору быстро надоело их снимать, и он сфокусировался на чьей-то лежащей фигуре, только что снесшей заграждение Руслана-пиротехника. Какая-то тетка начала ее поднимать. Сбоку мелькнула спина Руслана, который начал махать руками на отдыхающих гостей. Потом раздались матюки, исполняемые Руслановским братом. Видимо, тот пришел ему на помощь.

— Стойте-ка! — изумленно произнесла Машуня, хватая Миндию за плечо. — Что-то я не пойму…

— Чего не поймешь? — сразу насторожился Иван.

— Рукав! Еще раз покажи этот кусок!

Гегемоншвили послушно перемотал.

— Видишь, черное пятно у Руслана на куртке? Но я точно помню, что сначала оно было прямо на локте! — воскликнула Машуня. — Я и тогда, на свадьбе, обратила на это внимание. А здесь, фигня какая-то: оно вон насколько выше!

— Может, это другой рукав? — предположил Федорчук.

— Ничего не другой! — обиженно перебила Машуня. — Правый. И раньше пятно было на локте…

Они досмотрели до конца пленки. Все действо заканчивалось на крике толпы, когда убили Стаса. Больше ничего необычного на кассете не было, и они вернулись к рукаву Руслана.

… Машуня уже пятый раз сравнивала два кадра: вот у Руслана пятно на локте, а вот совершенно непостижимым образом оно переместилось к плечу. Но ведь такого быть не могло! Она понятия не имела, относится ли это к делу или нет, но феномен был настолько странен, что никак не шел из головы. Тем временем Федорчук с Миндией делали свои предположения:

— А может, это просто так снято?

— А может, это листик с дерева прилип.

— Да какой листик?! — отмахнулась Машуня. — Видно же, что пятно от какой-то смазки…

— А может, это не он? — задумчиво произнес Федорчук. — Не Руслан, то есть.

— А кто тогда?

— Кто-то, кто повыше его ростом. Лица-то мы не видим, значит, это вполне может быть и не твой пиротехник. А раз у этого типа руки длиннее, значит и пятно переместилось повыше. Вот одень-ка мой джемпер и сразу все поймешь!

— Но ведь только Руслан был в такой желтой куртке и в красной бандане! — ошеломленно проговорила Машуня. — Он там маячил постоянно. А вообще-то…

Она начала тщательно прокручивать у себя в голове все события того вечера. Руслан с братьями устанавливают оборудование для фейерверка… Во время салюта Машуня отлично видела, как он копошится возле своих установок. Петька и Пашка ему помогают… Стоп! Там был только один помощник. Где в это время был второй, она, хоть убей, не помнила. Но ведь оба брата выше Руслана почти на голову. Черт! А, может, это и не Руслан там бегал, а действительно кто-то из близнецов, только в его одежке?! Она видела только куртку и бандану, а лица в темноте так и не разглядела…

— Слушайте, — заговорила Машуня сама не своя, — это не Руслан, это либо Петька, либо Пашка! Я вспомнила! Тогда, на свадьбе, я была абсолютно уверена, что когда гости снесли заграждение, то это Руслан их обматерил. Но я была далеко. А здесь явно записан голос одного из близнецов. И они гораздо выше своего брата!

— Черт знает что… — растерянно проговорил Федорчук. — Вопрос на засыпку: зачем им нужно было переодеваться, и где в это время находился сам главный пиротехник?

— Знаешь, когда Руслан служил в армии, в Чечне, он был снайпером, прошептала Машуня, которая уже все поняла. — Поэтому Стаса и убили одним выстрелом… Руслан меня специально с собой позвал, чтобы я обеспечила ему алиби… Он все время был у меня на глазах — в своей куртке и бандане… Блин, если бы не эта пленка, я бы готова была поклясться, что он был на лужайке во время фейерверка.

— Та-ак, по коням! — воскликнул Федорчук, решительно поднимаясь со стула.

* * *

Машуня стояла недалеко от пивнушки «Три носорога» и наблюдала за тем, как группа задержания выводит оттуда Руслана. Она думала, что он начнет вырываться и ругаться, но тот был спокоен. Не было уже никаких сомнений, что это он убил Стаса.

Его братьев задержали еще утром. На допросе Федорчук заявил им, что следствию все известно, и те сразу во всем признались. Они показали, что Руслана наняли для того, чтобы убрать жениха, причем наниматели уже сами продумали всю схему проведения «мероприятия»: привезли какую-то древнюю винтовку с одним-единственным зарядом, велели выпалить из нее в жертву… Потом надо было проникнуть в потайную комнату, поменять винтовку на точно такую же, но охолощенную, и вернуть ее заказчику.

Петьку и Пашку Руслан взял с собой в качестве помощников, а Машуню пригласил на всякий случай — действительно, для обеспечения алиби. Единственное, чего не знали близнецы, это кто является заказчиком.

Машуня равнодушно проследила, как захлопнулась дверь машины, на которой увозили Руслана, и подумала, что ни за какие деньги не стала бы защищать его в суде. Видеокассета, просмотренная ею вчера, вновь оживила все те чувства восторга, легкой влюбленности и нежности, которые она испытала во время своей первой и единственной встречи со Стасом.

ГЛАВА 11

Не успела Машуня усесться на свое рабочее место, как Василиса хитренько на нее посмотрела и достала из ящика бутылку ликера.

— Чего празднуем? — спросила Машуня, подъезжая к соратнице на своем стуле.

— Я сегодня не просто О, а Ого-го! — объяснила Василиса. — Так развела одних новых русских! Поэма, сказка, опера и сюита! Почему нам не дают никаких званий? Как тебе звучит «Заслуженный деятель разводов Российской Федерации»? Или нет, лучше «Народный разводчик РФ»! Тебе ликера сколько?

— Одну капельку, — отозвалась Машуня. — Только если тебе присвоят «народного разводчика», то все будут думать, что ты разводишь племенных кроликов, а не людей.

— Ой, наплевать! — пропела Василиса. — Только ты дверь запри, а то сейчас кто-нибудь вломится и засечет нас в нетрезвом состоянии.

Машуня с готовностью накарябала что-то на листочке, вывесила его снаружи и заперлась. Теперь можно было без проблем продолжать пьянку.

— Ну, за нас, красоток! — объявила Василиса и радостно чокнулась своей рабочей кружкой с божьими коровками на черном поле.

— Ура, — подтвердила Машуня и начала выпивать.

Отпраздновав несколькими глотками успешное завершение дела, Василиса решила поинтересоваться и судьбой младшей коллеги.

— Мария! — воскликнула она слегка захмелевшим голосом. — Немедленно колись, как твои дела!

Дела у Машуни шли хорошо, поэтому рассказывать о них было приятно.

— В личном плане обнаружены намеки на законный брак, — сообщила она довольно. — Федорчук вообще терпеть не может ничего незаконного. В рабочем плане я тоже О: блестяще провела свое первое дело в суде. Подзащитный Ковров отделался всего лишь легким испугом и крупным штрафом.

В дверь вдруг раздался настойчивый и гневный стук, а потом послышался недовольный голос Егора Егоровича:

— Вот я вам покажу сейчас, болтушки!

Василиса взяла в руки ликер и отправилась встречать начальство.

— Что это за бардак в рабочее время? — выразил свой протест Егор Егорович.

— Отмечаем трудовые достижения! — задорно произнесла Василиса. — Не хотите присоединиться?

— Ну здрасьте, — проворчал он, — у них тут какие-то достижения, а я почему-то ничего не знаю… И вообще что это такое!? — он оторвал с двери записку, написанную Машуней.

На ней значилось: «Закрыто на тихий час».

— Ох, Иголина… А еще взрослая девушка, а все как в ясельной группе! Марш ко мне в кабинет, сейчас буду задание давать!

— А как же я?! — воскликнула Василиса.

Егор Егорыч посмотрел на нее поверх очков.

— А вы, сударыня, можете зайти чуть попозже. И это, — он показал пальцем на бутылку, — тоже прихватите.

* * *

Задание, данное Егор Егорычем, было весьма обыкновенным для начинающих адвокатов: Машуне надлежало защищать какую-то женщину в порядке сорок девятой статьи Уголовно-процессуального кодекса. Согласно букве закона каждый обвиняемый имеет право на бесплатного адвоката, и госпожа Иголина как раз и должна была реализовывать это право. За это ей полагались очень смешные деньги, но отвертеться было невозможно: раз надо, так надо.

Но самый прикол заключался в том, что с нее потребовали защищать… Нонну Маевскую!

Развернув свой ордер, Машуня долго смотрела на эту фамилию и чувствовала, что ее просто пробивает на ха-ха. Чудны дела твои, Господи!

Из рассказов Федорчука адвокат Иголина уже знала, что заказчиком убийства Шорохова являлась Оксана Бурцева: Руслан прямо показал на нее. Нонна же проходила как соучастница. Машуню обуревали двойственные чувства: с одной стороны, она невольно восхищалась, как лихо эти дамочки закрутили свое мокрое дельце, но с другой стороны, Стаса было невыносимо жаль.

* * *

Нонна встретила ее радостными воплями и даже попыталась полезть обниматься. Делу помешали охранник и наручники.

— Машка! Привет! — шумела Маевская, устраиваясь поудобнее на стуле. Ты не надумала покупать мою косметику?

Машуня вздохнула.

— Ты просто ненормальная! Какая к черту косметика? Ты знаешь, сколько тебе грозит?

Нонна смерила ее снисходительным взглядом.

— Мое ясновидение подсказывает мне, что мы с мамочкой тут не долго просидим… Во-первых, скоро амнистия, а во-вторых, мало ли чего может случиться?

— И ты что, совсем не боишься? — в очередной раз не поверила своим ушам Машуня.

— Девочка моя, это глупо! Чего ж тут бояться? Я в любом случае время с пользой проведу. Например, книжку напишу, про революцию. А чего? Я вон сколько по этому дурацкому музею ходила, и что, зря? Напишу и прославлюсь. У меня там даже главный герой будет, как твой Федорчук — красный командир на горячем коне.

— Ясновидение ясновидением, а нам надо думать, как тебе срок скостить, — сурово сказала Машуня. — Соучастие в убийстве, мошенничество… Букетик что надо!

Полноватое лицо Нонны озарила широкая добрая улыбка.

— Да ладно тебе, все и так понятно: мы с мамочкой скажем, что мы ни в чем невиновны, что все это подстроили Руслан с Поленовым. Они специально сговорились, чтобы опорочить наши честные имена.

Машуня просто развела руками:

— Но какой им смысл убивать Стаса?

На это Нонна улыбнулась еще лучезарнее.

— А нам какой смысл? Кредиты-то вы так и не нашли, да и никогда не найдете!

— Все-таки это вы придумали такое многоэтажное вранье? — поспешила поймать ее на слове Машуня.

Маевская хитренько прищурилась.

— Это не вранье. Это всего лишь нежное притяжение фактов за уши. Мы кое-где кое-что подправили, и реальность немножко искривилась…

— Как и в случае с твоим ясновидением? На самом деле ты ведь ничего такого не видишь, правда?

Нонна уклонилась от прямого ответа.

— Ну как сказать, не вижу… Я вижу человека, я знаю, что он хочет от меня услышать и говорю ему это. Ты же сама хотела поверить в то, что у тебя с Федорчуком все будет тип-топ… Я просто огласила это, а ты сразу уверовала. Это очень хороший способ заинтересовывать в себе людей. А если ввести его в систему, то есть разрекламировать себя, как девушку, обладающую паранормальными способностями, то можно наворотить ого-го каких дел!

Машуне было странно: в первый раз она слышала от Нонны не всякую придурственную чушь, а действительно что-то такое, что свидетельствовало об остром уме и недюжинной проницательности.

— Ты уже наворотила, — усмехнулась она. — Если бы ты никому не сказала, что тебе заранее было известно о смерти Стаса, может быть, ты здесь и не сидела…

— А, ты не понимаешь! Это же вкус жизни придает! Все как в кино: кем хочешь, тем и становишься, что хочешь, то и делаешь! — беспечно отозвалась Нонна и вдруг сменила тему, отвлекая Машуню от анализа всего вышесказанного: — Кстати, как у тебя дела с Федорчуком?

— Хорошо, — бесцветно отозвалась та. — Замуж зовет.

— Ха! — усмехнулась Нонна. — Я же говорила! Только пусть себе сначала нормальную квартиру купит. Без старушенций.

— Откуда у него деньги-то на квартиру? Он же следователь!

— Пусть приходит ко мне, я его научу взятки брать.

Машуня кивнула, но все же вернулась к больному вопросу.

— Слушай, но как же ты все-таки узнала, что моего начальника зовут Егор Егорович? Помнишь, ты спросила о нем, когда я в первый раз пришла к тебе на свидание? И ты с самого начала знала, что я работала в двенадцатой консультации…

— Я просто не ленюсь охотиться за фактами. Про твоего начальника мне рассказала одна тетка в камере. Она всю жизнь сидит за что-нибудь, так что знает по имени-отчеству всех судей, адвокатов и прокуроров. А насчет консультации мне как-то обмолвился Федорчук. На первом допросе он все время разговор на тебя сводил. Так что и о вашем намечающемся романе было несложно догадаться.

Машуня придала лицу серьезное выражение.

— Ладно, все это хорошо. Но чтобы я могла тебя защитить, мне надо знать, как именно и почему погиб Стас Шорохов. Без этого мы можем так ошибиться, что ты сядешь очень надолго.

Но вместо того, чтобы перепугаться, Нонна опять рассмеялась:

— Что, любопытно? Ну тогда слушай! Сейчас буду хвастаться, какие мы с мамулечкой умные…

До конца этого лета я жила очень далеко отсюда, в другом городе, поэтому никто и не знал, в каких отношениях я состою с госпожой Бурцевой. А потом это оказалось очень выгодно: мы могли как бы принадлежать к разным лагерям и в то же время владеть всей информацией. Так получилось и с «Полет-банком». Мама с самого начала контролировала его через Желткова, а когда этот придурок Поленов стал подминать конторку под себя, мы решили, что было бы не худо знать, что он замышляет. Я познакомилась с ним и очень быстро добилась своего. Ему и в голову не приходило, что я в его койке всего лишь занимаюсь разведкой. Пока эти руководители бодались меж собой, мамочка подготовила несколько договорчиков, Желтков их подписал, а потом по ним было переправлено немного денюжек…

И вот Вовка как-то мне сказал, что Стасик по его поручению занялся анализом дел в банке. Что нам оставалось делать? Смотреть, как он сует нос не в свое дело? Мама позвонила его начальнику Коврову, который был должен ей уйму денег, и мягко попросила маленько попридержать зарвавшегося мальчика. Но Стасик все равно продолжал ковыряться в чужих делах. Дабы все время быть в курсе событий, мне пришлось переселиться к этим радио-козликам — Шорохову и Соболеву. А мамуля тем временем взялась за охмурение Стаса. Немножко золотой пыли в глаза и все — фокус-покус удался!

Свадьбу мы решили провести у Поленова на даче, чтоб быть поближе к его подпольному арсеналу. Я посоветовала Вовочке заказать фейерверк у Руслана. И вот гости пьяно орут, салютик сверкает, бах — выстрел! И мы имеем трупик одного ублюдка и повод, чтобы засадить другого лет на пятнадцать…

Нонне явно доставило удовольствие еще раз посмаковать свою затею. А Машуня хлопала ресницами и немела от ее речей. Это же надо, с какой легкостью они с Оксаной лишили человека жизни!

— Слушай, — проговорила она, с трудом сдерживая негодование, — но по кой черт Бурцева тебя засадила в тюрьму?! Ведь это совсем чушь какая-то выходит!

Нонна вздохнула.

— Ну мы тут маленько просчитались. На свадьбе я чуть-чуть подразнила Поленова, чтобы у него был повод покуситься на меня. Но он раззадорился как-то не на шутку. А плюс к тому заскучал по своим пяти штукам баксов, которые я вовсе не собиралась отдавать Коврову. Я ведь ради этого и устроилась рекламным агентом на радио «Пирамида»… И вообще должна была быть у меня компенсация за то, что я так долго трахалась с Вовочкой? Ну Поленов и прислал ко мне партию братков. Расставаться с честно заработанными средствами я не хотела, а от его бандюг можно было спрятаться только на кладбище или в тюрьме. Самого-то Вовку мы не могли сразу обвинить в убийстве Шорохова: он в то время в Израиле пузо грел. Поэтому пришлось провести недельку в местах не столь отдаленных. А потом маман по моему описанию признала тебя в «Дубравушке» и сыграла с тобой милую шутку, изобразив из себя полную дуру и истеричку. Затем я дала вам с Федорчуком понять, что на самом деле убийца собирался шлепнуть вовсе не несчастного Стасика, а меня. И тогда вы начали подозревать Поленова. Алиби у него не было, потому что перед самым фейерверком мама подсыпала ему в вино какое-то рвотное средство, и во время салюта он побежал блевать…

— Ох, голова идет кругом! — прошептала пораженная Машуня.

Нонна заглянула ей в глаза.

— Что, уже не так охота меня защищать, да? Ничего не поделаешь, вот такие мы с мамочкой своекорыстницы! Чего стоит наша затея с Поленовскими баксами! Я просто попросила знакомую девчонку с телевидения снять сюжет о невиданном по размаху меценатстве, но сказала ей не всю правду, а полуправду: мол, детишки получили одежки на пять штук долларов! Она что, считать бы стала? Просто трепанула по телику, а вы с Федорчуком и купились!

Машуня тяжело задышала.

— Нонн, это свинство! Вас посадят…

— Да ты не беспокойся! — перебила Маевская. — Мы с мамой выйдем на свободу, даже не доехав до колонии. Ты даже не представляешь, как можно изменить судьбу человека с помощью хрустящих бумажек с портретами, пейзажами и водяными знаками.

— И что же ты будешь делать, когда выйдешь? — проговорила Машуня зло. — Поедешь на Канары проживать честно сворованные денежки?

— Чушь какая! — отмахнулась Нонна. — Я уже давно подумываю над тем, что мне надо создать свое собственное бандформирование. Мамулю туда пригласить, Руслана… Хотя нет, он, наверное, долго просидит. Ну тогда кого-нибудь другого. Знаешь, сколько у меня клиентов для этого формирования накопилось?!

Кусая губы, Машуня взглянула на нее.

— Я одного понять не могу, чего это ты сейчас со мной разоткровенничалась? Не боишься, что я все Федорчуку выдам?

Откинувшись на стуле, Маевская захохотала.

— Ой, дурочка, не могу! Да я тебе говорю: вы со своим Ванькой ни черта нам не сделаете! Мы всех купим, продадим, а потом опять купим. И вашего мнения никто спрашивать не будет. А растрепала я тебе все просто, чтобы вы себе головы не ломали, как именно мы вас сделали. А то ведь, чай, ночами-то вместо полноценного секса будете думать и гадать…

Крайне оскорбившись, Машуня поднялась.

— Ну что, тогда тебе мои услуги ни к чему… Всего хорошего.

Нонна тоже встала.

— Да ладно, не обижайся! Все у тебя будет хорошо. Это я тебе говорю как…

— Пока, — перебила ее Машуня и ушла, резко хлопнув дверью.

Она уже знала, что будет крайне халтурить с защитой Нонны Маевской.

* * *

Федорчук стоял перед Машуниной квартирой и не решался войти. Полчаса назад он позвонил ей, но трубку взяла мама: она потребовала его появления для обсуждения плана дальнейших действий.

— Я встрети-ил ва-ас, и все былое… — запел в Машуниной квартире женский оперный голос.

«Радио, наверное, слушает», — решил Федорчук и заставил себя нажать на звонок.

«Радио» сразу смолкло, зато раздались странные квакающие звуки.

Дверь открыла радостная маман в длинном фиолетовом платье, а в щель между ней и створкой тут же просунулась полукошачья-полусобачья рожа. Квакала, конечно же, она.

— Иван, вы пунктуальный человек, — похвалила хозяйка и протянула руку Федорчуку.

— Здравствуйте, — произнес Иван и растерялся. Он не знал, положено ли эту руку целовать или пожимать. Выбрав первое, он поднес ее к лицу и дотронулся губами. От руки пахло чем-то кухонным.

Мама расплылась в улыбке и сразу же начала заботиться о госте, умудряясь при этом им командовать. Указывала путь, помогала раздеться, выдавала тапки самого большого размера… Параллельно с этим она то и дело хвалила его за обнаруженные положительные качества и расспрашивала об образовании и наличии хронических болезней. Пекинес Геракл мешался под ногами, нюхал незнакомую обувь и иногда производил озлобленные звуки, обозначавшие что-то вроде «гав-гав — приперся тут!».

Когда мама перешла к вызнаванию Федорчуковско-Машуниных отношений и их планов на совместное будущее, из ее левого глаза вдруг вытекла слезинка.

— Не обращайте внимания, — успокоила она Ивана, — со мной такое бывает. Я ведь мать!

— А-а, — понял Федорчук.

— Ну и что же было после вашей ссоры? — продолжила она расспросы, — а то ведь Мария-то мне ничего не рассказывает.

Федорчук послушно обо всем поведал, скрывая при этом интимные детали.

…Они сидели на кухне, пили уже по третьей чашке чая и общались. Маму в Федорчуке устраивало все, кроме двух вещей: первое — это плохо оплачиваемая профессия, и второе — это наличие у Машуни пекинеса, а у Ивана кота Фисы. Дело в том, что Геракл был патологически ревнив. В детстве он вообще ревновал Машуню даже к телефону: если хозяйка брала трубку и при этом не обращала внимание на своего питомца, тот устраивал концерт с воем и нападением на предметы домашнего интерьера. Так что привыкание его к другому Машуниному увлечению по фамилии Федорчук, очень волновало маму.

Еще ее страшно беспокоило то, что Геракл ненавидел кошек. Вернее, он их просто обожал, но собачьим обожанием, проявляющимся в желании напасть и обезвредить. Это могло не просто лишить Фису покоя и умиротворения, но и разжечь межвидовой конфликт с применением зубов и когтей. А ведь если Геракл не уживется с Иваном и с Фисой, то ей придется забрать его себе. А этого маме очень не хотелось.

Наконец входная дверь отворилась и на пороге квартиры появилась разгоряченная Машуня. Геракл тут же позабыл о подозрительном госте и сломя голову бросился метаться вокруг хозяйки. Она же с порога принялась тараторить:

— Мамуля, твоя дочь просто гениальная. А мне Федорчук не звонил?

— Звонил, — ответил сам Иван.

Машуня радостно замерла, стоя посреди прихожки в одном сапоге.

— Класс! Тогда у нас с тобой сейчас будет совещание. В моей комнате.

— Как это?! — подала голос мама, которая сразу заподозрила в этом совещании что-то интересное для себя.

Но дочка тут же пресекла мамины попытки проникнуть на ее территорию.

— Наше совещание будет на высшем уровне и за закрытыми дверями.

… Когда они наконец остались одни, Машуня поспешно усадила Федорчука рядом с собой и, придав лицу заговорщическое выражения произнесла:

— Я тут была у Ноннки в СИЗО. И она себя плохо повела. Понимаешь, она находится в полной уверенности, что мы с тобой — никто, ничто, звать никак…

— Ну, это она зря! — протянул Иван, предчувствуя, что Машуня готова сообщить ему какую-то сенсационную новость.

— Именно! Я сразу почувствовала, что она лапшу мне вешает на уши. Если Желтков подписал все те кредитные договоры, то непонятно, зачем Бурцевой и Маевской потребовалось убивать Стаса? Ведь эти договоры должны быть законными, и Поленов был бы не в силах это исправить… И я решила, что надо сходить к жене Желткова, чтобы поспрашивать ее насчет этого дела.

— Ну и? — прошептал Федорчук, у которого сразу заблестели глаза.

— Погоди, все по порядку… Во-первых, она сказала, что инфаркт ее мужа был специально спровоцирован. Когда-то, лет пятнадцать назад Желтков работал директором нашего машзавода. Но он стал мешать кому-то из обкомовских бонз, и на него натравили партийный контроль. Знаешь, были такие «радетели за правду», которые по приказу свыше начинали собирать компромат на кого-нибудь, а потом топили человека с головкой… Так вот эти товарищи сфабриковали дело о том, что Желтков совратил собственную дочь, которая после этого утопилась.

— О, господи! — воскликнул пораженный Иван. — Неужели правда?

— Да нет! Ничего такого на самом деле не было! Девочка утонула в результате обыкновенного несчастного случая в доме отдыха. Но кому чего докажешь, если слухи уже поползли? Желтков тогда попал в больницу с первым инфарктом.

— И на заседании правления «Полет-банка» Поленов вспомнил эту историю? — догадался Федорчук.

— Точно! Но дело-то в том, что сам Вовочка не мог знать о ней: когда развернулась компания против Желткова — директора машзавода, ему было лет двенадцать. И я подумала, что Поленова должен был кто-то навести на эту мысль. И знаешь, что я раскопала?

— Ну?!

— Мадам Желткова знала не только о шашнях супруга с Оксаной Бурцевой, ей было известно еще кое-что. Перед смертью муж сказал ей, что именно она подставила его перед новым владельцем банка. Все вроде бы сходится: Желтков подписывает сфабрикованные ею кредитные договоры, а она отправляет его на тот свет, чтобы взятки были гладки… Но тут как раз и начинается вся история! После смерти мужа Желткова пыталась обращаться в прокуратуру, дабы засудить Бурцеву и Поленова, но ее заявление даже не приняли. В Уголовном кодексе нет статьи «Доведение до смерти». Тогда она стала искать сама… Узнавала о них все, что только можно, подняла старые архивы… И знаешь, что выяснилось? Оксана Геннадьевна Бурцева, в девичестве Агафонова, является дочкой некого Геннадия Африкановича, который до пенсии работал главой нашего местного партийного контроля. Того самого, что помог отойти Желткову от дел на машзаводе.

Произнеся все это, Машуня с гордостью посмотрела на Федорчука. Сказать, что эффект был громовой, значит, ничего не сказать.

— Так значит, все это дело затеял поганый старикашка Африканыч?! — только и смог проговорить он.

— Именно! С помощью своего талантливого потомства, разумеется. Когда Поленов стал подгребать под себя «Полет-банк», Африканыч вспомнил, как когда-то давно продал ему разбитый Манлихер. И тут шарики в его головешке завертелись, и он придумал хитренький план, как схапать тринадцать миллионов полновесных российских рубликов. Доченька и внученька разлеглись по койкам нужных бизнесменов, все враги были либо благополучно доведены до инфаркта, либо посажены — по крайней мере, за незаконное хранение оружия), либо застрелены… Помнится, Нонна как-то хвасталась мне, что у нее есть дедушка — специалист по черной магии и сглазу. Вот эта магия и проявилась во всей красе.

— Постой, так ты говорила, что договоры с подписью Желткова законны, и причины убивать Стаса не было! — не выдержал Федорчук.

— А вот это последний акт нашей пьески! — захохотала Машуня. — Я нашла, за что его застрелили! За то, что он догадался отправить все четыре кредитных договора на графологическую экспертизу! И ему пришел ответик: подпись-то Желткова на них поддельная! Во как!

— Откуда ты узнала? — окончательно изумившись, проговорил Иван.

— Понимаешь, у Кольки и Стаса не было своего почтового ящика: его давно дети сожгли, и всю корреспонденцию почтальон кидал к соседям. Колька решил сходить к ним и забрать все, что накопилось почти за целый месяц. Среди газеток и платежек он обнаружил официальное письмо из бюро графологических экспертиз…

— И позвонил тебе? — ревниво осведомился Федорчук.

Машуня кивнула.

— Ага. И я подумала, что Стас рассказал Бурцевой про запрос насчет подписей Желткова, и тем самым приговорил себя. Скорее всего, это она и поставила свой автограф на договорчиках.

— Маш, — с чувством произнес Федорчук, — может, тебе в следователи лучше пойти? Бросай ты на фиг свою адвокатуру!

— Не брошу! — отозвалась чрезвычайно польщенная Машуня. — Там можно денег заработать. Я лучше буду просто так тебе помогать. А Колька…

— Что «Колька»?! — сразу забеспокоился Иван.

— Когда я к нему пришла, у него девушка сидела. И стрижка у нее — как у меня!

* * *

Рядом с крыльцом музея Революции установили дорожный щит, на котором большими буквами было написано: «С днем согласия и примирения!» Наступили сумерки, и в свете фонарей стало видно, как летят к земле крупные снежинки. Мимо неслись машины, на перекрестке мигал светофор, а в это время неприметные граждане в штатском оперативно перекрывали все входы и выходы из здания. Они ждали команды Федорчука, чтобы арестовать одного очень опасного преступника.

Сам Иван вместе с Машуней стояли у окна зала революционной славы и потихонечку заглядывали внутрь.

В музее царили радость и оживление. Там явно готовились к празднику: на раздобытых Бог весть где столах вкусно пахла парадная домашняя снедь, все углы были украшены кумачом и красными гвоздиками, а по самому музею шарахались многочисленные пенсионеры, пришедшие сюда отмечать День Седьмого Ноября — Красный День Календаря.

Среди них была и баба Нюра: она активно руководила раскладыванием винегрета. И лишь из-за нее Иван откладывал начало операции по аресту Африканыча. Машуня тоже была с ним согласна:

— Давай, мы потом этого старичка-паучка сцапаем! — потянувшись к Федорчуковскому уху, прошептала она. — Пусть уж пенсионеры сначала попразднуют. У них и так мало радости в жизни.

Форточка была раскрыта, и им было слышно, как председатель парт-ячейки, а также недобитый буржуй Африканыч громогласно командовал торжеством:

— К столу, товарищи, к столу!

Стулья задвигались, радостные голоса оживились.

— А во главу, то есть в президиум, мы попросим сесть наших старейших членов партии! — хлопотал директор музея. — Товарищ Синицына, товарищ Гонцова, товарищ Швахер, товарищ Непойко! Проходите все сюда!

Машуня оглянулась на Федорчука.

— А вот, кажется, и учредители наших призрачных фирм пожаловали! Им ведь что партия прикажет, то они и подпишут. Даже смотреть не будут. А Африканыч им наверняка напел, что он собирал подписи протеста против какой-нибудь империалистической клеветы.

Федорчук кивнул.

— Наверняка. Ну что, Мария, с днем тебя согласия и примирения! Лови последние моменты тишины и покоя: через некоторое время здесь будет происходить самое большое раскулачивание века!

— Пусть происходит! — отозвалась Машуня, чмокнув его в щеку. — А пока мы будем соглашаться и мириться!

г. Нижний Новгород

2000 г.

Примечания

1

Звукозаписывающая студия, занимающаяся производством рекламных роликов, перебивок и т. п.

2

Если кто не знает, это такой телесериал.

3

Это тоже такой сериал. Рассказывает о заграничной буржуазной жизни.

4

Снайперская винтовка.

Content

Эльвира Барякина, Анна Капранова
Нежное притяжение за уши

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

Примечания