Эйлет Уолдман

Игра вслепую

Посвящается Софии, Зику и Иде-Розе

Огромное спасибо Сюзане Претцел, которая рассказала мне о болезни Тея-Сакса; Джулии Барроук, Сандре Брейверман, Лорен Кутберт, Джинни Доррис, Клэр Даффи, Эллисон Каплан Соммер, Карли Мастерс Уильям, Сондре Шварц и Карен Зиван – за постоянную поддержку и бесконечные рассказы; Мэри Эванс, Джефу Франкелу и Сильвии Рабино за то, что неустанно помогали мне в работе; Сью Графтон – за вдохновение и образец для подражания; и Майклу, моему лучшему другу.

1

Исаак дважды выстрелил мне в грудь. Из тоста.

– Ты убита, – сказал мой двухлетний сын, откусывая от своего 9-миллиметрового полуавтоматического пистолета «глок».

– Маме не нравится эта игра, Исаак. Ты же знаешь. Мама не любит пистолеты. – Я взъерошила ему волосы, поцеловала в макушку старшую дочь и повернулась к мужу. – Не режь ему больше тосты на треугольники.

– Почему? – спросил Питер, глядя поверх кофейной чашки. Его волосы топорщились, будто колючки, а серые глаза слезились от переутомления.

– Потому что он выедает мякиш и делает из корки пистолет.

– Возможно, будь у него игрушечный пистолет, он не превращал бы в оружие свой завтрак.

Я сумрачно взглянула на мужа, налила себе кофе, облокотилась на стол и сделала глоток. Руби повернулась ко мне с заговорщицким видом, слегка забавным, потому что спутанные кудряшки задорно торчали во все стороны, словно пух одуванчика.

– Мама, Исаак целое утро играл в пистолеты. А папа ему разрешил.

– Это правда? – спросила я.

– Руби, не ябедничай, – сказал Питер.

Он прав. Ябедничать плохо. Но я все равно обрадовалась, что у меня есть союзник. Мне очень не нравилась эта бесконечная игра в «пиф-паф, ты убита». Ну в самом деле, почему мальчишки такие? До рождения сына я была убеждена, что разница между полами придумана обществом. Я считала, что можно воспитать мальчика, который вопреки стереотипам интересовался бы куклами и рисованием больше, чем машинками и оружием. А потом родился Исаак. И он действительно интересовался куклами: Суперменом и Бэтменом. Он обожал рисовать и лепить – и у него замечательно получалось оружие, которого я не покупала ему.

Я спрятала глину для лепки и все цилиндрические предметы. Мы перестали есть продукты, из которых можно сделать артиллерийские снаряды. Я запретила смотреть видео и телепрограммы, где есть хоть отдаленные намеки на агрессию, включая большинство диснеевских мультфильмов, которые нравятся детям: Питер Пэн слишком много дерется на мечах, а Морская Ведьма кого угодно сподвигнет на насилие. Меня отнюдь не смущало, что Исаак чахнет на диете из Телепузиков и Барни. Уж лучше глупое сюсюканье, чем война. Я накупила ему кучу видеокассет и игрушек, подходящих и для мальчиков, и для девочек, играла с ним в домик, меняла подгузники его куклам, разучила с ним все песни Пита Сигера, какие только смогла вспомнить. Но пока мои усилия не принесли ровным счетом никаких плодов.

Мама объясняла одержимость Исаака пистолетами тем, что в меня стреляли в тот день, когда он родился. Хотя, по-моему, это все равно что обвинять пострадавшего.

– Ну что, чем вы сегодня занимаетесь? – спросила я. Кажется, мне плохо удалось скрыть радость при мысли, что сегодня я не участвую в семейных делах. Питер – сценарист; только что закончились долгие два месяца съемок его последнего произведения «Каникулы людоеда». Режиссер потребовал присутствия Питера на съемках – наверное, боялся, что, если тот не отредактирует вопли ужаса, камера не заработает. Пока он проводил дни и ночи на Ломбоке, небольшом острове в Индонезии, я присматривала за домом одна. И теперь, в качестве компенсации, муж где-то около недели исполнял соло с детьми.

– Мы пойдем рыбачить динозавров, – заявил Исаак.

– Правда? – спросила я.

– Мы рыбачить не пойдем. – Руби потянулась через стол и ущипнула брата, тот обиженно завопил.

Я встала между ними и строго посмотрела на дочь.

– Руби, веди себя хорошо, а то не пойдешь никуда.

– Нет, пойду. Потому что папа обещал поехать с нами в палеонтологический музей Ла-Бри «Тар Питс», а ты пойдешь в спортзал, поэтому я тоже пойду.

Ну и язычок у девочки. Но с ее логикой не поспоришь. Я не стала ей отвечать, просто взяла Исаака на руки и чмокнула.

– Буду очень скучать, – солгала я.

– Можешь тоже поехать, если хочешь, – с надеждой предложил Питер.

– Нет, спасибо. Руби права, я пойду в спортзал.

Я поставила Исаака на пол, залпом допила кофе, взяла энергетическую шоколадку из личного тайника в кладовке, весело помахала своим и вышла за дверь.

– Я возьму твою машину! – крикнула я, очень довольная тем, что Питеру остается многоместный легковой автомобиль, в котором полно детских сидений и платков. И еще там витает загадочный запах, по всем признакам исходящий от давно затерянного тюбика светящегося йогурта.

Я забралась в незапятнанный оранжевый классический «БМВ» 2002 года и выехала на дорогу, наслаждаясь с трудом отвоеванной свободой.

Признаюсь, я сижу дома с детьми без особого удовольствия. Нет, в общем-то, я сама выбрала эту роль. До рождения детей я работала федеральным защитником, представляя в суде преступников, которые не могли оплатить услуги адвоката. Специализировалась на грабителях банков и наркоторговцах, но с готовностью бралась и за конторские преступления, и даже за то странное нападение на смотрителя Национального парка. Я не могла себе представить, что уйду с работы. Планировала трехмесячный декретный отпуск, воображая, что потом сброшу ребенка на Питера, а сама буду радостно продолжать работать по двенадцать часов в сутки. Я даже так и сделала после рождения Руби. Когда ей исполнилось четыре месяца, я вернулась на работу. С инструментом для сцеживания молока в одной руке и кейсом в другой. Еще через десять месяцев я вернулась домой. Не могла выносить долгие разлуки с дочерью.

А когда я поняла, что сидеть целый день дома не многим лучше, чем с утра до ночи работать, то уже ждала Исаака. И моя карьера покатилась под откос. Последние два года прошли как-то смутно. Вспоминается только дело с автобазой и бесконечная стирка детского белья. Еще расследование случайного убийства.

Я припарковалась на стоянке перед спортзалом. На последний день рождения Питер подарил мне абонемент в роскошный голливудский фитнесс-клуб. Я решила расценить подарок не в качестве пассивно-агрессивного комментария о размерах моего зада, а скорее как чистосердечное желание видеть меня здоровой и красивой, и отлично проводила там время, вопреки своей ненависти ко всяческим занятиям спортом. Все-таки очень приятно, когда у тебя есть личный тренер, который печется о тебе и столь искренне интересуется, что ты ешь и сколько занимаешься. Как и большинство моих подруг, я уверена, что все на свете озабочены моим неврозом – подсчетом калорий и одержимостью внешним видом. Я вбежала в зал, готовая сознаться Бобби Капу в страшном проступке – вчера я съела четыре гёрлскаутских печенюшки и полфунта диетических ирисок.

Вместо привычной компании уже почти родных, одетых в яркие обтягивающие костюмы голливудских знаменитостей, которые занимались на тренажерах и поднимали тяжести, я увидела пустой зал. Не слышно ободряющих криков тренеров, исчезли прекрасно сложенные, идеально накрашенные восходящие звезды со своими скрипами и стонами. Тренажеры одиноко поблескивали в лучах солнца. В комнате повисла звенящая тишина, от которой стало совсем жутко, – раньше меня всегда встречали громкие ритмы старого диско.

Через несколько минут я обнаружила обитателей этой шикарной тренировочной студии. Они собрались за раздевалками, у бара с соками. Тренеры громко рыдали, сверкая дельтовидными мышцами, тщательно намазанными увлажняющим кремом; из-под обтягивающих коротких маек, доходящих только до ребер, выглядывали кубики пресса. Клиенты, стараясь не испортить макияж, промокали глаза бумажными платочками. Владелец зала, Лоренс, огромный вьетнамец-бодибилдер, простер ко мне руки и прижал к потной груди.

– Дорогая моя, бедная, ты ведь ничего не знаешь? Ты пришла сюда к нему, и даже не знаешь, – прорыдал он.

– Лоренс, успокойся. Расскажи, что случилось, – сказала я, пытаясь высвободиться из влажных объятий. Кольцо в соске упиралось мне в щеку.

– Бобби умер. Его нашли сегодня утром в машине. Он застрелился.

Я охнула и невольно прижалась к Лоренсу.

– Что? Да что ты говоришь?

– Только что звонила Бетси. Бобби прошлой ночью не вернулся домой, и она позвонила в полицию. Его машину нашли на Тихоокеанском Прибрежном шоссе, к северу от Санта-Моники. В ней был Бобби. Мертвый. Он выстрелил себе в голову.

Я усадила Лоренса на стул и спросила:

– А Бетси как?

– Ужасно, конечно. Господи, я этого не вынесу, просто не вынесу, – запричитал Лоренс, пряча лицо в ладони.

– Ради бога, Лоренс, перестань плакать. Не тебе же он был мужем, лапуля. – Это сказал Джамал Уотсон, другой тренер. Я обернулась. Как всегда, он был в ярко-розовом. Короткие шорты обтягивали его загорелые мускулистые ноги, а майка заканчивалась на добрых пятнадцать сантиметров выше пупка. Он взглянул на меня и немного смущенно произнес:

– Я хотел сказать, что тоже дружил с Бобби. А Лоренс ведет себя так, будто это только его утрата, а не общее горе.

Я снова повернулась к плачущему хозяину зала.

– Лоренс, дорогой, тебе плохо. Лучше закрыть зал сегодня. – Тут другие тренеры и клиенты запротестовали. Им было грустно, конечно, но не настолько, чтобы пожертвовать утренним качанием пресса и подниманием ног.

– Нет, нет. – Лоренс вздохнул и поднялся со стула. – Шоу должно продолжаться. Все работаем. Работаем. Бобби хотел бы именно этого. – Он жестом пригласил всех в зал и повернулся ко мне. – Хочешь, я переведу тебя к другому? Кажется, у Лазетто есть свободное время.

– Нет, нет, не надо. Может быть, потом. Дашь мне телефон Бетси? Хочу узнать, не нужна ли ей помощь или дружеское плечо, чтобы поплакаться.

Мне бы и самой пригодилось плечо. Я работала с Бобби Кацем около полугода, но за это короткое время мы странным образом подружились. Хотя ничего странного, учитывая, что мы проводили вместе по три часа в неделю, большей частью ведя интимные беседы о жизни, любви и объеме моих бедер. В юности Бобби переехал из Саузенд Оукс, Вэлли, в Голливуд, за тридцать миль от дома, убежденный, что блестящие голубые глаза, льняные волосы и отбеленные лазером зубы тут же сделают его знаменитым. Но он быстро понял, что на те же роли пробуется множество других ребят с такими же внешними данными. Определенного успеха он добился. Пару раз снялся в рекламе фаст-фуда и даже получил роль в фильме Эндрю Дайс Клэя. К сожалению, вклад Бобби в работу этого гения кинематографа оценить можно было лишь при покадровом просмотре на видеомагнитофоне.

Бобби начал подрабатывать личным тренером, и вскоре это стало его профессией. И, судя по мне, он работал хорошо. Во время второй беременности я набрала около тридцати килограммов. До знакомства с Бобби я не сбросила и половины, хотя Исааку было уже больше двух лет. Бобби заставил меня сесть на безумную диету – омлеты из яичного белка, а также выполнять упражнения, которые давали поразительные результаты. Я уже могла видеть свои ступни, когда смотрела вниз. И вытягивала шею. И немного наклонялась. В любом случае это шло мне на пользу. Но я не потому ходила к нему. До этого я постоянно бросала тренировки, хотя все они что-то мне давали. Просто Бобби мне нравился. Приятный, мягкий, всегда готовый обнять и поделиться восхитительно пикантными голливудскими сплетнями. Бобби помнил все, что я ему рассказывала, и, похоже, искренне интересовался тем, как я провела выходные, и научился ли Исаак ходить на горшок. Его внимание и забота ничего общего не имели с флиртом. Я получала от него чисто платоническое и полностью сосредоточенное мужское внимание.

За несколько месяцев до этого страшного утра Бобби попросил у меня юридическую консультацию. Он излечился от наркомании, являлся активным членом Общества Анонимных Наркоманов, где познакомился со своей невестой Бетси; ей он и просил меня помочь. Она сорвалась и пыталась купить наркотики у копа, работающего под прикрытием. К счастью, наркотиков она не получила. Но, к сожалению, оказалась в окружной тюрьме. Я обрадовалась возможности помочь Бобби после всего, что он для меня сделал, и познакомила их со своей подругой из службы федеральной защиты, которая недавно открыла собственную контору. Насколько мне известно, наказание Бетси смягчили – если в течение года она не будет употреблять наркотики и продолжит посещать ОАН, то эту информацию удалят из ее дела.

Бетси и Бобби жили в Голливуде, недалеко от моей сдвоенной квартиры в Ганкок-Парке. Я с некоторым содроганием поднялась по расшатанной внешней лестнице до их квартиры. Старое здание, осыпающаяся штукатурка на гнилом металлическом каркасе. Во всех подъездах дешевые металлические двери коричневатого цвета. Напольная плитка в коридоре потрескалась, повсюду огромные выбоины. По данным агентств недвижимости Лос-Анджелеса, за проживание в этой дыре Бобби платил, наверное, не меньше полутора тысяч в месяц.

Бетси открыла дверь и бросилась в мои объятия. Получилось это весьма неуклюже, поскольку она на добрых пятнадцать сантиметров выше меня. Я провела ее в квартиру и столкнулась лицом к лицу с двумя полицейскими. Копы занимали куда больше места, чем должны, по идее. Казалось, что предметы, пристегнутые к черным кожаным поясам – пистолеты, дубинки, радио и другое снаряжение полицейской службы Лос-Анджелеса, – раздувают их до нечеловеческих размеров. Они стояли на ярко-зеленом ковре, словно два быка на тесном пастбище. Я протиснулась мимо одного из объемных полицейских и усадила Бетси на светло-бежевый кожаный диван; она свернулась на нем, словно комок смятой ткани.

Я повернулась к мужчинам.

– Меня зовут Джулиет Эпплбаум. Я подруга Бетси и Бобби.

Один из полицейских – лет тридцати, недавно стриженный, так что шея и уши сразу бросались в глаза – чуть кивнул.

– Мы должны отвезти ее в участок, чтобы она дала показания.

Я повернулась к плачущей Бетси.

– Бетси, милая, ты хочешь поехать с полицейскими?

Она мотнула головой, закрыла лицо руками и вжалась в диван.

– Думаю, что Бетси к этому не готова, – твердо сказала я.

Полицейский досадливо поморщился и, не обращая на меня внимания, наклонился к Бетси.

– Это совсем ненадолго. Детективы ждут вас.

Ему удавалось говорить вежливо и с угрозой.

Но Бетси заплакала еще сильнее и отдернула руку от протянутой ладони полицейского. Я села рядом и обняла девушку за плечи.

– Господин полицейский, может, вы передадите детективам, что Бетси сейчас плохо себя чувствует? – Тот начал было возражать, но я прервала его: – Как я понимаю, вы ее хотите арестовать? – Бетси задрожала, и я погладила ее, чтобы успокоить.

– Да нет, что вы, – заговорил другой полицейский. Он выглядел постарше, чем первый. – Просто надо, чтобы она дала показания.

– Ну, раз вы не собираетесь ее арестовывать, Бетси пока останется дома. Скажите детективам, что они могут связаться с нею здесь. Если это все, то давайте оставим ее в покое.

Полицейские переглянулись, старший пожал плечами. Они вышли за дверь, и комната сразу же показалась в четыре раза больше.

Я посидела с Бетси, гладя ее по спине, потом встала, чтобы налить чаю. Бобби познакомил меня с чудесными свойствами зеленого чая, а сейчас мне, как никогда, нужна чашечка бодрящих «Серебряных игл» с жасмином. Холодильник на маленькой кухне за гостиной оказался забит банками с протеиновым порошком и зелеными бутылками с экстрактом ростков пшеницы. Там же я нашла черную жестяную коробку с чаем. Отыскала чайник, нагрела воды, заварила чай, дала ему немного настояться. Когда я вернулась в комнату с двумя чашками, Бетси уже пришла в себя, вытирала глаза и сморкалась.

– Спасибо, – сказала она. – Ты не забыла, как быть адвокатом.

– В смысле, чай заваривать?

– Нет, – она улыбнулась сквозь слезы. – Выгонять полицейских.

– Ерунда. Избавляться от полицейских – моя специальность. Родители Бобби приедут?

Бетси покачала головой.

– Они знают?

Она кивнула и сказала:

– Им звонили из полиции сегодня утром. Я тоже пыталась звонить, но они не подходят к телефону. Все время попадаю на автоответчик.

Это меня удивило.

– Ты хочешь сказать, что вообще с ними не разговаривала?

– Мы не общались несколько месяцев. С тех пор как… с тех пор как все это случилось. Когда они об этом узнали, то пытались заставить Бобби порвать со мной. Говорили ему, что я плохо на него влияю и что потяну его вниз. Кажется, так и случилось. – Последние слова прозвучали стоном, и по ее щекам снова потекли слезы.

Я обняла ее, дала салфетку и чашку чая.

– Выпей, полегчает. – Она сделала несколько глотков и громко высморкалась.

– Ты не влияла на Бобби дурно, – сказала я. Хотя, должна признаться, когда ее арестовали, я придерживалась того же мнения, что и родители Бобби. Только высказывалась более мягко. Я просто предложила Бобби – коли он с такими усилиями поборол свою зависимость, пусть немного отдалится от Бетси, хотя бы до тех пор, пока она не разберется с этим делом. Бобби поблагодарил меня за совет и спокойно сообщил, что любит Бетси и собирается поддерживать ее. Он поставил меня на место, и я больше не лезла со своими замечаниями. Хотя они у меня все еще оставались. Бобби примерно справлялся со своей программой «12 шагов». Пять лет назад он перестал принимать метамфетамин и с тех пор не пропустил ни одного еженедельного собрания. До того как завязал, он так зависел от наркотиков, что вынужден был тратить сотни долларов в неделю, только чтобы не терять связи с реальностью. От его атлетического телосложения не осталось и следа. Сердце за эти годы он испортил себе навсегда. И хотя он сумел вернуть себе отличную физическую форму, он все еще страдал от увеличенных размеров сердца и сильной аритмии. Однажды Бобби сказал мне, что сейчас метамфетамин для него так опасен, что нельзя даже прикасаться к наркотику, потому что вещество может впитаться через кожу и вызвать сердечный приступ. Риск сорваться был очень велик. Я очень боялась, что слабость Бетси может оказаться заразной. Но в конце концов Бобби доказал, что я ошибаюсь. Он пришел в программу и никогда не оступался. По крайней мере так я считала до сегодняшнего утра.

– Бетси, зачем приходили полицейские? Они объяснили, зачем им твои показания?

– Нет, просто сказали, что так надо.

– Это ведь самоубийство? Бобби же застрелился?

– Я не знаю. То есть мне только утром сообщили, что его нашли в машине с пистолетом в руке и что он выстрелил себе в голову.

– Это его пистолет?

Она покачала головой.

– Сомневаюсь. То есть у него не было пистолета. По крайней мере я так думаю.

– А когда приходили копы, они сказали, что у них есть другие версии? Например, что его убили?

Бетси шмыгнула носом и утерлась рукавом.

– Они мне ничего не сказали.

– Бетси, а ты сама как считаешь? Бобби застрелился? – спросила я прямо.

Она тряхнула головой и простонала:

– Понятия не имею. То есть это все какой-то бред. Зачем ему было себя убивать?

– Не знаю, – сказала я. – Но ведь ты знаешь его лучше меня. У вас что-нибудь случилось? Что между вами происходило? – Честно говоря, я не думала, что Бетси мне доверится. Не так уж близко мы были знакомы, и я знала, что Бобби рассказал ей, как я, подобно родителям, побуждала его расстаться с ней.

– Все шло замечательно. Просто здорово, – твердо сказала она, вытирая слезы. – Мы назначили дату свадьбы и выбрали раввина.

– Раввина? Но ты же не еврейка?

– Родители Бобби очень хотели, чтобы нас венчал раввин. Их знакомый обещал сделать это, если мы пройдем добрачную консультацию и если Бобби сдаст анализы и все такое.

– Анализы?

– Ну да. Генетическое тестирование на болезнь Тея-Сакса. Раввин говорит, что заставляет всех евреев, которых он венчает, сдавать анализы на болезнь Тея-Сакса. На всякий случай.

Болезнь Тея-Сакса – наследственное заболевание, носителем которого является примерно один из тридцати евреев европейского происхождения. Если у двух носителей будут общие дети, то один шанс к четырем, что у них родится ребенок, который умрет от болезни Тея-Сакса. Эта болезнь всегда смертельна; обычно ребенок умирает к пяти годам, безнадежно проболев большую часть жизни. Сейчас можно просто сдать кровь на анализ и узнать, являешься ли ты носителем болезни. Так делает большинство еврейских пар, но мы с Питером не стали, потому что он не еврей. Поскольку опасность возникает, только когда оба супруга являются носителями, то мы об этом никогда и не задумывались.

– У Бобби оказался положительный.

– Положительный? Анализ на Тея-Сакса? Ты хочешь сказать, он был носителем?

– Да. Мы узнали это несколько месяцев назад, как раз перед моим… арестом. Но, в общем, это не имеет значения, потому что у меня-то ее нет, естественно, я же не еврейка. Вернее, не имело значения. – Она шмыгнула носом. – Теперь уже неважно.

Я не ответила.

– Что мне теперь делать? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я беспомощно покачала головой:

– Не знаю, Бетси. Придется как-то выживать каждый день, по одному.

– По одному? Черт, ты говоришь, прямо как мой опекун, – сказала она. – Прямо, как Бобби.

Я еще немного посидела с Бетси, пока не пришел ее опекун из Анонимных Наркоманов и друзья из группы.

2

Когда я приехала домой от Бетси, муж и дети носились по гостиной в розовых балетных пачках – у Питера пачка висела на шее. У Руби имелась большая коллекция тюля, кружев и ленточек, сам «Джоффри Балет» позавидовал бы. Как только она смогла говорить о предпочтениях в одежде, то принялась требовать оборки и манжеты. Дай ей волю, она бы возжелала пастельное платье для конфирмации на каждый день недели. Мы сошлись на том, что купили ей несколько симпатичных цветных хлопчатобумажных платьев и один шикарный наряд в коробке, способный довести до инфаркта любого трансвестита.

Когда родился Исаак, она стала наряжать его в трико и наматывать пышные боа из перьев вокруг шеи. Он был только рад угодить обожаемой старшей сестре и с удовольствием участвовал в ее бесконечных постановках и балетах. В последнее время он и сам начал изобретать наряды, и часто можно было застать Исаака, как, например, сегодня, в розовой пачке с фиолетовым страусиным пером за ухом и с мечом в ножнах на поясе.

– Мама! Я принцесса-рыцарь! – объявил он. Затем со свистом извлек меч и стукнул сестру по голове.

– Так, Питер, вот именно поэтому я и спрятала меч. Зачем ты его достал?

– А как же ему быть принцессой-рыцарем без меча?

– А зачем ему быть принцессой-рыцарем? Пусть побудет просто принцессой. Или принцем. Прекрасным принцем, который целует принцессу, а не лупит ее по голове.

Питер театрально вздохнул и протянул руку:

– Ладно, вояка. Давай меч. Мама не разрешает.

Исаак принялся вопить и замолчал только тогда, когда я сунула кассету в видеомагнитофон. Пусть специалисты по воспитанию детей возмущаются сколько угодно. Телевизор – важное орудие современного родителя. Как еще взрослые могут поговорить днем? Конечно, нужно стимулировать умственное развитие малышей, я только за, но иногда просто необходимо, чтобы они где-нибудь тихо посидели. Мои дети затихают перед телевизором, когда у меня есть срочные дела. Например, если надо рассказать их отцу, что я наткнулась на очередную подозрительную смерть.

– Самоубийство?

– Думаю, да. То есть так выглядит со стороны. Пистолет и так далее. Но верится с трудом. Бобби казался очень жизнерадостным парнем.

– Разве те, кто сидит на метамфетамине, не жизнерадостны по определению? Это называется обусловленное ускорение.

– Он не был наркоманом. То есть был, но завязал. Он реабилитировался навсегда.

– Почему ты так уверена?

– В чем? В том, что он завязал?

– Вряд ли он стал бы тебе признаваться, что употребляет до сих пор. И ты всегда рассказывала, какой он энергичный.

– Энергичный в хорошем смысле слова. Как хороший тренер, а не наркоман под метамфетамином. Уж я-то могу это определить.

Естественно, я бы заметила разницу. Работая федеральным защитником, я много общалась с теми, кто употреблял разные наркотики. Я работала с людьми, сидящими на героине. Если я собиралась вести их в Городской центр задержания и не хотела, чтобы они пришли в комнату посещений под кайфом, приходилось сообщать им об этом по меньшей мере за 24 часа. Когда я только начинала, мне понадобилось какое-то время, чтобы научиться определять, принимал ли человек наркотики. Не потому, что арестованные вели себя спокойно, просто мне, наивной, и в голову не приходило, что в федеральной тюрьме так легко достать запрещенные вещества. Оказывается, в центральной тюрьме можно найти все, что угодно, причем цены не намного выше, чем на улице. Не спрашивайте меня, как наркотики попадают в тюрьму. Есть, например, циничное предположение. Посмотрите на стоянку автотранспорта тюремных охранников. Там очень много роскошных автомобилей.

Я представляла и торговцев метамфетамином – в основном это были мексиканцы, которые перевозили через границу ингредиенты, а потом готовили его в лабораториях в пустынях Риверсайда, или стареющие байкеры, которые зарабатывали на запчасти к «Харлеям» тем же способом. Я способна узнать наркомана с первого взгляда и могу сказать, что, когда я познакомилась с Бобби Катцем, он не употреблял ничего. Я уверена в этом.

– Он бросил, – твердо сказала я.

– Ладно. Тогда, возможно, он хорошо скрывал депрессию. Может быть, Бобби переживал из-за своей девушки сильнее, чем ты думаешь. Может быть, она снова стала употреблять наркотики, а он не мог этого пережить.

– Возможно, – с сомнением произнесла я. – Но не проще ли было бы уйти от нее?

Питер пожал плечами.

– Когда похороны?

– Не знаю. Зависит от того, когда отдадут тело. Если выяснится, что причина смерти – самоубийство, то скоро. Бобби еврей, и, значит, родители захотят похоронить его как можно скорее.

3

– Почему, когда приходишь на похороны в черном, это кажется показухой? – спросила я у своей маленькой собеседницы. – Ведь так и должно быть. Это традиционный цвет траура. Если ты не буддист. Хотя не сказать, что с белым было бы проще. Я к тому, что у меня вообще ничего белого, кроме трусиков и лифчика.

– Надень вот это, мам. Оно черное, – сказала Руби, вытаскивая мое единственное закрытое платье из пакета для сухой чистки.

– Ну не знаю, зайка. Блестки воскресным утром?

Руби кивнула.

– Это же черные блестки.

– Давай-ка наденем что-нибудь не такое официальное. – Из недр шкафа, где хранились мои деловые наряды, я достала темно-серый брючный костюм и стряхнула пыль с плечиков. Натянула широкие брюки и выдохнула, застегивая «молнию». – Руби, дай, пожалуйста, твою резинку для волос.

Дочь сняла резинку с хвостика, и я вынула оттуда рыжие волосы. Одной стороной я прицепила ее к пуговице на поясе, другую просунула через петлю. Благодаря этим лишним пяти сантиметрам я смогу надеть штаны. Просто. Я отыскала светло-серый вязаный свитер и натянула пиджак.

– Ну? Что скажешь? – спросила я свою четырехлетнюю дочь.

– Здоровско. Только чуть-чуть толстая.

Я выразительно посмотрела на нее и шлепнула по попе.

– Пойди скажи папе, что я ухожу.

Окружной следователь Лос-Анджелеса вернул тело Бобби через неделю после его смерти. По еврейскому закону необходимо похоронить человека как можно быстрее, в течение нескольких дней, поэтому родители организовали похороны на следующий же день. Иногда галаха[1] вынуждена отступить перед требованиями криминальной юрисдикции, но, учитывая все нюансы, я думаю, что следователям пришлось попотеть, чтобы закончить работу поскорее. Наверное, им помогло то, что не надо было особо заботиться о внешнем виде трупа. Поскольку у нас запрещены открытые гробы, никто, кроме владельца похоронного бюро, не увидел бы, что осталось от бедного Бобби Каца.

На похороны Бобби прибыло удивительно много народу, особенно учитывая, что церемония проходила далеко от Саузенд-Оукс. Я приехала достаточно рано, чтобы занять удобную позицию сзади и наблюдать за входящими людьми. На первых рядах сидели друзья Бобби с работы. Я увидела, что ни у кого из них не возникло таких гардеробных трудностей, как у меня. Они все до одного облачились в безукоризненные, идеально черные одежды. Женщины были в строгих платьях и костюмах, которые казались немного тесноватыми, а мужчины, похоже, купили одинаковое траурное одеяние от Армани. Хотя черные галстуки – это, по-моему, перебор; впрочем, куда мне судить, с моей-то резинкой на талии…

Несколько рядов позади друзей занимали, скорее всего, знакомые из Ассоциации Анонимных Алкоголиков и Наркоманов. Совершенно разные люди: старые и молодые, опрятные и нарочито неряшливые. Почти сразу я заметила среди них Бетси. Она сидела ко мне спиной, склонив голову на плечо полной женщины с густыми седыми волосами, связанными в хвост красной лентой. Я подумала, что нужно подойти и выразить ей соболезнования, но решила подождать окончания церемонии. Остальные места занимали пожилые пары – скорее всего, друзья родителей Бобби. Никого, кто мог бы оказаться его роднёй, я не увидела.

Через несколько минут боковая дверь зала открылась, и один за другим вошли родственники Бобби. Они сели на стулья, поставленные в несколько рядов вдоль боковой стены зала. Служащий установил большую ширму, которая полностью скрыла их от взглядов присутствующих. Странно, подумала я, но не так уж часто я бываю на похоронах.

Служба прошла быстро, раввин кратко рассказал о юных жизнях, прерванных слишком рано. Мужчина, представившийся братом Бобби, говорил о детстве, об их жизни в деревне. Он рассказал о первых успехах Бобби на сцене школьного театра и о его стараниях в Голливуде. Поделился тем, как он и все остальные члены семьи гордились, когда их младшенький наконец смог найти дело по душе. Меня смутило только то, что брат Бобби назвал его физиотерапевтом, а не тренером. Возможно, Бобби проходил обучение и получил диплом физиотерапевта, но вряд ли он стал бы это скрывать от клиентов. Мне он об этом ничего не говорил.

Когда брат Бобби сел, поднялся крепкий мужчина, одетый ни к селу ни к городу в голубой блейзер, и вроде бы собрался говорить. Он сидел с группой из АА, и те выжидающе на него смотрели. Затем открыл было рот, но тут заметил раввина. Тот энергично покачал головой и нахмурился. Мужчина покраснел и, обескураженный, сел. Раввин прочел последнюю молитву, и на этом церемония закончилась. Служащий убрал ширму, и родня Бобби вышла из комнаты. Я на мгновение увидела мать Бобби, женщину с темными волосами и вытянутым угрюмым лицом. Ее тонкие бесцветные губы сжимались в узкую линию, она тяжело опиралась на руку молодой дамы, похожей на нее. Я решила, что это, скорее всего, сестра Бобби. Как только они ушли, я, пробравшись сквозь толпу, подошла к Бетси и ее друзьям.

– Привет, Бетси, – сказала я.

– О, Джулиет, – провыла она, и, выпав из объятий подруги, переместилась в мои. – Ты видела? Они не позволили мне сесть с ними. Духовник даже не пустил меня к ним в комнату. Он сказал: «Только для членов семьи», и вышвырнул меня.

Я похлопала ее по спине и прошептала что-то утешительное.

– Это просто недостойно, – сказала седая женщина. – Бетси его вдова, в конце-то концов.

Все друзья Бетси и те, кто пришел ее поддержать, сочувствующе закивали.

– Бетси, ты общалась с родителями Бобби? – спросила я.

Она закивала и уткнулась мне в плечо. Потом шмыгнула носом и подняла голову.

– Ой, извини, – пробормотала она, – я намочила твой пиджак.

– Ничего страшного. У меня двое маленьких детей, помнишь? Я привыкла к соплям на одежде.

Бетси вяло улыбнулась.

– Ты говорила с его родными? – спросила я снова.

– Да, – сказала она, – его брат заходил пару дней назад и сообщил, что они позволяют мне пожить в квартире до конца месяца. Какое они имеют право? Это мой дом, и никто меня оттуда не выставит.

Да, это хуже, чем я думала.

– А что родители?

– Они со мной даже не разговаривают. Когда я наконец-то дозвонилась, отец Бобби сказал, будто их адвокат не разрешил общаться со мной. Ты представляешь? Мы же с Бобби были помолвлены. Мы уже назначили дату и все такое. Раввин со мной разговаривает, а им почему нельзя?

– Что сказал раввин?

– Он заходил в тот же день, что и брат Бобби. Сказал, что зашел проведать меня, но кто его знает, зачем на самом деле. Может быть, она послала его проследить, не украла ли я телевизор или еще что.

– Кто она?

– Мать Бобби. Господи, как я ее ненавижу.

Седая женщина коснулась моей руки.

– У нас после похорон будет обед. Мы организовали прием дома у Бетси, поскольку родители не хотят видеть у себя никого из друзей Бобби. Мы и вас приглашаем.

– Спасибо, – сказала я.

Я покинула зал с ними. Мы долго шли к вырытой могиле по извилистой тропинке, усыпанной белым щебнем. Я остановилась вместе с людьми из АА поодаль от толпы и наблюдала за родными Бобби. Гроб висел на гидравлическом подъемнике над зияющей дырой. С одной стороны могилы была насыпана гора земли, укрытая чем-то похожим на искусственный газон «АстроТорф»; сильно пахло почвой и травой. Раввин начал петь молитвы глубоким атональным голосом, и некоторые из зрителей стали подпевать. Извлекая из глубин памяти слова иврита, я тоже тихо бормотала. От этих знакомых до боли молитв наворачивались слезы, и все же они успокаивали и умиротворяли. Очень медленно, почти незаметно, гроб начал погружаться в могилу. Он с глухим стуком опустился на дно, и родственники Бобби один за другим зачерпнули землю лопаткой и бросили на гроб. Когда последний из них ушел, Бетси бросилась вперед, выдернула лопатку из почвы, бросила землю в могилу и закричала: «Я люблю тебя, Бобби! Когда-нибудь мы будем вместе, обещаю».

Я вовремя бросила взгляд на родителей Бобби – как раз успела заметить, что лицо матери недовольно скривилось. Отец Бобби обнял жену и отвел ее в сторону. Они вместе с детьми направились к лимузинам.

Родители Бобби не хотели принимать у себя наркоманов из реабилитационного центра. Но меня, очевидно, это не касалось, и поэтому после службы я решила поехать к Кацам вместе со всеми гостями. Адрес мне дал Лоренс, начальник Бобби. Большой дом в средиземноморском стиле стоял достаточно далеко от дороги, рядом находились практически такие же дома. Родители Бобби накрыли роскошный стол, и я долго не могла заставить себя отойти от угощения. В конце концов, поглотив огромное количество блинчиков с начинкой, салата из белой рыбы и фруктовых пирожных, которые в Лос-Анджелесе подают на любом застолье, будь то похороны или премьера фильма, я стала пробираться через толпу к родителям Бобби.

Его родственники чисто символически провели шива – традиционный еврейский траурный ритуал. Они сидели на низких стульях, но все были обуты и лишь слегка надорвали легкие черные шарфы, вместо того чтобы разорвать на себе всю одежду. Я знаю, что так поступают часто, и только крайние ортодоксы все еще рвут одежду по-настоящему. Но из-за этого их скорбь казалась не совсем искренней; будто они переживают, но не настолько сильно, чтобы испортить хорошую рубашку. Я стала в очередь и в конце концов дошла до матери Бобби.

– Соболезную вашей утрате, – сказала я, словно эхом повторив слова остальных гостей. А что еще тут скажешь?

– Спасибо, – пробормотала она и перевела взгляд на следующего.

– Знаете, я клиентка Бобби, – сказала я, стараясь удержать ее внимание.

– Да?

– Он был прекрасным тренером. Он так много знал.

Она не ответила, просто вежливо кивнула, и протянула руку женщине, стоявшей за мной.

– Соболезную вашей утрате, – пробормотала та.

Я прошла через весь ряд, выражая соболезнования остальным членам семьи. Две сестры и брат Бобби выглядели заметно старше него, самой старшей было по меньшей мере лет на десять больше. Но ведь Бобби мог быть взрослее, чем я думала. При его работе требовалось выглядеть молодо.

Какое-то время я постояла в углу, затем поймала взгляд невысокого мужчины с чисто символическими остатками волос на голове. Он неторопливо подошел ко мне.

– Вы дружили с Бобби? – спросил он.

– Я была его клиенткой. И другом. Меня зовут Джулиет Эпплбаум, – ответила я.

– Я Ларри. Его зять. Мишель – моя жена.

– Сестра Бобби?

– Да, младшая. Вон там Лиза, она самая старшая. А это ее муж Митч. – Он указал на темноволосую женщину, сидящую рядом с матерью Бобби, и на высокого сутулого мужчину с огромным носом, который листал журнал на диване.

– У него был только один брат?

– Да, Дэвид. Точка ком Дэвид.

– Простите, что?

– Вы не знали? Дэвид – Киберджет. Интернетовский портал. Он стоит примерно сто миллионов долларов, даже после сбоя.

– Ого, – сказала я, обрадовавшись, что наконец-то нашелся человек, который много знает об этой семье и готов все про них выложить.

– Разве Бобби не собирался жениться? Где его невеста?

Ларри фыркнул:

– Бетси? Артур и Лесли ни за что не впустят ее в этот дом. Она одержима наркотиками. Во всяком случае, я готов спорить, что она имеет отношение к смерти Бобби.

– Правда? – спросила я. – Я думала, что он покончил с собой.

– А кто сказал, что не она его довела? В любом случае полицейские не исключают возможности убийства.

Стало ясно, почему они настаивали на том, чтобы Бетси дала показания.

– Полицейские подозревают невесту?

– Возможно. Скорее всего, она довела его до этого. Так думают Артур и Лесли. Я говорю, она принимала наркотики.

– А разве Бобби и Бетси познакомились не в центре реабилитации?

Он хмыкнул:

– Я на вашем месте не говорил бы здесь об этом. Нам не позволено упоминать о маленькой проблеме Бобби. Артур и Лесли готовы признать лишь то, что Бобби пережил период «юношеской неосмотрительности».

Тут к нам подошла супруга Лари, такая же худая и темноволосая, как и ее мать. Тушь у нее размазалась, и немного покраснел нос. Она взяла мужа под руку и вяло мне улыбнулась.

– Меня зовут Джулиет, я занималась у Бобби.

– Большое спасибо, что пришли. Для моих родителей, для всех нас очень важно, что столько коллег и клиентов Бобби пришли сегодня.

– Он был замечательным, – ответила я, в глазах защипало.

– Да, это правда. – По ее щекам текли слезы. – Парень с большим сердцем. Из тех детей, кто приносит домой бродячих кошек и собак.

Ларри покачал головой.

– М-да, твоя мать, наверное, была просто счастлива.

Мишель улыбнулась сквозь слезы.

– Да, она с ума сходила. Он прятал их у себя в комнате, а потом уборщица находила их и рассказывала матери. Один раз у него несколько месяцев в шкафу жила крыса. Причем не белая. Большая серая уличная крыса. И однажды Бобби ушел в школу, а у Лизы были каникулы. Она хотела что-то найти в его комнате. Ну и открыла пластиковую коробку из-под туфель с дырками в крышке. Она завизжала, отбросила коробку, и эта тварь вылезла на свободу. Мать вызвала крысоловов, они приехали через час и разложили по всему дому крысиный яд. Но крысу так и не поймали. Наверное, она все еще живет в подвале.

Мы еще какое-то время мило побеседовали, Мишель рассказала мне то, что я уже слышала от Бобби несколько месяцев назад: и мать и отец были врачами. Отец работал хирургом, мать – патологоанатомом на факультете Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Девочки пошли по ее стопам. Лиза, старшая сестра, и ее муж Митч проходили акушерскую практику в Вэлли. Мишель, доктор медицины и кандидат наук, занималась статистической генетикой в «Биогенете», биотехнологической компании, специализирующейся на создании болезнеустойчивых семян.

– Здорово! – сказала я, – Доктор, ученый и владелец интернет-портала. С вами сложно было тягаться.

– Да, – признала она, – но Бобби и не пытался. У него не было склонностей к наукам. С самого детства он мечтал стать актером. Вот чего он хотел по-настоящему. Он даже в колледже учиться не стал.

– Это, наверное, разочаровало родителей?

– Думаю, да. Хотя они от него ничего особо и не ждали. То есть никаких научных достижений. Он был не таким, как мы. Он просто думал по-другому.

Она вздохнула и прислонилась к мужу.

– Пойду, посижу с мамой. Ничего, что я оставлю тебя одного, Ларри?

– Ничего страшного. Джулиет составит мне компанию. Правда? – сказал он, искоса глянув на меня.

Похоже, Мишель не заметила плотоядного взгляда мужа. Она рассеянно кивнула и ушла.

– Насыщенные семейные отношения, – сказала я Ларри.

– Вы и половины не знаете, – прошептал он.

– Правда? – Я наклонилась к нему поближе и подняла брови.

Ему, очевидно, льстило внимание, и он радовался возможности посплетничать о родственниках жены с благодарным слушателем.

– Теперь-то можно об этом говорить. Бедняга уже мертв. Артур и Лесли ничего от Бобби не ждали, потому что считают, будто ум передается по наследству.

– Простите, что?

– Они ожидали, что их дети вырастут умными, поскольку у них прекрасная наследственность. Но не Бобби.

– Почему?

– Потому что Бобби не родной ребенок. Его усыновили.

– Правда? – Это меня поразило. Мы с Бобби часто обсуждали родственников. Он ни словом об этом не обмолвился.

– Хотите узнать, как все запутано на самом деле?

Я кивнула.

Он оглянулся и жестом велел мне подвинуться поближе. Я наклонилась, и он тихо сказал:

– Они ему никогда не говорили.

– Правда? – тоже шепотом сказала я. – Странно. Почему?

– Они будто бы не хотели, чтоб он чувствовал себя ущербным. Но Дэвид, Мишель и Лиза знали. Мишель – младшая, ей было восемь, когда привезли Бобби. Так что, естественно, все знали. И скрывали от Бобби.

– Он так и не узнал?

– Нет. Вернее, узнал совсем недавно.

– И каким же образом?

– Совершенно случайно. Это как-то связано с болезнью Тея-Сакса. Дэвид знает. Это он ему рассказал.

Поскольку возможность поговорить наедине с Дэвидом, братом Бобби, представилась не сразу, я решила вознаградить себя повторным посещением накрытого стола. Я заняла удобную позицию рядом с подносом маленьких ореховых пирожных. Их только что принес официант в белом пиджаке. Проглотив третье по счету, я увидела, что Дэвид собирается выйти из комнаты. Я утерла губы и выскользнула за ним. Он удалился в библиотеку, подальше от людского шума, и расположился в кресле из тисненой кожи. Войдя в комнату, я улыбнулась ему, восхищенно глядя на стеллажи с книгами.

– Как тут здорово.

– Да. Мои родители хранят здесь медицинские книги. Когда Бобби был маленький, я брал книги по дерматологии и пугал его картинками с гнойниками и оспой и прочими болезнями.

– Как жестоко.

– Ему нравилось. Он визжал, а потом говорил: «Покажи еще». Нам очень нравились картинки с венерическими заболеваниями.

Я села напротив Дэвида в точно такое же кресло.

– Вы произнесли хорошую речь.

– Наверное. Я, если честно, не знал, что говорить. Что скажешь, когда умирает младший брат?

Риторический вопрос.

– Вы были очень близки?

– Нет. То есть, мы ладили, но мне исполнилось уже двенадцать, когда он родился. Я уехал учиться в колледж, когда ему было шесть. И потом не часто бывал дома.

– Все же заметно, что вы его очень любили.

Дэвид пожал плечами и сердито вытер кулаком слезы.

– Да, – прохрипел он.

– Меня зовут Джулиет. Я дружила с Бобби. И занималась у него.

Он символически пожал мне руку.

Я не знала, как спросить у Дэвида то, что меня интересовало. Но обычно достаточно было открыть рот, и разговор получался сам собой, поэтому так я и сделала.

– Не сочтите за любопытство, но мне хотелось бы узнать ваше мнение о смерти Бобби. Понимаю, это не мое дело, но мне совсем не показалось, что он был в депрессии. А виделись мы достаточно часто. У вас есть предположения, почему он это сделал?

Дэвид посмотрел на меня. Наверное, удивился моей дерзости. Но все же ответил:

– Честно говоря, нет. Какое-то время я думал, что это может быть из-за того… Ну, из-за того, что тут случилось. Но мне он тоже совсем не казался подавленным. Несмотря ни на что. Поэтому вряд ли причина может быть в… этом.

– В том, что Бобби узнал об усыновлении?

– Вы знаете? Он вам рассказал? – В голосе Дэвида звучало удивление.

Я кивнула, считая, что отвечаю на первый вопрос, а не на второй.

– Сначала я думал, что в этом, – сказал Дэвид. – Но знаете, все-таки вряд ли. Конечно, Бобби очень расстроился. Но в основном злился на мать с отцом за то, что они все скрывали. Он не казался подавленным. Наоборот.

– Наоборот?

– Ну, вы же знаете Бобби. Он никогда не чувствовал себя на месте в нашей семье. Он всегда считал себя умственно ущербным. Казалось, ему даже полегчало, когда он узнал, что мы не кровные родственники. Даже сказал мне что-то вроде: «Значит, я не ошибка природы, а просто обычный человек».

Слова Дэвида прозвучали так, словно он пытался убедить больше себя, чем меня.

– Все раскрылось из-за того, что он оказался носителем болезни Тея-Сакса? – спросила я.

– Да. Думаю, вы знаете, что это я ему сказал.

Я кивнула.

– Раввин заставил его пройти генетический анализ перед свадьбой. Бобби позвонил, когда получил результаты. Он пришел ко мне, потому что Лизу и Мишель должны были проверять, когда они выходили замуж. А я не женат. Бобби хотел сообщить, что он носитель болезни и что я тоже могу им быть. Я ответил ему, что меня это не беспокоит, но он настаивал. Тогда я все-таки ему рассказал. А почему бы и нет? Никогда не считал, что это так уж необходимо скрывать. Никогда не был согласен с мамой и папой, что мы должны делать вид, будто Бобби такой же, как мы. По-моему, он имел право знать. Верно же? – Он умоляюще протягивал руки. Мне хотелось утешить его, убедить, что он поступил правильно. Казалось, Дэвид, несмотря на свои слова, опасался, что совершил ужасную ошибку, рассказав брату об усыновлении. В душе он, наверное, отчаянно боялся, что Бобби покончил с собой из-за него.

– Я полностью согласна. Он имел право знать, – сказала я. – Как вели себя ваши родители, когда тайна раскрылась?

Дэвид раздраженно промычал:

– Они жутко разозлились. Отец до сих пор со мной не разговаривает. Мать произнесла одну из своих фирменных речей на тему «я так в тебе разочарована». Никто из них не хотел ничего обсуждать с Бобби. Они подтвердили сам факт, и все. Предполагалось, что больше мы не будем затрагивать эту тему.

– Но вы все-таки говорили об этом снова? Бобби говорил?

Он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.

– Наверное, он пытался. Понимаете ли, раз уж мои родители заняли какую-то позицию, то будут отстаивать ее до конца. Кажется, Бобби надеялся узнать от них о своей родной семье, но это все равно что пытаться выжать воду из камня.

Бедный Бобби, представляю, как он задавал вопросы о своем рождении, выспрашивая любую мелочь.

– Вы не знаете, удалось ли ему выяснить хоть что-то о родной семье?

Тут Дэвид, похоже, решил, что и так слишком много рассказал чужому человеку. Он лишь покачал головой и поднялся с кресла.

– Мне пора, – он открыл дверь библиотеки и дождался, пока я выйду вслед за ним.

4

Я хотела еще появиться на поминках у Бетси. Меня приглашали, и к тому же там можно выяснить побольше об усыновлении Бобби. Узнав о себе такое, он наверняка очень переживал. Может быть, так сильно, что покончил с собой.

Я позвонила Питеру из машины и сказала, что задерживаюсь.

– Тут кое-кто хочет тебе что-то сказать, – сказал он.

В трубке раздался оглушительный вопль:

– Мама!

– Привет, Исаак. Как дела, малыш?

– Я хочу кушать. Иди быстро домой, хочу мою сисю.

Питер снова взял трубку.

– Это, по-твоему, смешно, да? – сказала я.

– Он доставал меня этим весь день. Когда ты отучишь мальчишку от груди?

– Я пытаюсь. Ты же знаешь, что я пытаюсь. – И я действительно старалась отучить Исаака от груди с тех пор, как в свои полтора года он заявил во весь голос в ресторане: «С этой стороны кончилось. Дай другую, пожалуйста». Но у ребенка явно были совершенно другие планы, в них входило кормление грудью до окончания колледжа. Каждый раз, когда я пыталась дать ему бутылочку, он швырял ее через всю комнату и набрасывался на мою блузку. Девять раз из десяти я сдавалась, только чтобы он перестал орать. Питер считал, что я веду себя слишком мягко, но он-то не знал, какое унижение испытываешь, сидя в самолете рядом с ребенком, который уже научился ходить, но все равно громко требует: «Хочу сисю, дай!»

Хотя еда у Бетси была не так хороша, как у Кацев, бурные эмоции собравшихся с лихвой компенсировали незатейливое угощение. Комнату наводняли люди, которые плакали, смеялись и вспоминали Бобби. Я поздоровалась с теми, кого видела на похоронах, и направилась к Бетси – она сидела на диване в гостиной и, улыбаясь сквозь слезы, слушала рассказ бритоголового мускулистого мужчины.

– И потом я типа говорю: «Я пойду первый», а Бобби мне такой: «Ну, давай». А потом, как я начал орать, он решил, что ни фига, он не будет прокалывать язык, никогда в жизни не проколет, а через два дня смотрю – а он, блин, пошел в реабилитационный. Когда я завязал, мы начали всем рассказывать, что это из-за этого страха, – мужчина высунул язык, показывая большой серебряный гвоздь, – из-за этого Бобби бросил.

Несколько человек, собравшихся вокруг Бетси и бритоголового, охали и смеялись. Я проскользнула между ними и положила руку ей на плечо.

– Привет, – сказала я. – Ты как, держишься?

Она пожала плечами:

– Ну, в общем, да. Здорово, что Энни все это организовала. Я бы не смогла оставаться одна после этих ужасных похорон.

– Я ходила к Кацам, – сказала я. – Кое-что узнала и хотела бы с тобой это обсудить.

– Что такое?

Я обвела взглядом заинтересованные лица компании.

– Где тут можно поговорить наедине?

Бетси провела меня в спальню. Она повалилась на кровать, а я села на край плетеного стула, стараясь не провалиться сквозь рваное сиденье.

Я вкратце рассказала о своем разговоре с Дэвидом. Бетси ошеломленно покачала головой.

– Что ты говоришь? – От удивления брови ее поползли вверх, лоб наморщился. – Усыновили? Бобби усыновили?

– Он не сказал тебе? – Это меня поразило. Бобби не рассказал невесте о главной неожиданности в своей жизни?

Бетси явно растерялась.

– Поверить не могу. Да, вот это новость. Не то, что его усыновили, а то, что он мне не сказал. Я думала, мы друг от друга ничего не скрывали.

– Ты не удивляешься тому, что он приемный ребенок?

Она пожала плечами:

– Вполне похоже на правду. Я к тому, что эта женщина вряд ли могла родить такого чудесного, милого, щедрого парня, как Бобби. – Она шмыгнула носом.

– У вас все было хорошо? – Я старалась подбирать слова как можно аккуратнее. – Я знаю, что вам пришлось нелегко.

– Ты имеешь в виду, когда меня арестовали, да?

Я кивнула.

– Ну, Бобби мне очень помогал все это время. Он всегда был рядом, и мы даже продолжали обсуждать наши свадебные планы, несмотря ни на что. Даже на то, что родители пытались убедить его бросить меня.

– И ты не можешь предположить, почему Бобби решил покончить с собой?

– Нет. И, честно говоря, я ничего не понимаю. Абсолютно. Это вообще на него не похоже. Он не такой человек. Я хочу сказать, что из нас двоих я больше пессимистка. – Она издала горький хриплый смешок, затем вновь расплакалась.

В это мгновение я поняла, что не смогу просто так забыть о смерти Бобби. Называйте это состраданием, неспособностью оставить все, как есть, или банальным старомодным любопытством. Я не успокоюсь, если не узнаю хотя бы, почему Бобби Кац умер и кто в этом виноват, если есть кого винить.

Я села рядом с Бетси и взяла ее за руку.

– Хочешь, я постараюсь в этом разобраться, проведу расследование? У меня есть кое-какой опыт. Может быть, смогу выяснить, что случилось с Бобби.

Она посмотрела на меня с любопытством и сказала:

– Я не против. Ведь полиция, как я понимаю, ничего не делает.

Бетси просияла. Наверное, из-за того, что у нее появился союзник. Хоть кто-то теперь на ее стороне, хоть кто-то попытается разобраться, что произошло с ее любимым.

– Можно мне посмотреть вещи Бобби? Его бумаги, компьютер? Может быть, я смогу понять, что с ним происходило, может, нащупаю причину его беспокойства. Возможно, ему кто-то угрожал.

– Я не против. Копы многое забрали, но ноутбук его оставили. Хочешь посмотреть?

– Это может пригодиться.

Бобби сделал из второй спальни небольшой кабинет. У стены стоял компьютерный стол, а в углу находился шкаф для документов с четырьмя ящиками. Я закрыла дверь, потому что друзья Бобби очень шумели, они начали петь его любимые песни – должно быть, он был фанатом Билли Джоэла, – и принялась обыскивать ящики шкафа. Да, полицейские унесли отсюда порядочно. Я нашла папку с именами всех его клиентов, но содержимое их личных папок отсутствовало. Я отыскала также свое имя и не устояла перед желанием заглянуть в нее, но моя папка тоже оказалась пуста. Они оставили в ящиках всяческие статьи на тему похудания и нововведений в сфере фитнесса, но навряд ли это мне пригодится. Однако меня поразило то, как аккуратно Бобби организовал данные. Этот человек серьезно относился к своей работе и, очевидно, старался быть в курсе всего, что происходит в его профессиональной области.

Я перешла к изучению компьютера, надеясь, что полицейские не стерли информацию с жесткого диска. К счастью, они либо вообще его не тронули, либо сделали себе копию. Я чувствовала себя неловко, просматривая файлы Бобби. Компьютер – очень личная вещь, так же как и ящик с нижним бельем, и даже лучше отражает характер человека. Работая на компьютере, Бобби был так же аккуратен, как и во всем остальном. Все файлы четко рассортированы, каждая папка подразделяется на несколько директорий. В разделе «Работа» я обнаружила список клиентов с телефонами и адресами, распечатала его на струйном принтере, подключенном к ноутбуку. Просмотрела несколько папок подряд, надеясь найти что-нибудь наподобие дневника. Безуспешно. Я уже собиралась открыть папку с заманчивым названием «Переписка», как в моей сумочке раздался звонок.

– Ой, Питер, я совсем потеряла счет времени. Вы там как?

– Нормально, – сказал муж, – но дети спрашивают о тебе. Я накрываю ужин, и мне нужно знать, ты сегодня вернешься или как?

– О господи, что, уже так поздно?

Я пообещала, что скоро приеду, и пошла искать Бетси. Большинство друзей разошлись по домам, а она и еще несколько человек сидели в гостиной. Она рассматривала фотографии и, когда я вошла, отложила альбом.

– Ты что-нибудь нашла? – вяло спросила она.

– Вообще-то нет. Пока нет. Слушай, Бетси, ты не возражаешь, если я возьму на время компьютер Бобби? Хочу скопировать его жесткий диск, но, боюсь, на это может уйти несколько часов.

Она пожала плечами.

– Давай, забирай. Мне все равно. Если придет его брат, я скажу, что он у тебя. А то он еще подумает, что я отдала компьютер в залог или что-нибудь в этом роде.

5

На следующее утро за завтраком я решила, что если уж я собираюсь расследовать смерть Бобби, то мне нужна профессиональная консультация. Не знаю, что бы я делала без Эла Хоки. Никогда бы не подумала, что смогу так безоговорочно доверять человеку, который коллекционирует полуавтоматическое оружие. У нас с ним совершенно разные политические взгляды, но мы почему-то все равно дружим. Это удивляет нас обоих. Эл – бывший коп, который уволился из полиции, после того как получил пятьдесят граммов свинца в живот. Когда я пришла в центр федеральной защиты, он работал там следователем уже несколько лет. Мы сразу же сошлись. Он всегда проводил для меня расследования и уберег от множества позорных ошибок. С тех пор он является для меня замечательным источником информации, законной и не очень.

– Чего ты хочешь? – прорычал он в трубку. – Я собираю вещи.

– Собираешь вещи? То есть как собираешь? Переезжаешь?

– Нет, увольняюсь. Сегодня мой последний день. Тебе повезло, что ты меня застала.

Вот это новости. Только через полгода после увольнения из полицейского отделения Лос-Анджелеса Эл устроился на работу в качестве федерального защитника.

– Ты что, уходишь в отставку?

– А что? Я ухожу на вольные хлеба.

– Независимое расследование?

– Да. Пару недель назад на игре «Доджеров» я наткнулся на Винни Фернандеса, знакомого из полицейского департамента. Оказалось, что он ушел два года назад. Сейчас зарабатывает кучу денег.

– На вольных хлебах?

– Именно.

Я налила в маленькую чашку апельсинового сока и дала ее Исааку, который висел на моей ноге.

– Вроде частного сыщика?

– Винни берет по сто баксов за час, работая на частных адвокатов. Этот тип – полный идиот, а за двадцать часов работы получает больше, чем я за сорок.

– И ты решил уйти в отставку.

– Правильно. Я не дурак. Мне надоело нянчиться с федеральными защитниками. Я сделаю себе вывеску, напечатаю визиток и заживу по-крупному.

Я вытерла апельсиновый сок – Исаак мастерски залил весь пол, а потом полез в ящик с кастрюлями и сковородками.

– И что, теперь я должна платить тебе сто баксов за то, чтобы ты кое-куда позвонил?

– Зависит от обстоятельств, Джулиет в черной кожаной мини-юбке. – Он так и будет все время поминать мою ошибку юности? Почему, почему я решила, что эта юбка – подходящая одежда для первого рабочего дня?

Исаак вовсю громыхал кастрюлями и сковородками, заглушая следующий вопрос Эла. Я заткнула пальцем одно ухо и прокричала:

– Что?

– Ты хочешь работать со мной? – прокричал в ответ Эл.

В этот миг Исаак взял деревянную ложку и изо всех сил стукнул меня по голени. Я схватила его маленькую пухлую руку и отобрала орудие.

– Нет! – проорала я.

– Как решительно, – сказал Эл.

– Что? Нет. То есть я не знаю. Ого, ну ты и предложил. Ты правда приглашаешь меня стать частным детективом?

Клянусь, было слышно, как он закатил глаза.

– Это тебе не «Досье Рокфорда».[2] В планы входит твое первоначальное уголовное расследование. Потерянные вещи искать не будем. Может быть, вопросы по смертной казни. В таком роде.

– Ого, – опять сказала я, не особо отчетливо.

– Не торопись с ответом. Мы еще вернемся к этому разговору. Зачем ты мне позвонила?

Я рассказала ему о смерти Бобби.

– Что это с тобой, Джулиет?

– То есть?

– Ты все равно что чума ходячая. Сколько мертвецов тебе встречается за неделю?

– Очень смешно. Ха-ха. Так ты позвонишь своим полицейским друзьям? Мне надо знать, как продвигается расследование. Больше всего меня интересует, считают ли они это убийством или самоубийством.

– Да, я сделаю несколько звонков. Дай мне пару дней, хорошо?

– Замечательно. Спасибо, Эл.

Положив трубку, я схватила Исаака и оттащила его от ударной установки. Он соорудил ее из набора кастрюль Магналит, которые мне мама подарила на свадьбу. Затем пошла искать его старшую сестру. Я нашла ее в спальне, она аккуратно наклеивала кусочки цветной бумаги, пряжи и чего-то еще на большой лист картона.

– Убери его отсюда! – пронзительно закричала дочь, закрывая телом свое произведение искусства.

– Руби, ну зачем так реагировать? Ничего он не сделает.

Не успела я договорить, как Исаак схватил тюбик клея и выдавил на ковер огромную белую лужу.

– Боже мой! Прекрати, Исаак! Нельзя! – завопила я.

– Видишь? Видишь? Он все портит! – вторила мне Руби. Я промокнула тряпкой лужу, вытащила извивающегося Исаака за дверь и плотно закрыла ее.

– Ну что ж, сегодня ты с Руби играть не будешь, – сказала я. – Малыш, мне нужно поработать за компьютером, а папа вернется с собрания где-то через час. Чем ты хочешь позаниматься, пока его нет?

– Смотреть телевизор, – предложил мой ангельский ребенок, хлопая ресницами.

– Хорошо. Замечательно. Будет тебе радость.

Он подбежал к дивану и вскарабкался на него. Я покопалась в потрепанной коллекции видеокассет, пока не нашла «Раскрась меня, Барбра» – телешоу Барбры Стрейзанд времен шестидесятых. Руби ее обожала, потому что сходила с ума по музыке из шоу. Исааку она нравилась, потому что госпожа Стрейзанд выполняет половину номеров в клетке с тиграми. С настоящими тиграми.

Я поставила ноутбук Бобби рядом со своим компьютером и подключила его к домашней сети. Теперь я спокойно могу скопировать все данные к себе в компьютер. Я снова зашла в папку «Переписка» и около получаса просматривала письма клиентам и друзьям, пока не нашла кое-что интересное. Одно письмо привлекло мое внимание, потому что выделялось среди прочих. Названия всех писем состояли из имени получателя и даты. А это называлось просто «Письмо № 1».

Оно начиналось несколько таинственно. Под стандартной шапкой письма Бобби – цирковой силач начала века, держащий его адрес – обычный «привет».

Я даже не знаю, как к тебе обращаться. «Дорогая мама» не пойдет; у меня уже есть мама, а ты, наверное, не захочешь, чтобы я тебя так называл. По имени, наверное, слишком формально. Поэтому лучше никак. Ты, скорее всего, догадалась, от кого это письмо. Меня зовут Бобби Кац, я твой родной сын. Я родился 15 февраля 1972 года. В этот же день меня отдали на усыновление в Службу еврейских семей.

Мне очень повезло. Приемные родители ни в чем не отказывали мне, если и были какие-то трудности, то по моей вине. Я даже не знал, что меня усыновили, пока, готовясь к свадьбе, не прошел генетический анализ. (Через шесть месяцев я женюсь на чудесной девушке по имени Бетси.) Как только мне все стало известно, я зарегистрировался в базе Воссоединения штата Калифорния. Я ждал, что ты тоже это сделала, и очень огорчился, когда выяснилось, что нет. Хотя, как я понимаю, родители нечасто там регистрируются – большинство из них даже не знает, что такая база существует!

Я не стану рассказывать, как нашел тебя, – думаю, это будет нечестно по отношению к тем людям, которые мне помогли. Но я все-таки нашел. И надеюсь, что ты захочешь ответить мне письмом, или по электронной почте, или даже встретиться со мной.

Дальше описывалась работа Бобби и его увлечения, и заканчивалось письмо еще одной просьбой к родной матери, чтобы она откликнулась.

Я откинулась на спинку стула. Меня очень тронуло то, с какой надеждой Бобби отправил письмо женщине, которая, судя по всему, не желала его знать. Как чувствовал себя взрослый человек, узнав, что он не тот, кем считал себя все эти годы? Или, по меньшей мере, поняв, что его обманывали в самом главном? Отказалась ли мать Бобби встретиться с ним? Было ли отчаяние реакцией на этот отказ? А послал ли он вообще письмо? Почему нет адреса?

Ход моих мыслей прервался, когда до меня дошел подозрительный звук в доме: полная тишина. В доме никогда не бывает тихо, только когда дети либо спят, либо замышляют теракт в детской. Я поспешила в гостиную, где обнаружила Исаака: он сидел, разинув рот, со стеклянными глазами, и разглядывал раздувающиеся ноздри Барбры и ее фиолетовое боа. Я на цыпочках пошла дальше. Приложила ухо к двери Руби. Она что-то напевала, кажется, свою собственную версию «Богемской Рапсодии», отец почему-то решил, что не просто желательно, а прямо-таки необходимо научить ее этой песне.

Чудо. Дети подарили мне немного покоя.

Я вернулась за стол, посидела немного, стуча пальцами по клавишам. Полицейские конфисковали все документы Бобби, поэтому неизвестно, пришло ли ему письмо от родной матери. Однако я могла проверить, получил ли он электронное письмо. Я уже обратила внимание на то, что Бобби аккуратно вел свои бумажные дела и сортировал документы в компьютере. Логично предположить, что такой же порядок он поддерживал и в своей электронной почте.

Он меня не разочаровал. В его почтовой программе письма хранились по четкой схеме. К сожалению, я не знала ни имени его матери, ни ее электронного адреса. Предстояло просмотреть сотни сообщений в архиве «Личной переписки», чтобы найти письмо. Я использовала команду «Найти», начав с поиска в заголовке письма. Фраза «Родная мать» не дала результатов, так же как и «Мать». «Мама», однако, вывела меня на ряд е-мэйлов от сестры Бобби, Мишель, где она жаловалась на то, что мать недовольна новой мебелью в гостиной дочери. Очевидно, Мишель купила ее в ИКЕА, а добрая доктор Кац недавно ездила в Швецию, родину этой торговой сети, с докладом на тему «Флуоресцентная гибридизация in situ», и не преминула сообщить, что товары из ИКЕА считаются там такой же дешевкой, как и товары из Уолл-Март. Мишель просила у Бобби поддержки. Она написала, что: 1. купить диван в ИКЕА вполне разумно и 2. их мать стерва. Я поискала в «отправленных» письмах Бобби и обнаружила, что на оба пункта он ответил утвердительно.

Слова «Усыновление», «Усыновили» и «Усыновленный» ничего не дали. В конце концов я придумала еще один эффективный способ поиска. Я запустила веб-браузер Бобби и посмотрела его «Избранные» сайты. В списке имелась база Воссоединения Калифорнии, но я уже знала, что Бобби нашел мать не через этот сайт. Остальные сайты «Избранного» ничего не обещали, поэтому я нажала на кнопку «Перейти», надеясь, что у него в браузере большой кэш. Так и оказалось. Браузер позволял увидеть последние двести веб-сайтов, на которые он заходил непосредственно перед смертью.

Бобби искал на одном медицинском сайте лекарство от грибкового заболевания ног (я сделала себе в голове пометку «не принимать душ в спортзале») и купил в интернет-магазине наладонник «Палм Пилот». Он опубликовал отзыв на последнюю книгу Джона Гришэма на Amazon.com (она ему понравилась, но не захватила), а также делал заявки на аукционе на клюшки для гольфа на eBay.com. Я подумала, что человек, который хочет покончить с собой, не стал бы этим заниматься. Бобби собирался дожить до того, как станут известны результаты интернет-аукциона, который должен был длиться пять дней. А посылку с его заказом доставили бы примерно через неделю. Если он и совершил самоубийство, это было спонтанное решение. Интересно, есть ли эта информация у полиции.

Еще я заметила, что Бобби то и дело заходил на страницу Групп по интересам. Это один из многих сайтов в Интернете, где люди объединяются в общества по интересам. На этом сайте существуют сотни различных групп, некоторые открыты для всех, некоторые – только для тех, кого порекомендуют участники группы. Если ты являешься членом такого общества, то можешь рассылать письма всей группе сразу, а не по одному. Я сама входила в пару таких объединений. Какое-то время я так общалась с друзьями из колледжа. Когда ждала Руби, то вступила в сообщество матерей, которые должны были родить в том же месяце. Всю беременность мы весело общались, сравнивая размеры живота и обсуждая всяческие проблемы. Еще я вступила в ряды «восстанавливающихся адвокатов», но ненадолго – «поддержка» была несколько чрезмерной. Я же не с героина слезла, а всего лишь ушла с работы.

Затаив дыхание, я нажала на ссылку сайта групп по интересам в меню «Перейти». Если он не сделал автосохранение пароля, чтобы не вводить его каждый раз при входе на страницу, я не смогу узнать, в какие сообщества он входил, а также просмотреть архивы отправленных сообщений.

Мне повезло. Как и я, Бобби не особенно заботился о безопасности. У него на странице была всего одна группа по интересам. Она называлась Parentfinder@I-groups.com – поиск родителей. Я добралась до архива и начала просматривать сообщения. Бобби вступил в эту группу почти три месяца назад. В своем первом сообщении он рассказал остальным участникам, что он – приемный ребенок, который ищет своих настоящих родителей, и что те не зарегистрированы в Калифорнийской базе Воссоединения. Он просил совета, какими еще способами их можно найти. И ему ответили.

Когда я просматривала многочисленные отклики на сообщение Бобби, меня прервали: бич родителей, работающих дома, это их дети. Исаак и Руби вошли в комнату. Исаак – с голой попой.

– Исаак! Где твои штаны? – Мы только-только отучили сына от подгузников. Ушло килограммов десять М-энд-М, выдаваемых по одной каждый раз, когда он удачно сходит в туалет.

– Они в унитазе, – сказала Руби с таким видом, будто только идиот мог задать подобный вопрос.

– О господи. Ты ходил в туалет, Исаак? – Он довольно кивнул, сунув в рот два пальца левой руки. Сдерживая рвотный позыв, я потащила его в туалет. Выудила штаны из унитаза и на мгновение задумалась, а не отправить ли их сразу в мусорное ведро. Однако я их покупала в Бэби Гап, а выбросить детские джинсы стоимостью тридцать долларов меня не заставил бы даже тот факт, что они побывали в грязном унитазе. И я сунула их в стиральную машину. Пока я отмывала этого отвратительного, но любимого мальчишку, мне уже в который раз пришла в голову мысль о том, что придется вытирать ему попу до института. А может, и нет. Может, к тому времени, как он достигнет бар-мицва, он сам будет ходить в туалет.

Да, видно, слишком надолго я оставила детей без внимания. Я устремила жаждущий взгляд на телевизор, но чувство ответственности победило мое желание продолжить чтение писем Бобби. Поэтому я рассыпала на ковре кубики и машинки и тихо простонала, усаживаясь. Знаю, что некоторые мамы больше всего на свете любят рисовать пальцами и строить замки из «Плей-До». Я не принадлежу к их числу. Не поймите меня превратно, я обожаю своих детей. Моя любовь к ним – это сочетание свирепости с одержимостью, что бывает чересчур и для них, и для меня. Но порой аж челюсти сводит, до того скучно с ними играть.

Мы с Руби складывали кубики, а Исаак катал вокруг нас машинки. Я изо всех сил пыталась убедить дочь не орать, когда он осмеливался приблизиться к нашей строительной площадке. Заставить Исаака не говорить, как его машинки будут стрелять и поубивают друг друга, у меня тоже не получалось. Мы сошлись на том, что красная «Формула-1» может побить остальные машины, если он потом поцелует проигравших в ушибленные места.

Минут через тридцать мой гараж из кубиков опасно накренился. Вряд ли у меня хватит сил построить его заново. К счастью, когда я утомилась окончательно, появился Питер. Только он встал на четвереньки и начал поправлять мою неустойчивую конструкцию, как я сразу убежала назад к компьютеру.

За час я составила длинный список возможных способов поиска родителей, которые не хотят, чтобы их нашли. Сетевые друзья Бобби дали ему имена и телефоны частных детективов, интернет-служб поиска, а также нескольких организаций, содействующих в получении доступа к данным по семейной истории и наследственности. Судя по письмам Бобби, сначала он связался с этими организациями, так что я занялась тем же и просмотрела их сайты. В целом они показались мне довольно безобидными и предоставляли в основном ту же информацию, что Бобби получил в группе.

Один из них оказался более интересным. На этом сайте, «Право знать» – www.righttoknow.net – предлагалась помощь людям, чьи родители не просто неизвестны, а всеми силами стараются скрыться. Сайт содержал не совсем законные сведения – например, как выследить человека по кредитной карточке, – а также имена детективов, специализирующихся на «беглых родителях». Внизу страницы находился е-мэйл. Я скопировала его, перешла в почтовую программу Бобби и поискала в архиве сообщения с этого адреса. Золотая жила.

В течение последних двух месяцев Бобби переписывался с некой Луизой, основательницей «Права знать». Из ее писем я поняла, что Бобби связался с ней через сайт и попросил помочь найти родную мать. В начале переписки она рассказала ему, что тоже живет в Лос-Анджелесе и что у нее есть возможности поиска родителей в этом районе. Луиза писала Бобби чуть ли не каждый день. Я перечитала кучу писем, пока нашла что-то стоящее. Луиза написала, что у нее есть «хорошие новости» и «информация», и просила Бобби прийти к ней на работу, в «Старбакс», через дорогу от Павильона Вестсайд.

Я скопировала всю важную информацию себе в компьютер. Полдня ушло на то, чтобы подойти к настоящим родителям Бобби на расстояние шага. Интернет просто создан для того, чтобы люди могли шпионить друг за другом. Определенно, он существенно облегчил работу частных детективов. Меня это немного беспокоило. Причем не столько вмешательство в частную жизнь, сколько то, что какой-нибудь сайт, предлагающий найти кого угодно и где угодно по дешевке, оттяпает у Эла приличный кусок работы.

6

Утром я отвезла Руби в детский сад, и мы с Исааком отправились к Павильону Вестсайд. Прежде чем найти Луизу, я прошвырнулась по магазинам. Несомненно, это что-то говорит о моем подходе к расследованиям. Обычно я не покупала Исааку новую одежду. Первые два с половиной года он донашивал вещи Руби. Но тут, как назло, он не только начал активно интересоваться оружием, но и отказался носить ее розовые комбинезоны, майки в цветочек и светлые рейтузы. Хотя почему-то с удовольствием продолжал спать в ночной рубашке с Русалочкой.

Мы с Исааком накупили на распродажах темно-синих маек, ярко-синих штанов и свитеров цвета индиго. Я повесила пакеты на ручку коляски, и мы выкатили из торгового центра на пересечение бульвара Пико и Вествуд. Напротив, через Пико, находился «Старбакс». А через Вествуд, на другом конце улицы – еще один. Вествуд – очень оживленное место, эти кофейни расположены на разных концах длинного проспекта, но все же удивительно, неужели им обеим хватало клиентов?

– Ну что, бросим монетку, зайка? – спросила я Исаака.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

– Ладно.

– Если орел, мы пойдем в тот, что в конце улицы, если решка – через дорогу.

Выпала решка. Исаак восхитился.

– Давай еще, – сказал он.

– Хорошо.

Выпал орел.

– Ладно, зайка, бог троицу любит.

Решка.

Я дождалась, когда поток машин иссякнет, и понеслась через дорогу на красный свет. Пакеты с покупками болтались из стороны в сторону. Исаак радостно вопил – мы бежали так быстро и явно нарушали правила, которыми я его старательно пичкала.

Я подошла к стойке, заказала нечто большое, высокое, жирное в узком стакане и спросила юное создание с пирсингом, не работает ли у них Луиза. У кофейного аппарата стояла темноволосая женщина с нездоровой кожей и наблюдала, как образуется пена. Услышав мой голос, она подняла голову. Я улыбнулась ей, уверенная, что нашла свою Луизу.

Парень с гвоздиком в брови, которому я задала вопрос, ответил:

– Нет, у нас нет никакой Луизы.

– Точно? Я знаю, что Луиза работает либо здесь, либо в другом «Старбаксе». А где управляющий? Может, мне с ним поговорить?

Парень пожал плечами и кивнул на ту женщину. Кольцо у него в носу закачалось, и он остановил его рукой. Помоги, Господи, если мои дети захотят сделать себе пирсинг. Питер убеждал меня, что эта мода пройдет к тому времени, когда Руби подрастет, но я уверена – это случится только потому, что они выдумают что-нибудь похуже, например, добровольную ампутацию или художественную трепанацию.

Темноволосая женщина подошла ко мне, ее лицо ничего не выражало. На щеках у нее были оспины, шрамы, на подбородке и в уголках губ – воспаленные прыщи.

– Я начальник смены, чем могу помочь?

– Я ищу женщину по имени Луиза. Может, она работает у вас?

– У нас нет никого с таким именем.

– Жаль. Ну ладно, возможно, она в соседнем «Старбаксе». Поищу там.

– Не забудьте свое латте, – окликнул меня парень с пирсингом. Я забрала свой стакан и, придерживая его на ручке коляски, попыталась открыть дверь. Мне не удавалось держать кофе, открывать дверь и толкать коляску одновременно, и никто из персонала не пошевелился, чтобы помочь. В конце концов я выбросила латте в мусорную корзину, одной рукой открыла дверь, а другой вытолкнула коляску с Исааком. Выпью кофе в другом «Старбаксе».

Мы с Исааком повторили опасное и незаконное перебегание дороги и направились в кафе номер два. Другой «Старбакс» оказался точно таким же, только чуть просторнее, там было больше маленьких круглых столов и витрин со сладостями. На этот раз существо с кольцом в носу, принимавшее мой заказ, было женского пола. На вопрос о Луизе она сразу же покачала головой и подала мне мокко с двойной пеной. Ее милая улыбка совершенно не сочеталась со строгой прической и украшениями. Я вытащила Исаака из коляски, сунула ему печенье и угостила пеной от кофе.

Я обернулась переспросить у девушки о Луизе, но истошный вопль Исаака перехватил мое внимание.

– Что случилось? – спросила я, проверяя его на предмет сломанных костей.

– Печенье! – завыл он.

– Что – печенье?

– Упало в кофе.

– Как оно туда упало?

– Я хотел взять пену, а печенье там растаяло!

Я попыталась успокоить его, но в конце концов просто купила ему еще печенье. Когда он улыбнулся под стать Чеширскому коту, я подумала, что он устроил этот спектакль, чтобы заполучить второе печенье.

– Ладно, сластена, пойдем.

Мы не торопясь шли к торговому центру, где стояла наша машина. Подходя к первому «Старбаксу», я подумала о начальнице смены с больной кожей. Точно помню, что, услышав имя «Луиза», она подняла голову. Я обругала себя за тупость. Псевдоним. Вполне возможно, «Луиза» – просто сетевой ник. Учитывая, что некоторые «предложения» на сайте казались не совсем законными, разумно, если «Луиза» не хотела быть узнанной. Ей ни к чему юридическая ответственность, не говоря уже о гневе родителей, имена которых она раскрывала вопреки их желанию.

И снова я промчала Исаака через дорогу. Войдя в кофейню, сразу направилась к стойке.

– Эй, тут очередь, не видите? – рявкнул кто-то. Пропустив мимо ушей замечание качка в блестящем костюме, я поймала взгляд темноволосой женщины.

– Добрый день, – сказала я, – можно с вами поговорить?

Она покраснела и покачала головой.

– Извините, мы заняты.

– Я подожду. – Я облокотилась на стойку. Исаак принялся пинать стеклянную витрину с пирожными. Полезный ребенок.

Она глянула на меня, затем пожала плечами и подозвала молодого работника. Он занял ее место; она поднырнула под стойкой, и мы пошли к столику в дальнем углу.

Я вытащила из сетки на коляске пару картонных книжек и усадила Исаака на скамейку недалеко от женщины. С книгами и пакетиками сахара на столе он просидит спокойно хотя бы несколько минут.

– Здравствуйте, Кэндис, – сказала я. Имя было написано на значке, приколотом к рубашке.

Она промолчала.

– Кажется, у нас есть общий друг.

– Да? Кто же? – Судя по всему, она в этом очень сомневалась.

– Бобби Кац.

Кэндис вспыхнула и уставилась на свои ногти, обгрызенные до мяса.

– Вы знаете Бобби? – прошептала она упавшим тоном.

Тут я поняла, что она не в курсе. Тяжело было сообщать ей об этом первой. Я взяла ее за руку.

– Мне жаль, что придется вам это сказать… – начала я.

Она отдернула руку.

– Что? – голос был глухим и хриплым.

– Бобби умер десять дней назад. Мне очень жаль.

Кажется, ее лицо посерело прямо на глазах. Прыщи и шрамы заалели на мертвенно-бледной коже.

– Что? Как?

Я глубоко вздохнула и принялась излагать эти жуткие подробности, понизив голос, чтобы Исаак не слышал.

– Не совсем понятно. Сейчас известно только одно – его нашли мертвым в своей машине на Тихоокеанском Прибрежном шоссе, к югу от каньона Санта-Моники. В руке был пистолет. Судя по всему, он покончил с собой.

– Нет! – На ее вопль обернулась вся очередь. Исаак прохныкал:

– Мама!

– Все хорошо, малыш, – сказала я, подошла и обняла его. Он аккуратно раскладывал сахар и сахарозаменитель, чередуя белые, синие и розовые упаковки.

– Поиграй еще, ладно?

Он кивнул, и я вернулась к Кэндис. Закрыв лицо руками, она нервно ковыряла прыщи на лбу.

– Я не понимала, почему он не отвечает на мои письма. Я всю неделю писала писем по десять в день, – сказала она.

Тогда я поняла, что, увлеченная просмотром его архивов, не додумалась проверить, есть ли для Бобби новые сообщения. Надо не забыть загрузиться с его ноутбука и скачать новые письма, когда доберусь до дома.

– Кэндис, я надеюсь, у вас есть что мне рассказать.

Она взглянула на меня с подозрением.

– Я провожу для Бетси, невесты Бобби, небольшое расследование. Мы пытаемся выяснить, что происходило с ним в течение последних двух месяцев.

Когда я произнесла имя Бетси, Кэндис стиснула зубы.

– Не могу ничем помочь.

– А я думаю, можете. Я знаю, что Бобби нашел вас через сайт «Право знать». Я знаю, что вы помогали Бобби искать его настоящих родителей. Расскажите что-нибудь о вашей организации.

Она насторожилась.

– Что, например?

– Это организация для приемных детей, которые ищут своих настоящих родителей, правильно?

– Не только. Мы работаем и с родителями. С кем угодно, кому нужна информация. Но в основном это действительно потерянные дети.

Это меня удивило.

– Какую информацию вы предоставляете?

– «Право знать» – это в основном информационный центр. Мы собираем данные, идеи о том, где и как искать. В таком духе.

– Вы его основали?

– Да, мне пришла в голову эта мысль после того, как я два года искала свою мать. В конце концов я нашла родных через Общество Потерянных Птиц. Они помогают потерянным и похищенным детям индейцев вернуться домой. Я лакота. Частично. Моя мать наполовину индеанка, а бабушка всю жизнь прожила в резервации.

Присмотревшись к ней получше, я действительно заметила индейские черты, хотя, может, дело просто в темных волосах или слегка выступающих скулах.

– Вы нашли мать?

Кэндис пожала плечами:

– Да, но я ей была не нужна. Понимаете, приняла культуру белого человека. Но моя бабушка, ее мать, замечательная. Мы с ней дружили, пока она не умерла. С ней я обрела дом. Если бы меня не украли в детстве, я бы росла в резервации, а не в Ньюпорт-Бич.

Я подавила желание заметить, что многие предпочли бы расти в большом городе на побережье, чем в индейской резервации тех времен, когда там еще не открыли игорные дома, где царит безработица, а медицина и образование ниже среднего. Но, с другой стороны, что я знаю о том, как пусто на душе у индейских детей, оторванных от своего народа?

– Вы основали «Право знать», чтобы помочь тем, кто оказался в подобном положении? – спросила я.

– Да. Понимаете, в такой ситуации никому нет дела до ребенка. Все носятся с правами матери и усыновителей. Но никто не думает о том, что ребенок имеет право знать, кто он, даже если его родная мать скрывается.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему ребенок имеет на это право? Если мать отдала его и не хочет, чтобы о ней знали, зачем рассказывать о ней ребенку?

Кэндис бросила на меня сердитый взгляд, недовольная тем, что я усомнилась в ее правоте.

– Самое очевидное – это здоровье. Например, Бобби. Если бы он не сдал анализы, у него мог бы родиться ребенок с этой ужасной болезнью, как она там называется?

– Болезнь Тея-Сакса.

– Да, болезнь Тея-Сакса. Ему повезло, он сдал анализы. А если бы не сдал?

– Тогда его невеста тоже должна быть носителем болезни. Но я вас понимаю. Есть масса наследственных болезней, о которых человек должен знать.

– Вы не представляете, каково ходить к врачу. Он спрашивает о твоей семье, о болезнях вроде рака или диабета. А ты можешь сказать только: «Я не знаю». Это ужасно, – сказала Кэндис, стуча по столу, чтобы подчеркнуть значение слов. – Почему усыновленные дети должны быть лишены медицинской информации, которая может спасти их жизнь?

Сила ее эмоций поразила меня, и я невольно от нее отодвинулась. Она заметила это и смутилась.

Я не хотела ставить ее в неловкое положение, поэтому произнесла самым примирительным тоном:

– Да, действительно. Никогда об этом не задумывалась. Но ведь можно требовать у родителей историю болезни, когда они отдают своих детей?

Она откинулась на спинку стула и резко покачала головой:

– Вы ничего не поняли. Дело не только в болезнях. А в том, кто ты. Я индеанка. Знаете, что это значит? Это причина, по которой я не была счастлива в мире белого человека. – Она сердитым взмахом руки указала на скамейки, аккуратно подобранные рекламные плакаты, маленькие деревянные столы, белых людей, пьющих кофе. – Всю жизнь я не находила себе места. И если бы я не выяснила, кто моя мать, то так бы и не узнала почему. А теперь я знаю. Я лакота. И никто от меня этого не скроет. Даже мать.

Она снова ударила кулаком по столу. Исаак испуганно посмотрел на нас, и я поманила его к себе. Он подбежал ко мне, и я усадила его на колени.

– Спасибо, Кэндис, – сказала я. – Я об этом раньше не задумывалась. Спасибо, что вы уделили мне время и просветили меня.

Мы обе понимали, что это грубая лесть. Но я все равно изобразила самую очаровательную из своих улыбок.

– Бетси, невеста Бобби, хочет выяснить, что с ним произошло. Как я понимаю, вы нашли для Бобби важную информацию, и он встречался с вами здесь. Я должна знать, о чем вы говорили.

– Почему я должна вам говорить? Я вас не знаю. Я даже Бетси не знаю. – Это имя прозвучало так, словно она выпила скисшего молока.

– Ради бога, Кэндис. Я не хочу создавать вам проблемы. Я просто пытаюсь выяснить, что Бобби делал перед смертью. Мы должны узнать, почему он покончил с собой. Если, конечно, покончил.

Она прищурилась.

– Вы думаете, его убили?

Думала ли я так? Это казалось еще невероятнее того, что этот веселый жизнерадостный парень покончил с собой.

– Не знаю. Как раз в этом я и хочу разобраться.

– Вы детектив, что ли?

Тут я замолчала. Как просто было сказать: «Да, я детектив».

Но вместо этого я покачала головой:

– Я просто друг. Прошу вас, Кэндис. Что вы обнаружили?

– Откуда я знаю, может, вы собираетесь пришить это дело мне? – спросила она, скрестив руки на своей объемной груди.

Я опешила. Пришить ей что? Смерть Бобби? Я развела руками.

– Я ничего никому не собираюсь пришить. Я просто хочу выяснить, нашел ли Бобби своих настоящих родителей. И я знаю, что вы можете мне помочь.

– Мама, – захныкал Исаак. Очевидно, его пугал тон нашей беседы. Не хотелось продолжать разговор при нем. Я обняла его и поцеловала. Затем отыскала в сумке визитку из тех, что Питер сделал для меня на прошлое Рождество. Они были салатовыми, а мое имя, телефон и адрес электронной почты пропечатаны темно-зеленым.

– Вот мой телефон. Звоните, если надумаете поговорить. Надеюсь, вы не против, если я назову ваше имя полицейским, которые расследуют… – Я посмотрела на Исаака, сидящего у меня на коленях, и прикусила язык.

– Нет! – воскликнула Кэндис. Затем, явно смущенная своей горячностью, продолжила: – Не вовлекайте меня в это дело. Ради «Права знать».

Она помолчала, потом наклонилась ко мне и прошептала:

– Могу сказать только одно: Бобби родился в Мемориальной больнице Хаверфорда в Пасадене. Больше я ничего не знаю. Но этого должно быть достаточно, чтобы найти его мать.

7

Новый офис Эла состоял из телефона, карточного стола и старого шкафа для бумаг, задвинутого в угол его гаража в Вестминстере, маленьком городе к югу от центра Лос-Анджелеса.

– Хорошая нора, – сказала я.

Я позвонила ему, когда ехала домой от Кэндис, чтобы спросить, как выяснить имена всех младенцев, родившихся в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года, а также узнать, что слышно от его друзей из полиции.

– Похоже на самоубийство, – заявил он.

– Но они не уверены?

– Есть сомнения.

– Например? Расскажи, на что обращают внимание при расследовании подозрительной смерти, чтобы определить, убийство это или самоубийство.

– На многое. Например, есть или нет орудие убийства.

– Они же нашли пистолет в машине.

– И не где-нибудь, а у него в руке.

– Правильно, в руке. Что еще?

– Они исследуют траекторию полета пули. То есть мог ли человек застрелиться под таким углом.

– В случае с Бобби они это сделали?

– Да, но это ничего не дало. Траектория соответствует варианту самоубийства, но не исключает и убийства.

– Что-нибудь еще?

– Конечно. Есть ли отпечатки пальцев в машине.

– И что?

– Там были отпечатки, много. Твой друг возил многих.

Я вздохнула:

– Что-нибудь существенное? Следы на кончиках пальцев? Если он сам стрелял, на пальце должен остаться след от выстрела?

– Молодец, подруга. Конечно, должен.

– Ну и как, был?

– Можно сказать и так.

– В смысле?

– В смысле, не такой уж четкий, но достаточный, чтобы предположить самоубийство.

– Проще говоря, ни одна из версий не доказана?

– Сейчас они могут сделать несколько выводов: самоубийство, смерть от руки неизвестного или неизвестных.

– И на чем они остановились? Что они собираются делать?

– По обстоятельствам. Он не оставил записки, то есть они могут предположить убийство, будут опрашивать родственников и так далее.

– Они сделают это?

– Возможно. Зависит от того, сколько еще убийств у них на руках.

Я рассказала об интернетных покупках Бобби.

– Зачем человеку, собирающемуся покончить с собой, покупать наладонник? – спросила я. – Это бессмысленно.

– Ты права. Действительно, не за чем. Но, может, это было сиюминутное решение. Вот что, я позвоню одному другу, пусть кто-нибудь проверит платежи по кредитке Бобби за несколько дней до смерти. Возможно, они это уже сделали. Но я все равно позвоню.

– Спасибо, Эл.

– Не за что. Если что-нибудь выясню про больницу, сообщу.

Эл позвонил через два дня после этого разговора и пригласил меня на «консультацию». Я оставила Исаака с Питером – они собирались пойти в книжный, поискать новые комиксы «Золотое яблоко», а я отвезла Руби в сад и направилась в Вестминстер.

Я села на белый пластиковый стул, который Эл принес с кухни.

– Ну, как идут дела? – спросила я.

– Нормально. Кстати, ты подумала над моим предложением?

– Ты о том, чтобы присоединиться к твоему процветающему бизнесу? – я обвела рукой гараж.

– Это временно. Скоро смогу позволить себе офис, а пока жена сказала, что если я целыми днями собираюсь сидеть дома, то хотя бы не должен путаться у нее под ногами.

– Не знаю, Эл. Мне это кажется бизнесом для одного.

– Это лишь начало. Я говорил, что собираюсь начать с судебных расследований. Может, займусь еще смертной казнью. Ты бы мне очень пригодилась – твой опыт в суде плюс мои способности детектива…. Ты не пожалеешь, Джулиет. Сто пятьдесят баксов в час, деньги рекой потекут.

Я кивнула. Не хотелось больше его поддразнивать, ведь он так в меня верил.

– А зачем тебе мой юридический опыт? В расследовании я мало что смыслю, поэтому я всегда и прошу помощи у тебя.

Он откинулся на спинку стула и положил ноги на карточный стол. На нем были светло-голубые расклешенные слаксы, золотистая рубашка и темно-синие носки в белую полоску. А туфли, казалось, из того же материала, что и мой стул. Интересно, они продавались в комплекте?

– Потому что ты адвокат и умеешь вести дело. Знаешь, что существенно для расследования, а что нет.

– Адвокаты, с которыми ты будешь работать, скажут тебе, что они хотят расследовать, и сами будут вести дела.

– Верно. Но с твоими знаниями мы оставим конкурентов далеко позади. И ты сама все время говоришь, что большинство адвокатов не могут отличить дерьма от повидла. Они платят нам, но часто не понимают, за что.

Это мне показалось разумным.

– Но у меня нет лицензии.

– И не нужно. В этом вся прелесть. Я частный детектив, у меня есть лицензия. Ты работаешь на меня. Назначим тебя на должность специалиста по защите или специалиста по смягчению наказания, если будем работать со смертной казнью. И тебе не надо будет сдавать экзамены и проходить практику. Или, если захочешь, подашь заявление на получение лицензии, сдашь экзамен, а практику потом пройдешь у меня.

Эта идея мне определенно нравилась. Без работы я заскучала, и чем дальше, тем сильнее. Мне не нравилось сидеть дома. Я ушла с работы, так как решила, что воспитание детей гораздо важнее, но иногда я сомневалась, что от вялой, вечно вздыхающей мамаши есть какой-то толк для Исаака и Руби. Действительно, счастлива за последние два года я была, лишь когда занималась чем-то, связанным с расследованием. Лишь тогда я чувствовала, что мой ум и опыт при деле. И в то же время я не готова была бросить дом и вернуться на работу, даже если пеленки, подгузники и коляски не радовали меня.

– Я ушла с работы, чтобы сидеть дома и воспитывать детей. Если бы мне снова захотелось работать, я бы вернулась на прежнее место.

– Твои дети еще не ходят в школу?

– Руби ходит в сад, а Исаак еще младенец. Почти. Ему два с половиной.

– Он тоже скоро пойдет в сад. Что ты будешь делать, пока их нет дома? Собираешься снова стать федеральным защитником?

Прямо в точку. Исаак в следующем году пойдет в сад, и что я буду делать? Жесткий график мне не подходит. Кому-то придется забирать детей из сада, а работа Питера слишком непредсказуема. Если я вернусь на работу, то не смогу приезжать за детьми вовремя, буду появляться дома к ужину, как это было с маленькой Руби. Мне это не нравилось тогда, не понравится и сейчас. С другой стороны, я не из тех, кто может скоротать время на занятиях аэробикой или помогать в районной больнице. Придется придумать какое-то занятие на полдня.

Мне все больше и больше хотелось принять предложение Эла. Но готова ли я к этому? Вряд ли.

– Не знаю, я подумаю. Короче, ты собираешься взять с меня сто пятьдесят баксов в час за то, чтобы выяснить, какие женщины рожали в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года?

Эл улыбнулся:

– Нет. Для тебя скидка.

– Спасибо. Так что насчет матерей?

– Изучи это, – он убрал ноги со стола и передал мне список из семи имен.

– Что это?

– Женщины, рожавшие в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года.

– Да ты что! Откуда это у тебя?

Он загадочно улыбнулся:

– Не скажу, профессиональная тайна. Право знать имеют только детективы.

– Ну Эл!

– Будешь со мной работать, тогда узнаешь.

Я изо всех сил стукнула его по ноге.

– Ладно, расскажу. Все оказалось очень просто. В больнице ведется запись родов, это понятно. Сейчас все данные заносятся в компьютер, и если тебе разрешен доступ или ты можешь как-то войти в систему, то нажимаешь на клавишу – и записи перед тобой. Поскольку это конфиденциальная информация, войти в систему, мягко говоря, нелегко. Хотя нам повезло, так как в Мемориальной больнице Хаверфорда старые записи в компьютер не перенесли. Мне пришло в голову, что списки вряд ли хранят в самой больнице – они занимают слишком много места. Я обзвонил несколько крупных хранилищ и узнал, в котором из них находятся старые документы этой больницы. Оно здесь неподалеку, поэтому я туда просто съездил.

– И тебе позволили их просмотреть?

– Ну, скажем так, дело в соответствующем вознаграждении. Ты должна мне сто долларов.

Я достала книжку и выписала чек. Эл любезно поблагодарил меня и сунул чек в карман.

– Нет, это тебе спасибо, – сказала я.

– К счастью для нас, записи аккуратно рассортированы. Я нашел всех женщин по дате.

Мы вместе просмотрели список.

Четыре женщины в день рождения Бобби родили девочек. Мать одного из трех мальчиков звали Мичико Танадзаки. Я решила, что могу смело ее исключить. Остались две женщины, некая Бренда Фесслер, которой в 1972 году было девятнадцать лет, и Сьюзен Мастерс, которой было двадцать шесть.

Эл обещал разузнать что-нибудь о них и охотно принял чек, который я ему выписала, чтобы покрыть расходы на поиск. Затем мы пошли общаться с его женой.

Жанель Хоки – милая темнокожая женщина с идеально выпрямленными волосами, которая предпочитала носить «двойки» и юбки до колен. Во многом она казалась не очень подходящей парой для Эла, с его костюмами для гольфа и короткой стрижкой. Кто бы мог подумать, что он женится на девушке другой расы. Они познакомились в конце шестидесятых, он тогда был полицейским в униформе, а она – штатским работником в Департаменте полиции Лос-Анджелеса. Они женаты уже почти тридцать лет, и у них две дочери старше двадцати.

Когда мы вошли, Жанель обмахивала коллекцию Эла розовой перьевой метелкой. Я была дома у Эла всего несколько раз, и от вида стеллажей с дробовиками, пистолетами и винтовками мурашки побежали по коже. Я скривилась и сдавленно простонала, так что он мог бы догадаться, что мне это все не нравится.

– Хочешь подержать что-нибудь? – спросил он невозмутимо.

– Нет! Почему мальчишек так тянет к пистолетам? Исаак точно так же на них помешан. Почему? Ты можешь мне это объяснить? Это что-то фаллическое?

Жанель улыбнулась:

– Если это фаллическое, что тогда скажешь обо мне? Я стреляла по мишеням несколько лет. А наша младшая дочь, Робин, имеет национальный разряд по биатлону. Она была запасным членом олимпийской команды.

– Ого, – сказала я. – А что это? Стрелять и ездить на велосипеде?

– Стрелять и кататься на лыжах, – сказал Эл. – Робин очень спортивная. Сейчас учится в колледже штата Калифорния, но подумывает об академии в Квантико.

– ФБР?

– Ну да. Из нее выйдет отличный полицейский.

Жанель вручила мне большую фотографию красивой, тщательно накрашенной молодой женщины, которая целилась из винтовки. Вьющиеся каштановые волосы скреплены на затылке черепаховой заколкой. Длинные ногти накрашены блестящим лаком цвета морской волны.

Дочери Эла прекрасны и талантливы. И не замужем. Достаточно взглянуть на эту оружейную комнату, чтобы понять почему. Наверное, их отец проделал дыру в каждом парне, который осмелился переступить порог.

Когда я вернулась, дома никого не оказалось, и на автоответчике горела лампочка. Первое сообщение оставил Питер, он говорил, что они с Исааком заберут Руби из сада и поедут в зоопарк в Гриффит-Паркс. Я вздохнула с облегчением. Слава богу, не пришлось ехать в это мрачное место, где в тесных клетках томятся несчастные звери.

Дальше шли сообщения от Бетси. Она звонила четыре раза, и к последнему у нее началась истерика. Прослушав запись несколько раз, я поняла, что Дэвид Кац заезжал за вещами Бобби и рассердился, что нет компьютера. Я набрала номер Бетси, и к своему ужасу услышала голос Бобби, который просил оставить сообщение после сигнала. Он звучал как всегда, с фирменным пожеланием «добиться лучшего» за этот день. У меня волосы встали дыбом. Сначала показалось странным, что Бетси оставила его голос на автоответчике. Но затем я поразмыслила, как на ее месте поступила бы сама. Наверное, у меня бы тоже рука не поднялась стереть голос Питера.

Я хотела оставить сообщение, но решила, что лучше съездить к ней. Кажется, Бетси было очень плохо. Ничего странного, если бы я застала ее в постели.

Но не тут-то было. Дверь квартиры оказалась распахнута настежь, Бетси металась по гостиной и пила воду из бутылки.

– Бетси! – позвала я.

– О господи! Слава богу, это ты! Ноутбук принесла, да? Он у тебя? Ты принесла? Он с тобой? – Слова лились неудержимым потоком.

– Да, он у меня. – Я показала ноутбук.

– О, слава богу. Я с ума схожу. Ты не представляешь. Этот идиот явился и наорал на меня. Сказал, что, если не отдам ноутбук, он подаст на меня в суд или в таком духе. Ненавижу все это семейство. Честно. Ты себе не представляешь. Я их ненавижу.

Я пристально посмотрела на Бетси. Она глотнула воды и свирепо отбросила с лица волосы.

– Что ты принимала, Бетси? – я старалась говорить мягко и нейтрально.

Она резко повернула ко мне голову. Ее нижняя губа дрожала.

– Ты это о чем? В чем ты меня обвиняешь? Ты такая же, как они. Все вы одинаковые.

Я подошла и обняла ее за плечи. К моему удивлению, она позволила отвести себя к дивану. У нее подкосились ноги, и она села. Лицо исказилось, она обхватила меня руками и заплакала.

– Извини. Господи, прости, пожалуйста. Я не хотела. Я просто… просто ничего не смогла с собой поделать. Брат Бобби меня так достал. Он так напугал меня. Я звонила тебе! – Она посмотрела на меня обвиняюще.

– Извини. Меня не было.

– Да, я звонила тебе. И я звонила моему проклятому опекуну. Никого не было. Что я могла сделать? Мой любимый умер, черт возьми. Я же все-таки человек, потому и сорвалась.

– Что ты приняла?

– Ничего. Пару таблеток. Ерунда. Чтоб хоть немного полегчало. Хоть какой-то просвет. А что тут такого? Ты знаешь, когда мне в последний раз было хорошо? Мне, черт побери, даже не надо, чтоб хорошо. Пусть хотя бы на минуту прекратится боль.

Неприятно было смотреть на Бетси, и я ничего не могла с этим поделать. Я понимаю, что зависимость – это болезнь. С ней очень трудно, почти невозможно бороться. Однако Бобби смог, и у Бетси тоже какое-то время получалось. Казалось, что, вернувшись к наркотикам, она предает его память и веру в нее.

– Может быть, еще раз позвонить опекуну? – предложила я.

Она взвилась.

– Ты что, сбрендила? Ты что, ненормальная? И что я скажу? «Привет, Энни, я сошла с ума! Приезжай, повеселимся?»

– Нет, но ты можешь попросить о помощи. Или ты снова решила сесть на метамфетамин?

Она гордо вздернула подбородок.

– Все, конец периоду воздержания? Ты хочешь в тюрьму? Ведь ты еще на испытательном сроке. Если тесты покажут, что ты принимаешь наркотики, тебя отправят прямиком в суд. Мы с тобой хорошо знаем, чем это кончится.

У нее снова задрожали губы.

– Я не хочу в тюрьму.

Она разревелась уже по-настоящему и указала на стол в углу. Я подошла и над телефоном обнаружила листок с номером пейджера Энни. Я набрала номер и повесила трубку. Телефон зазвонил почти сразу.

Седоволосая почтенная женщина, которую я видела на похоронах, была в гостиной уже через полчаса. Она обнимала Бетси, а та плакала. Я немного посидела с ними, затем понесла ноутбук в кабинет Бобби. Включила модем и запустила почтовую программу. Затем пошла на Yahoo.com и завела себе ящик под вымышленным именем. Осторожность не помешает. Я скачала все сообщения, которые пришли Бобби, и переслала их на свой новый адрес в Yahoo. Теперь эти письма у меня, и никто об этом не знает.

Бетси и Энни все еще сидели в обнимку на диване.

– Его надо отнести родителям Бобби, – я показала на ноутбук, который убрала в кейс.

Энни кивнула.

– Сама она вряд ли в состоянии, – сказала я, безуспешно пытаясь выдавить сочувственный тон.

– Вряд ли, конечно.

– Может, мне самой съездить?

Энни снова кивнула, а Бетси зарыдала еще громче.

8

Дверь дома Кацев открыл Дэвид, брат Бобби. Он сразу вспомнил, что видел меня на похоронах. Впустил меня с некоторой неохотой и провел в большую гостиную, где в прошлый раз проходил обряд шива. На блестящем коричневом диване сидела, поджав под себя ноги, его мать, туфли-лодочки аккуратно стояли на ковре под кофейным столиком. Когда я вошла, она отложила медицинский журнал и неохотно приподнялась. Я жестом остановила ее и села в твидовое кресло напротив дивана. Комната была выдержана в коричневых и серых тонах. Ковер с коричневатыми разводами, мебель мягких земляных оттенков. Даже картины в тех же цветах. Над камином большой темный пейзаж с холмами, над диваном множество маленьких прямоугольных гравюр – от насыщенного кремового до черно-коричневого тонов. Сама доктор Кац сидела в кремовой водолазке и коричневой шерстяной юбке. Она отлично вписывалась в интерьер.

– Здравствуйте, – произнесла она с вопросительной ноткой, очевидно, недоумевая, что я тут делаю.

– Я Джулиет Эпплбаум, подруга и клиентка Бобби. Вы меня видели на похоронах, хотя, наверное, не помните.

– Да, конечно, – она выжидающе подняла брови.

– Джулиет, чем можем служить? – спросил Дэвид.

Я приподняла кейс с ноутбуком.

– Я принесла компьютер Бобби. Бетси попросила меня об этом. Как я понимаю, вы к ней за ним ходили.

Дэвид слегка покраснел. Наверное, представил, что человек со стороны может подумать, узнав, что он уносит из дома невесты Бобби ценные вещи.

– Мы… э… мы просто хотели убедиться, что вещи Бобби на месте. Принимая во внимание… трудности Бетси.

Я вручила ему компьютер. Не собиралась говорить Дэвиду, что понимаю его, хотя где-то была с ним согласна. Неизвестно, сорвалась Бетси именно из-за его прихода или нет. Было вполне понятно, почему родственники Бобби злятся на нее. Они считают, он мог покончить с собой потому, что она принимала наркотики. С другой стороны, у этих людей явно много денег. Зачем они забирают у Бетси безделушки и утварь? Какая им разница, если уж на то пошло, оставила бы она компьютер себе или продала, чтобы купить метамфетамин?

– А почему она не отдала мне компьютер, когда я забирал остальные вещи Бобби? – спросил Дэвид.

– Потому что он был у меня. – Как бы мне теперь это объяснить?

Они посмотрели на меня с недоумением. Я подумала, а не солгать ли, что взяла компьютер перед смертью Бобби. Но вспомнила, что говорю Руби, когда она сочиняет: будет очень стыдно, когда тайное станет явным.

– Я попросила у Бетси разрешения просмотреть файлы Бобби.

– Как вы сказали? – голос доктора Кац прозвучал резко. – Вы смотрели компьютерные файлы моего сына?

– Что, черт возьми, это значит? – спросил Дэвид, наклоняясь вперед в кресле.

– Мы с Бетси надеялись, что какой-нибудь из файлов поможет понять, почему он покончил с собой. Если так оно и было, – аккуратно добавила я.

Доктор Кац прищурила глаза.

– Если?

Я кивнула:

– Как я поняла, по крайней мере на похоронах, полиция окончательно не решила, это самоубийство или… или убийство.

Мать Бобби на секунду закрыла глаза.

– Простите меня, мисс… мисс…

– Эпплбаум.

– Мисс Эпплбаум, все же я не совсем понимаю, почему вы копались в личных вещах Бобби. Почему вообразили, будто вам это позволено.

Настала моя очередь краснеть.

– Бетси разрешила. Как невеста Бобби, как человек, живший с ним в одной квартире, она имеет на это право. – Я заговорила не менее официальным тоном, чем она.

– Вы что, детектив? – вмешался Дэвид.

Согласись я на предложение Эла, то ответила бы просто «да», и точка.

– Нет, но я адвокат, я специализируюсь в криминалистике. Я проводила некоторые… независимые расследования. Неофициально. Я делаю то же самое для Бетси.

– Что именно вы делаете? И зачем вам понадобился компьютер Бобби? – спросила мать.

Оба не сводили с меня глаз – строгая высокомерная доктор Кац и ее сын, придавленный горем и недоумением.

– Я просмотрела электронную почту Бобби, чтобы узнать, не связана ли его смерть с поиском родителей.

Доктор Кац напряглась.

– Ты должна была сказать ему, мама, – пробормотал Дэвид.

Она бросила взгляд на сына.

– Сейчас не время, Дэвид, – отрезала она и повернулась ко мне. – Ну, и как по-вашему?

– Простите, что?

– По вашему мнению, эти нелепые поиски «родной матери»… – она поморщилась, – связаны со смертью Бобби?

– Пока не знаю, – ответила я. – Бобби рассказывал о ней? Нашел он ее или нет? – Я умолчала, что почти отыскала мать Бобби сама. Сначала нужно выяснить, что известно им.

– Я не хотела обсуждать этот вопрос с сыном. И с вами этого обсуждать не хочу. Бобби сказал, что ищет эту женщину. Я пыталась его отговорить. Сказала ему, что раз она не захотела заботиться о нем в детстве, то вряд ли захочет общаться почти тридцать лет спустя. А также, что мы с отцом больше не собираемся вести эти глупые споры об усыновлении.

– Мама, ради бога, – проворчал Дэвид.

Она повернулась:

– Что? Что ради бога? Это ты виноват, Дэвид. Будь у тебя хоть капля совести, хоть капля соображения держать язык за зубами, ничего бы не случилось. Пока ты не взял на себя роль вестника правды, Бобби жил счастливо. Все мы жили счастливо.

– Правильно. Очень счастливо. Он был наркоманом, мама. Наркоманом.

– Зависимость – это болезнь. Более того, предрасположенность к ней передается по наследству.

Дэвид подпрыгнул на стуле.

– Конечно, мама. И ты ни в чем не виновата. Бобби сидел на наркотиках, потому что у него наследственность дурная. А не из-за тебя. Совсем не потому, что по твоей милости он всю жизнь чувствовал себя ошибкой природы. Ты даже не надеялась, что он чего-то добьется. Нет, не потому этот несчастный придурок кололся. Ты тут совсем ни при чем.

Он тяжелой походкой вышел из комнаты, затем резко захлопнулась входная дверь.

Несколько секунд доктор Кац сидела неподвижно. Затем повернулась ко мне.

– Прошу прощения за поведение своего сына.

Я промолчала. Я не знала, что сказать.

– Доктор Кац, почему вы от него скрывали?

Она сделала паузу, словно размышляя над ответом.

– Мы считали, что ему незачем знать. Бобби был нашим сыном. Мы любили его так же, как и остальных детей. Узнай он, что не родной нам, ему было бы больно. Так и получилось. Я лишний раз убедилась, что приняла правильное решение.

– Могу я спросить, почему вы усыновили Бобби?

– Можете, – ответила она. Похоже, ее саму удивило желание поговорить со мной. – Мы с мужем всегда хотели иметь четверых детей. Но после третьего кесарева сечения врач убедил меня больше не рожать. Утверждал, будто опасно. Дочь мне рассказала, что это была излишняя предосторожность. Если бы мы с Артуром знали, то завели бы своего ребенка.

В ее тоне отчетливо звучало сожаление.

Я не знала, что сказать. Видимо, она тут же пожалела, что так явно показала свои чувства по поводу вынужденного усыновления ребенка. Мы немного помолчали. Я слегка ерзала в кресле, скрещивая ноги. Она сидела неподвижно, лишь ноздри чуть раздувались при дыхании.

Наконец, она заговорила.

– Если я больше ничем вам не могу помочь… – и замолчала.

Я быстро встала.

– Держать ли вас в курсе событий? – спросила я.

– Так вы намерены продолжать… свое расследование? – По ее тону казалось, будто от самого слова по коже бегали мурашки.

Я кивнула:

– Простите.

Она слегка покачала головой, поднялась и проводила меня до парадного входа.

9

Как-то вечером Питер объявил, что у нас будет праздничный ужин, но не сказал, по какому поводу. Мы вчетвером пошли к Джованни, в итальянский ресторан, расположенный в торговом центре неподалеку. «У Джованни» – наш любимый ресторан, мы ходим туда уже несколько лет. Пусть он находится не в самом лучшем месте, зато еда там чудесная – простая и вкусная.

Дети отправились прямиком на кухню, они знали наверняка, что шеф-повар и его мать угостят их панна котта[3] или миндальной нугой. Мы с Питером сели за любимый столик и, как обычно, заказали бутылку кьянти.

– За что пьем? – спросила я, поднимая бокал.

– Есть два повода. Во-первых, Парнассус согласился на встречное предложение Тайлера. Я буду работать над «Пронзающим». А во-вторых, речь идет о бюджете в двадцать-тридцать миллионов долларов.

– Ого! Чудесно. И они увеличили твою квоту? – Голливудские сценаристы очень озабочены повышением своей квоты, то есть суммы, которую они получают за одну картину.

– Не настолько, как просил Тайлер, но достаточно. Еще немного, и купим дом.

– Питер, я тобой просто горжусь! – Мне ужасно хотелось уехать из сдвоенной квартиры, где мы с Питером жили с тех пор, как поселились в Лос-Анджелесе. Однако каждый раз, когда у нас набиралась достаточная сумма, чтобы купить дом в рассрочку, цены на недвижимость слегка вырастали. Сейчас они достигли астрономических, и я уже начинала терять надежду. Питер принес хорошую новость.

– Да, теперь я буду зарабатывать больше, – сказал муж.

– Ты молодец. Честно. – Я поцеловала его в щеку. – Если бы не ты, мы бы жили в трущобах.

Если бы не он, я бы работала в преуспевающей адвокатской конторе и получала бы кучу денег. Но не была бы счастлива. Ни на мгновение.

– А что там с делом твоего тренера?

Я держала Питера в курсе всего, что узнавала. Я описала сложную ситуацию усыновления Бобби и про то, как сузила круг поиска матери Бобби до двух человек. Я также рассказала ему о Кэндис и ее борьбе.

– Как все запущено, – сказал Питер.

– Не то слово.

– Знаешь, о чем я думаю? Если у тебя есть дети и ты усыновляешь еще одного, действительно ли возможно полюбить его так же сильно?

– Наверное, некоторые могут. Хотя непохоже, что у Кацев это получилось.

– Это, должно быть, нелегко. Вспомни, ведь мы все время говорим о том, как Руби похожа на тебя или что у Исаака моя способность сосредотачиваться.

– Сосредотачиваться? Скорее уж, одержимость.

– Не придирайся к словам. Мы постоянно обсуждаем, как они похожи на тебя или на меня. Сколько раз ты говорила, что Исаак похож на твоего отца? Ведь большей частью за это мы их так любим.

Задумавшись над его словами, я отпила глоток вина.

– Не знаю. Скорее, не «за что» любим, а «как». Для приемного ребенка будут другие «как», если ты понимаешь, о чем я. Ты любишь его не меньше. Просто по-другому. Мы ведь и своих детей любим по-разному.

Питер пожал плечами.

– Возможно. Вряд ли мы когда-либо узнаем. Ладно, значит, по-твоему, усыновление как-то связано с самоубийством Бобби.

– Если это самоубийство.

– Все еще есть сомнения? Что говорят в полиции?

– Кажется, они записали дело в подозрительные. – Я рассказала Питеру об интернетных покупках Бобби, и он согласился, что это не похоже на поведение самоубийцы. – Эл еще раз позвонил другу. Надеюсь, он убедит их получше присмотреться к делу Бобби.

– Как там Эл? Как его новый бизнес?

– Вроде хорошо. Да, кстати. Ни за что не поверишь. Самое смешное, он хочет, чтобы я работала с ним.

Питер серьезно посмотрел на меня.

– А что тут смешного?

– Как что? Чтобы я работала частным детективом? Как Эркюль Пуаро? Или Корделия Грей? Или Мэтлок?

– Мне кажется, что совместные расследования с Элом не такая уж безумная идея. У тебя же талант, это ясно. Вспомни, как ты расследовала убийство Абигайль Хетэвей или дело Фрэйдл Финкельштейн. Почему бы не сделать дар профессией?

– Потому что у меня уже есть профессия. Ну, или была. Я не хочу другую. В любом случае мне положено сидеть дома и воспитывать детей, не забыл?

Он пожал плечами.

– Ты решила, что не сможешь работать федеральным защитником на полставки. Может, получится на полставки детективом.

– Ничего не получится. Что я буду делать? Сидеть в пустом гараже Эла и помогать чистить коллекцию оружия? Я лучше займусь чем-нибудь поинтереснее.

– Например?

– Например, автобаза или вечеринки.

– Кстати, о вечеринках, – сказал он. – Я начинаю работать, так что ты завтра ведешь Руби с Исааком на день рождения к Ари. У меня встреча с исполнительным продюсером.

Он достал из кармана приглашение. Зелено-коричневый пятнистый листок.

– Натуральный камуфляж, – произнесла я.

Такое бывает только в Лос-Анджелесе? Или дело в том, что родители Ари, одногруппника Руби, родом из Израиля, и считают само собой разумеющимся, что армия – часть жизни? В любом случае праздник напоминал сцену из кинофильма «Рэмбо» или «Пушки острова Наварон». Исаак был счастлив, как никогда.

Комнату для игр украшали коричневые и зеленые флажки. В качестве праздничных шапочек на детях красовались лихие зеленые береты. Пришел даже настоящий солдат, Джейкоб, дядя Ари, недавно демобилизованный из израильской армии и сразу приехал в Лос-Анджелес, работать в сети электронных магазинов своего брата. Он надел израильскую военную форму, все, как положено: и погоны, и ремень, туго затянутый на талии, и темно-красные армейские ботинки. На плече висел черный игрушечный пулемет «узи» (по крайней мере, надеюсь, что игрушечный). Темные кудри выбивались из-под берета, такого же бордового, как его полные губы. Ресницы у него были длиннее моих.

Дети помаршировали строем по гостиной, затем устроили битву на водяных пистолетах во дворе за домом. Я смотрела только на дядю-солдата, стараясь не облизываться. Почему мне так нравятся люди в форме? Хотя я терпеть не могу оружие и парады, но есть что-то странно притягательное в симпатичной попке, обтянутой зелеными военными штанами.

Меня сильно воодушевлял солдат, но при этом оружие вызывало отвращение.

Слава богу, там была Стэйси.

Ее сын Зак постарше именинника, но так как он учился в одной школе с сестрой Ари, его тоже пригласили. Мы мирно беседовали на кухне.

– Ты представляешь? – спросила я.

Она закатила глаза и отбросила назад свои густые светлые волосы. Стэйси – из тех женщин, которые рождены, чтобы вызывать зависть. Она прекрасно выглядит, но не скрывает, что ее красота не столько от природы, сколько результат долгих усилий и немалых финансовых затрат. У нее всегда модная стрижка с элементами классики, и я не видела ее без макияжа после окончания колледжа. Ее жизнь тоже кажется безупречной. У нее красавец-муж, сын – математический гений, сама она – восходящая звезда Всемирных Талантов-Художников, самого большого агентства дарований в Голливуде. К сожалению, Стэйси вынуждена тратить силы не только на свою внешность, но и на поддержание образа идеальной семьи из-за постоянных измен мужа. Они с Энди много лет пытались развестись, ходили по психологам, а все потому, что она зарабатывает больше мужа, и по какой-то странной причине этот факт порождает в нем желание покупать дорогие машины и еще более дорогих женщин.

– Я просто не понимаю, честное слово. Почему мальчишки обожают оружие и солдат? – сказала я, понизив голос.

– Не знаю. Может, потому что их родители такие же, – ответила Стэйси.

– Такие же? Думаешь, у этих людей на самом деле есть оружие? – Я обвела рукой собравшихся голливудских и почти голливудских родителей. Казалось, будто все женщины подражают Стэйси, а мужчины довольны собой, потому что их доходы соответствуют их желаниям.

– Ты удивишься, – сказала моя подруга.

– И что, теперь мне спрашивать, есть ли оружие в доме, в который я отправляю поиграть Исаака и Руби?

– Мысль хорошая. Но ведь Руби сто раз была у меня дома, и тебя это не беспокоило.

У меня отвисла челюсть.

– У тебя есть пистолет?

Она кивнула:

– Маленький. Он у меня появился в прошлом году, после возвращения Энди.

– Серьезно? Почему?

– Помнишь его прошлогоднюю пассию?

– Разве их упомнишь?

Стэйси поморщилась:

– Да знаю я, знаю. Но эта была самая психованная. Когда он с ней порвал, она принялась названивать с утра до ночи. Мы сменили номер телефона, тогда она стала звонить мне на работу. Я так и видела сцену из «Рокового влечения», помнишь, там, где Гленн Клоуз сварила заживо кролика в кастрюле? Вот я и подготовилась на случай, если эта психичка явится за хомячком Зака.

Я что, единственный невооруженный человек в Лос-Анджелесе?

Гвоздем программы – клянусь, я не выдумываю – был полуметровый глиняный горшок с подарками в форме пистолета, дети радостно лупили по нему, а сияющие родители Ари снимали праздник на камеру, не упуская ни минуты. Дети дубасили горшок с полчаса, затем подошел Джейкоб, разбил горшок одним ударом автомата, и на головы детворе хлынул дождь пластмассовых солдатиков, водяных пистолетов, завернутых в фольгу шоколадных патронов. Бог знает, где они раздобыли конфетные пули.

После торта и мороженого я забрала моих и посадила в машину.

– Пистолетный праздник, – объявил Исаак, вне себя от восторга и счастья.

– Да. Вам понравилось? – спросила я у них.

– Мне нет, – преданно ответила Руби. – Мы не любим пистолеты, да, мама?

– Не любим.

– А я люблю, – сказал Исаак. – Я люблю пистолеты. Очень. И мне понравилось. Хочу так же дома, ладно?

– Только через мой труп, – я вспомнила Бобби Капа и то, что с ним сделало оружие.

– Нет! – завопил Исаак.

– Что случилось, солнышко? – спросила я, наклонившись к сыну, которого уже пристегнула к детскому сиденью.

Он обнял меня своими пухлыми ручками и крепко поцеловал в щеку.

– Не хочу твой труп.

Я тоже поцеловала его.

– Так просто говорят, зайка. Со мной все в порядке. Это просто значит, что я не хочу праздника с оружием.

– Почему? – заныл он.

– Я говорила тебе тысячу раз, детка. Оружие – плохое, оно убивает людей.

– Настоящее плохое. Оно убивает. А игрушечное – понарошку. Оно не по правде убивает.

Я удивилась. Неужели такой малыш понимает, что понарошку, а что – нет?

– Убивать плохо даже понарошку, Исаак.

Он выпятил нижнюю губу, глаза наполнились слезами.

– Я плохой мальчик? – прошептал он.

– Нет, конечно, нет! – я расцеловала его. – Ты очень хороший мальчик. Ты самый лучший мальчик.

– Мама! – вмешалась Руби.

– Что, детка?

– Ну, ты всегда говоришь Исааку, что оружие плохое. Вот Исаак и думает, что он плохой. Он ведь так сильно любит что-то плохое.

У меня глаза на лоб полезли. Я спросила:

– Это правда, Исаак? Ты думаешь, что ты плохой мальчик, потому что любишь оружие, а я говорю, что оно плохое?

Он разревелся и крепко прижался ко мне.

10

Вечером я наконец-то занялась чтением писем, которые пришли Бобби после смерти. Было несколько сообщений от клиентов, очевидно, написанных до его гибели, остальные от сетевых знакомых, которые не знали, что он умер. Были сообщения от группы поддержки усыновленных детей. Куча спама – ненужные письма от брокеров по ипотекам, порнографических сайтов и прочая ерунда. Но больше всего писем пришло от Кэндис.

Вначале она жаловалась на то, что Бобби не отвечает. Видимо, он долго ей не писал. Кэндис умоляла его «не разрывать связующую их нить». Другие сообщения были насчет письма, которое Бобби отправил своей матери. Кэндис убеждала его не обращать внимания на молчание этой женщины и связаться с ней. Судя по ворчливому тону письма, она уже не в первый раз давала такой совет, а однажды пригрозила, что сама «поедет туда» к этой женщине. После этих слов стояла символическая улыбка;), так что вряд ли она говорила всерьез. Хотя ее угроза не показалась мне такой уж пустой.

В следующем письме Кэндис извинялась за «разглагольствование» и просила Бобби позвонить или зайти в кафе. Затем последовала череда коротких сообщений. В нескольких она умоляла позвонить и вновь извинялась, что «была такой настырной». В конце концов она рассердилась и назвала его жестоким эгоистом, так как он не позволил ей быть рядом в «самый важный момент твоей жизни – кульминации всего твоего существования».

Далее пришло сообщений двадцать «Где ты?» и «Почему не отвечаешь?» Последнее начиналось словами «Ты же знаешь, что я люблю тебя». И все в том же духе. Она говорила, что задолго до их личной встречи поняла, что хочет посвятить себя ему. Кэндис настаивала, что их соединило общее горе, и бранила Бобби за то, что он не хочет строить с ней отношения, хотя они «родственные души». В конце она написала: «Я знаю, ты скажешь, что не хочешь быть со мной – во всех смыслах этого слова – потому, что считаешь меня своей „сестрой по духу“, а не любовницей. Но мы оба знаем, что это не так. Ответственность за Бетси не позволяет тебе осознать твою истинную судьбу. Но лакота знают – от судьбы не уйдешь. Ты не должен оставаться с этой окаменевшей пропащей душой, когда моя душа взывает к тебе».

Я со вздохом откинулась на спинку стула. Бедная Кэндис. Бедный Бобби. Честно говоря, сложно представить, что кто-то мог быть так страстно предан ему. Бобби, конечно, был симпатичным, но неярким. Его красота увяла, поблекла – как я предполагаю, из-за метамфетамина, поскольку стимуляторы губительны для кожи. Да, он держал себя в хорошей форме, работа обязывала, но его мышцы не были перекачаны или чересчур рельефны. У него было красивое, сильное и упругое тело, гладкий живот не походил на стиральную доску. Но Бобби не дотягивал до ловеласа из-за своего легкого, почти безобидного характера. С ним было приятно и весело. Он всегда был готов поддержать тебя или процитировать что-нибудь вдохновляющее из наставлений Общества Анонимных Алкоголиков. Но в нем не было страсти, пылкости и огня. Милый спокойный человек, но никак не «родственная душа». Хотя какое право я имею так говорить? Моя «родственная душа» большую часть времени играет с цифрами аукционов марочного вина и пишет о серийных убийствах, каннибализме и человеческих жертвоприношениях.

Утром позвонил Эл и сообщил, что ему почти нечего сообщить. Его источники в полиции Лос-Анджелеса не поведали ничего нового о смерти Бобби.

– В общем, скажем так, – произнес Эл. – Может, это самоубийство. А может, и нет. Сдается мне, они считают, что если это убийство, то из-за наркотиков. Ты же знаешь, что парень был наркоманом?

– Он завязал.

– Неважно. Наркоман всегда остается наркоманом, вот что я думаю.

Я поморщилась в трубку.

– Очень свежая мысль, Эл.

– Короче, пистолет не зарегистрирован ни на него, ни на кого-либо еще, но доказательств незаконного приобретения нет. Скорее всего, пистолет куплен на оружейной выставке, значит, не осталось никаких сведений о покупателе.

– Почему? Разве продавцы оружия не проверяют покупателей?

– Не на оружейных выставках.

– Почему?

Помолчав, Эл сказал:

– Честно говоря, я сам не понимаю. В любом случае это нас никуда не приведет. Все данные уничтожают после того, как человек получает чек.

– Что? – Это меня поразило. – Почему? Зачем уничтожать данные о человеке, который купил оружие?

– Милая моя, ты слышала о неприкосновенности личной жизни? Ты хочешь, чтобы правительство Соединенных Штатов следило за каждым шагом граждан?

– Конечно, я хочу, чтобы они следили за теми, кто покупает оружие! – воскликнула я.

Я почувствовала, что Эл буквально закипает на другом конце провода. Наконец он сказал:

– Слушай, ты, феминистка-пацифистка, я спорить с тобой не собираюсь. Вместо того чтобы орать, лучше бы спасибо сказала.

Упрек был заслуженный, и я прикусила язык.

– Ты прав. Огромное спасибо. Честно. Не злись, ладно?

Он вздохнул:

– Да ладно, ты не виновата. Ты просто запуталась. В общем, мне прислали данные по тем двум женщинам из больницы, я отправлю тебе по факсу.

– Спасибо, честное слово, я у тебя в долгу.

– Никаких долгов, давай лучше вместе работать.

Я засмеялась.

– Я серьезно, – сказал он.

Я была почти уверена, что Бренда Фесслер, младшая из женщин – мама Бобби. Я знала, что его усыновили через Службу еврейских семей, а фамилия Фесслер казалась еврейской. К тому же, по-моему, девятнадцатилетняя девушка скорее отдаст ребенка на усыновление, чем двадцатишестилетняя. Согласно досье она проживала в Рено, штат Невада. Я набрала номер, указанный на факсе, но телефон не отвечал. Я барабанила пальцами по столу, раздраженная молчанием. Потом подумала – какого черта, я могу позволить себе потратить девяносто центов, и позвонила в справочную. В списке Бренды Фесслер не оказалось, зато нашелся Джейсон Фесслер. Я рискнула набрать его номер. После первого же гудка трубку сняли, и мне ответил бодрый мужской голос. Не слишком рассчитывая на успех, я спросила Бренду, и мужчина крикнул: «Эй, мам! Тебе уже звонят по моему телефону! Держи трубку, давай мне ребенка».

– Алло? – голос оказался такой же звонкий и радостный, как у мужчины. Я понадеялась, что это именно та женщина, которая нужна.

– Здравствуйте, надеюсь, вы сможете мне помочь. Я ищу мать ребенка, родившегося в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года.

– Опять?

– Простите?

– Около месяца назад звонил приятный молодой человек и спрашивал то же самое. Он родился в этот день и разыскивал свою мать. Вы насчет того же ребенка?

– Да.

– Я могу сказать вам то же, что и ему. Очень жаль, но он не мой сын. Мой Джейсон родился в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972 года, и сейчас он здесь. Вы звоните к нему домой, и у меня на руках его сын, Джейсон-младший, ему полгода. Он просто куколка. Правда ведь? Ты моя любимая куколка. – Я поблагодарила счастливую бабушку за внимание и повесила трубку.

Остается Сьюзен Мастерс. Мастерс – ее девичья фамилия, а по мужу она Салливан. Меня смущало то, что замуж она вышла в 1968-м, за четыре года до рождения Бобби. Однако дата рождения и номер страховки совпадали. В больнице Сьюзен Салливан почему-то назвала девичью фамилию. Возможно, она собиралась отдать ребенка на усыновление и хотела остаться неизвестной.

Салливаны по-прежнему жили в Лос-Анджелесе, в Тихих Аллеях, небольшом красивом городке к северу от Санта-Моники. Я набрала номер, и почти сразу же ответил женский голос.

– Здравствуйте, мне нужна Сьюзен Салливан.

– Я слушаю. – Мне показалось или в ее голосе сквозило подозрение?

– Миссис Салливан, я ищу мать мальчика, родившегося в Мемориальной больнице Хаверфорда 15 февраля 1972…

Трубку повесили прежде, чем я договорила, и окончание фразы повисло в воздухе. Я набрала снова, в надежде, что нас просто разъединили, но к телефону никто не подошел. Сьюзен Мастерс Салливан не желала быть найденной. Но ее нашли. Я собиралась встретиться с ней и выяснить, что ей известно о смерти Бобби, независимо от того, хотела она меня видеть или нет.

К сожалению, еще надо было забрать Руби из сада. Исаак, который дремал все то время, что я говорила, даже не пошевелился, когда я взяла его на руки и отнесла в машину. За первые четыре месяца своей жизни он спал не больше двадцати минут, в результате чего я превратилась в круглую дуру, а мой брак подвергся тяжелому испытанию, такого мы не переживали ни до, ни после. А сейчас и духовой оркестр его не разбудит.

Я всего на семь минут опоздала в сад – мой рекорд; тем не менее дочь недовольно постукивала ногой по полу, сложив на груди тонкие руки. Сделав вид, что не замечаю ее раздражения, я сказала:

– Пойдем, солнышко. Я отвезу вас с Исааком домой, играть с папой.

– Почему? Я хочу играть с тобой.

– Извини, Руби, у меня дела.

– Что ты будешь делать?

Не могла же я сказать: «Расследовать убийство», поэтому объяснила, что пойду на вечеринку.

Видимо, она осталась довольна.

Почему-то я ожидала, что Сьюзен Салливан живет в маленьком симпатичном доме с верандой, на окаймленной деревьями улице. Увидев адрес, я сразу поняла, что ее дом не из дешевых, но при теперешней инфляции на рынке недвижимости даже небольшие коттеджи в Тихих Аллеях продаются за миллион баксов. Чего я не ожидала, так это дворца, который находится так далеко от шоссе, что на пути к нему стоит указатель «частная дорога». Я не ожидала, что там будет подъездная аллея из розового гравия, газоны и сады, насколько хватает глаз (по крайней мере, до рядов благоухающих эвкалиптов по границе участка). Из-за виллы с розовой отделкой виднелся облицованный мрамором бассейн. Я съежилась, когда колеса моего «вольво» раскидали аккуратный слой гравия и нарушили идеальную окружность дороги.

Богатые люди меня нервируют. Я порылась в сумочке, нашла старую помаду и аккуратно накрасила губы. Еще хотелось бы скрыть три прыща, которые красовались на подбородке. Я в очередной раз обругала Бога Прыщей, который не дал мне ни минуты передышки между подростковыми угрями и возрастными морщинками. Сначала у меня была одна проблема, потом стало две, и ни единого дня с гладкой кожей.

Я поправила свои короткие кудри. Хорошо хоть корни подкрасила. На моих бриджах цвета хаки темнело пятно от шоколадного молока, но я твердо решила на него не смотреть. Я была готова взглянуть, как живут избранные.

Я нажала на кнопку, и по дому разнесся звон колокольчиков. Дверь открыла пожилая мексиканка в простом сером халате.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Buenos dias. Estoy buscando la secora de la casa, Mrs. Sullivan.[4]

Женщина одарила меня широкой улыбкой, подсвеченной как минимум четырьмя серебряными зубами с одной стороны рта. Она провела меня в округлый холл, без умолку болтая по-испански, но лимит моих познаний был исчерпан. Потолок в холле возвышался не менее чем на двадцать-тридцать футов, по центру находился витраж, который отбрасывал цветные блики на мраморный пол и винтовую лестницу.

Через несколько секунд вернулась горничная. Впереди нее шла высокая блондинка в белом теннисном платье с зеленой окантовкой. Короткие крашеные волосы были рыжеватого оттенка, будто она хотела выглядеть, как в молодости. Но она выглядела не как загорелая блондинка с пляжа Калифорнии, а как бледная светловолосая англичанка. Такая поблекшая миловидность часто встречается у женщин подобного типа. Наверное, в свое время она была красавицей, но потом кожа стала дряблой, подбородок обвис. Хотя нос ее остался острым и резко очерченным. Близко посаженные бледно-голубые глаза беспокойно взглянули на меня, как будто она знала обо мне и с трепетом ожидала моего приезда.

– Чем могу служить? – Ее слова прозвучали так, словно на самом деле она хотела вышвырнуть меня из дома.

– Миссис Салливан, я не хочу доставлять вам неприятности, и мне очень неловко вас беспокоить. Но у меня умер друг, Бобби Кац, и кажется, что вы можете мне помочь.

Сьюзен бросила быстрый взгляд на горничную, которая все это время смотрела в пол.

– Вы свободны, Салюд. – В голосе родной матери Бобби прозвучала еле заметная нерешительность, будто она просила у пожилой женщины разрешения пользоваться властью, данной ей статусом.

– Я принесу вам лимонаду, миссис Сьюзен? Чаю со льдом? – спросила Салюд.

– Нет, спасибо, – сказала Сьюзен. Горничная ушла, и Сьюзен наконец посмотрела мне в глаза.

– Здесь нам не поговорить. Идемте в гостиную, – сказала она тихо.

Гостиная оказалась просторной комнатой с двумя тяжелыми резными деревянными дверьми. Длинный коридор тянулся через весь дом, одна его сторона выходила в открытый внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Множество стеклянных дверей были закрыты, чтобы не пропускать вечернюю прохладу.

Сьюзен села в фигурное кресло, а мне указала на такой же кожаный диван, шелковистая обивка которого приятно холодила ноги. Я представилась и рассказала, откуда знаю Бобби.

– Вы сказали, что он умер? – нерешительно спросила она.

– Да, мне очень жаль. Он умер две недели назад.

– Как это случилось?

– Пока неясно. В него стреляли, но полиция еще не определила, было ли это самоубийство или… убийство.

Она кивнула и принялась теребить бриллиантовый браслет на запястье.

– Миссис Салливан, я полагаю, вы встречались с Бобби, – сказала я.

– Он связался со мной. Как и вы. Это ведь вы звонили, да?

Я кивнула.

– Я сказала ему то же, что скажу и вам. Я не рожала в 1972 году. Я не его мать. Он ошибся.

Я задумалась. Возможно ли, что я нашла не того человека? Вполне. Но если я ошиблась, почему она так нервничает?

– Тут, кажется, нет сомнений, миссис Салливан. Женщина, родившая Бобби, носила ваше имя, у нее был такой же номер страховки и дата рождения.

Она не поднимала глаз от браслета, бриллианты отражали свет, и по стенам скакали солнечные зайчики.

– Это ошибка, извините, – настойчиво повторила она.

Я промолчала.

Вдруг она поднялась и прошлась по комнате.

– Вот, смотрите, – сказала она, показав мне рамку с двумя фотографиями молодых парней. – Это мои мальчики. Пи Джей родился в 1969-м, а Мэтью – в 74-м. Замуж я вышла в 1968-м. С какой стати мне отдавать ребенка на усыновление?

Я посмотрела на фотографии. Оба – голубоглазые блондины. И оба весьма похожи на Бобби.

Подняв брови, я перевела взгляд на Сьюзен. Тишину разорвал телефонный звонок, будто сирена, и мы обе вздрогнули. Вошла Салюд с радиотелефоном.

– Миссис Сьюзен, это мистер Патрик, – сказала она.

– Извините, – Сьюзен взяла трубку и быстро вышла из комнаты.

– Хотите лимонаду, мисс? – спросила Салюд.

– С удовольствием, – ответила я, и она вышла вслед за Сьюзен.

Я встала и принялась разглядывать фотографии, которые стояли повсюду – на рояле, на книжных полках, на столах. Я подошла поближе к большому серванту. Там я увидела фотографию мужчин в форме, в рабочей солдатской одежде и в камуфляжных беретах. На некоторых снимках – солдаты за огромными пулеметами. Солнце нещадно палит на их голые спины. Вьетнам.

В небольшой стеклянной шкатулке лежала медаль. Я присмотрелась. «Пурпурное Сердце». Интересно, когда именно Патрик Салливан служил в Юго-Восточной Азии? Не в июле ли, скажем, 1971 года, за девять месяцев до рождения Бобби?

В коридоре раздался голос Сьюзен.

– Возьми трубку, Мэтью.

– Нет, я не хочу об этом говорить, – ответил раздраженный мужской голос.

– Мэтью, отец хочет с тобой поговорить. Подойди к телефону.

– Я сказал, нет. Не желаю его слушать. Он два дня орет на меня. И вообще, мне пора на работу.

– Мэтью, дорогой, ну пожалуйста, – попросила она жалобно.

– Да пошел он. И ты тоже.

Хлопнула входная дверь. Сьюзен медленно прошла в гостиную.

Она сразу же поняла, что я невольно услышала их разговор.

– Мой сын Мэтью, – объяснила она, – они с отцом поссорились.

Я выдавила сочувственную улыбку.

– Скажите, миссис Салливан, ваш муж военный?

– Да, он был пилотом ВВС. Выпускник Академии, – ответила она механически.

– Он служил во Вьетнаме?

– Да. Мне очень жаль, что ваш друг умер. Поверьте. Но я не могу вам помочь. И мне уже пора. Я опаздываю на игру. – Сьюзен быстро направилась к выходу, открыла дверь и подождала меня. Я не могла придумать, как вызвать ее на разговор, поэтому взяла сумку и вышла. В коридоре я увидела Салюд, она держала высокий запотевший бокал, украшенный веточкой мяты. Горничная поймала мой взгляд, пожала плечами и сделала большой глоток.

11

Майор Патрик Салливан отслужил два срока во Вьетнаме в начале семидесятых. В сентябре 1972-го он был ранен в Северном Вьетнаме, но смог вернуться к своим, несмотря на переломы плеч и сильные ожоги на руках. Вскоре его демобилизовали. В архиве «Лос-Анджелес Таймс» нашлось много статей о его триумфальном возвращении, там была и фотография юной Сьюзен Салливан в розовой шляпке-таблетке. Она склонилась к двум мальчикам, а к ним через взлетную площадку бежит майор Салливан.

Поискав еще в архивах новостей в Интернете, я нашла статьи о семье Салливанов в Лос-Анджелесе и Санта-Барбаре, заглядывая в прошлое, насколько позволяли архивы. Особенно полезным оказался некролог Патрика Салливана. Он умер в 1980 году в возрасте семидесяти трех лет. Патрик-старший, в честь которого назвали его сына, майора Салливана, тоже служил пилотом ВВС Соединенных Штатов. В статье говорилось, что он принадлежит к старинному калифорнийскому роду, разбогатевшему во время золотой лихорадки. Затем они выгодно вложили деньги в недвижимость. Патрик Салливан-старший был близким другом архиепископа Тимоти Мэннинга и важной персоной в католическом обществе. Его потомки – сын майор Салливан и два внука, Патрик-младший и Мэтью. Еще один родственник – брат, отец Эдвард Салливан, провост университета Святого Игнатия. Завещание Патрика Салливана включало щедрый дар этому иезуитскому институту. В его честь назвали крыло здания, в котором располагался физический факультет.

Муж Сьюзен Салливан был на войне, к тому же ей надо было беречь репутацию известной католической семьи. Неудивительно, что Сьюзен, забеременев, решила это скрыть и отдать ребенка. Однако любопытно, почему она отдала его в Еврейскую службу усыновления.

Утром я поехала к Бетси и застала ее дома. У меня сложилось впечатление, что она никуда не выходила с моего последнего приезда. Наркотики она вроде не принимала. Бетси в огромных спортивных штанах и мужской фланелевой рубашке смотрела телевизор. Спутанные волосы торчали во все стороны. Она держала большую кружку, от которой шел пар.

– Хочешь мокко?

– С удовольствием, – сказала я.

Коляску, в которой посапывал Исаак, я поставила в углу гостиной, подальше от орущего телевизора. До квартиры я волокла коляску по лестнице, несколько раз крепко приложив ее о перила, в доме гремела музыка из шоу Джерри Спрингера, но Исаак продолжал безмятежно спать.

Я наблюдала, как Бетси вяло бродит по кухне. Она насыпала в кружку какао и ложку растворимого кофе, залила это все молоком и разогрела в микроволновке. Потом добавила взбитых сливок. При первом же глотке я подавилась. Не думаю, что Бетси сможет сделать карьеру в «Старбаксе».

– Вкусно, – сказала я.

– Это мой бодрящий напиток, в последние дни я только на нем и сижу. С тех пор, как выпила те… те… ну, ты знаешь. После того, как ты приходила. Меня тошнит от еды, но мне нужен сахар. И кофеин. Я сплю часов по двенадцать, даже после восьми чашек. – Бетси говорила монотонно и вяло. Она была похожа на персонаж рекламы «прозака» до принятия препарата.

– Милая моя, – сказала я, – конечно, это не мое дело, но, может, тебе стоит обратиться за помощью? Сходить к психологу? Кажется, ты в депрессии.

Она помотала головой.

– Не хватало еще, чтобы какой-то дурацкий психолог копался в моих личных делах.

Интересно, почему?

– После того, как ты выпила таблетки, ты ходила на собрание? – Я, в отличие от нее, могла называть вещи своими именами.

Она пожала плечами и громко отхлебнула из кружки.

– В общем, нет. Но они вроде как сами приходят. Все ребята, которые вылечились от зависимости, приходят в гости и пытаются меня взбодрить. Можно подумать, они что-то понимают. Никчемные неудачники.

Я поставила кружку на кофейный столик, где уже обитали несколько засохших чашек.

– Бетси, а ты не думаешь, что как раз они-то и понимают? Наверняка, у них тоже были проблемы, но они выстояли.

Она закатила глаза.

– А что с работой? Когда тебе надо возвращаться туда? – спросила я.

– Я не вернусь.

– Что?

– Я ушла с работы. Она мне никогда не нравилась. Сейчас меня это не волнует. Родственники Бобби забрали у меня все вещи и хотят выкинуть из квартиры, но кое в чем я оказалась умнее.

Я никогда не видела ее такой злющей, но старалась не судить строго. Я вспоминала Кюблер-Росса. Возможно, гнев – это стадия горя, через которую проходит каждый.

– В самом деле? – сдержанно поинтересовалась я.

– Ага. Остался наш свадебный счет. Хотя мы хранили деньги отдельно, у нас был общий счет для расходов на женитьбу. Родители Бобби о нем не знают, они считали, что мои родители дадут нам денег на свадьбу, – как будто она состоится. Как только я поняла, что эти ев… скряги собираются обобрать меня до нитки, я сняла все деньги со счета.

Она на самом деле хотела сказать «эти евреи»?

– Сколько там было? – спросила я. Нескромный вопрос, но Бетси не смутилась.

– Почти пятнадцать штук баксов. Особенно хорошо то, что большая часть этой суммы не моя. Когда мы открыли счет, я положила около пяти тысяч, но потом мне пришлось их потратить на того дорогого адвоката, которого ты нам посоветовала. Так что все эти пятнадцать тысяч – сбережения Бобби, и теперь они мои. Он бы порадовался, я знаю. – Очень довольная собой Бетси глотнула еще своего зелья.

Для родителей Бобби пятнадцать тысяч – ничто. Но для Бетси это достаточная сумма, чтобы какое-то время позволить себе не работать.

Бетси осушила кружку до дна и посмотрела на меня. На верхней губе у нее остался шоколад, и я с трудом сдержала порыв достать детскую салфетку и вытереть его.

– Что ты выяснила? Узнала какие-нибудь сплетни об этих мерзких Кацах?

Мне все неприятнее становилось слушать, как Бетси плюется ядом в людей, которые чуть не стали ее родственниками. Правда, и они к ней не слишком хорошо относились. Но она получала удовольствие от своей ненависти.

– Нет, – сказала я, – нас ведь не сплетни интересуют.

Она снова пожала плечами.

– Хотя мне кажется, я нашла родную мать Бобби.

Она оживилась:

– Правда? И кто она? Он с ней встречался? Какая она? Она замужем? Чем занимается ее муж? Они богатые?

Теперь мне стало совсем не по себе. Зачем ей знать, сколько денег у матери Бобби? Мне не хотелось вдаваться в подробности. Она не мой клиент, и я решила, что не обязана ей все рассказывать. Я ей ничего не обещала, а просто хотела понять, что случилось с моим другом, как он умер.

– Я пока еще не уверена, что это она. Когда что-нибудь узнаю, расскажу, хорошо? – ответила я.

– Как хочешь, – отозвалась Бетси, явно потеряв интерес.

Исаак проснулся, когда я с грохотом спускала коляску по ступенькам. Как только я посадила его в машину, он захныкал. Даже любимая музыка – «Лучшие хиты „Коустерс“» – его не успокоила. Я решила заключить с ним сделку и посулила полчаса на площадке, если он обещает потом хорошо себя вести и поехать со мной на взрослую встречу.

Как только мы дошли до площадки, Исаак устремился к качелям. Девочка, которая сидела на них, не захотела уступить ему место, и он ее столкнул. Я подбежала к девочке, подняла ее и отдала маме, та выхватила ребенка у меня из рук. Исаак был временно удален с поля и особо не возражал. Я отпустила его при условии, что он станет «делиться». И он сделал это, «разделил» чужой совок – вырвал игрушку из рук малыша, прицелился ему в голову и завопил: «Пиф-паф! Ты убит!» Потом ткнул совком в мальчика. Сильно.

Меня с моим чудесным ребенком тут же выслали в дальний пустой угол площадки. Я беспомощно улыбнулась мамашам, которые недобрыми взглядами проводили нас в изгнание, и крикнула: «Зато у меня очень послушная дочка!» Я же не виновата, что мой сын ведет себя как отравленный тестостероном член Всемирной федерации борьбы. Мамаши одарили меня напоследок презрительными взглядами и крепостной стеной выстроились вокруг своих идеально послушных детишек, большая часть которых – мальчики, без сомнения, воспитанные более умелыми родителями, успешно поборовшими половые стереотипы.

Тем временем мой монструозный сын забрался ко мне на колени и начал крепко и нежно меня целовать.

– Ты моя любимая, – сказал он мне.

– Ты тоже мой любимый, но, пожалуйста, не обижай других детей.

Я вздохнула и тоже поцеловала его. Его щеки и шея оставались еще нежными и мягкими, как у младенца. Я фыркала ему в щеку и щекотала его губами, а он хохотал. Ну как такой сладкий мальчик может так безобразно себя вести?

Мы немного поиграли в своем углу и пошли на горку. Две мамаши быстро схватили и унесли своих девочек подальше от нас. Исаак пребывал в блаженном неведении по поводу своей отверженности. Он вскарабкался по лестнице и с радостным воплем скатился с горки.

Неужели дело в том, что он мальчик? Руби такая упрямая, несдержанная и своенравная, но в целом послушная. Конечно, с ней тоже всякое бывало, но она никогда не лупила детей по голове элементами оборудования детской площадки. Исаак когда-то казался очень покладистым и до сих пор удивлял меня своей нежностью. Но в нем было столько же агрессии, сколько воды в Миссисипи, и она так же легко могла выйти из берегов. Я уверена, мы с Питером воспитываем обоих одинаково. Так в чем же дело? В таинственной Y-хромосоме? Или в самом Исааке? Наверное, у него просто такой характер, и все мои усилия заставить его измениться, походить на сестру, не только безнадежны, но и вредны для него. Может, вместо того чтобы пытаться подавить его чудесный живой темперамент, который приносит мне столько радости, – если только не выплескивается на доверчивых детей, – лучше просто направить его энергию в мирное русло. Например, на неодушевленные предметы.

Через полчаса, о которых мы договорились, Исаак охотно ушел с площадки. Ему надоело играть одному. Я снова пристегнула его к автомобильному сиденью, включила неизменных «Коустерс», и мы поехали в Тихие Аллеи. Я не задумываясь взяла Исаака с собой «на дело». Во-первых, мне не с кем было его оставить. Питер всю ночь работал над «Пронзающим» и вряд ли проснется до заката. Однако мои действия объяснялись не только этим. Есть что-то в матери с малышом, что располагает к доверительной беседе. Любая женщина, которая хоть раз ходила с ребенком на площадку, может это подтвердить. Матери многое рассказывают друг другу, даже если они не знакомы. Я уже не помню, сколько раз мне доверяли самые сокровенные тайны совершенно чужие женщины, пока наши дети резвились на карусели. Должна признать, что с ребенком-ниндзя я реже становилась поверенной в подробностях интимной жизни, чем со славной Руби на коленях, но поскольку у Сьюзен Салливан не было мальчика, которого Исаак мог бы дубасить, я решила, что все в порядке.

Либо мать Бобби постоянно ходила в белом теннисном платье, либо я опять случайно застала ее перед игрой. На этот раз Салюд не пригласила меня внутрь, а оставила нас с Исааком ждать у двери. Сьюзен выглядела так, словно собиралась сразу же выставить меня, но смягчилась, увидев кудрявую голову Исаака. У него не было очаровательных рыжих локонов сестры, зато белокурые волосы обрамляли обманчиво ангельскую мордашку.

– Может, пройдем во двор? – сказала она. – Там есть качели. На них катались еще мои дети. Не поднимается рука их убрать. Наверное, берегу для внуков.

Мы прошли за дом. Мои ноги путались в высокой мокрой траве. Широкий двор оказался таким же ухоженным, как и все остальное. По краям большого газона находились клумбы из серых и синих камней. На просторной игровой площадке стояли горки, турники, столбы, лестницы, качели, три домика и песочница. Исаак устремился туда.

– Он не ушибется, – сказала Сьюзен, – там опилки сантиметров на тридцать глубиной. Я все еще меняю их каждую весну.

Мы расположились в шезлонгах на краю внутреннего двора и какое-то время молча наблюдали за Исааком. Вне себя от счастья, он забирался наверх по веревочной лестнице и съезжал по пожарному столбу.

– Вы вернулись, – наконец проговорила Сьюзен.

– Да, – ответила я.

– Зачем?

– Ваш муж служил во Вьетнаме, когда родился Бобби.

Она не отвечала, просто крутила и крутила бриллиантовый браслет на запястье.

– Представляю, как вам было тяжело. Забеременеть при таких обстоятельствах, да еще учитывая, какая у него семья. – Я говорила мягко, но думаю, что вряд ли мой тон или слова заставили Сьюзен Мастерс Салливан наконец открыться. Просто ей отчаянно хотелось кому-то рассказать. Погиб ее сын, и неважно, что она его совсем не знала. Все же она горевала и нуждалась в сочувствии.

– Мне очень жаль, что он умер, – сказала Сьюзен, глядя в сторону. Ее голос был хриплым, как будто она сдерживала слезы.

– Да, – сказала я, – нам всем жаль. Он был прекрасным человеком.

– Я его почти не знала. Мы только один раз встречались.

Я молчала, из страха, что если заговорю, то замолчит она. Я вдруг поняла, что не дышу, и постаралась выдохнуть как можно тише.

– Мне было двадцать шесть, когда он родился. Почти через три года после замужества. Моя семья… совсем небольшая. Отец перевез нас сюда из Чикаго из-за Санта-Аниты. Это ипподром. Папа работал конюхом в Саратоге, в Нью-Йорке, и думал, что сделает карьеру, объезжая лошадей. Но все, заработанное в конюшне, он либо проигрывал, либо пропивал вечером по дороге домой. Семью содержала мать. Она работала диспетчером в такси.

Сьюзен посмотрела на меня и тут же отвернулась.

– Я вам рассказываю о своей несчастливой жизни не для того, чтобы вы меня жалели. Просто все это имеет отношение к случившемуся. Видите ли, когда я познакомилась с будущим мужем, он показался мне принцем из другого мира. А я была Золушкой. Он приехал домой на Рождество из Академии ВВС. Мы встретились на студенческой вечеринке, и он долго считал, что я учусь в колледже. Я даже не лгала, просто не стала его разубеждать. Когда он окончил Академию и поступил на службу, он так редко приезжал домой… Наверное, я просто уже не думала, что он знал, а что нет. Мы поженились поспешно. По известной причине. Только тогда выяснилось, что я не студентка колледжа, а девушка… другого сорта. Но было уже поздно.

– Я думаю, его родители сразу поняли, что я не та, кем казалась. Они меня никогда не любили. Ни тогда, ни после рождения детей. Пока Патрик был за границей, они снимали для меня маленький дом в Беверли-Хиллз, оплачивали все счета. Мэри-Маргарет даже отвела меня к своему акушеру. Для Пи Джея наняли няню. Мэри-Маргарет исподволь учила меня быть Салливан. Как будто хотела воспитать идеальную жену для Патрика.

Я задыхалась или же была одинока. Забавно, от тебя столько ждут и требуют, но все равно ты отчаянно одинок.

Я понимающе кивнула. Я чувствовала себя так же, когда родилась Руби. Иногда казалось, что рождение ребенка делает тебя самой одинокой в мире. Ты всецело в чьем-либо распоряжении, у тебя нет ни минуты на себя, и все равно ты совершенно один.

– Я познакомилась с отцом Бобби в книжном магазине Папы Баха. Я иногда убегала туда, когда приходила няня. Она меня пугала своим явным недовольством, что я такая неопытная мать. Я уверена, она рассказывала Мэри-Маргарет обо всех моих ошибках. Так вот, однажды утром я пошла в книжный магазин, и тот симпатичный молодой человек не сводил с меня глаз. Позже он пригласил меня на чашку кофе. Не знаю, почему я согласилась. Как я уже сказала, наверное, от одиночества. Мы пили кофе и разговаривали. Он работал врачом. Педиатром. Он был красив. Не как Патрик, – шикарный блондин, – а темноволосый и печальный. Он был евреем, а я мало знала евреев. Я училась в католической школе, а в колледж вообще не ходила.

Мы несколько раз встречались у Папы Баха. А однажды я пошла к нему домой. Не знаю почему. Я никогда этого не понимала. Просто так получилось. Это было глупо. Но шел семьдесят первый. Люди так делали. Ну, по крайней мере, я думала, что делали. Ничего бы не случилось, я бы забыла об этом. – Она густо покраснела. – Но резинка… порвалась, – прошептала она.

Я снова кивнула.

Она помолчала, откашлялась и продолжила уже окрепшим голосом.

– Я забеременела и не знала, что делать. Сначала я хотела обмануть Патрика и его семью. Родители Патрика отправили меня на неделю к Патрику в Японию, примерно за месяц до того, как это случилось. Думаю, я могла бы сказать, что забеременела тогда, но была вероятность, что все раскроется. Я так чувствовала.

– Почему? – спросила я. – Почему вы были так уверены?

Она снова вспыхнула и посмотрела через двор на играющего Исаака. Он лежал на животе на площадке и рыл ямку пальцами ног.

– Во-первых, из-за срока. Ребенок родился бы на месяц позже. Правда, он появился примерно на неделю раньше. Наверное, я могла бы это как-то уладить. Например, уехать рожать в другое место, а потом обмануть насчет его возраста. Но есть кое-что еще.

– Что?

– Я сказала, этот человек был… евреем. С характерной внешностью. Темноволосый.

Я ожидала, что она скажет что-нибудь о размере носа своего любовника, но она воздержалась. Наверное, в какой-то момент ей пришло в голову, что Эпплбаум – не совсем американская фамилия.

– Вы не думали, что это можно как-то объяснить?

– Нет. Я была уверена, что Патрик догадается.

– Ирония судьбы, – вздохнула я.

– Что именно?

– Бобби ведь был блондином, очень похожим на сводных братьев.

Она кивнула.

– Да, похож. Они все трое в меня. Но я же не знала, что так получится. А если бы он пошел в отца?

Я согласилась.

– Слава богу, что я так поступила, учитывая некоторые обстоятельства, – сказала она.

– Простите?

– Эта болезнь Тея-Сакса. Еврейская болезнь. Даже если бы я скрыла правду от Патрика в самом начале, он бы узнал позже, потому что у Бобби была еврейская генетическая болезнь.

– Скорее всего, вы бы о ней и не узнали.

– Это почему?

– Бобби сдавал анализ только потому, что он еврей. Останься он у вас, ему не за чем было бы это делать. Конечно, если бы он не собрался жениться на еврейке.

– Сомневаюсь, что мой сын сделал бы это… – сказала она и осеклась, наверное, вспомнила, кто я. – Я хочу сказать, они не пересекаются с евреями. Они ходили в католические школы, как я и мой муж. Но мы бы все равно узнали.

– Откуда?

– Мы все сдавали этот анализ несколько лет назад.

– Зачем? – Я изумилась. Для чего ей было сдавать анализ на болезнь Тея-Сакса?

– У внучки моей сестры обнаружили кистозный фиброз. Ее врачи из Калифорнийского университета попросили всю семью пройти генетический анализ.

– То есть? Как кистозный фиброз связан с болезнью Тея-Сакса?

– Мы сдавали общий анализ. Нас проверяли сразу на три болезни – кистозный фиброз, болезнь Тея-Сакса и что-то еще – караван? Канаван? Не помню. Они использовали этот общий анализ для всего исследования, и хотя мы не были в группе риска, нас проверяли наравне с остальными. У меня был положительный анализ на кистозный фиброз, а у Пи Джея и Мэтью – отрицательный. Естественно, ни у кого из нас не было Тея-Сакса и этой другой еврейской болезни. Если бы у Бобби нашли болезнь Тея-Сакса, то Патрик понял бы, что Бобби не его сын, а какого-то еврея.

– Тогда, думаю, вы правы. Вам повезло. – Я взглянула на Исаака, который копал нору в щепках. Он выглядел довольным, и я снова повернулась к матери Бобби.

– Как вы скрыли свою беременность?

– Это оказалось неожиданно легко. Хотя Пи Джею было уже полтора года, я все еще не избавилась от лишнего веса. Я носила ту же одежду, старалась есть поменьше и набрала не больше двадцати фунтов.

Я уставилась на нее с завистью. Двадцать фунтов? Да я набрала столько за первые три месяца!

– Никто и не заметил, – продолжала она. – Под конец я подолгу лежала в постели. Няне говорила, что у меня мигрень. Мэри-Маргарет заставила меня пойти к ее врачу, и я страшно перепугалась, что моя тайна раскроется. Но он не стал осматривать меня, прописал снотворное и отправил домой. Только на последнем месяце беременность стала заметна. Я попросила Мэри-Маргарет и Пата-старшего присмотреть за Пи Джеем. Сказала им, что еду в Аризону на курорт с минеральными водами, чтобы навсегда избавиться от лишнего веса к тому времени, как Патрик снова приедет домой в отпуск. Они купились. Думаю, они были рады избавиться от меня на какое-то время.

– Вместо этого я поехала к матери в Пасадену и родила ребенка в Мемориальной больнице Хаверфорда. Зарегистрировалась как Сьюзен Мастерс, вот и все. Я отдала ребенка в Службу Еврейских семей и вернулась домой.

– Почему в Службу Еврейских семей, а не в католическое агентство?

– Моя мать хотела, чтобы я обратилась в католический благотворительный центр, уговаривала меня пойти в Дом матери святой Анны. Это дом для незамужних матерей Лос-Анджелеса. Но я была замужем и не могла туда пойти. Я должна была отдать ребенка евреям.

– Почему? – снова спросила я.

– Нечестно было бы отдать полуеврея католикам.

– Нечестно?

– Из-за моего имени они решили бы, что он католик. Но в нем еврейская кровь.

Я не поняла.

– И что?

– Они бы усыновили еврея. Это было бы неправильно.

Я уставилась на нее и какое-то время молчала. Неужели ей была невыносима мысль, что ребенок с еврейской кровью попадет в семью ни о чем не подозревающих католиков? Как будто он – низкосортный товар?

Сьюзен не заметила моего замешательства. Она назвала мне имя родного отца Бобби, – доктор Рубен Нейдельман. Бобби она его тоже сказала. Но виделся ли он с отцом, ей неизвестно.

Записывая имя отца Бобби на клочке бумаги, я услышала вопль Исаака. Я подняла голову, и у меня дух перехватило. Моего сына подсаживал на качели симпатичный молодой блондин. На мгновение мне показалось, что это Бобби. Сьюзен Салливан проследила за моим взглядом.

– Это мой сын Мэтью, – сказала она с любовью. – Помню, маленьким он был очень похож на вашего сына, и я его сажала на те же самые качели.

– Они с Бобби так похожи, – сказала я.

Сьюзен слабо улыбнулась, ее губы задрожали.

– Как братья, – тихо произнесла она.

– Ну, это понятно, – я тут же пожалела о своих словах. Жестоко напоминать ей, что Бобби тоже ее сын, как и этот парень. Почему-то мне хотелось защищать Сьюзен, она казалась такой хрупкой и ранимой. А с другой стороны, эта женщина явно презирала таких, как я.

По дороге домой я ощущала некое недовольство. Я уже почти забыла, что еврейка. Вышла замуж за протестанта с английскими корнями и практически не задумывалась об антисемитизме. Меня никогда не обзывали жидовкой. И вроде бы никогда не отказывались брать на работу или дружить со мной из-за моего происхождения. К счастью, я ни разу не сталкивалась с предрассудками и даже забыла, что в моей родной стране, в родном городе живут люди, для которых «еврей» означает нечто большее, чем тот, кто вешает на рождественскую елку несколько звезд Давида. Сьюзен Салливан отдала ребенка потому, что его отец еврей. Она очень вовремя съездила в Японию и могла убедить мужа и его семью, что это его ребенок, но все же отдала его. Сьюзен была уверена, что еврейская кровь его выдаст, что национальность окажется столь же очевидной, как рога на голове. Я повернула зеркало заднего вида и посмотрела на спящего Исаака. Похож ли он на еврея? В нем течет кровь польских евреев, его предки, если библейские легенды не лгут, некогда жили в каменистых пустынях Израиля. Заметен ли на его лице неизгладимый след многих поколений ростовщиков с орлиным носом?

Светлые волосы Исаака прилипли к влажному лбу. Голубые глаза закрыты, густые ресницы касаются круглых розовых щек. Пухлые губы вытянуты, наверное, ребенку снится сосок. По правде говоря, допускаю, что нос у моего сына несколько великоват для такого крошечного личика. Но унаследовал он его от папы, на физиономии которого скалистым утесом торчит громадный шнобель. Такой нос занял бы достойное место среди нацистских карикатур. А в Питере нет ни капли еврейской крови.

Моя бабушка, которая дожила до нашей свадьбы, плакала во время церемонии. Я думала, это потому, что мой муж не еврей. По настоятельной просьбе матери, я подошла к бабушке, готовясь пообещать растить детей в еврейской традиции.

– Горе-то какое! – причитала она, прижимая меня к груди. – Твой носик! Твой крошечный носик, шиксам на зависть, и все коту под хвост!

Из Тихих Аллей мы с Исааком поехали за Руби в еврейский детский сад. Как приятно вернуться в знакомый мир, где даже гой знает, кого и когда называть поцом и как есть бутерброд с пастрами.

По пути домой зазвонил телефон. Пока я его нашарила, чуть не вывернула на встречную полосу.

– Алло? – крикнула я, пытаясь переорать шум на дороге и треск помех.

– Мама! Опасно говорить по телефону в машине. Папа так сказал! – завопила Руби с заднего сиденья.

Я не послушала ни ее, ни свою совесть, и продолжила:

– Алло?

– Привет, это Кэндис. Помните? Подруга Бобби.

Вот это сюрприз. Не ожидала снова ее услышать.

– Откуда у вас мой номер? – спросила я несколько грубо.

– Ваш муж дал. Я позвонила по номеру с визитки, и мне сказали, что у вас есть сотовый. Надеюсь, не возражаете? Могу перезвонить попозже, если сейчас вам неудобно.

– Нет, нет, все нормально, – сказала я быстро.

– Просто звоню узнать, как дела. В смысле, как там дело Бобби.

Я поежилась. У меня не было «дела» или клиента. Одно лишь нездоровое любопытство.

– Нормально. Прекрасно. Вы что-нибудь можете мне сказать, Кэндис?

– Я? Нет. Я ведь ничего не знаю. Мне интересно, что вам удалось выяснить о смерти Бобби, о его матери. Или еще что-нибудь.

Я призадумалась, пытаясь понять, что на уме у этой женщины. Во время нашей последней встречи она была не слишком разговорчива и сказала мне только название больницы, в которой родился Бобби, да и то лишь, чтобы я не выдала ее полиции. Что ей нужно теперь?

– Я встречалась с родной матерью Бобби, – сказала я.

– Правда? Какая она? Он говорил с ней перед смертью? Она что-нибудь знает о его смерти? – вопросы лились из нее бурным потоком.

Я не ответила ни на один из них.

– Кэндис, Бобби упоминал что-нибудь о своем родном отце?

– Об отце? Нет. А что? Он его тоже нашел? Как его зовут? Бобби связался с ним?

Я решила не откровенничать с ней.

– Точно не знаю. Это все, что вы хотели?

– Нет, есть еще кое-что, – сказала она, понизив голос, будто собиралась поведать тайну. – Я много думала о Бобби, о его самоубийстве. Вначале считала, что он не мог убить себя, но потом появилось чувство, что вполне мог.

Я заинтересовалась. Она первая из всех знакомых Бобби предположила, что он мог решиться на этот шаг.

– Вот как? Почему вы так считаете?

– Понимаете, мы с Бобби хорошо знали друг друга. Даже очень хорошо. – Она неприятно хихикнула. – Он доверял мне такие тайны, которые не рассказывал больше никому.

– Например?

– Например, как несчастлив он в личной жизни. Как хотел уйти от Бетси, но чувствовал, что не может.

Я сбавила скорость, не хватало еще, чтобы мое любопытство довело до аварии.

– Почему он не мог уйти от нее?

– Она ведь была наркоманкой. Он боялся, что если бросит ее, она снова подсядет или того хуже…

– Что хуже?

– Ну там, с собой покончит…

– Но как это могло довести его до самоубийства?

– Все-таки вы плохо знали Бобби, не то, что я, – сказала она масляным голосом.

– Возможно. Тогда, может, вы мне объясните, как сложности с Бетси, если они были, могли подтолкнуть его к самоубийству?

– У Бобби была особая душа. Чувствительная душа. В этом мы с ним очень похожи. Такой эмоциональный шантаж держит нас, будто… капкан. Нам тяжело. Уверена, что с Бобби так и получилось. Он потерял себя. Перестал замечать тех, кто мог подарить ему покой и радость. Он не мог так больше жить.

Слова Кэндис не тронули меня ни на йоту. Я не видела в ней ни малейшего сходства с Бобби и очень сомневалась, что их «чувствительные души» так уж родственны. Более того, эта женщина любила его. Естественно, она обвиняет любовницу и невесту Бобби. Но, может, она преследовала еще более гнусную цель? Не пыталась ли направить меня по ложному следу? Она писала Бобби уже после того, как тело предали земле, и получается, ничего не знала и не имела отношения к его смерти. С другой стороны, хотя письма и кажутся искренними, нельзя исключить вариант, что это всего лишь уловка с целью отвести подозрения и подтвердить свою невиновность.

– Значит, вы считаете, что Бобби покончил с собой?

– Вполне вероятно. Хотя, конечно, могло быть по-другому.

– Например?

– Может, он, наконец, решил расстаться с Бетси раз и навсегда. И она решила, что лучше убить его, чем отпустить на свободу.

12

– Как ты думаешь, каннибалы едят своих детей, и если да, то как они размножаются?

То, что вопрос Питера ни в малейшей степени меня не обескуражил, прекрасно характеризует и наш брак, и профессию моего мужа.

– Вероятно, мама-каннибал начнет питаться собственными отпрысками, только если не будет никакой другой еды, – ответила я после некоторого раздумья.

– Гм. Неплохая мысль. Детоубийство из-за голода – вот что я искал для второго акта. Усилит напряжение как раз до нужной степени.

Мы лежали на диване, переплетя ноги, и приходили в себя после укладывания детей в кровать. Я чуть не связала Руби скакалкой или ремнем от костюма Бэтмена, но она все-таки согласилась улечься и послушать музыку. Еле слышно звучала песня «Шоу-бизнес – всем бизнесам бизнес» из мюзикла «Энни, вытаскивай пистолет». Дочь обожала эстрадные мелодии, она пародировала Этель Мерман почти так же хорошо, как отец.

– Я мог бы сделать карьеру на одних каннибалах. – Кажется, эта тема увлекла Питера не на шутку.

– Карьеру? А что это? – спросила я. Питер ткнул меня в бок пальцем ноги. Я заметила, что палец этот торчит из дырки.

– Тебе нужны новые носки.

– Мне всегда нужны новые носки. У нас очередное обсуждение на тему «хочу понять, что происходит в моей жизни»? Если да, то я налью себе кофе.

Я ткнула его в ответ, постаравшись попасть в самое щекотное место на боку.

– Нет. Мы вообще ничего не будем обсуждать. Разговаривать запрещается.

Минут двадцать мы предавались тому занятию, которое практически забросили после рождения детей. Потом включили телевизор и битый час созерцали окончание шпионского триллера, смутно припоминая, что недавно уже видели его. Вот вам преимущество родительской измотанности – можно смотреть фильм или читать книгу сколько угодно, при этом не запоминая ни единого поворота сюжета.

Наступило субботнее утро, единственный день недели, когда Питер просыпается вместе с детьми, а я занимаюсь своими делами. Сначала подумала съездить в спортзал – я не была там после смерти Бобби, – но не смогла себя заставить. Слишком непривычной и грустной казалась без него тренировка. А заниматься где-нибудь еще было лень.

Когда я уходила, мои увлеченно играли в какие-то замысловатые прятки. Дети прячутся и выкрикивают, где находятся, а Питер их ищет. «Мы в кладовой, папа! Нет, которая в коридоре!»

В Интернете я нашла доктора Рубена Нейдельмана минуты за четыре. Он работал заведующим детским онкологическим отделением медицинского центра «Синайские Кедры». Еще я обнаружила несколько статей о нем в «Лос-Анджелес Таймс», а также узнала, что он женат на докторе Лариссе Гринбаум, дерматологе. В телефонной книге не оказалось адреса Нейдельманов или Гринбаум-Нейдельманов (а люди еще удивляются, почему я не пишу свою фамилию через дефис). Я запустила юридическую поисковую систему Лексис, набрала их фамилии в базе данных недвижимости. Четыре года назад супруги купили дом на Холлихок Вэй в Брентвуде стоимостью 1,2 миллиона долларов. Их телефона там не оказалось, зато имелся адрес. Всемирная Паутина – лучший друг любопытной Варвары.

Я проехала через каменные ворота, за которыми начинался фешенебельный район Лос-Анджелеса, печально прославленный убийцей О. Дж. Симпсоном, чей припадок ярости так и остался ненаказанным. Какое странное совпадение, Бобби родился от доктора и был усыновлен тоже доктором. Иногда начинает казаться, что мечты сбываются у всех евреек, кроме моей матери.

Я пропетляла по трехполосным улицам мимо а-ля французского, а-ля испанского и а-ля английского дворцов эпохи Тюдоров. Доктор Нейдельман жил в огромном Кейп-Коде – казалось, будто это место напичкали стероидами, прописанными для восточно-германского пловца. Судьба одарила Бобби неисчерпаемым запасом богатых родителей.

Я рассчитывала на то, что в субботу утром, в половине одиннадцатого, доктор будет дома. Так оно и оказалось.

Дверь открыла родная мачеха Бобби (есть ли такое слово?). Мы прошли в большую кухню с желтыми розами на обоях. Отец Бобби сидел за длинным деревенским французским столом и читал газету.

– Рубен, пришла знакомая Бобби Каца, – сказала Ларисса Гринбаум-Нейдельман. Она усадила меня, поставила передо мной чашку непрошеного кофе, придвинула сахарницу и молочник в виде коровы с открытым ртом и села рядом с мужем.

Доктор Нейдельман кивнул мне, свернул газету и протянул руку.

– Я так и думал, что кто-нибудь придет. Я узнал о смерти Бобби в «Таймс» и очень расстроился. Он показался мне хорошим парнем.

– Да, он был хорошим, – сказала я, – как я понимаю, Бобби приходил к вам.

– Нет, но он написал мне, и мы говорили по телефону. – Доктор Нейдельман отпил кофе. Отец Бобби оказался щуплым человеком, ничего общего с тщательно накачанным сыном. У него были темные волосы с сединой на висках. Мелькнула мысль – вот характерная еврейская внешность, темные глаза и густые брови, хотя его можно принять и за итальянца или грека. Затем я осознала, что именно такая оценка в устах матери Бобби прозвучала для меня оскорбительно.

– Бобби звонил недавно. Родная мать сообщила ему мое имя. Мы с ней были знакомы много лет назад. И они решили, будто я его отец.

– А это не так? – спросила я.

– Нет. Когда Бобби впервые написал мне, я подумал, что это возможно. Все-таки мы с этой женщиной занимались сексом, и у нас возникла проблема с презервативом. Но даже в этом случае маловероятно, что он мой сын.

– Почему? – Такой поворот совершенно сбил меня с толку. Я была убеждена, как и Бобби, скорее всего, что Рубен Нейдельман был его биологическим отцом.

В разговор вмешалась жена.

– Видите ли, миссис Эпплбаум, мы с Рубеном много лет пытались завести детей. У меня был ребенок от предыдущего брака, но с Рубеном так и не получилось. У него слишком низкое число сперматозоидов в семени.

Доктор Нейдельман кивнул.

– Затем с помощью искусственного осеменения донорской спермой появился наш сын Нат. Таким образом, теоретически возможно, что Сьюзен забеременела от меня – в конце концов, нужен всего один сперматозоид. Но в нашем случае это маловероятно. Я сказал Бобби, что, учитывая мое бесплодие, вряд ли я его отец, хотя все может быть.

– Не могли бы вы рассказать, как он на это отреагировал?

Доктор Нейдельман пожал плечами:

– По-моему, разочаровался. Не потому, что хотел быть именно моим сыном, просто он был так уверен, что нашел отца.

– Так расстроился, что покончил с собой?

Доктор снова пожал плечами:

– Простите, не могу вам ответить. Я не знал его настолько, чтобы делать такие выводы. Когда мы разговаривали, он вроде был спокоен. Кажется, все еще надеялся, что он мой сын, даже после моего рассказа.

– Но вы не до конца уверены, что он не ваш сын. Как вы сказали, нужен лишь один сперматозоид.

– Тогда я не знал наверняка. Теперь знаю.

– Что вы хотите сказать?

– Сначала Бобби рассказал мне, как он выяснил, что его усыновили. Когда он узнал, что является носителем болезни Тея-Сакса, то понял, что люди, которых он считал своими родителями, не родные ему.

Это я знала.

– Он не мой сын по той же самой причине.

– То есть?

– Болезнь Тея-Сакса передается по наследству. Ее ген рецессивен. То есть больной ребенок появится только в том случае, если пораженный ген имеется у обоих родителей.

Это я тоже знала.

– А носителям Тея-Сакса этот ген передается только от одного из родителей. Это означает, что либо родная мать Бобби, либо отец являются носителями. Вам, наверное, известно, что болезнь Тея-Сакса встречается почти исключительно у евреев ашкеназов. Значит, он должен был унаследовать ее от папы, потому что мама его такая же еврейка, как и Папа Римский.

Я улыбнулась. Доктор оказался с чувством юмора. Может быть, не самым хорошим, но тем не менее.

– Я еврей, но у меня нет гена Тея-Сакса, – сказал доктор Нейдельман. – В данном случае проводят не хромосомный анализ, как, скажем, на синдром Дауна, а ферментный. В крови носителей в два раза больше гексоаминидазы А. Когда Бобби сказал о своей болезни, я тут же сдал кровь. Анализ оказался отрицательным. Я не являюсь носителем Тея-Сакса, значит, я не отец Бобби.

Я просто выпала в осадок. Бобби в свое время, наверное, тоже.

– Вы сказали ему, что вы не отец?

Доктор покачал головой:

– Я хотел сразу позвонить ему, но не получилось. О смерти Бобби я прочитал в тот же день, когда получил результаты анализа.

Я тяжело вздохнула.

– Значит, придется начинать с чистого листа. Придется найти еще одного еврея, с которым спала Сьюзен Салливан во время романа с вами.

– Не обязательно, – сказала Ларисса.

– Что? – спросили мы хором.

– Канадцы французского происхождения и каджуны из Луизианы также могут нести ген Тея-Сакса.

– Правда? – спросила я. – Не знала.

– Я тоже, – произнес доктор. – Когда ты это выяснила?

Она похлопала его по руке.

– После звонка того мальчика я провела небольшое расследование. Просмотрела несколько статей о болезни Тея-Сакса.

– Зачем? – он беспокойно поднял брови.

Жена погладила его по щеке.

– Я это сделала до того, как ты получил результаты, и мы узнали, что ты не носитель. Думала, а вдруг болезнь Тея-Сакса и есть причина бесплодия.

– Почему ты ничего не рассказала?

Она нежно улыбнулась.

– Я боялась, что ты расстроишься. Не хотелось, чтобы ты думал, будто я до сих пор ищу ответы, будто меня беспокоит эта проблема, будто я до сих пор поглощена вопросами бесплодия, как до рождения Ната.

Рубен на мгновение прижал супругу к себе. Эта вспышка нежности говорила о том, какие у них отношения: тепло, любовь, уважение и забота. Как хорошо было бы, окажись Бобби сыном этого прекрасного человека. В семье такого отца он был бы счастлив, чего не могли дать ему Кацы, а Сьюзен Салливан не хотела.

– Отцом Бобби может быть либо ашкеназ, либо канадец французского происхождения, либо потомок каджунов, – сказала я сама себе.

Я поразмыслила о Сьюзен и ее любовниках. И ее антисемитизме. Неожиданно в голове возникло еще одно предположение. Слишком много тут противоречий. Сьюзен призналась, что лгала мужу о своем образовании. Возможно, это не единственная ложь. Она могла скрывать результаты своих анализов.

– Возможно ли, что вы отец Бобби, а ген Тея-Сакса он унаследовал от матери? Вдруг у нее имеются еврейские или французско-канадские предки?

Он посмотрел на меня с удивлением и мягко произнес:

– Полагаю, такое возможно.

13

– Подожди, ты просишь меня о помощи? – поразилась я. За последние два года я только и делала, что просила у Эла помощи и информации, а он не требовал ничего взамен, разве что послушать его теории о преступных заговорах.

– Какая разница, – прорычал он с другого конца провода. – Мне просто нужна консультация по поводу смягчения смертного приговора.

После разговора с доктором Нейдельманом мне очень хотелось не ехать домой, а рвануть в Тихие Аллеи и трясти Сьюзен до тех пор, пока не скажет, кто отец Бобби и что вообще происходит. Но вместо этого я удостоилась истеричного звонка мужа. Можно было подумать, что на всей планете жизнь остановится, если сию же секунду не найдется лиловая пачка, а она как сквозь землю провалилась. Я назвала несколько мест, где может скрываться эта вещь, но безрезультатно. Раздосадованная вконец, я согласилась приехать и найти злосчастный кусок марли. Мне понадобилось всего три минуты, чтобы обнаружить его в кукольном доме Руби, где он изображал ковер в спальне. Я уже готова была придушить Питера и Руби, но тут зазвонил телефон.

– И зачем тебе моя помощь? – спросила я Эла.

– Я взялся за одно дело и хочу точно знать, черт возьми, что делаю все как надо.

– А поточнее? – Я откинулась на спинку стула, обмотала телефонный провод вокруг пальца и положила ноги на стол. Дети в комнате Руби играли в Барби. Питер обиделся и ушел в кабинет. Наверняка переставлял фигурки героев из первого блока мегасериала «Звездный путь», которые, кстати, до сих пор не распаковал. Я могла рассчитывать на несколько минут тишины.

– Это смертный приговор. Следователь по смягчению наказания ушла в декретный отпуск, и адвокат нанял меня. Должен заметить, что вы, дамы, далеко не продвинетесь по карьерной лестнице, если будете пропускать ходы из-за детей.

– Лучше не замечай. Ладно. Тебя наняли, чтобы помочь адвокату собрать информацию, которая убедила бы присяжных подарить человеку жизнь без права досрочного освобождения.

– Именно. Но это мое первое дело по смягчению наказания. Этот парень, даром что адвокат, кажется вполне приличным. Хотя он скинул мне папку с делом на стол, и ни тебе указаний, ни тебе объяснений. Вот я и хочу знать, туда ли я иду и что именно может оказаться полезным. Приносить ему всякую чепуху не имеет смысла.

– Да, это верно. Ладно. Вот что я сделаю. Я не эксперт по смертной казни. Я кое-что разузнаю, найду пару статей по нужной теме и потом перескажу тебе. Когда все должно быть готово?

– Когда-нибудь. Вчера.

– А серьезно?

– А сегодня у тебя есть время?

Я прислушалась. Дети вели себя тихо, возможно, мне удастся немного поработать. В случае чего посажу их перед телевизором. Питер в плохом настроении, так что в ближайшее время мне не удастся съездить к матери Бобби, по крайней мере без детей. А брать их с собой я не хотела, потому что разговор может перерасти в безобразную сцену.

– Да, сейчас у меня есть пара часов, – сообщила я Элу.

– Хорошо. Начни сегодня, а завтра встретимся. Кстати, я хочу показать тебе кое-что. – Он дал мне адрес. Судя по всему, деловая часть Лос-Анджелеса.

– Где мы встречаемся?

– Это сюрприз.

Настоящим сюрпризом оказалось то, что в крытом тире обнаружились такие чудесные люди. Когда я подъехала к длинному светло-голубому одноэтажному зданию с огромными изображениями вооруженных мультяшных героев и поняла, куда пригласил меня Эл, мне пришлось постоять несколько минут на улице, чтобы остыть. Он знал мое отношение к пистолетам. Я придерживаюсь мнения, что оружие надо контролировать. А когда на девятом месяце беременности в меня стреляли, я окончательно утвердилась в неприязни к оружию и его поклонникам. Когда под конец этого кошмара в больницу явился Эл с букетом гвоздик и маленьким пистолетом с перламутровой ручкой в дамской кобуре из итальянской кожи, я послала его подальше вместе с подарком. И вот, новая попытка затащить меня в национальную стрелковую ассоциацию.

Но сложно злиться, когда все так хорошо к тебе относятся. И я вошла. Транспарант над входом гласил, что это самый большой крытый тир в городе. Меня встретил улыбающийся молодой человек в спортивной рубашке с короткими рукавами. Он похвалил мою бейсболку и предложил подождать Эла в уютной небольшой комнате с пластиковыми стульями и булькающей кофеваркой. Приятная женщина средних лет с идеально завитыми пепельно-голубыми волосами вложила мне в руку флаер на «Дамскую Ночь» и похвалила мои новые красные джинсы. Похоже, всем здесь нравилось, как я одета.

Я старалась держаться подальше от соблазнительного блюда с пирожными и домашним печеньем, стоящим рядом с кофеваркой. В конце концов я не удержалась и позволила себе съесть половину пирожного с медом. Съев вторую половину (невежливо оставлять полпирожного на тарелке), я облизала пальцы и пролистала брошюру, в которой меня призывали оттачивать стрелковые навыки на особых мишенях, и тут появился Эл.

– Почему мы встречаемся здесь? – спросила я.

Он снял с плеча черную нейлоновую сумку для снаряжения и с грохотом поставил ее на стул.

– Мне надо потренироваться в стрельбе по мишеням. Что ты нашла?

В течение пятнадцати минут я излагала различные факты из дела одного убийцы, которые Калифорнийский суд счел существенными для принятия решения о смертной казни. Еще я принесла ему отличную юридическую обзорную статью на эту тему. Эл поблагодарил меня и за статью, и за информацию.

– Видишь, – сказал он, – вот почему ты должна работать со мной. Ты добываешь информацию, а я бегаю. Мы сработаемся.

– Ты будешь бегать? Я тебя умоляю! Когда я работала федеральным защитником, я не только просиживала штаны в офисе, но и выходила с тобой «в поле». Или ты уже совсем одряхлел и не помнишь, как мы вместе допрашивали наркоманов и свидетелей ограблений?

– Докажи, – сказал он с улыбкой.

– Что доказать?

– Что ты способна на большее, чем расхаживать по зданию суда. Пойдем постреляем.

Я презрительно фыркнула.

– А что это докажет? Мне не нужно стрелять в качестве доказательства, что я могу расследовать преступление. У меня не было пистолета, ни когда я разыскивала свою пропавшую няню, ни когда я столкнулась с убийцей Абигайль Хетэвей.

– Возможно, будь пистолет у тебя в руке, ты бы не истекала кровью на полу.

Я чуть не произнесла речь о том, как велика вероятность, что тебя подстрелят из твоего же пистолета, но сдержалась. Мы с Элом уже много раз об этом спорили.

– Кстати, о расследованиях. Узнала что-нибудь новое о своем тренере? – спросил Эл. Ясное дело, он тоже не хотел возвращаться к старому спору.

Я вкратце рассказала ему о том, какая путаница возникла с родителями Бобби.

– Я уже начинаю сомневаться, что это имеет отношение к его смерти.

Эл пожал плечами и ответил:

– Я на практике выяснил, что совпадений не бывает. Если человек застрелился…

– Или его застрелили, – перебила я. – Помни о наладоннике.

– Тебя здорово зацепил этот случай, да?

– Просто вряд ли человек закажет Палм Пилот в Интернете, а потом застрелится, даже не получив его. К тому же Бобби не впадал в депрессии.

– Ладно, застрелился он или же был убит, но он недавно выяснил, что его усыновили, и искал своих настоящих родителей. Наверняка это как-то связано.

– Потому что совпадений не бывает.

– Вот именно.

– Хорошая теория. Я бы с ней согласилась, но кое-что меня смущает.

– Что?

– Совпадения случаются, причем постоянно.

Он снова пожал плечами.

– Слушай, можешь еще раз позвонить своим приятелям из полиции и узнать, как там дело Бобби? – попросила я.

– Без проблем, если ты кое-что сделаешь для меня.

– Что угодно!

– Пойдем постреляем.

Я возвела очи горе.

– Нет.

– Послушай, я знаю, ты против того, чтобы люди носили пистолеты. Но твои аргументы станут еще весомее, если ты будешь знать, о чем говоришь. Просто попробуй. Сделай пару выстрелов. А вдруг тебе понравится?

– Не понравится.

– Не попробуешь – не узнаешь.

И я попробовала. И снова попробовала.

То есть мне понравилось.

14

Яркая желтая табличка в тире гласила, что если у вас нет своего оружия, вам с радостью предоставят полуавтоматические револьверы, винтовки и даже пулеметы. Но Эл дал мне маленький пистолет. Черный, тяжелый, рукоять быстро нагрелась в моей вспотевшей руке.

Эл встал за моей спиной в маленькой кабинке и наблюдал, как я поднимаю дрожащую руку с пистолетом, целюсь в движущийся розовый силуэт на металлической подставке, и нервно нажимаю на курок. Тишина.

– Он на предохранителе, – сказал Эл.

– Что? – спросила я, поднимая наушники.

– Предохранитель. – Он взял у меня пистолет и большим пальцем умело снял предохранитель. – Нажимай на курок. Не дергай.

– Что? – Я уже снова надела наушники.

– Нажимай. Мягко, – сказал он, как только я открыла уши.

– А, хорошо. Как фотоаппарат. Нажать.

Я тщательно прицелилась и нажала. Раздался глухой выстрел, и рука у меня дернулась. Я покосилась на мишень. К моему искреннему изумлению, в левом нижнем углу появилась дырка. Я попала.

– Ух ты! – сказала я. – Я, наверное, прирожденный стрелок. Посмотри.

– Неплохо. Попробуй еще.

Но теперь я уже знала, что будет отдача, и невольно зажмурилась, спуская курок. Потом посмотрела на мишень. Не попала.

Я подняла брови и взглянула на Эла.

– Надо же, ты прав. Жалко, что у меня не было пистолета во время расследования смерти Хетэвей. Я бы выстрелила в убийцу и промазала. Вот был бы номер.

Эл пропустил мою шпильку мимо ушей.

– Может, попробуешь не закрывать глаза?

Вот тут-то и началось веселье. Я открыла глаза, хорошенько прицелилась и нажала на курок, стараясь не жмуриться в ожидании отдачи. И пробила дыру в нижней части мишени, как раз там, где мужчине больнее всего.

После этого меня было не остановить. Сначала я стреляла по одному разу за круг, старательно прицеливаясь. Скоро мне это наскучило, и я попробовала как можно быстрее расстреливать патроны. Из дробовика Эла я стрелять отказалась, мне больше понравился его полуавтоматический револьвер «М-9». Он весил не меньше двух фунтов, и я долго не могла понять, как можно удержать его на вытянутой руке, да еще и ровно. Однако я слегка встревожилась, с каким удовольствием отстреляла пятнадцать раундов.

Через пару часов мы с Элом решили восстановить силы и пошли пить кофе с пончиками.

– Я же говорил, что смогу тебя переубедить.

Я фыркнула так, что у меня кофе брызнул через нос. Вытирая коричневое пятно с белой майки, я покачала головой.

– Эл, ты что, не понимаешь?

– Что?

– Ничего удивительного, что я от души повеселилась. И понятно, почему миллионы подростков все свободное время и деньги проводят в залах игровых автоматов. Стрелять по мишеням – это развлечение. Я не против этого. Если бы стреляли только в тирах – было бы замечательно. Меня беспокоит то, что любой псих может получить разрешение и купить автомат. А потом расстрелять группу детсадовцев. Или то, что все мои клиенты-бандиты имеют арсенал, как у спецназа. И не меньше половины оружия они приобретают законно. Меня беспокоит именно доступность этих опасных игрушек, а не то, что люди с ними забавляются.

Он открыл было рот, но я не позволила себя прервать.

– И не смей предлагать мне пистолет для самозащиты. У меня двое детей, и один помешан на пистолетах. В моем доме оружия не будет.

На лице Эла появилось знакомое выражение. По глазам было видно, что он хочет сказать нечто вроде: «Пора научить ее безопасности при хранении оружия». Но, к моему облегчению, он захлопнул пасть, губы его сжались в тонкую линию, и через пару секунд он даже выдавил из себя улыбку.

– Ну, я полагаю, умные люди могут думать по-разному, – сказал он.

– Угу. – Я кивнула.

Эл сдержал слово и позвонил по мобильному своим друзьям из полиции. Трубку взял его старый напарник и попросил подождать, пока он звонит в Санта-Монику, где хранилось дело Бобби. Через несколько минут он вернулся. Эл поблагодарил его.

– Ну? – сказала я.

– Дело закрыто. Причина смерти – самоубийство.

– Они уверены в этом?

Эл пожал плечами:

– Кто знает. Но дело они закрыли.

Я пристально на него посмотрела.

– Но я свое не закрыла, – сказала я.

15

Чтобы не ехать к Элу с детьми, я отвела Руби к подруге, а Исаак, с бутылкой шоколадного молока в одной руке и бубликом в другой, остался сидеть на нашей кровати перед телевизором и смотреть марафон Забумафу. Питер даже не проснулся, когда я его подвинула, чтобы освободить место для сына. Я строго-настрого наказала Исааку в случае чего пинать отца, пока тот не очухается. Я вернулась через три часа, но ни один из них, похоже, за это время не сдвинулся с места.

Глаза Исаака остекленели от трехчасового просмотра шоу братьев Крат. Это программа про животных, похоже на «Дикое Царство» сообщества Омаха, но динамичнее и шутки получше.

– Мама, я лемур, – сообщил мне сын, когда я вошла. Он съел бублик, а шоколадным молоком нарисовал на лице пару черных полосок, как у лемура.

– Конечно, лемур. Папа еще спит?

– Да.

– А он просыпался?

– Да, но не захотел смотреть телевизор, поэтому положил на голову подушку.

Приятно обнаружить, что не я одна в этом доме пренебрегаю родительскими обязанностями. Я сняла Исаака с кровати, поставила на пол и сдернула одеяло и подушку со своего бесчувственного мужа, завывая не хуже баньши. Он подскочил под потолок.

– С добрым утром, дорогой, – промурлыкала я.

Он зарычал на меня и потопал в душ. Я пошла с ним и прислонилась к холодной кафельной стене.

– Вы так плодотворно общаетесь с Исааком, будь добр, посиди с ним еще, – прокричала я, заглушая шум воды.

Он заворчал.

Я позвонила Сьюзен, только подъезжая к особняку. Я рассчитывала, что в воскресенье днем застану ее дома, и не хотела давать ей возможность уклониться от встречи. Праведный гнев, охвативший меня после разговора с Рубеном Нейдельманом, несколько поутих, но я все еще горела желанием поставить Сьюзен перед фактом. Если я застану ее врасплох, то она не успеет придумать очередную полуправду или откровенную ложь. Она уже не раз пыталась меня обмануть.

Я обратила внимание, что на аккуратной гравиевой дороге следы только от моей машины, и удивилась. Они что, летают на вертолете? Очевидно, Салюд по воскресеньям отдыхала. Дверь мне открыл красивый пожилой мужчина, с обветренным лицом и светлыми седыми волосами. Судя по всему, он много времени проводил на улице, может быть, играл в гольф. Худощавый и жилистый, он казался великаном из-за высокого роста.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Здравствуйте, я Джулиет Эпплбаум. Я… я подруга Сьюзен. Она дома?

С минуту он оценивающе изучал меня, явно не упустив, как я запнулась на слове «подруга». Казалось, от его внимания ничто не ускользнет.

– Пожалуйста, проходите.

Мужчина провел меня через знакомый холл в просторную солнечную комнату, половину которой занимала обычная кухня, с типичной мебелью и техникой. Вторую половину украшал огромный камин, перед ним стоял большой круглый дубовый стол, сервированный симпатичными голубыми и белыми тарелками. Наверное, поздно завтракали. На большом плоском блюде остались ягоды, аккуратно разложенные по цвету. В плетеной корзинке с широкой ярко-синей лентой лежало несколько сдобных булочек и круассанов. Рядом со Сьюзен сидели два красивых блондина лет двадцати пяти. Одного я узнала, он подсаживал Исаака на качели. Второй, скорее всего, его старший брат. Оба поразительно похожи друг на друга и на Бобби. Те же мягкие черты и светлые волосы, словно выгоревшие на солнце.

Также за столом сидела беременная женщина в светло-розовом свитере в тон губной помаде, темные волосы подвязаны широкой вельветовой лентой. У камина в низком кресле расположилась пожилая дама в строгом темно-синем костюме и белом кружевном жабо. С ее длинных морщинистых мочек свисали громадные желтоватые бриллианты. На мой взгляд, их не мешало бы почистить. Когда я вошла, она говорила.

– Жаль, что ты не пошла с нами сегодня на мессу, Сьюзен. Отец Фитцджеральд прочел чудесную проповедь, очень вдохновляющую. Ты так давно не слышала его проповедей. Когда ты последний раз ходила в церковь, дорогая?

Я вошла, и все посмотрели на меня. Увидев меня, Сьюзен окаменела, из-под веснушек на ее лице проступили красные пятна. Оба молодых человека обеспокоенно взглянули на нее.

– Здравствуйте, Сьюзен. Я случайно проходила мимо и решила заглянуть поболтать, – весело сказала я. Думаю, все заметили, как фальшиво это прозвучало.

– Да, конечно, – Сьюзен внезапно встала. – Пойдемте в сад, там поговорим.

– Сьюзен, – упрекнула ее пожилая женщина. – Ты не представишь нам свою подругу? Или я единственная, кто не имел удовольствия с ней познакомиться?

– Да, конечно, конечно, – неловко промямлила Сьюзен. – Джулиет, это моя свекровь, Мэри-Маргарет Салливан. Мама, моя… подруга Джулиет. – Она запнулась, как и я раньше. – Джулиет, это мои сыновья – Пи Джей, – она указала на старшего, который казался немного приземистее брата. – А Мэтью вы уже видели. Жена Пи Джея, Шарлота. Ну и мой муж Патрик.

Я приветливо улыбнулась и по очереди пожала всем руки. У мальчиков и отца оказалось твердое рукопожатие, а рука свекрови Сьюзен была сухой и жесткой.

– Мы пойдем в сад, – пояснила Сьюзен, и мы направились к стеклянным створчатым дверям позади стола.

– Мам, все в порядке? – поинтересовался Мэтью, обеспокоенно хмурясь.

– С мамой все хорошо, – сказал отец. Молодой человек покраснел и уставился в свою тарелку, на которой лежал недоеденный, уже подсохший кусок торта.

– Все нормально, дорогой, – успокоила его Сьюзен. – Джулиет зашла разобраться с финансовыми делами библиотеки. Как всегда, в самую последнюю минуту возникла куча проблем. – Эта женщина складно лгала. Хотя у нее большой опыт. Она взяла меня за руку и вывела за дверь. Ее ногти впились мне в кожу, и я еле сдерживалась, чтобы не морщиться.

– Зачем вы пришли? – спросила она, когда дверь закрылась. – Про Бобби я вам все рассказала. Оставьте меня в покое. – Она рухнула в шезлонг, а в другом устроилась я.

– Все?

– Что – «все»?

– Вы мне все рассказали про Бобби?

– О чем вы? Я рассказала все, что знала.

– Вчера я была у Рубена Нейдельмана.

Она посмотрела на меня в упор, и я поняла, что ей хочется узнать подробности. Помолчав немного, Сьюзен еле слышно произнесла:

– Как он? Женат? У него есть еще дети?

– Женат. И у него есть сын, но при этом Рубен ему не отец.

– Что вы хотите сказать? – Сьюзен начала крутить кольцо вокруг пальца.

– Рубен бесплоден. Его сын появился на свет в результате искусственного оплодотворения донорской спермой.

Сьюзен покачала головой.

– Не может быть. Двадцать лет назад с ним точно все было в порядке. Я же родила от него.

– Сьюзен, Рубен Нейдельман не носитель болезни Тея-Сакса. Если он отец Бобби, то получается, что Бобби унаследовал этот ген от вас.

– Но у меня нет этого Тея-Сакса. Я же говорила. Я не еврейка, но я сдавала анализ, и результат отрицательный.

Я наклонилась вперед, посмотрела на Сьюзен пронзительным – как я надеялась – взглядом:

– Тогда вы понимаете, что это означает.

– Что? Что это означает?

– Если Бобби унаследовал это ген не от вас, значит, от отца. Ни у вас, ни у Рубена Нейдельмана этого гена нет, то есть Рубен не может быть отцом Бобби. Тогда кто же, Сьюзен? Кто отец Бобби Каца?

Что-то неопределенное промелькнуло на ее лице.

– Это какая-то ошибка. Либо анализ Бобби неверен, либо Рубена. Я знаю, что забеременела от Рубена.

– Может, все-таки от кого-то еще?

– Нет! – зло бросила Сьюзен. – Я больше не хочу с вами говорить, этот вопрос исчерпан. Мне больше нечего сказать о Бобби. Уходите. Обойдете дом и окажетесь у входа. Дорогу вы знаете. – Она встала и, пошатываясь, ушла домой, плотно закрыв за собой дверь.

16

Я ехала по бульвару Сансет и обдумывала слова Сьюзен. Ничего не понимаю. Кто настоящий отец Бобби Каца? Еще один любовник Сьюзен, о котором ей стыдно говорить?

Неужели в глазах Сьюзен кто-то может быть хуже Рубена Нейдельмана? Она так беспокоилась, чтобы ничего не подозревающие католики не усыновили еврея, и постаралась, чтобы Бобби попал в еврейскую семью. Но о романе с Рубеном она мне все-таки поведала. Кого она считала еще менее достойным, чем любовника-еврея? Кого она стыдилась еще больше? Сьюзен была готова признать, что родила ребенка от еврея, лишь бы скрыть роман с этим человеком. Кто мог быть хуже еврея? Преступник? Родственник? Ее отец? Свекор?

При этой мысли я резко затормозила. Меня быстро объехала серебристая спортивная машина. Я охнула, когда она пролетела мимо. Слава богу, у водителя хорошая реакция. Надо прекращать эти эмоции за рулем, если я хочу дожить до своего тридцатилетия. Мне снова вспомнился шокирующий сюжет «Китайского квартала» с Фэй Данауэй. Хотя тоже маловероятно. Вряд ли это отец или свекор Сьюзен. Если она сказала правду насчет анализа, то мужчина, чья кучка хромосом посодействовала рождению Бобби, был носителем Тея-Сакса. Теоретически возможно, что у отца или свекра Сьюзен имелся этот ген, но очень уж нелепое предположение. За свою жизнь я провела множество расследований и убедилась в правоте принципа «бритвы Оккама». Зачастую верно самое простое и очевидное объяснение.

Я ни на шаг не приблизилась к разгадке таинственной смерти Бобби. Он покончил с собой или нет? Если да, то была ли его депрессия связана с правдой об усыновлении или с настоящими родителями? Или дело совсем не в этом? Не хотелось принимать версию самоубийства, зная Бобби, я просто не могла в это поверить. Значит, убийство. Раз нашли пистолет, скорее всего, убийство не было случайным. Никто из хулиганов, стреляющих по машинам, и автограбителей, с которыми я сталкивалась, работая федеральным защитником, не оставлял оружие на месте преступления. Профессиональные преступники – так я называю тех, кто нарушает закон с целью получения прибыли, – бережно относятся к оружию и просто так с ним не расстанутся. Самое главное, что оно дорого стоит. А эти ребята не швыряют деньги налево и направо. Будь это убийство случайным, убийца не бросил бы пистолет.

Нет, Бобби убил кто-то знакомый и постарался обставить все так, чтобы выглядело самоубийством. Эл мне часто говорил: присмотрись к родственникам. Часто бывает, что нас ненавидят самые близкие люди. Ненавидят так сильно, что могут убить. Только непонятно, кого именно подозревать, ведь у Бобби так много родни.

Мне позвонили на сотовый. Из дома.

– Привет, Питер, – сказала я, – как у вас дела?

– Отлично. Построили настоящую американскую деревню из «Лего».

– Ты чудесный отец. И политически корректный.

– Да ладно. Слушай, я хочу тебе кое-что предложить.

– Что?

– Ты можешь заняться своими делами после обеда, если вечером справишься без меня, – я хочу посмотреть кино с друзьями.

Еще несколько часов свободы!

– Конечно, не вопрос, – я постаралась произнести это так, словно делала ему одолжение. – Буду к ужину.

– Можешь не торопиться.

Из трубки доносились грохот и визг.

– Что это? – спросила я.

– Исаак вводит кавалерию, он атакует деревню. Пойду помогу Руби спасать женщин и детей.

Я отключила мобильник и положила руки на руль. Присмотрись к родственникам, думала я. Бобби и Бетси собирались пожениться. Может, стоило присмотреться к человеку, предположительно ради которого я взялась за это дело. Я резко свернула на Мелроуз-авеню и направилась в Голливуд.

К моей великой радости, я застала Бетси трезвой, и выглядела она куда лучше, чем в прошлый раз, даже нашла в себе силы принарядиться. Надела черные расклешенные джинсы с вышивкой в виде нескольких ярко-зеленых роз и облегающий зеленый топ, который подчеркивал грудь. Узкая полоска живота оставалась голой, и виднелось маленькое золотое колечко в пупке. Бетси подстриглась и накрасила губы. Честно говоря, она выглядела гораздо лучше меня.

– Рой, это Джулиет Эпплбаум, клиентка Бобби, она пытается выяснить, что он делал перед смертью. Джулиет, это мой друг Рой Вест.

Рядом с Бетси сидел невысокий мужчина. Мы пожали друг другу руки. Лет сорока на вид, коротко стриженные седеющие волосы, золотые колечки в ушах, в брови – золотой гвоздик. На мой взгляд, Рой выглядел староватым для таких украшений. От него сильно пахло табаком. Он отхлебнул из большой пластиковой кружки и тихо рыгнул. На кофейном столике стояла бутылка диетической колы. Я сразу догадалась, что Рой – член Ассоциации Анонимных Алкоголиков, его выдавало то, что он много курил и употреблял много кофеина.

Я уже убедилась, что без положительного влияния Бобби Бетси трудно держать себя в руках. Хорошо, что она снова общается с людьми из АА. Я надеялась, что благодаря их поддержке у нее хватит сил удержаться от пагубной привычки.

Я призналась Бетси, что почти ничего не узнала о родителях Бобби, а, наоборот, еще больше запуталась, и замолчала. Я не ждала от нее конкретного ответа, просто хотела получше разобраться, что она чувствует. Имеет ли она отношение к смерти жениха?

– Ты уверена, что анализ Бобби на болезнь Тея-Сакса был точным? – спросила я.

Она дернула плечом:

– Думаю, да. Мы делали его в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Не могу представить, чтобы там напутали.

Я тоже не могла.

– Можно еще раз посмотреть вещи Бобби?

– А чего ты ищешь?

– Сама не знаю. Хоть что-нибудь.

– Придется вам искать в другом месте, – вмешался Рой.

– Простите?

– Приходили Кацы и обчистили Бетси. Они забрали все папки Бобби, его офисную мебель, даже его книги. Все, что мы смогли от них уберечь, это обстановку гостиной.

– Рой сказал, что она моя, он об этом знал, потому что помогал мне переезжать из старой квартиры. – Бетси улыбнулась ему.

Он был доволен собой.

– Мне было приятно помочь. Таким людям грех не соврать.

Я окинула их взглядом. До меня вдруг дошло, что они либо уже спят друг с другом, либо к этому идет. Возможно, Бетси перестала лить слезы и разоделась, потому что у нее появился новый дружок. А новый ли? Может, они встречалась и до смерти Бобби?

Пока мы болтали, я наблюдала за этой парочкой. Наверняка между ними что-то было. Забирая у Роя чашку, чтобы налить еще кофе, Бетси потерлась о его руку. Он обнял ее за плечи, когда она упомянула Бобби. Это был успокаивающий жест, но казался несколько более интимным, чем требуется для сочувствия.

– Ты собираешься продолжать расследование? – спросила Бетси.

– Даже не знаю, – ответила я. – Возможно, я попрошу родителей Бобби разрешить мне посмотреть его бумаги или файлы. Но уже не надеюсь что-нибудь найти. Я совсем запуталась.

Бетси кивнула:

– Я все время об этом думаю и не могу понять, почему Бобби мог покончить с собой. Конечно, я погрузилась в свои проблемы, но я бы заметила, что ему плохо. Но он никогда не унывал. Если ему становилось трудно, он шел в спортзал.

Я согласилась, с ней. Разумеется, она знала Бобби лучше, но я никогда не видела, чтобы он грустил. Даже когда у Бетси возникли проблемы, он не терял надежду и был уверен, что просто надо постараться помочь ей выздороветь.

– Бобби не убивал себя, – сказала Бетси твердо.

– Мне неприятно говорить, но, может, это из-за сорвавшейся сделки с наркотиками, – заметил Рой.

– Рой! Бобби никогда бы этого не сделал! – Бетси казалась оскорбленной.

– Откуда ты знаешь, Бетси? Мы всего лишь в шаге от наркотиков. Может, Бобби сделал этот шаг. Договорился встретиться с человеком на пляже, а его ограбили.

Эта мысль приходила мне в голову сразу после смерти Бобби, но я отмахнулась от нее. Он идеально справлялся с реабилитационной программой и просто не мог сорваться. К тому же он понимал, что наркотики разрушат его здоровье. Метамфетамин стал для него ядом. Бобби занимался спортом и не мог так рисковать. Хотя, возможно, я поторопилась отказаться от этой версии.

– Конечно, это сложно представить, но, может, Рой прав, – сказала я. – Вспомни, как вел себя Бобби перед смертью. Ты не заметила ничего необычного? Он исчезал куда-нибудь?

– Джулиет, я бы догадалась, если бы он принимал наркотики. Господи, да я все симптомы назубок знаю. Он не делал этого.

– Тебе не казалось, будто он что-то скрывает? Он же не рассказал тебе об усыновлении. Можно предположить, что он скрывал и то, что вернулся к наркотикам?

Я знала, что фактически допрашиваю ее. Питер постоянно жалуется на эту мою привычку. Но, научившись однажды технике ведения допроса, сложно отказаться от нее в пользу легкой светской беседы. Потому что допрос гораздо эффективнее. Только настойчиво задавая множество вопросов, можно добиться ответа.

Бетси прикусила губу.

– Да, он долго скрывал от меня, что его усыновили. Но про наркотики я бы догадалась. Вы мне не верите? – спросила она жалобно.

Я лишь пожала плечами.

Мы замолчали. Я думала, не спросить ли Бетси о Кэндис. Эта женщина была влюблена в Бобби и могла убить его от отчаяния. Но когда я назвала ее имя, оказалось, что Бетси ничего о ней не слышала.

– Нет, он не говорил о ней. Да и не мог. Он ведь не признался, что его усыновили, как же он рассказал бы о женщине, которая помогала ему искать родителей?

Мне хотелось еще что-нибудь спросить, но я не могла придумать ничего определенного. Я немного успокоилась, поскольку Бетси настаивала, что Бобби не мог покончить с собой. Будь она виновна, она постаралась бы убедить меня, что это самоубийство. Но мои сомнения не развеялись окончательно. Думаю, пока не стоит исключать вероятность того, что Бетси имеет отношение к смерти Бобби.

17

Я выругалась вполголоса, обнаружив разбитое окно машины Питера, его нежно любимого «БМВ» 2002 года. Мне хотелось поехать именно на этой машине, и я оставила ее перед подъездом Бетси, в очень бедном районе Голливуда.

Ветровое стекло разбили вдребезги, земля и сиденье усыпаны осколками. Я заглянула внутрь, и с облегчением обнаружила, что магнитола на месте. Единственный раз в жизни я не забыла взять сумочку, так что она тоже уцелела. Скорее всего, кто-то хотел похулиганить, а не ограбить машину. Это меня успокоило, я обошла «БМВ», и у меня перехватило дыхание, а желудок подскочил к горлу, когда я увидела слова, нацарапанные сбоку. Кривыми печатными буквами кто-то написал: «НЕ ЛЕЗЬ НЕ В СВОЕ ДЕЛО».

Надпись тянулась по обеим дверям со стороны водителя, буквы процарапаны с такой силой, что вокруг них отслоилась краска. Я огляделась. Неподалеку два мальчика пытались прокатиться на сломанном самокате без одного колеса.

– Эй! – окликнула я. Они посмотрели на меня и продолжили игру.

– Эй! – крикнула я снова и быстро пошла к ним. Они показались мне братьями, одному лет семь, а другому не больше пяти, смуглые, коротко стриженные, а у старшего в ухе на колечке висел золотой крестик.

– Вы видели кого-нибудь там, рядом с оранжевой машиной? – спросила я.

Старший мальчик пожал плечами, а младший хихикнул.

– Видели? – снова спросила я.

– Может, видели, – сказал старший. – Сколько вы мне заплатите, если я скажу?

Я присела на корточки и строго сказала:

– Послушай, молодой человек, если ты не скажешь, кто поцарапал мою машину, я найду твою мать. Уж она-то заставит тебя говорить.

Он прищелкнул языком и ответил:

– Я ничё не знаю про вашу машину.

– Фредо, тот богатый чувак крутился около оранжевой машины, ты что, забыл? – проговорил младший.

– Заткнись ты. – Старший стукнул его по макушке.

– Так! – Я схватила его за руку. – Не драться.

– Да, Фредо, не драться, – сказал малыш, чуть не плача.

– Фредо, расскажи, что случилось с моей машиной.

Мальчик досадливо вздохнул:

– Ладно, черт с вами. К вашей подъехала клевая тачка, и оттуда вышел чувак. И все. Честно. Я не знаю, сделал он что или нет. Он вроде как ходил вокруг вашей машины.

– Вы видели, как он разбил окно?

Мальчики покачали головами.

– Вы знаете, что это была за машина?

– Нет. Она была клевая.

– Клевая?

Они поморщились от моего невежества.

– Ну, знаете, крутая. Обалденная. Как гоночная, – сказал Фредо.

– Какого цвета была эта гоночная машина?

– Металлическая, – ответил младший.

Когда я рассказала Питеру о случившемся, его лицо покрылось красными пятнами. Он вылетел на улицу, бросился к своей обожаемой машине и рухнул на колени около водительской двери. Он водил пальцами по царапинам, ругаясь вполголоса.

– Мне так жаль, дорогой, правда, – сказала я.

– Кто это сделал? – спросил он, поднимаясь.

Я рассказала ему, что узнала от мальчиков.

– Я думаю, под гоночной машиной они имели в виду спортивную. Исаак тоже их так называет, да?

Среди множества страстных увлечений нашего сына были автомобили. Больше всего Исаак любил «хонды», но называл их «вандами». Он нежно гладил каждую машину, мимо которой мы проходили (поэтому гуляли мы очень медленно). Он обожал все автомобили, которые называл «гоночными». По какой-то таинственной причине в их число входили спортивные машины и такси.

Питер снова выругался.

– Извини, Питер, мне правда очень жаль.

– Да я не из-за машины расстроился. Нет, я, конечно, из-за нее тоже, даже не представляю, во что обойдется ремонт, процарапан даже металл. Но меня беспокоит другое.

– Я знаю.

Мы вернулись в дом, и я позвонила в полицию. Ожидая, пока меня выслушают, мы с Питером обсудили всех, кто имеет отношение к делу Бобби, пытаясь вычислить хулигана. Но единственный человек, которого я могла отдаленно представить в такой ситуации, находился вне подозрений. Машина стояла на улице, а Бетси все время была рядом со мной. Оставалась только родня Бобби, но вряд ли кто-то из них способен на подобную мальчишескую угрозу. И еще Кэндис.

Я ждала минут пятнадцать, пока кто-нибудь из полицейских со мной поговорит. Трубку взяла женщина, и я объяснила ей, что произошло и где была припаркована машина. Потом я сказала, что это, возможно, связано со смертью моего друга.

Поняв, что случай более серьезный, чем простое хулиганство, моя собеседница оживилась.

– А именно? – спросила она.

– Моего друга, Бобби Каца, пару недель назад нашли мертвым в машине. В полиции Санта-Моники решили, что это самоубийство, и закрыли дело. Но я провожу расследование и считаю, что кто-то пытается мне помешать.

– Вы частный детектив? – спросила полицейский ледяным тоном.

– Нет. Я подруга погибшего и просто пытаюсь помочь его невесте выяснить, что случилось на самом деле. Может, вы передадите эту информацию детективам, которые ведут дело Бобби Каца.

– Мэм, на дело по самоубийству не назначают детективов, если оно закрыто. Но я с радостью передам вашу просьбу кому-нибудь в департаменте Санта-Моники.

Меня пытаются отшить.

– Послушайте, пожалуйста. Если Бобби убили, то это предупреждение от убийцы. Я встревожена. По-моему, вполне обоснованно.

– Вы же сказали, что ваш друг совершил самоубийство.

– Я сказала, это сочли самоубийством. Есть разница, – я понимала, что говорю слишком резко. Но я испугалась. И она меня разозлила.

– Я обещала, что передам вашу просьбу в департамент Санта-Моники. Ваш номер для получения страховки… – Она пробормотала цифры и повесила трубку.

– Ну что? – спросил Питер. Он сидел за столом и держал сына на коленях. Исаак высасывал йогурт из тюбика, и у него на майке ярко розовел длинный след. Я вытерла пятно бумажным полотенцем.

– Ну что? – повторил муж.

– Кажется, они не собираются ничего делать.

– Джулиет, я беспокоюсь.

– Знаю. Я тоже.

– И что нам делать?

– Не знаю. Ждать, что скажут полицейские, наверное.

– Тут рассчитывать особо не на что.

Он поцеловал Исаака в макушку. На мгновение мне захотелось принять предложение Эла. С заряженным пистолетом было бы не так страшно. Не покидала мысль, что с оружием спокойнее.

– Позвоню родителям Бобби, – сказала я.

– Которым?

– Кацам. Возможно, мне позволят еще раз посмотреть вещи Бобби. Если полицейские не собираются ничего делать, я найду виновного сама.

Питер поджал губы и промолчал. Он отнес Исаака в детскую, где Руби строила кукольный дом из конструктора. Сложно сказать, разозлился ли муж из-за того, что я собираюсь продолжать расследование, или осознал, что я не могу поступить иначе. Непонятно, но спрашивать я не стала.

Я отыскала в сумочке бумажку с номером телефона родителей Бобби и позвонила. Подошел отец. Я не успела ничего сказать, он меня опередил:

– Мисс Эпплбаум, мы ценим, что вы пытаетесь помочь. Однако я настаиваю, чтобы вы прекратили свои попытки. Вы вмешиваетесь в личную жизнь Бобби. И в нашу тоже.

Чего-то в таком духе я и ожидала.

– Я понимаю вас, доктор Кац. Но Бетси не уверена, что он покончил с собой. Я надеюсь собрать достаточно информации для того, чтобы полиция снова открыла дело.

– Бетси наркоманка, она сама запуталась в своих фантазиях и вас вводит в заблуждение. Она пытается вами манипулировать. Ее мнение не имеет никакого значения. Полицейские, следователь, медэксперт единогласно считают, что он покончил с собой. То, что вы лезете в его личную жизнь, – не только бессмысленно, но и невежливо. – Доктор говорил холодно и строго, но я не собиралась отступать. На меня напали, мне угрожали. Это уже мое личное дело. Я слишком рассержена и напугана и не пойду на попятную.

– Я не хотела вас обидеть, доктор Кац. Но у меня есть основания полагать, что Бобби убили, а теперь убийца пытается меня запугать. Он хочет, чтобы я прекратила расследование. – Я рассказала о предупреждении на машине.

Он усмехнулся:

– Мисс Эпплбаум, я понятия не имею, кто испортил вашу машину. Нелепо предполагать, что это как-то связано со смертью Бобби. Не стоит парковаться в таких районах. Будьте осторожнее в следующий раз. – С этими словами он повесил трубку.

Я посидела, нервно постукивая пальцами по телефонной трубке и размышляя, что же делать дальше. Когда мне сопротивляются, я становлюсь очень упрямой – это мое лучшее качество. Или худшее, – зависит от того, у кого вы спросите. Бедные родители со мной измучились, они на удивление долго не могли понять, что лучший способ заставить меня что-то сделать – не разрешить этого. Питер оказался манипулятором получше, он чаще всего обходит острые углы моей упертости. Просто сам он не настолько упрям и всегда предпочитает, как он сам выражается, «чтобы питбуль был на его стороне». Когда упрямство появилось в Руби, оно мне стало нравиться несколько меньше. По сравнению с дочерью я кажусь нерешительной. Руби совершенно несгибаема. Она родилась со сжатыми кулачками, и с тех пор пробивает себе путь в этом мире.

Я думала, может, стоит поехать в Саузенд-Оукс и ворваться в дом Кацев, но вдруг зазвонил телефон. Говорили шепотом. И я догадалась, что это Мишель, сестра Бобби.

– Джулиет, прошу прощения за своего отца. Хочу сказать вам, что не все мы так думаем.

– Как?

– Не все считают, что Бобби покончил с собой. Лично я уверена что он не мог этого сделать. И я благодарна вам, что вы пытаетесь помочь. Это я виновата в том, что отец сердится.

– Вы виноваты?

– Да, – сказала она извиняющимся тоном. – Но я не хотела расстраивать родителей, так же как не хотела вам создавать проблемы. – Забавно звучит в устах взрослой женщины. – Когда мать с Дэвидом рассказали, что вы проводите расследование, я попыталась убедить родителей не мешать вам этим заниматься. Я уверена, что все не так просто, как думает полиция.

– Мишель, почему вы говорите шепотом?

– Ой, извините, – я почти слышала, как она покраснела. – Я дома у родителей. В ванной, говорю по сотовому. Не хочу, чтобы отец знал о нашем разговоре.

Мишель, взрослая женщина, профессионал в своей области, настолько боялась родителей, что, как подросток, украдкой звонила по телефону, якобы зайдя в туалет.

– Хотелось бы с вами кое-что обсудить, но вам, наверное, неудобно в ванной. Мы можем встретиться?

– Прямо сейчас?

– Да. То есть не обязательно, но можно и сейчас. Отец сказал вам, что мне угрожали?

Я рассказала Мишель, что случилось с машиной Питера.

– Боже, как ужасно! Вы, должно быть, в панике.

«В панике» – пожалуй, это слишком. Нервничаю, да. Мне даже страшно. Но из-за того, что на нашем «БМВ» хулиганы нацарапали угрозу, вряд ли стоит паниковать. По крайней мере, я пыталась себя в этом убедить.

– Думаю, мы можем встретиться, – произнесла Мишель, – скажу, что мне на работу.

Я долго убеждала Питера, что ничем не рискую, если поговорю с Мишель. Наконец он согласился, но при условии, что пойдет со мной. Пришлось взять и Руби с Исааком.

– Мы поедем в торговый центр, поужинаем там, – весело сказала я, будто кого-то можно соблазнить блинчиками с овощами на пластиковых тарелках. Разве что детей.

Когда мы приехали, Мишель уже ждала меня у оранжевой стойки в отделе питания. Она вытаращила глаза, увидев мое семейство в полном составе.

Я села напротив Мишель, а Питера отправила в «Калифорнийскую пиццу».

– Я приду к вам примерно через час, – пообещала я мужу. Хотела попросить его принести пару кусочков пиццы, но передумала. Мишель была миниатюрной женщиной, из тех, кому нелегко подобрать подходящую одежду такого маленького размера. Я решила заказать салат «Цезарь». И поменьше соуса.

Мы взглядом проводили Питера с детьми. Руби ускакала вперед, а Исаак ехал у отца на плечах.

– У вас чудесная семья, – сказала она.

– Спасибо. А у вас есть дети?

– Нет, пока нет. Мы думаем об этом, но я очень занята. Лари и глазом не моргнул, когда я сказала, что мне сегодня вечером надо на работу. По воскресеньям я чаще бываю там, чем дома.

– Да, тяжело вам, – сказала я. Не хотелось начинать разговор о том, что многие считают возможным посвятить себя работе и воспитанию детей одновременно. Я уже поняла, что это безумие, стоящее огромных усилий. Но Мишель не меньше тридцати пяти. Ей уже некогда взвешивать все «за» и «против». Но об этом я ей тоже не собиралась говорить.

Она пожала плечами:

– Вернемся к нашему разговору. Я действительно рада, что вы пытаетесь выяснить причину смерти Бобби.

Кто еще мог помочь мне понять, покончил ли с собой Бобби, как не эта женщина, которая так любила его и так хорошо знала.

– Наверняка вы уже не раз об этом думали, – начала я. – С Бобби перед смертью многое произошло. Сначала арест Бетси, затем правда о родителях. Считаете ли вы, что он впал в депрессию и покончил с собой?

Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

– Я не верю, что Бобби мог это сделать. Это не в его характере. Конечно, у брата была склонность к саморазрушению. Наверняка вам известно о его проблеме с метамфетамином.

Я кивнула.

– Но он поборол зависимость. Окончательно. Она осталась в прошлом.

– Как вы думаете, может, арест Бетси подтолкнул его к самоубийству?

– Естественно, он расстроился из-за этого. Но надо было слышать, как он защищал ее перед родителями. Сказал, что зависимость – это физическое и психическое заболевание, и произнес речь о терпении и понимании. Бобби все время поддерживал Бетси, и он не оставил бы ее сейчас, ведь она снова лечится, и успешно.

Я поежилась, вспоминая приступ Бетси.

– Может, Бобби впал в депрессию, узнав, что его усыновили?

– Его это не угнетало и не печалило. Он злился на родителей за то, что они скрывали правду. Но не страдал. Как раз наоборот, был полон энтузиазма, хотел найти родную мать. Наша мама чудесная женщина. Она умная, сильная и настоящая… настоящая… – Очень хотелось вставить «стерва», но я сдержалась. – Она чудесная, – неуверенно повторила Мишель. – Но очень требовательная и не слишком ласковая. Отец тоже. Я думаю, Бобби нуждался в ласке сильнее, чем мы. Лиза, Дэвид и я как бы напрямую были связаны с родителями. А Бобби постоянно хотел чего-то еще. Ему не хватало родительского внимания. Они следили только за школьными успехами, за оценками, и на Бобби это плохо повлияло. Он учился не слишком хорошо, поэтому такого рода внимание его скорее пугало, чем радовало.

– Похоже, Бобби не соответствовал представлению родителей об идеальном ребенке.

– Да, это так. Но вскоре они перестали требовать от него слишком многого. Им хватало нас троих. Поймите меня правильно, – сказала она поспешно. – Они любили Бобби. По-настоящему. Просто у них были сложные отношения.

– А зачем они вообще его усыновили? У них уже было трое детей, куда еще один? – Было интересно, скажет ли Мишель то же самое, что ее мать.

– Они всегда планировали иметь четверых детей – двух мальчиков и двух девочек. Даже так все рассчитали, что дети не помешали ординатуре. Но все три раза матери делали кесарево сечение. Особенно опасным оказалось мое рождение, и врачи боялись, что если мама опять забеременеет, может произойти разрыв матки. Я думаю, сначала родители смирились с этим. Они усыновили Бобби лишь через восемь лет, все же решив создать идеальную семью с двумя дочерьми и двумя сыновьями. Поэтому они взяли мальчика.

– Как вы думаете, почему Бобби хотел найти своих настоящих родителей? Надеялся, что они полюбят его так, как не могли полюбить приемные?

Мишель задумалась:

– Возможно. Мы говорили с ним об усыновлении всего дважды. Первый раз – после того как он узнал. Дэвид рассказал ему правду и на следующие выходные он попросил меня с Лизой приехать к родителям. Бобби сказал, что у него важный семейный разговор. Атмосфера была напряженная. Он собрал нас всех на кухне и сообщил, что знает о своем усыновлении. Поначалу отец делал вид, будто ничего не понимает. Он ведь привык обманывать. Но Бобби не позволил ему и дальше лгать. Сначала попросил меня и Лизу признаться во всем. Насколько я помню, мы слишком перепугались и не могли ничего сказать. Лиза листала мамин медицинский журнал и притворилась, что читает. Не помню, что делала я. Наверное, старалась спрятаться в тень.

– Что заставило отца признать правду?

– Бобби разозлился не на шутку. Наверное, сначала не хотел говорить родителям, что узнал правду от брата. Но они продолжали врать. И тогда он признался, что Дэвид ему все рассказал. Это было ужасно. Он посмотрел на отца и сказал: «Перестань врать. Хотя бы раз не ври».

– И отец сказал правду?

– Нет, это сделала мать. Призналась, что все правда, и сказала, что это не имеет значения, потому что они его любят, как родного. Мама даже обняла Бобби. Если бы вы ее знали, вы бы поняли, что это о многом говорит. Она не любит обниматься.

– Как повел себя Бобби?

– Кончилось тем, что он расплакался. Я тоже расплакалась, и, клянусь, у мамы в глазах тоже стояли слезы. Бобби сказал, что любит нас и не расстраивается из-за того, что не родной нам. Попросил родителей рассказать о его родной матери, но мы все видели, что эта просьба огорчила их. Они с самого начала были категорически против поисков. Полагаю, они сказали Бобби, что в Службе еврейских семей им сообщили только дату его рождения и то, что мать была здорова. Я уверена, знай они какие-то подробности, все равно бы умолчали. Мама считала, что ни к чему хорошему эти поиски не приведут. Она пыталась убедить его, что он не нужен этой женщине, просила подумать о тех, кому он был дорог. То есть о ней и об отце. И о нас, конечно.

– Что было потом?

Она снова пожала плечами:

– Кажется, мы все сказали Бобби, как любим его, и он сказал о том же. Больше мы этот вопрос в кругу семьи не обсуждали.

– Но вы говорили об этом с Бобби?

– Да, еще один раз. В день своего рождения я приехала к нему в спортзал, и он провел со мной бесплатную тренировку. Рассказал, что ищет родную мать. Мы начали строить предположения, какая она. Решили, что еврейка, потому что Бобби усыновили через Службу еврейских семей. Бобби считал, что она родила его в подростковом возрасте и отдала, так как сама бы не смогла его вырастить. Он полагал, что сейчас эта женщина захочет с ним встретиться, потому что прошло столько лет, и теперь ему от нее ничего не нужно. Надеялся, что мать тоже его ищет.

– Он когда-нибудь говорил вам, что нашел ее?

– Нет, но думаю, что нашел, так ведь?

Я задумалась, стоит ли рассказать Мишель о том, что мне известно. И решила, что стоит, ведь она сестра Бобби. Она любила его. Она имела право знать.

– Да, нашел.

– Она была подростком? Когда отдала его?

– Нет. Ей было лет двадцать-тридцать, и она была замужем. Ее муж воевал во Вьетнаме, а у нее случился роман.

Мишель кивнула.

– Понятно. Она была еврейкой?

– Нет, католичкой.

– Почему тогда пошла в еврейское агентство по усыновлению? И откуда у Бобби болезнь Тея-Сакса? Отец был евреем?

– Должен быть. Я, честно говоря, не совсем понимаю… – И рассказала ей о Рубене Нейдельмане.

– Но кто-то из родителей Бобби должен быть носителем Тея-Сакса. Значит, Рубен Нейдельман не его отец.

– Правильно.

– Тогда кто?

– Это я и хочу узнать.

– У нее был роман с кем-то еще?

– Она не сказала. Но скорее всего, да.

– Это мог быть только носитель Тея-Сакса. Не обязательно еврей. Болезнь встречается не только среди евреев, просто ашкеназы болеют чаще всего.

– Знаю. Она также бывает у канадцев французского происхождения и у каджунов.

– У других тоже, – сказала Мишель, – но очень редко.

Мы немного посидели молча. Потом она спросила:

– Мать Бобби обрадовалась, когда он ее нашел?

– Нет. Она все еще замужем за тем человеком, и у них два сына. Кажется, она испугалась, что ее родные узнают о Бобби.

Мишель закрыла лицо руками.

– О боже. Бедный Бобби. Это ужасно. Нашел свою мать, а она его оттолкнула.

Я взяла ее за руки, чтобы смягчить свои слова.

– У Бобби были сложные отношения с вашими родителями, затем его отвергла родная мать. Мог ли он из-за этого свести счеты с жизнью?

Мишель плакала:

– Я не знаю. Может быть. Бедный Бобби. Бедный, бедный Бобби.

– Мишель, может, кто-то хотел отомстить ему? Никто не точил на него зуб?

Она покачала головой.

– Это невозможно. Вы же знаете Бобби. Он был самым легким человеком в мире. Мой брат никому не сделал ничего плохого, и никто не захотел бы обидеть его.

– А когда он принимал наркотики? Не знаете, у него не было врагов? Трудно быть наркоманом и не задеть кого-то за живое.

– Нет. Честно. Единственный человек, которого он обидел, был он сам.

– А не возникало проблем с наркоторговцами? Может, он когда-то не заплатил? Не было ли у него долгов?

– Не знаю. О том периоде его жизни почти ничего не известно. Он тщательно скрывал от нас. Даже в самые сложные времена он делал все, чтобы мы не узнали правду. Старался уберечь нас. Мы ничего и не подозревали, пока Бобби не записался в реабилитационный центр.

Я поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос.

– Я обязана это спросить. Как вы думаете, никто из членов вашей семьи не желал Бобби зла?

Она побледнела:

– Нет. Это невозможно. Мы любили Бобби. Может быть, не слишком это показывали. Но никто из нас не причинил бы ему вреда. Я это знаю.

Я надеялась, ради нее, что она права.

18

По дороге дети заснули на заднем сиденье. Питер вынес из машины Руби, я Исаака, и мы потащили их в дом. Удивительно, когда дети спят, они такие тяжелые. Шикая друг на друга, мы с Питером на цыпочках прошли по темному дому и уложили наших чад. Надо было бы вытереть с лиц малышей засохший кетчуп, но я побоялась их разбудить. Питер включил телевизор и принялся смотреть свой любимый канал с «плохими» фильмами, а я пошла на кухню и налила себе ромашкового чаю. Я уже чувствовала, что без него не засну.

Я ждала, когда закипит вода, и вдруг заметила, что на автоответчике мигает лампочка. Первое сообщение пришло от Стэйси.

– Слушай, подруга, тебе крупно повезло. Моя коллега вышла из декрета. Сказала, что за время беременности у нее нога выросла на целый размер. Был пятый с половиной, как у тебя. А стал шестой с половиной. Я купила у нее целую коллекцию «Маноло Блаников» для тебя. Ты теперь счастливая обладательница девяти пар обалденных туфель. И должна мне шестьсот долларов.

Я уже собиралась позвонить Стэйси и рассказать ей о том, как сильно мне придется изменить свою жизнь, чтобы в ней нашлось место девяти парам ношеных туфель на шпильках. Но тут пошло следующее сообщение. Я рухнула на стул. Электронный голос предупреждал: «Если тебе дорог твой ребенок, не лезь не в свое дело».

Я много лет общалась с разными преступниками, но мне ни разу не угрожали. Наркоторговцы всегда были крайне вежливы. Члены различных банд уважали меня и чтили. Грабители банков, сидящие на героине, никогда не пытались меня запугивать. Даже особо злостные преступники относились ко мне лучше, чем к своим жертвам. Истцы порой обзывались всяческими словами, но и только. А теперь, когда я расследую предполагаемое самоубийство, кто-то угрожает моим маленьким детям.

– Что это, черт возьми? – В дверях стоял Питер. Выглядел он мрачно. Я ничего не сказала, просто нажала кнопку, и мы вместе прослушали зловещее сообщение.

Тем временем я набрала *69, чтобы ответить на последний входящий звонок, но вежливый автоматический голос сообщил, что эта функция недоступна.

– Попробуй определить номер, – посоветовал Питер.

Я нажала на кнопку. На экране высветилось «скрытый звонок».

– Не судьба, – сказала я.

– Я звоню копам.

– Это мысль.

В полицейском отделении Лос-Анджелеса работали вежливые и расторопные люди. Правда, они нас не особо успокоили. Хотя не знаю, на что мы с Питером рассчитывали. Приехали двое дежурных, прошлись по саду, но никого не нашли, как мы и ожидали. Питер записал сообщение с автоответчика на рабочий диктофон и отдал пленку полицейским.

Когда они ушли, Питер повернулся ко мне.

– Что будем делать?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Завтра утром позвоню в полицию Санта-Моники, поговорю с детективами, которые расследовали смерть Бобби. Расскажу им обо всем, может, они снова откроют дело.

Питер нервно вышагивал по комнате.

– Может, нам уехать на время? Пожить в отеле или еще где-нибудь.

Я покачала головой.

– Не надо. Мне велели остановиться. Сегодня я делать ничего не собираюсь. Так что, думаю, мы в безопасности.

– Думаешь, все так просто? Угрожают нашему ребенку. Ты хочешь рискнуть? Лично мне что-то не хочется.

Тут меня осенило.

– Почему только одному?

– Что?

– Почему угрожают только одному ребенку? Почему не обоим?

Питер вылупился на меня так, будто я спятила.

– Не знаю и знать не хочу. По-моему, достаточно, что угрожают одному из них. Не могу понять, почему ты совсем не беспокоишься.

– Беспокоюсь. Мне страшно. Я в гневе. Но я вылезу из кожи вон и выясню, что происходит. Почему он сказал «ребенку», а не «детям»?

Питер сел на стул и провел рукой по всклокоченным волосам.

Неожиданно мне в голову пришла блестящая мысль.

– Я позвоню Элу.

– Кому?

– Элу. Я же говорила, он теперь частный детектив. Я найму его, и он будет нас защищать. Вряд ли это дороже, чем поехать в отель, а с ним все же спокойнее. Когда еще полицейские воспримут меня всерьез, а уж сколько они будут искать того, кто нам угрожает… и я вовсе не уверена, что удастся убедить их снова открыть дело.

Эл появился примерно через час в компании высокой молодой женщины в сиреневых облегающих джинсах и футболке с аббревиатурой полицейского отделения Лос-Анджелеса. Ее темные кудрявые волосы были стянуты в хвост фиолетовой резинкой, расшитой бисером. В руках она держала длинный чехол, который Эл приносил с собой в тир.

– Никогда не оставляй оружие в автомобиле без присмотра, – заявила она и протянула мне руку. Я обратила внимание на мелкие драгоценные камни, украшающие ее фиолетовые ногти.

– Вы, должно быть, Робин, – сказала я.

– Да. Приятно познакомиться. Отец много рассказывал о вас. Говорит, что вы бы ему очень нравились, не будь вы такой ярой либералкой.

Эл застонал, я выдавила улыбку и обернулась к мужу.

– Питер, это дочь Эла. Член олимпийской сборной по биатлону.

– Всего лишь в запасе, – сказала она и твердо пожала ему руку.

– Питер, – сказал Эл, – не хотели бы вы с детьми провести пару дней в нашей хижине на Медвежьем Озере? Дочь поедет с вами. Снег там уже сошел, купаться еще холодно, зато можно отправиться в поход. В доме даже есть горячая вода.

Питер нахмурился и посмотрел на меня.

– Это действительно необходимо?

Мне понравилась эта идея. Если Питер с детьми уедет из города, то я спокойно займусь поиском того, кто нам угрожает. Ситуация сложилась так, что я больше не могу возить с собой Исаака в коляске. К тому же мускулистая Робин кажется идеальным телохранителем. У нее острые коготки и сумка, полная оружия.

– Мне кажется, что идея отличная, – сказала я. – Ты только что говорил, что к этим угрозам надо относиться серьезно, и ты прав. Я хочу быть уверена, что дети в безопасности. Кажется, на Робин мы можем положиться.

Питер посмотрел на девушку, та решительно кивнула.

– Ну хорошо. Тогда поехали.

– Питер, – начал Эл, – я бы на твоем месте чувствовал себя точно так же. Ясно, что ты хотел бы защищать свою принцессу. – Я ощетинилась, но Эл не обратил внимания. Робин подняла брови, и мы обменялись печальными улыбками. Что за вульгарный сексизм, просто первобытный какой-то. – Но только Джулиет может выяснить, кто стоит за этими угрозами. Ей надо вспомнить события последних двух недель, составить список подозреваемых и передать его в полицию. Но можешь не волноваться. Я о ней позабочусь.

Это уже слишком.

– Спасибо, Эл, я могу сама о себе позаботиться. Хотя мне нужен помощник для расследования. Если желаешь.

Эл открыл было рот, но Питер его опередил.

– Пусть Робин отвезет детей на Медвежье Озеро. Я останусь здесь. А вдруг это опасно? Ты не останешься одна.

Я поцеловала его в щеку.

– Дорогой, я очень ценю твою заботу. Но дети не знают Робин. Они же не могут поехать с человеком, которого ни разу не видели. К тому же вряд ли Робин захочет выполнять обязанности нянечки.

– Я многое умею, но двое маленьких детей – это слишком, – согласилась та.

Я продолжила:

– Кто-то из нас должен поехать с ними. Я согласна с Элом. Чтобы выяснить, кто виноват, мне надо остаться здесь.

Питер явно боролся с собой. Меня всегда удивляло, что мужчины, которые защищают права женщин, которые выросли с верой в то, что женщины им равны и вполне способны постоять за себя, – что эти мужчины временами страдают мачизмом. У нас с Питером равный брак. Даже несмотря на то, что в настоящее время он единственный кормилец. Но когда мой муж почувствовал, что мне грозит опасность, он, словно рыцарь, хотел взяться за копье и ринуться в бой. Правда, он знал, так же как и я, что кому-то надо позаботиться о детях.

По лицу Питера я поняла, что он смирился, и поцеловала его в щеку. Но, уязвленный тем, что ему придется бежать, он оттолкнул меня. Я повернулась к Элу.

– Сейчас уже поздно. Может, подождете до утра? Робин, тебя я положу в комнате для гостей, а Элу постелю на диване, – сказала я.

– Знаешь, лучше поехать сейчас. Утром начнутся пробки. Сейчас на дорогах почти никого, и мы быстро доедем. Если вы не возражаете, – сказала Робин, поворачиваясь к Питеру.

– Я не против, – ответил Питер. Он окончательно сдался. – Только соберу вещи. Джулиет, а ты собери детей. Как вы думаете, мы надолго уедем?

– На пару дней, не больше, – сказал Эл. – О еде можете не беспокоиться. Там сейчас Жанель, работает в саду. Я уверен, что на кухне полно всего.

– Она не против, что мы вот так ворвемся? – спросила я. – Может быть, она хочет отдохнуть от суеты.

– Нет, все нормально. Она вам обрадуется. Жанель обожает детей. Внуков у нее в ближайшее время, скорее всего, не появится, так что хоть твоих малышей понянчит.

Робин тяжко вздохнула и устроилась в кресле, ожидая, когда мы соберемся.

Питер подготовился к двухдневному отсутствию, а я собрала жуткое количество детских вещей. Каждый раз, когда я отправляюсь куда-нибудь с детьми, вспоминаю безрассудные путешествия юности. Я ездила в Азию и Южную Африку с легким рюкзаком и фотоаппаратом. Теперь же, чтобы сходить в парк на несколько часов, приходится брать с собой вагон и маленькую тележку. Ограничившись самым необходимым, я упихнула детскую одежду, купальные принадлежности, бутылочки, шапочки, запасную обувь, игрушки, таблетки, капли и бинты на все случаи жизни, в два огромных чемодана. Еще в одной сумке лежали пакеты сока, рисовые пирожные, чирио, изюм и пачка хрустящих шоколадных печений – теперь хорошее поведение обеспечено. Можно ехать.

Как ни странно, ни Руби, ни Исаак не проснулись, пока мы переносили их в машину. Я поцеловала их, стараясь не разбудить. Когда машина отъехала, у меня защемило сердце. Раньше я никогда не расставалась с Исааком так надолго. Интересно, что будет делать мой сладкий мальчик, когда проснется и увидит, что меня нет. Наверное, будет весело играть с Робин в полицейских и грабителей.

– Она не подпустит детей к оружию, правда? – сказала я Элу.

Вместо ответа он искоса глянул на меня.

19

Когда на следующее утро я встала, то обнаружила, что постель Эла заправлена, аккуратно, будто в казарме. Я еле сдержалась, чтобы не испортить это совершенство, и отправилась на кухню, где обнаружила самого Эла, поедающего хлопья из отрубей.

– Полезно для пищеварения, – сказал он.

– Слишком много информации выдаешь, Эл, – ответила я, наливая себе кофе. – Ты уже считаешь?

– А?

– Время считаешь? Эти разговоры включаются в почасовую оплату?

– Нет, за то время, когда я сплю или ем, денег не беру. За остальное – да.

Я устроилась на табуретке напротив него.

– Мне бы пригодилась твоя помощь, и я рада, что Питер с детьми теперь в безопасности. Но мы не можем заплатить и Робин, и тебе.

Он доел хлопья и шумно глотнул кофе.

– Как насчет услуга за услугу?

– Что ты имеешь в виду?

– Я помогу тебе сейчас, а когда мне понадобится юридический совет, ты вернешь долг.

Я обдумала это предложение. Помогать Элу с юридическими вопросами несложно, если этим все ограничится.

– По рукам, – сказала я, и мы обменялись рукопожатиями.

Мы принялись составлять список людей, с которыми я общалась во время расследования. Записав все имена, я изучила список.

– Кэндис.

– Кэндис?

– Она мне больше всех не нравится, даже думать о ней неприятно. Какая-то странная, отталкивающая. Кажется, отношения с Бобби она превратила в великое безответное чувство. И она видела только Исаака, мы вместе заходили к ней на работу. Это объясняет, почему она угрожает моему ребенку, а не детям, просто не знает, что у меня их двое.

– Ладно, поехали к этой Кэндис.

20

Мы с Элом решили, что лучше появиться внезапно. Хотя рисковали не застать Кэндис на работе. Но нам повезло. Войдя в «Старбакс», мы сразу ее увидели – Кэндис сидела за круглым столиком и держала за руку молодую женщину, та вытирала слезы скомканным платком. Мы остановились в проходе и стали слушать.

– Бриттани, я знаю, что вы поступаете правильно. Потому что знаю вас. Между нами особая связь, более глубокая, чем у обычных людей. То, что нас обоих покинули, является уникальным звеном, объединяющим души.

Молодая женщина улыбнулась сквозь слезы.

– Вы так мне помогли, – всхлипнула она.

– А вы помогли мне. Мы – потерянные птицы. Две потерянные птицы, парящие над бушующим океаном.

– Как пара альбатросов, – шепнула я Элу. Он ухмыльнулся.

Мы подошли к столику Кэндис, я откашлялась. Она посмотрела на меня, явно раздраженная моим вторжением, и нахмурилась.

– Да?

– Это я, Кэндис. Джулиет Эпплбаум. Мы можем поговорить?

– Сейчас я очень занята.

Женщина сделала жест рукой.

– Нет, нет, все в порядке. Мне пора идти. – Она встала и обняла Кэндис. – Я напишу, ладно?

– Я буду ждать.

Женщина вышла, и Кэндис повернулась ко мне.

– Мне действительно надо работать.

– Задержитесь на минуту, Кэндис, – попросил Эл, он придвинул стул и сел.

– Кто это? – спросила она, не глядя на Эла.

– Коллега. Кэндис, мы хотели бы еще раз поговорить с вами о смерти Бобби.

Услышав это, она покачала головой.

– Мне нечего сказать. Смерть Бобби в прошлом. Теперь я занимаюсь Бриттани.

– То есть?

– Бобби нет, и я опечалена, но есть важная работа. Я должна помочь Бриттани. Извините, мне пора.

Кэндис направилась к стойке, поднырнула под нее и стала следить за кофейным аппаратом. Мы с Элом удивленно переглянулись. Вышли из кафе и остановились.

– Что это за ерунда? – спросил он.

– Не знаю. Но вряд ли эта женщина могла угрожать моим детям. Она совершенно не испугалась, когда нас увидела.

Эл согласился.

– Похоже, ей не было интересно.

– Но она могла притворяться.

– Могла.

– Ну и что теперь?

Он поднял брови, я покраснела.

– Если бы ты еще работал в полиции, что бы ты стал делать?

Он пожал плечами и ответил:

– Допрашивать.

– Хорошо, давай допрашивать. Только есть маленькая помеха. Мы не можем ее арестовать, у нас нет никаких полномочий. А так – давай, допросим.

– Смотри и учись, милая. Смотри и учись. – Эл повернулся и снова вошел в кафе.

Я пробормотала себе под нос: «Не называй меня милой», и направилась вслед за другом. Он легким шагом подошел к прилавку и облокотился на него.

– Кэндис, уделите нам минуту своего драгоценного времени. Пожалуйста, не откажите. Ради Бобби. – Он почти мурлыкал.

Она яростно тряхнула головой.

– Позвольте угостить вас кофе, – настаивал Эл, – какой вы любите? Мокко? Латте? А может, напиток со льдом?

– Ненавижу кофе, – сказала она.

Я подняла брови и осмотрела кафе, настоящий храм этого напитка.

– Тогда сок, – сказал Эл. – И пирожное. В память о Бобби. Мы все любили его. И хотим узнать, что с ним случилось.

– Ладно, ладно. – Кэндис налила себе стакан молока и взяла из ящика пирожное. – Три доллара семнадцать центов.

Эл вручил ей пятидолларовую банкноту. Она демонстративно бросила сдачу в чашечку для чаевых, нырнула под прилавок и направилась в дальний угол кафе. Мы пошли за ней и сели за столик, на который она указала.

– Что вам от меня нужно?

– Помогите нам, пожалуйста. – Пропел Эл тем же сладким голосом. – Начнем с самого простого, это всего лишь формальность.

– С чего?

– Где вы были, когда был убит Бобби? – его голос неожиданно стал строгим. Кэндис покраснела, я затаила дыхание.

– Не знаю. Дома. Я всегда дома по ночам.

– Но конкретно ту ночь вы не помните?

– Нет. То есть, а зачем мне? Я же не знала, что он умрет.

Эл повернулся ко мне.

– Джулиет, каково официальное время смерти?

Я побледнела. Как же я не выяснила? Эл незаметно сжал зубы.

– Я могу доказать, где была, неважно, когда он умер.

– То есть? – спросила я.

– То есть могу показать, где была.

– Дома? – спросил Эл.

– Ну да, то есть могу показать, где я была в Интернете, я всегда в Интернете.

– Всю ночь? – спросила я.

Она снова покраснела.

– Да, почти. По меньшей мере до трех или четырех. Сижу там каждую ночь. Просто посмотрите сайты. Увидите мои сообщения, в них есть дата и время.

– А как мы узнаем, что вы не поменяли дату на вашем компьютере? – спросил Эл.

– Потому что мы можем проверить время ответов на ее письма, – сказала я со вздохом. Кажется, мы потеряли подозреваемую.

– Хотите посмотреть? – сказала Кэндис. – У меня с собой ноутбук.

Она ушла за прилавок и вернулась с потрепанным кейсом. Подключила компьютер к телефонной розетке и начала печатать. Следующие десять минут я провела, перегнувшись через прилавок и изучая в этой неудобной позе депрессивные следы Кэндис в Интернете. Она начала писать сообщения на различных форумах с семи вечера, последнее было в 5:12 утра.

– Если вам ничего больше не нужно, то я вернусь к работе, – сказала она торжествующе.

Мы с Элом направились к машине.

– Надо уточнить время смерти. Возможно, Бобби умер позже половины четвертого.

– Возможно, – в голосе Эла звучало сомнение.

Мы сели в машину и почти одновременно захлопнули дверцы. Перебирая в руке ключи, я предложила:

– Давай начнем с царапин. Какое там первое правило расследования убийства? «Присмотрись к семье». – И тут зазвонил мобильник. Мишель.

– Я всю ночь думала о болезни Тея-Сакса, – сказала она. – Возможно, что Бобби унаследовал этот ген от человека, не входящего в группу риска. Но это маловероятно.

Я согласилась с ней.

– Наверняка, если мы узнаем, от кого Бобби унаследовал ген, мы сможем понять, отчего он умер.

– Я тоже об этом думала. Поэтому сегодня на работе занялась изучением медицинских и генетических данных, с которыми имею дело. Не поверите, что я выяснила.

– Что? – я не слишком старалась скрыть удивление.

– Вам известно, что в среднем один из тридцати ашкеназских евреев, канадцев французского происхождения и каджунов является носителем болезни Тея-Сакса.

– Да.

– Оказывается, еще в одной группе этот ген встречается почти столь же часто. Но почему-то о ней известно меньше.

Я уже была готова пролезть через телефонную трубку и вытянуть из нее слова.

– В какой?

– Ирландцы или люди с ирландскими корнями. Один из пятидесяти является носителем Тея-Сакса.

Я откинулась на спинку сиденья. Майор Патрик Салливан, потомок одной из самых знаменитых ирландских католических семей в Лос-Анджелесе. Муж матери Бобби. Он был отцом Бобби. Но как? Я не раз думала об этой возможности, но мне она казалась неправдоподобной. Сьюзен Салливан сказала, что Бобби не мог быть зачат от мужа. Только один раз за долгое время она занималась с мужем любовью – когда встречалась с ним в Японии во время его отпуска. Это, по меньшей мере, за месяц до того, как у них с Рубеном Нейдельманом порвался презерватив. Но Сьюзен рассказала, что Бобби родился немного раньше срока. Что, если он был зачат в Японии и родился позже срока, а не раньше?

Я поблагодарила Мишель за информацию и быстро попрощалась. Отмахнувшись от вопросов Эла, я набрала номер Сьюзен Салливан. К моей радости, она сама подошла к телефону.

– Это Джулиет Эпплбаум. Прошу, не вешайте трубку.

– Вы? Что вам от меня надо? Пожалуйста, оставьте меня в покое! – простонала она.

– Я хочу задать всего лишь один вопрос. Вы помните, сколько Бобби весил при рождении?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Это очень важно. Вы помните?

– Да, – прошептала она после небольшой паузы. – Я не стала брать его в руки, это было бы невыносимо. Но я спросила у сестры, не девочка ли родилась. Я всегда хотела дочь. Мне ответили, что мальчик и он весит семь фунтов семь унций.[5] Я запомнила из-за напитка, который называется семь и семь. Наверное, знаете такой.

Семь фунтов семь унций. Тяжеловат для недоношенного ребенка. Но маловат, если родился на две-три недели позже.

– Сьюзен, – спросила я, – а вашего мужа проверяли на кистозный фиброз?

– Нет, конечно. Он не связан кровно с моей племянницей.

– То есть он не проходил генетического осмотра, как вы с сыновьями?

– Нет.

– Сьюзен, а может Бобби – сын вашего мужа? Ребенок мог родиться не раньше, а позже, где-то через десять месяцев после вашей поездки в Японию.

На другом конце провода замолчали. Затем связь неожиданно прервалась.

Я повернулась к Элу.

– Расскажу все по пути.

– Куда мы едем?

– В Тихие Аллеи.

Эл снял пиджак и бросил на заднее сиденье. Я заметила у него на ремне коричневую кожаную кобуру. Хотела сказать Элу, чтобы он не брал пистолет, что оружие нам не понадобится. Но почему-то сдержалась. Может быть, зря. Не знаю.

21

Я позвонила. Дверь открыла Салюд. Она меня узнала, но желания впустить меня у нее оказалось не больше, чем в прошлый раз.

– Я пойду смотреть, дома ли миссис Сьюзен.

– Podriamos esperar al dentro? – подлизывалась я. – Por favor?[6] – Один раз моя попытка пообщаться на ее родном языке удалась. И сейчас тоже. Салюд сверкнула серебром в улыбке и вопросительно посмотрела на Эла.

– El es un amigo mio[7], – сказала я. Эл мило улыбнулся.

Салюд впустила нас, быстро и выразительно говоря что-то по-испански. Я поняла лишь несколько слов и сказала пару раз «Si, claro»[8] хотя понятия не имела, с чем соглашалась.

Салюд посмотрела на Эла, затем громко и медленно, будто обращалась к старику, произнесла:

– Вы оставайтесь здесь. Я приведу миссис Сьюзен.

И поспешила вверх по лестнице. Когда она ушла, Эл осмотрел мраморную прихожую и тихонько присвистнул.

– Стильно.

– Родовое богатство. Салливаны разбогатели очень давно, во времена золотой лихорадки. А потом они выгодно вкладывали деньги в недвижимость в Южной Калифорнии.

Вскоре Салюд спустилась по лестнице, медленно и тяжело ступая.

– Извините, вам уходить, – сказала она, показывая нам на дверь.

– Que pasa con la secora?[9] – спросила я.

– Идите теперь, – снова сказала она, отказываясь отвечать по-испански.

– Скажите миссис Салливан, что нам надо поговорить. Это очень важно, – настаивала я.

– Она не хотеть с вами разговаривать. Она говорит вам идти теперь. И вы идите.

Я посмотрела на Эла, он пожал плечами. Тогда я рассердилась. Нельзя сказать, что я совсем не жалела Сьюзен. Могу представить, что чувствовала эта женщина, осознав, что тридцать лет назад совершила страшную ошибку. Но Бобби Кац умер, и я хотела узнать почему. Я собиралась попросить Салюд передать, что Сьюзен придется говорить либо со мной, либо с полицией. Но вдруг открылась дверь, и вошел Мэтью Салливан, вертя в руках связку ключей.

Его светлый кожаный жилет и те специальные ботинки, что предназначены для езды на автомобиле, словно сошли со страниц каталога. А я думала, что такое никто не покупает. То есть никто, кроме членов загородного клуба Коннектикута. Когда Мэтью меня увидел, его лицо напряглось, но потом он вежливо улыбнулся.

– Чем могу помочь? Вы Джулиет, да? Подруга матери из библиотеки?

– Ну-у… да. Из библиотеки. Мне надо сказать пару слов твоей матери.

– Мистер Мэтью, миссис Сьюзен говорить, она не хотеть видеть леди. Она говорить леди должна идти домой, – настаивала Салюд.

Блондин пожал плечами.

– Видимо, мать занята, миссис Эпплбаум. Вам придется зайти в другой раз.

– Мэтью, я знаю твою мать не по библиотеке. Мне нужно срочно поговорить с ней о личных делах. Сходи, скажи своей матери, что если она не хочет со мной разговаривать, то придется пойти в полицию и сообщить им все, что мне известно.

Он побелел.

– О чем вы говорите?

– Это личное. Просто передай.

Он посмотрел на Эла.

– Кто это? Вы полицейский? – хрипло и взволнованно спросил Мэтью.

– Я коллега миссис Эпплбаум, – сказал Эл. – Передай матери, что нам надо поговорить. Если тебя это не затруднит. – Эл довел до совершенства свой спокойный, но твердый голос полицейского. Какое-то время казалось, что Мэтью последует этой мягко поданной инструкции. Но тут снова открылась дверь, и вошел Патрик Салливан.

– Здравствуйте, – в его голосе звучал вопрос. – Что случилось?

Мэтью покраснел, как свекла, и пробормотал что-то бессвязное.

– Мистер Патрик, миссис Сьюзен сказать, она не хотеть говорить с этими людьми, но они не уходить, – сказала Салюд.

– В чем дело? – холодно спросил он.

Я подумала, может, стоит рассказать ему все, наплевав на Сьюзен. Но я не могла вот так разрушить ее жизнь, которую она столь рьяно оберегала от невзгод и вторжений.

– Мы уже уходим, – сказала я и жестом пригласила Эла следовать за мной.

Патрик подозвал сына.

– Проводи их, пожалуйста.

Мэтью распахнул дверь, и мы вышли. Проходя мимо парня, я достала из кармана визитку и вложила в его дрожащую руку. Тихо и быстро, чтобы никто, кроме него, не услышал, я сказала:

– Там номер мобильного. Скажи маме, что она может перехватить нас. Мы едем в полицию.

Мы оставили машину прямо перед домом. Когда я завела мотор, Эл сказал:

– Вот и все.

– Как ты думаешь, у нее истерика из-за того, что она отдала ребенка мужа, или ей что-то известно о смерти Бобби?

Он пожал плечами.

– Или она сама убила Бобби, а теперь у нее истерика, так как она поняла, что убила сына, которого родила от мужа, – предположила я.

– Может быть, вопрос о том, кто отец Бобби, не имеет отношения к его смерти.

Я нажала на тормоза и повернулась к Элу.

– А кто недавно толкал теории отсутствия совпадений?

Он хмыкнул, а я поморщилась. Прежде чем отъехать, я посмотрела в зеркало заднего вида. Перед гаражом на три машины стояла серебристая «ауди ТТ» и золотистый двухместный «лексус». Когда мы подъезжали, ни одной из них не было. Выехав на дорогу, я повернула к бульвару Сансет. Вдруг вспомнила промчавшуюся мимо спортивную машину, когда в прошлый раз ехала от Сьюзен по Тихоокеанскому шоссе. Потом подумала о гоночном автомобиле, который видели мальчики около «БМВ» Питера в тот день, когда ее поцарапали. Я резко съехала на обочину и повернулась к Элу.

– Это та машина. О которой сказали мальчишки.

Эл вопросительно поднял брови. Я напомнила ему, о каких мальчиках говорю, и тот случай, когда в меня чуть не врезалась машина.

– «Ауди». Должно быть, та самая «ауди».

На Эла это не произвело впечатления.

– Мы можем сказать детективам, что машина, которую видели дети, вероятно, «ауди», припаркованная перед домом Салливанов. «Ауди», обогнавшая тебя на шоссе. Да в городе тысячи таких машин. Копы рассмеются нам в лицо.

Я знала, что он прав.

– Ну, тогда давай раздобудем для них еще что-нибудь.

Эл посмотрел на меня, пытаясь понять, решимость это или безрассудство. Или и то и другое. Затем погладил пристегнутый к поясу пистолет.

– Хорошо. Давай.

22

На этот раз нам очень долго не открывали. Сначала мы ждали спокойно, потом я вдавила кнопку звонка и не отпускала, пока дверь не распахнулась. На пороге стоял Патрик Салливан и свирепо смотрел на нас.

– Слушайте, с меня хватит, сейчас я вас просто вышвырну. Жена не хочет вас видеть. Убирайтесь вон, пока я не вызвал полицию. – Патрик нависал надо мной и говорил сквозь зубы, брызжа слюной. Капелька попала на щеку, мне хотелось утереться, но я сдержалась.

– Мистер Салливан, умер мой друг Бобби Кац. Ему выстрелили в голову, и сдается мне, ваша жена знает немного, как и за что его убили. Я уверена, что ваш сын Мэтью тоже это знает.

Он прищурился.

– О чем вы говорите? – Я не могла понять, он действительно ничего не знает или только делает вид.

– Мистер Салливан, вызывайте полицию, если хотите. Им интересно будет узнать, какое отношение ваша семья имеет к смерти Бобби. Но лучше будет, если вы впустите нас и мы вместе попытаемся разобраться. Возможно, всему этому есть простое объяснение.

Патрик Салливан пристально смотрел на меня. Я не знала, чего от него ожидать. Вдруг он открыл пошире дверь.

– Заходите.

Он провел нас в гостиную. Мы остановились посреди комнаты на малиновом китайском ковре. Сесть нам не предложили.

– Подождите здесь. Я приведу жену, – сказал он и ушел, закрыв за собой дверь.

Эл принялся покачиваться на пятках. Я нервно расхаживала взад-вперед.

– Ты уже придумала, что скажешь, когда он приведет жену? – спросил Эл.

Я нахмурилась.

– Более или менее. Верь в меня.

Дверь открылась, и мы оба повернулись, ожидая увидеть Сьюзен. Но вошел ее сын Мэтью. Бледный, вспотевший, через всю комнату слышно тяжелое дыхание. Будто он или бегал, или плакал.

– Уходите! Убирайтесь отсюда! – крикнул он, но голос сорвался на неприятный визг.

– Мы пришли поговорить с твоей матерью, Мэтью, – сказала я.

– Убирайтесь! – на этот раз ему удалось крикнуть.

Я заметила, что Эл принял стойку. Он поставил ноги на ширине плеч, слегка присел. В случае чего, он был готов наброситься на парня.

– Слушай, Мэтью, – сказала я ровно, – это твоя «ауди» или отца?

Он побагровел и бросился ко мне. Эл с прытью, удивительной для человека его возраста, оказался между нами. Одной рукой он схватил Мэтью за плечи и оттолкнул от меня. Мэтью отчаянно пытался вырваться. Я не успела еще к ним подбежать, как ему удалось выдернуть из захвата одну руку, и он бешено замолотил ею по Элу. Они запнулись о край ковра и, не выпуская друг друга, с грохотом упали на пол. Я заметила, что Эл пытается достать пистолет. Подбежав к ним, я услышала щелчок, как будто сломали палку. В следующий момент Мэтью уже целится в Эла. Мой друг стоял на коленях, согнувшись, прижимая правую руку к груди, и стонал. Указательный палец загибался под неестественным углом.

– Встань рядом с ним, – приказал Мэтью, переводя оружие на меня. Пистолет ходил ходуном в его дрожащей руке. Я испугалась, что парень может нечаянно нажать на курок. Я помогла Элу подняться. Мы начали пятиться, не спуская глаз с пистолета. Мэтью проследил направление нашего взгляда и снял предохранитель.

– Я могу выстрелить, – сказал он, издав странный звук, нечто среднее между смехом и стоном. Со лба ручьем тек пот, и Мэтью резко вытер его рукой. В этот момент в комнату вошли его родители. Сьюзен сдавленно вскрикнула и бросилась к сыну, но Патрик ее удержал.

– Мэтью! Ты что, черт возьми, делаешь? Опусти пистолет, – взревел он.

Мэтью медленно повернулся к двери, не сводя с нас оружия.

– И вы тоже встаньте рядом с ними, – прошипел он.

– Какого черта… – начал отец.

– Давай! – крикнул он, и Салливаны присоединились к нам, встав спиной к длинному дивану.

– Садитесь, – сказал Мэтью почти весело. Казалось, он получает удовольствие от власти над нами. Патрик, видимо, не любил подчиняться, уж точно не собственному сыну. Это было новое удовольствие для Мэтью – власть над отцом.

Мы втроем сели, но Патрик остался стоять.

– Сядь, отец.

– Послушай, Мэтью. Это смешно. Отдай пистолет.

– Нет.

Патрик сделал шаг вперед.

– Давай, сын. Отдай пистолет.

– Я выстрелю. Остановись! – Молодой человек изо всех сил старался подавить дрожь в голосе.

Патрик медленно приближался к сыну, и Мэтью неожиданно перевел пистолет на мать.

– Я застрелю ее! – завопил он. И Патрик застыл столбом. Сьюзен заплакала.

– Заткнись! – крикнул сын. – Ты во всем виновата! Ты… потаскуха! Вот ты кто. Ты шлюха!

Сьюзен рыдала. Мэтью продолжал:

– Я все знаю про тебя. Я все понял, когда врач сказал мне, что у меня нашли эту еврейскую болезнь.

– Сынок, сынок, о чем ты говоришь? – голос Патрика утратил былую решительность. Похоже, он испугался.

– Это не то, что ты думаешь, Мэтью, – сказала я медленно и спокойно. Все, кроме Эла, который не отводил глаз от пистолета в руке парня, посмотрели на меня.

– А вам-то что известно?

– У тебя положительный результат на болезнь Тея-Сакса, правильно? Ты носитель?

– Нет! Этого не может быть! – воскликнула Сьюзен. – Ты же сказал, что у тебя ничего не нашли. Ты не можешь быть носителем этой болезни.

– Я соврал! А что мне оставалось? Вы с Пи Джеем сказали, что у вас не обнаружили ни одной из тех трех болезней. А отец объяснил это тем, что у Салливанов хорошая кровь. Как я мог сказать, что у меня нашли этот ген? Как? Я же знаю, что это значит!

– Ты не знаешь, Мэтью. Ты ошибаешься, – сказала я.

– О чем вы говорите? – сказал Патрик. – Мэтью, Сьюзен, о чем, черт возьми, она говорит?

Я не ответила Патрику. Я спокойно, но твердо продолжала говорить с Мэтью.

– Бобби связался с тобой, не так ли?

– Он сказал, что он мой брат. Попросил встретиться с ним, и я согласился. Он сказал, что мать не хочет с ним общаться, и надеялся, что я захочу. Бобби рассказал мне о болезни Тея-Сакса, и тогда я понял, что должен это сделать.

У меня сжалось сердце и защипало в глазах.

– Мэтью, ты убил Бобби? – спросила я мягким, нежным голосом.

– Мне пришлось это сделать, – проскулил он.

Я слышала прерывистый плач Сьюзен. Хоть бы она замолкла. Патрик от удивления лишился дара речи.

– Пришлось, – повторил Мэтью. – Бобби просто так не сдался бы, не отстал от нас. Он хотел, чтобы она рассказала отцу, и тогда про меня тоже стало бы известно. Я не хотел этого. – Мэтью повернулся к отцу. – Я знаю, что ты меня ненавидишь. Тебе нужна лишь причина, чтобы избавиться от меня. Ты хочешь выгнать меня, но тебе нужны основания? Ведь так?

На этот раз всхлипнул Патрик. Я посмотрела на него, думая увидеть слезы, но глаза Патрика оказались совершенно сухи.

– Ты боялся, что Бобби заставит мать рассказать все отцу и про тебя тоже станет известно? – спросила я, все так же спокойно и тихо.

Он кивнул.

– Ты боишься, что ты не сын своему отцу, да?

– Я знаю, что я не его сын. У матери был роман. И она забеременела, родила Бобби и отдала его. Потом продолжала встречаться с этим человеком, и появился я. Не понимаю, почему меня она тоже не отдала. – Мэтью уставился на Сьюзен и закричал: – Почему ты меня оставила? Почему не отдала меня, как и брата?

Сьюзен не ответила. Она закрыла руками рот, раскачивалась взад-вперед и стонала. Патрик смотрел на жену с яростью и отвращением.

– Ты не прав, Мэтью. Ты сын своего отца. И Бобби тоже. У твоей матери действительно был роман, когда Патрик служил во Вьетнаме, и она отдала Бобби. Но насчет всего остального ты не ошибаешься.

Мэтью мотнул головой, затем прищурился и посмотрел на меня.

– Бобби родился не от того человека, с которым у твоей матери был роман. Бобби тоже сын Патрика. Как и ты. Болезнь Тея-Сакса встречается не только у евреев. Она может быть у кого угодно, Мэтью. Особенно у ирландцев. Она почти так же распространена среди них, как и среди евреев. Ты унаследовал болезнь Тея-Сакса от своего отца.

– Что? – прошептал молодой человек. – Что?

– Мэтью, Патрик твой отец. Родной отец. И был отцом Бобби.

– Нет, не может быть. Неужели? Он мой отец? – закричал молодой человек, обращаясь сначала ко мне, потом к матери.

– Я не знаю, я не знаю, – причитала Сьюзен.

В этот момент мы все услышали слабые звуки сирен. Они приближались и приближались, и мы замерли, как на картине. Мэтью медленно, почти незаметно, опустил руку. Мы с Элом так же медленно встали. Тот на это никак не отреагировал. Я встала справа от него, Эл слева. Он протянул руку, осторожно взял пистолет из обмякшей ладони парня, и положил оружие в кобуру. В таком виде нас и застали полицейские: пистолет Эла спокойно лежит на месте, Мэтью еле стоит на ногах и дрожит, Сьюзен с Патриком, застывшие от горя, сидят на своем красивом дорогом диване.

23

Полицейские держали нас долго. Только благодаря тому, что Эл в свое время работал в полиции Лос-Анджелеса, они нас отпустили, предварительно записав имена и телефоны. Мы молча ехали по бульвару Сансет. Я думала не о том, что произошло, а о том, как я расскажу все невесте и семье Бобби. Конечно же, полицейские сообщат им, но не сразу. Я должна сказать сама хотя бы Мишель и Бетси. Эл откашлялся, и только тогда я вспомнила, что он пострадал. Я повернулась к нему. Он сидел весь потный и покрытый пятнами.

– Что с тобой? – спросила я. – Как ты себя чувствуешь? Может, мне остановиться?

Эл покачал головой и снова откашлялся.

– Мне… мне очень жаль. Правда. И я пойму, если ты больше не захочешь со мной работать.

Я съехала на парковочную площадку около большого магазина, заглушила двигатель и повернулась к своему другу. Глядя ему в глаза, я произнесла:

– Ты это о чем, черт возьми? – Хотя я знала. Конечно же, знала.

– О пистолете. Я дал этому парню выхватить у меня пистолет. Он мог тебя убить. Я позволил ему вырваться, я подверг опасности наши жизни.

Эл всегда был сильным мужчиной, как, должно быть, его угнетает, что с возрастом сила уходит. Невыносимо больно осознавать, что ты больше не можешь защитить себя и окружающих, если это всегда было твоей главной обязанностью, смыслом жизни. Если сила – одно из твоих лучших качеств, каково ее потерять?

Меня удивляло, как легко Эл перешел из правоохранительных органов в судебное следствие. Казалось, его совершенно не заботит, что он больше никого не защищает и не охраняет, а, наоборот, помогает выходить на свободу тем, кого раньше с таким рвением сажал. Теперь я поняла, что эта легкость была кажущейся. Работая детективом, Эл выполнял некоторые полицейские обязанности: расследовал, искал правду – хотя бы иногда. Благодаря этому он все еще чувствовал, что защищает людей. Когда Мэтью выхватил у него пистолет, Эл внезапно осознал, что теперь уже не может защитить ни себя, ни своих близких.

– Нет, ты не дал ему выхватить пистолет, – сказала я. – Ты ничего ему не дал.

Эл покачал головой и положил руки с узловатыми пальцами на колени. Указательный палец покраснел и распух. Наверняка Эл его повредил.

Я аккуратно положила ему на руку ладонь. Он чуть вздрогнул.

– Эл, понимаю, что тебе тяжело. Я уверена, что двадцать лет назад, да что там, даже десять лет назад, Мэтью не смог бы не забрать у тебя…

Эл зарычал.

– Он не должен был даже коснуться моего пистолета. Ни тогда, ни сейчас. Ни в коем случае.

– Эл, парню чуть больше двадцати. Он сильный, молодой, чокнутый. Когда человек теряет голову, он становится необычайно сильным, ты же знаешь. Ему просто повезло. Ты только посмотри на свою руку! Он сломал тебе палец! Вот ты и не мог удержать пистолет.

Эл внимательно посмотрел на распухший палец и сердито тряхнул рукой. И тут же скорчился от боли.

– Надо отвезти тебя к врачу. Палец-то, похоже, сломан.

Кажется, сначала Эл собирался возразить, затем пожал плечами.

– Не беспокойся. Я съезжу к врачу. Хорош телохранитель, да?

– Ты не мой телохранитель. Ты мой партнер.

Он удивленно наморщил лоб. Я не придала этому значения.

– Слушай, я хочу сама рассказать все Мишель и Бетси. Ты поедешь со мной? – Эл кивнул. – Заедем в медпункт?

– Давай потом, – сказал он. – Если мы поедем туда сейчас, то прождем весь день, пока они будут разбираться со всякими рокерами-панками, которые передрались до крови.

Вот такой у меня друг. Всегда готов забыть о себе, даже если ему ужасно больно.

Перед тем как тронуться с места, я дала Элу свой сотовый и попросила позвонить на Медвежье Озеро, сообщить Питеру, что полицейские арестовали Мэтью и что детям теперь ничего не грозит. Эл быстро переговорил с Жанель – оказалось, что Питер и Робин отправились с детьми в поход. Потом я позвонила Мишель. Она была на работе. Я не хотела сообщать такие новости по телефону, поэтому спросила, можно ли к ней заехать.

Мы встретились с Мишель в вестибюле здания, где она работала. Она провела нас через двойные двери с пометкой «только для персонала» в небольшой офис, вытащила из шкафчика набор для оказания первой помощи и взяла Эла за руку. Резким движением она выпрямила его палец. Раздался хруст. Эл содрогнулся, но когда Мишель примотала палец к шпателю, он уже улыбался.

– Спасибо, дорогая. Вы только что сэкономили мне около трех часов и трех сотен долларов.

– Обычный вывих, но мне приятно помочь. Вообще-то я люблю время от времени чувствовать себя настоящим врачом.

Мы с Элом приняли предложение Мишель выпить кофе. Расположились в стерильно-чистой маленькой кухне, сели за пластмассовый столик. Я рассказала Мишель о том, как умер ее брат. Она заплакала, но, кажется, больше от облегчения, чем от горя. Узнав о том, что Бобби не покончил с собой и о том, почему Мэтью его убил, она немного успокоилась. По крайней мере, ей стало лучше, чем раньше.

– Как все это глупо, – она вздохнула и вытерла слезы.

– Насколько я знаю, так всегда бывает, – сказала я. – Из хороших побуждений людей не убивают. Часто причиной бывает любовь, ревность или какое-нибудь жуткое недоразумение. Родственникам погибшего эти причины всегда непонятны.

Мишель захотела сама рассказать все родным, и я с радостью согласилась. Вспоминая последний диалог с ее отцом, я больше не хотела с ним встречаться. Нам еще предстоял разговор с Бетси.

Я позвонила ей из машины, но было занято, поэтому мы сразу поехали в Голливуд.

Дверь открыл тот же мужчина, которого я видела у Бетси в прошлый раз. В зубах он держал сигарету, щурясь из-за дыма. В одной руке у Роя был огромный моток скотча, а в другой – маркер.

– Да? – сказал он. – Ах да, девушка-детектив.

Эл слегка толкнул меня локтем в бок, но я оставила это без внимания.

– Вообще-то я адвокат. Бетси дома?

Рой потушил сигарету о маленькое белое блюдце, которое, очевидно, уже не первый день служило пепельницей.

– Вам никто не сообщил? – сказал он.

– Никто не сообщил мне что?

– О Бетси?

У меня от ужаса свело живот.

– Что случилось? – спросила я.

– У Бетси был положительный анализ мочи. Надзиратель ее арестовал.

Я этому не удивилась. В гостиной царил кавардак. Повсюду стояли картонные коробки.

– Ты собираешь вещи? – спросила я.

– Бетси меня об этом попросила. Адвокат сказал, что она несколько месяцев проведет в окружной тюрьме. Скоро Бетси выселят из квартиры, поэтому она попросила меня забрать вещи. Я отдам их в хранилище.

– Ее отправят в тюрьму? – спросила я. – А не на лечение?

Он кивнул:

– Ужасно, да? Женщина больна, но ее не будут лечить, а бросят в тюрьму. А там она сможет достать все, что угодно.

Я покачала головой:

– Смешно.

Я чувствовала, что Эл тоже хочет высказаться. Естественно, о том, что употребление наркотиков противозаконно, а люди, нарушающие закон, должны сидеть в тюрьме. Но я выразительно на него посмотрела, и Эл промолчал. Я была не готова начинать наш старый спор.

– Ты собираешься сходить к ней? – спросила я.

– Да, схожу, как только будет можно.

Я рассказала Рою о Бобби и попросила передать это Бетси. Пообещала навестить ее. Думаю, если понадобится, я смогу прийти к Бетси, сославшись на то, что я ее адвокат.

Ничего странного, что Бетси сорвалась. Мало кто может удержаться. Наркозависимость тяжело преодолеть. Нужна постоянная поддержка, уверенность в себе и желание отказаться от этой ужасной привычки. Даже те люди, которым помогают, зачастую не могут избавиться от разрушительной зависимости. Остается лишь надеяться, что Бетси выдержит эти несколько месяцев в тюрьме и выйдет, полная сил и желания попробовать еще раз. Хотя рассчитывать на это не стоит.

24

Мы с Элом молча ехали домой по авеню Ла Бри. Под конец поездки я сказала:

– Ну ладно, я это сделаю.

Он удивленно посмотрел на меня:

– Что сделаешь?

– Стану с тобой работать. Но с условиями.

– Говори.

– Первое – гибкий график, мне же надо забирать Руби из сада, ухаживать за Исааком, водить детей в гости и прочее.

Он пожал плечами:

– Согласен. Будешь работать, когда захочешь.

– И я не обещаю какое-то конкретное количество часов. Если тебе понадобится юридическая помощь, а я в это время буду свободна, то я помогу. Но не могу ничего обещать.

– Очень заманчивое предложение, – сказал он.

– Таковы мои условия. Если честно, я не очень хочу выходить работать. Мне нравится сидеть дома с детьми.

– Конечно, конечно.

Я решила не обращать на это внимания.

– Как ты собираешься мне платить?

– Я не собираюсь.

– Что?

– Я не собираюсь тебе платить. Тебе будут платить клиенты. Если мне понадобится помощь и если у тебя найдется свободная минутка, то, когда ты все сделаешь, мы выпишем клиенту счет. Сколько потратишь времени, столько денег я тебе отдам.

– Хорошо. Вроде честно. Еще одно условие.

– Какое?

– Я не буду носить оружие. Никогда.

– Ну, это мы еще посмотрим.

– Эл, я серьезно.

– Хорошо, хорошо.

– Значит, договорились?

– Думаю, да.

Мы пожали друг другу руки.

Когда Эл уехал домой, я подумала, что надо купить детям подарки по случаю возвращения. Конечно, особо следовало наградить Питера. Я пошла в магазин игрушек на Ла Сьенега, напротив торгового центра Беверли, и долго рассматривала прилавки. Руби я купила ужасную куклу, которая писает после того, как попьет из бутылочки, и какает после того, как съест специальную кашу из порошка (продается отдельно). Ей понравится. Питеру я выбрала гоночную машинку. Идеальный подарок для Исаака нашелся очень быстро. Дома я раскопала под кроватью бумагу, оставшуюся после Хануки, завернула в нее подарки и положила на кухонный стол.

С Медвежьего Озера ребята добирались достаточно долго, потому что за день до этого выпал снег. Я так заскучала, что занялась тестом для шоколадного печенья, и к тому времени, как они приехали, съела половину теста и почти все печенье. Я бегом спустилась по пожарной лестнице и бросилась обнимать детей, не успели они вылезти из машины. Дети радостно кричали. От морозного воздуха у них порозовели щеки. Питер выглядел измотанным и довольным, что вернулся. Мы обнялись, поцеловались и потащили домой многочисленные сумки и коробки.

Мы с мужем сидели на полу и обнимались, в то время как Руби с Исааком срывали упаковочную бумагу со своих подарков.

– Все нормально? – спросил Питер.

– Теперь да, – сказала я, целуя его в щеку.

Вдруг Исаак радостно взвизгнул.

– Пистолет! – вопил он. – Настоящий пистолет! Пистолет! Пистолет! Пистолет!

– Пистолет? – Питер пребывал в шоке.

– Фиолетовый водяной пистолет.

– У нас же правило против пистолетов!

– Расслабься. – Я усадила сына на колени и поцеловала его в пухлую нежную щечку. Он прицелился в меня из фиолетового пистолета, прямо между глаз, и решительно нажал.

– Мы же знаем, что это понарошку. Да, Исаак?

– Пиф-паф, – сказал Исаак. – Ты убита.

Примечания

1

Законодательная часть еврейской традиции. – Здесь и далее прим. пер.

2

Детективный сериал.

3

Сливочный пудинг с бруснично-малиновым соусом.

4

Добрый день. Мне нужна хозяйка дома, миссис Салливан (исп.).

5

3 кг 400 г.

6

Мы можем подождать внутри?.. Пожалуйста? (исп.)

7

Это мой друг (исп.).

8

Да, конечно (исп.).

9

Что случилось с хозяйкой? (исп.)

Content

Эйлет Уолдман
Игра вслепую

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания