Наталья Баранская

Колдовство

Началось вот с чего: вырезали фото Шуры Шатровой с доски Почета Загорьевской фабрики музыкальной игрушки, что на Посаде. Доска была новая, только оформленная. Стояла она напротив паперти, то есть входа (фабрика была в здании посадской церкви), — на месте людном, светлом, под фонарем.

Кто это сделал? Кому понадобилось Шурино фото? А если понадобилось, то почему не спросил у самой Шуры? Об этом думали-гадали женщины во всех трех цехах три дня кряду.

Председатель профкома, Пелагея Ивановна, вызвала Шатрову, спросила, знает ли, чьих рук дело? Шура только плечами пожала. Ничего по этому вопросу она сказать не могла. Тогда Пелагея Ивановна попросила ее сходить в фотографию, сняться размером 18 на 24. Не может доска стоять с дырой, неудобно это. А ее, Шатровой, место, как передовика производства, на этой доске.

Шура уже пять лет работает на отделке игрушечных пианино, роялей и балалаек. Красит клавиши, пишет на крышках ноты песни «Пусть всегда будет солнце», а на балалайках рисует цветы. Работа нежная, требует точности, легкости в руке. Исполняет ее Шура отлично. Но когда надо, не отказывается от другой. Производство освоила она полностью: от раскроя фанеры в столярном до изображения фирменного знака фабрики: ЗагорьеВ.

— Что ж, я должна теперь в фотографию за свой счет? — нахмурилась Шура. Жадной она не была, но деньги считать приходилось. Она мать-одиночка и на Вовку получает всего пятерку.

— Что делать, Шура, доска нам немало стоила, все, что положено было, истратили. Снимись на свои, я тебе потом компенсироваю. Деньгами не смогу, так отгулом сосчитаемся. Ты уж и причешись, как в тот раз. Снимайся прямо, гляди в аппарат. Чтоб посерьезней, построже. Доска Почета — дело общественное, важное. Смеяться тут нечего.

Пелагея Ивановна делала намек: на пропавшем фото Шура слегка улыбалась.

Шура обещала все выполнить. Правда, без особой охоты. А раз обещала — значит, сделает. Потому что Шура — женщина самостоятельная. Несмотря что мать-одиночка. Несмотря что красивая. А это все видели. Придумали даже, что она похожа на аргентинскую красавицу — актрису Лоллиту Торрес, Этим летом Лоллита приезжала в Союз на гастроли, ее фото печатались в газетах. А доска для газет стояла под углом к доске Почета. Вот кто-то и углядел, что женщины похожи. Один сказал, другие повторяют. Шуру это не занимало нисколько, у нее дел поверх головы.

Сынишке ее, Вовке, исполнилось семь, нынче пошел в школу. Ей было всего семнадцать, когда она познакомилась с солдатиком на танцплощадке, влюбилась и, как говорила потом ее мачеха, «дотанцевалась до результата». Шура боялась мачехи. Была бы мать жива, наверное, повернулось бы иначе. Но как было признаться мачехе? Не скажешь такое и отцу. И Шура все откладывала, откладывала, а потом уж было поздно разговаривать. И родила.

Из дома не выгнали, теперь этого не бывает. Посрамили, конечно, как заметно стало. Да и нянчить потом не помогали. Так и рос Вовка ясельником с третьего месяца своей жизни, а дома целиком на Шуриных руках.

Жилось Шуре трудно, и привыкла она жить строго. Легкие мысли ей в голову не шли, а если и случалось, держала она их при себе. Вот и сейчас — шла Шура от Пелагеи Ивановны и думала: «Неужели это Сергея Хохлачева шутки с карточкой?» Бабы считают так. В один голос говорят. Слушать это приятно. Только она не верит. Нравится она ему — знает. Не раз он к ней подступался, и не раз она его спроваживала: «Отстань от меня». Потому что всякая самостоятельная женщина будет соблюдать неписаный закон Загорьева: если родила без мужа, гони всякого мужчину прочь. И Шура без всякой злобы, спокойно соблюдала этот закон. Гнала и гнала.

Разве будет Сережка, кудрявый парень, веселый балагур, девкам жених — карточку ее уносить? Нет, тут что-то не так. Она над этим голову не ломала, но вскоре услышала, что думают другие.

Два дня Шура собиралась пойти в фотографию, а на третий заболела. Простыла. На речку белье возила полоскать, вода холодная — середина октября. Пять дней проболела и вышла на работу вся обметанная, в лихорадках.

Увидела ее тетя Дуня, самая старая у них на фабрике, разохалась.

— Ай, девка, чтой-то с тобой? Первый раз вроди так тебя обнесло.

Тетя Дуня всю ее осмотрела, головой покачала и сказала со значением:

— Неспроста это, ой неопроста!

Но Шуре расспрашивать было некогда, надо скорей за кисточки браться, накопили ей тут товару.

Пелагея Ивановна попеняла ей: вот, мол, сразу в фотографию не сходила, теперь ждать будем, когда ты свой вид примешь.

Что делать — пришлось ждать. Наконец, лихорадки сошли. Шура явилась на работу принаряженная, причесанная (накануне сходила в парикмахерскую). Пелагею Ивановну успокоила — прямо с работы иду сниматься. А стали выходить — на ступеньках ногу подвернула. На яблочном огрызке оскользнулась. Хорошо, Сергей Хохлачев подхватил, не дал упасть. Но на ногу не ступнуть. Сергей палочку подобрал, ошкурил, чтобы руку не занозила, помог сесть в автобус да поехал с ней в поликлинику. Автобус-то посадский, ехать кругом, через станцию, с пересадкой — одна она разве сможет?

И в поликлинике сидел, ждал: очередь у хирурга большая.

Шура упрашивала Сергея идти, а ей прислать Вовку. Не ушел. «Вовка разве тебя дотащит?» Шура все оглядывалась — не приметил ли кто, что Сергей с ней? Он понял, сказал:

— Ты не бойся, я сейчас руку платком обвяжу, будто мне палец откусили…

Засмеялась она — придумал же «откусили». А сама посматривает, не глядит ли на них кто. Он ее до дому доставил, но дальше калитки Шура ему не позволила, попрыгала на одной ноге.

Опять у Шуры бюллетень. Три дня прошло — прихромала на фабрику. Все равно через день к врачу ходить, так уж лучше работать.

Как пришла, тетя Дуня ей знак подает — отойдем, мол.

— Ты меня слушать не стала, а я дело говорю: неспроста ты опять захворала. Наслано на тебя. И карточку твою тот взял, кто на тебя хворь наслать задумал.

Шура говорит:

— Не пойму я, как так «наслано»? Что это значит и при чем тут карточка? Объясни.

— А вот кто-то на тебя наговорил. Через карточку твою и наслали порчу.

— Глупости это, тетя Дуня. Какая такая порча? Ну грипп был, ну ногу подвернула. Случайность…

— А обметало тебя как? Ни в жисть не обметывало, а тут вся в лихорадках.

— Обметало… Тоже может случиться. С другими же бывает. Время холодное. А я в резиновых сапогах в воду влезла.

Тетя Дуня пригнула голову и зашипела Шуре в самое ухо:

— Может, это Пантюшкиной Кланьки работа, что на хлебозавод от нас перешла? Живет она с Сережкой Хохлачевым, говорят. А он за тобой бегает. Все знают.

Шура отодвинулась.

— Не мое это дело. Да у Клавы и муж есть. Мало что болтают. И вообще у меня нога болит — стоять не могу.

Лицо ее посмурнело, брови нахмурились. Весь день Шура слова ни с кем не сказала, ни разу не улыбнулась.

Ох уж эти женские языки! Наговорят, а ты три дня думать будешь. И не хочешь думать, а все думается. Будто насильно. Ну какое дело Шуре до того, что у Сергея Хохлачева с этой Кланькой? Не все ли равно ей? Совсем безразлично! А вот думается. Или слова тети Дуни — будто на Шуру «наслано». Вроде чепуха. Сама же смеялась. А потом раздумалась: годами не бюллетенила, а тут — подряд. И опять же — кому понадобилось ее фото? А вот взяли. Значит, нужно было. А зачем?

Так думала Шура день и два. Но думать-то особенно некогда. Дела. И нога проходить стала. Сегодня она Сережкину палочку выбросила. Как шла с работы по мосту, бросила в реку и сказала: «Плыви, палочка, в Москву, унеси мою тоску». Засмеялась — это разве тоска? Вот тогда была тоска, как она восемь лет назад здесь шла и думала — не утопиться ли? Было ведь. Думала, правда, недолго — пока реку переходила. Тут же на мосту и поняла — ничего из этого утопления не получится. Обязательно она выплывет. На этой реке Шура выросла, исплавала ее всю, знала. И хоть река была ямистая, коварная и тонули в ней немало, но ей-то в своей реке не утонуть. Поплывется на мелкое. Руки-ноги сами выгребут, река сама вынесет. Только смеху наделает. И топиться Шура раздумала.

И нечего вспоминать! Что было, то прошло. Молоденькая была, глупая. Вон красота какая кругом. Ива на холме над ключиком еще в листьях стоит — светится как шар золотой. А по оврагам вокруг притихшие темные сосны. Грачи свое отгалдели — до весны. И на реке тишина — нет купальщиков. А в чистой быстрой воде стоят, чудом держатся против течения, малые рыбки.

Звонко постукивали Шурины сапожки по деревянному настилу, нога ступала легко, ровно. «Вот и расколдовалась», — усмехнулась Шура.

А среди ночи вдруг взялся у нее зуб. Верхний, боковой. Да как взялся: ровно ей кто в десну гвоздь вколачивает и там гвоздем крутит и крутит. Заметалась Шура — на один бок, на другой. Встала, чайник согрела, теплым полоскать. Хуже стало. Валерьянки на вату накапала, прикусила, давай ходить взад-вперед. Не помогает. Устала, измоталась, а к утру вдруг щеку вздуло. Откуда эта напасть? Зубы все ровные, белые, не болели никогда. А на работу надо. Это уж потом, отпросившись, можно идти к зубному.

Обвязалась Шура платком, щеку прикрыла, пошла на фабрику.

Тетя Дуня как увидела, так и ахнула.

— А ты еще не веришь! Наколдовали, точно наколдовали. Давай, девка, отколдовывайся скорей.

— Господи, — сказала Шура, едва разжимая губы. — Чего там «отколдовывайся» — к зубному бы поскорей попасть.

— А это само собой. К зубному само собой, расколдовываться само собой. Я тебя научу. Надо Клавкину фоту достать, наговоры ей возвернуть, все болезни ей же и припечатать.

Шура только рукой махнула — хватит, мол, болтать, не до этого мне. Пока кое-чего докончила, пока отпрашивалась, пока дошла до поликлиники — сильно за полдень. Дежурный врач, девушка кудрявенькая, работает, лечит, а очередь к ней во весь коридор. Она лечит, бормашина у нее зудит, больные стонут, а кто и кричит, очередь от этого крику пугается и с шумом вздыхает. Дошло в конце дня до Шуры. Девушка-доктор зеркальцем посмотрела, потом постучала по зубам, от чего боль взвилась пуще, и сказала, что зубы все крепкие, хорошие, без рентгена не узнаешь, какой болит.

— Приходите в понедельник с девяти до часу, а потом к своему врачу.

И подала Шуре бумажку — направление.

— Так сегодня же пятница… — Шура смотрела на докторшу, глаза ее наливались слезами. — Неужели еще трое суток терпеть?

— Тогда поезжайте в Москву в «Неотложную стоматологическую помощь».

И она вызвала следующего больного.

Когда Шура вышла на улицу, уже фонари горели. Тут она остановилась. «А где ж эта «неотложка», глупая я — не спросила».

Вдруг со скамейки поднялся мужчина, бросил недокуренную папиросу и пошел к ней. Сергей Хохлачев!

По неписаным тем правилам, о которых уже шла речь, ей следовало сказать: «Ты что? Я тебя не звала». Но наболевшая за сутки Шурина душа не выдержала. Теплая волна поднялась в ней, и с тихим щенячьим скуленьем Шура ткнулась в плечо Сергею.

Он приобнял ее, не давая отстраниться.

— А я вроде чувствовал — они тебе не помогут. Припас всякого зелья…

И, отпустив Шуру, стал вынимать из карманов пузырьки, коробочки и пакетики — все средства от зубной боли, которые нашлись в аптеке. Умолчал Сергей о четвертинке, приобретенной в гастрономе. Решил — не стоит рисковать. Уж очень хорошо для него все складывалось. А то вдруг Шурина мысль ударится об эту четвертинку и свернет, куда не надо. И он промолчал, хотя считал это средство не хуже, а может, и лучше других.

Завтра он непременно поедет с ней в Москву. Найдут они зубную «неотложку» — у вокзала есть справочное. Одной ехать никак нельзя — намучившись, не выспавшись…

Отправились в Москву рано, шестичасовой электричкой. И хорошо, что не одна, справочное было закрыто, и Сергей, наменяв двушек, звонил по телефону, узнавал адрес. Хорошая поликлиника — открыта круглые сутки, в любой час может выручить, спасти от зубной боли. Все в ней оборудовано самоновейшей техникой; стенки обшиты деревом, стульчики разноцветные на металлических ножках. Часа два пришлось просидеть. Было много молодых супругов, и почему-то зубы болели все у женщин. Одни плакали, другие постанывали, третьи просто жались к мужьям, а те их тихонько утешали. И все вполголоса делились друг с другом пережитыми муками.

Шура, положив голову на плечо Сергею, слушала, как он говорил соседу: «Зубки у нее — один к одному, все целые, хорошие, а болит… две ночи не спим».

Потом на рентгене высмотрели у нее какую-то чуду на корне одного зуба, вырвали его, и через минуту она улыбалась и благодарила бородатого молодого хирурга.

В двенадцать уже возвращались. В поезде было пустовато, сидели на скамейке одни. Торт, купленный по дороге на вокзал, Сергей поставил рядом, чтобы никто не подсел. Говорили о свадьбе. Шура свадьбу играть не хотела. В жестоких тех правилах было установлено, что, если невеста с ребенком, свадьбу справлять не положено.

— Ты парень, что ты понимаешь, — говорила Шура. — А меня бабы осудят. И так корить будут: завладела, скажут, на два года себя моложе да еще выставляется…

— А ты не слушай никого. Ты меня слушай. Я эти два года только о тебе и думал.

«Ишь подвел — два года. А всего год, как меня знает».

— Обо мне думал, а ходил к Кланьке…

— Какой еще Кланьке? Болтовня это. Бабьи выдумки…

«Вредные же эти бабы—до всего-то дознаются, а дознавшись, непременно разнесут».

— Значит, не будешь к ней от меня бегать?

— Ну, ты скажешь! Неужели буду? Мне одной тебя хватит.

Он просунул руку за ее спину и мягко притянул Шуру к себе.

Она подумала спокойно, ласково: «Поначалу-то все вы хороши».

Вернулись к серьезному разговору. Решили так: платья белого не шить, фату не покупать, машину лентами и шарами не украшать и уж конечно не сажать на радиатор куклу, но остальное пусть будет, как у людей.

В воскресенье Шура наконец сфотографировалась для доски Почета. Карточки обещали сделать ради такого важного случая через два дня.

На фабрике тетя Дуня уже поджидала Шуру, отозвала в сторонку и протянула на ладони маленькую фотографию, какие наклеивают на документы.

— Вот раздобыла для тебя. Бери. Отколдовывайся давай, пока тебя опять хворь не схватила.

— Кто это? Не знаю. Не Кланька же…

Но тетя Дуня даже не ответила. Видно, для нее не важно было, кто это, а важно поскорей испробовать, жива ли в ней былая колдовская сила.

И она зашипела громко, присвистывая через вставные зубы:

— Ты ей перво-наперво глаза ноженками выколи, чтобы тебя не видела, а потом карандашиком по ей чиркай и говори так: «Чтоб твое колдовство да на тебя ж перешло, твое проклятье да в мое заклятье. Сойдите с меня хворости да болести, с меня сойдите да на нее, на Фроську, перейдите…»

Шура от всего этого остолбенела, но, услышав про Фроську, все ж выговорила:

— Какую такую Фроську?

Но тетя Дуня уточнять не пожелала.

— Ладно, не мешай… «Чтобы ей ноги ломило, чтобы ей руки крутило. Голова болью набухла, губа чирьем распухла. Зубы чтобы все заныли, в груди печенки застыли. В животе бы рези ходили, колики спокою не давали, болести б ее вовсе уходили, хвори бы ее доконали…»

— Перестань! — закричала Шура. — Хватит! С ума сойти, чего говоришь. — Она обхватила тетю Дуню, тряхнула ее, чтобы остановить в ней страшный колдовской завод. — И Фросю какую-то приплела… Фрося — это кто?

Тетя Дуня смутилась. Похоже было, что Фрося давнишняя знакомая, с которой были у нее свои счеты. Про карточку Шура и спрашивать не стала. Слава богу, что это не Кланька. Слушать и то страшно, а уж говорить такое — язык отсохнет.

Тетя Дуня на вопрос о Фросе так и не ответила, а начала излагать суть дела.

— В допрежнешние времена, девка, когда еще моя мамынька были девушками, такие наговоры наговаривали, чтоб соперницу извести. Вырвут, к примеру, клок волос или лоскут с юбки срежут и наговаривают.

— Как такое говорить можно, не понимаю. Даже шутить так не станешь…

— Какие уж шутки! Сбывалось же. Умели… некоторые.

— Да зачем же, зачем? И как только совести хватает такое человеку пожелать…

— Как «зачем»? Ревнують. Ревнось перживають. Ревнось — она лютая. Лютей любви. Мало ль из ревности людей губили — и убивали, и топили, и травили, и кляли, и колдовали…

— Тетя Дуня, постой, да остановись же ты! Мне-то зачем. Я в колдовство не верю, но у меня мороз по коже пошел, тебя слушая. Похоже, ты сильно напереживалась из-за своего деда. Гулял он у тебя?

— Дед мой был святой человек! Это бабы, паскуды, его в грех вводили…

Тетя Дуня не то вздохнула, не то всхлипнула, вспомнила, видно, те страшные и счастливые времена, когда горела на огне таком жарком, что искры от него донесло аж до ее семидесяти лет.

В четверг Шура принесла Пелагее Ивановне новую фотографию. На этой она не была похожа на Лоллиту Торрес. Лицо осунулось, удлинилось, глаза запали, губы сжались. Шурина красота получила новое неожиданное выражение: она походила на великомученицу русской работы.

Пелагея Ивановна была недовольна.

— Надо было дождаться, когда зуб совсем отболит, — сказала она. — А то люди могут подумать, что у нас передовиков замучивают на производстве.

— Зуб у меня прошел, — ответила Шура, — замуж я выхожу.

Пелагея Ивановна даже не спросила, за кого. Видно, знала.

— Все-таки решилась?

— Решилась.

— К себе берешь?

— Пока брат не демобилизуется. У меня ж полдома, а у них квартира, теснота.

— Ну, дай вам бог.

И Пелагея Ивановна вздохнула.

Хорошо, что Щура не поддалась тете Дуне с ее злым колдовством. И что ревновать к Пантюшкиной Кланьке не стала — тоже хорошо. Потому что Кланька и не думала ни ревновать, ни колдовать. И карточку Шурину похитила вовсе не она. Утащил ее Валька Ватрушка, придумчивый семиклассник из неполной средней школы. Шурина фотография стояла у него на тумбочке поверх учебников. На лицевой стороне, не выше плеч, было написано шариковой ручкой аккуратным почерком:

«Уважаемому Валентину Ватрушкину в память летних гастролей в г. Москве. С горячим приветом к Вам Лоллита Торрес. 28 июля 1973 г.».

Значит, было все-таки сходство.

Шура больше не болела. Через год родила девочку. Сергей хотел назвать дочь Лоллитой, но Шура отговорила. Назвали Настей в честь Шуриной матери. Сейчас Настенька Хохлачева пошла в первый класс, а брат Володя (теперь тоже Хохлачев) кончает восьмилетку.

Шура пополнела и совсем не похожа на свои прежние фотографии, хотя красива опять как-то по-новому. Историю с колдовством она почти позабыла, но все же вспоминает иногда, как ждал ее Сергей возле поликлиники, когда у нее болел зуб. А как вспомнит, прощает ему вое. И то, что он лечится от простуды и зубной боли водкой, и что видели его как-то возле дома Кланьки Пантюшкиной, и даже то, что он, приревновав Шуру на свадьбе у родных, изрубил топором ее выходные гуфли — она плясала в них с молодым военным.

Content

Наталья Баранская
Колдовство