Наталья Баранская

Проводы

Проводы проходили в зале. Узкий зал был почти пуст. Десятка два человек сидело в первых рядах, трое на сцене. Сцену отделяла от зала арка из трех кумачовых полотнищ с белыми буквами лозунгов. Под аркой стоял стол с плюшевой скатертью, графином и бледно-розовой гортензией в горшке. За столом сидели: широкоплечий мужчина с приветливым лицом — директор и молодая рыхлая женщина в ярко-зеленом джемпере — предместкома.

А поодаль в старом канцелярском кресле сидела худощавая невзрачная женщина с глубоко запавшими глазами и венчиком жидкого перманента над выпуклым лбом. Она сидела неподвижно — прямо, и только худые руки скручивали и раскручивали носовой платок.

Анну Васильевну Косову провожали на пенсию. Собралась вся бухгалтерия да еще несколько самых старых работников комбината — кто ее знал. Была она тихой, молчаливой, почти двадцать лет просидела согнувшись над ведомостями, счётами, счетaми. Мало кто ее знал.

Первой выступила предместкома. Она сказала, что товарищ Косова — одна из старейших работниц комбината, всегда отличалась хорошей дисциплиной, никогда не опаздывала, не имела взысканий, а наоборот, имела две благодарности и что у такого хорошего производственника можно поучиться сознательному отношению к труду.

— Вы уходите на заслуженный отдых, товарищ Косова, — заключила она, — и мы желаем вам, чтобы он протекал благополучно. Дирекция и местком выносят вам благодарность в приказе за долголетнюю честную работу, а товарищи преподносят ценный подарок. — И она подняла лист бумаги, которым были прикрыты шесть чайных чашек, расписанных желтыми и лиловыми цветами.

Раздались редкие хлопки. Анна Васильевна поднесла платок к губам и заморгала, пересиливая слезы, давно дрожавшие в ней.

Директор поднял пухлую руку с обручальным кольцом. Он просил внимания. Встал и, опираясь на стол, заговорил негромко, мягким голосом:

— Дорогая товарищ Косова, сегодня мы провожаем вас на заслуженный отдых, как правильно здесь отметили. О вас уже сказали как о хорошем производственнике. Я хочу добавить несколько слов о вас как о человеке… — Он помолчал немного и продолжал: — Вы проработали в комбинате двадцать лет, а точнее, двадцать один год и восемь месяцев. Я же пришел сюда, как вы знаете, два года назад. А за те годы, что вы работали счетоводом, сменилось четыре директора. О чем это говорит, товарищи? Это говорит о завидном человеческом качестве Анны… («Васильевны», — подсказала предместкома) да, Анны Васильевны — о ее постоянстве.

Он оглядел зал, увидел внимательные лица и продолжал:

— Поверьте, нелегко расставаться с таким человеком, товарищи, но в жизни каждого из нас, как говорится, пробьет этот роковой час. Мы не прощаемся с вами, Анна Васильевна, мы говорим «до свидания». Мы еще надеемся поработать с вами, когда это будет нужно вам и нам.

Он кончил под громкие, дружные аплодисменты. У Анны Васильевны тряслись губы, и она надолго прижала платок ко рту. «Как хорошо говорят они, как все меня уважают, — думала она смущенно и растерянно. — Уж скорее бы кончилось все это, сил нет».

Но еще попросил слова главбух. Он с трудом взобрался на сцену, вытащил из кармана платок, протер очки, сунул их было в карман, затем надел обратно на свой большой нос и сказал печальным, тихим голосом:

— Уважаемая Анна Васильевна, мы много-много лет работаем с вами. Вы очень хороший работник. И вы очень-очень хороший товарищ…. — Он замолк, потом добавил совсем тихо: —…извините, пожалуйста, — и пошел на свое место.

Анна Васильевна взглянула на него встревоженно. Но тут на сцену вскочила коротконогая рыжая девчонка, пылающая румянцем, веснушками, морковного цвета кудрями, тряхнула головой, стрельнула в директора быстрым взглядом и весело заорала в зал:

— Наш профком приглашает всех на чашку чаю от себя лично… и от тети Ани, конечно, так что просим к нам в бухгалтерию… всех вас просим… — Она опять взглянула на директора, хихикнула, спрыгнула вниз, вильнув бедрами, и уже на бегу закончила: —Самовар не варит, чайник отчаялся!.. Чашки новые несите, посуды мало!

Все встали, заговорили разом, затолклись вокруг Анны Васильевны и чинным шествием с цветастой посудой в руках двинулись из зала.

Директор по дороге извинился — дескать, дела! — и пошел к себе. «А эта рыженькая — огонь», — подумал он, усмехнувшись.

Чаепитие длилось недолго. Женщины поглядывали на часы, на сумки, наполненные покупками в обеденный перерыв. Анне Васильевле тоже хотелось домой. Она устала, ей было жарко в ее выходном шерстяном платье. Сполоснули торопливо чашки, новые упаковали в коробку от торта, разобрали с вешалки плащи. На улицу вышли вместе, но тут же стали прощаться. Кому налево, кому прямо через дорогу на остановку трамвая. Анне Васильевне направо.

С ней пошла ее приятельница Марья Петровна. Подружились они давно. Обе работали в швейном цехе в войну — шили ватники на армию. Обе были солдатками. И в один год потеряли мужей. Пантелеева осталась с двумя ребятами, а Косова одна. У той теперь внуки, у этой нет никого.

— Не расстраивайся ты, Нюра, — сказала Марья Петровна, заглянув в запавшие глаза подруги, — о здоровье своем подумай.

— Кому оно нужно, здоровье мое? — ответила Анна Васильевна.

— Что делать, на все воля божья.

Анна Васильевна только вздохнула в ответ. В бога она не верила. В тот страшный год, когда обеих подкосило горе, Марья Петровна нашла утешение в церкви, Анна Васильевна — нет. Она исцелялась работой.

Она любила свое несложное счетное дело. Никогда она не говорила об этом. Да и что тут говорить? Смешно. Просто она никогда не жаловалась, не охала, как другие, не кляла свою скромную долю. Работала охотно, ловко, споро. Никто не мог скорее обнаружить ошибку, — найти какую-нибудь проклятую копейку, от которой в конце квартала лихорадило всех. И все постоянно обращались к ней с просьбами — проверить, доделать, помочь. Она никогда не отказывала. Работала, и все тут.

Работала до этого года, до этого месяца, до своих пятидесяти восьми лет. А сегодня ее проводили на пенсию, и она шла с работы домой в последний раз. Как же это получилось?

А вот так. Сначала Маша Пантелеева сказала, что передала ей под секретом машинистка: будто Косову хотят вывести на пенсию. Маша не знала, достоверно ли. Машинистка не говорила, откуда эти вести. Они поговорили и успокоились: мало ли что болтают. Все ж с этого дня что-то легло Анне Васильевне на душу — теснило и не давало дышать легко. Когда ее вызвала предместкома Антонина Рожнова, она подумала: «Ну, вот и правда», — сердце забилось, а в горле сдавило.

Рожнова спросила у Анны Васильевны, сколько лет она работает в комбинате, потом поинтересовалась ее трудовым стажем в целом. Стала Анна Васильевна считать и насчитала почти сорок лет, а может, даже и сорок один. Девчонкой еще пошла работать. Разговор шел будто ни о чем, будто Рожнова просто интересовалась Анной Васильевной как предместкома сотрудницей. А потом вдруг Антонина сказала:

— Товарищ Косова, мне администрация предложила выяснить насчет вас некоторые вопросы, так как существует мнение, чтобы предложить вам выйти на пенсию.

— Что ж, Тоня, разве я работаю хуже молодых? На меня вроде еще не жаловались.

— Никто этого не высказывал, что вы работаете хуже молодых. Просто вы много их старше. Они еще не достигли пенсионного возраста, а вы уже достигли.

— Так почему же я должна уходить, если я работаю не хуже их, объясни мне, Тоня?

— Да что вы в самом деле от меня хотите? — рассердилась Рожнова. «Я ведь вам не сказала, что вы хуже. Мы и не сравниваем вовсе, хуже или лучше вы работаете. Мы с вами совсем о другом говорим. Вы проработали сорок лет, а другие, молодые, совсем еще не работали. Вот и дайте им тоже поработать.

Перед этим доводом, непреодолимым, как могильная плита, Анна Васильевна смолкла. Что она могла возразить? Антонина, должно быть, права. Все же она высказала свое желание поговорить с главбухом — он ее работу понимал.

— Не выводите вы, Косова, главбуха из нормы. Видите, человек едва ходит, за сердце держится. Говорить с администрацией ваше право, конечно. Директор, кстати, сказал: «Если она — вы то есть — заявление подавать не захочет, проводи ее ко мне». Вы можете с ним не соглашаться, можете на него даже жаловаться, но я лично панику бить вам не советую.

Анна Васильевна вернулась к себе в бухгалтерию, написала заявление и тут же отнесла его в кадры. Было это две недели назад.

А налево пошли трое — главбух Яков Моисеевич Зускин, бухгалтер Людмила Харитонова и счетовод Лелька Морковкина. Людмила, обстоятельная и спокойная, никогда не спешила, а рыжая Лелька, или Лелька-Морковка, всегда торопилась, опаздывала и бежала. Сейчас ей стоило больших усилий идти рядом с попутчиками. Но день был особенный, и было жалко Якова Моисеевича: старик совсем расхандрился, факт. Лелька слушала вполуха его сетования да участливое поддакивание Харитоновой, а сама жадно обдумывала свои дела.

«Хорошо, если Юрка уже сбегал за Алькой в садик. А если Юрка заигрался и забыл? Что лучше — искать Юрку по дворам или самой бежать за Алькой? Обед сделаю пребыстренько: поджарить котлеты, сварить макароны — одна минута. Кажется, Вениямин не играет сегодня. А вдруг играет? Играет или не играет? Забыла… Склероз! Факт — не успею выгладить ему белую рубашку. Пять вечеров в неделю требует он чистую рубашку. Ужас, как потеет на работе. А еще говорят: «Подумаешь, работа — в трубу трубить!», потрубили бы сами… Вот будет бенц, если не приготовлю рубашку!»

Муж терзал Лельку двумя страстями — требованьем чистых рубашек и ревностью. Рубашки она проклинала, а ревность — приветствовала. Ревность овевала ветром романтики ее до жути повседневную жизнь. Лелька вспоминала директора. Она обязательно расскажет Венчику про его сиропный взгляд… И как потом… когда они пили чай, директор положил руку на спинку ее стула и шепнул ей в самое ухо: «Налейте мне чаю — из ваших ручек он слаще…» Нет, не так. «В ваших ручках чай превращается в вино…» Или, может, так: «Ваш чай пьянит меня, когда я смотрю на вас». Ага, неплохо придумано!

Наконец-то ее поворот. Все же на прощанье она пытается утешить Якова Моисеевича:

— Что вы так разгоревались об Анне Васильевне, — как о покойнице все равно. Нехорошо даже. Вышел человек на пенсию… так ведь это же счастье! Да если бы мне сейчас дали пятьдесят пять рублей и сказали: «Вы свободны, товарищ Морковкина» — да я бы…

— Не болтай ерунду, — оборвала ее Людмила, — вот лучше сговоримся всей бухгалтерией да и сходим к ней в гости на той неделе.

— Точно, — обрадовалась Лелька, — ну, пока!

Вскоре свернула и Харитонова. Яков Моисеевич пошел дальше, и, как остался один, тотчас мысли его вернулись к тому майскому дню.

Сразу же после Майских праздников директор комбината Шавров вызвал Якова Моисеевича к себе.

— Добрый день, Яков Моисеевич, — приветствовал его директор, протягивая ему руку и подвигая серебряный портсигар, — закуривайте!

— Благодарю вас, Павел Романович, я не курю, — отвечал Яков Моисеевич, притрагиваясь двумя пальцами к левой стороне груди, что означало: сердце не позволяет.

— Я хотел спросить, Яков Моисеевич, есть у вас в бухгалтерии сотрудники пенсионного возраста? Разумеется, не о вас речь. — Директор улыбнулся своей шутке: без Якова Моисеевича комбинат обойтись не мог, он сам называл его «бухгалтером высшего пилотажа».

— Так как насчет старушек в вашем гареме, а?

Яков Моисеевич отвел глаза. Не хотелось ему говорить об этом. Он попробовал отшутиться.

— В моем гареме все молоды, а те, кто постарше, еще моложе молодых, — сказал он уныло.

Но директор уже не был расположен шутить. Заглянув в какой-то листок, он перешел к делу:

— Есть у вас счетовод Косова, с девятьсот седьмого года. Я думаю, ей пора на отдых. Какой у нее оклад — семьдесят? Ну потеряет она немного рублей пятнадцать — восемнадцать.

— Она хороший работник, — возразил главбух.

— У вас нет плохих, я вас знаю. А впречем, если есть плохие, давайте от них избавляться. Так есть кто-нибудь конкретно на выход?

Яков Моисеевич молчал.

— Ну, хватит переживать, — примирительно сказал директор. — Как я понимаю, Косова самая подходящая кандидатура. Пора уж ей отдохнуть! Старику своему пироги будет печь, внуков нянчить.

— Муж у нее погиб на войне.

— Так это когда было! Двадцать лет как война кончилась. Она небось давно себе другого нашла.

— Нет у нее никого. Ни детей, ни внуков. А работник она хороший, отличный работник.

— Ну, Яков Моисеевич, давай не будем спорить. — Лавров начал выбивать пальцами дробь по столу. Всем в комбинате был известен этот признак наступающего раздражения. — Как это у нас в песне поется? «Молодым у нас всегда дорога, старикам у нас везде почет». Надо же растить новые кадры.

Яков Моисеевич спросил, имеет ли директор в виду конкретную кандидатуру.

— Посмотрим, посмотрим, — рассеянно отвечал Шавров, перелистывая бумаги в папке. — Значит, договорились?

— Не хочется обижать хорошего человека, — вздохнул Яков Моисеевич.

— А вы не обижайте: вы ей проводы организуйте получше, ценный подарок сделайте… — Директор вытащил кошелек на молнии, зашуршал бумажками. — Вот, — сказал он, доставая трешник, — хотя нет, есть и без сдачи, — и он извлек из-под бумажек металлический рубль. — Да и вы там смотрите, не скупитесь!

— Нет уж, — возразил Яков Моисеевич, — пусть этим занимается местком.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласился директор, — с тобой согласовано, остальное без тебя обойдется. И с Косовой поговорим без тебя. — И он набрал номер месткома.

— Алло! Рожнова? Шавров говорит. Слушай, Тоня, ты Косову из бухгалтерии знаешь? С девятьсот седьмого года она. Как ее находишь? Неактивная? Слышите, Яков Моисеевич, неактивная ваша Косова. Ну, ладно, ладно, зайди ко мне, Рожнова, есть разговор. Минут через десяток. Все.

Яков Моисеевич поднялся. Ему очень хотелось положить руку на грудь, болело сердце. Но он удержался.

— Да, Яков Моисеевич, ваше заявление я прочитал. Сейчас мы с Рожновой обговорим. Хочется пойти вам навстречу, но и о делах, конечно, забывать нельзя.

Это было заявление о дополнительном отпуске без сохранения содержания. Яков Моисеевич давно ждал решения.

«Ах, как нехорошо, как скверно, — думал главбух, спускаясь по лестнице, — стар я стал, совсем стар».

А навстречу ему уже шла Рожнова, одергивая джемпер, поднимающийся на толстых боках.

Анна Васильевна пришла домой, села на стул и долго сидела не двигаясь, ни о чем не думая. Потом ей захотелось картошки с зеленым луком. Она с утра ничего не ела. И торт не могла есть — разнервничалась.

Анна Васильевна сняла парадное платье, надела халатик и пошла на кухню. На кухне было пусто. Она обрадовалась: говорить ей не хотелось. Анна Васильевна поела, выпила чаю, вымыла посуду. Думала заштопать чулки или почитать газету, но так захотела спать, что едва стало силы постель приготовить.

Она легла на свою старую кровать с растянутой сеткой, погасила свет, устроилась поудобнее на правом боку и, сладко вздохнув, закрыла глаза. В голову полезла всякая мелочь, как всегда перед сном. Не забудет ли Лелька-Морковка переделать счет на оплату приклада… Что-то тянет из кухни горелым, всегда эта толстуха начадит в квартире… А где же ее носовой платок? Нет его в сумке — потеряла, должно быть, жалко… Интересно, ревновал ли сегодня Лельку Вениямин за опоздание? Завтра расскажет — целый роман…

Но тут ее как током ударило — не увидит она завтра Лельку! Не идет она завтра на работу!

Анна Васильевна метнулась на спину так, что сетка чуть не сбросила ее на пол. Тревоги — большие и малые — кинулись на нее. Как она теперь будет жить? Что делать? Куда девать время? Пальто вот не справила в прошлом году, отдыхать поехала. Теперь, пожалуй, пальто ей не под силу. Если на питание в день положить… И Анна Васильевна принялась обдумывать новый бюджет. Потом пожалела, что не копила денег, все тратила. Правда, деньги у нее всегда были небольшие, где тут было копить. Вот если бы раньше, когда жили с мужем… А долго ли жили?

Замуж вышла она поздно. И совсем бы не вышла, не встреть она такого же, как сама, скромного, тихого, неустроенного человека. Первая жена разочаровалась в нем, недобытчике, развелась, отсудила у него полкомнаты, а потом выжила совсем. Снял он угол у старушки вот в этой самой квартире. Жила тогда Аня с матерью в большой комнате. Теперешняя ее комната — только кусок, отрезанный от той, большой. Вон и окно очутилось где-то в углу.

Она взглянула на окно — небо уже светлело. Сказала себе строго: «Надо спать, скоро утро». Но сон не шел.

В предрассветной полутьме разглядывала Анна Васильевна свою комнату, будто видела ее в первый раз. Узкая, скошенная, в головах пошире, к ногам поуже… «Что же это, на гроб похоже, ей-богу, на гроб». Ей стало страшно. Представилось, что стены сжимаются, потолок опускается ей на грудь. Дышать стало трудно. А тут еще на тополе под окном проснулась ворона, каркнула ржавым голосом три раза.

«Не к добру это, вот уж не к добру», — с тоской подумала Анна Васильевна. Слезы опять задрожали в ней. Но мысли снова не дали заплакать. Вспомнились последние томительные дни.

В бухгалтерии много говорили об уходе Анны Васильевны, строили разные предположения, жалели ее, потихоньку осуждали Якова Моисеевича, ругали Рожнову. От этого сначала Анне Васильевне полегчало, обида будто стала отходить. Но вскорости эти разговоры сделались невмоготу — душа уставала. А тут еще время остановилось — не идут дни, и все.

Потом всем прискучило жалеть Анну Васильевну, и заговорили о другом — кого же им бог пошлет.

— Начальство знает, кого бог пошлет, — хихикнула Лелька.

Начали думать и гадать, какая будет она, новая сотрудница? «Небось фря какая-нибудь», — сказала Харитонова. Лелька стала представлять ее, эту будущую — фрю. Складывала губы трубочкой, едва цедила слова, сюсюкала, ходила, не сгибая колен, на цыпочках, считала на счетах, растопырив пальцы рогульками, и говорила, томно закатывая глаза: «В итоге имеем миллион копеек и сто тысяч рублей». Все смеялись: с Лелькой, известно, не соскучишься. Но у Анны Васильевны щемило сердце — они ее уже забывали.

Заснула она ранним утром. Вершина тополя засветилась — взошло солнце. Проснулись птицы, двор наполнился щебетом, звоном, писком. Заныли голуби на карнизах. Дворничиха зашорхала метлой по булыжнику, загремела железом. Анна Васильевна этого не слыхала.

Ожило радио в открытых окнах — пробили кремлевские куранты, бодрый марш позвал на зарядку… Раздались громкие голоса, детский плач, где-то протарахтел мотоцикл. Женщина крикнула нетерпеливо: «Ваня, скоро ты?» Люди отправлялись на работу. Анна Васильевна спала.

Разбудил ее громкий звон. Звенел будильник — весело, отчаянно, пристукивая металлическими ножками по столу и медленно разворачиваясь круглым корпусом.

— Ты что, очумел? — ласково спросила его Анна Васильевна сонным голосом. Никогда не заводила она будильник, всегда просыпалась вовремя. Но стрелки показывали уже восемь часов. «Опоздала?!» — ахнула она и быстро села, сразу же сунув ноги в тапочки.

И только теперь вспомнила: ей никуда не надо идти. Не надо вставать. Ничего ей не надо.

Она сидела на краю кровати, опустив вялые руки. А будильник звенел и звенел. Казалось, конца не будет этому напрасному звону.

Content

Наталья Баранская
Проводы