Сергей Булыга

Вещий мешок

(ундер сказывал)

Вот отслужил солдат службу – двадцать пять лет, три месяца и восемь дней – и говорят ему:

– Иди в отставку.

Служба есть служба, приказ есть приказ. Пошел он к каптенармусу. Каптенармус взял тетрадь в телячьем переплете, записал служивого в чистый расход и выдал ему сапоги, мундир, шинелку и треух – всё новое, никем не ношено – и вещмешок для трофеев. Переоделся солдат, начистил кирпичом отважную медаль, усы и сапоги нафабрил, купил у маркитантки полведра кислянского и боевых товарищей уважил, с взводным обнялся и ротному руку пожал, генералу в окно козырнул – и был таков.

Идет солдат по дороге, пылит сам не знает куда. Сестры его замужем, родители в могиле – значит, дома делать нечего. А больше на всем белом свете никого у него нет. Да и с собой-то у солдата почитай что ничего, разве что шильце да мыльце, бритва, помазок, пара чистого нательного белья, запасные подметки, колода карт от скуки – вот и всё. Лежит солдатское богатство в вещмешке на самом дне и бренчит. Кому-то это, может быть, тоску навеяло б, а наш солдат идет себе и вспоминает, как он, на бранном поле вражьей пулей раненый, попал в лазарет и как его из ложечки кормили и по нужде во двор носили, и как сам полковник Сукин к нему в палату заходил, о здоровье справлялся и обещал, если солдат помрет, ему не деревню письмо написать, а когда уходил, так два полуштофа оставил. Вот где житуха была!

Размечтался солдат, разомлел. Сел при дороге, принялся портянки перематывать. Трава вокруг солдата сочная, небо высокое, солнце горячее. И, что удивительно, тихо. Ни военных, ни штатских не видно…

Вдруг слышит солдат – кто-то плачет. Встал служивый, зорко огляделся… и увидел пастушка. Сидит мальчишка под кустом и слезы по грязным щекам растирает.

– Так! – говорит солдат. – В чем дело? Ат-вечай!

Испугался пастушок, вскочил, портки поддернул, говорит:

– Я, господин солдат, корову потерял.

– Гнедую, чалую, каурую? – интересуется солдат. – Верховую, пристяжную или так, обозную?

– Обозную.

– Понятно, – говорит солдат.

И сел. Сидит и думает: где я ту корову отыщу? Ее, должно быть, волки уже съели. Тут даже генерал бессилен. Вот разве что утешить пастушка. Кусок сахара где-то валяется, он его в прошлой кампании взял. Развязал солдат вещмешок, стал искать. Искал, искал, добро свое перебирал, чертыхался… и нашел! Но только не кусочек сахару, а маленькую дудочку на восемь круглых дырочек. Удивился солдат – он такого трофея не брал. Был, правда, случай с фисгармонией, а это… Ну и ладно!

– Эй, – говорит солдат, – иди сюда! – и подает мальчишке дудочку.

Пастушок взял дудочку, примерился, дунул… и заиграл. Красиво, с переливами. Как, помнится, до службы и солдат умел. Заслушался бывший вояка, вспомнил отчий дом, парное молоко, собаку Жучку, мельникову дочь…

А пастушок кричит:

– Нашлась! Нашлась!

И точно: бежит из оврага корова. Худая, кривоногая, в репьях. Нестроевая скотина, не лошадь…

А пастушок от счастья плачет, перед солдатом в ноги падает, кричит:

– Спасибо тебе, дяденька, век буду помнить! Дай Бог тебе до генерала дослужиться!

Солдат смутился, отвечает:

– У нас в четвертой роте это запросто. Ну, будь здоров! – и пошел.

Идет и удивляется: откуда дудочка взялась? Может, ротный на память подсунул? Или каптенармус по ошибке? Нет, скорее всего, маркитантка. Он ее из-под обстрела вынес, так она ему потом… Весь гарнизон завидовал!

И ладно. Пускай мальчишка в дудку дует, мальчишке дудка в радость.

Так что идет себе солдат и вспоминает, как взяли его в плен. В плену ни строевой, ни гауптвахты, ни побудок, ни изучения устава. Гимн, и тот петь не нужно. Житуха! Только знай себе яму копай, в карты пайку выигрывай, а ночью снова в яму. За три недели вырыли подкоп, сбежали, к своим прибежали, и там опять же праздник – накормили, напоили до упаду, дали по четыре пары хромовых сапог и представили к награде, а после с барабанным боем на лафете довезли до самой до четвертой роты. Сказка!

Идет солдат, пылит дорога, день к ночи клонится. Пора и на ночлег. Зашел солдат в деревню, постучался в крайний дом – впустили. Посадили его в красный угол, дали чугунок картошки, кружку молока – солдат и рад. Поел и стал рассказывать, как он виктории одерживал, как города на шпагу брал, как генералам советы давал и видал такие страны, где вместо снега пшенная крупа за землю сыплется. Слушают солдата, удивляются. Хозяин бороду ерошит, хозяйка головой качает, а хозяйская дочь – такая статная, румяная и, видно, работящая – сверкает черными глазами, на солдатскую отважную медаль любуется. Солдат, такое увидав, стал еще пуще заливать – и про то, как он на Чуде-Юде по небу летал, и как двух гран-принцесс на один полушубок сменял, и как в пекло спускался, а там…

– Всё, – говорит хозяин, – ночь. Пора на боковую.

Опечалился солдат, но делать нечего. Постелили ему на печи – валенки под голову, армяк для укрывания. Легли. Хозяева в три голоса свистят, солдат не спит. Мечтает: завтра в пояс низко поклонюсь, скажу, что девка сильно глянулась, мне не откажут, останусь, крышу починю, поставлю баню, продам мундир, куплю каурого коня, выйду в поле пахать… И уснул.

Просыпается посреди ночи, видит – свет. Хозяйская дочь за столом при лучине сидит – простоволосая, в одной рубахе – и грустит. Солдат не утерпел и заворочался. Девка услышала и говорит:

– Эй, солдат, иди сюда.

Солдат спустился, сел напротив. Молчат. А после девка шепчет:

– Есть у меня одна секретная мечта. Люб мне один человек – смелый, сильный, обходительный. Я как увидела его, так сразу поняла, что без него мне не жить… – и молчит, глаза потупила.

А солдат усы нафабренные крутит, ухмыляется. Эх, думает, какая славная виктория! Продам мундир, куплю коня, три десятины клевером засею, чтоб было где моим детишкам позабавиться…

А девка, покрасневши, дальше шепчет:

– Я одного боюсь: что я ему не пара. Правда ли это, солдат?

– Так, – говорит солдат. – Сейчас рассудим.

Развязал вещмешок, стал искать. Думает: возьму колоду карт и нагадаю, будто этот смелый бравый человек завтра утром с печки слезет и скажет… А, кстати, где она, колода? Шарил, шарил… и нашел! Серебряные серьги с красным камнем. И ладно, думает солдат, оно так даже лучше. Девке серьги подает и говорит:

– Вот тебе мой ответ.

Девка так и онемела! После серьги схватила, примерила – и засмеялась. Солдата в щеку чмокнула, к себе за занавеску убежала и затихла.

А солдат лег на печь и мечтает: старшего сына в столицу отдам, на генерала выучу, среднего – по умной части, в писари, а младшего себе оставлю; будем в лес по ягоды ходить, а зимой из тех ягод наливочку пить… И уснул.

Просыпается – день. Хозяин у окошка бреется, хозяйка пол скоблит. Солдат удивился:

– Чего это вы?

Хозяин:

– Ждем сватов.

А хозяйка, подол подоткнувши, пошла тараторить:

– Ой, счастье привалило! Ой, нежданное! Как Митяйка увидал на нашей дуре твои серьги, так сразу решился! Люблю, страдаю, говорит! Вот, истинно, счастье так счастье! И всё из-за тебя, солдат, не знаю, как благодарить! Может, наливочки выпьешь? Я сама малину собирала, ни червей в ней, ни листьев, солдат!

– Нет, – отвечает солдат, – мне пора. Генералы ждут-пождут, без меня войны не начинают.

Слез с печи, вещмешок на плечи вскинул и – с поклоном, с досвиданием – к двери.

Идет солдат, пылит и думает: откуда серьги появились? Может, опять маркитантка? Сомнительно. А вахмистрова дочь? Нет, тоже нет. Вахмистр давно б такие серьги… И ладно! Девке серьги пригодились, девка счастлива, и хорошо.

Идет солдат и вспоминает, как он в казарме жил. Ведь ни о чем не беспокоился! Утром вовремя разбудят, построят, накормят. После, чтоб не толстел, маршировка, ружейный артикул. А там, глядишь, уже обед. Овсяная каша, бараньи мослы. После обеда – устав. Там всё указано: куда ступить, в кого стрелять, кто есть друг, кто есть враг, кому серьги дарить…

Тьфу, привязались! Осерчал солдат, пошел быстрее. Шел, шел и в город пришел.

А в городе народу тьма – и конного, и пешего, – кругом заборы и дома высокие, дворцы, хибары, храмы, постоялые дворы, аптеки, богадельни, департаменты, суды, трактиры, полицейские участки, лавки…

Эх, думает солдат, открыть бы лавку и назвать ее «колониальные товары»! Там бы все прохожие солдаты свои боевые трофеи на водку меняли, а он бы те трофеи на витрину выставлял и с большим прибытком продавал, а потом бы на полковничьей вдове женился и на тройке резвых рысаков с ней по праздникам ко храму подъезжал, бобровую шапку смиренно снимал, заходил, колена преклонял и как будто молился, а на самом-то деле для чего ему молиться, когда и так всё есть?!

Но так как денег на открытье лавки у солдата не было, то он в трактир зашел, разул правый сапог, достал из каблука заморскую серебряную пуговицу и заказал на нее чарку, капусты и хлеба.

Сидит солдат, обедает. Кругом темно, не убрано, накурено, плачут, ругаются, песни поют, бьют посуду, пляшут, обнимаются – одним словом, трактир. И людишки подстать: приказчики, разносчики, ярыжки, дворовые, отставные…

А прямо напротив солдата сидит человек. Седой, лысеющий, в нагольном полушубке, мрачный и, главное, трезвый. Пьет квас, по сторонам не смотрит. Солдату стало интересно, он спросил:

– Чего невесел, дядя?

Человек помолчал, отвечает:

– Я думаю.

Ого! В трактире думает! Солдат не унимается:

– О чем?

А человек:

– О главном, тебе не понять.

Обиделся солдат. Щелкнул пальцами и половому говорит:

– Еще две чарки!

Половой принес. Солдат и думающий выпили, поговорили о погоде, о былых годах, сдружились. А коли так, то помягчел седой, расстегнул нагольный полушубок, достал из подмышки бумагу, вытер угол стола, расстелил. Солдат глянул – как будто чертеж. Но непонятный, хитрый. Солдат интересуется:

– Что это такое?

– Это свет, – отвечает седой. – Вот плошка, вот фитиль, вот закрутка, вот колпак стеклянный. А всё вместе именуется научным словом «лампа». Лампа светит много ярче, чем свеча и тем более лучина. Невиданная вещь, мое изобретение.

– Ну, ты и голова! – восхищается солдат.

– А толку? Прихожу я в Академию Наук и говорю: так, мол, и так, дайте средства, построю завод и наделаю лампов. А мне с порога: покажи рабочий образец! Я опять: дайте средства, найму землекопов, буду рыть до земного нутра, наберу карасину…

– А что такое карасин?

– Пот земли. Он горит. Его в плошку заливаешь, фитиль поджигаешь, и лампа ярким светом светит. Наша земля карасином богата, я знаю. Мне б только средства добыть, я б землекопов нанял, из ямы черпал карасин, а на заводе лампы строил… и всю б державу осветил! Назло соседям. Эх-х!

Закручинился, насупился мудрец, чертеж подмышку спрятал. И вроде бы и все, конец истории… Так нет! Потому что солдат – так оно само собою получилось, он ничего подумать не успел – тотчас достал из-под стола свой вещмешок и спешно развязал его, руку сунул… и вынул пачку новых ассигнаций! Хрустящих, сотенных, тесемкой перевязанных.

– Вот, – говорит, – бери, может хватит.

Седой деньги схватил и задрожал, мнет, вертит ассигнации и так и сяк и жарко шепчет:

– Всем свету хватит! Всем!

А у солдата ком в горле стоит. Еще бы! Пачку! Сотенных! И даром! Да тут… Эх, что и говорить! Поэтому не стал он дожидаться, пока седой в себя придет, а встал и вышел, хлопнув дверью.

На пустыре за городом сел солдат под ракитовый куст, закурил. Хороший табачок, трофейный; затянешься – глаза навыкат лезут. И вот таким-то грозным табачком солдат три раза трубку набивал… а после бросил, взял мешок, развязал его и стал вытряхивать. Упали на траву шильце, мыльце, бритва, помазок, пара чистого нательного белья, запасные подметки, колода карт от скуки – и всё. Он наизнанку вывернул – пусто. Проверил швы, ощупал, понюхал… Загадка! Вещмешок как вещмешок; две лямки, веревка, сбоку номер хлоркой выписан – каптенармус постарался. Пригорюнился солдат, сложил в мешок свое нехитрое имущество, сидит.

Вдруг слышит – тяв-тяв! Обернулся. Собака бежит. Подбежала и хвостом виляет. Что ж, думает солдат, проверю! Сунул руку в мешок… и вытащил кость. Швырнул собаке. Та кость подхватила, убежала. А мне бы, думает солдат, хотя бы черствый пирожок с зайчатиной. Сунул руку по локоть, пошарил…

Шильце, мыльце, подметки. Хоть плачь! Хоть выбрось! Ибо виданное ль дело таскать с собой такую дрянь, которая любому постороннему счастливые подарки раздает, а своему хозяину…

Нет, думает солдат, шалишь! Вещмешок ему на службе выдали, даже личный номер хлоркой выжгли. Нельзя казенное имущество губить, он присягу давал. И, опять же, эко испытание – на своих плечах чужое счастье нашивать! На службе труднее случалось, и то не робел.

Вскочил солдат, усы расправил, мешок на плечи – и пошел. Идет и улыбается. По сторонам глядит – кому еще помочь? Так что кто тогда бы глянул на него, сказал бы: вот идет счастливый человек! А глянул в душу… так подумал бы: м-да!..

Но солдат дурным соблазнам не поддался, мыслей черных не послушался. Он и по сей день, кстати, между нами ходит, наше счастье носит. Потому что, сами понимаете, неистощимому мешку нужен бессмертный носитель.

Content

Сергей Булыга
Вещий мешок
(ундер сказывал)