И. Д. Бугайенко

APOCALYPSE RETURN

или о пробуждении национального самосознания

«Мы были, есть и будем булгарами!»

(надпись на заборе)

Посвящается К.А.Р., без которого эта

вещь никогда не появилась бы на свет.

ПРОЛОГ

Граждане!

В связи с полным обесточиванием города и невозможностью быстрой подачи электроэнергии, для сохранения законности и правопорядка и обеспечения безопасности населения в городе вводится чрезвычайное положение и объявляется комендантский час с 20–00 до 6-00. Всякий, находящийся в это время на улице без письменного разрешения комендатуры, будет задержан до выяснения. Лица, застигнутые при попытке мародерства, будут расстреливаться на месте. Просьба сохранять спокойствие и выключить воду, газовые и электроприборы.

Комендант города полковник Гараев[1]

— Ну вот, здрасьте… — пробурчал Генрих Марксович, ощупью выбираясь на балкон. — Опять на подстанции что-нибудь!..

Темно было во всем квартале. Хуже того, темно было и за дорогой. Город был темен весь. Только над химзаводом играли сполохи «лисьих хвостов». В темноте под балконом возбужденно хихикали, что-то позвякивало, булькало. Генрих Марксович полез было уже обратно в квартиру, когда в прихожей кто-то шумно завозился.

— Кто там? — испуганно спросил Генрих Марксович.

— Да я, я, — раздраженно ответила жена, с грохотом выдирая из темнушки сумку-тележку. — Ты куда мешки из-под картошки задевал?

— Вон там, на полке… Да ты, Клав, куда?

— В магазин, — жестко ответила жена.

— Ночь же…

— Утром поздно будет. Знаешь, сколько народу набежит! Надо очередь занять, а то крупы всего килограмм тридцать осталось… Воду набери! — крикнула она уже с лестницы.

Генрих Марксович открыл кран в ванной. Вода текла тонюсенькой струйкой. «Одна ты такая умная!..» — подумал он и снова пролез на балкон. Внизу в темноте хлопали двери, дребезжали колеса тележек. От угловой бакалеи доносилось непрерывное: «Вы крайний? Я за вами…» Над химзаводом разрасталось зарево, что-то отдаленно грохотало, взлетали фонтаны огня.

— Ты что ль, Марксыч? — сосед, перегнувшись через перила, тщился развести съехавшиеся к носу глаза. — Видал, че творится-то? Моя-то баба авоськи похватала — и в магазин… Авария, брат!.. А, может, война, а? — выдохнул он с облаком перегара.

— Ну-у, это ты загнул, Кимыч! — Генрих Марксович завистливо принюхался. Снизу кстати грянули пьяными голосами:

— С неба звездочка упала

Да прямо милому в штаны.

Пусть горит там, что попало,

Лишь бы не было войны!..

Сосед шумно почесал майку на животе.

— Вот и я думаю — вряд ли. Не осмелятся. Мы ить не чего-нибудь — держа-а-ва!.. А прочее все — фигня. Перебьемся! Где наша не пропадала!?

— Да-а, Русь-матушка и не такое видывала! — гордо сказал Генрих Марксович, с удивлением ощущая, что в нем просыпается какое-то странное новое чувство…

ГЛАВА I

…Земли у русских, однако, очень много, но все очень плохая — ягель совсем не растет, и от моря далеко. Олешков тут, однако, совсем нет. Зато много свиней, коров и всякой другой живности. Русские, однако, их не пасут, а держат в деревянных ярангах и кормят сухой травой и объедками. Китового жиру и моржатины здесь никто не ест. Огненной воды, однако, много пьют. Поэтому люди все тупые и странные, совсем как в наших анекдотах. Раньше, однако, огненной воды еще больше пили. Теперь меньше. Финны совсем пить запрещают. А напрасно, однако…

Авдей Нунивак,[2] «Записки чукотского разведчика»

…Матушка Матрена осторожно выглянула из дверей погреба. Вроде, никого. Она сунула четверть за пазуху телогрейки и, переваливаясь на ревматичных ногах, заковыляла через двор к задней калитке. До избы тракториста[3] Семушкина лучше было добираться задами. Не ровен час, на полицая Авдюшку наткнешься — прощай тогда четверть. А то и оштрафует, ежели не с той ноги встал… «Ну вот, накаркала! Легок, ирод, на помине!» — подумала Матрена, заслышав с улицы визгливый тенорок Авдюшки. — «И не один, никак? Кого еще черт несет?»

Авдюшка орал, как глухому:

— А вот сюда п’жалте, ваш’ство! Сюда вот! Тута у нас поп живет!

— Ке?[4] Пооп? — спросил кто-то.

— Ну, эта, хейта,[5] стал быть, хейта!

— А-а-а, руссика хейта!..[6] — понимающе откликнулся кто-то, и Матрена заметалась по двору. «Господи, чухонцы!.. За оброком, что-ли?.. А я-то, господи, с четвертью… Заарестуют!..» — так и не сообразив, куда спрятать бутыль, матушка Матрена столбом застыла посреди двора, глядя как в услужливо распахнутую Авдюшкой калитку («П’жалте-с, ваш’ство!») Боком протискивается здоровенный белобрысый и синеглазый финн с черным страшным автоматом на шее.

— А ето, ваш’ство, попадья наша, Матрена Исламходжоевна. Жена хейтова, значить, — Авдюшка всплескивал рукавами с нашитыми бело-голубыми шевронами, приплясывал вокруг незыблемо возвышающегося финна.

— Ага! — добродушно сказал финн. — Маткаа, рокка, яйкка, мези, млекко, порсас, пиистро![7]

— Чаво стала-то, Исламходжовна?! Оброк ташши!

— И-и-и, касатики, дык ведь нетути ничего!.. — привычно затянула Матрена. «У-у-у, ироды, чтоб вам повылазило! Все тянут, тянут — мочи нету!» — подумала она, боком-боком подвигаясь к дверям амбара.

— Как ето — «нетути»? — хищно спросил Авдюшка, наметанным глазом озирая двор. — А ктой-то у тебя надысь в анбаре хрюкал, ась? Нешто картошка хрюкает?.. Кабана хоронишь?!

— Каапанаа? — недоуменно спросил финн.

— Порсас, ваш’ство, в анбаре прячет. В тала,[8] значить, — Авдюшка ткнул пальцем в сторону амбара. — Давеча с тактористом-те договаривалась, колоть его собирались нынче!

— Не пушшу! — вскинулась Матрена, загораживая спиной дверь амбара.

— Я те не пушшу! Я те не пушшу! — сипел Авдюшка, оттаскивая ее в сторону. — Ой, а ето чавой-то у тебя, ась? — он подхватил выпавшую из-под телогрейки четверть.

— Саамагонна остаа?[9] — затвердевшим голосом спросил финн, сводя белесые брови к переносице.

— Сухой закон знаешь, ась?! Незаконно спиртное гонишь, ась?! — наскакивал Авдюшка на Матрену, дыша перегаром.

— Несаконнаа! — подтвердил финн.

— Отворяй двери-та, Матрена! Сдавай порося-та! — Авдюшка, зажав четверть подмышкой, отвалил засов.

«Ну, щас я вам сдам, изверги!» — подумала Матрена, отворяя загон, где, стукаясь о стенки, метался снедаемый страстями кабан Кешка.

— Хр-р-ры?! — недоуменно хрюкнул он, обнаруживая открытую дверцу. — Хр-р-ы-ы-ы!!! — радостно взревел он, вылетая разжиревшим мячиком из загона.

— Ой, господи-и-и! — взвизгнул по-поросячьи Авдюшка, роняя бутыль и соколом взлетая на забор.

— Ке? Мо?..[10] — ошарашенно оглянулся финн — и увидел атакующего Кешку.

— С-с-сатана перкеле![11] — присвистнул он, хватаясь за автомат…

…Матушка Матрена, промакая глаза уголком косынки, смотрела, как четверо финнов, сопя от натуги, волокли бездыханного Кешку к броневику, притормозившему за калиткой. Полицай Авдюшка, присев на корточки у амбара, жалобно цокал языком, перебирая осколки четверти и алчно принюхиваясь к высыхающей лужице самогона.

ГЛАВА II

…Великая Финская Мечта осуществилась в середине II века после Падения, когда был положен конец многовековой трагедии Разъединения Финнов. На огромных просторах от Эстонии до Урала широко раскинулась Великая Суоми, объединившая в одну семью финские народы Прибалтики, Валдая, Поволжья и Прикамья. Исконно финский город Москву вновь осенило бело-голубое знамя. Финский народ обрел издревле отторгнутую у него святыню, место успокоения предков и исток великой финской культуры — Ананьинский могильник близ древнего финского города Елабуги. Многочисленные паломники могут теперь беспрепятственно поклоняться величественному Храму Истока, воздвигнутому на берегу Камы…

Куокки Ээстомяйнен,[12] «Апофеоз исторической справедливости»

Царь, государь и великий князь, всея Великия, и Малыя, и Белыя, и прочая самодержец Николай VIII сидел в малой тронной горнице и задумчиво тянул из золоченого ковша «Amaretto». В дверь посунулся рослый стольник в белом атласном кафтане поверх костюма «Adidas» и с поклоном доложил:

— Бояре пожаловали, государь!

Великий князь качнул на него узорным сапогом и стольник исчез. В дверь шумно полезли бояре в норковых шапках и турецких дубленках, сходу падали ниц и на четвереньках ползли приложиться к государеву сапогу. Передний боярин, блестя золотыми зубами, начал:

— Паслушай, колбатоно Нико…

— Э-э, бичо, я постарше тэбя буду, а? — потянул его за полу другой боярин.

— Слушай, кацо, твой дэд в Рязани на рынке мандарины продавал, когда мой атэц уже служил атцу колбатоно Нико…

— Твой атэц, маймуни, еще с дэрэва нэ слез, когда я…

— Цыть вы, генацвале! — ощерился великий князь, пинком ноги опрокидывая на них вазу с гвоздиками. — Всех обратно сошлю!

Дверь с треском распахнулась, и двое стольников, безжалостно топча простертых на полу бояр, подтащили к трону бессильно обвисшего в их руках стрелецкого полковника. Малиновый кафтан его висел клочьями, голова была обмотана набухшей кровью портянкой. Загремев кобурой маузера, полковник рухнул к ногам царя.

— Не вели казнить, государь! — просипел он. — Одолели нас! На хиликоптерах прилетели, ироды.

— Кто? Что? — побледнел государь.

— Сумь, батюшка! Сумь и емь. Язычники безбожные! По аеру, яко птицы…

— Десант?! — безумно поводя глазами, возопил Николай. — Я царь еще! Подымать ополчение! Бояре, на конь, мать вашу Грузию!..

…Боярские дружины прочно держали ГУМ. Внутри гремели очереди, рвались гранаты, раздавалось то «Сатана перкеле!», то «Шени траки!..». Финские десантники густо лезли на приступ, забрасывая дружинников гранатами, врывались в здание — но там, в тесноте, дружинники кололи их кинжалами, рубили шашками, обрушивали на головы штурмующих тяжелые прилавки и кассовые аппараты. В темных углах внезапно распахивались люки, и неосторожные финны проваливались в бездонные недра ГУМа.

На прочих участках было хуже. Кутафья башня, до самых зубцов забитая телами, шестой раз переходила из рук в руки после бешеной рукопашной. Финны шли на стены упрямо и зло. Защищаться было некем. Стрелецкие слободы не успели подняться, опричный танковый полк, по слухам, бился в Черемушках в окружении, поражаемый бомбами с вертолетов, без толку расходуя драгоценное горючее. Государь велел отходить.

Царевы стольники и жильцы, увешанные гранатами, как новогодние елки, прошли через Спасские ворота и, стреляя из гранатометов даже в отдельных финнов, пробили государеву поезду дорогу из Кремля. Колонна двинулась: впереди и позади — по танку, между ними — КамАЗы с казной, государев бронированный лимузин и восемнадцать бензовозов. Налетевший было на колонну финский вертолет был сбит плотным огнем охраны и рухнул, ломая лопасти, на замыкающий танк. С колокольни Ивана Великого, захлебываясь, строчил пулемет, сдерживая прорвавшихся наконец в Кремль финнов. Вот он замолк, с колокольни с воплем полетело чье-то тело…

Над пробитым в четырех местах куполом Большого Кремлевского дворца медленно поползло на флагшток белое знамя с синим крестом…

ГЛАВА III

…В правление императора Гая Антония Фантоцци иждивением сенатора Клодия Фульбия Сфорца был заново отстроен Колизей. На радость многим римским гражданам император и сенат учредили Всеиталийский чемпионат по гладиаторским боям. Крупнейшие латифундисты и наиболее известные политики боролись за право спонсировать игры чемпионата. Лучшие школы гладиаторов со всей Италии и даже из обеих Дакий почитали за честь участвовать в играх. Тиффози съезжались в Рим в несметных количествах, и в дни игр толпы нередко препятствовали городскому движению в районе Колизея. Префекту города часто приходилось вызывать дежурную когорту карабинеров для водворения порядка…

Марк Туллий Транквиллини,[13] «Жизнь шестнадцати Цезарей»

…Западная трибуна ревела, тиффози стучали снятыми сандалиями по скамьям, швыряли в воздух рулоны пипифакса. Лохмотья магнитофонной ленты, блестя на солнце, свешивались через ограждение арены. Переливающиеся компакт-диски градом сыпались на окровавленный песок.

— Спар-так — чем-пи-он! Спар-так — чем-пи-он! — орали болельщики. На восточной трибуне бесновались приезжие из Дакии.

— Мир-чо, Мир-чо! — скандировали они. Вверх взлетали лохматые шапки, кто-то дудел в деревянную трубу. Пустая фляга из-под вина, брошенная с верхнего яруса, с треском разбилась о парапет, осыпав служителей арены дождем черепков.

Спартак Джованьоли, фаворит Медиоланской школы, ловко увернулся от огромного меча гиганта-румына и отскочил к парапету. Мирчо тяжело шлепнулся на колени, поднялся, скрипя зубами от боли в раненой ноге, и, ковыляя, двинулся вперед. Джованьоли нагло рассмеялся и отбросил клинок. Мирчо радостно заворчал и, перехватив меч обеими руками, ускорил шаги. Спартак, зловеще улыбаясь, вытащил из-за поножа «беретту» и щелкнул предохранителем. Мирчо похолодел. По его расчетам, пуля, пробившая его бедро, была последней — а вот, поди ж ты… «Блефует или нет?» — подумал он. Джованьоли целился румыну в живот.

— Кидай железку, culo rotto![14] Руки за голову, лицом к стене!

«Блефует или нет?» — снова подумал Мирчо. На трибуне дакийцев закричали:

— Не бойся, Мирчо! Бей макаронника!

Мирчо нерешительно шагнул к Спартаку. Хлопнул выстрел, и пуля пробила второе бедро румына. Он охнул и упал на песок. Джованьоли подошел к нему, по-прежнему целясь из пистолета. «Эконом, фути капу![15]» — злобно подумал Мирчо.

На западной трибуне уже визжали от восторга. Кто-то едва не вывалился с верхнего яруса, его схватили за ноги, втащили обратно. Ветераны махали обтрепанными сигнумами, горланили «Орла шестого легиона». Золотая молодежь устроила на галерке «волну» и скандировала:

— В Риме нет еще пока

Парня круче Спартака!

Комментатор истошно вопил в мегафон, но за ревом трибун его не было слышно. Судья подошел к поверженному Мирчо, задрав голову, посмотрел на северную трибуну и поднял руку с опущенным большим пальцем. Западная трибуна взвыла:

— Добей, добей, добей!!!

Восточная глухо зарычала:

— Обман!

— Судью на мыло!

— У него обойма больше!

— Жулики!

— Бей латинцев!!!

Густая волна черных, бурых, пегих овчинных шапок хлынула через парапет. Служители арены брызнули в разные стороны. Судья, визжа, отмахивался от озверевших румын резиновой дубинкой, его рвали на клочки. С западной трибуны плотной стеной шли тиффози-ветераны. Золотая молодежь, радостно улюлюкая, выхватывала из-под туник самодельные гранаты и швыряла их с галерки в толпу дакийцев. Северная трибуна, отведенная для почетных гостей и имперских чиновников, быстро пустела.

Из служебных ворот выкатился полицейский броневик с пожарным насосом на прицепе. Над броневиком колыхался беззвучный белый султан пара — рев гудка тонул в гаме побоища. Двое рабов, путаясь в цепях, бешено качали помпу. Карабинер в золоченой каске декуриона ворочал ствол водомета, разбрасывая тугой водяной струей толпу дерущихся…

…Спартак, оттащив помятого Мирчо в нишу, вытянул из-за второго поножа бутылку спирта и сунул горлышко в зубы румыну:

— Пей, товарищ!.. Так-то вот… И поганая же у нас, все-таки, работенка!..

ГЛАВА IV

…Страна эта велика, в ней много лесов с хорошей древесиной. Через всю страну протекает река Итиль и другая река, называемая Кара-Итиль, которая впадает в Итиль возле города Болгар. Теперь эта страна принадлежит племенам Вису, бледным и беловолосым, как Иблис, их прародитель. Однако, в окрестностях города Казан, что в переводе значит «котел», и другого города, называемого Челны, что в переводе значит «лодки», еще живет много правоверных. Они прячутся в лесах и сражаются с неверными, где только могут, и убивают их. Когда же они не могут справиться с неверными, они быстро скрываются в лесах…

Абу-ль-Хамид ал Гарнати ал Джадид,[16] «Книга путей и царств»

По пыльному асфальту КамАЗовской трассы брела вереница людей в длинных белых рубахах, расшитых по подолу красными узорами. Вдруг в чахлой лесополосе взревели моторы, и на шоссе выкатилось с десяток мотоциклистов на красно-зеленых «Восходах». Передний, забренчав шашкой, соскочил с мотоцикла, поправил на макушке каляпуш[17] и, сбивая пыль с чапана[18] рукоятью нагайки, засеменил на кривоватых ногах к сразу остановившимся прохожим.

— Кая барабез?[19] — ласково спросил он.

— Ялабуга марте,[20] — ответил ему первый из вереницы, сжимая до побеления пальцев длинный посох с бело-голубым флажком.

— Кем буласез?[21] — мотоциклист обвел нагайкой остальных прохожих.

— Марий улына…[22] — севшим голосом ответил передний.

— Нинди кызык!.. — мотоциклист сдвинул каляпуш на лоб и деланно-задаченно почесал затылок. — Финнча хайваннэр![23] — радостно сообщил он своим спутникам. Те загоготали, хлопая себя по бедрам и выбивая тучи пыли из чапанов и жилэнов.[24]

— Ке те?[25] — дрожащим голосом спросил мариец.

— Без — Фаузиянын егетлэр![26] — гордо сообщил мотоциклист, помахав кнутовищем в сторону своих соратников. Один из них, между тем, неторопливо потянул из сафьянового чехла СКС.[27]

— Уке, уке шол!..[28] — испуганно загалдели марийцы, сбиваясь в кучу у обочины. Старший мотоциклист рассмеялся, вскарабкался на свой «Восход», крикнул: «Айдагыз, малайлар!»[29] — огрел нагайкой заднее колесо, и вся компания в треске моторов и облаке пыли канула обратно в лесопосадку.

— Ме тендан порылыкдан огына мондо![30] — облегченно прокричал им вслед старший паломник, и вереница людей в длинных белых рубахах снова побрела по КамАЗовскому шоссе, направляясь к святыне Великой Суоми — Ананьинскому могильнику.

ГЛАВА V

…В январь 153. Шел я в полуостров Таврика при. Здесь дает оно три народоплемени, которые соседонароды есть. Это есть греки, которые города Херсонес, Пантикапей, Евпаторию, Феодосию, Киркинетиду и др., между которых Херсонес и Пантикапей наибольшие и наикрасивейшие есть, имеют; тавротатары, которые Судак как столицу имеют; а также готы, которые в Крымских горах, где от древнего времени их столица Мангуп, которая также Новое Феодоро называется, находить себя имеет, живут. В севере полуострова лежит город Перекополис, который крепкая и сильная крепость на границе с Высокой Страной есть, в котором все три народоплемени совместноживут…

Подстрочный перевод книги Sigizmund von Bösestein,[31] «Die Reise in Tawrika,

Hochland, Bulgarien, Großfinnland und andere Lander»

…Мудрость, богиня, воспой Фемистокла, Ахиллова сына,

Славный, который для Таврики благодеяний содеял

Столько…

— затянул слепой аэд, перебирая клавиши рояля. Базилей Фемистокл снисходительно улыбнулся, щелкнул пальцами, и темнокожий раб проворно, но аккуратно разлил в нитролаковые килики[32] разведенное розовой водой вино из дюралевой ойнохойи.[33]

— Славная «массандра»! — сказал, отхлебнув из килика, Сфенелай.

— Под стать твоим апельсинам, — ответил любезностью на любезность базилей. — Метрополия всегда славилась апельсинами, но «Гефра» — превыше любых похвал.

— Льстец! — ухмыльнулся купец. — Был бы спрос… Ну, и как варвары?

— Без перемен. С тавро-татарами и неофеодорийскими готами живем мирно. А вот хохлосы… Дикари! Чудовища! Шестнадцать раз пытались пробиться на Полуостров — и все мало. Ладно, хоть берут не уменьем, а числом. Взвода гоплитов морской пехоты довольно, чтобы разогнать сотню-другую этих их… э-э… «сичевиков». Экзарх Перекополиса — опытный стратег, снарядов хватает, федераты дерутся стойко — благодарение богам, Перешеек все еще в наших руках.

— Да хранит вас Афина Паллада! — воскликнул Сфенелай, метко плеснув вином в треножник перед иконой «Агиа Афина». — Кому сейчас хорошо? Вам плохо, нам не легче. Вот ты говоришь — «апельсины», «Гефра». А знаешь, чего стоят эти апельсины? Конвои прорываются в Понт едва не с боем — османы совсем закрыли Пропонтиду. Падишах ломит такие пошлины… — Сфенелай прижмурился и покрутил курчавой головой. — Впору топить товар в Геллеспонте, право, это будет дешевле, чем везти его дальше!

Он повертел в пальцах опустевший килик и вопросительно глянул на базилея. Тот, спохватившись, снова щелкнул пальцами, и «массандра» забулькала из дюралевого носика.

— Теперь житье одним евреям, — печально сказал Сфенелай, пригубив вина. — Кстати, что у вас с Одессой?

Темнокожий раб, наполнявший свежим вином ойнохойю, подпрыгнул от ужаса и с плеском утопил эмалированный киаф[34] в огромном фаянсовом кратере.[35] Базилей Фемистокл с каменным лицом в два глотка опустошил килик.

— Иудеи!.. — только и сказал он. — Вот разберемся с хохлосами, тогда…

ГЛАВА VI

…В Синайском панчаяте наместник халифа Абд-эль-Муслим бен Гурион принял нас очень радушно и дал верблюдов и проводников до границы. Перейдя вброд пограничную речушку Нил, мы покинули владения Хуссейнитского халифата и вступили в пределы империи Инката-Зулу. Хотя между императором и халифом продолжается война, губернатор Эль-Аламейна, движимый традиционным зулусским гостеприимством, не чинил нам препятствий, и мы благополучно достигли границы Великого Леса…

Стэнли Ливингстон,[36] «В джунглях Сахары»

Дон Мигель Гарсиабал мрачно глядел на волны лазурного Средиземного моря, разрезаемые железным форштевнем миноносца. Раздавался мерный бой барабана, черные рабы, пыхтя, вращали огромный маховик. Орали чайки. Плескались дельфины. Но дон Мигель не замечал ничего. Его мысли блуждали далеко. Он вспоминал…

Он вспоминал родную Картахену, бои в Гибралтарском проливе с армадой лузитанских ренегадос — корабль дона Мигеля еще хранил заметные следы тех событий. «Да, славно потрудился мой „Ганнибал“!» — дон Мигель дружески похлопал по планширю мостика. Тут его отвлек хохот солдат, пьющих на полубаке текилу. «Они ведь тоже пережили немало,» — подумал дон Мигель, щурясь на солнечные блики, пляшущие на помятых солдатских морионах.[37] — «И ничего. Как будто ничего и не было… Может, так и надо? Жить одним днем, радоваться тому, что есть сейчас… Но нет, я не смогу забыть…»

Он снова и снова вспоминал кошмар последних шести лет. Приплывших из-за Океана испанцев-гечуапинов, жалкую горстку беглецов, уцелевших в кровопролитных боях с Индейским Всеплеменным Союзом. Им пришлось бежать из Месоиспании, бросив все, даже сомбреро. До Кадиса добрались немногие. То, что они рассказывали, казалось небылицами. Многие им не верили и считали паразитирующими элементами.

Ну, а потом началось самое страшное. С юга, через Гибралтар хлынули орды мавританских зулусов, белокурых бронзовых от загара дикарей, вооруженных страшными ассегаями и древними винтовками «Росс-Энфилд», убивающими за три километра. С Пиренеев спустились свирепые баски и дикие иберы-кахетинцы. Мадрид держался в осаде три месяца. Солдаты и милисианос[38] в синих моно[39] и кожаных колетах бросались на ассегаи с криком: «NO PASARAN!» — и сотнями гибли под колесами мавританских бронетранспортеров. Потом был страшный марш на Барселону, пожар Валенсии, резня в Малаге…

Теперь те, кто выжил, уплывали на возвращенную древнюю родину — в Старую Картахену. «Да-а, Сеньор Президент — воистину, мудрейший человек,» — думал дон Мигель. — «Он навеки войдет в историю как основатель Карфагенской республики. А с ним — с Господней помощью — может, и мы, грешные…»

К реальности кабальеро вернул крик сигнальщика: «TERRA!..» Дон Мигель посмотрел в дальномер. Сквозь отпотевшие линзы, как в дымке, виднелись каменистые холмы и белоснежные строения Бизерты. «Вот она, новая родина, новая жизнь!» — радостно подумал дон Мигель Гарсиабал, конкистадор Его Величества Сеньора Президента Фердинанда III Игнасиобала Великого…

ГЛАВА VII

…В тринадцатый год Дракона от Падения Владыка Поднебесной Товарищ Император Сяо направил меня, чиновника третьего ранга VI департамента Министерства иностранных дел Китайской Народной Империи Ляо Боцзы, в Западные Страны вторым помощником начальника каравана. Караван вез шелк, рис, специи и большое количество патронов, изготовленных на личных мануфактурах Товарища Императора Сяо. Миновав Младший Китайский Жуз, жителям которого недавно даровано звание «почетных ханьцев», караван прибыл в пределы бо-ляо. Среди бо-ляо живут различные купцы, охотно приобретающие товары из Поднебесной, особенно патроны. Здесь встретились нам странные люди, не похожие ни на бо-ляо, ни на су-мао, ни даже на диких варваров хэ-хо. Они велики и воинственны и называются ви-хэнго.

Ляо Боцзы,[40] «Записки об удивительном путешествии в Западные Страны»

Жил человек по имени Снеколль по прозванию Хрюм. Он был сыном Офейга Мясистые Ляжки, сына Асмунда Бычья Сила, брата Рогнхильд, дочери Торкеля Лысого, второй жены конунга Ингъяльда Кривозубого. Он был женат на Асню Красавице, дочери Торбьерга, сына Скафти, сына Кетиля Покорителя Островов. Он был могущественный человек и владел многими землями. Но о нем не будет речи в нашей саге.

У Снеколля и Асню были сыновья — Атли, которого позже назвали Черная Рожа, Вигбьод Клюв, Греттир Ревун и Торвальд. Они жили вместе с отцом на острове Майн, каждый в своем хуторе.

Одним летом приплыли к хутору Вигбьода фоморы[41] на трех кораблях. Вигбьод тогда как раз был дома. Он сидел в горнице и пил пиво. Вот заходит со двора его жена Тордис и говорит:

— Неплохо было бы тебе выйти и посмотреть, кто к нам приплыл.

На это он отвечал, что, мол, если кто-то хочет его видеть, пусть идет в дом, а он будет пить свое пиво. Тордис говорит:

— Сдается мне, что пиво тебе дороже всего на свете, потому что ты не можешь с ним расстаться, хотя скоро лишишься не только пива, но и всего, что имеешь.

Он ответил, что, мол, поживем — увидим, однако встал и вышел во двор. Он был очень сердит. Вот он посмотрел на берег и видит, что его люди бегут к хутору, а фоморы гонятся за ними и многих уже убили. Тут он велит своим работникам Торду и Хьяллю выкатывать из сарая пушку, а своего воспитанника Тьяцци посылает запереть ворота. Торд и Хьялль выкатили пушку и стали стрелять по кораблям. Однако оба стреляли очень плохо, и ни один снаряд не попал в цель. Глядя на их стрельбу, Тордис сказала:

— Сдается мне, что кое-кто здесь даром ест свой хлеб.

У фоморов на одном корабле была ракетная установка. Когда Торд и Хьялль начали стрелять, они навели ее на хутор и пустили ракету. Вигбьод и Тьяцци в это время зашли в дом. Они вытаскивали пулемет. Тордис увидела след ракеты и закричала Вигбьоду, что-бы он выходил, и поскорее. Тот ответил, что, мол, если ей что-то нужно, пусть сама зайдет в дом, а ему недосуг. Тут ракета попала в дом. Дом загорелся и сгорел дотла. Вигбьод и Тьяцци сгорели тоже, а с ними еще три человека. Фоморы захватили усадьбу и всех, кто не сбежал, взяли в плен. Однако Торд и Хьялль спрятались под амбаром и, пока фоморы грабили усадьбу, выбрались за ограду и помчались на хутор Атли. По дороге им встретились пастухи, и они взяли у них велосипеды. Так что добрались они быстро.

Атли был дома. Он перекладывал патроны в сундуках. Его брат Греттир тоже был там и пил пиво. Вот входят Вигбьодовы работники в дом, и Хьялль говорит:

— Ты, Атли, верно, провидец, если взялся за патроны. Скоро они тебе понадобятся, и в большом числе.

Тут они рассказывают о том, что случилось на хуторе Вигбьода, и всячески превозносят свою доблесть и расписывают свирепость фоморов. Атли очень рассердился. Он собирает своих людей и велит им вооружаться. Вот они садятся в грузовик и едут к хутору Вигбьода, и Греттир с ними. У всех у них автоматы, а на головах каски. У Атли еще был красный бронежилет. Он опоясался пулеметными лентами, а в руках держал гранатомет. Вид у него был грозный. Вот едут они, а Хьялль показывает дорогу. Фоморы издалека увидели грузовик, но не могли пустить в него ракету, так как корабли стояли внизу, и между ними и дорогой находился хутор. Тогда они поворачивают пушку Вигбьода и начинают стрелять. Атли говорит:

— Знакомы мне эти звуки. Это, верно, пушка Вигбьода. Лучше бы нам слезть с машины и идти врассыпную.

Вот они слезают с грузовика и бегут к хутору. Едва они слезли, в грузовик попал снаряд, и он загорелся. Хьялль посмотрел на горящий грузовик и сказал:

— Велика твоя удача, Атли. Хорошо бы, чтобы она и дальше была такой. Фоморы свирепы.

Тут они добежали до ограды и стали прыгать во двор. У фоморов не осталось патронов, потому что они истратили их, когда забивали скотину Вигбьода. Они бросили и мясо, и пушку и пустились бежать, уводя пленных. Атли увидел, что они уводят Тордис, и стал подбадривать своих людей. Он сулит им золотые горы, только бы они догнали фоморов и отбили пленных. Люди у Атли были, как на подбор, храбрые и неустрашимые. Вот гонятся они за фоморами вниз по склону и стреляют в них, а те бегут к кораблям и бросают за собой дымовые шашки. Тут поднялся такой дым, что нельзя было ничего рассмотреть. Люди Атли остановились, а он сам бросается вперед и стреляет из гранатомета по фоморам. Но из-за дыма он не попал. Он выбегает на берег и видит, что фоморы уже отплывают. Тут он скидывает бронежилет и бросается вплавь за кораблями. Он вцепился в борт одного из них прямо под гнездом зенитного пулемета. Фомор, сидевший за пулеметом, высунулся из-за щитка поглядеть, кто это так плещется. У Атли был тесак. Вот он достает его и рубит фомора по голове. Тесак соскользнул по шлему фомора и отрубил ему ухо. Фомор закричал. Тут второй фомор, который сидел за пулеметом, и которого Атли сначала не заметил, схватил огнетушитель и что есть силы ударил Атли в лицо, так, что тот взлетел в воздух и упал в воду уже около берега. От этого удара у него выпали все зубы спереди.

Тем временем Греттир всячески поносил людей Атли за трусость и велел идти с ним на берег выручать Атли. Вот вышли они на берег и видят, как Атли летит по воздуху и падает в воду. Некоторые из них бросились в воду и вытащили Атли, а другие стреляли по фоморам из автоматов, и Греттир с ними. Когда Атли пришел в себя, Греттир сказал такую вису:

— Сигурд схватки[42] смело

Стиснул скалы весел.[43]

Сеть речей[44] — как видно —

Снес врагу достатка.[45]

Сам же стражу клети —

Славы будет мало —

Языка[46] оставил —

В этом — волку смерти

Стада древ[47] — полете.

На это Атли сказал другую вису:

— Смерть сорочки Серли

Скакуна стремнины[48]

Не нужна — как видно —

Клену качки касок.[49]

Огнь опоры шлема[50] —

Славы будет много —

Рагнар распри[51] рушит —

В этом — дубу драки[52]

На чело — полете.

После этого случая лицо у Атли почернело, поэтому его стали звать Атли Черная Рожа. Называли его также Атли Птица — за то, что он летел по воздуху, и Атли Утопленник — потому, что, когда его вытащили, его пришлось долго откачивать. Вскоре он погиб в бою с англами, но об этом не будет речи в нашей саге.

Здесь кончается сага об Атли, сыне Снеколля.

ГЛАВА VIII

В лето от Падения 153-е, а от Рождества Христова неведомо которыя, прииде к Царю, Государю и Великому князю Николаю Николаевичу, всея Великия, и Малыя, и Белыя, и прочая самодержцу во стольный град Киев от князя Тьмукенигсбергского Мстислава посол. И бил посол челом и крест целовал, что князь Мстислав Царю, Государю слуга верный, и за державу стоит всечасно, и, живота не жалеючи с безбожной сумью и емью бьется. И просил князь Мстислав у Царя, Государя мазута, и соляра, и патронов, а сам кланялся ему янтарем, и сельдью, и холопами сумьскими. И Царь, Государь и Великий князь князя Мстислава пожаловал, послал ему мазута, и соляра, и боевого припасу всякаго…

Нестор Иванович Петлюра,[53] «Киево-Печерский летописец»

…Путь на юг великий князь Николай VIII вспоминал как кошмарный сон. Колонна продиралась по развороченным дорогам, бросая опустевшие бензовозы, хоронясь в заброшенных заводских корпусах от финских «хиликоптеров». Последний танк пришлось сжечь под Белгородом — дизель окончательно рассыпался. Ближний стольник Никифор нанял за два целковых прохожего мужика бросить в люк гранату — башня и сам мужик взлетели выше трубы соседней котельной. В пустынном, как запущенное кладбище, Харькове царский обоз нагнали уцелевшие в московских боях бояре. Их сизые от щетины морды, обмотанные окровавленными тряпками, надоели государю к концу пути хуже голландской консервированной редьки.

В Полтаве градоначальник Мазепа сначала испугался нашествия москалей, но потом, быстро смекнув, куда дует ветер, за пол-КамАЗа серебра сообщил интересные вещи. Оказалось, что гетман Подхмельницкий из Киева уехал в Запорожье, куда собирались «лыцари» со всей Украйны — гетман затевал шестнадцатый поход на Крым. Пятнадцать его предшественников остались лежать вместе с войсками в степи под Перекополисом, перемолотые 305-миллиметровыми снарядами киммерийской крепостной артиллерии. Гетман божился, что, если Крым не сдастся на этот раз, он сделает его островом — «нехай тоди Кiммерiйска Конхведерацiя помiрае з голоду!»

Великий князь сразу ожил. Он поднял обоз, не дав людям даже поесть. Градоначальник Мазепа еще за пол-КамАЗа денег выделил три сотни гайдамаков из личной охраны, их в три слоя нагрузили на машины, и государь бросился в Киев, не жалея колес и людей. Столица Украины поняла, что власть сменилась, только тогда, когда на всех въездах в город появились наспех намалеванные огромные щиты с надписью: «Добро пожаловать в Киев — мать городов русских!», Причем на некоторых щитах слово «городов» по торопливости было пропущено….

Теперь же царь, государь и великий князь, всея Великия, и Белыя, и особенно Малыя, и прочая самодержец привычно возлежал на диване и, потягивая «Amaretto», наблюдал из окна, как рабочие приклепывают бронзовому Богдану Хмельницкому окладистую бороду и обтачивают гетманскую булаву под скипетр с двуглавым орлом…

ГЛАВА IX

…Таким образом, вся страна болгар была завоевана и приведена к покорности. Упорствующие в неповиновении болгары бежали за Меотиду. Легионы были отведены в Цизданубскую Дакию в зимние лагеря, когда несметные толпы османов — варваров, обитающих на обоих берегах Пропонтиды, — перешли горы Старой Планины и атаковали две когорты VIII Дакийского легиона, стоявшие в лагере близ Плевена. Проконсул Цизданубской Дакии спешно собрал легионы и, вызвав из Иллирика латинские бронированные алы, направился навстречу османам…

Прокопий Бухарестский,[54] «О войне с болгарами, османами и киммерийцами»

…Из опоясывающих Шипку траншей поднимались столбики дыма и пронзительные вопли муэдзинов. Османские стрелки отставляли набитые марихуаной кальяны и шли на молитву. Легат Гугуцэ Траянэску опустил бинокль и задумчиво почесал затылок под высокой белой шапкой. «Без поддержки не прорваться,» — подумал он.

— Латинцы подошли? — спросил он переминавшегося за спиной центуриона.

— С минуты на минуту будут, господарь! — откликнулся тот.

В долине послышался лязг, топот, скрежет. На вершину, дребезжа надетой поверх черного комбинезона лорикой, вскарабкался проконсул Марк Ульпий Марчеллини. Он стащил с головы танковый шлем с высоким пурпурным гребнем и вытер взмокший лоб.

— Бонджорно, синьори! — отдуваясь, произнес он и достал бинокль. Легат Траянэску, скользя ко камням надетыми поверх золоченых калиг постолами, отступил, освобождая место, и указал рукой на позиции османов. Марк Ульпий долго водил биноклем, всматривался.

— Porka Junona! — сказал он, наконец. — Эти farabutti[55] здорово окопались.

— Сейчас у них намаз, — Гугуцэ одернул надетый поверх меховой кацавейки пурпурный плащ. — Можно рискнуть…

— Букцинарий,[56] ко мне! — рявкнул проконсул. Он вырвал у подбежавшего солдата мегафон и заорал вниз:

— Ала,[57] по декуриям[58] в тестуду[59] стройсь! Декурионы[60] — на правый фланг! Аквилифер,[61] вперед!.. Avanti, camarada![62]

Из ущелья, дымя солярным выхлопом, выполз бронетранспортер с привинченным к люку бронзовым орлом. Следом плотной колонной двинулись запряженные четверками волов легкие танки «FIAT». Декурионы, блестя касками, высовывались из командирских люков правофланговых машин, салютуя проконсулу. Танки, гремя железом, скрипя дышлами, поползли в гору, изредка постреливая поверх рогов из пушек. Из долины, отстав на уставные пятнадцать шагов от замыкающих машин, сомкнутым строем поднимались когорты VIII Дакийского легиона. Бренчали скутумы,[63] колыхался над овчинными шапками лес пилумов,[64] надрывно свистели в задних рядах свирели…

— Хорошо пошли! — сказал легат Траянэску, поудобнее устраиваясь с биноклем за камнями…

ГЛАВА X

…Внизу, в подвале, было тепло и безветренно. В конце коридора плясали отсветы пламени, разило горящей резиной. Фергюс тронул Патрика за плечо и предостерегающе поднял револьвер.

— Тсс! — сказал он.

Странный звук нарушил тишину. Он повторился несколько раз, прежде чем они догадались, что он означает. Это откашливался какой-то человек, должно быть, только что снявший противогаз. Затем хриплый, фальшивый голос запел:

— Спросил король ирландский веселых молодцов:

«Зачем же вы живете среди пустых домов?»

И Джонатан бесстрашный ему ответил сам:

«Кому опасны фермы, тот верит городам!»

Льюис Кэрол Стивенсон младший,[65] «Бурая стрела»

— Донг-дон-дилиндон!.. — заливались колокола. Ясное сверкающее солнце стояло как раз между никелированными шпилями Кентерберрийского собора. Майский полдень был сияющ и светел.

— Донг-дон-дилиндон!.. — казалось, звенит листва старых вязов, осеняющих своими кронами Elm street. Шон О’Райли сощурился на солнце, перекрестился и старательно приладил метелку омелы в кольцо слева от двери.

— Донг-дон!.. — доносилось от собора.

— Динь-динь-динь!.. — тонко вплеталось в гул больших колоколов. Из-за поворота, с Connor street, показалась голова праздничной процессии. Шестнадцать мальчиков в белых стихарях, расшитых золотыми клеверными листочками, звоня в колокольчики, двигались по середине улицы. За ними под белоснежным балдахином шествовал сам архиепископ Кентерберрийский, Дублинский и Обеих Ирландий. Следом несли на шесте огромную метелку омелы — О’Райли читал в газетах, что по всей Старой Ирландии три месяца искали самую большую омелу. За омелой густо валили священники, архидиаконы, друиды и отшельники, блистая разнообразием одеяний или полным отсутствием оных. Над толпой раскачивались великолепные старинные фигуры Святого Патрика, Святого Ку-Кулайна, поражающего пса, и, наконец, Господа Луга — все тонкой древней работы, литое из пластика.

— In nomine Patricus, et Cu-Culainus, et Deus Lugus!.. — тянул медовыми голосами хор.

Шествие приближалось. Сзади напирала толпа мирян, возглавляемая мэром Кентерберри. Шон опустился на колени, часто крестясь. Мимо прозвякали колокольчики, проплыл белый балдахин…

— Динь-динь-динь!.. — доносилось издали.

— Донг-дон-дилиндон!.. — пели вслед процессии колокола. Последние миряне — хромые, слепые, увечные — бренча костылями и каталками, скрылись за вязами.

— Донг-дон-дилин… — Бу-у-ум! — врезалось в праздничный перезвон.

— А-а-а! — донесся многоголосый вой.

— Трах! Трах-тах-тах! Та-та-та-та-та! — загремело за поворотом, там, где скрылась процессия.

«ИРА![66] — с ужасом подумал О’Райли. — Совсем террористы озверели. Ничего святого не осталось у сволочей!» Он, не вставая с колен, плюхнулся животом на ступени и быстро сполз на газон под вязами. «И ведь ни дождя, ни тумана. Среди бела дня нападают!» — думал Шон, устраиваясь за деревом поудобнее.

Из-за поворота, визжа, стремглав выбежали несколько хромых и, теряя костыли, юркнули в переулок. Следом вылетел большой черный кэб, над которым развевался «Юнион Джек». Кэбмен в длинном макинтоше нахлестывал лошадь, а двое седоков, высунувшись по сторонам экипажа, бойко палили назад из автоматов. Вплотную за кэбом неслась стайка велосипедистов — тоже в длинных черных макинтошах и малюсеньких шляпах-котелках. На багажнике каждого велосипеда озорно трепыхался маленький британский флажок. За ними, отстав на полквартала, громыхала бронзовыми колесами по брусчатке тяжелая полицейская колесница. Возница безжизненно висел через борт, заливая своей кровью «рыбий скелет».[67] Сержант — судя по серебряному торквесу[68] на шее — пытался и править лошадьми, и стрелять вслед террористам, но получалось у него плохо.

«Уйдут! — подумал Шон безнадежно. — Опять уйдут! Они всегда уходят… Всегда?.. А вот поглядим!» — и он бросился из-за дерева наперерез велосипедистам. Крайний террорист вильнул в сторону, едва не увернулся от О’Райли, но переднее колесо заскользило по чугунной крышке канализационного люка, и он, задребезжав велосипедом, покатился по мостовой. Шон прыгнул на него, не давая подняться. Сзади накатывался гулкий топот коней, лязг бронзовых колес.

— Держи его, сынок! Я иду! — заорал сержант.

Террорист, силясь вывернуться, ерзал под Шоном, обратив к нему размалеванное сине-бело-красным лицо — только побелевшие глаза и оскаленные зубы выделялись на фоне «Юнион Джека». Сержант, бренча наручниками, хватал англичанина за руку.

— А-а, суки ирландские! — выдохнул тот и потянулся свободной рукой ко рту.

— Ты что?.. — начал сержант, но террорист уже рванул зубами чеку «лимонки».

— Что, взяли? — злорадно спросил он, разжимая ладонь…

ГЛАВА XI

…В третий год правления рекса Аталариха V, в шестой год царствования базилея Фемистокла Папасатыроса и пятый год властвования эмира Даулэт-Челубейбека толпы кабардино-болгар, подстрекаемые беглым вождем северных варваров, переправились через Боспор Киммерийский и атаковали форпосты Пантикапея. Пантикапейский топарх Архимед Папанойозос, муж некогда доблестный, но теперь, в виду старости, предпочитающий покой и тишину трудностям военного житья, покинул полис, возложив заботы по обороне на своего племянника Архелая, юношу, подававшего большие надежды, но весьма горячего нравом. Сам же топарх отъехал в столицу Нового Феодоро — Мангуп, где собрались главы Киммерийской Конфедерации с целью подготовиться к отражению диких кочевников…

Видукинд Мезогот,[69] «Деяния киммерийцев»

Хан Аспарух Димитров взъехал на курган, окинул взором холмистое предгорье и привычно перекрестился на видневшуюся вдалеке мечеть. Снизу по склону шибко подскакал на запыленной лошади раис Батбай Вазов и, торопливо перекрестившись на ту же мечеть, пал с коня на четвереньки:

— О, великий эльтебер! Они подходят.

Вдали над разбитым шоссе Ростов-Армавир клубилось облако пыли, поднятое повозками хохлов.

— В набег или на ярмарку? — вслух подумал хан…

…Сизый кизячный дым медленно поднимался к потолку, свиваясь кольцами, вытягиваясь прядями, тихо выскальзывал в отверстие в крыше юрты. Хан Аспарух Димитров деловито наполнил четыре круглые костяные чаши бренди из пузатой бутылки.

— Ну, будем здоровы! — сказал он, поднимая свою чашу.

— Будэмо, будэмо! — откликнулся гетман Богдан-Титомир Подхмельницкий.

— Бисмилла рахмана рахим… — пробормотал сеид-мулла Кубрат Стойчков и важно перекрестил напиток.

Гетман взял по чаше в каждую руку и лихо выплеснул «Слънчев бряг» в обе глотки.

— А-а-ах! — довольно крякнул Богдан.

— Кхе-кхе, ну и пакость! — закашлялся Титомир. — И как вы это пьете?..

— Так что за дело у почтенного гетмана к бедному эльтеберу Кабардинской Булгарии? — пропустив мимо ушей риторический вопрос, спросил Аспарух.

— Дело у нас такое… — начал Титомир.

— Погано дiло, эльтебер. Вбили нас… — сходу выложил Богдан, перебивая брата.

Сеид-мулла Стойчков выпростал из-под чалмы ухо, придвинулся поближе и приготовился слушать, тихо пощелкивая гагатовыми четками. Язычки пламени, пробегавшие по кизячным лепешкам, отражались в массивном наперсном кресте и внимательных черных глазах сеид-муллы…

— …Тiльки побачь, Кiммерiйска Конхведерацiя з пiвдня, москали з пiвнiчьчя — що тут зробишь?.. — Богдан печально сморкнулся в шелковый шлык папахи.

— Вот мы к тебе и подались. Выручай! А то наши хохлы совсем раскисли. Все шаровары слезами промочили…

— Цить, хорватьска харя! Ще не вмерла Украiна! — зарычал Богдан.

— Не хорватская, а сербская! — обиделся Титомир. — Я к этим латинянам — хорватам отношения не имею. А что Украина не вмерла — тебе виднее, ты ж у нас щирый хохол!

— Н-н-да, дела-а… — протянул хан Аспарух, разливая остатки «Слънчева бряга» в оправленные серебром черепа своих предшественников. — Говорил же вам — не суйтесь в Крым! И артиллерия, и минные поля, и вал… Только дурак полезет через Перешеек…

Дверной полог откинулся, и раис Батбай Вазов, высоко задирая ноги, чтобы не задеть за порог — это считалось дурной приметой — вошел в юрту. Он быстро перекрестился на шамаил,[70] висящий над входом, упал на колени и мягко утопил лоб в пушистом ковре:

— О, великий эльтебер! Караван пришел. Ханьцы просят принять их…

…Хан Аспарух Димитров, солидно выпятив перехваченный золотым поясом живот, сидел на подаренном гетманом белоснежном восьминогом полесском жеребце. Позади толпилась свита, сидели на подушках жены. Хохлы, возглавляемые двухголовым гетманом, сбились в кучу в сторонке. Из-за спин чубатых «лыцарей» осторожно выглядывал долговязый бородатый немец в стальной каске и с «Железным Крестом» в петлице выцветшего бархатного камзола. Он поминутно доставал из кармана тирольских штанов блокнот и что-то быстро писал в нем, громко скрипя фломастером по пергаменту. Из-за юрт выбегали эльтеберовы нукеры, волоча дребезжащие мешки со стрелянными гильзами, приготовленными для обмена на патроны.

Ханьские купцы степенно приблизились к эльтеберу, вежливо поклонились, и старший что-то бойко зачирикал на своем языке. Стоявший слева от него ханец, почтительно прикрывая рот ладонями, переводил:

— Сын Неба, владыка Поднебесной, товарищ Император Сяо, повелитель Китайской Народной Империи — чье царствование да продлится тысячу лет! — послал нас, своих ничтожных слуг с торговым караваном в Западные Страны. Он пожаловал тебе, о могучий Бо-Ляо-ван, скромные подарки…

Проворные ханьцы тем временем потрошили тюки и коробки, раздавали: эльтеберу — автомат Калашникова с лакированным прикладом, обвитым тонкой резьбы драконом и сплошь покрытым иероглифами, женам — зеленые и лиловые пуховики, вельможам — коробки патронов с золочеными и серебреными пулями. Кое-что перепало и гетману — быстро сориентировавшись, ханьский караван-баши преподнес «отважному Хэ-Хо-шаньюю» коробку памперсов белого шелка — ручной работы, с вышитым изображением Великого Юя, победителя наводнений. Прочим хохлам досталось по паре термосов и по бутылке рисовой водки.

…Поздно вечером упившиеся ханжой и кумысом малороссы учинили безобразную драку с ханьцами и заезжими варяжскими купцами…

ЭПИЛОГ

…Земли обеих Америк разделены на четыре неравные части. Наибольшей из них являются владения Индейского Всеплеменного Союза, простирающиеся от Огненной до Баффиновой Земли. В пустынных просторах Амазонии они граничат с теократической республикой Самбадрома, по гребню Скалистых гор — с королевством Вамп, столица которого, город Лос Вампирос — поистине прекраснейший город Тихоокеанского побережья, превосходящий своим величием даже Нуэва Театиуакан, резиденцию Сапа Кечуа. Но самой протяженной и, вне всякого сомнения, самой беспокойной границей Индейского Всеплеменного Союза является его восточная граница проходящая по Миссисипи, Великим Озерам и реке Святого Лаврентия. Что находится к востоку от нее — дополнительно не знает никто. Сами разговоры об этих землях есть жесточайшее табу для любого индейца. Собственно граница представляет собой сплошной ряд тотемных столбов, относящихся один от другого не более чем на 2 фута. У каждого десятого столба постоянно дежурит опытный шаман, регулярно совершающий ритуальные танцы…

Герхард Гумбольдт,[71] «Мир глазами путешественника»

ЧУДОВИЩНЫЕ УБИЙСТВА ПРОДОЛЖАЮТСЯ!

Сегодня днем на Бруклинском мосту знаменитой бандой «Ghost Busters» был убит почетный гражданин Нью-Йорка, лауреат Мерлиновской премии, выдающийся ум нашей эпохи сэр Гозэр Месопотамский. Он подвергся нападению в тот момент, когда был отвлечен разговором с группой журналистов, среди которых оказался подлый предатель, известный под кличкой Лизун. Пытавшийся прикрыть сэра Гозэра собой сержант полиции Джордж И. Голем доставлен в госпиталь Полицейской Академии в состоянии полного паралича вследствие спекания его тела. Сэр Гозэр получил четыре протонных заряда и скончался на месте. Это уже двенадцатое убийство на этой неделе, а ведь еще только четверг. Создается впечатление, что шеф полиции Нью-Йорка достопочтенный Тень О. Гамлета занят не борьбой с терроризирующей город «Бруклинской четверкой», а воспоминаниями о своем монархическом прошлом. Пора господину мэру обратить внимание на деятельность своих подчиненных, если его еще интересует мнение избирателей.

Вообще, проблема преступности на Побережье тесно связана с проблемой интеграции протоплазменных форм жизни. Нашумевшая дискуссия по этой проблеме достаточно хорошо известна широкой публике (в свое время «N.Y.E.T.» печатала серию репортажей с заседаний Дискуссионной комиссии). Мы совсем не являемся сторонниками крайних воззрений на проблему протоплазмы. Все эти разговоры о сегрегации и резервациях попахивают откровенным расизмом. Имеется масса примеров чрезвычайно лояльного поведения протоплазмоидов — всем известны высокие моральные принципы и законопослушность членов общины вервольфов в Бронксе, навсегда вписано в историю Нью-Йорка имя бессменного хранителя Метрополитэн Музея мистера Смога Г.Дрэгона. Однако, принимая во внимание природную агрессивность протоплазменных форм жизни, на фоне роста преступности мы имеем все основания присоединиться к словам, которые сказал недавно лидер Ecto Freedom Party сенатор Пол Т.Р.Гейст: «Мы ничего не имеем против протоплазмы, но всему есть предел!»

Статья Джо Пи Баньши в «Нью-Йорк Эктоплазмик Трибьюн»

от 13 июня 153 года эктоэры

© Дмитрий Бугров, 1996. Казань, 24 июня 1994 г.

Примечания

1

Эпиграф представляет собой полный текст редчайшего документа так называемого «допаденческого периода» («Vorfallenszeitraum» — см.: L. v. Alpdruck. Zur Periodisation den Vor-und Fruhfallenszeitraume in Mitteleuropa // Geschichte und sprachwissenschaftliche Quellen. Bd. 5, Sulzbach-Rosenberg, 467. — S.215).

Сохранились три экземпляра этого документа, из них только один — Хельсинкский — полностью (место хранения — Национальный Музей Финляндии, № NMF-16280). Частично разрушенные экземпляры имеются в Центральной библиотеке Восточного филиала Финской Академии Наук в Москве (фонд R14, дело 628, лист 36) и в Мемориальной библиотеке Храма Истока в Елабуге (архив Куокки Ээстомяйнена, дело 16, лист 7).

Древность текста неоднократно подтверждена многочисленными экспертизами. Документ, несомненно, подлинный, о чем свидетельствуют архаичность языка, использование вымерших терминов (типа: «электроэнергия», «обесточить» и т. п.), а главным образом то, что воззвание напечатано на ископаемой пишущей машинке модели «Листвица» (см.: Сидоренко М.С. О новых находках печатных устройств середины II — конца I вв. до п. // Российская археология, 430, № 4, с. 27, табл. Е).

Личность автора воззвания до настоящего времени не установлена. Фамилия «Гараев» не упоминается ни в одном другом документе допаденческого и раннепаденческого периодов; воинское звание «полковник» до сих пор существует в вооруженных силах Киевской Руси и полурегулярных формированиях Украинской Таманской Республики.

2

Авдей Нунивак (ок. 120–206 гг.) — известный чукотский публицист и политический деятель. Родился в семье крупного оленевода на о. Хонсю. Окончил Южно-Сахалинский университет по специальности «метеорлогия и предсказания погоды». Работал младшим шаманом в метеорологической экспедиции Центрально-Сибирского отделения Географического института ЧССР. Имел ряд публикаций в научных изданиях (наиб. известная: «О влиянии сезонных муссоных дождей на развитие оленеводства в Центральном Хоккайдо»). После Тюменского инцидента попал в поле зрения чукотских спецслужб и в 150 г. в качестве разведагента был направлен в быв. Центральную Россию (ныне Юго-Восточная Суоми), где находился на нелегальном положении до 158 г. После отзыва на родину вел активную политическую деятельность, дважды избирался в нижнюю ярангу Верховного Совета ЧССР. Написал книгу воспоминаний «Записки чукотского разведчика»; был награжден орденом Почетной Оленьей Упряжки II степени и медалью Моржовой Матери. В родной деревне А. Нунивака сохраняется яранга-музей семьи Нуниваков.

3

Тракторист (рус.) — строитель-дорожник. Этимология слова неясна. Общепринятая гипотеза происхождения термина «тракторист» — от старорусских «тракт» (дорога) и «торить» (прокладывать, делать путь) (см.: Матти Кирвисниеми. Основы русской профессиональной лексики. Оулу, 423. — с.67)

4

Кто? (мар.)

5

Шаман (фин.)

6

Русский шаман (фин.)

7

Мать, кашу, яйца, мед, молоко, свинью, быстро! (рус., фин. искаж.)

8

Сарай (фин.)

9

Самогоном торгуешь? (рус., фин. искаж.)

10

Кто? Что? (мар.)

11

Черт побери! (фин.)

12

Куокки Ээстомяйнен (ок. 98-161 гг.) — классик финской публицистики, крупнейший историк и этнограф Великой Суоми, автор множества научных, научно-популярных и публицистических работ. Академик Финской Академии Наук, директор Восточного филиала ФАН (с 156 г.), профессор Елабужского университета, доктор этнографии и этнологии, доктор филологии, пожизненный почетный жрец Храма Истока, почетный шаман Историко-филологического института ЧССР, почетный член Зульцбах-Розенбергского филологического общества, член-корреспондент Лондонского Католического Круга Друидов и пр.

Правнук известного археолога допаденческой эпохи Куокки Ээстомяйнена-старшего, прославившегося фундаментальной работой «Новые мезолитические памятники в Нижнем Прикамье и некоторые вопросы изучения Волго-Камских мезолитических культур».

Родился в Найстенъярви в Карелии. Окончил Тартусский университет и аспирантуру в университете Оулу. Научную деятельность сочетал с политической. Избирался в Сенат Великой Суоми от партии «Назад, на Родину!», активно выступал за Объединение Финнов. В период Осуществления Мечты был военным комиссаром Центрального фронта, лично участвовал в боях за Казань, был первым гражданским комендантом Елабуги, где был удостоен звания почетного босса города. Похоронен на Ананьинском могильнике близ Елабуги. В Казани, Елабуге и Найстенъярви установлены памятники К. Ээстомяйнену. В Елабуге и Оулу существуют квартиры-музеи.

13

Марк Туллий Транквиллини — (? — ок. 180 г.) — известный новоримский писатель. Место и дата рождения неизвестны. До 162 г. служил младшим референдарием в канцелярии префекта Рима. В 162 г. опубликовал свою первую книгу: «Жизнеописание Цезаря Гая Антония Фантоцци, принцепса и императора» (не сохранилась). По отзывам современников, книга отличалась чрезвычайной льстивостью. Транквиллини был приближен императором Фантоцци, удостоен звания «Личный друг принцепса», избран консулом на 164 г.; после смерти Фантоцци впал в немилость и был сослан в Трансданубскую Дакию. В ссылке написал ряд произведений, в том числе «Жизнь шестнадцати Цезарей» (сохранилась в отрывках). В отличие от первой работы, эта была чрезвычайно суровой и нелицеприятной по отношению ко всем императорам, кроме Гая Антония Фантоцци. Умер в Фалештах ок. 180 г. при невыясненных обстоятельствах.

14

Итальянское ругательство.

15

Молдавское ругательство.

16

Абу-ль-Хамид ал Гарнати ал Джадид (?-?) — знаменитый моисельманский географ и путешественник. Выходец из андалузских ренегадос (до обращения в моисельманство — Хулио Хименес). Прославился путешествием вокруг Европы, которое описал в монументальной «Книге путей и царств» (сохранилось 6 глав из 132). По свидетельствам современников, отличался крайне неуживчивым характером и большой разнузданностью; обычно имел от 2 до 6 любовниц и любовников одновременно (см.: Абдулатип Халимходжо. Борьба за моральный облик мусульманина в Объединенных Азиатских Эмиратах в период правления Душманбинской династии // Ислам тарихчы, вып.16. — Душманбе-и-Шариф, 416. — с. 214–221). По сообщению консула Хуссейнитского халифата в Самарканде Гасана бен Якуба Цинципера, был расстрелян из пушки ортодоксальными мусульманами-фанатиками у стен Шах-и-Зинда в период Большой Резни 160–173 гг. (см.: Хаммад бен Джафар Рабинович. Схватка за Средний Восток: моисельманство и фундаментализм. — Рамат-Ган, 460. — с. 318–320). Тогда же, по всей видимости, погибла большая часть рукописи «Книги путей и царств».

17

Каляпуш — татарский мужской головной убор, род тюбетейки.

18

Чапан — верхняя одежда из грубого сукна, носилась поверх шубы, кафтана для защиты от ветра.

19

Куда идем? (тат.)

20

До Елабуги. (мар.)

21

Кто будете? (тат.)

22

Мы марийцы (мар.)

23

Как интересно… Финские скоты! (тат.)

24

Жилэн (джилян) — верхняя мужская одежда, род халата.

25

Кто вы? (мар.)

26

Мы — джигиты Фаузии! (тат.) (Фаузия, Фаузия-ханум — полулегендарная героиня национально-освободительного движения поволжских татар, жившая, согласно устным преданиям, в конце Допаденческого периода. Письменных сведений о ней не сохранилось. Часть поволжско-татарского населения приравнивает Фаузию к пророкам («пайхамбар»), официальное духовенство Казани признает за ней лишь статус мученицы за веру («шахид») (см.: Губайдуллин А. М. Борьба за веру в Поволжье в период Второго Национального подъема // Поволжский ислам и моисельманство. Тезисы докладов на VII Закиевских чтениях в Казани, 12–16 апреля 467 г. — Казань, 468. — с. 56)). «Джигиты Фаузии» — одна из военизированных молодежных организаций радикального крыла Татарского Освободительного Центра (ТОЦ).

27

СКС — самозарядный карабин Симонова.

28

Нет, нет!.. (мар.)

29

Поехали, ребята! (тат.)

30

Мы не забудем вашей доброты! (мар.)

31

Сигизмунд фон Безештайн (106–169 гг.) — барон Восточной Марки Центральноевропейской Священной Империи, военный деятель и путешественник. Родился в 106 г. в замке Безештайн-ам-Мангельбах, третий сын фельдмаршала Зигфрида фон Безештайна. По окончании Зальцбургской военно-музыкальной академии им. В. А. Моцарта участвовал в VI Галльском походе. Получил звание региментсфюрера и Железный Крест за сражение при Нанси. Командовал Зальцбургским панцергренадерским полком во время VII и VIII Галльских походов. Отличился при подавлении IV Багаудского восстания в Лотарингии (ныне Западная Марка Центральноевропейской Священной Империи). Был сопредседателем военно-полевого суда на Процессе Трехсот Друидов. По выходе в отставку по состоянию здоровья (в 151 г.) увлекся географией. Предпринял путешествие в Восточную Европу, результатом которого явилось издание книги «Путешествие в Таврику, Хохляндию,[72] Булгарию, Великую Финляндию и другие страны». Умер в 169 г. во время подготовки к путешествию в Африку от последствий вирусного гепатита, которым переболел в Кабардинской Булгарии.

32

Килик — столовая посуда, широкая чаша на высокой ножке; служил для питья вина.

33

Ойнохойя — столовая посуда, род кувшина; служила для подачи на стол разбавленного вина (см. ниже).

34

Киаф — столовая посуда, род черпака; служил для переливания вина из кратера (см. ниже) в ойнохойю (см. выше).

35

Кратер — столовая посуда, крупный глубокий сосуд с широким горлом; служил для смешивания вина с водой перед подачей на стол (греки традиционно пили вино разбавленным).

36

Стэнли Ливингстон (119–162 гг.) — новоанглийский журналист, путешественник и авантюрист. Родился в 119 г. на о. Новая Южная Георгия в семье священника. Систематического образования не получил. Работал репортером в различных газетах Новой Британии. Получил известность благодаря своим репортажам с фронтов араукано-аргентинской войны (см. «Folkland Herald Tribun» за 145 г.). Со 150 г. — специальный корреспондент «Jersey Political Magazine» на Ближнем Востоке. После начала испано-зулусской войны предпринял путешествие к театру военных действий через Северную Сахару. Т. к. война закончилась до его приезда, Ливингстон написал книгу путевых заметок «В джунглях Сахары», вышедшую в 156 г. Книга подверглась жестокой критике специалистов (см., например: Кривоцкий М.А. Об одном «новом» виде жесткокрылых, «открытом» С. Ливингстоном // Вопросы энтомологии, 201, № 2), но пользовалась большой популярностью у массового читателя.

После выхода книги С. Ливингстон отошел от публицистики и занялся бизнесом. В 159 г. основал скандально известную «Транспиренейскую концессию по строительству канала Бильбао — Барселона». Был похищен зулусской разведкой и казнен в 162 г. в Гибралтаре по обвинению в шпионаже в пользу Хуссейнитского халифата, сотрудничестве с моисельманскими экстремистами-сионнитами, организации ряда террористических акций в Андалузии и подрыве экономических интересов Империи Инката-Зулу в регионе (см.: Сундъята Ван-Леттов-Форбек. Заговор мирового сионизма против Объединенной Африки. Найроби, 348. — с. 112–131).

37

Морион — шлем с высоким металлическим гребнем и загнутыми спереди и сзади полями.

38

Милисианос — ополченец.

39

Моно — комбинезон.

40

Ляо Боцзы (?-?) — китайский чиновник. Сведений о нем практически нет. Известен по составленному им отчету о торговой поездке на Северный Кавказ, хранящемуся в 16 отделе Сычуаньского филиала архива 6 департамента Министерства иностранных дел Китайской Народной Империи (дело № 5162320, док. № 8661). Процитированный в эпиграфе отрывок является единственным связным текстом в отчете Лао Боцзы. Остальная часть его «Записок» представляет собой сплошную приходно-расходную таблицу.

41

Фоморы — ирландские морские разбойники; в дохристианское время — выходцы из потустороннего мира и одновременно — один из «народов», заселивших Ирландию (ср. Фир Болг в «Битве при Маг Туиред»).

42

Сигурд схватки — кеннинг (букв. — «обозначение» (исл.)) — специфический прием скальдической поэзии, когда существительное заменяется двумя или более другими, «обозначающими» его. В данном случае — кеннинг воина (Атли).

43

Скалы весел — борт корабля (пережиток тех времен, когда, согласно преданиям, корабли ходили на веслах).

44

Сеть речей — ухо.

45

Враг достатка — разбойник (здесь — фомор).

46

Стража клети… языка — зубы (клеть языка — рот, стража рта — зубы).

47

Волк смерти стада древ — огнетушитель (стадо древ — лес, смерть леса — огонь, волк огня — огнетушитель).

48

Смерть сорочки Серли скакуна стремнины — гранатомет (скакун стремнины — корабль, сорочка Серли — кольчуга (Серли — легендарный герой), кольчуга корабля — броня, смерть брони — гранатомет).

49

Клен качки касок — воин (качка касок — битва, клен битвы — воин) (здесь — Атли).

50

Огнь опоры шлема — меч (опора шлема — голова, огонь головы — меч) (здесь — тесак)

51

Рагнар распри — воин (здесь — Атли). Есть расхождения в вопросе о том, кто имелся в виду в данном кеннинге под именем «Рагнар» — Рагнар Кожаные Штаны, полулегендарный герой древности, или ярл Рагнар Сивая Плешь, прославившийся своей местью родичам собственной жены, а также тем, что шесть раз оставался жив при прямых попаданиях ракеты в его корабль (см. «Сага о Хуннгильд Изменщице»).

52

Дуб драки — воин (здесь — фомор).

Обе висы составлены с применением своеобразного «переплетающегося» синтаксиса — так. наз. «тмесиса», когда внутрь одного предложения «втискивается» другое, часто не имеющее отношения к основному. Висы «Саги об Атли» являются также классическим образцом «островного дроткветта», отличающегося от «материкового» или «канонического дроткветта» наличием дополнительной, девятой строки, причем обязательно вставной. Для «материкового дроткветта» характерны вставки в полторы и полстроки, но никогда — в целую строку, как в «островном» (подробнее см. М.И.Приклов-Песчинский. Скальдическое стихосложение Островов // Nordisk Skaldika. Hf. 316, Kobenhavn, 370.)

53

Петлюра, Нестор Иванович (?-273 г.) — крупнейший летописец Киевской Руси, иеромонах Киево-Печерского монастыря. Происхождение неизвестно. Основатель школы «достоверного писания лет». Практически единоличный автор «Киево-Печерского летописца» (за исключением глав, посвященных 270–286 гг., дописанных, предположительно, Аминодавом Афиногеновичем Урусгалеевым, учеником и последователем Н.И.Петлюры (см.: Кожух Л.З. «Киево-Печерский летописец» как исторический источник. Киев, «Наукова думка», 491. — с.202 и далее)). Всю жизнь провел в Киево-Печерской лавре безвыездно, поэтому главы «Летописца», повествующие о событиях за рубежами Киевской Руси, несмотря на декларацию «достоверного писания», отличаются некоторой фантастичностью. После смерти канонизирован; рака с мощами выставлена во Владимирском соборе в Киеве.

54

Прокопий Бухарестский — автор хроники «О войне с болгарами, османами и киммерийцами». Личность не установлена. По одной версии, являлся личным секретарем и биографом проконсула Цизданубской Дакии Марка Ульпия Марчеллини, участвовал вместе с ним во всех трех войнах за Понт и погиб во время Евпаторийского десанта 161 г. (см.: Servius Albanus Medici. Prokopius ex Bucurestium: persona et opera // Acta Historica Romanorum, fol. 21, Roma, 462).

По другой версии, Прокопий Бухарестский — псевдоним самого проконсула Марчеллини (см.: Claudius Antonius Marcellini. De bello Pontica. Capua, 426).

Третья версия, совершенно безосновательная, приписывает авторство хроники легату Гугуцэ Траянэску (см.: Георгиу Цезаряну. Забытые герои. Бухарест, 470. — с. 29–40), что совершенно невозможно, т. к., согласно документам из архива Военного министерства Империи, легат Траянэску не только не писал по-новоримски, но и изъяснялся со словарем (см.: Acta Magistraturae militum, fol. 69, act. 26).

55

Подонки (ит.)

56

Букцинарий (букв. — «трубач» (лат.)) — солдат-связист, передающий команды в подразделения с помощью рупора.

57

Ала — танковый батальон в бронетанковых войсках Новоримской Империи; состоял из трех декурий (см. ниже).

58

Декурия — рота (10 машин) в бронетанковых войсках и механизированных частях Корпуса карабинеров Новоримской Империи.

59

Тестуда (букв. — «черепаха» (лат.)) — в бронетанковых войсках Новоримской Империи — боевое построение танков в колонну по пять (по десять), при котором интервал (дистанция) между машинами не превышает ширины (длины) машины. Применяется обычно для прорыва глубоко эшелонированной обороны противника.

60

Декурион — младший офицер бронетанковых или механизированных частей вооруженных сил Новоримской Империи, командир декурии (см. выше).

61

Аквилифер (букв. — «орлоносец» (лат.)) — солдат (в легионах) или машина (в бронетанковых войсках), несущий(-ая) орла — знак легиона (алы) в вооруженных силах Новоримской Империи.

62

Вперед, товарищи! (ит.)

63

Скутум — большой прямоугольный или овальный щит легионера. Был принят на вооружение в ряде легионов (в том числе V и VIII Дакийских, XIII Счастливом) в связи с острой нехваткой бронежилетов в период Первой и Второй войн за Понт.

64

Пилум — метательное копье с очень длинным утяжеленным наконечником, предназначенное для поражения живой силы и легкобронированной техники противника на ближних дистанциях. Был принят на вооружение в ряде легионов (см. выше) в связи с острой нехваткой боеприпасов для стрелкового оружия в начальный период Второй войны за Понт.

Подробнее см.:

Боевой устав Имперских Вооруженных Сил. Часть I. Опция, декурия, манипула. (Любое издание);

Боевой устав Имперских Вооруженных Сил. Часть II. Ала, когорта, легион. (Любое издание);

Дополнение к наставлению по стрелковому делу. Бухарест, 153. — с. 48 и далее (более доступны подробные цитаты в: Ион Помпеяну. Дакия в огне // На страже Империи. Сборник статей к 200-летнему юбилею VIII Дакийского легиона. Плоешти, 347. — с. 137 и далее).

65

Льюис Кэрол Стивенсон (мл.) (302–333 гг.) — новоанглийский писатель. Классик «Неоромантической британской литературы» (один из основателей течения, вместе с Чарльзом Гордоном Скоттом и Ивлином Диккенсом). Написал около 20 романов, гл. обр. историко-романтического содержания. Певец англо-саксонского Сопротивления в Новой Ирландии. Постоянно проживал на о. Джерси, где и умер от туберкулеза в возрасте 31 года.

66

ИРА — (E. R. A. — English Republic Army) — Английская республиканская армия, террористическая организация англо-саксонского меньшинства в Южной Британии (Новая Ирландия).

67

«Рыбий скелет» — сленговое название огамической надписи «полиция» на зданиях и транспортных средствах полиции Объединенной Ирландии.

68

Торквес — толстый незамкнутый обруч, надеваемый на шею (в древности — украшение). В полицейских подразделениях Ирландии — знак различия: нижние чины носили медный, сержанты — серебряный, офицеры — золотой торквес. Более дробная градация чинов достигалась различным оформлением концов торквеса (см. Джереми Мак-Грегор. Полиция Объединенной Ирландии: двести лет на посту. Дублин, 341. — с. 162, табл. XVII).

69

Видукинд Мезогот (106 — ок. 160 гг.) — киммерийский хронист готского происхождения. Родился в Чуфут-Кале в 106 г., окончил Херсонесскую Академию, медресе Абд-Муслима в Бахчисарае и Высшую Схолу Нео-Феодоро в Мангупе. С 146 г. — официальный хронист Киммерийской Конфедерации. В своей хронике «Деяния киммерийцев» пытался угодить правителям всех трех государств-членов Конфедерации, в результате чего вызвал недовольство всех троих. Был подвергнут остракизму во всех полисах Киммерийской Греции, объявлен вне закона на Всеобщем тинге Нового Феодоро и заочно посажен на кол в Бахчисарае. Бежал в Кабардинскую Булгарию, где не позднее 160 г. был случайно убит в пьяной драке между нукерами болгарского хана и скандинавскими купцами.

70

Шамаил (тат.) — каллиграфически выписанное изречение из Корана или просто благопожелание, вывешиваемое на стене в жилых помещениях и мечетях.

71

Герхард Гумбольдт (160–218 гг.) — классик германской географической литературы, крупнейший путешественник, основатель натур-георафической школы ученых в Центральноевропейской Священной Империи, академик Имперской Академии Наук, почетный доктор Имперского Географического института в Гармиш-Патренкирхене, член-корреспондент Финской Академии Наук, член Римского географического общества «Mundus Romani» и пр.

Родился в Сент-Питер-Порте (о. Гернси) в семье германского посла в Новой Британии. Окончил Кайзерслаутернский университет по специальности «юриспруденция», но юридической практикой заниматься не стал. Ок. 180 г. отправился в кругосветное путешествие, результатом которого явилась книга «Мир глазами путешественника», мгновенно сделавшая Г. Гумбольдта известным всей Империи. Книга неоднократно переиздавалась, была переведена на финский, новоримский, бяло-польский, датский, новоанглийский, гэльский и др. языки. Сам Г. Гумбольдт более никогда не путешествовал; основным его занятием стало чтение популярных лекций в различных городах Империи и за рубежом.

Был награжден Большим Рыцарским Крестом с лавровыми листьями.

После смерти в Кайзерслаутерне поставлен памятник. Есть музей в Бремене. Имя Г. Гумбольдта присвоено библиотеке Имперского Географического института в Гармиш-Патренкирхене.

72

Следует обратить внимание на то, что неизвестный переводчик эпиграфа допустил грубейшую ошибку, переведя название «Hochland» буквально — «Высокая Страна». Правильно было бы перевести как «Страна хохлов», но мы оставили в названии книги авторское наименование. Вообще, использованный для эпиграфа подстрочный перевод начала 3 главы 1 книги «Путешествия…» отличается крайней недобросовестностью (прим. ред.).

Content

И. Д. Бугайенко
APOCALYPSE RETURN
или о пробуждении национального самосознания

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ЭПИЛОГ

Примечания