Вирджиния Эндрюс

Свет в ночи

ПРОЛОГ

«Дорогой Поль!

Я до последней минуты откладывала это письмо к тебе, так как все еще не была уверена в том, что сделаю то, о чем попросил меня отец. Мне предстоит отправиться в частную школу для девочек в Батон-Руж вместе с моей сестрой Жизель. Несмотря на данное папе обещание, меня мучили ночные кошмары. Я видела проспекты, посвященные школе. «Гринвуд» – так называется это учебное заведение – выглядит очень красиво. Школа включает в себя главное здание с аудиториями, актовым и гимнастическим залами, и даже с бассейном, а также три спальных корпуса, перед каждым из которых растут раскидистые ивы и дубы. Есть даже собственное озеро с голубыми гиацинтами, красивые рощи красных дубов и ореховых деревьев, земляные теннисные корты и спортивные площадки, короче говоря, все, что только можно пожелать. Я не сомневаюсь, что здесь у меня будет больше возможностей, чем в нашей школе в Новом Орлеане.

Но в «Гринвуд» принимают только самых богатых и знатных молодых леди из самых лучших креольских семей штата Луизиана. У меня нет никаких предубеждений против людей обеспеченных, происходящих из хороших семей, но я понимаю, что меня будут окружать десятки девочек, воспитанных точно так же, как Жизель. Они станут думать, как она, одеваться подобно ей, похоже себя вести и заставят меня почувствовать себя аутсайдером.

Мой отец очень мне доверяет. Он полагает, что я смогу преодолеть все препятствия и что я ничуть не хуже ни одной из учениц с их снобизмом, с которыми мне предстоит встретиться. Папа настолько уверен в моем художественном даровании, что думает – в школе это немедленно признают и захотят, чтобы я его развивала и делала успехи, так как их репутация от этого только выиграет. Я догадываюсь, что он просто пытается помочь мне преодолеть все мои сомнения и страхи.

Но независимо от моих чувств в связи с поступлением в эту школу, я догадываюсь, что сейчас это лучшее, что я могу сделать. Во всяком случае, я окажусь подальше от Дафны, моей мачехи.

Когда ты навещал меня, ты спросил, не пошли ли дела лучше, и я ответила утвердительно, но я не сказала тебе всей правды. Истина такова – меня отправили в санаторий для душевнобольных, где находится дядя Жан, брат моего отца, и забыли обо мне. Моя мачеха сговорилась с директором, чтобы меня оставили там. Благодаря помощи очень милого, но страдающего тяжелым нервным расстройством молодого человека по имени Лайл я сбежала и вернулась домой. Я рассказала отцу о том, что случилось. Между ним и Дафной произошла ужасная ссора. После того как все улеглось, папа предложил мне отправить нас с Жизель в «Гринвуд», в частную школу. Я заметила, насколько для него важно удалить нас от Дафны и как радуется мачеха нашему отъезду.

Так что я испытываю противоречивые чувства. С одной стороны, я очень нервничаю из-за предстоящей учебы в «Гринвуде», но, с другой стороны, я рада уехать подальше от этого мрачного и унылого дома. Мне не хочется расставаться с отцом. Кажется, что он сильно постарел за эти несколько месяцев. В его каштановых волосах появились седые пряди, он стал сутулиться и двигается совсем не так энергично, как в то время, когда я приехала. Мне иногда кажется, что я чуть ли не бросаю его, но папе хочется, чтобы мы с сестрой ходили в частную школу, а я стремлюсь сделать его счастливым, облегчить его ношу, снять напряжение.

Жизель так и не перестала жаловаться и хныкать. Она постоянно угрожает, что не поедет в «Гринвуд». Сестра стонет и тяжело вздыхает из-за того, что ей приходится передвигаться в инвалидном кресле, и заставляет всех в доме быть у нее на побегушках, приносить ей желаемое и исполнять каждый ее каприз. Я ни разу не слышала, чтобы она говорила, что автомобильная авария произошла по их с Мартином вине – они просто накурились наркотиков. Вместо этого Жизель предпочитает бранить этот несправедливый мир. Я знаю – истинная причина ее нежелания ехать в «Гринвуд» состоит в том, что она боится не получить желаемого в то самое мгновение, когда ей этого захочется. Если Жизель и была избалованной раньше, то это просто ерунда по сравнению с тем, какова она сейчас. Мне очень трудно испытывать к ней жалость.

Я рассказала сестре все, что знала, о нашем происхождении, хотя она так и не смогла принять тот факт, что нашей матерью была акадийская[1] женщина. Разумеется, она с готовностью поверила в мой рассказ о дедушке Жаке: как он воспользовался беременностью нашей мамы, чтобы заключить сделку с дедушкой Дюма и продать Жизель в эту семью. Жак не знал, что наша мать беременна двойней, а бабушка Катрин скрывала от него это до дня нашего рождения, отказываясь продать и меня тоже. Я сказала Жизель, что и она могла легко оказаться той, кого оставили на протоке,[2] а меня могли забрать в Новый Орлеан. Подобная возможность заставила ее содрогнуться и на какое-то время прекратить свои жалобы. И все-таки она всегда находит способ вывести меня из терпения и заставляет пожалеть о том дне, когда я уехала с протоки.

Естественно, я частенько вспоминаю протоку и прекрасное время, проведенное там с тобой, пока бабушка Катрин была еще жива и мы еще не знали правды о нас обоих. Кто-то сказал, что незнание – благо, и был прав, особенно по отношению к нам с тобой. Я понимаю, что тебе пришлось труднее, чем мне. Тебе, может быть, в большей степени, чем мне, пришлось жить среди лжи и хитростей, но если я чему и научилась, то это тому, что мы должны прощать и забывать, если хотим радоваться хоть чему-нибудь в этом мире.

Да, я хотела бы, чтобы мы не были сводными братом и сестрой. Тогда я бегом пустилась бы домой, к тебе, и мы начали бы строить вместе нашу жизнь на протоке, где на самом деле живет мое сердце. Но Судьба предначертала нам другой путь. Я хочу, чтобы мы навсегда остались друзьями, братом и сестрой, а теперь, когда Жизель познакомилась с тобой, она хочет того же. Каждый раз, когда я получаю от тебя письмо, сестра настаивает, чтобы я прочитала его вслух. А когда ты упоминаешь о ней или передаешь ей привет, в ее глазах вспыхивает интерес. Хотя с Жизель никогда нельзя быть уверенной, что это не мимолетная прихоть.

Я люблю твои письма, но не могу не испытывать грусти, когда получаю их. Я закрываю глаза и слышу симфонию пения цикад или уханье совы. Иногда мне кажется, что я могу почувствовать запах стряпни бабушки Катрин. Вчера на ленч Нина приготовила нам этуффе[3] из раков, точно так же, как раньше готовила бабушка Катрин – с подливкой из муки, поджаренной в масле, и посыпанное мелко нарезанным зеленым луком. Разумеется, стоило Жизель услышать, что это акадийский рецепт, как блюдо сразу же ей не понравилось. Нина подмигнула мне, и мы улыбнулись друг другу, так как мы обе знали, что раньше сестрица ела его за милую душу.

Что бы там ни было, обещаю написать тебе сразу же, как только мы устроимся в «Гринвуде». И может быть, скоро ты приедешь навестить нас, если сможешь. Во всяком случае, тебе будет известен адрес, по которому писать.

Мне бы хотелось, чтобы ты писал о протоке, о людях, особенно о бывших подругах бабушки Катрин. Но больше всего мне хочется знать о тебе. Мне кажется, какая-то часть моего существа желает узнать новости и о дедушке Жаке. Хотя мне тяжело думать о нем и непросто забыть о тех ужасных вещах, что он сделал. Могу себе представить, насколько дед жалок сейчас.

Так много печального случилось с нами в таком юном возрасте. Может быть… может быть, мы уже испили до дна нашу чашу испытаний и неудач и наше будущее будет наполнено радостью и счастьем. Не очень глупо думать так?

Я вижу, как ты улыбаешься мне, а в твоих любимых синих глазах озорные искорки.

Сегодня очень теплый вечер. Вечерний бриз доносит до меня аромат зеленого бамбука, гардений и камелий. Это один из таких вечеров, когда кажется, что малейший звук летит на многие мили вокруг. Сидя у окна, я слышу шум машин на Сент-Чарльз-авеню, где-то в соседнем доме играют на трубе. Мелодия так печальна и так прекрасна.

А вот и голубь затосковал на перилах верхней галереи. Бабушка Катрин обычно говорила, что я должна пожелать кому-нибудь что-то хорошее, как только первый раз услышу вечером голубя, и сделать это быстро, иначе птица скорби принесет несчастье тому, кого я люблю. Сегодня вечер мечтаний и пожеланий. Я пожелаю кое-что тебе.

Выйди на улицу и вместо меня позови болотного ястреба. И пожелай что-нибудь мне.

Как всегда с любовью,

Руби».

1

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Тук-тук, постукивание дятла разбудило меня утром, прервав сон, не принесший отдыха. Я не спала большую часть ночи, ворочаясь с боку на бок от волнения и мыслей о том, что принесет грядущий день. Наконец под тяжестью усталости мои веки закрылись, и я почувствовала, что падаю в извилистый мир снов. И опять мне приснился тот кошмар. В нем я плыву в пироге через болота. Вокруг меня вода цвета темного чая. У меня нет багра. Течение таинственно несет меня в темноту, задрапированную испанским мхом, напоминающим привидение, когда его раскачивает легкий бриз. По поверхности воды скользят зеленые змеи, следуя за моей лодкой. Светящиеся глаза совы с подозрением оглядывают меня сквозь ночь, а я плыву все дальше и дальше к сердцу болот.

В этом ночном кошмаре я всегда слышу крик младенца. Он еще слишком мал, чтобы отчетливо произносить слова, но его плач очень похож на зов: «Мамочка, мамочка». Течение несет меня дальше, но обычно я просыпаюсь до того, как тьма поглотит меня. А сегодня ночью я преодолела этот барьер и продолжала двигаться дальше в сумрачный черный мир.

Пирога сделала поворот, поплыла чуть быстрее, и я увидела сверкающие белоснежные очертания скелета, указывающего своим длинным тонким пальцем вперед, торопя меня взглянуть в темноту. Наконец я увидела ребенка, совершенно одного, оставленного в гамаке на передней галерее лачуги дедушки Жака.

Пирога замедлила свой бег, и тут, прямо у меня на глазах, дом деда начал погружаться в трясину. Младенец заплакал громче. Я перегнулась через борт лодки, попыталась грести рукой, но ее обвили зеленые змеи. Хибарка продолжала тонуть.

– НЕТ! – закричала я. Хижина погружалась все глубже и глубже в мрачную, грязную воду, пока на поверхности не остались только галерея и девочка в гамаке. Ее маленькое личико напоминало жемчужину. Подплыв поближе, я потянулась к ней, но едва мне удалось ухватиться за гамак, как галерея тоже ушла под воду.

В это мгновение я и услышала стук дятла, открыла глаза и увидела, как сквозь занавески пробивается утреннее солнце, освещая шелковое одеяло, отливающее перламутром на моей темной, королевских размеров сосновой кровати. Словно распускаясь, все краски на обоях с цветочным рисунком засияли под теплым светом. И хотя я почти не спала, я обрадовалась пробуждению, сияющему солнцу, особенно после моего ночного кошмара.

Я села, потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна, глубоко вздохнула и велела самой себе быть сильной, ко всему готовой и не терять надежды. Услышав голоса рабочих, вышедших подстричь изгородь, вырвать сорняки в цветниках, смести банановые листья с теннисных кортов и очистить от них бассейн во внутреннем дворике, я повернулась к окну. Моя мачеха, Дафна, настаивала на том, чтобы дом и участок вокруг него выглядели так, словно накануне вечером ничего не произошло, вне зависимости от порывов ветра или силы дождя.

Вчера я выбрала и разложила одежду для путешествия в нашу новую школу. Я ожидала, что Дафна придирчиво осмотрит, как я одета, и выбрала юбку подлиннее и блузку в тон. Жизель в конце концов смягчилась и разрешила мне вынуть и ее костюм, хотя она отправилась спать, желая никогда больше не просыпаться. Ее угрозы и заявления до сих пор звучат у меня в ушах.

– Я скорее умру в этой кровати, – хныкала Жизель, – чем отправлюсь завтра в это противное путешествие в «Гринвуд». Неважно, какую одежду ты для меня выберешь – она будет на мне в момент моего последнего вздоха. И в этом тоже будешь виновата ты! – объявила сестра, театрально откидываясь на подушки.

Сколько бы я ни прожила вместе с моей сестрой-близнецом, я так никогда и не привыкну к тому, насколько мы отличаемся друг от друга, несмотря на фактически точное воспроизведение одинаковых лиц, фигур, глаз и цвета волос. И дело тут не в том, что мы выросли в разных условиях. Я уверена, что мы не уживались даже в материнской утробе.

– Я виновата? Почему это моя вина?

Жизель быстро приподнялась на локтях.

– Потому что ты на все согласилась, а папа делает только то, на что ты даешь свое согласие. Тебе следовало плакать и спорить. Тебе нужно было устроить истерику. Я думаю, что ты теперь знаешь, как это делается. Неужели ты ничему у меня не научилась с тех пор, как сбежала со своих болот? – спросила она.

Научиться устраивать истерики? На самом деле Жизель хотела сказать: стать избалованным отродьем, а уж без этого урока я смогу обойтись, даже если моя сестрица полагает, что оказывает мне любезность, пытаясь превратить меня в собственное подобие. Я справилась с приступом хохота, понимая, что это лишь еще больше выведет ее из себя.

– Я делаю то, что, как мне кажется, лучше для всех, Жизель. Я думала, ты понимаешь это. Папа хочет, чтобы мы уехали. Он считает, что так жизнь станет полегче и для них с Дафной, да и для нас тоже. Особенно после того, как все это случилось! – подчеркнула я, округлив глаза так же, как это сделала бы она.

Сестра снова рухнула в постель и надула губы.

– Я не должна ничего делать ради кого-нибудь другого. Только не после того, что со мной случилось. Все должны думать в первую очередь обо мне и моих страданиях, – простонала она.

– Мне кажется, все так и поступают.

– Кто это делает? Кто? – резко бросила Жизель, с неожиданной энергией и силой. – Нина готовит то, что любишь ты, а не я. Папа интересуется твоим мнением прежде, чем спросить меня. Сюда является Бо, чтобы встретиться с тобой, а не со мной! Почему… почему наш сводный брат Поль пишет только тебе и никогда мне?

– Он всегда передает тебе привет.

– Но ни одного отдельного письма, – подчеркнула моя сестра.

– Ты-то ему ни одного не написала, – парировала я.

Она с минуту обдумывала мои слова.

– Мальчики должны писать первыми.

– Молодые люди, с которыми ты встречаешься, может быть, но не брат. С братом не имеет значения, кто напишет первым.

– Тогда почему Поль мне не пишет? – запричитала Жизель.

– Я скажу ему, чтобы написал, – пообещала я.

– Нет, ты не станешь этого делать. Если он не догадывается сам, значит, так тому и быть. И буду я лежать здесь, обреченная разглядывать потолок, как всегда, и гадать – чем там занимаются другие, как они веселятся, как веселишься ты, – с горечью добавила она.

– Не лежишь ты здесь и ни о чем не гадаешь, – ответила я, не в силах сдержать улыбку. – Ты ездишь, куда тебе угодно, и тогда, когда тебе этого хочется. Тебе достаточно шевельнуть пальчиком, и все начинают скакать вокруг тебя. Разве папа не купил фургон, чтобы ты могла всюду ездить со своим креслом?

– Я ненавижу этот фургон. И терпеть не могу сидеть в инвалидной коляске. Я выгляжу так, как доставляемый товар, например хлеб или… или коробки с бананами. Я в него не сяду, – настаивала она.

Папа хотел нас отвезти в «Гринвуд» в фургоне Жизель, но сестра поклялась, что ноги ее не будет в этой машине. Отец подумал о таком варианте из-за того количества вещей, которое Жизель собиралась взять с собой. Она часами, настаивая на всяких пустяках, стараясь еще больше затруднить сборы, держала в своей комнате свою горничную Венди Уильямс, которая укладывала все до мелочей. Мои слова о том, что в спальном корпусе у нас будет мало места и нам придется носить форму, ее не переубедили.

– Они предоставят мне достаточно пространства. Папа сказал, что администрация сделает все возможное, чтобы мне было удобно, – не уступала Жизель. – А что касается ношения формы, это мы еще посмотрим.

Она хотела взять с собой своих плюшевых зверей – всех до одного, свои книги, журналы, альбомы с фотографиями, почти всю одежду, все туфли. Жизель даже заставила Венди упаковать все, что стояло на туалетном столике!

– Ты пожалеешь об этом, когда вернешься домой на каникулы, – предупредила я ее. – Здесь у тебя не окажется нужных вещей и тогда…

– И тогда я просто пошлю кого-нибудь за ними в магазин, – самодовольно закончила она и неожиданно улыбнулась. – Если будешь продолжать настаивать, папа увидит, насколько ужасен этот переезд, и, вероятно, изменит свое решение.

Поведение сестры не переставало удивлять меня. Я говорила ей, что, стоило ей приложить к выполнению своих обязанностей хотя бы половину той энергии, что тратилась ею на уклонение от них, Жизель добилась бы успехов во всем.

– Я делаю успехи тогда, когда мне этого хочется, когда мне это нужно, – парировала она, и я сдалась. Очередная беседа двух сестер ни к чему не привела.

И вот наступило утро нашей поездки в школу, а я просто боялась войти к ней в комнату. Я не нуждалась в одном из хрустальных шаров Нины, чтобы предсказать, как меня встретят и чего мне следует ждать. Прежде чем зайти в комнату Жизель и посмотреть, как она там справляется, я оделась и причесалась. В коридоре мне встретилась Венди, торопливо уходящая прочь, почти в слезах. Она что-то бормотала себе под нос.

– Что случилось, Венди?

– Господин Дюма послал меня наверх, чтобы помочь мадемуазель одеться, но она совсем меня не слушает, – пожаловалась девушка. – Уж я ее просила-просила шевельнуться, а она лежит там, будто зомби, закрыв глаза и притворяясь спящей. Что я должна делать? – захныкала горничная. – Мадам Дюма будет кричать на меня, а не на нее.

– Никто не будет на тебя кричать, Венди. Я заставлю ее встать, – сказала я. – Только дай мне немного времени.

Служанка улыбнулась сквозь слезы и вытерла их со своих пухлых щек. Венди была ненамного старше нас с Жизель, но после восьмого класса она перестала ходить в школу и стала работать на семью Дюма. А после несчастного случая с моей сестрой она превратилась в мальчика для битья, принимая на себя основной удар – приступы ярости и истерики Жизель. Папа нанял профессиональную медсестру ухаживать за искалеченной дочерью, но та не выдержала приступов дурного настроения Жизель. Не смогли этого ни вторая, ни третья медсестры, так что забота о нуждах моей сестры, к несчастью, прибавилась к обязанностям Венди.

– Не знаю, почему вы заботитесь о ней, – заметила горничная. Ее темные глаза горели от гнева, словно два сияющих диска из черного оникса.

Я постучала в комнату сестры, подождала и, так как она не ответила, вошла. Жизель выглядела точно так, как ее описала Венди, – все еще под одеялом, глаза закрыты. Я подошла к окну и выглянула. Комната Жизель выходила на улицу. Булыжник тротуаров блестел под утренним солнцем, машин было мало. Вдоль нашей высокой ограды расцвели азалии, желтые и красные розы, гибискус, создавая захватывающую дух цветовую гамму. Неважно, как долго я прожила в этом особняке в Садовом районе – знаменитом квартале Нового Орлеана, – я все так же восхищалась его домами и ландшафтами.

– Какой прекрасный день, – заговорила я. – Подумай обо всех замечательных вещах, что мы увидим во время поездки.

– Это скучное путешествие. Я уже была в Батон-Руже, – отозвалась сестра. – Мы увидим страшные нефтеперегонные заводы, извергающие дым.

– О, мой Бог! Она жива! – воскликнула я, всплеснув руками. – Хвала небесам. Мы все думали, что этой ночью ты отошла в мир иной.

– Ты хочешь сказать, вам бы всем этого хотелось, – сердито проворчала Жизель, но осталась лежать. Вместо того чтобы сесть в кровати, она повернулась и зарылась головой в большую пухлую подушку, вытянула руки вдоль тела и надулась.

– Я думала, что ты наконец согласилась ехать и не будешь устраивать шума, раз уж ты можешь взять с собой все, что хочешь, – снова терпеливо начала я.

– Я только сказала, что сдаюсь. Я не говорила, что согласна ехать.

– Мы с тобой просматривали буклет. Ты признала, что место выглядит красивым, – напомнила я. Жизель сощурившись посмотрела на меня.

– Как ты можешь так легко… соглашаться? Знаешь ли, ведь тебе придется оставить здесь Бо, – заметила Жизель. – А когда нет кота в дому, мыши ходят по столу.

Когда я впервые сказала Бо о нашем отъезде в «Гринвуд», он воспринял это очень тяжело. Нам и так нелегко приходилось, так как мы продолжали встречаться. С тех пор, как Дафна обнаружила, что я тайком рисую Бо, нам пришлось скрывать наш роман. Он позировал мне обнаженным. Мачеха нашла рисунок и обо всем рассказала его родителям. Бо сурово наказали, а нам запретили видеться наедине. Но шло время, и постепенно его родители смягчились, к тому же Бо пообещал ухаживать и за другими девушками. На самом деле он этого не делал, и, даже если Бо приходил с кем-нибудь на танцы или ездил с кем-то на прогулку в своей спортивной машине, он все равно возвращался ко мне.

– Бо пообещал приезжать так часто, как только сможет.

– Но он не давал обещания стать монахом, – быстро проговорила Жизель. – Я знаю с полдюжины девочек, готовых запустить в него коготки. Для начала Клодин и Антуанетта, – радостно выпалила она.

В нашей школе Бо был самым популярным мальчиком, красивым, словно звезда мыльной оперы. Стоило ему только взглянуть на девочку своими голубыми глазами и улыбнуться, как ее сердце принималось настолько бешено стучать, что она тут же начинала задыхаться и говорила или делала какую-нибудь глупость. Бо, высокому и хорошо сложенному, одной из школьных звезд футбола, я отдала всю себя, а он поклялся в своей глубокой любви ко мне.

До моего появления в Новом Орлеане Бо Андрис был приятелем Жизель, но ей нравилось дразнить и мучить его, флиртуя и встречаясь с другими. Она так и не поняла, насколько чувствительным и серьезным может быть этот парень. Для нее, в любом случае, все мальчишки были одинаковыми. Жизель смотрела на них, как на игрушки, не стоящие ни доверия, ни верности. Авария не умерила ее пыл. До сих пор, встречаясь с молодым человеком, она не могла не изводить его – сестра либо поводила плечиком, либо шепотом обещала сделать нечто непристойное, когда они окажутся наедине.

– Я не держу Бо на поводке, – ответила я. – Он может делать, что ему угодно и когда угодно, – добавила я так небрежно, что у Жизель округлились глаза. Разочарование затопило ее лицо.

– На самом деле ты так не думаешь, – стояла она на своем.

– Да и он меня к себе не привязывает. Если недолгая разлука послужит поводом для того, чтобы Бо нашел другую, которая ему понравится больше, значит, это бы произошло в любом случае.

– Ах, вечно ты со своей верой в Судьбу. Я полагаю, ты скажешь мне, что Судьба предопределила мне оставаться калекой на всю жизнь, так?

– Нет.

– А что же тогда? – требовательно спросила она.

– Я не хочу говорить плохо о мертвом, – ответила я, – но мы обе прекрасно знаем, чем вы с Мартином занимались в день аварии. Ты не можешь обвинять Судьбу.

Жизель сложила руки на груди и молча кипела от гнева.

– Мы пообещали папе, что поедем в школу и дадим «Гринвуду» шанс. Ты же знаешь, как здесь сейчас обстоят дела, – напомнила я сестре.

– Дафна ненавидит тебя больше, чем меня, – возразила Жизель. Ее глаза горели.

– Не будь в этом так уверена. Мачехе не терпится выбросить нас обеих из своей жизни. Ты знаешь, почему она нами недовольна. Мы знаем, что Дафна не наша мать и что папа больше любил нашу маму, чем ее. Когда мы поблизости, ей трудно спрятаться от правды.

– Что ж, до твоего приезда я ей не мешала, – вспылила сестра. – После этого вся моя жизнь полетела под откос, а теперь меня еще увозят в школу для девочек. Кому захочется учиться в школе, если там нет мальчиков? – воскликнула она.

– В буклете сказано, что в «Гринвуд» время от времени приглашают на танцы мальчиков из другой школы, – заметила я. Стоило этим словам сорваться у меня с языка, как я тотчас же об этом пожалела. Жизель никогда не упускала случая подчеркнуть то, что она парализована.

– Танцы! Разве я могу танцевать?

– Я уверена, что ты найдешь, чем заняться с мальчиком в «Гринвуде» в тот день, когда разрешены посещения.

– Разрешены посещения? Звучит ужасно, как в тюрьме. – Жизель начала плакать. – Как бы я хотела умереть, как бы хотела.

– Ну ладно, Жизель, – взмолилась я, присела к ней на кровать и взяла ее за руку. – Я ведь обещала, что стану делать все, что смогу, чтобы облегчить тебе жизнь, буду помогать с домашними заданиями, когда тебе понадобится, разве не так?

Сестра вырвала руку и вытерла глаза своими тонкими запястьями, прежде чем снова посмотреть на меня.

– Все, что я захочу?

– Все, что тебе потребуется, – поправила я.

– И если школа окажется ужасной, ты выступишь против папы на моей стороне и будешь настаивать на том, чтобы мы вернулись домой?

Я кивнула.

– Пообещай.

– Обещаю, но только если это будет действительно ужас, а не просто строгие правила, которые ты ненавидишь.

– Поклянись… жизнью Поля.

– Жизель!

– Давай, а то я тебе не поверю, – стояла на своем сестра.

– Хорошо, клянусь жизнью Поля. Временами, знаешь ли, ты просто кошмарна.

– Знаю, – с улыбкой ответила она. – Пойди скажи Венди, что я готова встать, умыться и одеться к завтраку.

– Я уже здесь, – произнесла горничная, выходя из-за двери. – Я стояла и ждала.

– Хочешь сказать, что ты за нами шпионила, – обвинила ее Жизель. – Подслушивала.

– Неправда, – Венди в ужасе взглянула на меня. – Я за вами не шпионю.

– Разумеется, она за нами не шпионит, Жизель.

– Разумеется, Венди это делает, ты хочешь сказать. Ей нравится подслушивать и благодаря нам жить романтической жизнью, – уколола Жизель. – Подслушивание и дамские романы, так, Венди? Или ты встречаешься с Эриком Дениэлсом у бассейна каждую ночь?

Венди чуть не сгорела от смущения. Приоткрыв рот, она покачала головой.

– Может быть, нам лучше отправиться в частную школу, чтобы за нами не подсматривали и не шпионили все время, – произнесла Жизель и вздохнула. – Помоги мне умыться и причесаться и не стой так, словно тебя застукали без трусов.

Венди тяжело вздохнула. Я отвернулась, чтобы не рассмеяться, и отправилась вниз к папе сообщить ему, что все будет отлично. Жизель оденется и будет готова ехать.

После того как Дафна попыталась запереть меня в сумасшедшем доме и моего бегства оттуда, жизнь в доме Дюма стала трудной. Совместные трапезы проходили очень тихо и официально, хотя мы могли запросто съесть и друг друга. Папа перестал шутить со мной и Жизель, а Дафна говорила очень коротко и только по делу. Большую часть времени мы проводили, сочувствуя Жизель, и обещали ей все, что угодно.

Хотя предполагалось, что между мачехой и мной заключено перемирие, Дафна не переставала жаловаться и искать повода покритиковать меня. Мне кажется, она постоянно изводила отца, и он понял, что отправить нас в частную школу и выдворить из дома будет самым разумным решением. А теперь Дафна вела себя так, словно идея принадлежала ей и что для семьи это будет просто замечательно. Я догадывалась, что она боится, как бы мы не отказались в последнюю минуту.

Когда я пришла в столовую, папа в одиночестве читал утреннюю газету и потягивал кофе. Рядом с его чашкой на маленьком подносике лежал рогалик, немного масла и джема. Он не слышал, как я вошла, и мне удалось понаблюдать за ним, оставаясь незамеченной.

Наш отец – невероятно красивый мужчина, с такими же мягкими зелеными глазами, как и у нас с сестрой, но лицо у него тоньше, скулы более выражены. Последнее время он как будто немного раздался в талии, но у него до сих пор крепкая грудь с изящно развернутыми плечами. Пьер Дюма гордится своими густыми каштановыми волосами, но седые пряди, сначала заснежившие только виски, появились повсюду. В эти дни большую часть времени он выглядел усталым или глубоко погруженным в раздумья. Отец меньше времени проводил вне дома, почти не ходил ни на рыбалку, ни на охоту, поэтому и потерял свой темный загар, к которому все привыкли.

– Доброе утро, папа, – поздоровалась я и села. Он быстро опустил газету, улыбнулся, но что-то промелькнуло в его взгляде, и я поняла, что они с Дафной уже успели поругаться этим утром.

– Доброе утро. Волнуешься?

– И боюсь, – призналась я.

– Не стоит. Меньше всего на свете мне хотелось бы послать тебя туда, где ты не будешь счастлива. Поверь мне.

– Я верю, – ответила я. В дверях появился Эдгар с серебряным подносом, он принес мне апельсиновый сок.

– Сегодня мне только рогалик и кофе, Эдгар.

– Нине это не понравится, мадемуазель, – предупредил он. Его темные глаза сейчас глядели сумрачно, лицо было хмурым. Я проводила его взглядом до выхода из столовой, потом повернулась к улыбавшемуся отцу.

– Эдгар очень любит тебя, и ему грустно видеть, что ты уезжаешь. Как и я, Эдгар знает, что нам будет ужасно не хватать твоего счастливого голоска и твоего сияющего вида.

– Тогда, вероятно, нам не следует ехать. Может быть, это ошибка, – негромко сказала я. – Жизель все еще недовольна.

– Боюсь, Жизель всегда будет недовольна, – со вздохом отозвался отец. – Нет-нет, жаль, конечно, но мне кажется, так для тебя будет лучше. И для Жизель, – быстро добавил он. – Она слишком много времени проводит в одиночестве, жалея себя. Я уверен, что ты не дашь ей этим заниматься в «Гринвуде».

– Я присмотрю за ней, папочка. Он улыбнулся.

– Знаю. Жизель не подозревает, как ей повезло, что у нее такая сестра, как ты, – заметил отец с теплой улыбкой, но глаза его смотрели устало.

– Дафна не выйдет в столовую? – поинтересовалась я.

– Нет, сегодня она завтракает в своей комнате, – последовал торопливый ответ. – Нина только что отнесла ей поднос.

Меня не удивило то, что Дафна будет стараться избегать нас в день нашего отъезда, но я все-таки ожидала увидеть ее злорадство. В конце концов, мачеха получает то, чего хотела, – она избавляется от меня.

– Я поеду к Жану в среду, – сказал отец. – Уверен, ему будет интересно услышать о тебе. И о Жизель, конечно.

– Скажи дяде, что я буду ему писать, – попросила я. – Правда, буду. Я стану писать длинные письма с подробным описанием всего. Скажешь ему?

– Разумеется. Вас я тоже навещу, – пообещал отец. Я знала, что он чувствует себя виноватым из-за того, что посылает нас с сестрой в частную школу, поэтому и дает обещание приезжать к нам уже десятый раз за неделю.

Эдгар вернулся с моим рогаликом и кофе. Папа снова принялся читать газету. Я неторопливо пила кофе, отщипывала кусочки от рогалика, но у меня в желудке было такое ощущение, будто там плавает огромная рыба и щекочет меня изнутри своим хвостом. Спустя несколько минут мы услышали жужжание электрического кресла, на котором Жизель спускалась вниз. По обыкновению спуск сопровождался ее вздохами и стонами.

– Оно так медленно движется. Почему Эдгар не может подняться и просто отнести меня вниз на руках?

Или папа? Надо кого-нибудь нанять специально для этого. Я чувствую себя так глупо. Венди, ты слышала, что я сказала? Прекрати делать вид, что ты глухая.

Папа опустил газету и, покачав головой, взглянул на меня.

– Пойду-ка я лучше помогу ей. – Он поднялся и отправился помочь Венди пересадить Жизель из кресла-подъемника в ее коляску, стоящую внизу.

На пороге двери, ведущей к кухне, шумно появилась Нина. Уперев руки в бока, она пристально смотрела на меня.

– Доброе утро, Нина, – поздоровалась я.

– Что это за «доброе утро»? Ты не ешь то, что приготовить Нина. Будет поездка в Батон-Руж, и тебе нужна сила, слышишь? Я приготовить горячую овсянку. Я взбить яйца как раз так, как ты любишь.

– Думаю, что я слишком нервничаю, Нина. Пожалуйста, не сердись, – взмолилась я.

Кухарка опустила руки и, поджав губы, покачала головой.

– Нина на тебя не сердиться. – Она немного подумала и подошла ко мне, доставая что-то из кармана. – Я давать тебе это, пока не забыть, – произнесла женщина и протянула мне монету в десять центов с просверленной дырочкой и протянутой сквозь нее веревочкой.

– Что это?

– Ты надевать это вокруг твоей левой лодыжки – слышишь? – и никакие злые духи не приходить к тебе. Давай, надевай на ногу, – приказала Нина. Я оглянулась на дверь, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и быстро исполнила ее приказание. У кухарки явно отлегло от сердца.

– Спасибо, Нина.

– Злые духи всегда витать вокруг этого дома. Надо быть осмотрительным, – произнесла она и отправилась обратно на кухню. Я никогда не сомневалась в силе талисманов, амулетов, суеверий и ритуалов. Моя бабушка Катрин была на протоке одной из наиболее уважаемых traiteurs – знахарок, способных прогнать злых духов и вылечить людей от разных недугов. Она даже помогала бесплодным женщинам забеременеть. Все на протоке, включая нашего священника, испытывали к бабушке глубокое уважение. В мире акадийцев, из которого я вышла, различные верования вуду соединялись с другими религиозными представлениями о мире, формируя наиболее оптимистичный взгляд на жизнь.

– Мне не нравится эта юбка, – услышала я жалобы Жизель, когда папа вкатил ее кресло в столовую. – Она слишком длинная, и у меня такое ощущение, словно у меня на коленях простыня. Ты выбрала ее потому, что теперь мои ноги кажутся тебе уродливыми, правда? – обвинила меня сестра.

– Именно эту юбку ты согласилась надеть вчера вечером, когда мы выбирали тебе наряд, – напомнила я ей.

– Вчера вечером я просто хотела покончить с этим и избавиться от тебя, – парировала Жизель.

– Что тебе хочется на завтрак, дорогая? – спросил ее отец.

– Стакан мышьяка, – отозвалась та.

Отец улыбнулся.

– Жизель, зачем обострять и без того тяжелую ситуацию?

– Потому что я ненавижу свое увечье, ненавижу идею запереть меня в школе, где я не знаю ни одной живой души, – выпалила она. Отец вздохнул и посмотрел на меня.

– Жизель, просто съешь что-нибудь, чтобы мы могли отправиться в путь. Пожалуйста, – попросила я.

– Я не голодна. – Она на мгновение надулась, потом сама подкатила кресло к столу.

– А что едите вы? Я буду то же самое, – сказала она Эдгару. Тот поднял глаза к потолку и отправился на кухню.

После того как мы закончили завтрак, отец пошел проверить наш багаж. Эдгару и еще одному работнику понадобилось четыре раза сходить туда и обратно, чтобы снести все вниз. У Жизель набралось три чемодана, две картонные коробки, три сумки и ее проигрыватель. Я взяла только чемодан. Так как моя сестра настояла на том, чтобы везти с собой так много вещей, отцу пришлось нанять человека, который поведет фургон с багажом.

Я катила коляску Жизель на галерею, откуда мы могли наблюдать за погрузкой вещей, когда наверху лестницы появилась Дафна в красном китайском кимоно и шлепанцах. Она окликнула нас и спустилась на несколько ступенек. Мачеха заколола свои светлые, рыжевато-белокурые волосы.

– Прежде чем вы уедете, – сказала она, – я хочу предупредить вас обеих, чтобы вы вели себя наилучшим образом. Хотя вы и будете на значительном расстоянии, это вовсе не означает, что вы совершенно свободны в своих словах и поступках. Вы должны помнить, что вы Дюма, и то, что вы делаете, отражается на семейном имени и репутации.

– Что мы можем сделать? – простонала Жизель. – Это просто дурацкая школа для девочек.

– Не дерзи, Жизель. Вы обе можете дать повод неуважительно относиться к этой семье, вне зависимости от того, куда вы направляетесь. Я просто хочу, чтобы вы обе знали – наши друзья посылают в «Гринвуд» дочерей, так что нам сообщат о вашем поведении, я уверена, – пригрозила Дафна.

– Если ты так боишься за наше поведение вне дома, то не отсылай нас, – заявила Жизель. Временами я восхищалась моей сестрой-близнецом, особенно когда она раздражала нашу мачеху.

Дафна выпрямилась и взглянула на нас сверху вниз своими голубыми глазами, превратившимися в ледышки.

– Как бы там ни было, – медленно произнесла она, – вам обеим нужна эта школа, нужна дисциплина. Вас обеих ужасно избаловал ваш отец. Лучше всего для вас – это держаться от него подальше.

– Нет, – возразила я. – Лучше всего для нас быть подальше от тебя, мама. – Я повернулась и толкнула кресло Жизель к двери.

– Помните мои слова! – крикнула Дафна, но я не обернулась. Я чувствовала, как колотится мое сердце, веки защипало от слез ярости.

– Ты слышала, что она сказала? – пробормотала Жизель. – Дисциплина. Они посылают нас в исправительную школу. Там, вероятно, будут решетки на окнах и страшные тетки станут бить нас линейкой по рукам.

– Ах, Жизель, перестань, – взмолилась я. Она все трещала и трещала о том, как все будет ужасно, но я не слушала. Вместо этого мои глаза не отрывались от улицы, а уши ловили звук мотора спортивной машины. Бо обещал появиться до нашего отъезда. Он знал, что мы планировали отправиться в десять, но было уже девять сорок пять, а он так и не приехал.

– Бо, вероятно, не придет попрощаться с тобой, – поддразнила меня Жизель, заметив, что я поглядываю на часы. – Я уверена, что он решил не тратить времени. Может быть, месье уже назначил сегодня свидание другой, новенькой. Ты знаешь, что этого и хотят от него родители.

Несмотря на бравый вид, я не могла не волноваться. А вдруг она права? Я боялась, что родители Бо не дадут ему сказать мне «до свидания» сегодня утром.

Но неожиданно его спортивная машина на полном ходу вылетела из-за поворота. Мотор зарычал, завизжали тормоза, когда Бо остановился напротив дома. Он выпрыгнул из машины и побежал к галерее. Жизель выглядела очень разочарованной. Я оставила ее и бросилась вниз по ступенькам поздороваться с Бо. Мы обнялись.

– Привет, Жизель, – окликнул он, помахал моей сестре рукой и развернул меня, чтобы мы смогли пройтись и побыть немного наедине. Он оглянулся на багаж, загруженный в фургон, и покачал головой.

– Ты на самом деле уезжаешь, – печально отметил он.

– Да.

– Для меня здесь станет теперь невыносимо, – предсказал Бо. – Без тебя в моей жизни образуется пустота. Коридоры в школе покажутся пустыми. Подниму глаза, когда буду на поле, и не увижу тебя на трибуне… Не уезжай, – взмолился он. – Откажись.

– Я должна поехать, Бо. Этого хочет мой отец. Я буду тебе звонить и писать…

– А я буду приезжать к тебе так часто, как только смогу, – пообещал Бо. – Но для меня все теперь изменится – по утрам, когда я встаю, я уже не буду знать, что мы скоро увидимся.

– Пожалуйста, не делай эти мгновения еще более тяжелыми для меня.

Бо кивнул, и мы продолжили прогулку по саду. Справа от нас две серые белки сновали туда-сюда, с любопытством разглядывая нас. Колибри порхали вокруг пурпурной виноградной грозди, а сойка, усевшись на нижней ветке магнолии, суетливо хлопала крыльями. Вдалеке череда хмурых облаков двигалась на гребне бриза на восток, к побережью Флоридского пролива. Не считая этого, купол неба оставался нежно-голубым.

– Мне жаль, что со мной так трудно. Я эгоист. Но ничего не могу с собой поделать, – добавил Бо. Потом обреченно вздохнул и отбросил золотистые пряди со лба. – Итак, – сказал он, – ты отправляешься в модную школу. Держу пари, ты познакомишься с кучей богатых молодых людей, сыновьями нефтяных королей, которые тебя очаруют.

Я засмеялась.

– Что в этом смешного?

– Жизель пригрозила мне сегодня утром, что ты влюбишься в другую девушку, а теперь ты говоришь мне, что это я полюблю другого.

– В моем сердце другой нет места, – ответил Бо. – Там царишь ты.

Мы помолчали, глядя на старую конюшню. Папа рассказывал мне, что в ней уже двадцать лет не держали лошадей. Справа от здания один из рабочих заканчивал обрезку бананового дерева, листья громоздились у его ног. Слова Бо витали в воздухе между нами. У меня заболело сердце, и смешанные слезы счастья и печали хлынули из глаз.

– Я говорю правду, – негромко сказал Бо. – Мне кажется, не было ни одной ночи, когда бы я не думал о том, что произошло между нами в твоей студии.

– Не надо, Бо, – остановила я его, положив палец на его губы. Он быстро поцеловал его и прижал мою ладонь к своей щеке.

– Они могут делать, что хотят. Пусть думают все, что им заблагорассудится. Они могут отослать тебя или меня, угрожать, но им не удастся вырвать тебя отсюда, – проговорил Бо, прижимая мою руку к своему виску, – и отсюда, – добавил он, прижимая мои пальцы к сердцу. Я почувствовала, как быстро оно бьется, и оглянулась, чтобы убедиться, что нас никто не видит, а Бо притянул меня к себе и прижался губами к моим губам.

Это был долгий, но нежный поцелуй, от него мурашки побежали у меня по шее и в груди потеплело. Его поцелуи подтверждали ту страсть, что мы оба испытывали сейчас, пронизывая нас электрическими разрядами. Они пробуждали воспоминания о его прикосновениях, его пальцах на моих руках, плечах, моей груди. Его теплое дыхание возрождало видение его обнаженного тела в тот день, когда он заставил меня нарисовать его. Как у меня тогда тряслись руки! Мои пальцы дрожали и сейчас. Желание в глубине меня полыхнуло так сильно, что напугало меня, и мне вдруг захотелось развернуться и убежать вместе с Бо. Бежать, бежать, бежать, пока мы оба не окажемся наедине в каком-нибудь темном, уютном месте и обнимем друг друга так крепко, как еще никогда не обнимали. Бо рождал во мне ощущения, о существовании которых я и не подозревала, заставляющие забыть обо всех запретах, и невероятно чувственные мысли. Если бы я дала им волю, я не сумела бы их укротить.

Я отодвинулась от Бо.

– Мне нужно идти, – произнесла я.

Он кивнул, но стоило мне повернуться, как Бо схватил меня за руку.

– Подожди, – попросил он. – Я хочу отдать тебе это, пока мы одни. – Его рука нырнула в карман и достала маленькую белую коробочку, перевязанную тонкой розовой ленточкой.

– Что это?

– Открой, – предложил Бо, кладя коробочку мне на ладонь. Я медленно сделала это и достала золотой медальон на золотой цепочке. В середине подвески расположился крохотный рубин, а осколки алмазов окружали его.

– Ах, Бо! Как красиво! Но это украшение, должно быть, очень дорогое.

Он пожал плечами и улыбнулся, показывая, что я не ошиблась.

– А теперь открой медальон, – велел Бо, и я повиновалась.

Внутри на одной стороне оказалась его фотография, а на другой – моя. Я рассмеялась и быстро поцеловала его в щеку.

– Спасибо, Бо. Это замечательный подарок. Я немедленно надену его, – сказала я. – Помоги мне застегнуть цепочку. – Я протянула ему украшение и повернулась к нему спиной. Бо опустил подвеску мне на грудь и застегнул замок. Потом чмокнул меня в шею.

– Теперь, если какой-нибудь парень захочет подобраться к тебе поближе, ему придется справиться со мной, чтобы коснуться твоего сердца, – шепнул Бо.

– Никто не приблизится ко мне настолько, – пообещала я.

– Руби! – услышали мы голос моего отца. – Уже пора, дорогая.

– Иду, папочка.

Мы с Бо двинулись обратно. Папа и Эдгар подняли Жизель, вынесли с галереи и усадили ее на заднее сиденье «роллс-ройса». Инвалидное кресло уже сложили и уложили в фургон.

– Доброе утро, Бо, – поздоровался мой отец.

– Доброе утро, месье.

– Как дела дома?

– Отлично, – ответил Бо. Несмотря на то, что прошло время и раны зарубцевались, им было трудно разговаривать друг с другом. Дафна неплохо постаралась, чтобы сделать из происшедшего сенсацию и усугубить ситуацию.

– Готова, Руби? – обратился отец ко мне, отводя взгляд от Бо. Папа знал, каково это – расставаться с тем, кого любишь. Его глаза были полны сочувствия.

– Да, папочка.

Он сел в машину, я повернулась к Бо, чтобы поцеловать его на прощание. Жизель высунулась в окно.

– Давай уже, не могу я здесь сидеть, пока мы не едем.

Бо улыбнулся ей и поцеловал меня.

– Я позвоню, как только смогу, – шепнула я.

– А я приеду, как только подвернется случай. Я люблю тебя.

– Я тоже, – быстро отозвалась я, обежала машину кругом и села на свое место.

– Ты мог бы и меня поцеловать на прощание, Бо Андрис. Не так уж давно ты пользовался каждой возможностью, чтобы это сделать, – заметила Жизель.

– Мне не забыть тех поцелуев, – пошутил Бо и, наклонившись, быстро чмокнул ее.

– Какой же это поцелуй, – сказала моя сестра. – Ты, наверное, разучился. Вероятно, тебе нужен опытный человек, чтобы снова научить тебя. – Жизель зыркнула на меня и добавила: – Может быть, ты потренируешься, пока нас не будет. – Она рассмеялась и откинулась на спинку сиденья.

Отец переговорил с шофером фургона, повторив с ним маршрут до Батон-Ружа и до школы, на случай если они потеряют друг друга из виду.

– А это что? – спросила Жизель, увидев медальон у меня на груди.

– Подарок Бо.

– Дай-ка посмотреть. – Она наклонилась и взяла украшение. Мне пришлось нагнуться, чтобы сестра не сорвала цепочку с моей шеи.

– Осторожнее, – предупредила я.

Жизель открыла крышку и увидела наши фотографии. Рот у нее приоткрылся, она взглянула в окно на Бо, говорившего с Эдгаром.

– Он никогда не дарил мне ничего подобного, – сердито сказала моя сестра, – и, если честно, Бо вообще ничего мне не дарил.

– Может быть, он думал, что у тебя все есть, – ответила я.

Жизель отбросила подвеску мне на грудь, развалилась на сиденье и надулась. Папа сел за руль и взглянул на нас.

– Все готовы? – спросил он.

– Нет, – буркнула Жизель. – Я никогда не буду к этому готова.

– Мы готовы, папочка, – ответила я. Я взглянула сквозь стекло на Бо и проговорила одними губами: «До свидания. Я люблю тебя». Он кивнул. Отец завел мотор, и мы тронулись в путь.

Я обернулась, чтобы взглянуть сквозь заднее стекло, и увидела на галерее Нину и Венди. Они махали нам вслед. Я помахала им, Эдгару и Бо. Жизель отказалась повернуться и помахать всем на прощание. Она смотрела прямо перед собой, в ее глазах полыхала ненависть.

Когда мы подъехали к воротам, я медленно подняла глаза вверх, осматривая огромный дом, пока мой взгляд не уперся в окно, где занавески были открыты. Я не отводила глаз и, когда тень сдвинулась, заметила, что Дафна смотрит вниз, на нас.

На ее лице сияла улыбка, выражающая глубокое удовлетворение.

2

ЕЩЕ ДАЛЬШЕ ОТ ПРОТОКИ

Пока машина выезжала из Садового района и направлялась к скоростному шоссе, которое должно было привести нас к Батон-Ружу, Жизель неожиданно притихла. Она прижалась лицом к оконному стеклу и смотрела на оливково-зеленый автобус, куда-то спешащий вниз по эспланаде, завистливо оглядывала людей, сидящих в уличных кафе, словно могла ощутить аромат кофе и свежеиспеченных булочек. Новый Орлеан всегда казался переполненным туристами, мужчинами и женщинами с фотоаппаратами, висящими на шее, и путеводителями в руках, разглядывающими особняки или памятники. В некоторых кварталах города жизнь текла лениво и спокойно, а другие улицы казались суетливыми и суматошными. Но город обладал своим характером, своей собственной жизнью, и невозможно было жить здесь и не стать его частью или не дать ему возможности стать частью тебя.

Когда мы проезжали под нависшим шатром раскидистых дубов, мимо великолепных особняков и участков, засаженных магнолиями и камелиями, я вдруг тоже загрустила. Это чувство удивило меня. Я и не думала, что уже привыкла считать это место своим домом. Вероятно, из-за папы, Нины, Эдгара и Венди и, конечно же, из-за Бо я ощутила свою причастность к этому миру. Я поняла, что буду скучать об этом уголке планеты, который я стала называть своим около года назад.

Мне будет не хватать Нины, ее великолепной стряпни, ее суеверий и ритуалов, чтобы отогнать дьявола. Я буду скучать без их перепалок с Эдгаром, когда они спорили о свойствах той или иной травы или о дурном глазе. Я буду скучать по Венди, по тому, как она напевала себе под нос за работой. И я буду скучать по сияющей, теплой улыбке папы, встречавшей меня каждое утро.

Несмотря на то напряжение, что создавала Дафна с момента моего приезда в Новый Орлеан, я понимала, что буду скучать по этому великолепному дому, с его огромным холлом, впечатляющими картинами и статуями, его богатой, старинной мебелью. Как мне было страшно в первые дни выходить из комнаты и спускаться по величественной лестнице, словно я была принцессой в замке. Смогу ли я забыть тот Первый вечер, когда папа привел меня в комнату, которая должна была стать моей, открыл дверь и я увидела огромное ложе с пухлыми подушками и покрывалом из вощеного ситца? Я буду скучать по картине над моей кроватью, изображающей молодую женщину, кормящую в саду попугая. Мне будет недоставать моих огромных шкафов и гигантской ванны, в которой я могла лежать часами.

Я так удобно устроилась в нашем доме и, что скрывать, немного избаловалась. Я выросла в акадийском домике – избушке на курьих ножках, – построенном из кипарисовых бревен, с жестяной крышей, где комнаты не больше, чем некоторые из шкафов в доме Дюма, и готова была почувствовать благоговение перед тем, что на самом деле было моим домом. Я, конечно же, буду скучать по тем вечерам, когда я сидела во внутреннем дворике с книгой, а сойки и пересмешники летали вокруг и усаживались на перила бельведера, чтобы взглянуть на меня. Мне будет не хватать запаха океана, приносимого бризом, и изредка доносящегося звука корабельной сирены.

«И все-таки у меня нет права чувствовать себя несчастной, – подумала я. – Папа потратил немало денег, чтобы отправить нас в эту частную школу, и сделал он это для того, чтобы наша жизнь не стала серой и печальной, чтобы мы могли наслаждаться нашей юностью, не отягощенные тяжким бременем былых прегрешений, о которых мы узнали и постарались понять их причины. Может быть, со временем радость вернется в папину жизнь. И, возможно, тогда мы снова будем вместе».

Вот такая я и есть. Верю в голубое небо, когда на горизонте только темные тучи, верю в прошение, когда существуют только гнев, ревность и эгоизм. Если бы только Нина на самом деле знала такой ритуал, заклинание, обладала бы такой травой или старой костью, чтобы мы могли провести ими над домом и его обитателями и прогнать черные облака, поселившиеся в наших сердцах.

Машина повернула, и нам пришлось остановиться, чтобы пропустить похоронную процессию, что еще только усугубило мое неожиданно нахлынувшее отчаяние.

– О Господи! – простонала Жизель.

– Всего несколько минут, – отозвался отец. Шесть негров в черных пиджаках играли на духовых инструментах и раскачивались в такт музыке. Следовавшие за ними люди несли свернутые зонты, многие раскачивались в том же ритме. Я знала, что, если бы Нина оказалась с нами, она увидела бы в этом дурное предзнаменование и бросила бы в воздух один из своих магических порошков. Позже кухарка зажгла бы синюю свечу, чтобы быть уверенной в успехе. Я инстинктивно нагнулась и провела пальцами по заговоренной монете, которую она мне дала.

– Это что такое? – спросила Жизель.

– Так, пустячок, Нина дала мне на счастье, – объяснила я.

Моя сестра фыркнула.

– Ты до сих пор веришь в эти идиотские басни? Меня это смущает. Сними талисман. Мне не хочется, чтобы мои новые подруги знали, что у меня такая отсталая сестра, – приказала она.

– Ты веришь в то, во что хочется тебе, а я верю в то, во что хочется мне.

– Папочка, скажи ей, что она не может везти с собой в «Гринвуд» все эти дурацкие брелки и прочую ерунду. Она наносит вред семье. – Жизель снова повернулась ко мне. – И так будет непросто скрыть твое происхождение, – пожаловалась она.

– Я не прошу тебя, Жизель, окутывать тайной мою жизнь. Я не стыжусь моего прошлого.

– А следовало бы, – хмыкнув, заметила сестра, разглядывая похоронную процессию с таким видом, словно ее раздражало, что кто-то осмелился умереть и устроить свои похороны именно тогда, когда ей требовалось проехать.

Как только процессия освободила дорогу, машина тронулась, и папа свернул к выезду на скоростное шоссе, ведущее к Батон-Ружу. И именно в этот момент реальность происходящего снова навалилась на нее.

– Я расстаюсь со всеми моими друзьями. Потребовались годы, чтобы обзавестись хорошими подругами, и теперь все в прошлом.

– Если они были такими верными друзьями, почему же никто из них не пришел попрощаться с тобой? – спросила я.

– Они сердятся из-за того, что я уезжаю, – сказала сестра.

– Так сердятся, что не хотят сказать «до свидания»?

– Да, – бросила Жизель. – Кроме того, я со всеми поговорила вчера вечером.

– После несчастного случая большинство из них не хотят иметь с тобой ничего общего. Нет смысла притворяться. Все они из той категории, кого можно назвать «друзьями для хорошей погоды».

– Руби права, дорогая, – заметил отец.

– Руби права, – передразнила Жизель. – Руби всегда права, – прошипела она сквозь зубы.

Когда показалось озеро Понтчатрейн, я засмотрелась на яхты, казавшиеся нарисованными на воде, и подумала о дяде Жане. Папа признался мне, что тот случай, считавшийся ужасной аварией на воде, был намеренно подстроен дядей в момент яростной ревности. С тех пор он жил, все время сожалея о содеянном, под бременем вины. И так будет и впредь. Но теперь, когда я провела с папой и Дафной несколько месяцев, я не сомневалась в том, что случившееся между ним и его братом – это прежде всего вина мачехи, а не отца. Может быть, и поэтому тоже она хотела убрать меня с глаз долой. Дафна понимала, что всякий раз, когда я смотрю на нее, я вижу ее истинную суть, лживую и коварную.

– Вам обеим понравится ходить в школу в Батон-Руже, – сказал папа, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

– Ненавижу Батон-Руж, – тут же отозвалась Жизель.

– На самом деле ты была в городе лишь однажды, дорогая, – возразил ей отец. – Когда я возил вас с Дафной на мою встречу с представителями властей. Удивительно, что ты помнишь. Тебе было всего лет шесть-семь.

– Я помню. Я помню, как не могла дождаться возвращения домой.

– Что ж, теперь ты больше узнаешь о столице нашего штата и оценишь то, что здесь есть интересного для тебя. Я уверен, школа организует экскурсии в административные здания, музеи, зоопарк. Ты же знаешь, что означает название города, правда? – спросил он.

– По-французски это значит «красная палка», – ответила я.

Жизель стрельнула глазами в мою сторону.

– Я тоже знала. Я просто не успела сказать раньше нее, – сообщила она отцу.

– Правильно, но знаете ли вы, почему его так назвали? – Я не знала, Жизель явно не имела представления, да ей было и все равно. – Название восходит к тем временам, когда очищенные от коры стволы кипариса с водруженными на них только что убитыми животными обозначали границы охотничьих территорий двух соседствующих индейских племен, – объяснил он.

– Глупо, – заметила Жизель. – Только что убитые животные, фу!

– Это наш второй по величине город и один из самых больших портов страны.

– Полный нефтяного дыма, – вставила Жизель.

– Да, сотня миль берега до Нового Орлеана известна как Петрохимическое золотое побережье, но здесь есть не только нефть. Здесь большие плантации сахарного тростника. Это место также называют Сахарным кубком Америки.

– Теперь нам незачем изучать историю, – съехидничала моя сестра.

Папа нахмурился. Судя по всему, ему не удалось развеселить ее. Он посмотрел на меня, я подмигнула ему, заставив его улыбнуться.

– А, кстати, как ты нашел эту школу? – неожиданно поинтересовалась Жизель. – Почему ты не выбрал что-нибудь поближе к Новому Орлеану?

– На самом деле ее нашла Дафна. Она занимается делами подобного рода. Эта школа пользуется большим уважением, существует очень давно, предназначена для избранных. Ее деятельность финансируется богатыми семьями из Луизианы, но большая часть средств поступает от пожертвований семьи Клэрборнов благодаря единственной оставшейся в живых Эдит Диллиард Клэрборн.

– Держу пари, что это высохшая столетняя мумия, – сказала Жизель.

– Ей около семидесяти. Ее племянница Марта Айронвуд – главный администратор. Вы бы назвали ее директором школы. Так что, как вы видите, это как раз то, что мы называем богатыми старыми традициями Юга, – с гордостью отметил отец.

– Это школа для девочек, – заметила Жизель. – С таким же успехом нас можно было отправить и в монастырь.

Отец расхохотался.

– Я уверен, дорогая, что «Гринвуд» нечто совсем другое. Вот увидишь.

– Я не могу ждать. Дорога такая длинная и скучная. Включи хотя бы радио, – потребовала моя сестра. – Но только не на той волне, где играют эту акадийскую музыку. Найди мелодии середины сороковых, – приказала она.

Папа выполнил ее просьбу, но вместо того, чтобы улучшить ей настроение, песни укачали ее, и Жизель заснула. Оставшуюся часть пути мы с папой тихо переговаривались. Мне нравилось, когда у него возникало желание рассказать о его поездках на протоку и его романе с нашей мамой.

– Я наобещал ей столько всего, что не смог исполнить, – с сожалением произнес папа. – Но одно обещание я сдержу – я прослежу за тем, чтобы вы с Жизель получили все самое лучшее, чтобы перед вами открылись все дороги. Разумеется, – добавил он с улыбкой, – я не знал о твоем существовании. Мне всегда казалось, что твое появление в Новом Орлеане это чудо, которого я не заслужил. И неважно, что произошло потом, – с особой интонацией закончил отец.

Ведь я приехала любить его, подумала я со слезами счастья на глазах. Этого Жизель не дано понять. Сколько раз она пыталась внушить мне ненависть к отцу. Я считала, что это из-за ее ревности к отношениям, быстро возникшим между нами. Но сестра не уставала напоминать мне, что наш отец бросил нашу мать на протоке, после того как она забеременела, и был в то время женат на Дафне. А потом он раскаялся в своем грехе и согласился позволить своему отцу купить ребенка.

– Что это за человек, который мог так поступить? – спрашивала Жизель, обрушивая на меня свои вопросы и обвинения.

– Люди в молодости ошибаются, Жизель.

– Не верь этому. Мужчины знают, что творят и чего они хотят от нас, – ответила она, цинично сощурившись.

– Отец все время жалел об этом, – ответила я. – И он пытается всеми силами загладить свою вину. Если ты любишь его, то сделаешь все, что можешь, чтобы облегчить его страдания.

– Я и делаю, – жизнерадостно отозвалась сестра. – Я помогаю ему, заставляя его покупать то, что мне хочется, тогда, когда мне вздумается.

Я подумала, что она неисправима. Ни Нине, ни одной из ее королев вуду не удастся произнести такое заклинание или найти такой порошок, что заставили бы Жизель измениться. Но когда-нибудь это случится, я была уверена. Только не знала, при каких обстоятельствах это произойдет и когда именно.

– А вот показался и Батон-Руж, – чуть позже объявил отец. Шпили здания, в котором разместились власти штата, возвышались над деревьями в центральной части города. Я увидела громаду нефтеперегонных и алюминиевых заводов на восточном берегу Миссисипи. – Школа расположена повыше. Оттуда открывается великолепный вид.

Жизель проснулась в тот момент, когда машина свернула с хайвея на боковое шоссе и двинулась мимо внушительных на вид отреставрированных трехэтажных особняков с колоннами еще довоенной постройки. Мы проехали великолепный дом с зеркальными окнами и качелями на нижней галерее. На них сидели две маленькие девочки, обе с золотистыми волосами, убранными в «конский хвост», в одинаковых розовых платьицах и черных кожаных сандалиях. Я представила себе, что они сестры, и мое воображение тут же заработало. Я увидела нас с Жизель, мы растем в таком же доме вместе с папой и нашей настоящей мамой. Все могло быть совершенно иначе.

– Осталось чуть-чуть, – сказал отец и кивком указал на холм. Еще один поворот, и показалась школа. Сначала мы увидели большие металлические буквы, складывающиеся в слово «ГРИНВУД» над главными воротами, образованными двумя квадратными каменными колоннами. Создавалось впечатление, что кованая железная ограда уходит вправо и влево на многие мили. Я заметила кустарник у ее подножия, глянцевые темно-зеленые листья окружали маленькие белые шарики. Колокольчики вьюнка с оранжевой серединкой ползли по прутьям вверх.

По обеим сторонам дороги располагались подстриженные зеленые лужайки и высокие красные дубы, орешник и магнолии. Серые белки грациозно перепрыгивали с ветки на ветку, как будто летали. Я заметила красного дятла – он задержался на ветке, чтобы посмотреть на нас. Повсюду разбежались мощенные камнем дорожки, обнесенные невысокой живой изгородью, и расположились небольшие фонтаны. Некоторые из них венчали каменные изваяния белок, кроликов и птиц.

Огромный цветник вел к главному зданию – многочисленные ряды тюльпанов, герани, ирисов, золотистых роз, и еще тонны и тонны белого, розового и красного розмарина. Все казалось подстриженным и ухоженным. Трава на газонах выглядела настолько безупречно, словно целая армия рабочих стригла ее ножницами. Ни веточки, ни листика, все на своих местах. Создавалось впечатление, что мы попали в нарисованный мир.

Над нами нависла громада главного здания – трехэтажное строение из старинного кирпича и выкрашенного в серый цвет дерева. Темно-зеленый плющ прокладывал себе путь по кирпичным стенам, обрамляя широкие окна. Просторная лестница вела на большое крыльцо и к величественным дверям. Справа расположилась стоянка для машин с табличками «Только для преподавателей» и «Только для посетителей». В настоящий момент парковка была почти полна. Родители и девочки, встречи, приветствия, возобновление старой дружбы, взрыв радостного возбуждения. Вокруг слышался смех, все улыбались. Ученицы обнимались, целовались и тут же принимались болтать.

Отец нашел место для нашей машины и фургона, но у Жизель уже была наготове жалоба.

– Мы слишком далеко от главного входа. И как это я буду взбираться по ступенькам каждый день? Это ужасно.

– Подожди немного, – попросил папа. – Мне сказали, что для инвалидных колясок построили пандус.

– Отлично. Вероятно, я тут одна такая. Все станут смотреть, как меня будут возить каждое утро.

– Здесь должны быть и другие девочки-инвалиды, Жизель. Они бы не стали делать специальный въезд только для тебя, – заверила я сестру, но та не отводила хмурого взгляда от разворачивающейся перед нами сцены.

– Смотри. Все друг друга знают. Вероятно, мы единственные новички в школе.

– Глупости, – откликнулся отец. – Здесь же есть класс для первокурсников, разве не так?

– Мы не первокурсницы. Мы ученицы выпускного класса, – грубо напомнила ему Жизель.

– Я должен пойти узнать, что нам следует делать, – сказал папа, открывая дверцу машины.

– Ехать домой, вот что, – сострила Жизель. Отец помахал рукой шоферу фургона, остановившегося рядом с нашей машиной. Потом подошел к женщине в зеленой юбке и жакете, которая держала блокнот.

– Все в порядке, – объявил он, вернувшись к нам. – Все оказалось очень просто. Пандус совсем рядом. Сначала вы должны пройти регистрацию в главном здании, а потом мы поедем в общежитие.

– А почему бы не отправиться сначала в общежитие? – поинтересовалась Жизель. – Я устала.

– Мне велели отвести вас сначала в главное здание, дорогая, чтобы вы смогли получить буклет с перечислением занятий, карту местности и тому подобные вещи.

– Мне не нужна карта местности. Я уверена, что все время буду проводить в своей комнате, – заявила Жизель.

– А я убежден, что нет, – возразил отец. – Я достану твое кресло, Жизель.

Сестра поджала губы и выпрямилась, сложив руки под грудью. Я вышла из машины. Кристально голубое небо, пушистые облачка, напоминавшие сахарную вату. Со стоянки открывался великолепный вид на раскинувшийся внизу город и чуть дальше – на Миссисипи, с ее баржами и пароходами, снующими вверх-вниз. Мне показалось, что мы стоим на вершине мира.

Папа помог Жизель пересесть в кресло. Она напряглась и не желала ему помогать, заставляя его буквально поднимать ее на руках. Усадив дочь, отец покатил коляску со стоянки. Моя сестра смотрела прямо перед собой, ее лицо исказила неодобрительная усмешка. Девочки улыбались нам, некоторые здоровались, но Жизель делала вид, что ничего не видит и не слышит.

Пандус привел нас к боковому входу, а оттуда мы попали в главный вестибюль с мраморным полом, высоким потолком, великолепными люстрами и большим ковром с изображением плантации сахарного тростника на дальней стене справа. Помещение было настолько огромным, что голоса учениц эхом отдавались в нем. Все девочки выстроились в три очереди, в зависимости от того, с какой буквы начиналась их фамилия. Как только Жизель увидела толпу, она застонала.

– Я не могу вот так сидеть здесь и ждать, – пожаловалась она достаточно громко, чтобы ее услышали те, кто стоял неподалеку. – В нашей школе в Новом Орлеане нам не приходилось этого делать! Мне казалось, ты говорил, что администрация знает обо мне и примет во внимание мои проблемы.

– Одну минуту, – негромко попросил отец и подошел к высокому худому мужчине в пиджаке и при галстуке, направлявшему девочек в соответствующую очередь и помогавшему им заполнить какие-то формуляры. Он посмотрел в нашу сторону, как только папа заговорил с ним, и мгновение спустя мужчины вместе подошли к столу, над которым красовалась табличка с обозначениями А-К. Отец переговорил с сидящей за ним учительницей, и та дала ему два пакета. Он поблагодарил ее и высокого преподавателя и быстро вернулся к нам.

– Все в порядке, – быстро сказал он, – я получил ваши регистрационные проспекты. Вы обе будете жить в общежитии имени Луэллы Клэрборн.

– Что это за название для спального корпуса? – изумилась Жизель.

– Его назвали так в честь матери мистера Клэрборна. В школе три общежития, и Дафна заверила меня, что вы обе будете в самом лучшем.

– Здорово.

– Спасибо, папа, – поблагодарила я, беря мой пакет у него из рук. У меня возникло чувство вины из-за того, что за компанию с Жизель ко мне отнеслись иначе, чем к другим, и я старалась избегать завистливых взглядов девочек, все еще стоявших в очереди.

– А вот твой пакет, – сказал отец, кладя его на колени моей сестре, так как она не собиралась его брать. Потом он развернул кресло и выкатил его из здания.

– Мне сказали, что в школе есть лифт, чтобы ты могла подниматься и спускаться с этажа на этаж. Все туалетные комнаты приспособлены для инвалидов. Почти все аудитории, в которых ты будешь заниматься, расположены на одном этаже, так что у тебя не будет особых трудностей при переезде из одной в другую без опозданий, – заметил папа.

Пока отец катил кресло по дорожке, Жизель молча открыла свой буклет. На первой странице было приветственное письмо от миссис Айронвуд, строго предупреждавшее, что нам следует прочесть каждую страницу предлагаемой брошюры и не забыть о выполнении указанных правил поведения.

Два спальных корпуса расположились позади главного здания и несколько правее, а наш – третий по счету – разместился тоже позади, но левее. Пока мы медленно ехали от главного здания к нашему общежитию, я посмотрела вниз и увидела у подножия холма озеро – широкая полоса водяных гиацинтов, бледно-голубых с брызгами золота на лепестках в центре цветка, в окружении светло-зеленых листьев, протянулась от одного берега до другого – и эллинг. Вода сияла, словно начищенное серебро.

С правой стороны, прямо перед зданием, раскинулись спортивные площадки.

– Как здесь красиво, – заметил отец. – И за всем так тщательно следят.

– Это похоже на тюрьму, – возразила Жизель. – Надо пройти немало миль, чтобы встретить следы цивилизации. Мы в ловушке.

– Глупости. Здесь для тебя найдется множество занятий. Ты не заскучаешь, уверяю тебя, – настаивал отец.

Как только перед нами появилось наше общежитие, Жизель надулась. Выстроенный в стиле старинной усадьбы, спальный корпус имени Луэллы Клэрборн прятался от взгляда за ветвями раскидистых ив и дубов, свободно растущих перед входом. Здание возводилось из кипариса, верхняя и нижняя галереи были обнесены балюстрадой и поддерживались прямоугольными колоннами, упиравшимися в остроконечную крышу. Когда мы подошли поближе, я заметила пандус, пристроенный к галерее. Я не хотела этого говорить, но он выглядел так, словно его специально выстроили для Жизель.

– Отлично, давайте займемся вашим обустройством на новом месте, – сказал отец. – Пойду скажу экономке, что мы уже здесь. Ее зовут миссис Пенни.

– Вероятно, столько она и стоит, – саркастически рассмеялась Жизель. Папа быстро поднялся по ступенькам и скрылся за дверью.

– Ты знаешь, что тебе придется возить меня каждый день отсюда в школу? – с угрозой спросила сестра.

– Ты отлично можешь ездить сама, Жизель. Дорожки выглядят ровными.

– Но это так далеко! – воскликнула она. – Когда я доберусь до школы, у меня не останется больше сил.

– Если тебя надо будет возить, я стану это делать, – заверила я ее со вздохом.

– Это так глупо, – заметила Жизель, складывая руки на груди и крепко переплетая их. Она рассматривала фасад спального корпуса. Спустя несколько мгновений появились отец и миссис Пенни, далеко не худенькая женщина маленького роста, с седыми волосами, аккуратно уложенными в косы вокруг головы. Ярко-синее с белым платье облегало ее полную фигуру. Когда женщина подошла поближе, я разглядела невинные голубые глаза, веселую, широкую улыбку на полных губах и пухлые щеки, почти поглотившие маленький носик. Она всплеснула ручками, когда я вышла из машины.

– Добро пожаловать, дорогая. Добро пожаловать в «Гринвуд». Меня зовут миссис Пенни. – Она протянула маленькую ладошку с толстенькими, коротенькими пальчиками, и я пожала ее.

– Благодарю вас.

– Ты Жизель?

– Нет, я Руби. Вот моя сестра Жизель.

– Здорово, она даже не знает, кто есть кто, – раздалось из машины бормотание Жизель. Если миссис Пенни и услышала эти слова, то не подала виду.

– Это так замечательно. Вы первые близнецы в моем общежитии, а я работаю экономкой в спальном корпусе имени Луэллы Клэрборн уже почти двадцать лет. Здравствуй, дорогая, – произнесла женщина, нагибаясь и заглядывая в машину, чтобы увидеть Жизель.

– Я надеюсь, что наша комната на первом этаже, – резко бросила та.

– Ах, ну конечно, милая. Вы в первом секторе, секторе А.

– Секторе?

– Комнаты нашего корпуса располагаются вокруг центральной комнаты. На четыре спальни – две туалетные комнаты и одна гостиная, – объяснила миссис Пенни. – Остальные девочки, за исключением одной, – добавила она, – уже здесь. Все они из выпускного класса, как и вы. И ждут не дождутся встречи с вами.

– А мы просто умираем от желания познакомиться с ними, – саркастически пропела Жизель, пока папа снова доставал ее кресло. Он помог ей усесться в него, и мы направились к зданию.

В передней части общежития расположилась большая гостиная с двумя широкими диванами и четырьмя креслами с высокими спинками и подушками, окружившими два длинных столика из темного дерева. Торшеры стояли рядом с диванами и креслами в центре и по углам, возле кресел и столиков поменьше. Напротив телевизора помещались небольшой диванчик и еще одно кресло с высокой спинкой. Окна закрывали белые хлопковые занавески и светло-голубые драпировки, а на полу из твердого дерева красовался овальный голубой ковер. Огромный портрет элегантной пожилой женщины – единственная картина в комнате – украшал дальнюю стену.

– Это миссис Эдит Диллиард Клэрборн, – почтительно произнесла миссис Пенни и кивнула. – Конечно, когда она была помоложе, – добавила она.

– Женщина и так выглядит старухой, – заметила Жизель. – На кого же она сейчас похожа?

Миссис Пенни не ответила. Вместо этого экономка продолжала описывать дом.

– Кухня расположена в задней части корпуса, – рассказывала она. – У нас строго определенное время для завтрака и ужина, но вы всегда можете перекусить, если захотите. Я стараюсь так вести дом, словно мы одна счастливая семья, – сказала миссис Пенни отцу. Потом взглянула на Жизель. – Я проведу с вами экскурсию, как только вы устроитесь. Ваш сектор расположен вон там, – добавила она, указывая на коридор справа от нас. – Сначала я покажу вам вашу комнату, а потом мы внесем вещи. Как прошла ваша поездка из Нового Орлеана?

– Хорошо, – ответил папа.

– Скучно, – заметила Жизель, но миссис Пенни не обратила на нее внимания, ее улыбка осталась неизменной. Казалось, что экономка не слышит и не видит ничего неприятного.

На стенах короткого коридора расположились картины с видами Нового Орлеана вперемежку с портретами людей, которых я сочла членами семьи Клэрборнов. Два настенных канделябра освещали наш путь. В конце коридора оказалась гостиная, которую уже описывала миссис Пенни, – небольшая комната с двумя парами таких же кресел, как и в главной гостиной, темным овальным сосновым столом, четырьмя письменными столами и торшерами.

Чей-то смех привлек наше внимание к первой двери справа.

– Что ж, мы можем начать знакомиться прямо сейчас, – сказала экономка. – Жаклин!.. Кэтлин!

Девочка ростом не менее пяти футов одиннадцати дюймов, если не всех шести футов,[4] первой вышла вперед. Я заметила, что она сутулится, когда ходит, явно осознавая свой рост. У нее было мрачное лицо с длинным загнутым носом над маленьким тонкогубым ртом, казавшимся узенькой бледно-красной полоской, особенно когда она улыбалась. Я очень скоро поняла, что усмешка – это ее любимое выражение лица. Жестокость изливалась из ее неодобрительно глядящих карих глаз-щелок. Девушка выглядела так, будто шпионила за целым миром, и казалась незваным гостем, попавшим на вечеринку к людям, куда более счастливым, чем она сама.

– Это Жаклин Жидо. Жаклин, познакомься с Жизель и Руби Дюма и их отцом.

– Здравствуйте, – произнесла Жаклин, быстро переводя взгляд с меня на Жизель. Я сочла, что девочек из нашего сектора предупредили, что Жизель будет в инвалидной коляске, но, разумеется, личная встреча с ней производила куда более сильное впечатление.

– Привет, – ответила я. Жизель лишь кивнула, но на ее лице промелькнул интерес, когда соседка Жаклин по комнате выступила из-за ее спины.

– А это Кэтлин Нортон.

Улыбка этой девушки оказалась намного теплее. С пепельными волосами, примерно нашего роста, но намного шире в бедрах и плечах.

– Все зовут меня Кейт, – быстро сказала она нам с коротким смешком.

– Или Толстушка, – сухо вставила Жаклин. Кейт только рассмеялась. Мне показалось, что она смеется всегда, когда говорит сама или когда слышит, что говорят о ней, причем неважно, что именно. Это была своего рода нервная реакция. Девушка взглянула на Жизель широко открытыми глазами, почти с благоговением, и я знала, что моей сестре это не понравится.

– Толстушка? – поддразнила она.

– Она ест все, что только попадается на глаза, и по всей нашей комнате прячет сладости, словно белка, – презрительно добавила Жаклин. Кейт засмеялась. Она впитывала сарказм своей соседки подобно губке, улыбалась и вела себя так, как будто ничего не произошло.

– Добро пожаловать в «Гринвуд».

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Которая из комнат наша? – нетерпеливо спросила Жизель.

– Как раз напротив, – ответила миссис Пенни. Когда мы обернулись, то увидели очаровательную, похожую на куклу, блондинку с розовой кожей, с ямочками на щеках, стоящую на пороге комнаты, расположенной рядом с нашей.

– Это Саманта, – объявила миссис Пенни.

– Привет, – поздоровалась девушка. Она выглядела намного моложе нас.

– Ты из выпускного класса? – спросила Жизель.

Крошка Саманта кивнула.

– Саманта из штата Миссисипи, – объяснила экономка так, словно речь шла не о соседнем штате, а о другом государстве. – Саманта, это Жизель и Руби Дюма и их отец.

– Здравствуйте, – проговорила она.

Звук чьих-то шагов по коридору заставил нас обернуться. В сектор торопливо вошла девушка с видом прилежной ученицы. Ее темные волосы едва прикрывали уши, а очки с толстыми стеклами и в черной оправе увеличивали карие глаза. Ее широкое лицо с грубыми чертами казалось лицом больного из-за своей бледности, но ее грудь была не меньше, чем у миссис Пенни, а великолепную фигуру, по выражению Жаклин, напрасно приставили к такому лошадиному лицу.

– Виктория! Как раз вовремя, чтобы познакомиться с новыми соседками – Руби и Жизель Дюма, – проговорила миссис Пенни. – Вики живет в одной комнате с Самантой, – объяснила она нам.

– Привет, – поздоровалась я, – меня зовут Руби. Девушка сняла очки и лишь потом протянула для приветствия длиннопалую руку. Я пожала ее.

– Я только что из библиотеки, – задыхаясь проговорила она. – Мистер Уорден уже вывесил список книг для чтения по европейской истории.

– Вики полна решимости стать той, кто произнесет прощальную речь на выпускном вечере, – объявила со своего порога Жаклин. – В противном случае она покончит жизнь самоубийством.

– Неправда, – возразила девушка. – Просто куда разумнее начать пораньше, – сказала она мне. Потом посмотрела на Жизель, на чьем лице красовалась почти такая же презрительная ухмылка, как у Жаклин. – Добро пожаловать.

– Спасибо.

– Ну где же наконец наша комната? – простонала моя сестра.

– Прошу сюда, дорогая, – миссис Пенни указала на открытую дверь. Стоило отцу вкатить туда Жизель, как она начала причитать.

– Она слишком маленькая! Как мы сможем жить здесь вдвоем? Здесь не хватит места для моих вещей, не говоря уже о вещах Руби.

Две односпальные кровати стояли рядом, разделенные лишь ночным столиком. Один шкаф справа, один слева. К кроватям примыкали два комода. Между ними оставалось достаточно места для инвалидного кресла Жизель. Их темное дерево сочеталось со спинками кроватей. Справа от входной двери помещался маленький туалетный столик с зеркалом, равным четверти зеркала в наших комнатах в Новом Орлеане. Кровати стояли у окон, занавешенных одинаковыми гладкими хлопковыми занавесками. Стены покрывали обычные обои с цветочным рисунком, никаких украшений не было. На деревянном полу не было ковра.

– Я рада, что еще кто-то так думает, – откликнулась Жаклин.

– Не стоит раздражаться, дорогая, – заговорила миссис Пенни. – У меня достаточно места на складе.

– Я не для того везла сюда вещи, чтобы хранить их на складе. Я собираюсь ими пользоваться.

– О Господи! – вздохнула миссис Пенни, поворачиваясь к папе.

– Все будет в порядке, – заверил он ее. – Мы сначала принесем самое необходимое, а потом…

– Мне необходимо все, – безжалостно заявила Жизель.

– Может быть, она сможет положить часть вещей в комнате Эбби, – предложила экономка. – Эбби живет одна, – добавила она.

– Кто такая Эбби? Где она? – требовательно спросила Жизель.

– Она еще не приехала. Это еще одна новая ученица, – пояснила миссис Пенни, обращаясь к нашему отцу. Тот кивнул. – В любом случае тебе не стоит беспокоиться, дорогая. Миссис Пенни здесь для того, чтобы все уладить и сделать девочек счастливыми. Я занимаюсь этим очень давно, – с улыбкой закончила она. Жизель отвернулась и надула губы.

– Я пойду за багажом, – сказал папа.

– Тебе помочь? – спросила я.

– Нет, оставайся со своей сестрой, – ответил он, выразительно подняв брови. Я кивнула, и он вышел вместе с экономкой.

Жаклин, Кейт, Саманта и Вики собрались у нашего порога.

– Зачем ты привезла так много? – поинтересовалась Вики. – Разве ты не знаешь, что большой гардероб тебе не понадобится? Мы носим форму.

– Я не стану ее носить! – выкрикнула Жизель.

– Тебе придется, – вступила в разговор Кейт и коротко хихикнула.

– Я не буду. Я не могу. У меня особые проблемы, – заявила Жизель. – Я уверена, что мой отец добьется того, что я буду ходить в собственных вещах. И здесь недостаточно места для них всех. Они останутся в ящиках и займут все свободное пространство.

Вики пожала плечами.

– Тебе в любом случае не придется долго оставаться в комнате, – сказала она. – Большую часть времени мы проводим на занятиях.

– Большую часть времени ты это делаешь, – поправила ее Жаклин. – Но не мы. Из какого же города в Луизиане вы, девочки, приехали?

– Из Нового Орлеана, – сказала я. – Садовый район.

– Там очень красиво, – вступила в разговор похожая на куклу Саманта. – Мой папа возил меня туда в прошлом году, когда мы приезжали в Новый Орлеан. Может быть, я даже проходила мимо вашего дома.

Жизель развернула кресло, чтобы лучше видеть девочек.

– А вы все откуда?

– Я из Шривпорта, Толстушка из Пайнвила, а Вики из Лафейетта, – за всех ответила Жаклин.

– Мы с отцом живем в Натчезе, – сказала Саманта.

– А что случилось с твоей матерью? – поинтересовалась Жизель.

– Она погибла два года назад в автомобильной катастрофе, – ответила та и быстро закусила нижнюю губу. Все ее ямочки сразу исчезли.

– И я была искалечена так же, – сердито заметила Жизель. Прозвучало так, словно она верила, что все аварии – это ошибки машин, а не людей. – Раз ты из штата Миссисипи, то как тебе удалось попасть в эту школу? – спросила моя сестра.

– Семья моего отца из Батон-Ружа.

– Все комнаты такие маленькие? – оглядываясь по сторонам, задала Жизель следующий вопрос.

– Да, – подтвердила Жаклин.

– Как это Эбби удалось получить персональную комнату? – не унималась Жизель.

– Так получилось, – сказала Кейт и засмеялась. – Вероятно, ей выпал счастливый жребий.

– А может быть, никто не захотел с ней вместе жить, – предположила Жаклин. – Мы еще с ней не встречались.

– Вы не думаете, что она… – начала Кейт.

– Нет, – оборвала ее Жаклин. – Их не принимают в «Гринвуд», даже если кто и протестует. Это частная школа, – добавила она с какой-то гордостью.

– Что ж, ей лучше поторопиться с приездом, – заметила Вики. – Через час начнется общее собрание.

– Что за общее собрание? – быстро спросила Жизель.

– Ты, что, не читала первую страницу своего буклета? Железная Леди всегда устраивает общее собрание, чтобы познакомиться с ученицами.

– На котором она зачитывает нам акт о нарушении порядка, – добавила Жаклин. – Огонь и сера.

– Железная Леди? – переспросила я.

– Когда ты ее увидишь и услышишь, то поймешь, почему мы ее так называем, – ответила она.

– Но ведь они все это не всерьез с этими дурацкими правилами, перечисленными в брошюре, правда? спросила Жизель, протягивая буклет.

– Директриса очень серьезно к этому относится, и тебе лучше обратить внимание на штрафные баллы.

Толстушка может тебе об этом рассказать. – Жаклин кивнула в сторону Кейт.

– Почему? – поинтересовалась я.

– В прошлом году я заработала десять штрафных баллов, и мне пришлось целый месяц драить туалетные комнаты, – пожаловалась та. – И не слушайте того, кто скажет вам, что девочки чистоплотнее мальчиков. После них туалетные комнаты выглядят просто отвратительно, – сказала девушка.

– Вы никогда не увидите меня моющей туалет, – заявила Жизель.

– Сомневаюсь, что тебя накажут подобным образом, – заметила Вики.

– Отчего же? – сурово спросила моя сестра. – Из-за моего инвалидного кресла?

– Разумеется, – неустрашимо ответила Вики. Моя сестра подумала с минуту и улыбнулась:

– Вероятно, тогда не все так плохо. Может быть, мне удастся избежать большего, чем вам.

– Я бы на это не рассчитывала, – заметила Жаклин.

– Почему?

– Когда ты встретишься с Железной Леди, сама поймешь.

– Все не так плохо, – заговорила Саманта. – Это хорошая школа. Мы тут веселимся.

– А как насчет мальчиков? – поинтересовалась Жизель. Маленькая блондинка вспыхнула. Она казалась застывшей на грани, отделяющей детство от юности, ее как будто шокировала и смущала собственная сексуальность. Позже я поняла, что ее чрезмерно баловал и защищал отец.

– А что с ними такое? – спросила Вики.

– Вам удается с ними знакомиться? – пояснила Жизель.

– Конечно, на вечерах. Сюда приглашают ребят из школы для мальчиков. Раз в месяц устраивают танцы.

– Ах, как мило! – съехидничала Жизель. – Раз в месяц, как менструация.

– Что? – Саманта была шокирована, что отразилось на ее личике сердечком. Кейт хихикнула, Жаклин фыркнула.

– Менструация, – повторила Жизель. – Ты знаешь, что это такое, или у тебя их еще не было?

– Жизель! – воскликнула я, но слишком поздно. Саманта побагровела, а остальные рассмеялись.

– Ах, как мило, – заметила миссис Пенни, входя следом за папой и шофером с нашим багажом, – девочки уже подружились. Я говорила вам, что все уладится, – сказала она нашему отцу.

3

ОБРЕТЕНИЕ ДРУГА

Эбби Тайлер и ее родители приехали за полчаса до того, как нам всем следовало отправиться в главное здание на общее собрание, проводимое миссис Айронвуд. Я подумала, что она самая хорошенькая из нас. Приблизительно моего роста, но тоненькая, с изысканными чертами лица, как у Одри Хёпберн, бирюзовыми глазами и густыми черными волосами, рассыпавшимися по плечам. Цвет ее лица напоминал кофе. Судя по всему, девушка провела на пляже больше времени, чем мы.

У нее оказался нежный, мелодичный голос, говорила Эбби быстро и с необычным акцентом, с какой-то французской интонацией, в чем явно сказывалось влияние со стороны матери. Когда девушка улыбнулась мне, я почувствовала в ней что-то очень искреннее. Как и мы, она не была уверена в себе, впервые попав в «Гринвуд».

После того как ее познакомили со всеми девочками, миссис Пенни спросила, не будет ли Эбби возражать, если часть вещей Жизель разместят в ее комнате. Я знала, что Жизель сама никогда не захочет никого ни о чем попросить, но Эбби оказалась очень сговорчивой.

– Разумеется, я не против, – ответила она, улыбаясь моей сестре. – Заходи и занимай столько места, сколько тебе нужно.

– Мне ненавистна мысль о том, что придется ходить из комнаты в комнату за моими собственными вещами, – заныла Жизель.

– Ты только скажи мне, что тебе нужно, и я все принесу, – торопливо сказала я.

– Или я с удовольствием сделаю это, – предложила Эбби. Она взглянула на меня. В ее глазах светилось понимание и сочувствие, и я тут же ощутила родство с этой темноволосой девушкой с мягким голосом.

– Ну, ясно, я должна бегать тут и умолять всех подряд принести мне мою собственную вещь, – не умолкала Жизель. Ее голос звучал пронзительно. Я боялась, что она вот-вот устроит одну из своих истерик и поставит папу в неловкое положение.

– Тебе не нужно умолять. Какое странное выражение. Попросить о чем-нибудь вовсе не значит умолять, – сказала я.

– Я ничего не имею против того, чтобы принести то, что тебе хочется, – добавила Эбби. – Честное слово, мне не трудно.

– С чего бы это? – выпалила в ответ Жизель вместо благодарности. – Ты что, тренируешься, чтобы потом работать горничной?

У Эбби от лица отлила кровь.

– Жизель! Почему ты не можешь быть доброй и принять доброту другого?

– Потому что я не желаю зависеть от чужого милосердия, – крикнула она мне. – Я хочу полагаться на собственные ноги.

– О Господи! – миссис Пенни прижала ладони к своим пухленьким щечкам. – Я только хотела, чтобы все были довольны.

– Не беспокойтесь, миссис Пенни. Если Эбби согласна выделить место в своей комнате для вещей моей сестры, то Жизель будет счастлива, – сказала я, глядя на моего близнеца.

Раздраженная Жизель набросилась на отца, как только все наши вещи внесли в спальный корпус, жалуясь на то, что ее заставляют носить форму. Ее стенания усилились после того, как она ее увидела, – юбка и блузка тусклого серого цвета и черные туфли на широком каблуке. Правила на второй странице буклета, касающиеся внешнего вида, к тому же гласили, что использование декоративной косметики, даже губной помады, запрещено, так же как и нарочитое выставление напоказ любых украшений.

– Я в этой инвалидной коляске, как в ловушке, целый день, – протестовала Жизель, – а теперь я еще должна надевать эти ужасные, неудобные вещи. Я щупала материал. Он слишком груб для моей кожи. А от этой уродливой обуви у меня разболятся ноги. Туфли слишком тяжелые.

– Я поговорю с кем-нибудь об этом, – пообещал отец и вышел из комнаты. Он вернулся через четверть часа и сказал Жизель, что, учитывая обстоятельства, ей разрешено носить то, в чем она будет чувствовать себя удобно.

Жизель откинулась в кресле и надулась. Несмотря на все ее усилия осложнить ситуацию и омрачить наш приезд в «Гринвуд», кто-то все время находил способ умиротворить ее и облегчить положение.

Папа уже собирался попрощаться с нами.

– Я знаю, что вам обеим будет здесь хорошо. Все, о чем я прошу, – сказал он, глядя вниз на Жизель, – дайте этой школе шанс, по-честному.

– Я ее уже ненавижу, – выпалила она в ответ. – Комната слишком маленькая. До главного здания чересчур далеко. Что я буду делать, когда пойдет дождь?

– То же, что и все остальные, Жизель. Откроешь зонтик, – парировал отец. – Ты не ваза из китайского фарфора и не растаешь.

– У нас все будет хорошо, папочка, – пообещала я.

– У тебя будет, – резко сказала Жизель, – а у меня нет.

– С нами обеими все будет в порядке. – Я стояла на своем.

– Мне пора ехать, и вам обеим есть чем заняться, – поставил точку отец. Он нагнулся, чтобы обнять и поцеловать Жизель. Та отвернулась и не поцеловала его в ответ, даже просто не чмокнула в щеку. Я заметила, как это опечалило и расстроило отца, поэтому сама обняла и поцеловала его крепче обычного.

– Не беспокойся, – шепнула я, все еще обнимая его за шею. – Я за ней присмотрю, чтобы она не выкопала картошку слишком рано, – добавила я. Папа знал это старое акадийское присловье, обозначавшее, что человек быстро сдается. Он рассмеялся.

– Я позвоню вам послезавтра, – пообещал папа. Он попрощался с остальными девочками и вышел вместе с родителями Эбби, проведшими большую часть времени в разговорах с миссис Пенни. Как только они ушли, Вики объявила, что мы должны идти в главное здание на общее собрание. Жизель тут же разразилась тирадой о том расстоянии, что ей придется преодолеть от спального корпуса до школы.

– Им следовало предоставить мне машину, чтобы отвозить меня на занятия и привозить обратно, – заявила она.

– Это на самом деле не так далеко, Жизель.

– Тебе легко говорить, – ныла моя сестра. – Ты можешь пробежаться, если захочется.

– Я буду рада отвезти твое кресло, – вызвалась Саманта.

Жизель сверкнула на нее глазами.

– Руби повезет меня, – резко сказала она.

– Ладно, но, когда Руби не сможет, я буду это делать, – радостно объявила Саманта.

– Почему? Тебя это забавляет? – едко поинтересовалась Жизель.

– Нет, – девушка смутилась. Она быстро обвела присутствующих взглядом. – Я только хотела…

– Нам лучше поторопиться, – заметила Вики, нервно поглядывая на часы. – Никто не опаздывает на общие собрания, проводимые миссис Айронвуд. За опоздание она наорет на тебя перед всей школой и выставит два штрафных балла.

Мы вышли из корпуса. Эбби шла рядом со мной, позади кресла Жизель.

– Почему ты решила закончить выпускной класс в «Гринвуде»? – спросила я ее.

– Мои родители переехали, и им не понравилась та школа, в которую я должна была бы ходить, – торопливо пояснила она, но отвела глаза в сторону.

Я впервые почувствовала, что Эбби не говорит всей правды, но подумала – каковы бы ни были истинные причины, они могли быть такими же болезненными, как и наши, поэтому не стала настаивать.

– Какой симпатичный медальон, – заметила Эбби, снова взглянув на меня.

– Спасибо. Мне подарил его мой приятель сегодня утром, когда мы уезжали в «Гринвуд». В нем наши фотографии. Посмотри, – предложила я, останавливаясь и наклоняясь к ней.

– Почему ты встала? – требовательно спросила Жизель, хотя она прислушивалась к нашему разговору и прекрасно знала причину остановки.

– Одну минуту. Я только хочу показать Эбби фотографию Бо.

– Чего ради?

Я открыла медальон, и Эбби быстро взглянула на наши лица в нем.

– Очень красивый, – отметила она.

– Поэтому сейчас он, вероятно, уже с другой, – прокомментировала Жизель. – Я говорила ей, что этого следует ожидать.

– Ты тоже рассталась с приятелем? – спросила я, не обращая внимания на слова Жизель, но толкая вперед ее коляску.

– Да, – печально ответила моя новая знакомая.

– Что ж, может быть, он приедет навестить тебя, напишет или даже позвонит, – предположила я.

Девушка покачала головой.

– Нет, он этого не сделает.

– Почему?

– Не сделает и все, – отрезала она. Я остановилась, но Эбби ускорила шаг, чтобы догнать остальных.

– Что это с ней? – спросила Жизель.

– Тоска по дому, я полагаю.

– Не могу ее за это винить. Даже сирота ощутила бы здесь тоску по дому, – добавила моя сестра и засмеялась собственному остроумию. Я ее не поддержала. Я приехала сюда, считая, что только у меня самое загадочное происхождение и наиболее страшные секреты, но меньше чем за час я выяснила, что это не так. Судя по всему, в прошлом Эбби куда больше закрытых дверей, чем в моем. Я стала гадать о причинах этого и о том, удастся ли мне выяснить правду.

– Догони девочек, – приказала Жизель. – Ты везешь меня еле-еле.

Мы присоединились к остальным, и по дороге к главному зданию наш разговор вертелся вокруг того, как мы провели лето, какие фильмы видели, о тех местах, где мы были, о любимых певцах и актерах. Жизель высказывалась по каждому вопросу, навязывала свое мнение, к которому особенно прислушивалась Саманта, впитывая каждое ее слово, подобно маленькому цветку, изголодавшемуся по теплу и солнечному свету. Но я заметила, что Эбби оставалась очень молчаливой, слушая других с вежливой улыбкой на губах.

Когда мы подошли к школе, все решили подняться вместе с Жизель по пандусу, что, как я заметила, понравилось ей. С ней обращались так, словно моя сестра – необыкновенный человек, а не просто инвалид.

Два педагога-мужчины, мистер Фостер и мистер Норман, стояли у двух входов в главный зал и торопливо провожали девочек внутрь.

– Мы идем налево, – указала Вики.

– Почему? – тут же потребовала ответа Жизель. Теперь, когда ей пришлось смириться с фактом пребывания в «Гринвуде», она захочет знать, почему это не может быть белым, если оно черное. Если бы бабушка Катрин была здесь, она бы сказала так: «Жизель решила стать камнем у каждого в ботинке».

– Там расположены отведенные для нас места, – объяснила Вики. – Это написано в твоем буклете. Ты что, еще не прочла ни одной страницы?

– Нет, я еще не прочла ни одной страницы, – сказала Жизель, подражая снисходительному голосу девушки. – В любом случае я не могу занимать отведенное место. Я в инвалидной коляске, разве ты не заметила?

– Разумеется, заметила. Но все равно ты должна оставаться с нами. – Вики не теряла терпения. – Так организованы общие собрания под председательством миссис Айронвуд. Мы занимаем места в соответствии с нашим спальным корпусом и нашим сектором в нем.

– А что еще записано в этом драгоценном буклете? Часы, в которые нам следует посещать туалет?

Виктория побледнела и повернулась, чтобы показать дорогу. Мы подошли к нашему ряду и сели. Жизель осталась со своей коляской в проходе, а я села с краю, чтобы быть рядом с ней. Эбби расположилась в соседнем кресле. Девочки вокруг нас смеялись, шептались, многие с интересом и любопытством смотрели в нашу сторону. Но Жизель не отвечала на улыбки тех, кто улыбался ей. Когда девочка с ряда, расположенного по другую сторону прохода, не отвела от нее глаз, Жизель почти рявкнула на нее:

– На что ты уставилась? Ты что, никогда раньше не видела человека в инвалидной коляске?

– Я не смотрела.

– Жизель, – негромко позвала я, прикрывая своей ладонью ее руку, – не устраивай сцен.

– А почему нет? Какая разница? – упорствовала она.

Жаклин помахала рукой знакомым, также поступили Вики, Саманта и Кейт. Потом Жаклин начала указывать на других девочек и давать им краткие характеристики.

– Это Дебора Стюарт. Она такая высокомерная, и у нее каждый день идет носом кровь. А это Сьюзен Пек. Ее брат учится в «Розвуде», и он настолько хорош собой, что все пытаются подружиться с ней, чтобы Сьюзен представила их брату во время одного из школьных вечеров, на которые приглашают мальчиков из «Розвуда». А вот и Камилла Рипли. Судя по всему, она все-таки заставила своих родителей сделать ей пластическую операцию носа, правда, Вики?

– Я забыла, как она выглядела, – сухо отозвалась та.

Вдруг шум начал постепенно затихать, волна молчания двигалась от задних рядов к передним, сопровождая появление миссис Айронвуд, маршировавшей по проходу.

– Вот она, Железная Леди, – громким шепотом оповестила Жаклин и кивком указала на нее. Эбби, Жизель и я повернулись, чтобы посмотреть, как директриса поднимается по короткой лестнице на возвышение перед аудиторией.

На вид миссис Айронвуд было лет пятьдесят шесть-пятьдесят семь, не больше. Крепкая, седые волосы аккуратно собраны сзади в строгий тугой пучок, очки в перламутровой оправе висят на груди на серебряной цепочке. Одетая в темно-синий жакет, белую блузку и юбку до щиколоток, директриса твердо ступала в черных туфлях на широком каблуке, расправив плечи, с высоко поднятой головой. Она подошла к возвышению посреди сцены. Когда женщина повернулась к своим ученицам, в зале царила мертвая тишина. Кто-то кашлянул, но тут же затих.

– Как она может носить эту ужасную форму? – пробормотала Жизель.

– Шшш, – зашипела на нее Вики.

– Добрый день, девочки, добро пожаловать обратно в «Гринвуд». Я уверена, что у всех у вас впереди еще один успешный год. – Миссис Айронвуд помолчала, надела очки и раскрыла свою папку. Затем подняла глаза, повернулась в нашу сторону и посмотрела прямо на нас. Даже с такого расстояния я увидела, насколько холоден стальной блеск ее глаз. У нее были густые брови и твердая линия губ, а челюсти казались высеченными из гранита.

– Прежде всего я хотела бы поприветствовать тех, кто впервые приехал к нам. Я знаю, что остальные постараются сделать все, что в их силах, чтобы для новичков приезд и знакомство с нашей школой прошли легко и без проблем. Вспомните, когда-то и вы впервые приехали сюда.

Мне хотелось бы теперь представить вам трех новых преподавателей. Мистер Райзел – преподаватель современного английского языка, – Железная Леди посмотрела направо, где сидели учителя. Высокий тонкий белокурый мужчина лет сорока встал и кивнул присутствующим. – Месье Марабо – преподаватель французского языка. – Фамилию она произнесла с отличным французским произношением. Крепкий черноволосый коротышка с темными усами поднялся и отвесил поклон. – И наконец, наша новая преподавательница живописи – мисс Стивенс, – объявила миссис Айронвуд с чуть меньшей суровостью в голосе, чем та, которую я заметила в двух предыдущих случаях.

Со своего места встала привлекательная брюнетка лет двадцати восьми-двадцати девяти. Несмотря на теплую, дружелюбную улыбку, она явно чувствовала себя неловко в твидовом костюме и туфлях на высоком каблуке.

– Подожди, пока она услышит о твоих картинах и обнаружит, насколько ты талантлива, – поддразнила меня Жизель. Все девочки в нашем ряду обернулись в ее сторону, и миссис Айронвуд тоже взглянула на нас. Я просто почувствовала ее острое недовольство.

– Шшш, – предупредила Вики.

– А теперь вспомним о наших правилах поведения, – продолжала директриса, не сводя с нас глаз. Мое сердце гулко билось в груди, но Жизель в ответ просто уставилась на нее.

– Как вы знаете, мы ждем от каждой из вас серьезного отношения к учебе. Следовательно, средняя оценка ниже, чем С+, не может быть принята. Если кто-либо из вас спустится ниже этого приемлемого уровня, она потеряет все права на развлечения до тех пор, пока ее успеваемость не повысится.

– Что это за право на развлечения? – спросила Жизель, и снова излишне громко. Миссис Айронвуд подняла глаза от своей папки и посмотрела на нас.

– Вы должны соблюдать тишину, пока я говорю. В «Гринвуде» мы требуем уважения к преподавателям и персоналу. У нас нет ни времени, ни желания терпеть неповиновение на занятиях или в школе. Это ясно?

Ее слова эхом отдались в мертвенной тишине зала. Никто не шевельнулся, даже Жизель. Миссис Айронвуд продолжала говорить уже более тихим голосом, но ее согласные звучали так резко, что, казалось, они могли разрезать воздух.

– Я бы посоветовала всем вам вернуться к странице десятой вашего буклета и запомнить приведенные там правила. Вы заметите, когда будете изучать список, что обнаружение у вас алкогольных напитков или наркотиков влечет за собой немедленное исключение. Ваши родители знают, что это означает потерю внесенной платы за обучение. Громкая музыка, курение или любой акт вандализма влечет за собой наказание и большое количество штрафных баллов.

В прошлом году я была чуть более снисходительной, чем следует, когда речь заходила о соблюдении формы одежды. Если нет иной предварительной договоренности, вы обязаны носить школьную форму, содержать ее в чистоте и хорошо выглаженной, воздерживаться от употребления косметики. Для «Гринвуда» выглядеть привлекательной означает быть чистой и аккуратной, а не раскрашивать лицо.

Директриса помолчала и холодно улыбнулась.

– Рада сообщить вам, что в предстоящем году у нас будет столько же танцев, сколько и в прошлом. Было всего два случая неприличного поведения, но с нарушителями мы быстро справились, прежде чем они смогли причинить всем серьезный вред. Мы ожидаем от вас соответствующего поведения, когда вы принимаете гостей в дни посещений. И помните – пока ваши гости находятся в кампусе, они должны подчиняться тем же правилам и установкам, что и наши ученицы. Это касается как посетителей мужчин, так и гостей женского пола, – подчеркнула она. – Напоминаю вам, – медленно произнесла Железная Леди, расправляя плечи и глядя на потолок в дальней части зала, – что вы все теперь ученицы «Гринвуда», а девочки из «Гринвуда» не похожи на других. Новеньким я советую запомнить наш лозунг: девочка из «Гринвуда» – это та, кто содержит в чистоте свое тело и свои помыслы и сознает, что все ее поступки отражаются на всех нас. Гордитесь тем, что вы ученицы «Гринвуда», и дайте нам возможность гордиться тем, что вы ученицы нашей школы.

Те, кто должен получить форму и обувь, отправляйтесь прямо к интенданту в подвальный этаж. Изучите ваше расписание, запишите время прихода на занятия. Помните, одно опоздание – один штрафной балл, второе опоздание – четыре балла, третье – шесть.

– Я не могу получать штраф за опоздание, – пробормотала Жизель. – Ведь мне приходится передвигаться в этом кресле.

Те девочки, что слышали ее слова, посмотрели на нее, а потом перевели взгляд на миссис Айронвуд, которая снова так холодно взглянула на нас, словно была хищной птицей на протоке. Затянувшаяся пауза заставила всех в зале испытать чувство неловкости. Я ощущала себя так, словно сидела на верхушке муравейника, и не могла дождаться, пока миссис Айронвуд посмотрит в другую сторону. Наконец она отвела глаза.

– В этом году мы приняли больше учениц, но наши классы все еще достаточно малы для того, чтобы каждой из вас, если вы работаете в полную силу, был обеспечен индивидуальный подход для достижения успехов. Желаю вам всем удачи, – закончила она, сняла очки и закрыла папку. Директриса еще раз посмотрела в нашу сторону и широким шагом сошла со сцены. Никто не шевельнулся, пока Железная Леди не вышла из зала. Только тогда девочки, многие из которых просто затаили дыхание, громко заговорили и стали вставать со своих мест.

– Большое тебе спасибо, – сказала Жизель, поворачиваясь ко мне. Ее глаза горели.

– За что?

– За то, что привезла меня в это подобие ада. – Она развернула свое кресло, расталкивая девочек со своего пути. Потом сестра оглянулась. – Саманта! – позвала она.

– Да?

– Отвези меня обратно в общежитие, пока Руби пойдет за своим очаровательным новым нарядом, – приказала Жизель и засмеялась. Саманта тут же подскочила исполнить приказание, и мы все вышли из зала следом за моей сестрой, словно ее только что выбрали королевой.

После того как мы с Эбби получили нашу форму и обувь, мы вернулись в спальный корпус. По дороге я рассказала ей об автомобильной аварии, в которой пострадала Жизель и следствием которой стал паралич. Девушка внимательно слушала, ее глаза потемнели, когда я описывала похороны Мартина и глубокую печаль отца в дни, последовавшие за несчастьем.

– Так что ты не можешь сказать, что она стала такой из-за несчастного случая, – констатировала Эбби.

– Нет. К несчастью, Жизель стала такой задолго до этого, и я боюсь, что она такой и останется еще очень долго.

Эбби рассмеялась.

– У тебя есть братья или сестры? – спросила я.

– Нет. – Она надолго замолчала, потом добавила: – Я не должна была родиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Я следствие несчастного случая. Мои родители не хотели иметь детей, – сказала Эбби.

– Почему?

– Они их просто не хотели, – последовал ответ, но я почувствовала, что для этого были более глубокие, скрытые причины, о которых она знала, но не могла сказать. Эбби и так открыла больше, чем собиралась, что я связала с нашей быстро возникшей дружбой. Для нас с Эбби было естественным желание стать ближе. Не считая Жизель, мы с ней единственные новенькие в школе из нашего общежития. Мне показалось, что со временем я смогу рассказать ей мою историю, что Эбби та, кому я могу доверять и кто сохранит все в тайне.

Вернувшись в наш сектор, мы примерили форму. Несмотря на размеры на этикетках, мы в ней просто утонули. Я решила, что эти одеяния предназначены для того, чтобы превратить нашу женственность в государственную тайну. Одетые в мешковатые блузки и юбки до лодыжек, мы вышли навстречу друг другу в гостиную и залились истерическим хохотом. Жизель выглядела довольной. Наш смех заставил остальных девочек выйти из комнат, где они раскладывали по местам свои вещи.

– Что вы так веселитесь? – поинтересовалась Саманта.

– Почему веселимся? Посмотри на нас, – ответила я.

– Железная Леди сама придумала эту форму, – пояснила Вики, – так что не жалуйтесь слишком громко.

– А не то она сожжет вас у позорного столба, – добавила Жаклин.

– По крайней мере, мы можем надевать свою одежду по выходным, на вечерах и когда нас приглашают на чай к миссис Клэрборн, – успокоила нас Кейт.

– На чай к миссис Клэрборн? – вставила Жизель. – Не могу этого дождаться.

– Ой, у нее всегда самое вкусное печенье, – развеселилась Кейт. – А какие конфеты!

– Несколько десятков которых Толстушка умудряется затолкать в свою сумочку, а потом спрятать где-то в комнате. Не знаю, как это у нас до сих пор нет крыс, – прокомментировала Жаклин.

– И все-таки, что это за чай? – спросила я.

– Это не только один чай. Миссис Клэрборн устраивает его часто, и попасть туда можно только по приглашению. Все знают, кого приглашали, а кого нет. Учителя становятся более высокого мнения о тебе, если тебя пригласили больше одного раза.

– Три приглашения – и ты становишься Королевой Чая, – объявила Жаклин.

– Королевой Чая? – переспросила Эбби и посмотрела на меня. Я лишь пожала плечами.

– Надо сохранить твой пакетик чая после каждого приглашения и приколоть на стену, словно награду или диплом, – объяснила Вики. – Это гринвудская традиция и большая честь. Джеки права. К тем, кого приглашают чаще, относятся лучше.

– Она говорит так потому, что сама Королева Чая, – съехидничала Жаклин. – В прошлом году ее приглашали четыре раза.

– А тебя? – спросила Жизель.

– Один раз. Кейт звали дважды, Саманту тоже.

– Всех новеньких приглашают на первый чай в году, но это не считается, потому что это само собой разумеется, – продолжала Вики.

– А где происходит чаепитие? – поинтересовалась Эбби.

– В особняке Клэрборнов. Миссис Пенни отвезет вас туда и расскажет историю дома. Здесь так же важно знать это, как и события американской или европейской истории, – заметила Жаклин. Вики кивнула.

– Не могу дождаться, – заявила моя сестра. – Только я не уверена, что смогу пережить такую радость.

Кейт рассмеялась, Саманта улыбнулась, но Вики выглядела шокированной ее словами – для «Гринвуда» это было святотатством.

– Итак, – продолжала Жизель, – когда состоится первый бал в этом месяце? Тот, с мальчиками?

– О, не раньше чем через месяц. Ты что не видела календарь светских мероприятий в твоем буклете? – спросила Жаклин.

– Через месяц? Я же говорила папе, что это похоже на монастырь, – заныла Жизель, обращаясь ко мне. – А как насчет поездок в город? – быстро задала она следующий вопрос. Девочки переглянулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Вики.

– Поездки в город. Разве так сложно понять? А ты еще собираешься произносить прощальную речь.

Вики побелела.

– Я… Ну…

– Никто из нас никогда не выезжал из кампуса в одиночку, – сказала Жаклин.

– Почему? – требовательно спросила Жизель. – Должны же быть в городе места, где мы можем познакомиться с мальчиками.

– Во-первых, в твоем личном деле должно быть разрешение покидать территорию школы без сопровождения, – объяснила Вики.

– Что? Ты хочешь сказать, что я и в самом деле здесь как в тюрьме?

– Просто позвони родителям и попроси их заполнить соответствующую форму. – Девушка пожала плечами.

– А как же вы все? Вы хотите мне внушить, что никогда об этом не задумывались? – Все молчали. – Вы что все… девственницы? – с досадой воскликнула Жизель. Она покраснела как вареный рак.

У Саманты приоткрылся рот. На лице Кейт сияла полуудивленная-полувеселая улыбка. Вики оставалась в замешательстве, но Жаклин выглядела пристыженной. Мы с Эбби быстро переглянулись.

– Только не говорите мне, что вы подчинялись всем этим дурацким правилам, – продолжала моя сестра, недоверчиво качая головой.

– Штрафные баллы могут… – начала Вики.

– Свести к нулю твои шансы стать Королевой Чая. Понятно, – прервала ее Жизель. – Есть более важные вещи, которые можно приколоть на стены ваших комнат, чем старые высохшие пакетики с чаем, – выпалила она и подкатила свое кресло к Вики, отступившей назад. – Например, любовные письма. Получала их когда-нибудь?

Виктория оглянулась и увидела, что все взгляды прикованы к ней. Она даже начала заикаться.

– Я… Мне нужно начинать читать книги по европейской истории, – сказала девушка. – Еще увидимся. – Она развернулась и быстро вышла из комнаты. Жизель развернула коляску и уперлась взглядом в Жаклин.

– В прошлом году во время уик-энда два мальчика из «Розвуда» хотели пробраться ночью в наше общежитие, – открыла та тайну.

– И?

– У нас не хватило смелости, – призналась она.

– Что ж, теперь этот год, и у нас есть смелость, – заявила моя сестра. Она взглянула на меня. – Мы покажем им, как устраивают вечеринки девушки из Нового Орлеана, правда, Руби?

– Прошу тебя, Жизель, не начинай.

– Чего не начинать? Жить? Ты хочешь, чтобы я стала послушной маленькой девочкой из «Гринвуда», тихо ездила тут в моем инвалидном кресле, не открывала рта, с полным подолом засохших пакетиков чая, плотно сомкнув коленки, так?

– Жизель, пожалуйста…

– У кого есть сигарета? – быстро спросила она. У Кейт округлились глаза. Она покачала головой. – Саманта?

– Нет, я не курю.

– Не курю. Не встречаюсь с мальчиками. А чем же вы, девочки, занимаетесь? Разглядываете журналы и мастурбируете?

Словно удар грома раздался в спальном корпусе. Мне было так неловко из-за выходки моей сестры, что пришлось смотреть в пол.

– Отлично, – не унималась Жизель, – не беспокойтесь. Теперь я здесь. Все будет иначе. Обещаю. Все уже изменилось, – улыбнулась она, – я сама припрятала несколько сигарет.

– Жизель, у всех по твоей вине будут неприятности, причем в первый же день, – запротестовала я.

– Вы же не птенчики, правда? – спросила она Жаклин, Кейт и Саманту. – Хорошо, – одобрила Жизель, когда те промолчали. – Пойдем в мою комнату. Вы поможете мне разложить пластинки, и мы покурим. Может быть, скоро я раздобуду для нас чего-нибудь получше, – добавила она улыбаясь. Моя сестра развернула свое кресло и направилась к нашей комнате. Никто не двинулся с места. – Ну? – бросила она.

Первой за ней пошла Жаклин, затем последовали Кейт и Саманта.

– Закройте дверь, – приказала Жизель, когда все они вошли в нашу комнату.

– Я никогда не предполагала, что сестры-близнецы могут быть такими разными, – заметила Эбби и тут же сообразила, что она сказала. – Ой, прости, я не имела в виду…

– Все в порядке. Я тоже никогда этого не предполагала. Пока не встретила ее, – произнесла я и прикусила язык. Но было уже слишком поздно.

– Встретила ее?

– Это долгая история. Предполагалось, что я никому ее здесь не стану рассказывать.

– Понимаю, – ответила Эбби. По выражению ее лица я поняла, что это действительно так.

– Но я не возражаю против того, чтобы рассказать ее тебе, – добавила я. Девушка улыбнулась.

– Почему бы нам не пойти в мою комнату? – предложила она. Я обернулась на закрытую дверь, за которой Жизель общалась со своими новыми протеже. В этой сцене мне сейчас не хотелось участвовать.

– Отличная мысль, – согласилась я. – За разговором я разложу вещи Жизель, которые тебе придется хранить в твоей комнате. Лучше будет, если я сделаю это сама, – сказала я, бросая еще один взгляд на нашу комнату. – Никто не знает, что она туда спрятала.

Прошло чуть больше часа, и миссис Пенни пришла в наш сектор, чтобы посмотреть, как мы справляемся.

Если она и учуяла запах, исходящий из нашей комнаты, то ничем этого не выдала. Честно говоря, не знаю, как экономка могла его не почувствовать. Табачный дым впитался в одежду девочек и висел в воздухе, несмотря на открытые окна.

– Я здесь еще и для того, чтобы передать официальное приглашение миссис Клэрборн Эбби, Жизель и Руби прийти к ней на чай в субботу в два часа, – сказала она. – Вы можете надеть, что захотите, но вы должны выглядеть соответственно случаю, – добавила миссис Пенни, подмигивая. – Это официальное чаепитие.

– Ох, нет! А я забыла мое платье для официального чаепития дома! – воскликнула Жизель.

– Прошу прощения, дорогая?

– Так, ерунда, – улыбнулась моя сестра. Я заметила, что Саманта и Кейт ухмыляются за спиной миссис Пенни. На лице у Джеки царила ее дежурная усмешка, но все три совершенно явно благоговели перед моей сестрой.

– Хорошо. Ужин через пятнадцать минут, – пропела экономка. – Новенькие не дежурят в столовой первую неделю, – добавила она и поплыла прочь.

– Что бы это значило? – поинтересовалась Жизель, выкатывая свое кресло в центр гостиной. – Что еще за дежурства?

– Мы все помогаем в столовой. Расписание дежурств вывешивается в главном вестибюле, – пояснила Жаклин. – На этой неделе Вики, Саманта, Толстушка и я выполняем обязанности уборщиц. Мы убираем со столов, относим грязную посуду и серебряные приборы на кухню после того, как все поедят. Девочки из секторов В и С работают официантками, а сектор D накрывает на стол.

– Что? – Жизель развернулась, чтобы взглянуть на меня. – Ты мне об этом не говорила.

– Я сама только что узнала об этом. И что в этом такого?

– Что в этом такого? Я не выполняю работу прислуги.

– Я уверена, что никто не станет требовать этого от тебя, раз… – начала было Вики и осеклась.

Жизель уставилась на нее.

– Раз я инвалид? Ты это хотела сказать?

– Я собиралась сказать «раз ты в инвалидном кресле». От тебя нельзя требовать, чтобы ты носила посуду на кухню.

– Она может накрывать на стол, – сказала я и улыбнулась сестре, готовой, если бы взгляд мог стать огнем, сжечь меня дотла.

– Что я могу делать и что я буду делать – это две разные вещи. Если остальные дуры хотят платить такие деньги за то, чтобы посещать частную школу и работать при этом прислугой, это их дело, – отозвалась она.

– Все девочки во всех общежитиях делают это, особенно в двух больших корпусах, – заговорила Саманта. Жизель бросила на нее такой взгляд, словно влепила пощечину. Девушка закусила нижнюю губу и сделала шаг назад. – Правда, – пробормотала она нам с Эбби.

– Почему кому-либо из нас следует бояться работы по дому? – заметила я.

– Это говоришь ты. Ты… – Жизель замолчала, чтобы не высказаться насчет моего акадийского происхождения, и быстро оглядела остальных. – Я проголодалась. Пошли. Саманта! – крикнула она, и та буквально выскочила вперед, чтобы везти кресло повелительницы.

В столовой мы увидели других девочек из нашего спального корпуса. Всего нас было пятьдесят четыре. Три длинных стола были накрыты в большой комнате, ярко освещенной четырьмя огромными люстрами. Панели темного дерева покрывали стены. Эстампы с изображением сцен на плантации и на протоке висели на каждой из них. Все оживленно переговаривались, когда мы вошли, но при появлении Жизель в инвалидной коляске как-то притихли. Моя сестра ответила на каждый взгляд своим полным яростного осуждения взглядом, заставляя всех отвести глаза. Вики показала нам наши места. Из-за своего кресла Жизель расположилась во главе нашего стола, чему она порадовалась и сразу же обратила себе на пользу. Не прошло и минуты, как она уже определяла темы разговоров, говоря, что и это устарело, и это тоже, и пустилась в длинное описание своей веселой жизни в Новом Орлеане.

Казалось, девочки зачарованы ею. Некоторые, показавшиеся мне еще большими снобами, смотрели на нее как на привидение с кладбища плохих манер, но Жизель не давала сбить с себя спесь. Она обращалась с девушками, приносящими еду, так, словно это была настоящая прислуга, требовала, жаловалась, ни разу ни за что не сказала «спасибо».

Еда была хорошей, но далеко не такой вкусной, как готовила Нина у нас дома. Когда ужин закончился и девочки из нашего сектора стали убирать со стола, Жизель приказала мне отвезти ее в нашу комнату.

– Я не собираюсь их ждать, – сказала она. – Они абсолютные идиотки.

– Ничего подобного, Жизель, – поправила я. – Они просто делают то, что будем делать и мы. Забавно. Это дает возможность почувствовать себя как дома вдали от собственного.

– Но не мне. Для меня это кошмар вдали от дома, – возразила сестра. – Отвези меня в комнату. Я хочу послушать музыку и написать письма подругам, которым захочется узнать об этом бледном подобии школы, – проговорила Жизель достаточно громко, чтобы все вокруг услышали ее слова. – Да, Джеки! – окликнула она. – Когда вы, девочки, закончите со своими обязанностями, можете зайти ко мне в комнату послушать пластинки и узнать, что сейчас модно.

Я повезла ее прочь так быстро, как только могла. Она завопила, что я разобью ее о стену, но как раз это мне и хотелось сделать. Эбби последовала за нами. Мы уже решили, что прогуляемся к озеру после ужина. Я собиралась предложить Жизель присоединиться к нам, но та уже решила, чем займется, так что я не стала ничего говорить.

– Куда это вы обе собрались? – поинтересовалась Жизель, когда я привезла ее в комнату.

– На улицу, погулять. Хочешь с нами?

– Я не могу гулять, помнишь? – резко ответила она и хлопнула дверью.

– Извини, – обратилась я к Эбби. – Боюсь, что мне вечно придется просить за нее прощения.

Та покачала головой и улыбнулась.

– Я думала, что несу тяжелый крест, и жалела сама себя, но когда увидела, с чем приходится справляться тебе… – сказала Эбби, когда мы вышли из корпуса.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь о своем кресте? Что это может быть за крест? Твои родители кажутся очень милыми.

– Это правда. Я их очень люблю.

– Тогда что ты имеешь в виду? Ты чем-нибудь больна или что-нибудь в этом роде? Ты кажешься такой же здоровой, как молодой аллигатор.

Эбби засмеялась.

– Да, слава Богу, я абсолютно здорова.

– И к тому же хорошенькая.

– Спасибо. Ты тоже.

– Тогда что? Что за крест ты несешь? – настаивала я. – Я же рассказала тебе мою историю, – добавила я, помолчав.

Девушка не ответила. Мы пошли вниз по дорожке, ведущей к озеру. Эбби опустила голову, а я посмотрела вверх и увидела луну, выглянувшую из-за облака. Холодный блеск серебристых лучей осветил ночь и превратил наш новый мир в нереальный, сделав его похожим на сны, которые мы все часто видим. Справа от нас два других общежития сияли всеми своими огнями. То там, то сям мы встречали других девочек, прогуливающихся или собравшихся группкой поговорить.

Мы прошли поворот, который должен был привести нас к воде, и услышали лягушек, цикад и других ночных существ, которые завели свою привычную вечернюю мелодию, симфонию, полную кваканья и щелканья, треска и тонкого посвистывания.

Так как мы были далеко от шоссе, шум машин до нас не доносился, но на расстоянии я видела бегущие по Миссисипи красные и зеленые огоньки барж, перевозящих нефть, и представляла себе звуки сирен и голоса пассажиров. Иногда, в такие вечера, как этот, человеческий голос может разноситься над водой на целую милю, и если закрыть глаза и прислушаться, то ощутишь, какое огромное расстояние отделяет тебя от других.

Озеро у наших ног приобрело металлический блеск. Оно было довольно большим, с островом посередине. Стояла такая тишина, что я могла ясно различить, как плещутся в воде лодки, привязанные к пристани возле небольшого эллинга, к которому мы подходили. Мы почти подошли к пристани, когда Эбби снова заговорила.

– Я не хотела показаться слишком скрытной, – начала она. – Ты мне нравишься, и я ценю то, что ты доверила мне свою тайну. Я не сомневаюсь, – с горечью говорила Эбби, – что большинство девочек станут смотреть на тебя свысока, если выяснится, что ты родом из бедной акадийской семьи, но это ничто по сравнению с моим происхождением.

– Что? Почему? – воскликнула я. – Что не так с твоим происхождением?

Мы стояли с ней на пристани и смотрели на озеро.

– Недавно ты спросила, есть ли у меня приятель, и я ответила утвердительно. И ты попыталась подбодрить меня, сказав, что он напишет или позвонит. Я возразила, что этого не произойдет, и я не сомневаюсь, что ты гадала, почему я в этом так уверена.

– Да, – подтвердила я, – так и было.

– Его зовут Вильям, Вильям Хантингтон Кембридж. Его назвали так в честь его прапрадедушки, – в голосе Эбби по-прежнему слышались горькие нотки, – который был одним из героев Конфедерации, а этим семейство Кембриджей очень гордится, – добавила она.

– Я полагаю, что если ты поспрашиваешь здесь всех и каждого, то убедишься, что предки многих сражались на стороне южан, – негромко заметила я.

– Да, я в этом уверена. В этом еще одна причина того, почему я… – Эбби взглянула на меня глазами, полными слез. – Я никогда не видела родителей моего отца. Они являлись семейной тайной, и поэтому я не должна была появиться на свет, – объяснила она. Девушка замолчала, словно ожидая, что я все пойму, но я только покачала головой в недоумении.

– Мой дедушка женился на гаитянке, поэтому мой отец – мулат, но с достаточно светлой кожей, чтобы сойти за белого.

– И поэтому твои родители не хотели иметь детей? Они боялись…

– Боялись, что я, дитя белой женщины и мулата, унаследую еще более темную кожу, – кивнула Эбби. – Но все-таки благодаря случаю я родилась. Так что, как ты понимаешь, я квартеронка. Мы часто переезжаем с места на место, в основном из-за того, что, стоит нам остаться где-нибудь подольше, кто-то когда-то начинает подозревать.

– И твой приятель Вильям…

– Его семья все узнала. Они считают себя людьми голубых кровей, и его отец всегда должен все знать о тех, с кем общаются его дети.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Это несправедливо и глупо.

– Верно, только легче от этого не становится. Мои родители отправили меня сюда в надежде, что окружение самых сливок общества все сгладит. И неважно, каково мое происхождение, меня в первую очередь будут принимать как выпускницу «Гринвуда», к тому же из хорошей обеспеченной семьи, и никто никогда не заподозрит, что я квартеронка. Я не хотела ехать сюда, но они так стремились уберечь меня от предрассудков, и они чувствуют себя такими виноватыми в моем рождении, что я поступила в эту школу в большей степени ради них, чем ради самой себя. Поняла?

– Да, – ответила я. – Спасибо тебе.

– За что? – с улыбкой поинтересовалась она.

– За доверие.

– Ты же поверила мне, – сказала Эбби. Мы обнялись, и тут услышали мужской голос позади нас.

– Эй! – Дверь эллинга с шумом захлопнулась. Мы обернулись и увидели высокого темноволосого молодого человека лет двадцати пяти, не больше. Он вышел без рубашки, в облегающих джинсах, но босиком. Его мускулистое тело блестело в лунном свете. Достаточно длинные волосы закрывали уши и спускались на шею.

– Что это вы здесь делаете? – требовательно спросил парень и подошел ближе. Мы заметили темные глаза и высокие скулы индейца, сильные, резкие черты лица, массивные челюсти и твердую линию губ. Молодой человек держал тряпку и, рассматривая нас, все время вытирал ею руки.

– Мы просто вышли погулять, – начала я, – и…

– Разве вы не знаете, что сюда запрещено приходить, когда стемнеет? Хотите устроить мне неприятности? Всегда находится парочка авантюристок, готовых превратить меня в развлечение, – грубо сказал он. – А теперь быстренько уносите ноги, а не то я спущу на вас миссис Айронвуд, понятно?

– Извините, – ответила я.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы причинить кому-нибудь неприятности, – добавила Эбби, выступая вперед из тени. Когда парень увидел ее, он немедленно смягчился.

– Вы обе новенькие, так, что ли?

– Да, – ответила она.

– Вы что, не читали правила?

– Не полностью, – подтвердила Эбби.

– Смотрите, – предупредил он, – я не хочу никаких проблем. Миссис Айронвуд установила правила и для меня. Когда стемнеет, я даже не должен разговаривать ни с одной из вас, если рядом нет преподавателя или кого-нибудь из персонала, ясно? А особенно здесь! – добавил парень, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто нас не слышит.

– А кто вы? – поинтересовалась я.

Перед тем как ответить, он мгновение колебался.

– Я Бак Дардар, но, если вы быстренько отсюда не смоетесь, я стану для вас мистером Мадом.

– Ладно, мистер Мад, – сказала Эбби.

– Кыш! – скомандовал он, указывая на холм. Мы схватились за руки и с хохотом бросились бежать. Наш смех разносился над озером. На вершине холма мы остановились, чтобы перевести дух и еще раз взглянуть на эллинг. Индеец уже ушел, но он все еще будоражил наше воображение, как все, что находится под запретом.

Возбужденные, с сильно бьющимся сердцем, мы заторопились в общежитие. Мы стали подругами. Нас объединило наше прошлое, о котором нельзя было рассказывать, и наши тайные надежды на будущее.

4

СТОРОЖ СЕСТРЕ СВОЕЙ

Первый школьный день в «Гринвуде» мало чем отличался от начала занятий в любой другой школе, если не считать, конечно, того, что ни в классах, ни в коридорах рядом с нами не было мальчиков. Тем не менее на меня произвели впечатление чистота и новизна всего, что меня окружало. Мраморные полы в коридорах сияли. На крышках столов не было ни царапинки, и, в отличие от любой другой школы, ни на стульях, ни на другой мебели не красовались нацарапанные или выведенные краской рисунки или надписи – свидетели чьей-то ярости или отчаяния.

Стоило нам рассесться по своим местам в классных комнатах, как наши преподаватели сразу же с абсолютной ясностью объяснили нам причину этого явления. Каждый из них начал урок с краткой лекции о том, насколько важно содержать нашу школу в чистоте и не портить вещи. Их голоса гремели, как будто им хотелось, чтобы их усердие достигло ушей миссис Айронвуд. Почти все преподаватели постарались ясно дать понять, что именно он или она отвечает за внешний вид конкретной классной комнаты и что он или она не собираются от этой ответственности отказываться.

– Если они не будут этого делать, – прошептала мне Джеки, – Железная Леди их выпорет.

Занятия нагоняли скуку на Жизель, но даже на нее произвело впечатление старание учениц сохранить школу без единого пятнышка. Стоило одной из них заметить в коридоре на полу бумажку, как она останавливалась, чтобы подобрать ее. Такое же стремление к чистоте мы обнаружили и в кафетерии. Хотя судить о чем-либо было еще рано, но все выглядело так, словно школьная жизнь в «Гринвуде» подчинялась особому этикету и порядку, из-за чего создавалось впечатление, что наша школа в Новом Орлеане – кстати, одна из лучших в городе – это нечто сродни бедламу.

Мое расписание предусматривало такой порядок, что за двумя занятиями в классе следовало время для самостоятельной работы. Жизель, провалившая алгебру в прошлом году, должна была повторять ее в «Гринвуде». Когда мы первый раз направились в основное здание, мне пришлось катить ее кресло от общежития до классных комнат, но к концу второго часа занятий появилась Саманта, явно намеренно, и предложила сменить меня.

– Следующие три часа мы занимаемся вместе, – сказала она. Жизель это предложение явно пришлось по душе.

– Отлично, – ответила я. – Только смотри, чтобы из-за моей сестры вы не опоздали.

– Если я опаздываю, то потому, что мне требуется больше времени, чем другим. Им просто придется проявить понимание, – настаивала на своем моя сестра. Я поняла, что она уже собралась провести побольше времени в туалетной комнате, может быть, выкурить сигарету.

– Наживешь ты с ней неприятностей, Саманта, – предупредила я ее, но с тем же успехом могла бы обратиться к стенке. Что бы там ни было, а Жизель уже сумела превратить эту наивную девушку в свою преданную служанку. Мне стало жаль Саманту. Пока она не надоест Жизель, ей не понять, во что она ввязалась.

Я оставила их вдвоем и торопливо направилась в аудиторию. Но только я села и собралась взглянуть на мою новую работу, как преподаватель сообщил мне, что меня хочет видеть миссис Айронвуд.

– Ее кабинет находится направо, прямо по коридору и вверх на несколько ступенек, – объяснил он мне. – Не стоит так волноваться, – добавил преподаватель с улыбкой. – Она часто общается с теми ученицами, кто только что приехал в «Гринвуд».

Несмотря на его слова, я не могла не волноваться. Мое сердце громко стучало, пока я торопливо шла по тихому коридору и поднималась по ступенькам. Пухленькая, небольшого росточка женщина в очках с затемненными стеклами обернулась ко мне от шкафа с папками, когда я вошла в приемную. Табличка с именем на ее столе гласила: «Миссис Рэндл». С минуту она смотрела на меня, потом подошла к столу и взглянула на листок бумаги.

– Ты Руби Дюма? – спросила она.

– Да, мэм.

Женщина кивнула, сохраняя на лице застывшее серьезное выражение, и направилась к двери в кабинет. Осторожно постучав, миссис Рэндл открыла дверь и объявила о моем приходе.

– Пусть войдет, – донеслась до меня команда миссис Айронвуд.

– Проходи, Руби. – Женщина отступила в сторону, и я вошла в кабинет миссис Айронвуд.

Передо мной предстала комната удачных пропорций, но очень строгая, с темно-серыми занавесями на окнах, небольшим серым ковром, большим темно-коричневым столом, двумя жесткими даже с виду деревянными креслами и маленьким, таким же жестким, угольно-черным диванчиком у стены справа. Над ним расположилась единственная в кабинете картина – еще один портрет Эдит Диллиард Клэрборн. На всех полотнах она представала в строгом платье, сидящая либо в саду, либо в студии в кресле с высокой спинкой. На других стенах разместились декоративные тарелки и разнообразные награды, полученные ученицами «Гринвуда» за победы в диспутах или в состязаниях по ораторскому искусству.

Хотя на столе нашлось место для большой вазы с розовыми и красными розами, в комнате стоял сильный запах дезинфекции, как в кабинете врача. Комната выглядела так, словно ее старательно отмыли. Окна были чистыми до такой степени, что, казалось, они открыты.

Миссис Айронвуд прямо сидела за своим столом. Она сняла очки и долго рассматривала меня, изучая, словно желая запомнить каждую черточку моего лица и фигуры. Если что-то ей и понравилось, она этого не показала. Глаза миссис Айронвуд оставались леденяще-оценивающими, линия губ – твердой.

– Садись, пожалуйста, – заговорила она, кивком указывая на одно из деревянных кресел. Я быстро села, положив книги на колени.

– Я позвала тебя сюда, – начала миссис Айронвуд, – для того, чтобы мы могли договориться как можно быстрее.

– Договориться?

Правый уголок рта миссис Айронвуд опустился. Она постучала карандашом по толстой папке, лежащей перед ней.

– Это твое личное дело, – продолжала Железная Леди. – Под ним – личное дело твоей сестры. Я внимательно их просмотрела. Кроме ваших школьных показателей, дело содержит некоторую важную информацию личного характера. Должна сказать тебе, – продолжила она после паузы, откинувшись в кресле, – что у меня был долгий, очень информативный разговор с вашей мачехой.

– О! – выдохнула я, повысив голос на пару октав. Миссис Айронвуд свела на переносице густые, темные брови. Раз уж она назвала Дафну моей мачехой, а не матерью, совершенно ясно, что та рассказала ей о моей жизни среди акадийцев.

– Миссис Дюма рассказала мне о твоих… обстоятельствах и выразила сожаление, что ей не удалось помочь тебе приспособиться к более цивилизованной жизни.

– Моя жизнь никогда не была нецивилизованной, и в моем сегодняшнем существовании намного больше того, что можно было бы назвать нецивилизованным, – твердо ответила я.

Глаза миссис Айронвуд превратились в щелки, побелевшие губы слились в одну линию.

– Что ж, могу заверить тебя, что в жизни «Гринвуда» нет ничего нецивилизованного. Мы гордимся нашей традицией служить лучшим семействам нашего общества, и я намереваюсь придерживаться этой традиции, – коротко и резко заявила она. – Большинство наших девочек происходят из соответствующих семей, и их уже научили, как вести себя в обществе.

Далее, – продолжала Железная Леди, надевая очки и открывая мое личное дело. – Твои отметки говорят о том, что ты отличная ученица. Это сулит тебе хорошее будущее. Ты будешь совершенствовать свои способности. Я также заметила, что ты наделена некоторым талантом. Мне хотелось бы, чтобы ты развивала его здесь. Тем не менее, – подчеркнула миссис Айронвуд, – ничто из сказанного ранее тебе не пригодится, если твои социальные показатели и твои личные привычки неудовлетворительны.

– Это не так, – быстро возразила я. – Не имеет значения, что вы можете подумать о том мире, в котором я выросла, и что вам наговорила моя мачеха.

Миссис Айронвуд покачала головой. Ее слова прозвучали, как выстрел.

– То, что мне сказала твоя мачеха, останется в этих стенах. Мне бы хотелось, чтобы ты это поняла. Вне зависимости от обстоятельств твоего рождения и твоего детства, в настоящее время ты принадлежишь к прославленной семье. Имя вашей семьи обязывает. Какие бы привычки, поведение и манеры ты ни сохранила в твоей жизни в Новом Орлеане, их неприглядность не должна проявиться в «Гринвуде». Я пообещала твоей мачехе строже присматривать за тобой, чем за другими моими подопечными. Я хочу, чтобы ты об этом знала.

– Это несправедливо. Я не сделала ничего такого, чтобы заслужить особое ко мне отношение, – возразила я.

– И я намерена придерживаться данного мной слова. Если я обещаю что-либо родителям моих учениц, я стараюсь выполнять обещание. Что же касается твоей сестры, – миссис Айронвуд отодвинула мою папку, чтобы открыть личное дело Жизель, – ее школьные успехи по меньшей мере неутешительны. То же самое можно сказать и о ее поведении. Я понимаю, что сейчас у нее серьезная травма, и я предприняла кое-что, чтобы сделать ее жизнь здесь комфортнее и приятнее. Но я хочу, чтобы ты знала, – на тебе лежит ответственность за ее учебу и поведение.

– Почему?

Безжизненные глаза Железной Леди словно стегнули меня.

– Потому что ты имеешь возможность пользоваться твоими конечностями и потому что твой отец так сильно верит в тебя, – ответила она. – И потому что ты близка со своей сестрой. Когда дело доходит до советов, ты в наибольшей мере можешь повлиять на нее.

– В большинстве случаев Жизель не следует моим советам и не прислушивается к моим словам. Она сама по себе. А что касается ее увечья, то она как можно чаще пытается извлечь из него выгоду. Ей нужны не послабления, а дисциплина.

– Я думаю, что это мне решать, – сказала миссис Айронвуд. Она помолчала, разглядывая меня, чуть покачивая головой. – Я понимаю, что имела в виду твоя мачеха, говоря: «Она очень независима, упряма, как все акадийцы. Ее дикость требует узды». Что ж, здесь узда найдется, – пригрозила Железная Леди, наклоняясь вперед. – Я хочу, чтобы ты по-прежнему хорошо училась, чтобы твоя сестра сделала успехи. Я хочу, чтобы вы обе строго подчинялись нашим правилам. Я хочу, чтобы к концу года перемены в твоем характере произвели впечатление на твою мать. – Она замолчала, ожидая моего ответа, но я крепко сжала губы, опасаясь того, что может с них сорваться, если я только открою рот.

– Поведение твоей сестры во время собрания было ужасным. Я решила не обращать на это внимания только потому, что еще не поговорила с тобой. Если подобное повторится, я вызову на ковер вас обеих, это ясно?

– Вы хотите сказать, что меня накажут и за то, что сделала моя сестра?

– Ты теперь сторож твоей сестры, нравится тебе это или нет.

Слезы жгли мне глаза. Странное парализующее оцепенение овладело мной при мысли о том, как порадуется Дафна, когда узнает, что она приготовила для меня в «Гринвуде». Казалось, мачеха преисполнилась решимости возводить препятствия на моем пути, неважно где, неважно какие. Даже когда я согласилась отправиться в школу и избавить ее от меня и Жизель, как ей того хотелось, эта женщина все еще не была довольна. Дафне хотелось быть уверенной, что она сделает мою жизнь несчастной.

– У тебя есть вопросы? – спросила миссис Айронвуд.

– Да, – ответила я. – Если я выходец из отсталого мира, то почему я несу ответственность?

Казалось, мой вопрос на какое-то мгновение ошеломил ее. Я даже заметила, как сверкнули глаза миссис Айронвуд – она оценила мой здравый смысл.

– Несмотря на твое происхождение, – медленно заговорила она, – ты кажешься мне лучшим материалом, с большим потенциалом. Я обращаюсь именно к этой части твоего существа. Сейчас твоя сестра все еще страдает из-за аварии и своего увечья. Она не готова к такого рода разговорам.

– Жизель никогда не будет готова к подобным разговорам. Она этого не могла и до аварии, – заметила я.

– Что ж, тогда тебе придется также подготовить ее и к этому, правда? – проговорила миссис Айронвуд с ледяной улыбкой. – Теперь ты можешь вернуться к занятиям.

Я встала и вышла из кабинета. Миссис Рэндл быстро взглянула на меня, когда я проходила мимо ее стола. Несмотря на кажущееся спокойствие, меня так трясло, что я едва могла идти. Я была уверена, что папа не знал, какую почву подготовила Дафна здесь, в «Гринвуде». Если бы знал, то, вероятно, не привез бы нас сюда. Мне хотелось позвонить ему и рассказать обо всем, но я представила себе, что это лишь даст повод Дафне лишний раз упрекнуть меня в неблагодарности за предоставленную возможность и за то, что я лишаю Жизель шанса на исправление.

На меня словно надвинулось черное облако отчаяния. В раздражении я рухнула на свое место и надулась. Несмотря на возбуждение и на теплое отношение большинства преподавателей, плохое настроение после разговора с Железной Леди не оставляло меня все утро, да и после обеда тоже, до того момента, пока я не встретилась с Рейчел Стивенс на уроке рисования, последнем для меня в этот день.

Мое подозрение, что мисс Стивенс во время общего собрания чувствовала себя неловко в официальном твидовом костюме и в туфлях на высоких каблуках, подтвердилось, когда я взглянула на нее в студии. Здесь она выглядела более похожей на художника и чувствовала себя свободнее. Она распустила волосы и зачесала их назад, а рабочий халат прикрывал короткую юбку и сияющую розовую блузку. Рисованием занимались по желанию, поэтому здесь было еще меньше учениц, чем во время других занятий. Нас собралось шестеро, что доставило удовольствие мисс Стивенс.

Я не знала, что, пока Дафна сообщала миссис Айронвуд о моем прошлом, отец постарался, чтобы и школа, и преподаватель рисования узнали о моих небольших успехах. Мисс Стивенс была достаточно добра, чтобы не ставить меня в неловкое положение перед всеми, но после того, как она рассказала о распорядке наших занятий и дала каждой из нас учебное пособие, чтобы мы его пролистали, молодая женщина подошла ко мне и поведала о том, что уже узнала обо мне.

– Мне кажется, это так здорово, когда несколько твоих картин уже выставлены в художественной галерее, – сказала мисс Стивенс. – Что тебе нравится больше всего рисовать? Животных, природу?

– Не знаю. Думаю, да, – ответила я.

– Мне тоже. Знаешь, чего бы мне хотелось – если ты не против, – спуститься в субботу вниз по реке и найти подходящую натуру. Как ты на это смотришь?

– Это было бы отлично. – Я почувствовала, как пелена плохого настроения становится все тоньше. Мисс Стивенс оказалась такой энергичной и оживленной. Ее энтузиазм подстегнул мое настроение и оживил мою потребность выразить себя при помощи карандаша или красок. За последнее время в моей жизни произошло много такого, что отвлекло меня от искусства. Может быть, теперь я смогу вернуться к нему с еще большей энергией и целеустремленностью.

Пока остальные продолжали просматривать наши учебники, мисс Стивенс задержалась около меня, чтобы поговорить, очень быстро став самой близкой из всех преподавателей.

– В каком общежитии ты живешь? – поинтересовалась она. Я ответила и рассказала о Жизель, передвигающейся только при помощи инвалидной коляски. – А твоя сестра тоже рисует?

– Нет.

– Держу пари, что она тобой гордится, как и вся семья. Я знаю, что твой отец гордится тобой, – улыбнулась мисс Стивенс. У нее были очень теплые голубые глаза и еле заметные веснушки, рассыпанные по скулам и взбирающиеся по щекам до самых висков, губы имели почти оранжевый оттенок. А на подбородке расположилась маленькая ямочка.

Вместо того чтобы сказать что-то неприятное о Жизель и Дафне, я только кивнула.

– Я начинала так же, – продолжала преподавательница. – Я выросла в Билокси, поэтому привыкла писать океан. Когда училась в колледже, то продала в галерею одну из моих картин. – В ее словах слышалась гордость. – Но с тех пор я больше ничего не продавала. – Она рассмеялась. – Тогда я поняла, что мне лучше заняться преподаванием, если я хочу иметь пищу и крышу над головой.

Я стала гадать, почему такая хорошенькая, нежная и талантливая женщина не подумала о другой альтернативе – замужестве.

– Как давно вы преподаете живопись? – спросила я. Быстрый обмен взглядами других учениц подсказал мне, что они завидуют тому, что наша новая преподавательница уделила мне столько времени.

– Всего два года. Я преподавала в государственной школе. Но здесь великолепно работать. Я могу уделять моим ученицам так много внимания.

Мисс Стивенс обернулась к остальным.

– Мы все отлично проведем время, – объявила она. – Я не возражаю, если вы, девочки, принесете с собой музыку, чтобы слушать во время занятий, мы только не станем включать ее слишком громко и мешать другим заниматься.

Преподавательница еще раз одарила меня своей приветливой улыбкой и снова начала говорить о том, какие цели имеет наш курс и как она планирует перейти с нами от угля к пастели и масляным краскам. Она описала, как мы будем заниматься лепкой, обжигать изделия из глины, и сказала, что надеется, мы создадим произведения искусства. Молодую женщину переполнял энтузиазм, и я почувствовала разочарование, когда звонок возвестил о конце сегодняшних занятий, но знала, что не могу задерживаться. Жизель будет ждать меня в классной комнате, чтобы я отвезла ее в общежитие. Именно об этом мы и договаривались.

Но когда я пришла в аудиторию, сестры там уже не было. С другого конца коридора Эбби помахала мне рукой и торопливо пошла ко мне.

– Ты ищешь Жизель?

– Да.

– Я видела, как Саманта покатила ее кресло, а Кейт и Джеки следовали за ними. Ну как прошел твой первый день?

– Отлично, если не считать беседы с Железной Леди. – И я рассказала Эбби об этом, пока мы шли в общежитие.

– Если бы меня вызвали в ее кабинет, я бы очень испугалась. Я бы ждала только одного: она узнала о моем происхождении.

– Даже если и так, она бы не осмелилась…

– Со мной такое уже случалось, – доверительно сообщила Эбби. – И обязательно произойдет снова.

Мне хотелось сказать ей что-нибудь оптимистичное, подбодрить ее, но Железная Леди и мне испортила настроение. Мы шли по дорожке к общежитию и молчали. Услышав звук газонокосилки, мы посмотрели направо и увидели Бака Дардара. Он тоже нас заметил, замедлил ход и пристально смотрел на нас.

– Мистер Мад, – сказала Эбби. Это вернуло улыбки на наши лица и вдохнуло новую энергию в нашу походку. Рискуя получить замечание, мы обе помахали ему рукой. Он кивнул, и даже на расстоянии мы увидели, как он сверкнул белозубой улыбкой. Смеясь, мы взялись за руки и бегом пустились к нашему общежитию.

Мы пришли лишь минут на десять позже, чем Жизель и другие, но сестра повела себя так, словно я опоздала на час.

– Где ты пропадала? – потребовала она ответа, стоило мне войти в комнату.

– Где я пропадала? Почему ты так быстро покинула здание после последнего занятия? Я сказала тебе, что приду.

– Ты заставила меня ждать. Как ты думаешь, каково мне сидеть в этом дурацком кресле, когда все бегут из класса, чтобы расслабиться? Я не хочу, чтобы меня заставляли ждать, словно я мебель.

– Я пришла сразу же, как прозвенел звонок об окончании занятий. Я лишь минуту поговорила с моей преподавательницей.

– Это было куда дольше, чем минута. А мне нужно было в туалет! Ты можешь встать и идти, куда пожелаешь. Ты знаешь, каково мне теперь справляться с наипростейшими вещами. Ты об этом знаешь и все-таки болтаешь со своей учительницей рисования, – заявила Жизель, покачивая головой.

– Ладно, Жизель, прости меня, – сказала я, утомленная ее постоянными придирками.

– На мое счастье, у меня теперь есть новые подруги, чтобы присмотреть за мной. Мне просто повезло.

– Отлично.

Истина заключалась в том, что мне и в голову не приходило, насколько я была счастлива в Новом Орлеане, когда мы жили в разных комнатах и стены разделяли нас.

– Ну как тебе классные комнаты? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Ужасные. Они все настолько малы, и преподаватели суетятся над тобой, следят за каждым движением. Никакой возможности заняться чем-нибудь другим!

Я засмеялась.

– Что смешного, Руби?

– Вопреки своим намерениям ты, судя по всему, станешь лучше учиться, – ответила я.

– Забудь об этом. С тобой бессмысленно разговаривать. Ты, вероятно, прямо сейчас усядешься делать домашние задания, правда?

– Мы с Эбби собирались сделать их сейчас, чтобы потом об этом не думать.

– Прелестно. Вы обе скоро станете почетными ученицами «Гринвуда» и дюжину раз будете приглашены к чаю, – съехидничала Жизель и выкатила свое кресло в комнату Кейт и Джеки.

И миссис Айронвуд сказала, что мне придется отвечать за Жизель и ее поведение? Я подумала, что точно так же я могла бы попытаться изменить привычки ондатры или дрессировать аллигатора.

Первая неделя в «Гринвуде» пролетела быстро. Во вторник вечером я обо всем написала Полю и дяде Жану. В среду вечером позвонил Бо. Мы могли пользоваться телефоном в коридоре совсем рядом с нашим отсеком. Джеки зашла к нам в комнату и сказала, что мне звонят.

– Если это папа, то я тоже хочу с ним поговорить, – заявила Жизель, явно намереваясь продолжить поток жалоб.

– Это не ваш отец, – сказала Джеки, – это некто по имени Бо.

– Спасибо, – поблагодарила я и бросилась прочь из комнаты к телефону, пока сестра не успела отпустить одно из своих неприличных замечаний при Джеки.

– Бо, – крикнула я в трубку.

– Я подумал, что мне надо дать тебе пару дней, чтобы устроиться, прежде чем звонить, – отозвался он.

– Как приятно слышать твой голос.

– Мне тоже приятно слышать твой. Как дела?

– Неважно. Жизель делает жизнь невыносимой с самого приезда.

– Не могу сказать, что я ее не одобряю, – засмеялся Бо. – Если из-за нее вас обеих выгонят, ты вернешься сюда.

– На это не рассчитывай. Если мы здесь не задержимся, моя мачеха уж точно найдет другое местечко для нас, и вполне вероятно, что в следующий раз мы будем в два раза дальше. Как у тебя в школе?

– Без тебя скучно, но я занят футбольной командой и всем прочим. Как там у вас в «Гринвуде»?

– Школа приятная, и большинство преподавателей тоже. Но от директрисы я не в восторге. Это тиран из холодного камня, и Дафна уже напела ей о моем акадийском происхождении. Она думает, что я, должно быть, Энни Кристмас.

– Кто?

– Задира, которая может откусить мужчине ухо, – засмеялась я. – Миссис Айронвуд как раз полагает, что я могу плохо повлиять на ее драгоценных великолепных леди из креольских семей.

– О!

– Но мне нравятся занятия, особенно по живописи.

– А как насчет… мальчиков?

– Здесь нет ни одного, Бо, забыл? Когда ты приедешь? Я по тебе скучаю.

– Я стараюсь устроить так, чтобы приехать через уик-энд. С тренировками по футболу по выходным дням это довольно сложно.

– Ну, пожалуйста, постарайся, Бо. Я с ума сойду от одиночества, если ты не приедешь.

– Я приеду… как-нибудь, – ответил он. – Конечно, я собираюсь сделать это тайком, так что не говори никому… Особенно Жизель. В ее характере сообщить об этом моим родителям.

– Знаю. После аварии ее характер стал еще хуже. Кстати, я подружилась с одной девочкой из нашего общежития, но не уверена, что хочу вас познакомить.

– Что? Почему это?

– Она очень хорошенькая.

– Я смотрю только на тебя, Руби. Голодными глазами, – добавил он негромко.

Я прислонилась к стене и прижала трубку к уху, словно прижимая к щеке драгоценность.

– Я скучаю по тебе, Бо. Правда.

– Я скучаю по тебе, Бо. Правда. – Я услышала, как Жизель передразнивает меня, обернулась и увидела ее с Кейт и Самантой. Все улыбались.

– Пошли вон! – завопила я. – Это личный разговор.

– Говорить по телефону сексуальные вещи противоречит правилам нашего общежития, – поддразнила Жизель. – Смотри руководство, страница четырнадцать, параграф три, вторая строчка.

Кейт и Саманта засмеялись.

– Что происходит? – заинтересовался Бо.

– Это всего лишь Жизель, она в своем репертуаре, – пояснила я. – Я больше не могу говорить. Она намерена все испортить.

– Над этим не шутят. Я снова позвоню тебе, как только смогу, – сказал Бо.

– Постарайся приехать, Бо, пожалуйста.

– Постараюсь, – пообещал он. – Я люблю тебя и скучаю.

– Я тоже. – Я бросила сердитый взгляд на Жизель и компанию. – Пока.

Резко повесив трубку, я обернулась.

– Ну погоди. Пусть только тебе захочется немного уединения, – сказала я сестре и прошла мимо троицы.

Сердиться на Жизель не имело смысла. Больше всего ей нравилось видеть меня расстроенной. Лучше всего просто не обращать на нее внимания. Жизель ничего не имела против. У нее были девочки из нашего отсека, которым, казалось, приятно проводить с ней большую часть времени до отбоя, между занятиями и в кафетерии. Восседая в кресле, которое толкала вперед Саманта, Кейт и Джеки по бокам, Жизель и ее окружение быстро стали отдельным сообществом, кланом, члены которого передвигались по зданию так, словно невидимые нити привязывали их к креслу Жизель.

Инвалидная коляска сама по себе превратилась в передвижной трон, с которого Жизель отдавала приказания и выносила суждения о других ученицах, о преподавателях и о том, чем они занимались. После занятий три девушки послушно следовали за Жизель в общежитие, где моя сестра продолжала руководить своим «двором», поощряя нарушения дисциплины, описывая свои подвиги в Новом Орлеане, заставляя их курить и не делать домашние задания. Только Вики, побуждаемая своим желанием блеснуть в учебе, осталась в стороне. И этого Жизель ей не простила.

Постепенно моя сестра настроила других девочек против Вики. Даже бедняжка Саманта, очень быстро превратившаяся во второе «я» Жизель, проводила все меньше и меньше времени со своей соседкой по комнате и начала относиться к ней с таким же презрением, что и моя сестра. В четверг вечером, ради шутки, Жизель заставила Саманту стащить первую работу Вики по европейской истории. Она этой работой очень гордилась, только ею и занималась, посвящая ей все свободное время в течение целой недели. Бедная девушка была в бешенстве.

– Я знаю, что работа лежала в шкафу вместе с книгами, – настаивала она, откидывая волосы назад и закусывая губу. Жизель с подружками сидели в гостиной, наблюдая за ее смятением, пока Вики вспоминала свои действия, стараясь представить, куда же она могла по ошибке положить работу. Я посмотрела на Саманту и догадалась, что Жизель подговорила ее это сделать.

– У меня был единственный экземпляр. Я потратила на работу часы. Часы!

– Я тебя знаю, ты наверняка помнишь все наизусть, – предположила Жизель. – Просто начни писать работу заново.

– Но ссылки на источники… мои цитаты…

– Ах, про цитаты я и забыла, – сказала Жизель. – Есть у кого-нибудь какие-нибудь цитаты?

Я отвела Саманту в сторону, грубо схватив ее за плечо.

– Это ты взяла работу твоей соседки по комнате? – потребовала я от нее ответа.

– Это просто шутка. Мы собираемся ее отдать очень скоро.

– Совершенно не смешно, когда кто-то испытывает такую боль только для того, чтобы тебя повеселить. Отдай Вики работу сейчас же, – потребовала я.

– Ты делаешь мне больно.

– Отдай, или я все расскажу миссис Пенни, а та доложит миссис Айронвуд.

– Ладно. – В глазах Саманты от боли стояли слезы, но мне было все равно. Если она собирается быть рабыней Жизель, ей придется заплатить за это.

Вики снова вернулась в комнату, чтобы еще раз проверить все.

– Это не смешно, Жизель, – заметила я.

Она посмотрела на Саманту, на меня.

– Что не смешно?

– Заставлять Саманту прятать работу Вики.

– Я ее ни к чему не принуждала. Она сама все сделала. Разве не так, Саманта? – Пристального взгляда Жизель оказалось достаточно. Саманта кивнула.

– Немедленно верни ей работу, – потребовала я. Саманта нагнулась, чтобы достать ее из-под дивана. На ее лице появилось испуганное выражение. Она встала на колени и пошарила рукой.

– Работы здесь нет, – с удивлением произнесла девушка. – Но я положила работу сюда.

– Жизель?

– Я ничего об этом не знаю, – самодовольно отозвалась сестра.

Неожиданно мы услышали рыдания из комнаты Саманты и Вики и бросились туда. Вики сидела на кровати и плакала. На ее коленях лежала промокшая работа.

– Что случилось?

– Я нашла ее в таком виде под столиком в туалете, – всхлипнула Вики. – Теперь мне придется все переписывать. – Она с ненавистью посмотрела на Саманту.

– Я этого не делала, честно, – сказала та.

– Но кто-то сделал.

– Может быть, ты сделала это сама, а пытаешься обвинить кого-то из нас, – заявила Жизель.

– Что? Зачем мне это?

– Чтобы доставить кому-нибудь неприятности.

– Это смешно. Особенно если принять во внимание, что мне придется все переписывать!

– Тогда тебе лучше начать побыстрее, пока чернила совсем не расплылись, – предложила Жизель, развернула кресло, и девочки последовали за ней из комнаты.

– Мы с Эбби поможем тебе, Вики, – сказала я.

– Спасибо, но я сделаю все сама. – Она вытерла слезы со щек.

– Иногда во время переписывания ты все равно вносишь изменения, – подсказала Эбби.

Вики кивнула, потом холодно посмотрела на меня.

– Раньше у нас такого никогда не случалось, – заявила она.

– Мне очень жаль, я поговорю с Жизель.

Позже вечером мы из-за этого поссорились. Жизель настаивала на том, что это не она намочила работу в унитазе, и даже сделала вид, что ее больно ранят мои обвинения в подобных вещах. Но я ей не поверила.

На следующий день Жизель удивила меня неожиданным предложением.

– Возможно, нам не следует жить в одной комнате, – заявила она. – Мы не настолько хорошо ладим и не сможем по-настоящему познакомиться с другими, если будем смотреть друг на друга большую часть времени.

– Мы не смотрим друг на друга. Я тебя едва видела всю неделю, – возразила я. – Но это не моя вина.

– Я тебя и не виню. Я просто думаю, что будет лучше, если ты переедешь к Эбби, с которой ты подружилась, а я буду жить с кем-нибудь еще.

– С кем?

– С Самантой.

– Ты хочешь сказать, что Вики больше не хочет делить с ней комнату после вашей шутки, верно?

– Нет. Саманта не может оставаться в одной комнате с Вики, которая настолько поглощена учебой, что даже забывает о личной гигиене.

– О чем это ты?

– Саманта говорит, что у Вики два дня назад начались месячные, но она даже не нашла времени, чтобы купить прокладки. Она набивает трусы туалетной бумагой, – объяснила Жизель и скорчила гримасу.

– Я не верю.

– А зачем мне врать? Пойди и спроси сама. Давай, поинтересуйся, что у нее в трусах. Ну же! – завизжала она.

– Ладно, Жизель, расслабься. Я тебе верю.

– Только не ругай за это Саманту. Ну?

– Что?

– Ты хочешь переехать к Эбби и дать Саманте возможность переехать сюда?

– А как же некоторые твои проблемы?

– Саманта согласна делать все, о чем я ее попрошу, – заявила Жизель.

– Не знаю. Папе это может не понравиться.

– Конечно, ему это понравится. Если я от этого стану счастливее, – добавила сестра с улыбкой.

– Не знаю, как к этому отнесется Эбби, – негромко заметила я, втайне радуясь этому предложению.

– Конечно, она согласится. Вы стали почти как… сестры. – Жизель не спускала с меня пронзительного взгляда. Что было в ее глазах: ревность и зависть или просто откровенная ненависть?

– Я поговорю с Эбби, – согласилась я. – Думаю, что всегда смогу вернуться назад, если из этого ничего не выйдет. А что делать с твоими вещами? Ты так настаивала, чтобы все привезти сюда. Для моих вещей в комнате Эбби места может не оказаться.

– Я попрошу миссис Пенни положить их на склад, как она сразу предлагала, – быстро откликнулась Жизель. Судя по всему, она ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое. – И кроме того, у тебя не так много вещей.

– Я знаю, почему ты так хочешь избавиться от меня, – строго сказала я. – Ты не хочешь, чтобы я приставала к тебе с учебой. Что ж, то, что я стану жить в другой комнате, не помешает мне присматривать за тобой, Жизель.

Она глубоко вздохнула.

– Ладно. Я обещаю заниматься как следует. Видишь ли, оказалось, что Саманта тоже хорошо учится. Она уже и так много помогла мне с математикой.

– То есть сделала за тебя домашнее задание, ты ведь это имеешь в виду? – поправила ее я. – Это не поможет тебе в изучении предмета.

Жизель сделала круглые глаза.

Я так и не поведала ей о моей встрече с миссис Айронвуд в первый день занятий. Я думала, стоит сестре узнать о том, что было сказано и что на меня возложили ответственность присматривать за ней, Жизель тут же разъярится и потребует, чтобы мы вернулись домой. Но как же мне хотелось рассказать ей об этом сейчас.

– Если ты будешь плохо учиться, мне тоже попадет, – предупредила я.

– С какой стати? Ты же будешь учиться хорошо. Ты всегда хорошо учишься, – пробурчала Жизель.

– На меня надеются, – начала я, собираясь описать мою встречу с миссис Айронвуд. Конечно, Жизель ничего не поняла.

– Что ж, я на тебя не надеюсь! Слушай, ты меня достала! Мне нужна передышка. И я хочу побыть с другими людьми.

– Хорошо, Жизель, успокойся. Все девочки придут к тебе сюда.

– Ты собираешься спросить Эбби?

– Да. – Может быть, мне не следовало так легко соглашаться на это, но перспектива избавиться от сестры выглядела слишком заманчиво. Я отправилась к Эбби, мы обсудили это предложение, и ей идея очень понравилась.

Этим же вечером мы перенесли вещи. Вики не то что не обиделась, а была явно рада получить комнату в собственное распоряжение. Она даже помогла Саманте вынести вещи. Естественно, нам пришлось сообщить об этом миссис Пенни. Та сначала выглядела озабоченной, но ее отношение быстро изменилось, стоило ей увидеть, как радуется Жизель.

– Пока вы между собой ладите, я думаю, ваше размещение не имеет большого значения, – заключила миссис Пенни. – Но не забывай, Жизель, что ты, твоя сестра и Эбби идете завтра на чай к миссис Клэрборн. Мы должны выйти отсюда ровно в час пятьдесят. Миссис Клэрборн любит, чтобы все приходили вовремя.

– Не могу этого дождаться, – ответила Жизель. Она опустила веки и повела плечом. – Я уже достала мое платье для выхода во второй половине дня и подходящие туфли. Скажите, светло-голубой цвет подходит?

– О, конечно, я уверена в этом, – воскликнула миссис Пенни. – Разве это не чудесно? Как бы мне хотелось вновь стать молоденькой девушкой, только начинающей выходить в свет, у которой еще все впереди. Я думаю, что поэтому и люблю свою работу. Она дает мне возможность снова и снова быть молодой женщиной благодаря вам, восхитительным девушкам.

Стоило ей отойти подальше, Жизель сложила руки ладонями вместе и начала изображать миссис Пенни, работая на своих обожательниц.

– Как бы мне хотелось снова стать девственницей, – вскричала она, – чтобы я могла снова и снова заниматься любовью.

Члены фэн-клуба Жизель, так я вскоре начала называть этил девушек, засмеялись и стали подбадривать ее. Потом она повела их всех в ту комнату, что когда-то была нашей общей, чтобы наплести еще одну непристойную историю для своих доверчивых слушательниц. Я радовалась возможности закрыть за собой дверь и спрятаться в тишине комнаты Эбби, ставшей теперь и моей.

В этот вечер мы долго не спали, рассказывая друг другу истории из нашего детства. Эбби понравилось слушать о бабушке Катрин и ее знахарстве. Я объяснила, что для акадийцев значил целитель и как магия моей бабушки помогала врачевать небольшие недомогания людей и избавлять их от страхов.

– Тебе повезло, что у тебя была бабушка, – заметила Эбби. – Я никогда не видела своих дедушек и бабушек. Из-за всех этих переездов я не слишком часто общалась с остальными членами семьи. Жизель не знает, насколько ей повезло, – спустя какое-то мгновение добавила она. – Мне хотелось бы иметь сестру.

– Она у тебя теперь есть, – сказала я.

Эбби долго молчала, пытаясь справиться со слезами, а я старалась скрыть свои.

– Спокойной ночи, Руби. Я рада, что мы теперь живем в одной комнате.

– Спокойной ночи. Я тоже рада.

Я была счастлива, очень счастлива. Меня только волновало, что папа расстроится и все будут ругать меня за эгоизм. Но что-то подсказывало мне, что Саманта очень скоро устанет от Жизель и будет проситься обратно в свою комнату. Мне следует наслаждаться этим, пока есть возможность, подумала я и заснула довольная, впервые с нашего приезда.

5

ГРУСТНЫЕ МЕЛОДИИ

Папа позвонил на следующее утро, и я сразу же рассказала ему о том, что Жизель и я перестали быть соседками по комнате. Сестру вывело из себя то, что отец захотел сначала поговорить со мной, поэтому, пока я беседовала с ним, она, сидя в своем кресле в коридоре, дулась, угрожая вообще не брать трубку.

– И получилось хорошо? – спросил отец. В его голосе слышалось удивление. – Я имею в виду, что кто-то другой живет в одной комнате с Жизель?

– Ее новая соседка – Саманта. Ты ее помнишь? – Отец ответил утвердительно. – Она очень быстро полюбила Жизель, – объяснила я.

– Я сама могу говорить, – вышла из себя Жизель. – Дай мне телефон. – Она подкатила кресло ко мне, и я передала трубку ей.

– Папочка, – зашипела она в трубку. – Я все здесь ненавижу, но наконец-то у меня соседка, которая не достает меня до смерти. – Жизель смотрела на меня. – Да, – продолжала она, неожиданно став сладкой, как сироп. – Занятия начались хорошо. Вчера я получила А+ за домашнее задание по математике и А по-английскому. И все это без помощи Руби, – добавила Жизель. – Но это не значит, что мне здесь нравится. Можешь сказать об этом Дафне. – Сестра отдала мне обратно телефонную трубку.

– Да, папа.

– Мне приехать? – спросил он. В голосе отца, тихом и слабом, слышалась такая усталость.

– Нет, у нас все будет в порядке. Кроме того, сегодня мы приглашены к чаю в дом миссис Клэрборн.

– Ах так. Что ж, звучит неплохо. Мне бы не хотелось слишком нагружать тебя, Руби, но…

– Все нормально, папа. Через какое-то время Жизель здесь понравится, – заверила его я, глядя на сестру. – Я уверена.

– Девочки, вам что-нибудь нужно?

– Нет, у нас все отлично, папа. Ты себя хорошо чувствуешь?

– Я немного простудился. Ничего серьезного. Меня не будет в городе около недели, но я постараюсь позвонить вам, где бы я ни был, – пообещал отец. – А если я вам понадоблюсь, звоните в офис, – быстро добавил он. Я знала, это значит, что не стоит беспокоить звонками Дафну.

– Дома все в порядке, папочка?

– Все нормально.

– А как Нина, Эдгар и Венди?

Отец с минуту колебался.

– Нам пришлось заменить Венди, – сказал он.

– Заменить ее? Но почему?

– Дафна была недовольна ее работой. Я проследил, чтобы она получила хорошие рекомендации. У нас теперь работает женщина постарше. Дафна сама нашла ее в агентстве по найму. Ее зовут Марта Вудс.

– Мне так жаль Венди.

– С ней все будет хорошо, – быстро проговорил отец. – Наслаждайтесь уик-эндом, я вас люблю.

– И мы любим тебя, папочка. Жизель глупо улыбалась.

– Что там с Венди? – спросила она.

– Дафна ее уволила.

– Хорошо. В любом случае она была слишком безжалостной.

– Это ложь. Она многое терпела от тебя, Жизель. Я уверена, что новая служанка не станет этого делать.

– Нет, станет, или ей тоже придется уйти, – пообещала Жизель с улыбкой. Затем она развернула кресло и в бешенстве покатила его в свою комнату. Я не сомневалась, что она сделает нечто такое, чтобы поставить нас в неловкое положение во время чая у миссис Клэрборн. Может быть, наденет что-то не то только от злости. Но сестра удивила меня, надев светло-голубое платье и туфли в тон. Саманта расчесала ей волосы и заколола по бокам. Миссис Пенни сказала нам, что миссис Клэрборн не одобряет косметику на лицах учениц, но немного губной помады дозволяется. Я думала, что Жизель бросит вызов – накрасит веки и нарумянит щеки, но она вновь удивила меня, наложив косметику очень умеренно.

Саманта выкатила ее кресло в главный холл, чтобы Жизель присоединилась к нам с Эбби, чуть раньше часа пятидесяти.

– Толстушка просила меня стащить для нее несколько конфет, – сказала нам Жизель. – Если у вас будет такая возможность, киньте несколько штук в мою сумочку.

– Кейт не нуждается в дополнительных калориях, – ответила я.

– Если ей все равно, тебе-то зачем беспокоиться?

– Хорошие друзья стараются помочь друг другу, а не потакают слабостям, – возразила я.

– А кто говорит, что я хороший друг? – злобно рассмеялась моя сестра. Мы с Эбби переглянулись и покачали головами. Спустя миг появилась миссис Пенни, одетая в хлопковое платье с цветочным рисунком с широким розовым поясом. Слева на груди она приколола букетик. Соломенная шляпка и такая же сумочка с вышитыми розами дополняли ее наряд.

– Скарлетт О'Хара, – объявила Жизель. Саманта прыснула и побежала передать остальным высказывание Жизель. Я была в этом уверена.

Миссис Пенни вспыхнула.

– Вы выглядите все такими хорошенькими, – сказала она. – Миссис Клэрборн будет очень довольна. Сюда, девочки. Бак подогнал автобус к двери.

– Бак? – переспросила Эбби, оборачиваясь ко мне. Мы засмеялись.

– Кто такой Бак? – спросила Жизель.

– Это молодой человек, который занимается здесь практически всем, – пояснила миссис Пенни. Но Жизель с подозрением смотрела на нас с Эбби, пока я вывозила кресло на улицу, потом вниз по пандусу и к автобусу.

При ближайшем рассмотрении и при дневном свете Бак выглядел еще моложе, чем у эллинга или верхом на газонокосилке. Его волосы были почти такими же черными, как у Эбби, но глаза темно-карими. Кожа смуглая, как у всех индейцев. Даже его клетчатая рубашка не скрывала крепкого тела. К тому же он выглядел выше и стройнее, с тонкой талией, узкими бедрами и длинными ногами. Увидев нас, он мягко улыбнулся, что не укрылось от внимания Жизель.

– Привет, мистер Мад, – поддразнила Эбби. Он засмеялся, потом в его глазах зажглись интерес и удивление, когда он увидел, что мы с Жизель близнецы.

– Только не говори, что таких, как ты, две, – пошутил он. Я только улыбнулась.

– Откуда вы его знаете? – потребовала ответа Жизель. Мы с Эбби промолчали.

– Давай-ка я тебе помогу, – предложил он Жизель. Одной рукой Бак обнял ее за талию, другой подхватил под колени и так осторожно поднял с коляски, словно она весила не больше десяти фунтов.[5] Жизель улыбнулась, ее лицо было так близко, что она могла коснуться губами его щеки. Бак удобно усадил девушку в автобусе, а затем ловко сложил кресло. У меня не осталось сомнений, что он делал это и раньше.

Все мы расселись в салоне, миссис Пенни на переднем сиденье.

– Кто это так благоухает жасмином? – спросила Жизель, стоило нам усесться.

– О, это я, дорогая, – отозвалась миссис Пенни. – Это любимый запах миссис Клэрборн.

– Но не мой, – заметила Жизель. – Кроме того, вы должны душиться тем, что нравится вам, а не старой богатой леди.

– Жизель! – одернула ее я. Есть у нее хоть капля благоразумия?

– Вы должны поступать именно так!

– Но этот аромат очень нравится мне самой, – проговорила миссис Пенни. – Пожалуйста, не беспокойся. А теперь позвольте мне рассказать о доме Клэрборнов, пока мы едем. Миссис Клэрборн нравится, когда девочки знают его историю. В общем-то, она этого ждет, – добавила женщина вполголоса.

– Нас, что же, попозже ждет экзамен? – съехидничала Жизель.

– Экзамен? Что ты, дорогая, – засмеялась миссис Пенни, потом на минуту задумалась. – Просто будьте уважительны и помните, что именно щедрость этой дамы позволяет существовать «Гринвуду».

– И дает работу ее племяннице, – пробормотала Жизель. На это улыбнулась даже я, но миссис Пенни, по своему обыкновению, просто пропустила мимо ушей неприятное замечание и начала свой рассказ.

– Совсем недавно, десять лет назад, владение представляло собой значительную плантацию сахарного тростника.

– И это называется «недавно»? – поинтересовалась Жизель.

Миссис Пенни улыбнулась, словно та сказала нечто смешное, не требующее ответа.

– Первый дом из четырех комнат был построен в 1790 году. В настоящее время он соединен с главным домом арочными воротами, служащими главным входом во время ненастной погоды. Во времена своего расцвета в поместье работали четыре сахарных завода, каждый со своим оборудованием и своими рабочими-рабами.

– Мой отец говорит, что Гражданская война не покончила с рабовладением, а лишь подняла стоимость труда с нуля до минимального показателя, – вставила Жизель.

Я увидела, что Бак улыбнулся.

– Ах, моя дорогая, – воскликнула миссис Пенни, – пожалуйста, не говори ничего подобного миссис Клэрборн. И ни в коем случае не упоминай Гражданскую войну.

– Там видно будет, – откликнулась Жизель, радуясь, что поддела на крючок нашу беспокойную экономку.

– Во всяком случае, – продолжала та, переведя дух, – большая часть мебели, в частности шкафы, была создана до Гражданской войны. Сады, как вы скоро увидите, повторяют французский стиль семнадцатого века, а мраморные статуи привезены из Италии.

Через несколько минут мы въехали в ворота усадьбы, и миссис Пенни продолжала играть роль экскурсовода.

– Посмотрите на магнолии и старые дубы, – указала она. – Вон там, за амбаром, расположено семейное кладбище. Посмотрите на кованую ограду, затененную древними дубами.

Все книжные шкафы в доме были вручную изготовлены во Франции. Вы увидите, что большинство окон скрыты вышитыми драпри, закрывающими кружевные занавески и расписанные вручную льняные шторы. Мы будем пить чай в одной из миленьких гостиных. Может быть, у вас будет возможность посмотреть на бальный зал.

– Им когда-нибудь пользуются? – спросила Жизель.

– Теперь нет, дорогая.

– Какое расточительство, – заметила моя сестра, но даже на нее произвели впечатление размеры дома.

Огромное трехэтажное строение украшали большие дорические колонны, вдоль всего первого этажа дом окружала галерея. Над третьим этажом высился сияющий стеклами бельведер. Западная сторона особняка казалась более мрачной, вероятно, из-за гигантских плакучих ив, чьи ветви, подобно невесомым, длинным, глубоким теням осеняли оштукатуренные кирпичные стены и окна спален.

Как только мы подъехали, дверь распахнулась, и на пороге появился высокий, худой негр с белоснежными волосами. Его немного согнуло вперед, голова была чуть опущена, поэтому создавалось впечатление, что он взбирается на гору, даже когда стоит в дверях.

– Это Отис, дворецкий Клэрборнов, – быстро пояснила миссис Пенни. – Он служит семье более пятидесяти лет.

– Выглядит так, будто провел здесь не меньше сотни, – сострила Жизель.

Мы вышли из автобуса. Бак быстро обошел кругом, чтобы достать коляску Жизель. А та ждала в радостном предвкушении, как он вынесет ее из машины и посадит в кресло. К счастью, крыльцо насчитывало только несколько ступенек, так что Баку было легко справиться. После того как он доставил Жизель в ее коляске к парадной двери, мистер Мад вернулся к машине.

– Почему Бак не может войти с нами? – спросила Жизель.

– Ах, нет, дорогая. – Миссис Пенни покачала головой и улыбнулась, будто Жизель сказала что-то невероятно смешное. – Сегодня на чай приглашены только новички. Миссис Клэрборн будет принимать маленькие группы в течение всего месяца.

– Мистер Мад, – шепнула мне Жизель. – Тебе бы лучше рассказать мне, откуда ты его знаешь.

Толкая ее кресло вперед, я сделала вид, что не слышу. Отис кивнул и поприветствовал миссис Пенни. Оказавшись в доме, та сразу же снизила голос до шепота, словно мы вошли в церковь или прославленный музей.

– Все комнаты меблированы французской антикварной мебелью. Вы увидите, что в каждой комнате есть уютный диван из орехового дерева, украшенного резьбой, с пурпурной обивкой.

Мраморные полы блестели словно зеркало. В общем, сияло все, от античных столов и кресел до статуй и стен. Я подумала, что если здесь и есть грязь, то прячется она под коврами, но заметила, что тот, кто отвечает за завод дедушкиных часов из орехового дерева, висящих в холле, явно пренебрег своими обязанностями, и они остановились в пять минут третьего.

Просторные и наполненные воздухом комнаты первого этажа выходили в центральный холл. Миссис Пенни объяснила, что кухня располагается в задней части дома. В центре холла изящно изогнулась лестница с полированными перилами из красного дерева и мраморными ступенями. Над нашими головами горели огромные канделябры, сверкающие, словно глыбы льда. В целом, несмотря на все свои ковры, картины, драпировки и бархатную обивку мебели, в особняке ощущалось нечто холодное. Хотя Клэрборны жили в особняке давно, здесь не хватало тепла и личного отпечатка, которые семья обычно привносит в дом. Все напоминало ледяной музей. Разнообразные предметы казались специально подобранной коллекцией, куда они попали исключительно из-за своей ценности. А отсутствие на них пятен и их безупречный внешний вид создали у меня впечатление, что ими никто не пользуется, что они выставлены только на обозрение, словом, дом напоказ, а не место, где люди жили и любили.

Нас провели в гостиную, расположенную справа, где мы увидели бархатный диван и в пару к нему диванчик, расположившийся напротив темно-синего бархатного, расшитого золотыми нитями, кресла с высокой спинкой, чьи темные, орехового дерева, подлокотники и ножки украшала изысканная резьба. Оно казалось троном, поставленным поверх большого персидского ковра. Незакрытая часть пола была из светлого дерева. Между креслом, диванчиком и диваном расположился стол орехового дерева.

После того как мы с Эбби уселись на диванчике, а кресло Жизель заняло место рядом с нами, у меня появилась возможность рассмотреть обои под гобелен и написанные маслом картины, представляющие различные сценки, происходящие на плантации сахарного тростника. На камине красовались еще одни остановившиеся часы, их стрелки показывали пять минут третьего. Над ними я увидела написанный маслом портрет респектабельного мужчины. Он был изображен вполоборота, взгляд устремлен на зрителя, что придавало ему царственный вид.

Неожиданно мы услышали четкий перестук палки по мраморному полу. Миссис Пенни, стоявшая возле двери, о чем-то вспомнила и заторопилась к нам.

– Забыла сказать вам, девочки. Как только миссис Клэрборн войдет, встаньте, пожалуйста.

– А как я смогу это сделать? – бросила Жизель.

– О, дорогая, вас извинят, конечно, – сказала миссис Пенни. Прежде чем Жизель смогла добавить что-то еще, все повернулись в сторону двери навстречу входящей миссис Клэрборн. Эбби и я встали.

Хозяйка дома задержалась на пороге, словно позируя фотографу, посмотрела на нас, медленно переводя взгляд с Эбби на меня, потом на Жизель. Миссис Клэрборн казалась выше и толще, чем на всех своих портретах, развешанных в школе. Кроме того, ни один из них не отражал голубизну ее седых волос. В жизни они были тоньше и короче, едва достигая середины уха. Миссис Клэрборн надела темно-синее шелковое платье с большим, наглухо застегнутым воротником. На серебряной цепочке висели карманные часы в серебряном корпусе, маленькие стрелки застыли на пяти минутах третьего.

Я гадала, заметили ли Эбби и Жизель, какие странные вещи происходят с часами.

Мой взгляд упал на крупные бриллиантовые серьги, каплями стекающие с мочек пожилой женщины. Кружевные сборчатые манжеты платья достигали запястий. На левом красовался золотой браслет с бриллиантами. Длинные костлявые пальцы обеих рук унизывали золотые, серебряные и платиновые кольца с драгоценными камнями.

Даже на портретах у миссис Клэрборн было узкое лицо, которое явно не подходило к ее осанистой фигуре. Но на оригинале это еще больше бросалось в глаза. Из-за длинного, тонкого, выдающегося вперед носа ее глаза казались еще более глубоко посаженными, чем это было на самом деле. Ее широкий рот превращался в тонкую, будто прорисованную карандашом линию от одной щеки до другой, стоило миссис Клэрборн сжать губы. Мучнисто-белое лицо, лишенное всякой косметики, усыпали на лбу и щеках коричневые старческие пятна.

Я тут же решила, что художники, писавшие ее портреты, больше руководствовались своим воображением, чем самой моделью.

Миссис Клэрборн сделала шаг вперед и оперлась на свою трость.

– Добро пожаловать, девочки, – произнесла она. – Садитесь, пожалуйста.

Мы с Эбби сразу же повиновались, и миссис Клэрборн прошествовала прямо к своему креслу, стуком трости отмечая каждый свой шаг, словно подтверждая его. Она кивнула миссис Пенни, присевшей на другой диванчик, села в свое кресло, повесила трость на правую его ручку, и только потом мельком глянула на Жизель, чтобы затем перевести взгляд на нас с Эбби.

– Мне нравится быть лично знакомой с каждой девочкой, обучающейся в «Гринвуде», – начала хозяйка дома. – Наша школа отличается от многих государственных школ. Там с учащимися обращаются как с цифровыми данными. Поэтому мне хотелось бы, чтобы каждая из вас представилась и сказала несколько слов о себе. А затем я расскажу вам, почему я много лет назад решила обеспечивать существование «Гринвуда», почему делаю это сейчас и надеюсь поступать так и впредь. – У нее был твердый, грубый голос, временами очень напоминающий мужской. – А потом, – продолжала пожилая женщина, – нам подадут чай.

В конце фразы миссис Клэрборн смягчила выражение лица, хотя мне это показалось гримасой, а не искренней теплой улыбкой.

– Кто начнет? – поинтересовалась она. Все молчали. Тогда ее взгляд остановился на мне. – Что ж, раз мы все такие стеснительные, почему бы нам не начать с близнецов, чтобы потом не делать ошибки в том, кто есть кто.

– Я калека, – заявила Жизель с усмешкой.

Все словно задохнулись, как будто из комнаты выкачали кислород. Миссис Клэрборн медленно повернулась к ней.

– Я надеюсь, что только физически, – произнесла она.

Лицо Жизель налилось кровью, рот приоткрылся. Когда я взглянула на миссис Пенни, то заметила на ее лице выражение удовлетворения. В ее глазах миссис Клэрборн была героиней, которую невозможно вывести из себя. Я представила на месте Жизель других девочек, менее сообразительных, очутившихся в таком положении, когда тебя заставляют проглотить собственные слова.

– Меня зовут Руби Дюма, а это моя сестра Жизель, – быстро заговорила я, ощущая повисшее неловкое молчание. – Нам по семнадцать лет, и мы из Нового Орлеана. Там мы живем в квартале, известном под названием Садовый район. Наш отец вкладывает деньги в недвижимость.

Миссис Клэрборн сузила глаза и медленно кивнула, но она так пристально рассматривала меня, что я почувствовала себя в середине грязного болота, которое меня медленно засасывает.

– Я достаточно знакома с Садовым районом, самым красивым местом в городе. Было время, – произнесла с некоторой тоской миссис Клэрборн, – когда я довольно часто ездила в Новый Орлеан. – Она вздохнула и повернулась к Эбби. Та описала место, где в настоящее время жили ее родители, и работу своего отца в качестве банковского служащего.

– Так у вас нет ни братьев, ни сестер?

– Нет, мадам.

– Понимаю. – Миссис Клэрборн снова глубоко вздохнула. – Вам всем удобно в ваших комнатах?

– Они маловаты, – пожаловалась Жизель.

– Они не кажутся вам уютными?

– Нет, просто маленькими, – стояла на своем моя сестра.

– Возможно, это из-за вашего положения. Я уверена, что миссис Пенни сделает все, что в ее силах, чтобы вам было удобно во время вашего обучения в «Гринвуде». – Говоря это, миссис Клэрборн посмотрела на миссис Пенни. Та кивнула. – И я уверена, что вам понравится в «Гринвуде». Я всегда говорила, что наши ученицы приходят сюда маленькими девочками, а покидают нас молодыми женщинами, не только хорошо воспитанными, но и морально окрепшими.

Мне кажется, – продолжала она с задумчивым выражением на лице, – что «Гринвуд» – это один из последних оплотов морали, когда-то превратившей Юг в настоящую сокровищницу аристократизма и благородства. Здесь, девочки, вы проникнетесь духом традиций, осознаете ваше наследие. В других школах, особенно на Севере и Западе, радикалы проникают в каждую клеточку нашей культуры, истончают ее, разбавляют то, что когда-то было сливками, превращая их в нежирное молоко.

Миссис Клэрборн вздохнула.

– Кругом так много распущенности, такой недостаток уважения к тому, что когда-то было для нас свято. И это происходит только тогда, когда мы забываем, кто мы и откуда, где наши корни. Вы понимаете это?

Все молчали. Жизель выглядела ошарашенной. Я посмотрела на Эбби. Та ответила понимающим взглядом.

– Ладно, достаточно глубоких философствований, – сказала миссис Клэрборн и кивнула двум служанкам, стоящим у двери и ожидающим сигнала, чтобы принести чай, кексы и пралине. Разговор стал непринужденнее. Жизель, после недолгих уговоров, поведала о своем несчастном случае, возложив вину исключительно на неисправные тормоза. Я рассказала о моей любви к живописи, и миссис Клэрборн предложила мне взглянуть на картины в холле. Эбби, естественно, меньше всего говорила о себе. Я заметила, что это не укрылось от внимания миссис Клэрборн, но та не стала настаивать.

Мы пили чай, и через некоторое время я попросила разрешения выйти. Отис проводил меня в ближайшую туалетную комнату, расположенную в западной части дома. Выходя оттуда, я услышала, как кто-то играет на рояле в одной из комнат дальше по коридору. Музыка была так красива, что просто заворожила меня. Я заглянула в дверь, ведущую в нарядную гостиную, за которой расположился внутренний дворик, выходящий в сад. Справа от двери во внутренний дворик стоял концертный рояль, крышка его была поднята, так что я не сразу разглядела молодого человека, сидевшего за ним. Я сделала шаг вперед и вправо, чтобы лучше видеть, и прислушалась.

За роялем сидел молодой человек в белой хлопковой рубашке с расстегнутым воротом и темно-синих слаксах, с растрепанными темно-каштановыми тонкими волосами, спадавшими на лоб и на глаза. Но казалось, что ему все равно – или он не замечал ничего. Молодой мужчина настолько погрузился в свою музыку, его пальцы порхали по клавишам, словно руки существовали отдельно от тела, а он сам был лишь наблюдателем и слушателем, как и я.

Вдруг пианист прекратил играть и развернулся на стуле ко мне лицом. Но его глаза смотрели куда-то за меня, словно он видел не меня, а что-то за моей спиной. Мне пришлось тоже повернуться, чтобы посмотреть, не пришел ли кто-то следом за мной.

– Кто здесь? – спросил он, и я поняла, что мужчина слеп.

– О, простите, я не хотела вам мешать.

– Кто здесь? – пианист требовал ответа.

– Меня зовут Руби. Меня пригласила на чай миссис Клэрборн.

– А, одна из зелененьких, – пренебрежительно протянул он, углы его губ опустились. Хотя у него был крупный, чувственный рот, абсолютно прямой нос и гладкий лоб, его лицо почти не дрогнуло, когда он усмехнулся.

– Я не одна из зелененьких, – возразила я. – Меня зовут Руби Дюма, я новая ученица.

Молодой человек рассмеялся, обхватив руками свое стройное тело, и откинулся на спинку.

– Понятно, ты индивидуальность.

– Верно.

– Что ж, моя бабушка и моя кузина Маргарет, которую ты знаешь как миссис Айронвуд, проследят за тем, чтобы ты побыстрее потеряла свою независимость и стала истинной дочерью Юга, идущей только туда, куда следует, говорящей только то, что положено, и говорящей это от души, и, – добавил он со смехом, – думающей только так, как полагается думать.

– Никто не сможет указывать мне, что говорить и что думать, – с вызовом ответила я. На этот раз мой собеседник не засмеялся, но лишь улыбнулся коротко, потом стал серьезным.

– Что-то есть в твоем голосе, я чувствую акцент. Откуда ты?

– Из Нового Орлеана, – ответила я, но он покачал головой.

– Нет, до этого. Ну же, я слышу лучше других, отчетливее. Эти согласные… Дай мне подумать… Ты с протоки, так?

– Я из Хумы, – призналась я.

Он кивнул.

– Ты из акадийцев. А моя бабушка знает о твоем происхождении?

– Вероятно. Миссис Айронвуд это известно.

– И она разрешила тебе поступить в школу? – спросил внук миссис Клэрборн с искренним удивлением.

– Да, а почему нет?

– Это школа для чистокровок. Обычно, если ты не креолка из одной из знатнейших семей…

– Но я принадлежу к такой семье, – пояснила я.

– Да? Интересно. Руби Дюма, так?

– Да. А кто вы?

Молодой человек колебался.

– Вы великолепно играете, – быстро добавила я.

– Спасибо, только я не играю. Я кричу, рыдаю, смеюсь, и все это посредством моих пальцев. Музыка – мои слова, ноты – мои буквы. – Он покачал головой. – Только другой музыкант, поэт или художник сможет понять меня.

– Я понимаю. Я художник, – сказала я.

– Да?

– Да. Я даже продала несколько картин через галерею во Французском квартале, – добавила я, вдруг поняв, что хвастаюсь. Это не было мне свойственно, но что-то в снисходительности этого молодого человека, его скептической манере говорить заставило меня собраться с духом и поднять флаг моей гордости. Может быть, подумалось мне, я и недостаточно чистых кровей в глазах миссис Клэрборн и ее внука, но я внучка бабушки Катрин Ландри.

– Неужели? – Он улыбнулся, показав зубы, такие же белые, как клавиши его рояля. – А что ты пишешь?

– Большинство моих картин изображают сцены, которые я видела, когда жила на протоке.

Молодой человек кивнул и стал еще задумчивее.

– Тебе следовало бы написать озеро в сумерках, – негромко сказал он. – Это было моим любимым местом, когда заходящее солнце меняет оттенок гиацинтов, переливающихся от лавандового до темно-пурпурного цвета. – Этот человек говорил о цветах, словно о давно потерянных, умерших друзьях.

– Вы слепы не с рождения?

– Нет, – грустно ответил молодой человек. Через минуту он снова повернулся к роялю. – Тебе лучше вернуться к моей бабушке и ее чаю, пока тебя не хватились.

– Вы так и не назвали мне своего имени, – заметила я.

– Луи, – ответил он и снова заиграл, только грубее, словно в сердцах. Я с минуту смотрела на него, потом вернулась в гостиную, чувствуя глубокую грусть. Эбби это сразу заметила, но, прежде чем она успела задать мне вопрос, миссис Клэрборн объявила, что чаепитие окончено.

– Я рада, девочки, что вы смогли прийти ко мне, – объявила она и встала. Опираясь на трость, старуха продолжила: – Мне жаль, что вам надо уходить, но я знаю, что у молодых женщин есть свои дела. Я приглашу вас всех снова, уверена в этом. А пока работайте прилежно и помните о том, что вы должны стать истинными девушками «Гринвуда». – Миссис Клэрборн двинулась к двери, постукивая тростью по мрамору пола, а часы, висящие на цепочке, подрагивали, словно небольшая, но весомая ноша, которую она должна была нести до конца своих дней.

– Пойдемте, девочки, – произнесла миссис Пенни. Она выглядела очень довольной. – Мы приятно провели время, не правда ли?

– У меня чуть не случился сердечный приступ от волнения, – сказала Жизель, но она с подозрением взглянула на меня, сгорая от желания узнать, где я была и почему мое настроение изменилось. Я выкатила ее кресло на крыльцо, и Бак торопливо поднялся по ступенькам, чтобы помочь мне спустить кресло вниз. Он снова осторожно поднял Жизель из кресла, только на этот раз она специально скользнула губами по его щеке. Бак быстро глянул на нас с Эбби, а особенно на миссис Пенни, чтобы убедиться, не видели ли мы, что сделала Жизель. Мы обе сделали вид, что ничего не заметили, а миссис Пенни была слишком рассеянна, чтобы заметить. У парня явно отлегло от сердца.

Как только мы сели в машину, Эбби тут же спросила меня, где я пропадала.

– Я встретила очень интересного, но очень печального молодого человека, – сказала я.

Миссис Пенни вздохнула.

– Ты ходила в западную часть здания?

– Да, а что?

– Я никогда не позволяю девочкам туда заходить. Ах, дорогая, а если бы миссис Клэрборн узнала об этом! Я забыла предупредить вас, чтобы вы не позволяли себе ничего подобного.

– А почему нам не разрешено заходить в западное крыло? – поинтересовалась Эбби.

– Это та часть дома, где живут миссис Клэрборн и ее внук, – ответила миссис Пенни.

– Внук? – Жизель посмотрела на меня. – Так это его ты видела?

– Да.

– Сколько ему лет? Как он выглядит? Как его зовут? – сестра засыпала меня вопросами. – Почему его не пригласили к чаю? Было бы куда интереснее. Только если он не такой же ужасный, как его бабушка.

– Молодой человек сказал мне, что его зовут Луи. Он слепой, но не всегда был таким. Что с ним случилось, миссис Пенни?

– Ах, моя дорогая, – воскликнула та вместо ответа, – ах, моя дорогая.

– Ах, прекратите и просто скажите нам, что произошло, – скомандовала Жизель.

– Луи ослеп после смерти родителей, – быстро проговорила миссис Пенни. – Он не только слеп, но и страдает от меланхолии. Обычно юноша ни с кем не разговаривает. Он так ведет себя со времени смерти родителей. Ему тогда только исполнилось четырнадцать. Ужасная трагедия.

– Мать Луи – это дочь миссис Клэрборн? – спросила Жизель.

– Да, – торопливо ответила миссис Пенни.

– А что такое меланхолия? – продолжала допрос моя сестра. – Это болезнь или что?

– Это глубокая психическая депрессия, грусть, которая охватывает все тело. Люди могут даже зачахнуть, – негромко объяснила Эбби.

Жизель с минуту смотрела на нее.

– Ты имеешь в виду… умереть от разбитого сердца?

– Да.

– Это так глупо. Этот парень когда-нибудь выходит? – спросила Жизель у миссис Пенни.

– Он не парень, дорогая. Ему сейчас около тридцати. Но на твой вопрос отвечу. Нет, Луи выходит нечасто. Миссис Клэрборн следит за тем, что ему нужно, и настаивает на том, чтобы его не беспокоили. Только прошу вас, пожалуйста, – взмолилась она, – давайте не будем больше об этом. Миссис Клэрборн не любит разговоров на эту тему.

– Может быть, поэтому он так печален, – предположила Жизель. – Ему приходится с ней жить. Миссис Пенни вздохнула.

– Прекрати, Жизель, – вмешалась я. – Не надо дразнить миссис Пенни.

– Я ее и не дразню. – Мою сестру было не смутить. Но я заметила, что в уголках ее губ притаилась усмешка. – Он сказал тебе, как погибли его родители? – обратилась сестра ко мне.

– Нет. Я не знала об этом. Мы недолго говорили. Жизель снова атаковала миссис Пенни.

– Как погибли его родители? – не сдавалась она. Когда миссис Пенни не ответила, моя сестра потребовала вновь. – Вы не можете нам сказать, как они погибли?

– Нам не стоит это обсуждать, – резко проговорила миссис Пенни, ее лицо окаменело. Мы впервые видели ее такой непреклонной. Стало ясно, что от нее мы ничего не узнаем.

– Тогда зачем было начинать рассказывать нам эту историю? – заметила Жизель. – Это нечестно, начать говорить и не закончить.

– Я ничего не начинала. Ты настаивала на том, чтобы узнать, почему Луи слепой. Ах, дорогая. Впервые кто-то из моих девочек зашел в западное крыло.

– Мне не показалось, что он очень был против, миссис Пенни, – сказала я.

– Это невероятно, – отозвалась она. – Он никогда раньше не говорил ни с кем из учениц «Гринвуда».

– Луи так красиво играет на рояле.

– Что сделано, то сделано, только не надо шушукаться о нем с другими девочками, прошу тебя, пожалуйста, – добавила миссис Пенни.

– Я не буду шушукаться, миссис Пенни. Я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы доставить вам неприятности.

– Хорошо. Давайте не будем больше говорить об этом. Пожалуйста. Как вам понравилось маленькое печенье?

– Ох, черт, – выругалась Жизель. – Я забыла захватить немного для Толстушки. – Сестра посмотрела на меня, потом на Эбби и кивнула. – Я хочу поговорить с вами обеими, как только мы будем одни, – приказала она. И всю дорогу до общежития Жизель не спускала глаз с Бака.

Как только, войдя в общежитие, мы расстались с миссис Пенни, Жизель развернула свое кресло и потребовала признаться ей, откуда мы знаем Бака. Я рассказала, как мы гуляли по берегу в первый вечер.

– Он там живет?

– Судя по всему.

– И это все? Вы видели его только один раз? – спросила Жизель, явно разочарованная.

– Он еще работал на газонокосилке, – добавила я. Мгновение сестра размышляла.

– Симпатичный парень, но всего лишь служащий здесь. И все-таки, – задумчиво проговорила она, – в настоящее время это единственная шашка на доске.

– Жизель! Ты будешь держаться от него подальше и не станешь портить ему жизнь.

– Да, дорогая сестра. А теперь ты расскажешь нам об этом слепом внуке и о том, что произошло между вами на самом деле. Иначе я буду той, кто пустит слушок, и у миссис Пенни будут неприятности, – пригрозила она.

Я вздохнула и покачала головой.

– Ты просто невозможна, Жизель. Я все тебе уже сказала. Я услышала музыку, заглянула в комнату и поговорила с ним пару минут. Вот и все.

– Он говорил тебе, что его родители умерли?

– Нет.

– Ладно. Как ты думаешь, что случилось? – спросила Жизель.

– Я не знаю, но, должно быть, нечто ужасное. Эбби согласилась со мной.

– Отлично, – Жизель расплылась в широкой улыбке. – По меньшей мере, теперь у нас есть чем заняться и чем пригрозить миссис Пенни, если она будет чересчур пугать нас наказанием.

– Прекрати, Жизель. И не затевай ничего с твоими фанатками, – начала я, но с тем же успехом я могла говорить сама с собой. Как только другие девочки увидели нас, сестра была готова рассказать им обо всем, начиная с Бака и кончая внуком миссис Клэрборн.

Оказавшись в нашей комнате, сняв нарядное платье и надев джинсы и свитер, я рассказала Эбби о Луи немного больше. Мы лежали на животе рядышком на моей кровати.

– Он не слишком высокого мнения о девушках из «Гринвуда», – объяснила я подруге. – Луи думает, что миссис Айронвуд и его бабушка превращают нас в марионеток.

– Возможно, он недалек от истины. Ты же слышала речь миссис Клэрборн о том, как мы должны нести традиции и как мы должны себя вести.

– Ты заметила, что все часы в доме стоят? Даже те, что у нее на шее.

– Нет, – отозвалась Эбби. – А это так?

– Все показывают одно и то же время – пять минут третьего.

– Как странно.

– Я собиралась спросить об этом миссис Пенни, но она так разволновалась, услышав о моем путешествии и встрече с Луи, что я решила не добавлять перца в гумбо.

Эбби засмеялась.

– Ты что?

– Твои акадийские корни дают о себе знать.

– Я знаю. Луи смог определить мой акцент и понял, что я с протоки. Его удивило, что мне разрешили посещать эту школу, учитывая тот факт, что я не чистокровка.

– Как ты думаешь, что будет со мной, если они узнают правду о моем прошлом? – спросила Эбби.

– А что это за правда? – раздался голос Жизель. Мы обе обернулись и вздохнули, увидев ее на пороге.

Мы были так поглощены нашим разговором, что не услышали, как она открыла дверь. Или, что было в ее характере, моя сестра открыла ее тихонько, чтобы пошпионить за нами. Жизель вкатила кресло в комнату. Я села на кровати.

– Секретничаете, девчушки? – поддразнила Жизель.

– Тебе следовало постучать, прежде чем войти, Жизель. Ты тоже хочешь уединения, я уверена.

– Я думала, вы будете рады моему визиту. Мне удалось выяснить, что же случилось с бедным Луи, – проговорила моя сестра, улыбаясь, как Чеширский кот. На самом деле она мне больше напомнила ондатру, пойманную как-то раз дедушкой Жаком.

– И как же тебе это удалось?

– Джеки все знает. Судя по всему, это не такой уж большой секрет, как пытается представить миссис Пенни. В шкафах миссис Клэрборн имеются скелеты, – ликующе пропела Жизель.

– Что за скелеты? – спросила Эбби.

– Скажи сначала свой секрет.

– Секрет?

– То, что ты не хочешь, чтобы о тебе узнала миссис Айронвуд. Ну, говори, я же слышала твои слова.

– Это пустяки, – пробормотала Эбби. Ее лицо стало пунцовым.

– Если это пустяки, скажи. Говори, а не то… я что-нибудь сделаю.

– Жизель!

– А что? Это честная сделка. Я рассказываю о том, что узнала, но и вы должны мне кое-что поведать. Я и так знала, что у тебя секреты с ней, а не с твоей сестрой-близняшкой. Ты, вероятно, тоже ей о нас рассказала кое-что.

– Это не так. – Я посмотрела на Эбби, чье лицо затопила печаль. Она грустила и о себе, и обо мне. – Ладно, мы расскажем. – Глаза Эбби расширились. – Жизель умеет хранить тайны. Правда?

– Конечно. Я знаю больше секретов, чем ты. Особенно о тех, с кем мы учились в старой школе. Даже о Бо, – радостно добавила Жизель.

Я с минуту подумала, а потом выдала то, что Жизель примет. Я это знала.

– Эбби однажды выгнали из одной из ее прежних школ за то, что ее застали с парнем, – сказала я. Удивление Эбби сыграло мне на руку, потому что все выглядело так, словно я предала ее. Жизель какое-то время скептически переводила взгляд с меня на Эбби и обратно, потом засмеялась.

– Большое дело. Только если, – добавила сестра, – вы не были голыми, когда вас застукали. Так и было?

Эбби посмотрела на меня, потом покачала головой.

– Нет, не совсем.

– Не совсем? А насколько тогда? Ты уже сняла блузку? – Эбби кивнула. – А лифчик? – Эбби снова кивнула. На Жизель это явно произвело впечатление. – Что еще?

– Больше ничего, – быстро ответила Эбби.

– Так-так, маленькая мисс Ханжа не настолько чиста.

– Жизель, помни, ты обещала.

– Ох, да кого это волнует? Этого недостаточно, чтобы кого-нибудь заинтересовать, – заявила Жизель.

Она с минуту размышляла, потом улыбнулась. – А теперь, я полагаю, вы ждете, чтобы я рассказала вам, почему Луи ослеп и что случилось с его родителями.

– Ты обещала это сделать, – напомнила я. Жизель колебалась, явно наслаждаясь своей властью над нами.

– Может быть, позже, если у меня будет настроение, – ответила она и, развернув кресло, выкатилась из комнаты.

– Жизель! – крикнула Эбби.

– Да пусть себе едет, Эбби, – остановила я подругу. – Она просто нас дразнит.

Но я сама не могла не думать о том, что превратило этого красивого молодого человека в слепого одинокого меланхолика, обнаруживающего свои чувства только тогда, когда его пальцы касались клавиш рояля.

6

НЕОЖИДАННОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ

Несмотря на то, что моего любопытства хватило бы и на дюжину кошек, я не доставила Жизель удовольствия и не стала просить ее рассказать нам о том, что она узнала, и уж тем более я не пошла к Джеки. Но как оказалось, мне и не нужно было просить никого из фанаток Жизель.

На следующее утро сразу после завтрака меня позвали к телефону. Звонила мисс Стивенс – моя учительница живописи.

– Я собралась было поработать на свежем воздухе и вспомнила тебя, – сказала она. – Я знаю одно местечко недалеко от скоростного шоссе, откуда открывается великолепный вид на реку. Не хочешь поехать со мной?

– О, конечно хочу.

– Отлично. Сейчас немного пасмурно, но метеоролог гарантирует, что скоро прояснится, и температура повысится градусов на десять. Я надела джинсы и свитер.

– На мне надето то же самое.

– Значит, ты готова. Я заеду за тобой через десять минут. Ни о чем не беспокойся. У меня есть все необходимое в машине.

– Спасибо.

Я так разволновалась от предстоящей возможности рисовать с натуры, что в коридоре чуть не сбила с ног Вики, несущую обеими руками стопку книг, только что взятых в библиотеке.

– Куда это ты так торопишься? – поинтересовалась она.

– Рисовать… с моей преподавательницей… Извини. Я влетела в комнату и сказала об этом Эбби, свернувшейся калачиком на кровати с книгой по социологии.

– Просто здорово, – заметила она. Я стала снимать шлепанцы, чтобы надеть кроссовки. – Знаешь, а я никогда не замечала этой тесемки вокруг твоей щиколотки, – заметила Эбби. – Что это такое?

– Монетка, – ответила я и рассказала подруге, почему Нина дала мне ее. – Я понимаю, тебе это кажется странным, но…

– Нет, – отозвалась Эбби. Ее лицо потемнело. – Мне не кажется. Мой отец тайком занимается вуду. Вспомни, ведь моя бабушка – гаитянка. Я знаю некоторые ритуалы и… – она встала и подошла к шкафу, – у меня есть вот это. – Эбби достала что-то из чемодана и развернула передо мной. Это была темно-голубая рубашка. Я подумала, что в ней нет ничего примечательного. Тогда Эбби натянула ткань, и я заметила тонкий узор из конского волоса, вышитый двумя перекрещивающимися рядами и уходящий под кромку.

– Что это такое? – спросила я.

– Это для защиты от дьявола. Я храню для особого случая, надену это, когда почувствую, что нахожусь в опасности, – объяснила Эбби.

– Я никогда не видела ничего подобного, хотя думала, что Нина мне все рассказала о вуду.

– Ой, нет, – рассмеялась Эбби. – Всегда можно придумать что-то новое. Я прятала это от тебя, потому что мне не хотелось, чтобы ты сочла меня странной, а ты носишь на ноге монетку на счастье. – Мы рассмеялись и обнялись. В эту минуту в нашу комнату вошли Саманта, Джеки и Кейт, толкающая перед собой кресло Жизель.

– Посмотрите-ка на них! – воскликнула моя сестра, указывая на нас пальцем. – Видите, что получается, когда в школе нет мальчиков.

Их смех заставил нас обеих покраснеть.

– Твоя сестрица! – вышла из себя Эбби. – Как-нибудь я спущу ее вместе с креслом со скалы.

– Тебе придется занять очередь, – откликнулась я, и мы снова засмеялись. Потом я заторопилась на улицу – поджидать мисс Стивенс.

Она подъехала через несколько минут на коричневом джипе с опущенным верхом. Я забралась в машину.

– Я так рада, что ты пришла, – приветствовала меня учительница.

– Я рада, что вы мне это предложили.

Мисс Стивенс собрала волосы в хвост и закатала рукава свитера до локтей. Этот свитер выглядел заслуженным ветераном, пережившим многие часы творчества хозяйки, потому что он весь был испещрен полосками и каплями всех оттенков красок. В своих вытертых джинсах и кроссовках преподавательница выглядела от силы на год-два старше меня.

– Как тебе нравится в общежитии имени Луэллы Клэрборн? Миссис Пенни – душка, правда?

– Да, она всегда в хорошем настроении, – отозвалась я и добавила через секунду: – У меня теперь другая соседка по комнате.

– Да?

– Я делила комнату с Жизель, моей сестрой-близняшкой.

– Вы не ужились вместе? – спросила мисс Стивенс и улыбнулась. – Если тебе кажется, что я задаю слишком личные вопросы…

– Да нет, – искренне ответила я и вспомнила, как бабушка Катрин говорила, что первое впечатление о человеке – самое верное, потому что сердце реагирует первым. С самого начала я чувствовала себя свободно с мисс Стивенс, и мне казалось, что я могу доверять ей, хотя бы потому, что мы обе любим живопись. – Да, я с ней не ужилась, – согласилась я. – И не потому, что я не хотела или не пыталась. Возможно, если бы мы росли вместе, всё было бы иначе.

– Если бы? – Улыбку мисс Стивенс сменило удивление.

– Мы познакомились чуть больше года назад, – начала я и рассказала ей свою историю. Когда мы прибыли на место, откуда открывался вид на реку, я все еще говорила. Мисс Стивенс за все время не произнесла ни слова, она просто спокойно слушала.

– Итак, я согласилась приехать в «Гринвуд» вместе с Жизель, – закончила я.

– Замечательно, – откликнулась моя спутница. – Л я-то привыкла считать сложной свою жизнь, потому что воспитывалась у монахинь в приюте Святой Марии в Билокси.

– Да? А что случилось с вашими родителями?

– Я никогда толком не знала. Все монахини говорили мне, что моя мать принесла меня в приют вскоре после моего рождения. Я пыталась сама разузнать побольше, но они строго хранили секреты.

Я помогла мисс Стивене поставить наши мольберты, прикрепить листы бумаги и достать принадлежности для рисования. Небо начало проясняться, плотные облака разошлись, и за ними показалось светлое голубое небо. Здесь, на реке, ветер был сильнее. Над нашими головами дрожали и качались ветви красного дуба и плакучих ив, воробьи, чирикая, летали над берегом и прятались в посевах хлопчатника.

Вниз по реке стремительно спускались нефтяная баржа и грузовое судно, а вдалеке колесный пароход – копия тех, что плавали в старые времена, – лениво вез веселящихся туристов к Сент-Франсисвиллу.

– Как вы думаете, вам удастся когда-нибудь узнать о ваших родителях? – спросила я.

– Не знаю. Я почти смирилась с тем, что ничего не узнаю. – Мисс Стивенс улыбнулась. – Все в порядке. У меня большая семья – все те сироты, с которыми я выросла, кое-кто из монахинь. – Она оглянулась. – Здесь красиво, правда?

– Да.

– Что тебя привлекает?

Я внимательно посмотрела на реку, корабли, берег. Вниз по течению я увидела поднимающийся спиралью дымок над трубой нефтеперегонного завода. Его подхватывал ветер и уносил в облака, но мое внимание привлекла пара коричневых пеликанов, покачивающихся на воде. Я сказала об этом учительнице, и та рассмеялась.

– Ты похожа на меня. Тебе нравится изображать на картинах животных. Что ж, давай начнем. Давай поработаем над перспективой и посмотрим, удастся ли нам передать движение воды.

Мы начали рисовать, но, работая, не переставали разговаривать.

– Как прошел чай у миссис Клэрборн? – спросила мисс Стивенс. Я все описала и призналась, насколько большое впечатление на меня произвел дом. Потом я рассказала ей о Луи.

– Ты уже говорила с ним? – спросила учительница, немного помолчав.

– Да.

– Я много слышала о миссис Клэрборн и ее внуке от других преподавателей, но некоторые из них, проведя здесь многие годы, никогда с ним не встречались. Как он выглядит?

Я описала Луи и его прекрасную игру на рояле.

– После того как я сообщила ему, что я художник, он предложил мне отправиться в сумерках на озеро и написать этот пейзаж. Он не всегда был слепым и живо помнит это, – объяснила я.

– Да, какая трагическая история.

– Я ее не знаю.

– Не знаешь? Да, я понимаю почему. Это одна из тем, которую не обсуждают, один из тех секретов, которые все знают, но предпочитают делать вид, что никому ничего не известно. – Сосредоточившись на реке, мисс Стивенс на мгновение стала серьезной. Затем начала свой рассказ. – Кажется, мать Луи завела роман с человеком моложе нее. – Преподавательница помолчала и посмотрела мне прямо в глаза. – Много моложе. В конце концов ее муж узнал об этом и был настолько эмоционально убит и выведен из себя, что совершил то, что называется убийством-самоубийством. Он задушил свою жену подушкой в спальне, как Отелло, а затем застрелился. Каким-то образом несчастный Луи оказался свидетелем всего этого. Психологическая травма привела его в состояние комы, из которой он вышел ослепшим.

Как мне говорили, прилагалось немало усилий, чтобы скрыть эту историю, но со временем все вышло наружу. До сегодняшнего дня миссис Клэрборн отказывается признать факты, предпочитая верить, что ее дочь умерла от сердечного приступа, а ее зять, не вынеся кончины жены, покончил с собой. – Она снова замолчала на мгновение и расширившимися глазами посмотрела на меня. – После общего собрания нас всех пригласили на чай в особняк Клэрборнов. Когда ты была там, ты не заметила ничего необычного с часами?

– Заметила. Они все стоят и показывают пять минут третьего.

– В это время предположительно скончалась дочь миссис Клэрборн. Когда я спросила об этом у одного из преподавателей постарше, он объяснил мне, что миссис Клэрборн считает, что время для нее остановилось, и символически показывает это в своем доме. Это и правда очень печальная история.

– Значит, с глазами Луи ничего не случилось, физически все в порядке?

– Как мне говорили, это так. Он редко выходит из темной части особняка. В течение многих лет о нем заботились, и, насколько мне известно, лишь немногих людей он удостаивал разговором. Ты войдешь в историю, – закончила мисс Стивенс и тепло улыбнулась. – Но хотя мы с тобой знакомы недолго, мне легко понять, почему даже неразговорчивый человек будет говорить с тобой.

– Спасибо, – поблагодарила я, краснея.

– Всем нам трудно общаться друг с другом. Для меня это так, я знаю. Мне легче выразить себя через мои работы. Особенно я застенчива с мужчинами, – доверчиво призналась она. – Может быть, это из-за моего воспитания. – Молодая женщина рассмеялась. – Я думаю, потому-то мне так и уютно в «Гринвуде», поэтому мне и хотелось работать в женской школе. Мисс Стивенс снова мне улыбнулась.

– Так. Мы обменялись нашими секретами, как и положено сестрам по искусству. На самом деле, – продолжала она, – мне всегда хотелось иметь сестру, кого-то, кому я смогла бы довериться и кто доверится мне. Твоя сестра не знает, что она теряет, обращаясь с тобой подобным образом. Я ей завидую.

– Жизель никогда не поверит, что ей кто-то завидует. Да ей и не нужна зависть, ей хочется жалости.

– Бедняжка. Серьезное увечье после активной жизни может здорово выбить из колеи. Я думаю, что тебе просто приходится мириться с ее капризами. Но если я могу что-то сделать, чтобы помочь…

– Спасибо, мисс Стивенс.

– О, пожалуйста, Руби, называй меня Рейчел, когда мы не в классе. Мне правда хочется, чтобы мы стали скорее подругами, чем просто учительницей и ученицей. Хорошо?

– Ладно. – Я удивилась, но удивление было приятным.

– Ой, посмотри, мы так заболтались, что почти ничего не сделали. Давай-ка помолчим и поработаем пальцами, – заметила Рейчел. Ее мягкий веселый смех привлек внимание пеликанов, которые посмотрели на нас – как мне показалось – с выражением досады. В конце концов, они здесь для того, чтобы половить рыбу для своего пропитания.

«Животные всегда знают, когда человек искренне уважает их», – как-то сказала мне бабушка Катрин. Очень плохо, что люди этого не делают.

Мы проработали около двух с половиной часов, когда мисс Стивенс решила, что нам пора перекусить. Она отвезла меня в ресторанчик прямо у границы города. Не успели мы войти, как почувствовали великолепные запахи крабового масла, креветок в масле, салями, жареных устриц, резаных помидоров и лука, входящих в состав особого сандвича. Мы отлично провели время за разговором, сравнивая, что нам нравится, а что нет в одежде, стилях, еде и книгах. Я чувствовала себя так, словно рядом со мной старшая сестра.

В середине дня Рейчел привезла меня обратно в общежитие. Она оставила мой набросок у себя, пообещав принести его в студию, чтобы я закончила его во время занятий.

– Все было отлично, – заключила мисс Стивенс. Мы можем повторить, если тебе хочется.

– Конечно, только я не могу позволить вам все время платить за мой ленч.

Рейчел рассмеялась.

– Мне приходится это делать, иначе решат, что ты даешь мне взятку, – поддразнила она меня.

Я попрощалась с ней и побежала в общежитие. Там меня уже ждала заламывающая руки миссис Пенни. Ее волосы были растрепаны, она закусила губу.

– Ох, слава Богу, ты вернулась! Слава Богу.

– Что случилось, миссис Пенни? – быстро спросила я.

Она глубоко вздохнула, прижав правую ладонь к сердцу, и села на диван.

– Звонила миссис Клэрборн. Она звонила лично. Я с ней говорила. – Миссис Пенни задыхалась так, словно ей позвонил президент Соединенных Штатов. – Она хотела поговорить с тобой, и я зашла к тебе в комнату. Твоя соседка Эбби сказала мне, что ты уехала на реку на этюды с твоей учительницей рисования. Ей следовало знать, следовало знать.

– Что вы имеете в виду, говоря, «следовало знать»? – спросила я, улыбаясь. – Знать о чем?

– В субботу и в воскресенье, если ты собираешься уехать с территории школы, ты должна получить разрешение. У меня должно быть записано.

– Но мы просто проехали вниз по реке и рисовали, – объяснила я.

– Не имеет значения. Ей следовало знать. Мне пришлось сказать миссис Клэрборн, что тебя нет. Она была очень расстроена.

– Что ей было нужно?

– Случилось нечто замечательное. – Миссис Пенни наклонилась вперед и говорила громким шепотом. Она посмотрела вокруг, чтобы убедиться, что никого из девочек нет поблизости.

– Замечательное?

– Ее внук… Луи… он попросил, чтобы тебя пригласили в особняк на ужин… сегодня вечером!

– О! – удивилась я.

– Еще ни одну из учениц «Гринвуда» не приглашали на ужин в особняк, – пояснила миссис Пенни. Я продолжала просто смотреть на нее. Полное отсутствие ликования с моей стороны шокировало ее. – Ты не понимаешь? Миссис Клэрборн звонила, чтобы пригласить тебя на ужин. За тобой заедут в шесть двадцать. Ужин начинается ровно в шесть тридцать.

– Вы сказали ей, что я приду?

– Ну конечно! Как ты можешь подумать о том, чтобы не пойти? – спросила миссис Пенни. Она с минуту смотрела на меня, ее лицо дергалось. – Ведь ты пойдешь, правда?

– Я немного нервничаю, – созналась я.

– Ну, это все естественно, дорогая, – проговорила пожилая женщина с облегчением. – Какая честь. И это одна из моих девочек! – воскликнула она, хлопая в ладоши. Ее улыбка внезапно улетучилась. – Но мне придется наказать твою учительницу рисования. Ей следовало знать.

– Нет, вы не должны этого делать, миссис Пенни. Если вы ее накажете, я не пойду к миссис Клэрборн, – пригрозила я.

– Что?

– Я скажу мисс Стивенс о правилах и прослежу за тем, чтобы мой отец дал соответствующее разрешение, но я не хочу, чтобы у нее были из-за меня неприятности, – твердо заявила я.

– Что ж… Я… Если узнает миссис Айронвуд…

– Она не узнает.

– Ладно… Только обязательно скажи своей преподавательнице и получи разрешение, – сдалась миссис Пенни. Она помолчала, и счастливая улыбка снова вернулась на ее лицо. – А теперь пойди-ка выбери что-нибудь миленькое, чтобы надеть на ужин. Я прослежу за тем, чтобы машина была здесь в шесть двадцать. Мои поздравления, дорогая. Одна из моих девочек… моих девочек, – бормоча это, экономка заторопилась прочь.

Я перевела дух. Я ничего не могла поделать, меня всю трясло. Как странно, подумалось мне. Это всего лишь ужин. Мне ведь не придется сдавать экзамен или проходить собеседование.

Но теперь, когда мне стала известна мрачная история Клэрборнов и причина слепоты Луи, я не могла не спрашивать себя: зачем я пошла на звук этой нежной, печальной музыки и вошла в ту комнату?

Естественно, удержать в секрете мое приглашение оказалось невозможным, даже если бы я и хотела. Миссис Пенни преисполнилась решимости оповестить всех об этом, и через некоторое время все девочки в общежитии знали о звонке миссис Клэрборн. Жизель пришла в дурное расположение духа. Она думала, что я знала об этом еще во время чая, но скрыла от нее.

– Мне приходится узнавать о моей сестре от посторонних, – заворчала Жизель, вкатывая кресло к нам в комнату. Как обычно, Саманта стояла рядом с ней, готовая по первому зову исполнять ее просьбы.

– Я только что вернулась с этюдов. Мы были на реке с мисс Стивенс. Так что я сама только что об этом узнала, Жизель.

– Целый день на этюдах с мисс Стивенс. Прелестно. Она посмотрела на платья, которые я разложила на кровати, чтобы выбрать одно из них с помощью Эбби.

– Все выглядит так, словно ты спланировала это заранее. Ты, должно быть, знала об этом.

– Нет, не знала. Я только что достала платья, правда, Эбби?

– Да, – отозвалась та, не спуская взгляда с раздраженной Жизель.

– А почему она приглашает только тебя? – потребовала ответа сестра.

– Не знаю, – призналась я.

– Потому что ее внук хочет, чтобы ты пришла, так? – быстро продолжала она. Иногда от нее ничего невозможно было скрыть. Ее ум так часто пробирался через лабиринты интриг и разочарований, что порой она угадывала ходы лучше профессионального шпиона.

– Думаю, так, – согласилась я.

– Он тебя даже не видел и хочет снова с тобой встретиться. Чем вы там вдвоем занимались?

– Жизель! – Я переводила взгляд с Эбби на Саманту, потом на сестру. – Мы ничего не делали. Я поговорила с ним пару минут, послушала, как он играет, и ушла. Я и так нервничаю из-за этого всего, так что не усугубляй положение. Правда в том, что я и идти-то не хочу, но миссис Пенни сделала из этого событие века.

– Мне нравится светло-голубое платье, – сказала Эбби. – Оно элегантное, но не слишком парадное.

– О, это просто замечательно для скромного ужина со слепым парнем, – съехидничала Жизель, не спуская с меня глаз. – Ты там будешь чревоугодничать, а нам остается довольствоваться местной дрянью.

– Мы едим не дрянь, – вспыхнула Эбби.

– Судя по всему, ты к такому привыкла, – парировала Жизель. – Увези меня отсюда, Саманта. Здесь воздух благоухает богатством, это слишком для наших бедных ноздрей.

Эбби побелела и хотела было ответить Жизель хлесткой фразой, но я посмотрела на нее и покачала головой.

– Не расстраивайся, Эбби, – посоветовала я. – Именно этого она и добивается.

– Ты права, – отозвалась моя подружка, и мы снова вернулись к моему гардеробу.

Голубое платье было элегантным. Вырез сердечком открывал буквально на дюйм впадинку между грудями, но мы решили, что с моей золотой цепочкой и медальоном выглядеть он будет скромным. Эбби одолжила мне пару золотых сережек и золотой браслет. Мы решили, что мне следует зачесать волосы назад и заколоть их. Я легко провела по губам помадой и обрызгала себя одеколоном с запахом жасмина, который мне одолжила миссис Пенни, и, наконец, вышла в холл ждать машину. Миссис Пенни оглядела меня в последний раз и выразила одобрение моему внешнему виду.

– Это исторический момент, – продолжала она. – Запомни каждую деталь. Мне не терпится услышать об этом. Я буду тебя ждать, хорошо?

– Да, миссис Пенни, – согласилась я.

Эбби улыбнулась мне:

– Хорошо проведи время.

– Спасибо, но я так нервничаю, что дрожу, словно кролик.

– Тебе не о чем волноваться, – заверила Эбби и подмигнула мне. – Твой талисман на счастье все еще с тобой?

Я засмеялась. Я спрятала талисман в туфлю, и он остался со мной.

– Машина пришла, – объявила миссис Пенни. Я заторопилась на улицу. Бак ждал возле машины, открыв для меня дверцу. Когда он обернулся ко мне, его глаза расширились, в них мелькнуло одобрение, но он ничего не сказал. Я забралась в машину, а Бак торопливо обошел ее и сел за руль. Миссис Пенни стояла на ступеньках и махала нам рукой, пока мы трогались с места. Когда машина отъехала подальше, Бак повернулся ко мне:

– Ты очень мило выглядишь.

– Спасибо.

– Я здесь всего три года, – продолжал он, – но впервые везу девушку из «Гринвуда» на ужин в особняк. Ты родственница Клэрборнов?

– Нет, – ответила я и засмеялась.

Когда мы приехали в усадьбу, он торопливо подошел и открыл передо мной дверцу.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Желаю приятно провести время.

Я улыбнулась в ответ и торопливо стала подниматься по ступеням. Дверь открылась прежде, чем я успела подойти к ней. Отис кивнул мне.

– Добрый вечер, мадемуазель, – приветствовал он меня, склоняясь в поклоне еще ниже обычного.

– Добрый вечер.

Я вошла, дворецкий закрыл дверь.

– Прошу сюда, мадемуазель.

Дворецкий повел меня по коридору, потом мы повернули направо, и следующий коридор привел нас в глубь западного крыла – к столовой. В отличие от других частей дома, это крыло было сумрачней. На стенах – темные обои, на окнах – темные занавеси, пол покрывал темный ковер. Картины на стенах представляли собой мрачные изображения сцен на реке и в протоке, затянутой призрачным испанским мхом, покачивавшимся под порывами сумеречного ветра, и Миссисипи в самом широком своем месте, ее вода цвета ржавчины, корабли и лодки влекут за собой собственную тень. Среди портретов, попавшихся мне на глаза, преобладали изображения суровых предков, взирающих на зрителя с выражением неодобрения и осуждения.

Один конец длинного дубового стола накрыли на три персоны. Стол освещали два серебряных канделябра с белыми свечами, трепетали язычки пламени. Люстра над столом чуть светилась. Отис подошел к стулу справа от меня и отодвинул его, показывая мне мое место.

– Благодарю вас, – произнесла я.

– Мадам Клэрборн и месье Клэрборн сейчас будут, – объявил дворецкий и оставил меня сидеть в одиночестве в торжественной комнате. Очень долго царила мертвенная тишина, а затем я услышала знакомое постукивание трости миссис Клэрборн, пока она шла по коридору и поворачивала в столовую.

Она надела длинное, почти до лодыжек, черное платье. Угольный цвет ее наряда лишь больше подчеркивал серебро остановившихся часов, висевших у нее на груди. В ее прическе ничего не изменилось, но хозяйка дома сменила бриллиантовые серьги на жемчужные и надела браслет с жемчугом. Ее пальцы по-прежнему унизывали все ее кольца.

– Добрый вечер, – произнесла миссис Клэрборн, проходя на свое место во главе стола.

– Добрый вечер. – После того как Отис подвинул ей кресло и пожилая женщина села, я добавила: – Благодарю вас за то, что вы пригласили меня на ужин.

– Это не я, – быстро проговорила она. Сейчас я видела ее близко, и ее нос показался мне еще острее. Ее бледная кожа выглядела почти прозрачной. Я могла видеть тоненькие голубые вены на щеках и висках, а полоска усов над верхней губой стала ярче и темнее. Она благоухала жасмином, забивая аромат моего одеколона.

– Я не понимаю, – сказала я.

– На этом настоял мой внук. Как правило, я не приглашаю на ужин девушек из школы. Слишком немногие из них этого заслуживают, – пояснила старуха. – Я не знала, что вы выходили и встречались с ним во время чая.

– Я услышала, как ваш внук играет на рояле, когда ходила в туалетную комнату и…

– Миссис Пенни должна была ясно дать понять, что я…

– Бабушка, ты же не станешь себя плохо вести, правда? – услышали мы. Я обернулась и увидела стоящего на пороге Луи. В отличие от миссис Клэрборн у него не было трости, которая помогала бы ему передвигаться по коридорам и комнатам, и, насколько я поняла, у него не было и провожатого.

Луи выглядел очень красивым в пиджаке и черном галстуке, волосы он зачесал назад.

– Я не веду себя плохо, – пробормотала миссис Клэрборн. Ее внук улыбнулся и подошел точно к своему месту за столом.

– Не стоит удивляться, Руби, – пояснил он, ожидая, пока Отис отодвинет ему стул. – Я так давно хожу по этому дому одной и той же дорогой, что протоптал колею в этих полах, и никому не позволено ничего менять в этих комнатах.

– Вот почему я не разрешаю гостям заходить в эту часть дома, – быстро вставила миссис Клэрборн. – Если кто-то передвинет стул или развернет стол…

– Да зачем же кому-то, особенно Руби, делать это, бабушка? – поинтересовался Луи. Та вздохнула и кивнула дворецкому, который начал ужин с того, что налил каждому по бокалу воды.

– Разве сегодня не подадут вина? – забеспокоился Луи.

– Я не угощаю вином девочек из «Гринвуда», – твердо ответила миссис Клэрборн.

Луи спрятал улыбку.

– Но, бабушка, ведь сегодня у нас особенный ужин?

– К несчастью, да, – отозвалась пожилая женщина и повернулась ко мне. – Луи также настоял на том, чтобы в меню сегодня были акадийские блюда.

– Я сам ей скажу, – пылко заговорил тот. – Мы начнем с ракового супа, затем будет гумбо с уткой. А на десерт я заказал апельсиновое крем-брюле, любимое блюдо в Новом Орлеане.

– Звучит замечательно, – сказала я. Миссис Клэрборн тяжело вздохнула, потом неохотно кивнула, и ужин начался. Хозяйка дома говорила мало. Луи хотел узнать о моих картинах и попросил меня описать ту, что была продана через художественную галерею во Французском квартале. Он никогда не был на протоке и хотел послушать о жизни на болотах. Множество раз, пока мы беседовали, миссис Клэрборн прищелкивала языком и неодобрительно поглядывала на меня, особенно когда я описывала бабушку Катрин и ее знахарство.

– Интересно, смог бы знахарь помочь мне вновь видеть, – громко заметил Луи. Его бабушка в ответ разразилась целой тирадой:

– Я не пущу шарлатанов в этот дом. Вся округа наводнена лжелекарями и бездельниками. К сожалению, река привлекает людей такого сорта с тех пор, как появились первые колонисты. У тебя лучшие доктора.

– Которые мне ничем не помогли, – с горечью заметил Луи.

– Они помогут. Мы должны… – миссис Клэрборн замолчала, не закончив фразы.

Луи медленно повернулся к ней и улыбнулся:

– Верить? Это ты собиралась сказать?

– Нет. Да. Верить в науку, в медицину, а не в мумбо-юмбо. В следующий раз, знаешь ли, мы будем ужинать с человеком, верящим в вуду, – бросила миссис Клэрборн. Я затаила дыхание. На мгновение воцарилась тишина, потом Луи рассмеялся.

– Как ты заметила, у моей бабушки обо всем строгие суждения. Так легче жить, – печально добавил он. – Мне самому и думать не нужно.

– Никто никогда не говорил, что ты не можешь думать сам, Луи. Разве я не согласилась пригласить эту юную леди на ужин?

– Да. Спасибо, бабушка. – Луи повернулся ко мне. – Тебе понравилась еда?

– Это было божественно.

– Так и должно было быть. У меня самый лучший повар в Батон-Руже.

– Тебе хочется послушать, как я играю? – спросил Луи.

– С удовольствием послушаю.

– Хорошо. Ты извинишь нас, бабушка?

– Я приказала школьному шоферу заехать за девушкой ровно в девять. У учениц «Гринвуда» есть домашние задания, и у них строго определенное время для отхода ко сну.

– Я сделала все домашние задания, – быстро вставила я.

– Но тебе все-таки следует вернуться пораньше в твое общежитие, – настаивала миссис Клэрборн.

– Который сейчас час, бабушка? – поинтересовался Луи. – Который час? – требовательно повторил он. Я затаила дыхание. Неужели она скажет: пять минут третьего?

– Отис, который час? – окликнула миссис Клэрборн дворецкого, стоящего в дверях.

– Половина восьмого, мадам.

– Тогда у нас достаточно времени, – констатировал Луи. – Пойдем в музыкальный салон. – Он встал.

Я посмотрела на миссис Клэрборн, сидевшую с очень несчастным видом, и тоже поднялась с места.

– Благодарю вас за превосходный ужин, миссис Клэрборн.

Ее тонкие губы изогнуло гротескное подобие улыбки.

– Да, пожалуйста, – быстро откликнулась она. Луи согнул локоть, и я, обойдя стол, просунула свою руку под его.

– Так, любимые духи бабушки, – заметил он с улыбкой. – Кто-то тебе подсказал, не правда ли?

– Миссис Пенни, наша экономка, – призналась я. Луи засмеялся и повел меня из столовой в свою студию. Он так уверенно шел по дому, словно все видел. Когда мы вошли в комнату, молодой человек без колебаний подошел прямо к роялю.

– Садись рядом, – предложил Луи, давая мне место на своей скамеечке. Я села, и он заиграл что-то нежное и негромкое. Казалось, мелодия перетекала на клавиши из его пальцев. Его тело слегка покачивалось, плечом он касался моего плеча. Я смотрела на его лицо, пока он играл, и заметила легкие движения его губ и век. Луи доиграл пьесу до конца, но его пальцы оставались на клавишах, словно музыка все еще изливалась из него.

– Как красиво, – негромко проговорила я.

– Мой преподаватель музыки… обычно он так серьезен… считает, что моя слепота заставляет меня играть эмоциональнее. Иногда в его голосе почти слышна зависть. Он как-то признался мне, что надевает на глаза повязку, когда играет в одиночестве. Представляешь?

– Да.

Его пальцы лежали на клавишах, его тело чуть наклонилось вперед, чтобы он мог снова начать играть, но вместо этого Луи продолжал говорить:

– Никогда раньше… девушка… молодая женщина… не была так близко ко мне, – признался он. – Никогда так близко.

– Почему? Луи засмеялся.

– Почему? – Его улыбка увяла. – Не знаю. Наверное, я боялся.

– Боялся?

– Быть в невыигрышном положении. Ради моей бабушки, куда в большей степени, чем ради самого себя, я делаю вид, что со мной все в порядке. Конечно, она никогда не видит, как я нащупываю себе дорогу. Я в этом уверен. Она не слышит моих рыданий. Я и не помню, когда в последний раз бабушка видела меня плачущим. Мы тут все притворяемся. Я уверен, что ты заметила. Мы делаем вид, что все отлично. Как будто ничего не произошло. Но я устал притворяться, – заявил он, поворачиваясь ко мне. – Мне хочется немного реального. Разве это плохо?

– Конечно нет.

– Когда ты в первый раз пришла сюда, я что-то услышал в твоем голосе, что-то честное и правдивое, отчего почувствовал себя лучше, что дало мне надежду. Это было так, словно… я мог видеть тебя, – говорил он. – Я знаю, что ты красива.

– Да нет, это не так. Я…

– Нет, ты красива. Я могу распознать это по тому, как с тобой говорит бабушка. Моя мать была красивой, – быстро добавил Луи. Я перестала дышать. Мое сердце заколотилось. Не собирается ли Луи рассказать мне ту трагическую историю? – Ты не будешь возражать, если я дотронусь до твоего лица, волос?

– Нет, – ответила я, и его пальцы, прикоснувшись к моим вискам, медленно, осторожно очертили линии моего лица, пробежали по губам и спустились к подбородку.

– Красавица, – шепнул Луи. Он прищелкнул языком. Кончики его пальцев заскользили вниз по моей шее, дошли до ключицы. – У тебя такая мягкая кожа. Можно мне продолжить?

У меня перехватило горло. Сердце тяжело билось в груди. Я смутилась, но боялась противоречить ему. Он казался таким отчаявшимся.

– Да, – шепнула я. Его пальцы скользнули по краю выреза и нащупали ложбинку между грудями. Дыхание Луи участилось. Его ладони обняли мои груди, пальцы шевелились так, словно он был скульптором, ваяющим их. Потом он коснулся моих ребер, талии, и пальцы его снова поднялись вверх. Он накрыл ладонями мою грудь.

И вдруг отдернул их, словно его ударило током, и опустил голову.

– Все в порядке, – сказала я. Вместо ответа Луи положил руки на клавиши и заиграл, на этот раз громко и твердо. По его виску заструился пот, дыхание участилось. Он явно пытался вымотать себя. Наконец музыка оборвалась, Луи ударил ладонями по клавишам.

– Прости меня, – заговорил он. – Мне не следовало просить бабушку приглашать тебя сюда.

– Почему?

Он медленно повернул голову.

– Потому что это сущая мука, – ответил Луи. – Мне скоро тридцать один, а ты первая женщина, к которой я прикоснулся. Бабушка и моя кузина держали меня в нафталине, – с горечью добавил он. – Если бы я не вышел из себя, бабушка вряд ли пригласила бы тебя сегодня.

– Это ужасно. Вы не должны быть пленником в собственном доме.

– Да, я своего рода узник, но не этот дом – моя тюрьма. Мои собственные мысли не дают мне покоя! – воскликнул он, закрывая лицо руками. Луи глубоко вздохнул. Я положила руку ему на плечо. Он оторвал руки от лица и спросил:

– Ты не боишься меня? Я не вызываю у тебя отвращения?

– Что вы!

– Ты испытываешь ко мне жалость, так? – с горечью спросил Луи.

– В какой-то мере, да, но я также ценю ваш талант, – добавила я.

Выражение лица Луи смягчилось, он перевел дух.

– Я хочу снова видеть, – сказал он. – Мои доктора уверяют, что я боюсь этого. Ты думаешь, это возможно?

– Полагаю, что да.

– Тебе приходилось убегать от чего-то, что тебе не хотелось видеть?

– О да, – заверила я.

– Ты мне как-нибудь об этом расскажешь? Ты придешь снова?

– Приду, если вам этого хочется.

Луи улыбнулся:

– Я сочинил для тебя мелодию. Хочешь послушать?

– Вы сделали это? Конечно, хочу.

Луи заиграл. Это была певучая музыка, странным образом заставившая меня вспомнить о протоке, воде, прекрасных птицах и цветах.

– Как красиво, – сказала я, когда Луи кончил играть. – Мне нравится.

– Я назвал эту мелодию «Руби». Мой преподаватель записывает ноты. Когда ты придешь в следующий раз, я дам тебе копию, если хочешь.

– Да, спасибо.

– Мне хотелось бы узнать о тебе побольше… Особенно о том, как ты умудрилась вырасти среди акадийцев, а потом попасть в благополучную креольскую семью, живущую в Садовом районе.

– Это долгая история.

– Хорошо, – сказал Луи. – Хорошо бы это было как сказки Шехерезады из «Тысяча и одной ночи»… История, которая длится бесконечно, и ты будешь приходить сюда снова и снова.

Я засмеялась, и Луи снова провел пальцами по моему лицу, дольше задержавшись на губах.

– Можно мне поцеловать тебя? – спросил он. – Я никогда в жизни не целовал девушку.

– Да, – ответила я, не слишком уверенная в том, что ему следует разрешать такие вольности. Луи наклонился ко мне, и я помогла ему найти мои губы. Поцелуй был коротким, но у него участилось дыхание. Его руки нашли мою грудь, он снова склонился ко мне, чтобы поцеловать. На этот раз его губы дольше прижимались к моим, а его пальцы, словно перышком, ласкали мою грудь. В раздражении он пытался убрать ткань платья с груди.

– Луи, мы не должны…

Это прозвучало для него, словно пощечина. Он не только отодвинулся от меня, но даже встал со скамейки.

– Да, мы не должны. Тебе лучше уйти, – сердито произнес он.

– Я не хотела…

– Чего? – крикнул Клэрборн. – Заставить меня почувствовать себя идиотом? Так это произошло. Я возбудился, разве не так? – спросил он.

Мне хватило одного взгляда, чтобы убедиться в этом.

– Луи!

– Просто скажи моей бабушке, что я устал, – приказал молодой человек. Его руки безжизненно повисли вдоль тела, он повернулся и пошел к двери.

– Луи, подождите, – окликнула я, но он не остановился. Луи торопился уйти. Меня пронзила жалость к нему. Я подошла к двери и выглянула в коридор. Казалось, темнота поглотила его, и он исчез в одно мгновение. Я прислушалась к звуку его шагов, но ответом мне была тишина. Из любопытства я прошла дальше по западному крылу дома, мимо другой гостиной, поменьше, повернула за угол, остановилась у первой двери и осторожно постучала.

– Луи?

Ответа не последовало, но я все-таки повернула ручку. Дверь открылась, и передо мной оказалась большая красивая спальня – кровать с балдахином, москитная сетка спущена. В комнате стоял душный, насыщенный запах, и я увидела, что все цветы в вазах увяли. Горели две маленькие лампочки, напоминавшие старые керосиновые лампы. Они стояли на тумбочке у кровати. Их света было достаточно, чтобы увидеть, что кто-то лежит в постели, но, приглядевшись внимательнее, я поняла, что это лишь женская ночная рубашка.

Я уже собиралась закрыть дверь, как вдруг с треском распахнулась дверь из смежной комнаты справа и появился Луи. Я хотела окликнуть его, но он, тяжело вздохнув, прижал кулаки к глазам и рухнул на колени. Сцена лишила меня дара речи. Я стояла, дрожа, на пороге. Луи обхватил свои плечи руками, какое-то время покачиваясь из стороны в сторону, потом, опершись о косяк, поднялся. С опущенной головой он повернулся и закрыл дверь. Я подождала немного, еще раз оглядела спальню, вышла в коридор и тихо притворила за собой дверь.

Почти крадучись, я вернулась обратно к центральной части дома и вошла в гостиную, где мы пили чай в прошлый раз. Миссис Клэрборн сидела в кресле, глядя на портрет мужа.

– Прощу прощения, – заговорила я. Старуха медленно обернулась. Мне показалось, что по ее бледным щекам текут слезы. – Луи сказал, что он устал, и ушел к себе.

– Отлично, – ответила миссис Клэрборн, вставая. – Твой шофер ждет тебя, чтобы отвезти обратно в общежитие.

– Еще раз спасибо за ужин, – поблагодарила я. На пороге возник Отис, словно материализовался из воздуха, и открыл передо мной дверь.

– Спокойной ночи, мадемуазель, – проговорил он, кланяясь.

– Спокойной ночи.

Я торопливо вышла и побежала по ступенькам вниз, к машине. Тут же появился Бак и открыл передо мной дверцу.

– Хорошо провела время? – спросил он.

Я не ответила, села в машину, и мистер Мад захлопнул дверцу. По дороге я все оглядывалась на особняк. «Луи и его бабушка были так богаты и влиятельны, как никакая другая семья из тех, что я знала или узнаю, – думала я, – но это не означает, что несчастье обойдет их стороной».

Как же мне хотелось, чтобы бабушка Катрин была жива. Я бы тайком провела ее сюда как-нибудь ночью, она бы коснулась Луи, и он снова смог бы видеть и позабыл бы свою печаль. И спустя годы я бы пришла на его концерт, чтобы послушать, как он играет. Перед концом программы он бы встал и объявил, что сейчас сыграет пьесу, написанную им специально для одного человека.

– Пьеса называется «Руби», – скажет он и коснется клавиш. А я почувствую себя так, словно иду в свете юпитеров.

Бабушка сказала бы, что все эти мечты – мыльные пузыри. Но потом покачала бы грустно головой и добавила:

– Ты хотя бы можешь мечтать. А этот бедный мальчик! Он живет в доме, лишенном мечты. Он на самом деле живет в кромешной ночи.

7

ТАК МНОГО ПРАВИЛ

Когда я вернулась, миссис Пенни, как и обещала, дожидалась меня в холле общежития. Она вскочила с кресла, подбежала ко мне поздороваться. Ее глаза сияли возбуждением и надеждой.

– Как прошел ужин? – воскликнула она.

– Все прошло очень мило, миссис Пенни, – ответила я, глядя поверх ее плеча на девочек из отсеков А и Б, смотревших телевизор. Многие с любопытством повернули головы в мою сторону.

– И только-то? – с разочарованием спросила экономка. Миссис Пенни казалась маленькой девочкой, которой не купили мороженого. Я знала, что она ожидает от меня восхвалений, потока эпитетов, но у меня не было настроения. – Что подавали к столу у миссис Клэрборн?

– Блюдо из креветок, – ответила я, не упоминая об акадийском рецепте. – А, и еще на десерт апельсиновое крем-брюле, – добавила я. Это понравилось миссис Пенни.

– Я надеялась, что она сделает нечто особенное. А что вы делали потом? Сидели и разговаривали в той самой гостиной, где мы пили чай, или вы отправились в один из внутренних двориков под стеклянным куполом?

– Я слушала, как Луи играет на рояле. Потом он устал, и я вернулась, – подвела я итог.

Миссис Пенни кивнула.

– Тебе была оказана честь, – сказала она, – очень высокая честь. Ты можешь гордиться собой.

За то, что меня пригласили на ужин? Разве не больше чести в том, чтобы написать хорошую картину или получить высокие оценки в школе? Я хотела спросить об этом, но лишь улыбнулась в ответ и попросила разрешения уйти.

Когда я пришла к себе, Жизель и окружившие ее Саманта, Кейт и Джеки расположились в комнате отдыха. По румянцу на щеках девочек я сообразила, что моя сестра описывает один из своих сексуальных подвигов в Новом Орлеане. Мое появление заставило их с досадой повернуть головы, но я не собиралась к ним присоединяться.

– Смотрите-ка, кто вернулся, – ехидно заметила Жизель. – Принцесса «Гринвуда».

Все засмеялись.

– Как прошел вечер, принцесса?

– Почему бы тебе не прекратить валять дурака, сестрица? – отозвалась я.

– Ах, прошу прощения, принцесса. Я и в мыслях не держала оскорбить ваше королевское высочество, – продолжала та, ее слова сопровождались смехом ее фэн-клуба. – Мы бедные, мелкие сошки, очень скучали за ужином, если не считать того, что я случайно облила горячим супом Петти Деннинг. – Все снова засмеялись. – Как Луи? Расскажи нам хотя бы об этом.

– Очень мил, – ответила я.

– Не обжимались ли вы с ним в темноте? – спросила Жизель. Вопреки моему желанию мои щеки залились румянцем. Глаза Жизель округлились. – Обжимались? – настаивала она.

– Прекрати! – простонала я и быстро ушла в свою комнату. Эбби подняла глаза от учебника, удивленная моим резким вторжением.

– Что случилось?

– Это Жизель, – просто ответила я, и моя подружка понимающе хмыкнула. Она села и, закрыв книгу, положила ее на колени.

– Как прошел вечер?

– Ах, Эбби! – воскликнула я. – Все было таким… таким странным. Миссис Клэрборн вовсе не хотела, чтобы я приходила.

Эбби кивнула, словно уже знала об этом.

– А Луи?

– Он переживает Глубокую душевную боль… Такой талантливый, чувствительный, а внутри все перекручено и перепутано. Так бывает, когда водоросли и тина опутывают винт моторной лодки, – проговорила я, потом села и рассказала Эбби обо всем, что произошло. Мы обе погрустнели. Когда мы разделись и легли в постель, то еще долго не спали, говоря о нашем прошлом. Я больше рассказала ей о Поле, о своем горе, когда узнала, что парень, в которого я была так влюблена, оказался на самом деле моим сводным братом. Эбби сравнила ужасную шутку, которую со мной сыграла судьба, с тем, что ей довелось узнать о самой себе и своих родственниках.

– Судя по всему, мы обе пострадали от событий, которые не могли контролировать… Словно нас заставили платить за грехи наших родителей и дедушек с бабушками. Это так несправедливо. Нам всем следовало бы начинать с чистой страницы.

– Даже Луи, – заметила я.

– Да, – задумчиво отозвалась Эбби, – даже Луи. Я закрыла глаза и заснула, вспоминая его композицию под названием «Руби».

Следующая неделя началась без всяких событий, обещая превратиться в рутину. Казалось, даже Жизель успокоилась и понемногу занималась. Я заметила большие перемены в ее поведении, когда она была в школе. На тех двух занятиях, что мы проводили вместе, моя сестра была спокойной и внимательной. Она удивила меня, когда остановила своих подружек на полпути после урока английского, чтобы заставить Саманту поднять кусок жевательной резинки, брошенный кем-то у фонтанчика с водой. Конечно, она по-прежнему царствовала над своим окружением в кафетерии, откинувшись назад в кресле, словно герцогиня, чьим словам следовало внимать с превеликим почтением, говоря то об одной, то о другой девочке, обычно насмешливо, что порождало общий смех ее вечно шумного окружения.

Но тот сарказм, с которым она отвечала на вопросы на занятиях, высмеивание учителей и домашних заданий исчезли и из ее речей, и из поведения. Дважды, когда миссис Айронвуд появлялась в коридоре, чтобы посмотреть на учениц во время перемены, Жизель заставляла Саманту остановиться, чтобы поприветствовать Железную Леди, которая в ответ одобрительно кивала.

Наблюдая за необычно хорошим поведением сестры, я чувствовала себя так, словно присматриваю за молоком, которое может убежать. Вот-вот оно запузырится, перехлестнет через край и зальет огонь. Я достаточно долго прожила в одном доме с Жизель, чтобы не верить ее обещаниям, улыбкам, приятным словам – всему, что слетало с ее коварно изогнувшихся губ.

То, что произошло дальше, казалось никак с этим не связанным. Мне пришлось бы изучить все закоулки дьявольского ума моей сестры, прежде чем я смогла бы понять ее истинные цели. В конечном счете все происходило из-за изначального нежелания Жизель ехать в «Гринвуд». Несмотря на ее внешне хорошее поведение, она все еще была огорчена этим и, как я потом выяснила, преисполнилась решимости вернуться обратно к старым друзьям и времяпрепровождению.

В среду утром, когда я была на занятиях по социологии, меня вызвали к миссис Айронвуд. Когда кого-то из класса требовали к Железной Леди, остальные смотрели на девушку с жалостью, испытывая при этом тайное облегчение, что вызвали не их. После одного свидания с нашей директрисой я понимала их страх. Тем не менее я постаралась скрыть волнение, выходя из класса. Естественно, мое сердце громко бухало, когда я подошла к кабинету. Одного взгляда на миссис Рэндл мне хватило, чтобы понять – у меня неприятности.

– Одну минуту, – бросила она, словно на нее распространялись эмоции миссис Айронвуд, и секретарша как зеркало отражала ее настроение, ее мысли, гнев и удовольствие. Она постучала в дверь и на этот раз прошептала мое имя. Затем закрыла дверь и вернулась к столу, оставляя меня стоять в ожидании. Миссис Рэндл не поднимала глаз от бумаг. Я переступила с ноги на ногу и глубоко вздохнула. Спустя ровно минуту миссис Айронвуд открыла дверь.

– Заходи, – скомандовала она и сделала шаг назад. Я посмотрела на миссис Рэндл, поднявшую и тут же снова опустившую глаза, словно смотреть на меня так же опасно, как жене Лота оглядываться на Содом, – можно было превратиться в соляной столп.

Я вошла в кабинет миссис Айронвуд. Она закрыла дверь и широким шагом направилась к креслу.

– Садись, – последовала новая команда. Я села и стала ждать. Железная Леди бросила на меня тяжелый взгляд и начала: – Я вправе ожидать, что мои ученицы читают правила поведения в школе «Гринвуда», особенно новенькие, получающие хорошие отметки. Я права? – спросила она.

– Да, я думаю, так, – ответила я.

– Ты это сделала?

– Да, хотя и не заучила их наизусть, – добавила я, может быть, слишком резко, потому что глаза директрисы превратились в щелки, лицо побелело, особенно в уголках губ. Она заговорила снова, морщина на ее лбу стала глубже.

– Я не требую заучивать правила наизусть таким образом, чтобы повторять слово в слово. Я требую, чтобы их прочли, поняли и подчинялись им. – Она выпрямилась, бросила на стол руководство, пролистала страницы и потом снова отбросила книгу.

– Отдел семнадцатый, параграф второй, касающийся уходов с территории «Гринвуда». Прежде чем ученица может покинуть территорию школы, она должна получить особое разрешение, подписанное родителями, вложенное в ее личное дело, находящееся у администрации. Оно должно быть датировано и подписано.

Причина этого проста, – продолжала директриса, подняв глаза от руководства. – Мы берем на себя определенную ответственность, принимая девочек в школу. Если с вами случится нечто ужасное, когда вы не под нашим присмотром, только нас будут винить в том, что мы позволили вам разгуливать там, где вздумается. Обычно я не считаю нужным объяснять наши причины, но в данном случае, учитывая твою особую историю, я сделала это, чтобы не было разговоров о том, что я к тебе придираюсь. Твоей преподавательнице следовало знать об этом, когда она возила тебя в своем автомобиле. Ее уже за это наказали, и замечание записано в ее личном деле. Когда подойдет срок возобновлять с ней контракт, это сыграет свою роль.

Я смотрела на миссис Айронвуд во все глаза. Мне было тяжело дышать, казалось, я захлебываюсь под стремительным напором событий. Ясно, миссис Пенни выдала меня, думала я, хотя обещала этого не делать. А теперь она навлекла неприятности и на меня, и на мисс Стивенс.

– Это нечестно. Мисс Стивенс только хотела дать мне возможность писать. Мы не ходили в какое-то ужасное место. Мы…

– Она приглашала тебя на ленч, разве не так? – поинтересовалась Железная Леди, буравя меня глазами.

– Да. – У меня в груди начал разрастаться ком, причиняя боль.

– А если бы ты отравилась едой? Кто, по-твоему, был бы виноват? Мы, – ответила она сама на свой вопрос. – Да твои родители могли подать на нас в суд!

– Это же не забегаловка. Это был…

– Дело не в этом, не так ли? – Миссис Айронвуд выпрямилась и вперила в меня взгляд своих стальных холодных глаз. – Знаю я вашу породу, – презрительно добавила она.

Бросая вызов ее презрению, я выпалила:

– Почему вы так говорите? Я не «порода». Я личность, индивидуальность, как и все те, кто посещает эту школу.

Миссис Айронвуд рассмеялась.

– Едва ли, – ответила она. – Ты единственная девушка с довольно безнравственным прошлым. Ни одна из других моих учениц не имеет и пятнышка в семейной истории. На самом деле, почти восемьдесят процентов учениц этой школы происходят из семей, которые могут проследить свою родословную до одной из «Filles à la Cassette», или Девушек со шкатулками, привезенных когда-то в Луизиану.

– Мой отец тоже может проследить свою родословную до одной из них, – заметила я, хотя сама никогда не придавала значения подобным вещам.

– Но твоя мать была из акадийцев. Да что там, она, вероятно, была сомнительной полукровкой. Нет, – продолжала Железная Леди, качая головой, – я знаю вашу породу, такой тип людей. Ваше плохое поведение более коварно, более изощренно. Вы быстро понимаете, кто наиболее уязвим, у кого есть какая-то слабость, и вы играете на этой слабости, словно болотный паразит, – добавила она.

Мое лицо горело так сильно, что мне казалось – моя голова сейчас взорвется. Но прежде чем я смогла ответить, директриса сказала нечто такое, что дало мне возможность понять истинную причину моего вызова.

– Например, ты смогла воспользоваться слабостью моего двоюродного брата Луи и добиться от моей тетки приглашения на ужин.

Я побледнела.

– Это неправда, – выдавила я.

– Неправда? – миссис Айронвуд застенчиво улыбнулась. – Многие молодые женщины мечтали завоевать сердце Луи и стать той, кто унаследует огромное состояние, эту школу, всю собственность. Молодого слепого мужчину вряд ли можно назвать выгодным приобретением, не так ли? Но он очень уязвим. Вот почему мы так осторожно выбираем тех, кто встречается с ним. К несчастью, ты смогла произвести на него впечатление, и моя тетя ничего об этом не знала. Но не думай, что из этого что-нибудь получится, – предупредила миссис Айронвуд.

– У меня не было такого намерения. Я даже не хотела идти на ужин в особняк, – добавила я. Глаза миссис Айронвуд округлились от удивления, ее губы искривила скептическая усмешка. – Я не хотела, но мне стало жаль Луи…

– Тебе стало жаль Луи? Тебе? – Она холодно расхохоталась. – Не волнуйся о Луи, – сказала директриса. – С ним будет все в порядке.

– Нет, не будет. Это неправильно – держать его взаперти в доме, словно бабочку в коконе. Ему надо встречаться с людьми… Особенно с молодыми женщинами и…

– Да как ты смеешь с таким бесстыдством и дерзостью говорить о том, что хорошо для моего кузена, а что нет! Я не потерплю от тебя ни единого слова о нем. Это понятно? Понятно? – завизжала миссис Айронвуд.

Я отвернулась. Мои глаза наполнились слезами гнева и обиды.

– А теперь, – продолжала директриса, – раз всему кампусу стало известно – а я в этом уверена, – что ты нарушила главу семнадцатую правил поведения, то тебя следует наказать. Подобное нарушение оценивается в двадцать штрафных баллов и автоматически влечет за собой лишение всех развлечений в течение двух недель. Тем не менее, так как это твое первое нарушение и часть вины за это лежит на твоей преподавательнице, я сокращу наказание до одной недели. С сегодняшнего дня до конца срока сразу после занятий ты должна отправляться в общежитие и оставаться там во время выходных дней. Если ты нарушишь это предписание хотя бы на одну минуту, у меня не останется другого выхода, как только исключить тебя из «Гринвуда». Это отразится и на твоей изувеченной сестре.

Ледяные слезы текли по моим щекам. Губы дрожали, в горле саднило, словно я проглотила кусок угля.

– Теперь ты можешь вернуться в класс, – закончила миссис Айронвуд, захлопывая книгу.

Я встала. Ноги у меня подкашивались. Как мне хотелось наорать на нее в ответ, бросить ей вызов, сказать ей, что я на самом деле о ней думаю, но передо мной встало расстроенное лицо отца, я услышала глубокую печаль в его голосе. Это бы понравилось Дафне, подумала я. Это только подтвердило бы ее обвинения и сделало жизнь отца еще более трудной. Поэтому мне оставалось лишь проглотить мое возмущение и боль и выйти из кабинета Железной Леди.

Весь остаток дня я чувствовала себя оцепеневшей. Словно мое сердце превратилось в холодный камень. Я пережила перемены, писала работы, делала записи, переходила из класса в класс, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы ни вправо ни влево, не проявляя интереса к разговорам.

За ленчем я рассказала Эбби, что произошло.

– Меня так разочаровала миссис Пенни, – закончила я свое повествование.

– Ее могли запугать, – заметила Эбби.

– Судя по всему, я не могу винить ее. Железная Леди может испугать стаю аллигаторов.

Эбби рассмеялась.

– Я тоже никуда не пойду в этот уик-энд, – заверила она меня.

– Тебе не надо этого делать. Не стоит несправедливо наказывать себя, если меня наказали ни за что.

– Но я хочу этого. Держу пари, что ты поступила бы так же, – мудро добавила моя подруга. Я попыталась возражать, но Эбби лишь смеялась, словно я несла околесицу. – Кроме того, я не считаю время, проведенное с тобой, наказанием, – поставила она точку. Я улыбнулась. Мне было так приятно, что за такой короткий срок у меня появился хороший друг.

Но когда я вошла в изостудию – это был последний урок на сегодня, – я чувствовала себя так, словно проглотила полную чашку головастиков. Мисс Стивенс только взглянула на меня и тут же торопливо подошла к моему столу.

– Не волнуйся, – прошептала она. – Со мной все будет в порядке. На самом деле мне гораздо тяжелее от того, что я вовлекла тебя в неприятности, чем от того, что мне самой попало.

– Я чувствую себя так же.

Мисс Стивенс рассмеялась:

– Я думаю, нам придется последовать совету Луи и начать рисовать озеро, раз уж оно на территории школы. Пока ты не получишь разрешения родителей покидать «Гринвуд», пусть будет так.

– Но только не на этой неделе, – добавила я.

– А пока у тебя есть твой набросок, сделанный у реки. Ты можешь работать над ним. – Мисс Стивенс пожала мне руку. – В любом случае от художников никто не ожидает хорошего поведения и подчинения правилам. Художники импульсивны и непредсказуемы. Для нас главное – способность творить.

Снова мисс Стивенс заставила меня почувствовать себя лучше, и я не думала о наказании и о встрече с миссис Айронвуд, пока не вернулась в общежитие и не увидела миссис Пенни, расставлявшую поаккуратнее мебель в вестибюле. Я направилась к ней.

– Я думала, что мы договорились, – бросила я ей. – Мне казалось, что мы пришли к согласию.

– Договорились? – Миссис Пенни смущенно улыбнулась. – О чем ты, Руби, дорогая?

– Я думала, что вы не собираетесь рассказывать, что я и мисс Стивенс ездили рисовать на реку, – пояснила я.

Миссис Пенни покачала головой:

– Я не говорила. Я волновалась из-за этого, но ничего не говорила. А что? – Она прижала руки к груди. – Миссис Айронвуд узнала об этом?

– Да. Меня приговорили к пребыванию в общежитии всю неделю. Никаких развлечений. Я уверена, вам скоро сообщат об этом.

– Ах, моя дорогая, – запричитала миссис Пенни. Ее руки взлетели к пухленьким щечкам, словно птицы, ищущие, куда бы приземлиться. – Это значит, что миссис Айронвуд скоро вызовет меня к себе, чтобы выяснить, почему я об этом не знала, а если знала, то почему не доложила ей. О Господи!

– Скажите просто, что я сбежала, – быстро предложила я. – Скажите, что вы ничего не знали. Я подтвержу это, если директриса спросит.

– Я не люблю лгать. Смотри, одна ложь тянет за собой другую, и так далее.

– Вы не лгали.

– Я не сделала того, что должна была. Ах, Боже мой. – Ошеломленная миссис Пенни пошла прочь.

Только когда поздно вечером я смогла поговорить с Жизель наедине в ее комнате, я поняла, что произошло на самом деле.

– Тебе здесь не нравится, правда? – спросила она после того, как я рассказала ей о встрече с миссис Айронвуд. – Может быть, теперь ты скажешь папе, что мы должны отсюда уехать и вернуться в нашу прежнюю школу. – Ее улыбка стала дьявольски слащавой. – Я все еще хочу уехать, хотя Железная Леди любит меня больше, чем тебя. Да что там, мы почти подружки, – добавила сестра со смехом.

И тут я поняла все: зачем Жизель понадобилось изображать из себя прилежную ученицу, почему она так хорошо себя вела. Сестра постаралась понравиться миссис Айронвуд, а потом выложила ей все обо мне и мисс Стивенс.

– Это ведь ты донесла, так, Жизель? Из-за тебя у меня и у мисс Стивенс неприятности.

– Зачем мне это делать? – спросила она, отводя взгляд.

– Только для того, чтобы меня наказали, я почувствовала себя несчастной и ты смогла бы надавить на меня, чтобы я попросила папу забрать нас отсюда. И потому, что ты постоянно завидуешь мне, – сказала я.

– Я? Завидую тебе? – Жизель расхохоталась. – Ну это вряд ли. Даже если я в этом кресле, я все равно на голову выше тебя. Тебе придется преодолевать годы жизни на болоте, бороться с самой собой и твоей семьей акадийцев, – пренебрежительно проговорила Жизель. – Так ты позвонишь папе или нет?

– Нет, – ответила я. – Я не хочу разбить ему сердце и подарить Дафне еще одну победу над нами.

– Ах, вечно ты со своим дурацким соревнованием с Дафной. Почему ты не хочешь вернуться в нашу школу, где нет Железной Леди и этих идиотских правил, где есть мальчики и так весело? – захныкала моя сестра.

Не имея больше сил сдерживаться, я взорвалась:

– Судя по тому, что я вижу, ты и здесь веселишься каждый день – за мой счет или за счет кого-нибудь другого.

Саманта вошла в комнату и замялась на пороге, увидев мое лицо и услышав громкий голос.

– Прошу прощения. Вы хотите остаться вдвоем?

– Нет уж, – ответила я. Мое лицо пылало. – И если бы я была на твоем месте или на месте твоих подружек, я бы теперь внимательно следила за тем, что говорю и что делаю.

– Что такое? Почему? – спросила Саманта. Я с яростью посмотрела на сестру.

– Обо всем докладывается миссис Айронвуд, – бросила я, развернулась и широким шагом вышла из комнаты.

Но Жизель почти одержала желаемую победу, когда вечером позвонил Бо. Он так радовался своей предстоящей поездке в «Гринвуд», тому что увидит меня в субботу. Из-за всех неприятностей я об этом почти забыла. Мое сердце разрывалось на части, слезы заливали лицо, когда я говорила с Бо.

– Ты не сможешь приехать в этот уик-энд. Я не смогу увидеться с тобой. Меня наказали, и я не могу выходить из общежития.

– Что случилось?

Захлебываясь слезами, тяжело вздыхая, я рассказала ему обо всем.

– О нет, – огорчился он. – В следующий уик-энд у нас игра на выезде. Я не смогу приехать еще по крайней мере две недели.

– Мне жаль, Бо. У тебя есть полное право забыть меня и найти себе другую девушку, – заметила я.

– Я не стану этого делать, Руби, – пообещал он. – Каждый день в кармане моей рубашки, рядом с сердцем, лежит твоя фотография. Я вынимаю ее и смотрю на тебя, даже в школе. Иногда, – признался Бо, – я даже говорю с тобой.

– Ах, Бо, я скучаю по тебе.

– Может быть, если я приеду, ты сможешь улизнуть и…

– Нет, именно этого ей и хочется, Бо. Кроме того, Жизель с удовольствием наябедничает только для того, чтобы меня исключили.

– Я на стороне Жизель.

– Я знаю, но это разобьет сердце моему отцу и создаст множество новых проблем дома. И как бы там ни было, Дафна найдет способ досадить мне и Жизель. И это будет ужасно, хотя Жизель этого и заслуживает, – добавила я в сердцах.

Бо рассмеялся.

– Ладно, – сказал он. – Я тебе еще позвоню. А сейчас я собираюсь попросить всесильное Время немного поторопиться.

Я повесила трубку и стояла, рыдая, у телефона. Меня заметила миссис Пенни и торопливо подошла ко мне.

– А теперь что случилось, Руби? – спросила она.

– Все, что только возможно, миссис Пенни. – Я мизинцем вытерла слезы и вздохнула. – В основном это из-за моего приятеля. Он собирался навестить меня в этот уик-энд, а мне пришлось сказать ему, что мы не сможем увидеться.

– Ах! – воскликнула она. – Ты говорила с ним по телефону?

– Да, а что?

Миссис Пенни огляделась и покачала головой.

– Ты не можешь делать этого, Руби. Тебе запрещены все разговоры по телефону в течение недели. Миссис Айронвуд ясно дала это понять.

– Что? Я даже не могу звонить по телефону?

– Никаких посторонних разговоров. Сожалею. Мне только не хватает, чтобы произошло что-нибудь еще, что вызовет гнев миссис Айронвуд против меня, и она меня уволит, – печально сказала экономка. – Я повешу сообщение об этом на доску, так чтобы другие девочки не звали тебя к телефону. Мне жаль. Если тебе позвонят, я поговорю и объясню все. Я буду передавать тебе все сообщения.

Я покачала головой, потом потупилась. Может быть, Жизель права. Может быть, нам лучше убраться из «Гринвуда» и еще раз попытать счастья с Дафной. Мое сердце словно разрывалось на две части: одна половинка печалилась об отце и о том, что произойдет, а вторая оплакивала Бо и то, что случилось.

Я вернулась к себе в комнату, чтобы приглушить всхлипывания подушкой и сделать то, что, по его словам, намеревался сделать Бо: обратить свои молитвы к всесильному Времени и попросить его поторопить минуты, часы и дни.

Я тяжко трудилась весь остаток недели, готовя себя к выходным, которые были равносильны домашнему аресту, когда случилось следующее неожиданное событие. В пятницу вечером, после ужина, большинство девочек отправились смотреть кино в главное здание. Миссис Пенни пришла ко мне в комнату, где мы с Эбби развлекали себя решением кроссвордов и слушали музыку. В дверь тихонько постучали, я подняла взгляд и увидела несколько смущенную и взволнованную миссис Пенни.

– Тебе звонили, – объявила она. Я подумала, что это был Бо. Но миссис Пенни молчала, сжимая и разжимая руки, нервно закусив губу. Я насмешливо взглянула на Эбби, а затем снова перевела взгляд на экономку.

– И что?

– Это был внук миссис Клэрборн, Луи.

– Луи! И чего он хотел?

– Он хотел поговорить с тобой. Я сказала ему, почему ты не можешь подойти к телефону, и он очень…

– Очень что, миссис Пенни?

– Разозлился, – докончила она с видимым изумлением. – Я постаралась объяснить, что я не контролирую эту ситуацию, что не в моих силах ничего изменить, но он…

– Но он что?

– Молодой человек начал кричать на меня и обвинять в том, что я участвую в заговоре, который возглавляет миссис Айронвуд. Если честно, – продолжала женщина, покачивая головой, – я никогда такого не слышала. Потом он швырнул трубку. Я вся дрожу. – И она обхватила себя руками за плечи.

– Я бы не стала беспокоиться из-за этого, миссис Пенни. Как вы сказали, вы здесь ни при чем.

– Конечно, я никогда с ним раньше не говорила. Я…

– Просто забудьте об этом, миссис Пенни. После того как мое наказание закончится, я постараюсь поговорить с ним и узнать, чего он хотел.

– Да, – кивнула экономка. – Да. Такой гнев. Я испытала… такое потрясение, – закончила она и вышла из комнаты.

– Как ты думаешь, зачем он тебе звонил? – спросила Эбби.

Я отрицательно покачала головой.

– Я понимаю, почему Луи кажется, что против него устроили заговор. Его бабушка и Железная Леди контролируют каждую минуту его жизни, следят, с кем он встречается. Миссис Айронвуд ясно дала мне понять, что она недовольна тем, что меня пригласили на ужин, – пояснила я.

Но, видимо, контроль миссис Клэрборн и миссис Айронвуд за Луи ослабел. Это стало ясно на следующее утро. Миссис Пенни снова пришла ко мне в комнату, чтобы сообщить о новом повороте событий. Она явно была под впечатлением от этого. Мы с Эбби только еще заканчивали одеваться к завтраку, когда она показалась у нас на пороге.

– Доброе утро, – поздоровалась миссис Пенни. – Я должна была зайти, чтобы сообщить тебе.

– Сообщить что, миссис Пенни?

– Миссис Айронвуд позвонила мне, чтобы я передала тебе следующее – тебе разрешено выйти на два часа сегодня утром.

– Выйти? И куда мне идти? – спросила я.

– В дом Клэрборнов, – объявила миссис Пенни, широко распахнув глаза.

– Она разрешает мне выйти и пойти в усадьбу? – Я посмотрела на Эбби, которая выглядела столь же удивленной. – Но почему?

– Это Луи, – ответила миссис Пенни. – Я думаю, он настаивает на том, чтобы увидеться с тобой сегодня.

– Но, может быть, я не хочу видеть его, – сказала я. Миссис Пенни открыла рот. – Я не могу получить разрешения повидаться с приятелем, который теперь не сможет сюда приехать еще две недели и которому требуются часы на дорогу, но мне позволено отправиться в усадьбу. Эти Клэрборны здорово играют с чувствами других – переставляют людей, словно пешки на их личной шахматной доске, – пожаловалась я и села на кровать.

Миссис Пенни заломила руки и покачала головой.

– Но это может быть очень важно, если миссис Айронвуд хочет некоторым образом смягчить наказание. Как ты можешь не хотеть пойти? Все будут только еще больше сердиться на тебя, я уверена, – пригрозила она. – Они могут даже обвинить меня.

– Миссис Пенни, они ни в чем не могут обвинить вас.

– Нет, могут. Именно я не сказала им о том, что ты ушла из кампуса в тот первый раз, помнишь? – напомнила она. – И опять все начнется сначала, – запричитала экономка.

Меня угнетала эта атмосфера страха, в которой жили все в «Гринвуде».

– Хорошо, – сдалась я. – Когда я должна идти?

– После завтрака, – с облегчением отозвалась миссис Пенни. – Бак подаст машину к крыльцу.

Все еще расстроенная и раздраженная, я переоделась во что-то более подходящее, и мы с Эбби отправились завтракать. Когда Жизель услышала, что я уеду после завтрака, она устроила за столом истерику. Все разговоры прекратились, девочки не спускали с нас глаз.

– Неважно, куда ты едешь или что ты делаешь, ты становишься маленькой мисс Исключение. Даже Железная Леди создает специальные правила для тебя, а не для других, – жаловалась моя сестра.

– Я не думаю, что миссис Айронвуд делает что-то для меня или рада тому, что делает, – возразила я. Но Жизель видела в этом только одно: мне разрешили прервать мое заключение.

– Ладно, когда накажут кого-нибудь из нас, мы ей об этом напомним, – пригрозила моя сестра, обводя горящим взглядом всех сидящих за столом.

После завтрака я вышла из общежития и села в машину. Бак говорил мало, если не считать его жалоб на то, что ему пришлось прервать ремонт. Судя по всему, никто не был рад моему визиту в усадьбу Клэрборнов. Хозяйка дома даже не вышла поздороваться со мной. Отис провел меня по длинному коридору в музыкальный салон, где за роялем меня ждал Луи.

– Мадемуазель Дюма, – объявил дворецкий и оставил нас одних.

Луи, одетый в дымчато-серый шелковый пиджак, белую хлопковую рубашку и широкие темно-серые фланелевые брюки, поднял голову.

– Входи, пожалуйста, – произнес он, сообразив, что я все еще стою на пороге.

– Что случилось, Луи? – спросила я, не пытаясь скрыть раздражения. – Почему вы попросили, чтобы меня привезли сюда?

– Я знаю, что ты на меня сердишься, – сказал он. – Я обошелся с тобой довольно некрасиво, и у тебя есть полное право сердиться. Я поцеловал тебя, а потом сбежал. Я хотел, чтобы ты пришла сюда и я мог извиниться перед тобой. Даже если я тебя не вижу, – добавил он с легкой улыбкой.

– Все в порядке. Я на вас не рассердилась.

– Знаю. Тебе меня жаль, и я понимаю, что заслужил и это. Я жалок. Нет, – прервал Луи мои возражения, – все в порядке. Я понимаю и принимаю это. Я тот, кого следует жалеть. Я сижу здесь, погрузившись в жалость к самому себе, так почему бы и другому человеку не отнестись ко мне с жалостью и не испытывать желания не иметь со мной ничего общего?

Просто… Я что-то почувствовал в тебе такое, что помогло мне ощутить себя чуть ближе к тебе. Я меньше боялся, что меня высмеют и я попаду в неловкое положение, – я знаю, что большинство девушек твоего возраста поступили бы именно так, особенно драгоценные бабушкины ученицы «Гринвуда».

– Они бы не стали смеяться над вами, Луи. Даже самые сливки общества, прямые потомки «Filles à la Cassette», – с насмешкой произнесла я. Улыбка Луи стала шире.

– Вот это я и имею в виду, – сказал он. – Ты думаешь так же, как и я. Ты другая. Я понимаю, что могу доверять тебе. Мне жаль, что я заставил тебя почувствовать себя так, словно тебя вызвали по повестке в суд, – быстро добавил он.

– Что ж, это не так. Раз уж меня наказали и…

– Вот именно. За что тебя наказали? Я надеюсь, что это было нечто очень неприличное, – добавил Луи.

– Боюсь, что разочарую вас. – Я рассказала ему о том, что уехала из кампуса, чтобы порисовать. Он хмыкнул.

– Так вот в чем дело.

Я хотела сказать ему больше – как его кузина миссис Айронвуд набросилась на меня за знакомство с ним, – но решила не подливать масла в огонь. Луи выглядел так, словно с души у него свалился камень.

– Значит, я несколько вышел за рамки, ну и что?

Моя кузина с этим справится. Я никогда ни о чем ее раньше не просил. Бабушка, конечно, не была рада.

– Я уверена, что вы не просто немного вышли за рамки, – проговорила я, подходя ближе к роялю. – Держу пари, что вы устроили одну из ваших истерик.

Луи засмеялся.

– Совсем маленькую. – Он помолчал немного, а затем протянул мне несколько листков с нотами. – Возьми, это твоя мелодия.

Наверху страницы стояло название «Руби».

– Спасибо. – Я убрала ноты в сумку.

– Не хочешь прогуляться по саду? – предложил Луи. – Скорее, мне следовало сказать: взять меня на прогулку?

– Да, хочу.

Луи встал и протянул мне руку.

– Надо пройти через внутренний дворик и повернуть направо, – показывал он дорогу. Клэрборн взял меня под руку, и я повела его. Стояло теплое облачное утро, дул легкий ветерок. С забавной тщательностью Луи описывал фонтаны, ниспадающие папоротники и филодендроны, дубы и бамбук, шпалеры, увитые пурпурными цветами глицинии. Он все определял по запаху, даже камелии и магнолии. Ароматы позволили ему запомнить окружающую обстановку, и Луи точно знал, когда мы подошли к дверям, выходящим, по его словам, во внутренний дворик из его комнаты.

– Никто, кроме служанок, Отиса и бабушки не заходил в мою комнату после смерти родителей, – сказал Луи. – Мне бы хотелось, чтобы ты стала первой гостьей, если ты не против.

– Не против, – ответила я. Он открыл дверь, и мы вошли в довольно большую спальню. В ней расположились туалетный столик, шкаф для одежды и кровать из красного дерева. Все было очень аккуратным, чистым и отполированным, как будто служанка только что вышла. Над туалетным столиком висел портрет хорошенькой белокурой женщины.

– Это портрет вашей матери? – спросила я.

– Да.

– Она была очень красива.

– Да, это так, – печально отозвался Луи.

В комнате не было портрета его отца или совместного портрета матери и отца. Картины на стенах изображали речные пейзажи. И никаких фотографий в рамках на туалетном столике. Неужели он приказал убрать все изображения отца?

Я перевела взгляд на дверь, ведущую в смежную комнату, которая, как я знала, была спальней его родителей, той самой комнатой, где я застала тем вечером Луи в эмоциональной агонии.

– Что ты думаешь о камере, которую я сам себе выбрал? – поинтересовался он.

– Очень милая комната. Мебель выглядит так, словно ее только что купили. Вы очень аккуратный человек.

Клэрборн засмеялся. И вдруг стал серьезным, отпустил мою руку и направился к кровати, провел рукой по спинке в ногах и столбику.

– Я сплю в этой кровати с трехлетнего возраста. Эта дверь, – сказал Луи, оборачиваясь, – ведет в спальню моих родителей. Моя бабушка поддерживает там такую же чистоту и порядок, как и в остальных спальнях в доме, которыми пользуются.

– Здесь, должно быть, приятно было расти, – заметила я. Мое сердце забилось сильнее, словно почувствовало что-то, незаметное взгляду.

– И да, и нет, – ответил Луи. Его губы подергивались. Он сражался со своими воспоминаниями. Клэрборн подошел к двери и прижал к ней ладонь. – В течение многих лет эта дверь никогда не закрывалась, – сказал он. – Мы с матерью… были очень близки.

Молодой человек не сводил взгляда с двери и говорил так, словно мог видеть все сквозь пелену времени.

– Часто по утрам, после того как мой отец уходил на работу, она приходила ко мне, ложилась в мою постель и прижимала меня к себе, чтобы я мог проснуться в ее объятиях. Если что-то пугало меня – неважно, утром или ночью, – мама всегда приходила ко мне или звала меня к себе. – Луи медленно повернулся. – Моя мать была единственной женщиной, с которой я лежал рядом. Разве это не печально?

– Вы не настолько стары, Луи. Вы встретите ту, которую полюбите, – сказала я.

Он рассмеялся странным, тонким смехом.

– Кто меня полюбит? Я не только слепой… Я изуродован. Я так же искорежен и уродлив, как Квазимодо из «Собора Парижской богоматери».

– Но это не так. Вы красивы и очень талантливы.

– И богат, не забывай об этом. – Луи вернулся к кровати и вцепился руками в столб. Потом мягко провел рукой по покрывалу. – Я привык лежать здесь и думать, что мама зайдет ко мне, а если она не сделает этого сама, то я притворюсь, что испугался плохого сна, и она придет, – признался он. – Разве это так ужасно?

– Конечно нет.

– Мой отец думал, что ужасно, – сердито произнес Луи. – Он всегда ругал ее, что мама портит меня, что уделяет мне слишком много внимания.

Так как я принадлежала к тем людям, кто никогда не знал своей матери, я не могла представить, как мать могла бы меня испортить, но звучало это как очень симпатичное прегрешение.

– Он ревновал ее ко мне, – продолжал Луи.

– Мать к ее ребенку? Неужели?

Клэрборн повернулся лицом к портрету, словно мог видеть его.

– Отец считал, что я слишком взрослый для такого материнского внимания. Мама все так же приходила ко мне, и я приходил к ней, когда мне было восемь… девять… десять. Даже когда мне исполнилось тринадцать, – добавил он. – Разве это плохо? – спросил Луи, поворачиваясь ко мне. Из-за моего замешательства на его лице появилось выражение боли. – Ты тоже так думаешь, верно?

– Нет, – мягко ответила я.

– Нет, думаешь, – Луи сел на кровать. – Я считал, что могу рассказать тебе об этом. Я надеялся, что ты поймешь.

– Я понимаю, Луи. Я не думаю о вас плохо. Мне жаль, что так думал ваш отец, – добавила я.

Он с надеждой поднял голову.

– Ты не думаешь обо мне плохо?

– Конечно нет. Почему мать и сын не могут любить и утешать друг друга?

– Даже если я… притворялся, что нуждаюсь в утешении, чтобы мама пришла ко мне?

– Думаю, что так, – сказала я, не совсем понимая его слова.

– Я немного приоткрывал дверь, – начал Луи, – затем возвращался в кровать и сворачивался вот так. – Он лег и свернулся клубочком. – И начинал хныкать. – Клэрборн начал всхлипывать, иллюстрируя сказанное. – Подойди к двери, – попросил он. – Сделай это, пожалуйста.

Я исполнила его просьбу, мое сердце застучало громче, быстрее, словно его слова и поступки стали больше смущать меня.

– Открой дверь, – сказал он. – Я хочу услышать, как скрипнут петли.

– Зачем?

– Прошу тебя, – взмолился Луи, и я послушалась. Он выглядел таким счастливым. – Теперь я могу услышать, как мама говорит: «Луи? Дорогой, ты плачешь?» «Да, мамочка», – отвечал я ей. «Не плачь, милый», – откликалась она. – Луи после некоторых колебаний повернул голову в мою сторону. – Ты можешь сказать это для меня? – спросил он.

Я молчала.

– Пожалуйста, – почти умолял он.

Чувствуя себя глупо и уже немного испугавшись, я сказала:

– Не плачь, милый.

– Ничего не могу с собой поделать, мамочка. – Луи протянул руку. – Возьми меня за руку, – попросил он. – Просто возьми за руку.

– Луи, что…

– Я просто хочу показать тебе. Я хочу, чтобы ты знала и сказала мне, что ты об этом думаешь.

Я взяла Луи за руку, и он притянул меня к себе.

– Приляг на минутку со мной рядом. Только на минутку. Представь себе, что ты моя мать. А я твой маленький Луи. Представь себе.

– Но зачем, Луи?

– Прошу тебя, – сказал он, еще крепче сжимая мне руку. Я присела на кровать, и Луи заставил меня лечь рядом с ним. – Мама ложилась вот так, и я мог гладить ее по плечу, а она перебирала мои волосы и целовала мое лицо, а потом она позволяла моей руке прикоснуться к ее груди, – говорил он, прикасаясь к моей. – Так я мог слышать, как бьется ее сердце, и успокаивался. Мама хотела, чтобы я так делал. Я делал только то, чего она от меня хотела! Разве это плохо? Плохо?

– Луи, прекратите, – взмолилась я. – Вы мучаете себя этими воспоминаниями.

– А затем мама клала свою руку сюда, – продолжал Луи, беря мою правую ладонь и кладя ее себе между ног. Его член уже начал напрягаться. Я отдернула руку, словно коснулась огня.

По его щекам снова потекли слезы.

– А мой отец… он застал нас однажды и рассердился на нас обоих. После этого он запер дверь, и, стоило мне заплакать или пожаловаться, отец приходил и бил меня кожаным ремнем. Однажды он так выпорол меня, что у меня на ногах и спине были рубцы. Моей матери пришлось наложить мазь, а затем она снова попыталась сделать так, чтобы мне было хорошо. Но у меня ничего не получилось, и она тоже стала очень несчастной. Мама думала, что я перестал любить ее, – сказал Луи, на его лице вдруг появилось выражение ярости. Потом его губы задрожали, словно он пытался произнести слова, которые пугали его. Но он все-таки выпалил: – Поэтому моя мать попыталась сделать своим сыном другого мальчика, и мой отец все узнал.

Луи схватил мою ладонь обеими руками, поднес ее к губам, потом к лицу, прижимаясь щекой к ее тыльной стороне.

– Я никогда никому этого не говорил, даже моему врачу, но я не могу больше держать это все в себе. Словно в груди и желудке пчелиный рой. Мне жаль, что я привел тебя сюда и заставил выслушать. Прости меня.

– Все в порядке, Луи, – проговорила я, проводя другой рукой по его волосам. – Все в порядке.

Его рыдания стали сильнее. Я обняла Луи, прижала к себе, а он плакал. Наконец Клэрборн успокоился и затих. Я положила его голову на подушку, но, когда я собралась высвободить свою руку из его пальцев, он снова сжал ее.

– Боюсь, что и этот визит я превратил для тебя в ад, но побудь еще немного, – попросил Луи. – Пожалуйста.

– Хорошо, я останусь.

Мужчина расслабился. Его дыхание стало легче, ровнее. Как только он заснул, я выбралась из кровати и на цыпочках вышла через дверь во внутренний дворик. Я быстро прошла через сад, потом через музыкальный салон. Торопливо идя по коридору к парадной двери, я взглянула направо и заметила какую-то тень. Из-за двери выглядывала миссис Клэрборн. Я остановилась и хотела подойти к ней, но она закрыла дверь. Я колебалась лишь минуту, прежде чем покинуть дом, полный теней и боли.

8

ПОДОЗРЕНИЯ

Когда я вернулась в общежитие, тяжелый ком стоял у меня в груди, причиняя боль, и я была благодарна, что на этот раз в комнате отдыха не оказалось Жизель и ее клики, готовых налететь на меня. Выслушав откровения Луи о себе, его матери и отце, я чувствовала себя так, словно переступила запретную черту и, зайдя в исповедальню, узнала о чужих грехах. Эбби хватило одного взгляда на меня, чтобы понять, что я прошла через нечто ужасное.

– С тобой все в порядке? – негромко спросила она.

– Да, – ответила я.

– Что случилось?

Я только покачала головой. Я не могла заставить себя говорить об этом, и Эбби поняла меня. Вместо разговоров я с головой погрузилась в домашнее задание и начала готовиться к надвигающимся контрольным по математике и естественным наукам. Я боялась будущих колких вопросов и замечаний Жизель. Я не знала, делает ли она вид, что ее не интересуют мои дела, или ей действительно наплевать, но ни за ленчем, ни за ужином сестра так и не поинтересовалась моим визитом в усадьбу. Она выглядела так, словно все еще дулась за то, что мне смягчили наказание.

В общем-то, мы провели очень спокойный воскресный вечер. Джеки, Кейт и Вики отправились в школьную библиотеку, работавшую до девяти часов, а Жизель и Саманта большую часть времени находились в своей комнате или в гостиной, смотрели телевизор и разговаривали с девочками из других отсеков.

Я приняла горячую ванну и рано легла. Прежде чем я заснула, Эбби снова спросила меня, чего хотел Луи. Я набрала побольше воздуха в легкие.

– В основном он хотел извиниться за свое поведение в прошлый раз, – ответила я. Я даже не знала, как рассказать Эбби о том, что поведал мне Луи о своих взаимоотношениях с отцом и матерью.

– Ты еще навестишь его?

– Мне бы не хотелось, – призналась я. – Мне его жаль, правда, но в этом особняке куда больше темных сторон и открытых ран, чем у нас на протоке. Быть богатым, происходить из знатной семьи – все это не гарантирует счастья, Эбби. На самом деле в этом случае куда сложнее стать счастливым, потому что надо воплотить в жизнь все надежды, которые на тебя возлагают.

Подруга согласилась со мной.

– Мне бы хотелось, – пожелала она, – чтобы мои родители перестали стараться скрыть правду и утаивать от людей, что у меня бабушка – гаитянка. Я квартеронка, и нет никакого смысла притворяться, что это не так. Я думаю, что мы все стали бы счастливее, если бы были теми, кто мы есть.

– Мы будем счастливы, – заверила я.

Луи не позвонил и никак не дал знать о себе на следующий день, но во вторник миссис Пенни принесла мне письмо, которое доставили в общежитие по поручению Луи. Она постояла на пороге моей комнаты несколько минут, надеясь, что я вскрою конверт при ней, но я лишь поблагодарила ее и отложила письмо в сторону. Позже, когда я вскрывала конверт, мои пальцы дрожали.

«Дорогая Руби!

Я решил нацарапать эту записку, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты снова пришла навестить меня после того, как я был так невежлив в первый раз. Я очень удивился, когда проснулся в моей спальне несколько часов спустя после твоего ухода и обнаружил, что я один. Я даже не помню, что я говорил и делал перед тем, как ты ушла, но надеюсь, что ничем не огорчил тебя. Естественно, я надеюсь, что ты придешь снова.

А теперь немного приятных новостей. Вчера я проснулся и впервые увидел слабый свет. Я не могу видеть ничего по-настоящему, но я ясно различаю свет и темноту. Возможно, для человека видящего это не покажется ничем особенным, но для меня это почти чудо. Бабушка тоже очень взволнована этим, как и мой доктор, который хочет, чтобы я побыл в клинике для слепых. Я еще не готов уехать из дома и сделать это, поэтому врач будет по-прежнему периодически навещать меня здесь. Так что, если решишься прийти ко мне, я смогу встретиться с тобой в любое время, когда захочешь. Мне бы этого очень хотелось. Я надеюсь, что тебе понравилась мелодия, которую я написал для тебя.

С глубоким уважением, Луи».

Я положила записку в коробку для писем, полученных мною от Бо и Поля. Затем я написала короткий ответ, выражая мою радость за Луи и надежду на то, что зрение вернется к нему. Я ничего не сообщила о будущем визите, вместо этого ограничилась расплывчатым обещанием скоро снова встретиться с ним. Миссис Пенни сказала, что проследит за тем, чтобы мое письмо доставили поскорее.

К середине недели возбуждение от предстоящего первого светского мероприятия – танцев на праздник Хеллоуин – забурлило. Практически это стало единственной темой разговоров за ужином. Я удивилась, узнав, что костюмы надевать запрещено. Мы с Эбби обсуждали это, когда увидели в комнате отдыха Вики, читающую биографию Эндрю Джексона. Мы спросили ее об этом запрете. Раздраженная тем, что ей помешали, она подняла взгляд от книги и поправила очки на носу.

– Из-за того, что на прошлый праздник девочки выбрали совсем неподходящие костюмы, было решено вообще не устраивать маскарад, – пояснила она.

– Как плохо, – заметила я, уже представив, какие костюмы мы могли бы создать с мисс Стивенс. Всю неделю я оставалась после занятий, чтобы помочь учительнице, получившей задание украсить гимнастический зал. Мы рисовали и вырезали тыквы, ведьм, Домовых и призраков. В субботу мисс Стивенс, я и некоторые из членов школьного комитета отнесем все в гимнастический зал вместе с серпантином, китайскими фонариками и тоннами мишуры.

– Так что же нам надеть? – спросила Эбби у Вики.

– Можете надевать, что хотите, но предупреждаю вас, что та, чей наряд сочтут слишком откровенным или сексуальным, будет остановлена на пороге зала.

– Правда?

– Да. Миссис Айронвуд стоит в стороне и кивает либо отрицательно, либо утвердительно, и тогда дежурный преподаватель – обычно миссис Бреннан или мисс Уэллер, библиотекарша, – пропускает девушку или нет. Если вас не пускают, вам придется вернуться в общежитие и переодеться во что-то более приемлемое. Неподходящим считается любой наряд, если вырез открывает даже самое начало ложбинки между грудями, юбка, обнажающая колени, блузка или свитер, слишком обтягивающие грудь. В прошлом году одну девочку отправили обратно, потому что она надела слишком тонкую блузку. Сквозь нее просвечивал бюстгальтер.

– Почему бы нам просто не надеть нашу школьную форму и не ломать над этим голову, – с отвращением предложила Эбби. – Или это считается костюмом?

– Некоторые девочки надевают форму.

– Ты шутишь? – изумилась я. – На танцы? Вики пожала плечами, и я подумала: может быть, она одна из тех, кто так и поступает.

– Как проходят танцы? – поинтересовалась Эбби.

– Мальчики собираются на одной стороне зала, мы на другой. Непосредственно перед тем, как заиграет музыка, или сразу после этого они пересекают зал и приглашают нас. Они должны приглашать, как положено, конечно.

– Конечно, – подтвердила я.

Вики хмыкнула.

– Вы что, не читали раздел, посвященный достойному поведению на школьных мероприятиях? – спросила она нас. – Естественно, курение и распитие любых алкогольных напитков строжайше запрещено, но существует еще приемлемое и неприемлемое приглашение на танец. Там особо отмечено, что между вами и партнером на танцплощадке должно быть расстояние не меньше дюйма.

– Я этого не читала, – призналась Эбби.

– Все написано. Смотри в примечаниях.

– Примечания! – простонала я и засмеялась. – Что может произойти во время танца, чего они боятся?

– Не знаю, – отозвалась Вики. – Но таковы правила. Вы не должны покидать зал вместе с мальчиком, но многие выходят поодиночке, а потом встречаются где-нибудь в условленном месте, – пояснила Вики. Кроме того, танцы продолжаются ровно два с половиной часа, после чего миссис Айронвуд объявляет, что все кончено, и останавливает музыку. Мальчикам велят сесть в автобус, а девочкам приказывают вернуться в общежитие. Некоторые девочки провожают мальчиков, с которыми познакомились, до автобуса, но миссис Айронвуд наблюдает за тем, как они прощаются. Страстные поцелуи категорически запрещены. И если директриса заметит, что девочка позволяет рукам мальчика путешествовать по ее телу, то ученица получит штрафные баллы и об этом будет сделана запись. Из-за этого ей могут запретить прийти на следующее мероприятие.

– Миссис Айронвуд следовало бы посетить один из праздников на протоке, – шепнула я Эбби. Та засмеялась.

Вики нахмурилась.

– В любом случае, – заключила она, – закуски всегда очень хороши.

– Звучит так… словно нас ждет море веселья, – заметила Эбби, и мы так расхохотались, что Вики снова принялась за чтение.

Но несмотря на правила, ограничения и обещанное присутствие неусыпного орлиного взора миссис Айронвуд и других дежурных преподавателей, возбуждение от предстоящего развлечения продолжало бурлить.

Жизель, обычно горько переживавшая тот факт, что она не может встать и пойти танцевать, была полна энтузиазма по поводу приготовлений к вечеринке. Ее верные последователи собирались вокруг нее еще чаще, чтобы послушать ее мудрые советы по поводу отношений между мальчиками и девочками. Жизель явно наслаждалась, давая им уроки кокетства, описывая, как она поддразнивала, мучила мальчиков и привлекала их внимание. В четверг и пятницу вечером моя сестра сидела в комнате отдыха и инструктировала Джеки, Саманту и Кейти, как ходить, поводить плечом, трепетать ресницами и как найти способ потереться грудью о грудь или руку мальчика, который им понравился. Вики стояла в дверях, хмурилась, но слушала и наблюдала, как человек, которому хочется войти в запретный мир. Мы с Эбби держались в стороне, улыбались, но молчали, чтобы не нарваться на одну из мерзких тирад Жизель.

Но в субботу утром, перед тем как мне отправиться помочь с украшением зала, сестра удивила меня, вкатив свое кресло в нашу комнату и выразив желание поговорить с Эбби. Саманта от нее не отставала.

– Это не мое дело, я знаю, но тебе, правда, следует распустить волосы и заколоть их по бокам, чтобы лоб и лицо были как следует видны. Мы проголосовали и решили, что ты самая хорошенькая, Эбби, – сообщила Жизель. – У тебя самые лучшие шансы быть избранной сегодня вечером королевой танцев. Мы очень гордимся этим.

На какое-то мгновение Эбби потеряла дар речи. Она посмотрела на меня, я ответила ей взглядом, улыбаясь и покачивая головой. Что теперь замышляет моя сестрица? Я терялась в догадках.

– Держи, – Жизель протянула Эбби белую шелковую ленту. – Она отлично будет смотреться в твоих эбеновых волосах.

Эбби с некоторым колебанием взяла ленту. Она изучала ее некоторое время, словно ждала, что та взорвется у нее в руках. Но это была лишь красивая шелковая лента.

– Ты собираешься надеть что-нибудь розовое или голубое? – продолжала Жизель.

– Я думала о моем темно-синем платье. Оно как раз соответствует требуемой длине, – со смехом добавила Эбби.

– Отличный выбор, – одобрила моя сестра. – А что наденешь ты, Руби?

– Я считаю, что мне следует надеть зеленое.

– И я надену такое же. Мы будем настоящими близнецами сегодня вечером, – добавила Жизель. – Почему бы нам не отправиться в зал всем вместе и не войти единой командой?

Мы с Эбби снова переглянулись, с наших лиц не сходило выражение подозрения и удивления.

– Хорошо, – сказала я.

– Ах да, – продолжила Жизель, начав было разворачивать свое кресло. – Чуть не забыла. Сьюзен Пек говорила об Эбби своему брату. Ему очень хочется с ней познакомиться, – сообщила она. – Вы же помните, как все говорили о Джонатане Пеке, как все они с ума от него сходят каждый раз, когда мальчиков из «Розвуда» привозят на танцы в «Гринвуд».

– Сьюзен? – удивилась Эбби. – Она и пары слов со мной не сказала с тех пор, как я здесь.

– Она стеснительна, – объяснила Жизель. – Но Джонатан не такой, – хихикнула она. Мы смотрели, как она разворачивает кресло и ждет, чтобы Саманта взялась за ручки и выкатила ее из комнаты.

– Что все это значит? – спросила Эбби.

– Вопрос не ко мне. Моя сестра куда загадочнее, чем сова, выглядывающая из-за испанского мха на болоте. Никогда не знаешь, на что наткнешься, пока не подойдешь ближе, но тогда обычно бывает уже слишком поздно.

Эбби рассмеялась.

– И все-таки красивая лента. – Она повязала ею волосы и посмотрелась в зеркало. – Думаю, что я ее надену.

День клонился к вечеру, и возбуждение стало заразительным. Девочки из разных отсеков приходили посмотреть друг на друга, показать новые платья, туфли, браслет или ожерелье или просто поговорить о прическах и косметике. На танцы девочкам из «Гринвуда» разрешали накраситься, при условии, что они не переборщат, чтобы, говоря словами руководства, «не выглядеть клоунами».

Комната Жизель и Саманты стала самой важной, куда заходили девочки из других отсеков, словно требовалось отдать дань уважения человеку, которого все остальные считали теперь самым опытным во всем общежитии. Несмотря на увечье, Жизель уверенно и с вызовом сидела в своем кресле, одобряла или не принимала наряды, прически, даже косметику, словно занималась костюмами и гримом в одной из студий Голливуда всю свою жизнь.

– Это школа для умственно отсталых, – прошептала она мне позже, когда мы встретились в коридоре. – Одна девочка думала, что оргазм это нечто, связанное с добычей цинка.[6] Представляешь?

Я не выдержала, рассмеялась. В каком-то смысле я была рада, что Жизель по-настоящему развлекается. Я боялась, что по мере того, как светские встречи между «Розвудом» и «Гринвудом» будут приближаться, моя сестра все больше и больше будет впадать в депрессию, у нее испортится настроение. Но произошло совершенно противоположное, и я почувствовала облегчение. Сама я не собиралась обзаводиться новым приятелем или делать что-то подобное, но мне очень хотелось немного развлечься на танцах. На самом деле больше всего на свете я ждала приезда Бо в следующий уик-энд. Я приняла решение не делать ничего такого, что могло бы поставить под удар нашу встречу. Я так давно ее ждала.

Во второй половине дня, когда я уже вернулась из зала, где помогала устанавливать декорации, позвонил папа. Жизель первая разговаривала с ним и так долго и много говорила о танцах, что он еще смеялся, когда я взяла трубку и начала разговор.

– Девочки, я смогу с вами увидеться в среду, – пообещал он. Несмотря на его радость по поводу того, что Жизель явно прижилась в «Гринвуде», в голосе слышалось нечто такое, отчего у меня в груди образовался комок и сердце болезненно забилось.

– Как ты, папа? – спросила я.

– Отлично. Может быть, немного устал. Слишком много ездил. У нас были некоторые проблемы с делами, которые мне пришлось улаживать.

– Тогда, может быть, тебе не стоит ехать так далеко, чтобы увидеться с нами. Лучше тебе отдохнуть, папа.

– Ну нет. Я уже давно не видел моих девочек. Я не могу пренебрегать ими, – произнес он со смехом, но смех сменился приступом кашля. – Все этот упорный бронхит, – быстро прояснил он. – Ладно, развлекайтесь. Скоро увидимся. – Отец закончил разговор, прежде чем я успела побольше расспросить о нем и его здоровье.

Меня взволновал наш разговор, но у меня не было времени обдумывать его. Надо было еще принять душ, одеться, причесаться. В «Гринвуде» так редко веселились, что всем хотелось запастись радостью, насладиться ею и превратить веселье в нечто большее, чем оно было на самом деле. Я не могла винить девочек. Я сама чувствовала то же самое.

Следуя неожиданной просьбе Жизель, все девочки нашего отсека вышли вместе из общежития и отправились в зал. Жизель была готова в семь тридцать. Возглавляемые Самантой, толкающей кресло моей сестры, мы подошли к главному зданию. В наших голосах слышалось возбуждение. Все – даже Вики, которая обычно не обращала внимания на свою одежду и прическу, – выглядели очень мило. Мы виделись каждый день, одетые в форму «Гринвуда», и поэтому приветствовали разительные перемены в стиле, материале и цвете одежды. Казалось, мы все зашли в общежитие в виде гусениц скучной расцветки, настолько одинаковыми мы выглядели, а вышли словно бабочки «монарх», каждая единственная в своем роде красавица.

Благодаря мисс Стивенс и школьному комитету то же самое можно было сказать и о нашем гимнастическом зале. Декорации и фонарики, серпантин и мишура превратили его в ослепительный бальный зал. Оркестр из шести музыкантов расположился в дальнем левом углу, все музыканты во фраках и черных галстуках. В начале зала соорудили небольшой подиум с микрофоном и поставили маленький столик. Оттуда миссис Айронвуд должна будет делать объявления, оттуда должны провозгласить королеву танцев и короновать ее. Приз – золотая девочка из «Гринвуда», кружащаяся на пьедестале, – сиял со своего места на маленьком столике.

По правой стороне разместились длинные столы для буфета, блюда для которого готовили повара всех общежитий. Один стол отвели для десерта. Он был уставлен разнообразными сладостями, печеньем для коктейля, миндальными пирожными, сдобой, облитой жженым сахаром, старомодными пирогами с тыквой и апельсиновыми круглыми булочками. Не забыли и о блинах, пончиках из Французского квартала, пралине и хворосте.

– Вот здесь-то наша Толстушка и расположится, правда? – поддразнила Жизель, а мы не могли оторвать глаз от стола с десертом.

Кейт вспыхнула.

– Сегодня вечером я буду хорошей девочкой и не объемся.

– Какая скука, – откликнулась Жизель.

Мы все прошли в дверь, глаза дежурных преподавателей осмотрели нас с головы до ног, а стоящая слева миссис Айронвуд пристально изучала каждую из нас, чтобы убедиться, что все одеты, как подобает. Ее окружали преподаватели, разговаривавшие друг с другом вокруг накрытого специально для них стола.

Стулья для девочек из «Гринвуда» поставили по левой стене гимнастического зала, а для мальчиков из «Розвуда» – по правой. Как и остальные ученицы, мы направились сначала прямо к чаше с пуншем, взяли свои стаканы и нашли себе места на нашей стороне зала, дожидаясь приезда мальчиков из «Розвуда». Незадолго до восьми часов в зал вбежала Сюзетта Юпп, девочка из секции А нашего общежития, и объявила, что автобусы из «Розвуда» подъезжают. Все заговорили тише, ожидая, когда мальчики по очереди войдут в зал.

На каждом из них был надет форменный темно-синий блейзер и такого же оттенка брюки. На правом верхнем кармане клубного пиджака красовалась эмблема «Розвуда» – вышитый золотом щит с латинской фразой, которую Вики перевела так: «Мастерство – наша традиция». Предположительно дизайн соответствовал настоящему гербу семейства Розвудов, чьи корни шли из Англии.

Все юноши были с почти одинаковыми стрижками, ухоженные. Подобно девочкам из «Гринвуда», мальчики из «Розвуда» собирались небольшими группами. Они нервно оглядывали зал. Те, кто узнавал девушек, с которыми встречались на прошлых танцах, махали им рукой. Потом все они собрались вокруг чаши с пуншем и наполнили бокалы. Смех и разговоры стали громче, когда последняя партия мальчиков из «Розвуда» вошла в зал.

– Вот Джонатан, – кивком указала Джеки. Мы все посмотрели на высокого темноволосого симпатичного парня, который явно был лидером своей группы. Загорелый, с широкими плечами, он выглядел как разбивающая сердца кинозвезда. Легко было понять, почему юноша пользовался такой популярностью среди девочек «Гринвуда». Но он стоял, двигался и говорил так, словно знал об этом. Даже через зал я могла почувствовать это высокомерие южанина, унаследованное многими молодыми людьми из аристократических семей. Его глаза скользили по девочкам из нашей школы, он презрительно улыбнулся, негромко сказал что-то своим приятелям, заставив их захохотать, и выпрямился, словно все мероприятие устраивалось в его честь.

На подиум поднялась миссис Айронвуд, чтобы приветствовать юношей из «Розвуда». Все замолчали.

– Не вижу причины напоминать вам всем, что вы молодые женщины и молодые мужчины из аристократических семей, которые учатся в двух наиболее уважаемых школах штата, если не всей страны. Я уверена, что вы будете вести себя соответственно и уедете отсюда так же, как приехали сюда: гордыми и заслуживающими уважения и чести, которыми пользуются ваши семьи. Ровно через час мы прервем танцы, чтобы можно было попробовать великолепную изысканную еду, приготовленную поварами «Гринвуда» по этому случаю.

Директриса кивнула дирижеру, тот повернулся к своим музыкантам, оркестр заиграл первую мелодию. Те мальчики из «Розвуда», кто уже был знаком с девочками из «Гринвуда», направились через зал, чтобы пригласить их на танец. Постепенно и другие набрались храбрости и подошли к девочкам. Когда Джонатан Пек направился к нам, мы все подумали, что он собирается познакомиться с Эбби, как предполагала Жизель. Но он удивил нас, остановившись передо мной и пригласив на танец меня. Я посмотрела на Эбби, та улыбнулась, взглянула на Жизель, на лице которой появилось ликующее выражение, и подала руку Джонатану. Он вывел меня на середину зала, потом положил правую руку мне на талию и поднял мою левую руку на уровень подбородка, как и полагается по классической бальной традиции. С великолепной точностью учившегося танцам человека он начал двигаться и поворачивать меня в такт музыке, сохраняя на лице уверенное выражение, не спуская с меня глаз.

– Меня зовут Джонатан Пек, – представился юноша.

– Руби Дюма.

– Я знаю. Моя сестра все рассказала мне о тебе и твоей сестре Жизель.

– Неужели? И что же она говорила?

– Только приятное, – ответил Джонатан с усмешкой. – Ты теперь, вероятно, знаешь, что «Гринвуд» и «Розвуд» – это как брат и сестра. Мы в «Розвуде» обычно знаем все сплетни о девочках из «Гринвуда». Вам ничего не удается от нас скрыть, – самодовольно добавил парень и бросил взгляд на Жизель, привлекшую к себе внимание по меньшей мере уже дюжины розвудских мальчиков. Но куда больше меня удивила Эбби. Она стояла в стороне. Ни один из мальчиков не пригласил ее на танец. Никто из тех, кто смеялся и шутил с Жизель, не обращал на нее внимания.

– Кстати, – продолжал мой партнер, – я знаю, что ты воображаешь себя художником, верно?

– Я ничего о себе не «воображаю». Я художник, – отрезала я.

Его улыбка стала шире, и он закинул голову назад с коротким и, как мне показалось, деланным смешком.

– Ну конечно, ты художник. Как жестоко с моей стороны предполагать обратное.

– А что ты представляешь собой, кроме ходячей энциклопедии сплетен о девочках из «Гринвуда»? – бросила я. – Или ты стремишься только к этому?

– Ого! Сьюзен была права. Ты и твоя сестра остры на язык.

– Тогда будь осторожен, – предупредила я. – А не то порежешься.

Джонатан снова засмеялся. Он подмигнул и улыбнулся своим товарищам, потом быстрее закружил меня, но я не сбилась с ритма. После танцев на более чем десяти праздниках акадийцев мне не трудно было держать равновесие и выглядеть грациозно в объятиях Джонатана Пека.

– Вечер обещает быть очень интересным, – предсказал он, когда первый танец закончился. – Я еще приглашу тебя, – пообещал молодой человек, – но пока мне надо удовлетворить нескольких фанаток.

– О, смотри не перетрудись, – сказала я. Мои резкие слова на мгновение ошеломили его. Я повернулась и пошла прочь от Джонатана, торопясь к Эбби.

– Что случилось? – спросила она, заметив румянец на моих щеках.

– Это несносный, более наглый, чем змея, но, вероятно, такой же ядовитый тип. Держу пари, что у него вся комната увешана зеркалами.

Эбби рассмеялась. Начался следующий танец, ко мне подошел другой юноша, из скромных, что я сочла приятной переменой. Мальчики, окружающие Жизель, не сдвинулись с места, лишь один побежал принести ей еще один бокал пунша. И снова, когда я оглянулась на Эбби, я заметила, что пригласили всех девочек из нашего сектора, кроме нее. Оставшись в одиночестве во второй раз, моя подруга почувствовала себя неловко, но все-таки старалась сохранить веселый вид, улыбаясь и кивая мне.

– Прошу прощения, – обратилась я к мальчику, с которым танцевала, – но у меня разболелась щиколотка. Я подвернула ее несколько дней назад. Почему бы тебе не пригласить мою подругу, ведь танец еще не кончился? – Я кивнула в сторону Эбби. Юноша, рыжий, с веснушками на щеках, посмотрел на нее и быстро покачал головой.

– Все в порядке, – ответил он, – спасибо. – Мой партнер отошел от меня и заторопился обратно к своим приятелям.

– Что случилось? – спросила Эбби, когда я вернулась к ней.

– Я, должно быть, раньше подвернула ногу. Она начала болеть, поэтому попросила прекратить танец. – Я не сказала ей о том, что юноша отказался пригласить ее на танец.

– Музыка очень хорошая, – заметила она, покачиваясь в такт.

Почему никто из парней к ней не подходит? Сколько их стоит с другой стороны зала, выискивая, кого бы пригласить. Я посмотрела на Жизель, закинувшую от смеха голову. Кто-то из мальчиков что-то сказал ей. Она взяла его за руку и заставила нагнуться, чтобы что-то шепнуть ему на ухо, отчего его глаза зажглись, как огни на Рождество. Лицо покраснело, а затем он нервно улыбнулся своим приятелям. Жизель глянула на нас и сверкнула полной самодовольства улыбкой.

В начале третьего танца я была уверена, что кто-то пригласит Эбби танцевать, тем более, когда двое мальчиков направились к нам. Но один свернул в сторону, чтобы пригласить Джеки, а другой подошел ко мне.

– Нет, спасибо, – отказалась я. – Мне придется посидеть из-за моей щиколотки. Но ты можешь пригласить мою подругу, – добавила я, поворачивая голову в сторону Эбби. Мальчик посмотрел на нее и, не говоря ни слова, развернулся и заторопился прочь, чтобы пригласить кого-нибудь еще.

– У меня не те духи или что? – гадала Эбби. Мое сердце забилось сильнее. Ощущение паники зародилось где-то в желудке, постепенно поднимаясь к груди. Что-то происходило здесь, что-то очень странное. Подумав так, я снова посмотрела на мою сестру. Она выглядела веселой и довольной. Танец следовал за танцем, юноши приглашали меня, я отказывалась, предлагала им пригласить Эбби, они бормотали извинения и подходили к другим девочкам. Меня не только удивило, но и раздосадовало, что одна из самых хорошеньких – в этом не было никаких сомнений, – если не самая хорошенькая девушка в школе может так долго оставаться не приглашенной. Перед тем как объявили перерыв, я откатила кресло Жизель в сторону.

– Что-то происходит, Жизель, – сказала я. – Ни один из мальчиков не пригласил Эбби танцевать и никто не захотел этого сделать, когда я предлагала.

– Неужели? Это замечательно, – ответила сестра.

– Ты всегда все знаешь, Жизель. Что происходит? Если это одна из шуток…

– Я ничего не знаю ни о каких шутках. Меня тоже никто не пригласил, как ты видишь, но я что-то не вижу твоей озабоченности по поводу моих чувств, – бросила мне в ответ сестра.

– Но ты явно хорошо проводишь время. Все эти мальчики…

– Я просто дразню их ради развлечения. Ты думаешь, мне нравится сидеть в этом кресле, пока всех остальных приглашают танцевать и они кружатся по залу? Бедная Эбби… бедная, бедная Эбби, – промолвила Жизель, опустив уголки губ. – Эта девушка стала тебе сестрой, потому что она не изувечена.

– Это нечестно. Ты же знаешь, что это неправда. Именно ты захотела другую соседку по комнате и…

Музыка смолкла. Миссис Айронвуд объявила о том, что подана закуска. Все оживились и двинулись к столам.

– Я хочу есть. И я обещала этим ребятам, что сяду с ними и дам им возможность меня накормить, – лукаво произнесла Жизель. – А ты можешь сесть с бедной Эбби. – Она развернула кресло и подкатила его к группе розвудских мальчиков, прилипших к ней, как мухи к меду. Они заспорили, кому из них выполнять обязанности Саманты и везти Жизель через зал. Она обернулась, чтобы бросить на меня взгляд, исполненный удовольствия, затем пронзительно засмеялась и взяла за руку другого парня, пока ее кавалеры собирались вокруг нее.

– Моя сестра как всегда несносна, – сказала я Эбби. Многие из юношей проявили себя истинными джентльменами, принеся сначала закуски девочкам из «Гринвуда» и лишь потом позаботившись о себе. Но никто не предложил свою помощь нам с Эбби. Мальчики расступились у стола с закусками, давая мне место, но никто не пропустил вперед Эбби. Взяв все, чего нам хотелось, мы с ней нашли столик в сторонке. К нам никто не подсел, даже девочки из нашего общежития. Нас оставили одних.

Миссис Айронвуд прохаживалась между столиками вместе с мисс Уэллер, здороваясь с некоторыми из мальчиков, иногда заговаривая с девочками. Когда они подошли к нашему столику, миссис Айронвуд остановилась, посмотрела на нас и повернула в другую сторону.

– Может, у меня корь или что-нибудь еще? – спросила Эбби.

– Нет, ты выглядишь… великолепно.

Она слабо улыбнулась. У нас не было аппетита, но мы ели просто для того, чтобы убить время. Справа от нас за столом восседала Жизель, окруженная только мальчиками. Не знаю, что она сказала им, но они держались, как пришитые. Они уж и не знали, чем ей услужить. Стоило ей только посмотреть на что-то, двое или трое бросались, сбивая друг друга с ног, чтобы принести желаемое.

– Твоя сестра всегда пользовалась таким успехом у мальчиков? – с завистью спросила Эбби.

– То время, что мы с ней знакомы, да. У нее есть способ их возбуждать. Кто знает, чего она им уже наобещала, – в сердцах добавила я.

Члены школьного комитета стали раздавать девочкам билеты для выбора королевы танцев. За ними прошли две девочки с ящиками, куда мы должны были опустить листочки с именами.

– Держу пари, Жизель устроила так, что все проголосуют за нее, – пробормотала я.

– Я голосую за тебя, – сказала Эбби.

– А я за тебя.

Мы засмеялись, сложили наши листочки и опустили их.

После десерта мы с Эбби отправились в туалетную комнату, чтобы освежиться. Все смеялись и шептались, но стоило нам войти, как разговоры смолкли. Создавалось впечатление, что мы парии, прокаженные, и все остальные боятся, что мы дотронемся до них или заразим их. Мы переглянулись, теряясь в догадках.

Вторая половина вечера ничем не отличалась от первой, только чем дольше я стояла рядом с Эбби, тем все меньше приглашали и меня тоже. К предпоследнему танцу не танцевали только мы с Эбби. Перед самым последним танцем миссис Айронвуд снова подошла к микрофону.

– Как вы знаете, в «Гринвуде» существует традиция, согласно которой в конце каждого светского мероприятия, особенно по окончании танцев, девочки выбирают королеву танцев. Школьный комитет подсчитал голоса и попросил меня вызвать сюда Жизель Дюма, чтобы она огласила результат.

Мы с Эбби взглянули друг на друга с удивлением. Как Жизель все это устроила? Я терялась в догадках. Моя сестра выкатила кресло из своего мужского кружка и покатила его через зал под аплодисменты. Потом развернулась и взглянула на присутствующих со счастливой улыбкой на лице. Один из членов школьного комитета принес результаты Жизель. Микрофон опустили, чтобы она могла говорить.

– Благодарю вас за оказанную мне честь, – начала Жизель. – Это очень мило. – Она обернулась к девушке, держащей в руках результаты голосования. – Конверт, пожалуйста, – произнесла моя сестра, словно это был приз Академии. Все засмеялись. Даже миссис Айронвуд расслабила губы в некотором подобии улыбки. Жизель развернула сложенный листок бумаги и прочла написанное на нем про себя. Потом откашлялась.

– Выбор девочек, в некотором смысле, удивляет, – объявила она. – Это впервые в истории «Гринвуда», судя по тому, что здесь написано. – Жизель взглянула на миссис Айронвуд, которая казалась теперь более заинтересованной, более живой. – Я прочитаю имя победительницы и то, что написал комитет после него. – Она посмотрела в нашу сторону. – Девочки «Гринвуда» избрали Эбби Тайлер, – объявила Жизель.

Глаза Эбби округлились от изумления. Я покачала головой в задумчивости, но было такое впечатление, что сказано только первое слово. В зале стало тихо. Эбби начала подниматься. У меня сильно забилось сердце, когда я оглянулась и увидела лица других девочек. Казалось, все они затаили дыхание.

Жизель посмотрела на листок бумаги и поднесла к губам микрофон, чтобы добавить:

– Первой квартеронке, избранной королевой танцев.

Создалось ощущение, что мы в самом центре урагана. Не было ни смешков, ни даже покашливания. Эбби оцепенела. Она взглянула на меня глазами, полными ужаса. Так вот почему ни один из мальчиков не приглашал ее танцевать. Им сказали, что она квартеронка. И вот почему Жизель была так мила и предложила белую ленту для прически Эбби. Так мальчикам было достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто перед ними.

– Кто ей сказал? – прошептала Эбби.

Я отрицательно покачала головой.

– Я бы никогда…

– Подойди и возьми свой приз, – прокричала Жизель в микрофон.

Эбби встала передо мной, еще более прямая и высокая, чем обычно, глядя на весь мир, словно прекрасная принцесса.

– Не волнуйся, Руби, все в порядке, – заверила она. – Я уже решила сказать моим родителям, что они должны перестать жить во лжи. Я признаю всех моих предков и никогда больше не стану скрывать ни одного из них. – Она прошла через зал к выходу.

– Полагаю, ей не понравился приз, – съехидничала Жизель. Раздался взрыв хохота, продолжавшийся и после того, как я выбежала из зала следом за подругой. Я вылетела в коридор и торопливо пошла к боковой двери, которая только что захлопнулась за Эбби. Когда я вышла из здания, она уже прошла половину кампуса. С высоко поднятой красивой головой Эбби уходила в ночь.

– Эбби! Подожди! – крикнула я, но она не остановилась. Моя подруга уже шла вниз по подъездной дорожке, ведущей к дороге прочь от школы. Я направилась туда же, но услышала, что меня зовут.

– Руби Дюма!

Я обернулась и увидела миссис Айронвуд, стоящую за моей спиной в ореоле света от фонарей над входом в школу.

– Не вздумай и шагу сделать с территории этой школы, – предупредила она.

– Но миссис Айронвуд, моя подруга… Эбби…

– Не вздумай.

Я повернулась и посмотрела туда, куда ушла Эбби, но не увидела ничего, кроме ночной тьмы, темноты и глубоких теней, достаточно глубоких, чтобы в них утонуло мое разбитое сердце.

9

ДРУГ В БЕДЕ

– Советую тебе вернуться на танцы. – В голосе миссис Айронвуд слышалось предостережение. Она поднялась вверх по ступеням и теперь нависала надо мной, как готовый к прыжку хищник. Небо на горизонте потемнело, стало зловещим, предвещая дождь и ветер. Какое-то мгновение я все еще вглядывалась в темноту дороги, надеясь, что Эбби вот-вот появится, но так ничего и не увидела. Я казалась самой себе островом в океане, кружащимся в водовороте воды, такой жалкой и несчастной я была. – Ты слышала, что я сказала? – прорычала Железная Леди.

Опустив голову, я повернулась и вошла в здание мимо миссис Айронвуд, не удостоив ее даже взглядом.

– Я никогда еще не видела такого поведения. – Она следовала за мной по пятам и говорила нараспев. – Никогда. Никогда. Никогда еще ни одна из моих девочек не наносила такого открытого удара школе.

– Как могла умная, красивая и добрая ученица, какой была Эбби, нанести удар школе? Надеюсь, что она так же станет гордиться своими предками, как я горжусь своим прошлым среди акадийцев, – выпалила я в ответ. Миссис Айронвуд подняла плечи и посмотрела на меня сверху вниз своими глазами-льдышками. Ее силуэт на фоне предгрозового неба стал таким же ужасным и темным, как один из злых духов вуду, о которых говорила Нина.

– Когда люди попадают в то общество, к которому не принадлежат, они только создают проблемы самим себе, – объявила директриса своим внушительным, не терпящим возражений тоном.

– Эбби принадлежит этому обществу в большей степени, чем кто-либо другой, – воскликнула я. – Она самая умная, самая милая…

– Сейчас не время и не место обсуждать подобные проблемы, и кроме того, тебя это не касается, – прошипела Железная Леди, бросая слова, словно ножи, чтобы пресечь мои жалобы. – Тебе следует подумать о себе самой и своем поведении. Мне казалось, что во время нашего последнего разговора мы все выяснили.

Когда я посмотрела на нее, на меня нахлынула волна гнева. Бабушка Катрин учила меня уважать старших, но, я уверена, она не ожидала от меня проявления уважения к женщине, подобной миссис Айронвуд. Ни ее возраст, ни ее положение не должны защищать ее от справедливой критики, думала я, даже если ее критикует человек моего возраста. Но я закусила губу, чтобы не дать сорваться с языка гневным словам.

Железная Леди явно наслаждалась, наблюдая, как я пытаюсь сдержаться. Она открыто посмотрела на меня, ожидая, надеясь, что я проявлю неподчинение, чем оправдаю более суровое наказание. Меня можно будет даже выгнать, и я никогда больше не увижу Луи. Я подозревала, что таков был истинный мотив ее поступка.

Я проглотила слезы и ярость, повернулась к директрисе спиной и ушла в зал для танцев. Последний танец был в самом разгаре. Большинство девочек взглянули на меня с интересом, многие улыбались. Их слова, произнесенные на ухо партнерам, вызвали смех. Мне стало больно видеть такое веселье после того, что они сделали с Эбби.

Неподалеку от столиков восседала Жизель, окруженная еще большим количеством последователей и обожателей, среди которых стоял и Джонатан Пек. Пронзительный смех моей сестры перекрывал музыку.

– Держу пари, что впервые девочка отказалась от приза за танцы, вручаемого школой «Гринвуд», – произнесла она, когда я подошла ближе. Эти слова предназначались мне в большей степени, чем кому бы то ни было другому. Смех стал громче. – О, вот и моя сестра. Доложи-ка нам обстановку, Руби. Куда ушла квартеронка?

– Ее зовут Эбби, – выпалила я. – И ушла она из-за тебя.

– Из-за меня? Что ты имеешь в виду? Я только прочитала результаты голосования. Зачем кому-то убегать после того, как его объявили победителем? – поинтересовалась Жизель с крайне невинным выражением лица. Остальные закивали и заулыбались, весело ожидая моего ответа.

– Жизель, ты отлично знаешь почему. Все, произошедшее сегодня вечером, сделано твоими руками.

– Только не говори мне, что ты приветствуешь пребывание полукровок в «Гринвуде», – заметил Джонатан. Он расправил плечи, провел ладонями по волосам, приглаживая их, как будто стоял перед зеркалом, а не перед дюжиной обожательниц. Я повернулась к нему.

– Чего я не могу терпеть, так это присутствия в «Гринвуде» жестоких и порочных людей. Кроме того, я не выношу присутствия высокомерных молодых снобов, которые считают себя Божьим даром, хотя на самом деле они больше любят себя, чем кого-нибудь другого, – парировала я.

Джонатан вспыхнул.

– Что ж, мне понятна твоя позиция, когда речь идет об общении с людьми низшего класса. Вероятно, ты тоже не на своем месте, – заметил он, оглядываясь в поисках поддержки на девушек и юношей, собравшихся вокруг нас. Почти все согласно кивнули.

– Может быть, и так, – проговорила я. Слезы жгли мне веки. – Но я бы предпочла оказаться на болоте среди аллигаторов, чем здесь среди тех, кто смотрит на других сверху вниз из-за их происхождения.

– Да ладно, не строй из себя праведницу, – недовольно заметила Жизель. – Квартеронка справится с этим.

Я направилась к ней. Мои глаза так горели гневом, что девочки расступились, чтобы дать мне дорогу. Встав над креслом Жизель, я сложила руки на груди и атаковала ее вопросами.

– Как ты это сделала, Жизель? Подслушивала под дверью?

– Ты думаешь, мне так интересны ваши личные разговоры? Полагаешь, что есть нечто такое, что ты сделала, а я об этом не слышала или не читала? – возразила она, краснея от моего обвинения. – Мне не требовалось подслушивать под дверью, чтобы узнать, что происходит между тобой и твоей подружкой-квартеронкой. Но, – продолжала сестра, улыбаясь и выпрямляясь в кресле, – если тебе захочется исповедаться, описать, каково спать рядом с ней…

– Заткнись! – крикнула я, не в силах больше сдерживать поток эмоций. – Закрой свой грязный рот, а не то…

– Посмотрите, как она угрожает своей искалеченной сестре, – вскричала Жизель, театрально съежившись. – Вы видите, как я беспомощна сейчас, и это не в первый раз. Теперь вы все знаете, каково быть изувеченным близнецом и жить вот так изо дня в день, глядя, как твоя сестра веселится, идет, куда захочет, делает, что хочет.

Жизель закрыла лицо руками и начала всхлипывать. Все сердито посмотрели на меня.

– Ах, да к чему все это? – простонала я и отвернулась. В этот момент музыка оборвалась.

Тут же возле микрофона возникла миссис Айронвуд.

– Судя по всему, приближается гроза, – предупредила она. – Мальчикам следует отправиться к автобусам, ожидающим их, а девочкам нужно поторопиться вернуться в общежитие.

Все потянулись к выходу, но мисс Стивенс торопливо подошла ко мне.

– Бедная Эбби. То, что они с ней сделали, – ужасно. Куда она ушла? – спросила учительница.

– Не знаю, мисс Стивенс. Эбби побежала по подъездной аллее вниз, потом на дорогу. Я беспокоюсь за нее, но миссис Айронвуд не позволит мне отправиться на поиски.

– Я сяду в машину и посмотрю, может быть, смогу ее найти, – пообещала мисс Стивенс. – А ты иди в общежитие и жди меня.

– Спасибо. Надвигается действительно сильная гроза, она может настигнуть Эбби. Прошу вас, если вы найдете ее, скажите ей, что я не имею никакого отношения к тому, что Жизель устроила сегодня вечером. Пожалуйста, скажите ей.

– Я уверена, что Эбби так и не думает, – ответила мисс Стивенс с доброй улыбкой. Когда мы последовали за толпой, выходящей из зала, то заметили миссис Айронвуд, наблюдавшую за нами со стороны.

Вспышка молнии прочертила белый всполох на темном грозовом небе. Некоторые девочки завизжали от возбуждения. Некоторым из розвудских мальчиков удалось украсть прощальный поцелуй, перед тем как сесть в автобус. Вокруг Джонатана Пека собралась толпа из полудюжины помешанных гринвудских девиц, дожидающихся, чтобы он коснулся их губ, или на крайний случай щеки, своими драгоценными устами.

Следующий удар грома вызвал еще больше криков и суеты. Я заметила торопливо уходящую к своему джипу мисс Стивенс. С надеждой взглянула на подъездную аллею – не видно ли Эбби – и быстро пошла к нашему общежитию. Может быть, она походила вокруг и вернулась, предположила я. Но когда я пришла, комната была пуста. Мне оставалось только отправиться в вестибюль и ждать мисс Стивенс. Вернулись остальные девочки, вне себя от возбуждения от танцев и мальчиков, с которыми познакомились. Я не обратила на них внимания, и большинство из них проигнорировали меня.

Налетев с реки, гроза быстро накрыла кампус. Вот уже ветер начал раскачивать и выкручивать ветви знаменитых дубов. Мир за окном становился все темнее и темнее, полил дождь, колотя в окна и танцуя по дорожкам. Перила галереи промокли под сплошным потоком, молнии вспыхивали в темноте, на мгновение заливая школу и окрестности белым светом, потом все снова погружалось во тьму. А что, если мисс Стивенс не найдет Эбби? Я представила себе подругу, испуганную, под каким-нибудь деревом, где-то на дороге, ведущей в «Гринвуд». Может быть, она зашла в один из этих великолепных домов, а хозяева оказались настолько добры, что приютили ее, пока не утихнет гроза.

Прошло около часа. Я выглянула в окно вестибюля и заметила свет автомобильных фар. Джип мисс Стивенс остановился у крыльца нашего общежития, она вышла из него, накинув на голову плащ, и побежала к дверям. Я встретила учительницу на пороге.

– Эбби вернулась? – спросила она, и мое сердце упало.

– Нет.

– Нет? – Рейчел стряхнула капли с волос. – Я проехала вниз и вверх по дороге, на много миль дальше, чем могла уйти Эбби, даже если бы она бежала. Нигде никаких следов. Я надеялась, что девочка вернулась сама.

– Что могло с ней случиться?

– Ее могла подобрать какая-нибудь машина.

– Но куда она пойдет, мисс Стивенс? Эбби никого не знает в Батон-Руже.

Молодая женщина покачала головой, на ее лице появилось выражение тревоги. Мы обе подумали о тех опасностях, которые подстерегают ночью в грозу на пустынном хайвее одинокую молодую красивую девушку.

– Может быть, она просто нашла где-нибудь убежище и пережидает бурю, – предположила учительница.

К нам подошла миссис Пенни, ее руки дрожали, на лице озабоченное выражение.

– Мне только что звонила миссис Айронвуд. Она хотела знать, вернулась ли Эбби. Куда она пошла, Руби?

– Я не знаю, миссис Пенни.

– Девочка ушла с территории, да еще ночью!.. И в грозу!

– Эбби не хотела этого, миссис Пенни.

– Ах, моя дорогая, – простонала экономка. – Ах, милочка. У нас в «Гринвуде» никогда раньше не было таких проблем. Для меня всегда это была великолепная работа, восхитительная жизнь.

– Я уверена, что все будет в порядке, – обратилась к ней мисс Стивенс. – Просто не закрывайте на ночь входную дверь.

– Но я всегда ее закрываю после отбоя. Мне надо думать и обо всех остальных девочках тоже. Что же мне делать?

– Не беспокойтесь из-за двери, миссис Пенни. Я посижу здесь и дождусь возвращения Эбби, – сказала я, усаживаясь на диван в вестибюле.

– Ах, милая, – все причитала она. – На этих праздничных вечерах всегда все так замечательно проводили время.

– Если я тебе понадоблюсь, звони, – произнесла вполголоса мисс Стивенс. – И если Эбби вернется, тоже сообщи мне. Мне бы хотелось знать, что с ней все в порядке.

– Спасибо, мисс Стивенс, – поблагодарила я ее после того, как учительница дала мне свой номер телефона. Я проводила ее до дверей. Рейчел сжала мои ладони в своих.

– Все уладится, вот увидишь, – пообещала она, чтобы поддержать меня. Я постаралась выдавить из себя улыбку. Я смотрела, как молодая женщина накрывается с головой плащом, готовясь нырнуть в водопад, низвергающийся между общежитием и ее машиной. Дождь по-прежнему лил как из ведра. Я постояла у двери, пока джип не отъехал. Через несколько минут ко мне подошла миссис Пенни и заперла парадную дверь.

– Я должна позвонить миссис Айронвуд, – предупредила она. – Директриса очень рассердится. Сообщи мне, если Эбби скоро вернется, хорошо, дорогая?

Я кивнула, вернулась к дивану, села и уставилась на дверь, прислушиваясь к грохоту дождя. Его капли, казалось, так же тяжело ударялись о мое сердце, как о стены и крышу общежития. Я засыпала и просыпалась на несколько мгновений, когда мне чудилось, что за дверью кто-то стоит, но это был только ветер. Измученная тревогой и усталостью, я наконец встала и пошла в нашу комнату. Я даже не стала снимать одежду, рухнула на кровать, поплакала немного об Эбби и все-таки заснула глубоким сном. Проснулась я только тогда, когда услышала, как в соседних комнатах двигаются девочки, готовясь отправиться завтракать. Я быстро повернулась, чтобы взглянуть на кровать Эбби. При виде несмятой постели у меня защемило сердце.

Потирая кулаками глаза, чтобы прогнать остатки сна, я села на кровати и задумалась. Потом отправилась в ванную и ополоснула лицо ледяной водой. Услышав взрывы смеха Жизель, я распахнула дверь, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Ее подруги вкатили кресло.

– Доброе утро, дорогая сестра, – приветствовала она меня, глядя снизу вверх и улыбаясь. Жизель казалась свежей и счастливой, полной злорадного удовлетворения. – У тебя такой вид, словно ты легла слишком поздно. Твоя… подружка вернулась?

– Нет, Жизель. Она так и не вернулась.

– Ах, вот как! И что же нам делать с призом? – громко поинтересовалась она и оглянулась на Джеки, Кейт и Саманту. Те сначала сверкнули улыбками ей в ответ, но их веселье мгновенно улетучилось, стоило им взглянуть на меня. В конце концов, у них появились некоторые угрызения совести, Саманта выглядела печальнее других.

– Это уже не смешно, Жизель. Прошлой ночью с Эбби могло произойти нечто ужасное. Куда она пошла? Что Эбби будет делать?

– Может быть, она нашла пристанище в лачуге арендатора. Кто знает? – Моя сестра пожала плечами. – Вполне вероятно, что это кто-нибудь из ее давно забытых родственников. – Она истерически засмеялась. – Поехали, – скомандовала Жизель Саманте. – Я восхитительно голодна сегодня утром.

Смущенная и полная отвращения к моей сестре, я понурила голову и ушла в свою комнату. Есть мне не хотелось, а тем более сидеть за завтраком с девочками, только и ждущими того, что я скажу или сделаю. Но я все-таки переоделась. Я уже собиралась отправиться в столовую, когда пришла миссис Пенни. Мне хватило одного взгляда на ее лицо, чтобы понять: ей что-то известно об Эбби. Экономка переплела пальцы, словно она цеплялась за самое себя, чтобы спасти собственную жизнь.

– Доброе утро, дорогая, – поздоровалась она.

– Что случилось, миссис Пенни? Где Эбби?

– Миссис Айронвуд только что позвонила мне и сказала, что ее родители заедут попозже, чтобы забрать вещи дочери, – на одном дыхании произнесла экономка и вздохнула.

– Значит, с Эбби все в порядке? Где они нашли ее?

– Судя по всему, прошлой ночью она добралась до города и позвонила им. Теперь Эбби уходит из школы. Ее бы все равно исключили за то, что она сбежала ночью с территории школы, – добавила миссис Пенни.

– Да-а, ее бы исключили, только не за побег, – возразила я, качая головой и не сводя сердитого взгляда с нашей домоправительницы. – У миссис Айронвуд есть другие причины.

Та опустила глаза и печально покачала головой.

– У нас никогда не возникало подобных проблем, – пробормотала миссис Пенни. – Это так неприятно. – Она взглянула на меня, потом быстро обвела взглядом комнату. – Я знаю, что вы, девочки, вечно путаете ваши вещи. Я хочу, чтобы ты разобрала, что твое, а что Эбби, чтобы ее родители смогли все забрать как можно скорее. Это неприятно для всех, а для них особенно, – закончила она.

– А мне кажется, не для всех. Ладно. Я обо всем позабочусь, – пообещала я и начала разбирать вещи, упаковывая принадлежащее Эбби в ее чемоданы и коробки, чтобы облегчить задачу ее родителям. Пока я работала, слезы катились у меня по щекам.

К тому времени как девочки вернулись с завтрака, я уже практически все упаковала и сидела на краешке кровати, тупо уставившись в пол. Жизель остановилась на пороге, Саманта рядом с ней.

– Что происходит? – спросила Саманта, рассматривая уложенные чемоданы и коробки. – Миссис Пенни ничего не говорит.

Я подняла голову, мои глаза налились кровью.

– Родители Эбби хотят забрать ее вещи. Она покидает «Гринвуд». Теперь ты довольна? – резко спросила я. Саманта закусила губу и быстро отвела глаза в сторону.

– Так для всех лучше, – заметила Жизель. – Это бы все равно произошло, рано или поздно.

– Если Эбби должна была уйти, то ей следовало это сделать по собственной воле, а не потому, что ты с твоими приспешниками выставила ее на посмешище перед всеми ученицами и молодыми людьми, – заявила я.

– Так рискует любая, кто попытается стать одной из нас. – В голосе Жизель не было и тени раскаяния. Она была настолько довольна собой, так уверена в себе, что меня затошнило.

– Я не хочу больше об этом говорить, – сказала я и повернулась к ней спиной.

– Великолепно, – заявила сестра и заставила Саманту выкатить кресло из комнаты.

Но вскоре после полудня, почти перед самым приездом родителей Эбби, к моей двери подошла Саманта. Она была одна, оставив Жизель в вестибюле с другими девочками. Моя сестра за чем-то ее прислала.

– Что тебе нужно? – резко спросила я.

– Жизель хочет, чтобы я принесла пленку, убранную в один из ящиков, стоящих в шкафу Эбби, – кротко произнесла Саманта. – Она собирается одолжить ее одной из девочек из сектора В.

Я отвернулась от нее, пока она входила в комнату, опускалась на колени и начинала поиски среди коробок на дне шкафа. Саманта быстро обнаружила требуемое и собралась уже уходить. Но вдруг остановилась на пороге и снова повернулась ко мне.

– Мне жаль Эбби, – сказала девушка. – Я не ожидала ничего подобного.

– А что же тогда, по-твоему, должно было произойти, когда человека вот так унижают на глазах у всех? И за что? Что Эбби сделала тебе или другим девочкам, чтобы заслужить подобное?

Саманта опустила глаза.

– Как моя сестра узнала о ней? – спросила я через секунду. – Она подслушивала под дверью наши разговоры? – Саманта отрицательно покачала головой. – Тогда каким образом?

Саманта сначала оглянулась назад и лишь только потом ответила:

– Когда Жизель пришла в комнату, чтобы взять кое-что из своих вещей, хранившихся в шкафу у Эбби, она прочитала письма ее родителей, – объяснила Саманта. – Только, пожалуйста, не говори ей, что я тебе рассказала. Прошу тебя, – взмолилась она. У нее в глазах появился настоящий страх.

– А что Жизель сможет узнать о тебе? – резко поинтересовалась я. У Саманты от беспокойства расширились глаза, а всегда румяные щеки побелели. – Тебе не следовало говорить Жизель ничего такого о себе, что не следует знать остальным, – предупредила я.

Саманта кивнула, совет, однако, запоздал.

– И все-таки, – проговорила она, – мне жаль Эбби. У меня не было настроения прощать, но я видела ее искренность и поэтому кивнула. Девушка еще постояла несколько мгновений на пороге, потом заторопилась прочь.

Вскоре приехали родители Эбби.

– Миссис Тайлер, – воскликнула я, вскакивая, как только она и ее муж показались в дверях. – Как Эбби?

– Великолепно, – ответила женщина. Ее лицо оставалось суровым, губы плотно сжатыми. – У моей дочери больше выдержки, чем у любой девочки из этой драгоценной школы, – с горечью добавила она. Отец Эбби быстро отвел взгляд.

– Я должна поговорить с ней, миссис Тайлер. Она должна знать, что я не имею никакого отношения к этой ужасной истории.

Мать Эбби подняла брови.

– Насколько я понимаю, всю грязную работу сделала твоя сестра, – сказала она.

– Да, но, хотя мы и близнецы, мы два разных человека, миссис Тайлер. Эбби знает об этом.

По тому, как женщина посмотрела на своего мужа, я поняла, что моя подружка говорила то же самое.

– Где ее вещи? – требовательно спросила миссис Тайлер.

– Я все приготовила. Все ее вещи там. – Я указала на сложенные вещи. Отец Эбби выглядел благодарным. – Как я могу поговорить с ней? Где я могу ее увидеть?

– Она в машине на улице, – призналась миссис Тайлер.

– Эбби здесь?

– Она не захотела зайти сюда вместе с нами, – пояснила ее мать.

– Я ее не виню, – на ходу отозвалась я, торопливо проходя мимо них и через вестибюль. Сидящие там девочки воздерживались от комментариев, пока родители Эбби были в общежитии. Даже голос Жизель звучал приглушеннее. Я не остановилась, чтобы бросить на них взгляд. Вместо этого я вылетела за дверь и увидела Эбби, сидящую в родительской машине. Я бегом спустилась по ступенькам и бросилась к ней. При моем приближении Эбби опустила стекло.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет. Мне жаль, что я убежала от тебя вчера вечером, но я просто не могла остановиться. Я хотела лишь одного – убраться подальше отсюда.

– Знаю, но я о тебе беспокоилась. Мисс Стивенс ездила по всей округе, разыскивая тебя, потому что миссис Айронвуд не разрешила мне уйти с территории.

Эбби хмыкнула и пробормотала:

– Железная Леди.

– Где ты была?

– Я спряталась и переждала дождь, потом доехала до города и позвонила родителям.

– Ах, Эбби, мне так жаль. Это так нечестно. Моя сестра еще ужаснее, чем я себе представляла. Я выяснила, что она рылась в твоих вещах и прочитала письма от твоих родителей.

– Меня это не удивляет. Но, тем не менее, я уверена, что она сделала это не одна, – заметила Эбби. – Судя по всему, то, что сделала Жизель, доставило удовольствие ее приспешницам, так? – добавила она, улыбнулась мне и вышла из машины. – Давай немного погуляем, – предложила моя подруга.

– Что ты собираешься теперь делать? – спросила я.

– Поступить в государственную школу. В каком-то смысле, произошедшее принесло пользу. Мои родители решили прекратить попытки не обращать внимания на то, кто я и кто они сами. Никаких больше переездов по стране, никаких больше претензий быть тем, кем я не являюсь. – Эбби оглядела кампус. – И больше никаких модных школ.

– Я тоже по горло сыта модными школами.

– Ах, нет, Руби, тебе здесь хорошо. Все наши учителя любят тебя, ты дружишь с мисс Стивенс. Ты отлично работаешь как художник. Пользуйся предоставленными возможностями и не обращай внимания на остальное.

– Мне не нравится находиться там, где так много лицемерия. Бабушке Катрин не захотелось бы видеть меня здесь.

Эбби засмеялась.

– Судя по тому, как ты мне описывала ее, я думаю, что она посоветовала бы тебе прилепиться к этому месту, как моллюск, закрыться от посторонних шумов, как устрица, и вцепиться в то, чего тебе хочется, как аллигатор. Кроме того, – прошептала Эбби, – ты же знаешь, как отогнать злых духов. Моей ошибкой было не надеть прошлым вечером мою голубую рубашку с благословением добрых духов. – Она подмигнула мне, и мы расхохотались. Мне было хорошо, только я понимала, что больше не услышу ее смеха. Не будет больше и этих девичьих разговоров, мы не сможем больше делиться нашими мечтами и страхами. Жизель правильно делала, что ревновала. Эбби стала мне сестрой, которой у меня никогда не было и которой моя сестра Жизель, несмотря на наши одинаковые лица, никогда не будет.

– Мне бы хотелось сделать для тебя что-нибудь еще, – простонала я.

– Ты много сделала. Ты была хорошим другом, и мы можем остаться друзьями. Мы будем писать друг другу. Если только миссис Айронвуд не станет перехватывать твои послания, – добавила Эбби.

– Меня бы это не удивило.

– Я скажу тебе, что ты можешь для меня сделать, – неожиданно оживилась Эбби. – В следующий раз, когда тебя вызовут к миссис Айронвуд, посмотри, нет ли на полу или на столе ее волос. Положи их в конверт и пришли мне. Я их отдам мамушке, она сделает из них куколку, и я буду втыкать в нее иголки.

Мы рассмеялись, но это не была просто шутка. Позади нас ее родители заканчивали укладывать вещи в машину. Мы остановились и с минуту смотрели на них.

– Я лучше пойду, – сказала Эбби.

– Я рада, что мне удалось увидеться с тобой.

– Именно для этого я и приехала вместе с ними, – призналась Эбби. – До свидания, Руби.

– Ах, Эбби.

– Никаких слез, а то и я заплачу, и тогда Жизель с подружками получат то, чего добивались, – с вызовом проговорила она. – Вероятно, они прилипли носами к окнам, наблюдая за нами.

Я оглянулась на общежитие, быстро проглотила рыдания и кивнула:

– Может быть.

– Не слишком увлекайся Луи, – предупредила меня Эбби, задумчиво прищурив глаза. – Я знаю, что тебе жаль его, но чересчур много привидений бродят по семейной истории Клэрборнов.

– Я знаю. Не буду.

– Что ж…

Мы быстро обнялись, и Эбби двинулась к машине.

– Эй, – обернулась она, улыбаясь. – Не забудь попрощаться за меня с мистером Мадом.

Я засмеялась:

– Обязательно.

Мистер Тайлер захлопнул крышку багажника, его жена забралась в машину. Эбби последовала за ней, ее отец сел за руль, завел машину, и они тронулись. Когда они проезжали мимо меня, Эбби обернулась, чтобы помахать мне рукой. Я махала им вслед, пока машина не скрылась из виду. Потом я вернулась в общежитие в свою наполовину опустевшую комнату. Мне казалось, что в груди у меня цемент.

Остаток дня тянулся словно в трауре. Вчерашняя гроза прошла, но оставила после себя плотные, длинные облака, угрожающе нависшие над Батон-Ружем и его окрестностями и не разошедшиеся до вечера. Я отправилась на ужин в основном потому, что ничего не ела целый день. Девочки вели себя довольно шумно, громко разговаривали. Некоторые все еще обсуждали случившееся с Эбби, но большинство беседовали о другом, словно Эбби никогда не существовала. Но Жизель находилась здесь. Она все говорила и говорила о мальчиках, с которыми была знакома и которые были так красивы, что по сравнению с ними Джонатан Пек не более чем чудовище Франкенштейн. Если судить по тому, что она болтала, моя сестра встречалась практически со всеми сердцеедами Америки.

Полная отвращения и эмоционально вымотанная, я ушла с ужина как можно скорее и сидела в одиночестве в моей комнате. Я решила написать письмо Полю. Страница заполнялась за страницей, пока я описывала все, что произошло, и все, что сделала Жизель.

«Я не собиралась выплеснуть на тебя все мои несчастья, Поль, – писала я ближе к концу. – Но до сегодняшнего дня, когда я думаю о ком-то, кому Могу доверить свои сокровенные чувства, я думаю о тебе. Полагаю, мне следовало бы думать о Бо, но есть вещи, о которых девушка скорее скажет брату, чем приятелю. Я так думаю, но не знаю наверняка. Я так растеряна сейчас. Жизель все-таки добивается своего. Теперь я ненавижу здесь все и готова позвонить папе и попросить его сделать то, чего моя сестра добивалась с самого начала, – забрать нас из «Гринвуда». Я буду скучать только без мисс Стивенс.

С другой стороны, мне хочется остаться здесь и справиться со всем этим только затем, чтобы Жизель своего не добилась. Не знаю, что и делать. Кроме того, я не знаю, какое решение верно. Так часто добро проигрывает злу, что я начинаю задумываться – а вдруг в этом мире больше злых духов, чем добрых. Мне так не хватает бабушки Катрин, ее силы и мудрости. Мне хочется, чтобы ты все-таки приехал в Новый Орлеан во время рождественских каникул, как ты обещал. Я уже говорила об этом с папой, и ему тоже хочется увидеться с тобой. Я думаю, что кто-то или что-то, напоминающее ему о нашей маме, наполняет его глубокой радостью и покоем. И выдает он это только нам и только своей улыбкой.

Ответь поскорее.

С любовью,

Руби».

Только когда я начала складывать письмо, чтобы убрать в конверт, я заметила пятна от слез.

На следующее утро я встала, оделась, молча позавтракала, практически ни на кого не глядя и ни с кем не разговаривая, кроме Вики, спросившей меня, готова ли я к контрольной по социологии. Мы поговорили об этом по дороге в главное здание. Целый день я ничего не могла поделать с ощущением, что все смотрят на меня. Новости об Эбби распространились быстро, и совершенно естественно, что другим девочкам хотелось посмотреть, как я буду реагировать и как себя вести. Я решила не дать ни одной из них возможности насладиться моим несчастным видом, и это мне удалось значительно легче, когда я вошла в студию живописи к мисс Стивенс.

Она начала урок с теории, потом мы все приступили к работе. Только когда прозвенел звонок, возвещающий об окончании занятий, преподавательница подошла ко мне поговорить об Эбби. Я рассказала ей, что Эбби выглядела более счастливой и испытавшей облегчение, после того как все закончилось.

Рейчел кивнула.

– То, что не разрушает нас, делает нас крепче. Испытания могут закалить нас, если не убьют, – добавила она с улыбкой. – Посмотри на себя и те трудности, что выпали на твою долю.

– Я не сильная личность, мисс Стивенс.

– Ты сильнее, чем ты думаешь. Я посмотрела вниз, на стол.

– Я думала о том, чтобы попросить папу забрать нас с Жизель из «Гринвуда», – сказала я.

– Ах, нет. Для меня будет невыносимо потерять тебя. Ты самая талантливая из нынешних, да, вероятно, и из будущих моих учениц. У тебя все наладится. Обязательно, – пообещала мисс Стивенс. – Постарайся не думать о плохом. Отдай себя целиком своему искусству. Пусть оно станет главным, – посоветовала она.

Я кивнула:

– Попытаюсь.

– Хорошо. И не забудь, что я всегда здесь, чтобы помочь тебе.

– Спасибо, мисс Стивенс.

Наш разговор поднял мне настроение. Я перестала думать о темных и печальных событиях и стала мечтать о папином приезде в среду и о визите Бо в субботу. В конце концов, два человека, которых я люблю больше всего на свете, скоро будут со мной и вернут солнечный свет моему миру, ставшему серым и мрачным.

Когда я вернулась в общежитие, то обнаружила, что пришло письмо от Поля, прежде чем мое письмо к нему попало на почту. Его послание наполняли оптимизм и радостные новости: что он хорошо учится в школе, дела у его семьи пошли намного лучше, что его отец возлагает на него все большую и большую ответственность.

«Несмотря на это, у меня все еще есть время, чтобы взять пирогу, поплавать по протоке и половить рыбу в моих секретных местах. А вчера я просто лег в лодке и смотрел, как солнце становится красным и опускается вниз среди ветвей платанов. Брызги света превратили испанский мох в куски шелка. Потом нутрии начали смелее выскакивать из воды. Стрекозы пустились в свои ритуальные танцы над водой, лещи выскакивали из канала и ныряли снова, словно меня, моей лодки и всего, что в ней, просто не существует. Белая цапля спустилась так низко, что я подумал, она собирается сесть мне на плечо, но птица передумала и полетела дальше вниз по течению.

Я обернулся и увидел сквозь ветки деревьев на берегу рога белохвостой лани, смотревшей, как я проплываю мимо, а потом скрывшейся в ивах.

Все это заставило меня подумать о тебе и тех великолепных вечерах, что мы проводили вместе. И я задумался, каково тебе живется где-то в другом месте, вдали от протоки. Я загрустил, пока не вспомнил, как глубоко ты впитываешь все, а потом, благодаря твоему замечательному таланту, навечно переносишь увиденное на холст. Как счастливы те, кто покупает твои картины.

Надеюсь скоро увидеть тебя,

Поль».

Его письмо наполнило меня восхитительным ощущением счастья, некоей смесью грусти и радости, воспоминаний и надежд. Я почувствовала себя улетевшей далеко, поднявшейся над схваткой. Должно быть, за ужином на моем лице сияла улыбка глубокого удовлетворения. Я заметила, как Жизель с раздражением поглядывает на меня.

– Что это с тобой случилось? – не выдержала она. Остальные девочки, громко переговаривавшиеся вокруг, замолчали и уставились на нас.

– Ничего. А почему ты спрашиваешь?

– Ты выглядишь глупо, сидя здесь с этой ухмылкой на лице, словно знаешь что-то, неизвестное нам, – сказала Жизель.

– Это не так. – Я пожала плечами. Потом задумалась, опустила вилку, сложила руки перед собой и обвела взглядом их всех. – Если не считать того, что я знаю, многое из того, что вы полагаете важным – происхождение и богатство, – не гарантирует счастья.

– Ах, вот как? – проскулила Жизель. – А что же тогда?

– Надо любить себя, – сказала я, – такой, какая ты на самом деле, а не такой, какой тебя хотят видеть окружающие. – С этими словами я встала и вернулась к себе в комнату.

Я перечитала письмо Поля, составила список дел, которые мне хотелось выполнить до приезда папы и Бо, сделала домашнее задание и легла спать. Я лежала в постели с открытыми глазами, глядя в темный потолок и представляя себе, что плыву в пироге с Полем вниз по течению. Мне казалось, я даже могу увидеть первую звезду.

Утром я проснулась, полная замыслов картин, которые мне хотелось написать под руководством мисс Стивенс. Она, как и я, так же сильно любила природу, и я знала, что Рейчел оценит мое видение. Умывшись и торопливо одевшись, я пришла на завтрак одной из первых, что явно пришлось не по вкусу Жизель. Я заметила, что она становится все более нетерпимой и нетерпеливой и с Самантой тоже, выговаривая ей за то, что та не делает требуемое достаточно быстро.

Наш сектор занимался уборкой посуды. Жизель, естественно, освободили от этой повинности, но она создавала трудности мне и остальным, оставаясь сидеть за столом. Мы чуть было не опоздали на занятия, а мне предстояло писать контрольную по английскому.

Я подготовилась к контрольной, и мне хотелось поскорее разделаться с ней, но в середине урока пришла женщина-курьер. Она подошла прямо к мистеру Райзелу и прошептала что-то ему на ухо. Он кивнул, оглядел класс и сказал, что меня вызывает к себе миссис Айронвуд.

– Но моя контрольная… – пробормотала я.

– Отдай мне то, что ты уже сделала, – велел преподаватель.

– Но…

– Тебе лучше поторопиться, – добавил он, его глаза потемнели.

Что ей теперь от меня понадобилось? Я терялась в догадках. В чем директриса собирается меня обвинить на этот раз?

Кипя от гнева, я пронеслась по коридору и вошла в офис. Миссис Рэндл подняла на меня глаза, но на этот раз она не выглядела ни раздраженной, ни расстроенной. На ее лице читалось сочувствие.

– Иди в кабинет, – сказала мне секретарша. Мои пальцы чуть дрогнули, коснувшись ручки двери. Я повернула ее и вошла, с удивлением обнаружив в кабинете директрисы Жизель в ее кресле, с покрасневшими глазами, в руке зажат носовой платок.

– Что случилось? – воскликнула я, переводя взгляд с сестры на миссис Айронвуд, стоящую у окна.

– Ваш отец, – ответила она. – Ваша мачеха только что позвонила мне.

– Что?

– Папа умер! – прорыдала Жизель. – У него был сердечный приступ!

Где-то глубоко внутри меня стон превратился в рыдание, в плач, повисающий над водой, цепляющийся за деревья и кусты, превращающий день в ночь, солнечное небо в серые тучи, а дождь в слезы.

Мои веки закрылись, отделив меня от окружающих лиц, и в этот момент мне вспомнился ночной кошмар, часто преследовавший меня в детстве. В этом сне я бежала по заболоченной земле, пытаясь догнать пирогу, набирающую скорость и уходящую за поворот, в протоку, увозя с собой загадочного человека, которого мне хочется назвать папочкой.

Но слово застревает у меня в горле, и в следующее мгновение мужчина исчезает.

И я снова остаюсь совсем одна.

10

ОПЯТЬ СИРОТА

Для меня похороны папы начались по дороге обратно в Новый Орлеан. Перед самым нашим отъездом даже Жизель погрустнела и примолкла. Вместо обычного потока жалоб она ограничилась лишь несколькими претензиями по поводу того, что ей пришлось очень быстро собирать вещи, и того, каким образом ее пересадили из кресла в лимузин, присланный Дафной. Шоферу не сказали, что один из его пассажиров – калека, и он оказался совершенно не готов к этому. Водитель не знал, как сложить кресло и уложить его вместе с нашими вещами в багажник. К счастью, ему на помощь пришел Бак Дардар, тут же подхвативший на руки Жизель, что на минуту вернуло игривость ее взгляду.

– Благодарение Господу, что тут оказался ваш мистер Мад, – заявила она достаточно громко, чтобы ее услышал Бак, помогавший шоферу складывать кресло. – Иначе мы выбрались бы отсюда не раньше, чем через неделю после папиных похорон.

Я бросила на нее разъяренный взгляд, но она вернула мне его, сопроводив одним из своих легких смешков, и высунула голову в окно, чтобы потрепетать ресничками перед Баком, которого она начала многословно благодарить за помощь.

– Я не могу как следует отблагодарить вас сейчас, – сказала моя сестра. – Мы должны немедленно ехать, но когда мы вернемся…

Бак посмотрел на меня и тут же заторопился к своему трактору, чтобы продолжить работу на территории. Водитель лимузина сел за руль, и мы тронулись в путь. Остальные девочки были на занятиях. Жизель удалось сообщить своей клике о смерти папы и потом собрать урожай их сочувствия и участия. Я сказала об этом только мисс Стивенс. Она очень огорчилась, ее глаза наполнились слезами, когда она смотрела на мое расстроенное лицо.

– Теперь я по-настоящему сирота, как и вы, – сказала я ей.

– Но у тебя есть мачеха и сестра.

– Это все равно что быть сиротой, – возразила я. Рейчел прикусила нижнюю губу и кивнула, ни слова не возразив на мое заявление.

– Ты всегда найдешь свою семью здесь. – Она обняла меня. – Мужайся.

Я поблагодарила учительницу и вернулась в общежитие, чтобы собрать вещи.

И вот теперь лимузин увозил нас в путешествие, походившее скорее на ночной кошмар, превратившееся, по крайней мере для меня, в бесконечный темный туннель, чьи стены сложены из самых ужасных моих страхов, главным из которых был страх остаться одной. С того момента, когда я стала достаточно взрослой, чтобы узнать, что мать моя умерла, а отец, как мне сказали, меня бросил, в моем сердце образовалась глубокая рана, страшное ощущение того, что меня привязывает к берегу лишь тонкая пеньковая веревка. Сколько раз я просыпалась по ночам, разбуженная кошмарным видением – меня уносит от берега, пока я сплю в моей пироге. Гроза, пронесшаяся над протокой, оборвала эту тонкую пеньковую веревку и отправила меня в плавание вниз по течению, навстречу ночи и неизвестности.

Конечно, успокаивающие объятия и ласковые слова бабушки Катрин возвращали мне покой. Пожилая женщина была той тонкой пеньковой веревочкой, она одна давала мне чувство безопасности. После ее смерти я наверняка почувствовала бы себя потерянной и отданной на милость ужасных ветров судьбы, если бы перед самой кончиной бабушка не подарила мне новую надежду, сообщив имя моего отца и посоветовав мне пойти к нему. Подобно бродяге, прося не милостыни, но любви, я постучала в его дверь, и мое сердце возрадовалось, когда отец принял меня с таким радушием и в свой дом, и в свое сердце. Я снова почувствовала себя в безопасности, и мои сны, в которых свирепый ураган уносил меня в неизвестность, исчезли.

А теперь и папы не стало. Пророческие картины, нарисованные мной, когда я была еще совсем девочкой, изображающие моего загадочного отца, уплывающего прочь, к несчастью, оказались правдой. Темные тени быстрее побежали назад, снова завыл ветер. Пораженная в самое сердце, я сидела в лимузине и смотрела на проплывающий мимо пейзаж, тонущий в серой мокрой пелене. Мне казалось, что вода смывает мрачный мир вокруг нас, и скоро мы останемся в пустоте.

Наконец, не в силах больше сдерживаться ни минуты, Жизель обрушила на меня новый водопад жалоб.

– Теперь мы в руках у Дафны, – простонала она. – Всем, что мы унаследовали, мачеха будет управлять по доверенности. Нам придется делать то, что она скажет и что ей захочется. – Сестра подождала моей поддержки новой порции ее претензий, но я молчала, глядя в сторону, слыша ее слова, но едва осознавая ее присутствие. – Ты слышала, что я сказала?

– Мне все равно, Жизель. Сейчас это неважно, – пробормотала я.

– Неважно? – Она рассмеялась. – Подожди, пока мы приедем домой, там увидишь, насколько я права. Тогда поглядим, как это важно, – заявила сестра. – Как он мог умереть? – визгливо всплакнула Жизель, не потому, что ее опечалила смерть папы, а потому, что она злилась на него за то, что он мог поддаться смерти. – Как отец не заметил, что плохо себя чувствует, и не пошел к врачу? Да, кстати, почему он плохо себя чувствовал? Папа не был старым.

– Ему приходилось жить с такой болью в сердце, словно он был в два раза старше, – резко заметила я.

– И что все это значит, Руби? А? Что именно мисс Умница-Разумница имеет в виду сейчас?

– Ничего, – ответила я со вздохом. – Давай не будем сегодня ссориться. Прошу тебя, Жизель.

– Я не ссорюсь. Я просто хочу знать, что ты имела в виду, вот и все. Ты хотела сказать, что это все моя вина, и если это так…

– Нет, я не это имела в виду. Папа думал еще слишком о многом, кроме тебя и меня. У него был еще бедный дядя Жан, и Дафна, и деловые проблемы…

– Это так, – согласилась Жизель, ей понравились мои объяснения. – У него были проблемы. И все-таки ему следовало лучше о себе заботиться. Посмотри, в каком состоянии он оставил нас сейчас. Я калека, и у меня нет отца. Ты думаешь, Дафна станет покупать мне то, что я хочу, тогда, когда я хочу? Никогда в жизни. Ты же слышала ее слова, когда мы уезжали. Она считает, что папа избаловал нас, избаловал меня!

– Давай не будем делать никаких выводов сейчас, – проговорила я усталым тихим голосом. – Дафна тоже, должно быть, расстроена. Может быть… может быть, она изменится. Может быть, эта женщина станет нуждаться в нас и больше любить нас.

Жизель прищурилась, обдумывая сказанное мной. Я знала, что сестра просто пытается сообразить, как извлечь выгоду из ситуации, если мои слова окажутся правдой, как она сможет навязать свою волю убитой горем Дафне и получить то, чего ей хочется. Жизель откинулась на спинку сиденья, чтобы обдумать все как следует, и весь остаток пути прошел тихо, хотя и показался вдвое длиннее обычного. Я ненадолго заснула и, когда проснулась, увидела озеро Понтчатрейн, сверкающее впереди. Скоро на горизонте показались крыши Нового Орлеана, и машина заскользила по улицам города.

Все показалось мне другим, как будто смерть папы изменила мир. Причудливые узкие улицы, дома с витыми чугунными балконами, небольшие сады вдоль тенистых аллей, кафе, уличное движение, люди – все казалось мне чужим. Как будто душа города ушла вместе с папиной душой.

Жизель прореагировала совсем по-другому. Как только мы въехали в Садовый район, она громко поинтересовалась, когда же ей удастся встретиться со старыми друзьями.

– Я уверена, что все они слышали о папе и готовы прийти навестить нас. Не могу дождаться, – сказала моя сестра. – Я узнаю все слухи. – И она жизнерадостно рассмеялась.

«Как она может быть такой эгоистичной?» – гадала я. Почему ее сердце и ее мысли не переполняет скорбь? Как может Жизель не думать об улыбке отца, его голосе, его объятиях? Почему ее не придавила к земле печаль, заставляющая застыть, словно камень, и леденящая кровь? Неужели и я стала бы такой, если бы родилась первой и меня отдали бы в семью Дюма? Неужели дьявольская суть этого поступка превратила ее маленькое сердечко в обугленную головешку и отравляет все ее чувства и мысли? Случилось бы и со мной такое?

Когда мы подъехали, Эдгар уже стоял у дверей, словно провел там долгие часы. Он выглядел постаревшим, плечи опустились, лицо побледнело. Дворецкий торопливо спустился вниз, чтобы помочь с багажом.

– Привет, Эдгар, – поздоровалась я.

Его губы задрожали, когда он попытался мне ответить, но один лишь звук моего имени, которое так любил произносить папа, наполнил его глаза слезами и сковал язык.

– Да выньте же меня наконец отсюда! – завопила Жизель. Шофер быстрым шагом направился к багажнику, а Эдгар подошел помочь ему с ее инвалидным креслом. – Эдгар!

– Да, мадемуазель, я иду, – откликнулся он, перегнувшись через край багажника.

– Тебя не дождешься!

Мужчины достали коляску и посадили в нее Жизель. Когда мы вошли в дом, я почувствовала леденящую печаль, пропитавшую даже стены. Все огни были притушены, тени стали глубже. Высокий худой человек в черном пиджаке и таком же галстуке появился в дверях гостиной. Его узкое лицо, на котором нос и подбородок словно стремились к одной точке, напомнило мне пеликана. Лысая пятнистая голова блестела, два пучка светло-каштановых волос разместились над ушами. Казалось, мужчина скользил, плавно передвигаясь по полу, не издавая практически ни одного звука.

– Мадам желает, чтобы бдение у гроба прошло здесь, – предупредил нас Эдгар. – Это месье Бош из похоронного бюро.

Улыбка господина Боша оказалась болезненно мягкой. Его губы обнажили серые зубы, словно их дернули за веревочку, как занавес. Он сложил вместе длинные ладони, потер их друг о друга. У меня создалось впечатление, что ему хочется вытереть их насухо, прежде чем протянуть нам для приветствия.

– Мои глубочайшие соболезнования, барышни, – произнес этот господин. – Я месье Бош, и я прослежу за тем, чтобы все необходимое для вашего дорогого усопшего было сделано. Если вы что-то хотите, просто…

– Где мой папа? – спросила я с большим высокомерием, чем сама хотела. Даже у Жизель округлились глаза.

– Пройдите сюда, мадемуазель, – сказал месье Бош, кланяясь и поворачиваясь одним плавным движением.

– Ух, – заговорила Жизель. – Я не хочу смотреть на него сейчас.

Я повернулась к ней:

– Он был твоим отцом. И скоро ты никогда больше его не увидишь.

– Но папа умер, – заныла Жизель. – Как может тебе хотеться взглянуть на него в гробу?

– Ты не хочешь попрощаться? – спросила я.

– Я уже попрощалась. Эдгар, отвези меня в мою комнату, – потребовала моя сестра.

– Слушаюсь, мадемуазель. – Дворецкий посмотрел на меня, а потом развернул коляску Жизель по направлению к лестнице. Я пошла за месье Бошем в гостиную, где в открытом гробу лежал папа. Умершего и все вокруг него покрывали дюжины и дюжины многоцветных роз. В комнате было душно от их запаха. Рядом с гробом горели толстые свечи. При виде этой картины комок застрял у меня в горле. Все оказалось правдой, мне ничего не приснилось.

Я повернулась, почувствовав, что Дафна смотрит на меня. Она сидела в кресле с высокой спинкой. Вся в черном, на лицо опущена черная вуаль, мачеха напоминала вдовствующую королеву, ожидающую, что я преклоню перед ней колени и поцелую ей руку. Дафна не выглядела чересчур бледной и убитой горем, как я себе представляла. Хотя она воздержалась от того, чтобы подрумяниться, но не забыла накрасить губы любимой помадой и подвести глаза. Волосы были зачесаны назад и удерживались перламутровыми заколками. Мачеха казалась пугающе элегантной.

– Где Жизель? – требовательно спросила она.

– Моя сестра захотела отправиться к себе в комнату, – ответила я.

– Глупости, – произнесла Дафна и встала. – Ей следовало прийти прямо сюда. – Вдова вышла, а я подошла к гробу. До меня доносились крики Дафны, отдающей приказания Эдгару, требующей, чтобы он немедленно помог Жизель спуститься вниз.

Мое сердце сильно билось, ноги дрожали. Я посмотрела вниз, на папу. Его одели в черный фрак, и, несмотря на мучнисто-белый цвет лица, казалось, что он просто задремал. Месье Бош появился рядом со мной так бесшумно, что я чуть не подпрыгнула, когда услышала его шепот у своего уха.

– Правда, он хорошо выглядит? Это одно из моих лучших творений, – похвастался он. Я взглянула на него с такой яростью, что ему оставалось только поклониться и быстренько ретироваться. Месье Бош словно уплыл своим бесшумным шагом. Я наклонилась к гробу и взяла папину правую руку. Это была уже не та рука, но я прогнала от себя ощущение холода и тяжести и заставила себя вспомнить отца улыбающимся, теплым и любящим.

– Прощай, папа, – проговорила я. – Мне жаль, что меня не оказалось здесь, когда ты больше всего во мне нуждался. Мне жаль, что тебя не было рядом со мной, когда я росла. Мне жаль, что мы так мало времени провели вместе. Я знаю, что моя мать очень любила тебя и что ты любил ее. Мне кажется, я унаследовала самое лучшее от этой любви. Мне всегда будет не хватать тебя. Я надеюсь, что ты теперь с мамочкой, что вы помирились и оба счастливо плывете куда-то в пироге по райской протоке.

Я наклонилась и поцеловала отца в щеку, отчаянно борясь с ощущением, что целую холодное лицо. Потом я встала на колени и прочитала короткую молитву о нем. Я отошла от гроба как раз в тот момент, когда в гостиную вкатили кресло Жизель. Сестра громко и отчетливо жаловалась.

– Я устала. Путешествие оказалось долгим и скучным. Почему я должна идти сюда?

– Успокойся, – приказала Дафна. Она кивнула Эдгару, что означало «можешь идти», а затем вернулась к своему креслу с высокой спинкой. Жизель посмотрела на меня, затем на мачеху и надула губы. – Подвези ее ближе, – скомандовала мне Дафна ледяным тоном. Я подошла к коляске и подкатила ее к Дафне. – Садись. – Она кивком указала мне на кресло прямо перед ней. Я быстро послушалась.

– Почему мы не могли сначала отдохнуть? – простонала Жизель.

– Заткнись, – бросила мачеха. Даже моя сестра испугалась. На нее произвела впечатление ее резкость. С открытым ртом Жизель выпрямилась в кресле. Дафна посмотрела на нее таким взглядом, что, казалось, она способна проникнуть в мысли Жизель. – Долгое время мне приходилось мириться с твоим нытьем, слезами и стонами. Что ж, с этим покончено, слышишь? Посмотри туда. – Дафна указала на гроб. – Видишь, к чему приводит беспокойство о проблемах других, о нуждах остальных, о симпатиях и антипатиях всех и каждого? Умрешь молодым, вот и вся награда. Но я этого не хочу. Здесь произойдут очень большие перемены, и вам обеим следует это понять немедленно. Я еще очень молода и не собираюсь позволить этим событиям состарить меня или довести меня до болезни. А так бы и произошло, если бы все продолжалось в прежнем духе.

– Событиям? – переспросила я.

– Да, событиям. Все, что происходит, – это событие. – Ее губы изогнула кривая усмешка. – Ох, только не начинай лицедействовать, Руби. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. – Улыбка мачехи увяла, ее сменило выражение твердости и гнева. – Ты явилась сюда из болота и завоевала место в сердце твоего отца, потворствуя ему, напоминая о большой любви на протоке, только затем, чтобы урвать свой кусок наследства. Я уверена, что твоя бабушка подсказала тебе, как это сделать.

Я почувствовала, как к моим щекам прилила кровь, но, прежде чем я смогла ответить, Дафна продолжила:

– Не волнуйся, я тебя за это не виню. Я бы, вероятно, сделала то же самое, если бы оказалась в твоей шкуре. Ладно, что сделано, то сделано. Твой отец включил тебя в завещание, и ты получишь свой куш. Вы обе получите, – добавила она, поворачиваясь к Жизель. – Вы получите деньги, когда вам исполнится двадцать один год. До этого времени всем состоянием по доверенности распоряжаюсь я. Теперь мне решать, что вы получите, а что нет. Я буду говорить вам, куда идти и что делать.

Жизель глупо улыбнулась.

– Ты, мама, всегда хотела быть боссом, – сказала она, кивая.

– Я им всегда была, дурочка. Неужели ты и в самом деле веришь, что делами занимался ваш отец? У него не было настоящего делового чутья. У него к бизнесу не лежала душа. Ваш отец никогда не мог принять резкого решения, если речь шла о том, чтобы отнять что-то у кого-то или выкинуть кого-нибудь вон. Пьер был слишком мягким человеком, чтобы заниматься делами. Если бы не я, у нас не было бы и половины того, что мы имеем. А теперь вы обе унаследуете порядочный кусок из всего этого. По моему мнению, слишком большой, но так записано в завещании.

Я не ожидаю от вас благодарности, но жду, что вы будете слушаться меня и сотрудничать со мной, – продолжала Дафна. – Похороны состоятся через два дня, – сказала мачеха, еще тверже усаживаясь в кресле. – После этого вы вернетесь в «Гринвуд».

– Но, мама! – простонала Жизель.

– Да, все именно так, – отрезала Дафна. – У меня в данный момент нет ни сил, ни терпения ежедневно управляться с вами обеими и вашими проблемами. Я хочу, чтобы вы вернулись, хорошо учились, подчинялись всем правилам. И чтобы никаких неприятностей, слышите? Предупреждаю, малейшее неповиновение, и я пошлю вас обеих в еще более строгое заведение. Если вы выведете меня из себя, я постараюсь лишить вас наследства, понятно? Тогда тебя, Жизель, отправят в заведение для калек, и ты очень об этом пожалеешь. А ты, – мачеха переключила свой гнев на меня, – вернешься обратно на берег протоки, проживать с твоими оставшимися акадийскими родственниками.

Жизель опустила голову и скорчила рожу. Я лишь посмотрела на Дафну. Та превратилась в Снежную Королеву. По ее венам тек фреон. Я была уверена, стоит мне коснуться ее, мачеха окажется еще холоднее, чем папа. Мне следовало сообразить, что она так себя поведет. Жизель оказалась права. Дафна легче мирилась с нашим присутствием, когда еще любила отца.

– А сейчас отвези свою сестру наверх. Приготовьтесь к тому, что вам придется принимать посетителей. Они зайдут ненадолго, чтобы выразить соболезнования. Обязательно оденьтесь, как подобает, и ведите себя должным образом.

– А дяде Жану сказали о папе? – спросила я.

– Конечно нет, – отозвалась Дафна. – С какой целью это делать?

– Он имеет право знать. Ведь папа его брат.

– Брось, этот мужчина не знает, какой сегодня день, где он, и даже не помнит своего имени.

– Но…

Дафна встала, возвышаясь над нами. Ее красота выглядела застывшей, она напоминала статую.

– Просто делайте то, что я вам говорю, и беспокойтесь о себе. Мне кажется, – прибавила она, оглядывая меня и Жизель, – вам есть о чем подумать. – Мачеха одарила нас ледяной улыбкой и ушла.

Жизель помотала головой и тяжело вздохнула.

– Ведь я говорила тебе! Ведь говорила? – простонала она. – Теперь Дафна отошлет нас обратно в «Гринвуд». Мне даже не удалось сказать ей, почему этого не следует делать. Может быть, попозже ты сможешь с ней поговорить. Тебя она выслушает. Я знаю.

– Я не желаю здесь оставаться, – вне себя от ярости сказала я. – Как бы плох ни был «Гринвуд», я лучше буду там, чем останусь с ней.

– Черт тебя подери с твоей глупостью. Через некоторое время Дафна перестанет нам докучать. Она займется своими делами и оставит нас в покое. Мы будем держаться отсюда подальше, и ты сможешь быть с Бо.

– Я не хочу думать об этом сейчас. Я хочу думать только о папе, – ответила я и начала выкатывать кресло сестры из комнаты.

– Папа умер. Он нам не поможет. Отец не смог помочь самому себе!

У подножия лестницы ждал Эдгар, чтобы помочь мне поднять наверх Жизель.

– Где Нина? – поинтересовалась я.

– Она в своей комнате. Теперь Нина проводит там большую часть времени, – пояснил Эдгар и так скосил глаза, чтобы я сразу поняла, что женщина обратилась к вуду за утешением и защитой. Мы услышали чьи-то шаги на лестнице и, подняв глаза, увидели новую горничную, Марту Вудс, крепкую пожилую женщину с седыми волосами, прикрывающими уши, темно-карими глазами и большим широким ртом с толстой нижней губой. Волосы, курчавившиеся у нее на подбородке, она выдергивать не стала.

– Ах, вот и мадемуазель Жизель и мадемуазель Руби, – произнесла горничная, хлопая в ладоши. – Мне жаль, что не встретила вас, но я готовила ваши комнаты. Все чисто и аккуратно, – объявила она. – И мадам настаивает, чтобы все таким и оставалось.

– Ох, нет, – выдохнула Жизель. – Отвези меня в мою комнату, Эдгар.

– Я помогу, – предложила Марта.

– Эдгар сам справится, – отрезала Жизель. – Отправляйтесь лучше мыть туалет.

Марта задохнулась и посмотрела на меня. – Пойду повидаюсь с Ниной, – пробормотала я и торопливо пошла прочь.

Нина сидела в своем мягком кресле, в окружении синих свечей. Ее волосы украшала красная повязка с семью узлами, направленными прямо вверх. При виде меня глаза Нины просветлели, и она улыбнулась. Женщина встала, чтобы обнять меня.

– Нина думать о тебе весь день, – сказала она и боязливо оглянулась. – Этот дом есть полон дьявольских духов. Они лезть изо всех щелей, как только месье Дюма умирать. Нина приготовить это для тебя. – Служанка нагнулась и достала косточку, лежащую на маленьком столике. – Это можо, кость ноги черного кота, убитого точно в полночь. Очень сильный талисман. Положи это в свою комнату.

– Спасибо, Нина, – поблагодарила я, беря талисман.

– Кто-то зажигать свечку против месье Дюма. Злые духи пробираться в дом ночью, пока Нина спать, и вонзить свои зубы в него. – Служанка выглядела виноватой.

– Ох, Нина, в этом нет твоей вины. Мой отец был слишком загружен и не думал о своем здоровье. Он никогда бы не стал винить тебя, Нина.

– Нина пыталась. Я молиться Деве Марии. Я ходить на кладбище, делать четыре угла, стоять на каждом углу и молиться о здоровье месье Дюма. Я говорить молитву перед статуей святого Экспедита,[7] но плохих духов ждали в этом доме, – сказала Нина, прищурившись. Она кивнула. – Дверь остаться открытой.

– Дафна, – сказала я.

– Нина никогда не говорить плохого о мадам. Я улыбнулась.

– Мне тебя не хватало, Нина. Мне хотелось бы использовать твои свечи и порошки в «Гринвуде».

Служанка улыбнулась в ответ.

– Я готовить весь день еда для бдение. Ты должна есть. Тебе понадобится твоя сила, – заметила она.

– Спасибо, Нина. – Мы снова обнялись, а потом я поднялась к себе в комнату, чтобы позвонить Бо и сказать ему, что я дома и отчаянно нуждаюсь в нем.

– Мне жаль, что домой тебя привела такая причина, – сказал Бо. – Но мне не терпится увидеть тебя.

– Мне тоже не терпится увидеть тебя, – эхом отозвалась я.

– Мои родители и я, мы собираемся прийти выразить соболезнования. Я очень скоро приду, – сообщил он.

Поговорив с Бо, я переоделась в платье, подходящее для бдения у гроба, и пошла в соседнюю комнату к Жизель, чтобы убедиться, что она поступила так же.

Моя сестра даже и не начинала переодеваться. Она все еще «висела» на телефоне, узнавая новости от старых друзей.

– Дафна хочет, чтобы мы спустились вниз и принимали посетителей, – напомнила я. Жизель ответила гримасой и продолжала ворковать, словно меня не было в комнате. – Жизель!

– Ах, Колетт, подожди минутку. – Она прикрыла рукой трубку и резко повернулась ко мне. – Что тебе нужно?

– Тебе надо одеться и спуститься вниз. Скоро придут люди.

– Ну и что? Не понимаю, зачем мне торопиться. Это хуже, чем… чем в «Гринвуде», – заявила она и вернулась к своему телефонному разговору. Все мое терпение разом кончилось. Я развернулась и вышла из комнаты. Жизель – это проблема Дафны, сказала я самой себе. Она ее растила, воспитывала ее и научила Жизель думать только о себе. Они стоят друг друга.

Начали приходить посетители: соседи, деловые партнеры, служащие и, разумеется, светские знакомые Дафны. Большинство подходили к гробу отца, преклоняли колени, читали молитву, а потом подходили к Дафне, принимавшей соболезнования со спокойной элегантностью, благодаря чему она казалась особой королевских кровей. Я заметила, что Брюс Бристоу, папин управляющий, не отходит от Дафны, готовый исполнить любую ее просьбу. Несколько раз я видела, как мачеха наклоняется к нему и что-то ему шепчет. Брюс порой улыбался, иногда кивал, отходил от вдовы и подходил к особо почетным посетителям, обменивался с ними рукопожатием и подводил их к Дафне.

Господин Бристоу был ненамного старше моего отца, если не его ровесником. Немного выше ростом и несколько крепче, с темными каштановыми волосами и баками. Раньше я встречалась с ним не более двух-трех раз, и меня всегда смущало то, как он изучает меня своими газельими очами, застенчиво улыбаясь, рассматривает мою грудь, потом опускает взгляд все ниже и ниже, пока не упрется в мои ступни и не станет вновь поднимать глаза, чтобы снова оглядеть меня так же медленно. Я всегда чувствовала себя неловко в его присутствии, словно он мысленно раздел меня и я стою перед ним обнаженная.

К тому же Брюс придумал мне прозвище, как только впервые увидел меня. Он назвал меня «Рубином», как будто я была драгоценным камнем, в честь которого меня назвали. А потом, взяв мою руку, чтобы поцеловать ее, он задержался на ней губами на мгновение дольше положенного, а у меня по руке побежали нервные мурашки.

Когда у Дафны выдалась пауза, она прошла через гостиную и подошла ко мне.

– Где твоя сестра? Почему ее все еще нет? – спросила мачеха, уперев руки в бедра.

– Не знаю, мама, – ответила я. – Я сказала ей, чтобы она оделась, но Жизель не захотела оторваться от телефона.

– Отправляйся наверх и немедленно приведи ее сюда, – скомандовала Дафна.

– Но…

– Я знаю, – заговорила вдова с кривой улыбочкой, – что ты сидишь здесь и ждешь, когда приедет твой драгоценный дружок Бо со своими родителями. – Ее улыбка испарилась. – Если ты не приведешь сюда Жизель, я прослежу, чтобы ты и минуты не провела с ним наедине. Ни сейчас, ни в будущем.

– Почему я должна отвечать за Жизель? Она…

– Потому что ты ее дорогая сестра-близнец, невредимая, без всяких увечий, – парировала Дафна, снова улыбаясь. – А тебе предоставляется возможность сделать доброе дело, совершить благодеяние. Я хочу, чтобы все эти люди видели, как хорошо ты выглядишь на фоне своей менее удачливой сестры. А теперь за дело! – приказала она. Стоило ей произнести эти слова, как в гостиную вошли Бо и его родители. При виде него разбился ледяной панцирь, сковавший мне сердце. – Сначала дело, – напомнила мне Дафна, бросая взгляд в сторону Бо. – Иди за Жизель.

– Хорошо, мама, – произнесла я, поднимаясь. Бо посмотрел на своих родителей, а потом торопливо подошел ко мне.

– Руби, – окликнул он, беря меня за руку и говоря достаточно громко вполне официальным тоном, чтобы угодить своим родителям и окружающим. – Мне так жаль Пьера. Пожалуйста, прими мои глубочайшие соболезнования.

– Благодарю тебя, Бо. Мне надо помочь Жизель. Пожалуйста, извини меня.

– Конечно, – отозвался он, отступая.

– Я сейчас вернусь, – проговорила я одними губами и побежала наверх. Я обнаружила, что моя упрямая сестра таскает по одной шоколадные конфеты из коробки, стоящей на тумбочке возле кровати, и разговаривает с кем-то из своих старых приятелей.

– Жизель! – крикнула я, краска гнева и раздражения залила мне лицо. Она с удивлением оглянулась. – Твое отсутствие стало неудобным для меня и для мамы, и для памяти папы к тому же. – Я ураганом пролетела через комнату и схватила трубку. Сестра протестующе вскрикнула, когда я с грохотом швырнула трубку на рычаг. – Ты немедленно наденешь черное платье и спустишься вместе со мной.

– Да как ты посмела!

– Немедленно! – заорала я и, грубо развернув ее кресло, пихнула его по направлению к ванной комнате. – Смой косметику, пока я достану тебе платье, или, клянусь, я спущу тебя с лестницы.

Жизель бросила лишь один взгляд на мое гневное лицо и сдалась. Естественно, она отказалась мне помогать, заставив меня сделать всю работу – снять с нее одежду, надеть на нее подходящее случаю платье и туфли в тон, но наконец я смогла выкатить ее кресло на верхнюю площадку лестницы.

– Я ненавижу подобные вещи, – хныкала Жизель. – Чего от меня ждут, чтобы я сидела там и рыдала?

– Просто дай людям возможность выразить сочувствие и спокойно сиди. Если проголодаешься, можешь что-нибудь съесть.

– Да, я хочу есть. Отличный повод для того, чтобы спуститься вниз, – заявила она.

Эдгар поднялся и помог мне спустить Жизель вниз на лифте. Мы посадили ее в кресло, стоящее внизу, и я вкатила его в гостиную. Пришли еще посетители. Все обернулись в нашу сторону, некоторые из женщин мягко и грустно улыбались. Те, кто пришли с детьми, послали их к нам, чтобы выразить соболезнования. Наконец к нам подошел Бо. Он наклонился, чтобы поцеловать Жизель.

– Как раз вовремя, – заметила она. – И нечего целовать меня так, словно я чья-то бабушка.

– Я поцеловал тебя как следует, – возразил Бо. В его глазах прыгали смешинки, когда он повернулся ко мне.

– Держу пари, что как следует ты позже поцелуешь Руби, – поддела Жизель.

Я заметила, что Дафна смотрит на нас и удовлетворенно кивает.

Через некоторое время Жизель заговорила с кем-то из молодежи, и мы с Бо смогли сбежать. Мы вышли на бельведер.

– Как давно мы не были с тобой наедине, – сказал Бо. – Я немного нервничаю.

– Я тоже, – призналась я.

– Так трудно поверить, что Пьер умер. Меня здесь не было некоторое время, поэтому я не видел, как он изменился. Но мой отец говорит, он точно знал, что с Пьером должно случиться что-нибудь плохое. Взгляд у него стал усталым, беспокойным, и он больше ничему не радовался. Пьер перестал играть в карты с приятелями, не ходил в театр. Родители редко видели их с Дафной в ресторанах.

– Если бы только нас не услали в школу, – простонала я. – Я бы заметила, что происходит, и сделала что-нибудь. Когда папа звонил мне в последний раз, у него был такой усталый голос, но он уверял, что это все пустяки. Бо кивнул.

– Ты собираешься обратно в «Гринвуд»?

– Дафна настаивает на этом.

– Я так и думал. Не волнуйся. Я устрою так, чтобы теперь приезжать к тебе почаще. Футбольный сезон заканчивается.

– От твоих слов перспектива кажется более приемлемой, – сказала я. – Через несколько недель каникулы, и мы приедем домой.

Бо кивнул и взял меня за руку. Мы сели на скамью и стали смотреть в ночное небо, частично скрытое облаками, позволившими лишь нескольким звездам показать свои украшения.

– Прежде чем я уеду, мне надо навестить дядю Жана, Бо. Он должен узнать о том, что случилось с папой. Он, вероятно, гадает, почему папа к нему не едет. Это нечестно. Дафна не потрудилась сообщить ему. Она говорит, что дядя не поймет. Но я его видела. Я знаю, что дядя Жан поймет.

– Я тебя отвезу, – пообещал Бо.

– Отвезешь?

– Да. Только скажи когда, – твердо ответил он.

– А как же твои родители? Они не будут сердиться?

– Им необязательно об этом знать. Так когда?

– Завтра. Мы должны съездить как можно скорее.

– Я пропущу тренировку. Тренер поймет. Я заеду в три часа, – пообещал Бо.

– Дафна меня не отпустит, я уверена. Мы просто встретимся с тобой у ворот. Я не люблю делать ничего тайком, но она меня вынуждает.

– Все в порядке, – проговорил Бо, обнимая меня за плечи. Мне было так хорошо в его объятиях. – Нет ничего плохого в том, чтобы сделать что-то тайком, если в результате будет что-то хорошее.

– Ах, Бо, я теперь так одинока. Правда! – воскликнула я с чуть большим отчаянием, чем собиралась.

Его глаза затопила печаль.

– Нет, это не так, Руби, у тебя есть я. И я всегда у тебя буду, – поклялся он.

– Не давай обещаний, Бо, – поправила его я, прикасаясь пальцем к его губам. – Лучше совсем не давать обещаний, чем дать слово и не сдержать его.

– Это обещание я смогу сдержать, Руби, – пообещал он. – И я скреплю его поцелуем.

Его губы приблизились к моим. Мне было так хорошо, но я чувствовала себя виноватой в том, что наслаждаюсь поцелуем, когда папа лежит там, в гостиной. Мои мысли и моя душа должны быть заняты только им, подумала я и отстранилась.

– Нам лучше вернуться, пока нас не хватились, Бо.

– Ладно. Значит, завтра, в три, – повторил он. Хотя посетители ушли довольно рано, мне казалось, что уже очень поздно. Я не представляла, насколько эмоционально утомительной может быть печаль. Бо и его родители ушли одними из последних. Мой приятель заговорщически подмигнул мне, но вел себя официально и в соответствии с обстоятельствами, пока мы прощались.

После того как все ушли, Брюс Бристоу и Дафна пошли в кабинет отца, чтобы обсудить срочные дела, а Жизель и я отправились по своим комнатам. Я слышала, как среди ночи она говорит по телефону со своими старыми приятелями. И под жужжание ее голоса и ее глуповатый смех я погрузилась в долгожданный сон.

Дафна не спустилась к завтраку, но на ленч прибыл священник, чтобы обсудить последние детали похорон. К Жизель пришли некоторые из ее друзей, влекомые, как мне показалось, скорее любопытством, чем преданностью. Я оставила их развлекать самих себя и отправилась в свою студию. Мне вспомнилось, каким счастливым и взволнованным был папа, когда впервые привел меня сюда. И тут мое сердце забилось быстрее, в груди потеплело, когда я подумала о том дне, когда начала рисовать обнаженного Бо. А потом все случилось так быстро, с такой страстью, что даже теперь я могла пережить снова восхитительно возбуждающее падение в глубины моей сексуальности, когда я обняла Бо, поцеловала его, подчинилась его растущему желанию. Я так увлеклась этими воспоминаниями, что чуть не опоздала на наше свидание перед домом.

Я торопливо вышла через боковую дверь, спустилась по подъездной аллее до тротуара, чтобы подождать его до трех часов. Бо приехал вовремя. Я быстро села к нему в машину, и через секунду мы уже уносились прочь, направляясь к тому заведению, где бедный младший папин брат проводил свои дни в путаном мире психических страданий. Я ничего не могла с собой поделать – нервничала, мне было страшно. Бо знал, что Дафна уже однажды пыталась меня определить в это же учреждение, чтобы выкинуть из своей жизни.

– Мне ясно, насколько пугающим должно быть для тебя это место. Ты уверена, что можешь сделать это? – спросил он.

– Нет, – ответила я, – но я чувствую, что это мой долг перед папой, нечто такое, что он попросил бы меня сделать.

Чуть больше, чем полчаса спустя, мы подъехали к пятиэтажному серому оштукатуренному строению с решетками на окнах. Я медленно выбралась из машины и вместе с Бо вошла в санаторий. Медицинская сестра, за стеклянной перегородкой прямо перед нами, не подняла головы до тех пор, пока мы не подошли к ее столу.

– Я Руби Дюма, – назвалась я. – Я хочу увидеть моего дядю Жана.

– Жана Дюма? – переспросила сестра. – Да, конечно. Мы сегодня утром как раз перевели его в другое отделение.

– Другое отделение? Но он все еще здесь, так?

– Да, здесь, но сейчас Жан Дюма не занимает больше отдельную комнату. Он теперь в общей палате.

– Но… почему? – удивилась я. Сестра самодовольно улыбнулась.

– Потому что тот, кто за него платит, прекратил дополнительные выплаты, и в настоящее время Жан Дюма может рассчитывать только на свою страховку, – объяснила она.

Я взглянула на Бо.

– Дафна времени не теряет, верно? – заметила я. – Так мы можем увидеть дядю? Прошу вас, – обратилась я к сестре.

– Да. Одну минуту. – Женщина нажала кнопку, и вскоре появился санитар. – Отведи их в палату С к Жану Дюма.

– К лорду Дюма, – улыбнулся тот. – Конечно. Сюда, пожалуйста, – произнес он, и мы пошли за ним по коридору.

– Почему вы зовете его лорд Дюма? – поинтересовался Бо.

– А, да это просто небольшая шутка среди персонала. Несмотря на свои проблемы, Жан любит свою одежду и следит за собой. Во всяком случае, раньше это было так.

– Что вы подразумеваете под словом «раньше»? – спросила я.

– С тех пор как его перевели в другую палату и даже незадолго до этого, он перестал о чем-либо заботиться. Доктора беспокоятся. Обычно мы отводим его в игровую комнату после ленча, но последнее время депрессия у него усилилась, и он возвращается обратно в палату.

Я посмотрела на Бо.

– Как выглядит палата? – поинтересовалась я вслух.

Санитар помолчал минуту.

– Ну это не «Ритц», конечно, – сказал он.

Это было преуменьшением. Мужская палата представляла собой дюжину коек, стоящих в ряд, каждая со своим металлическим шкафчиком. По одной стене три окна, по другой два, все забраны решетками. Цементные пол и стены выкрашены в глухой коричневый цвет. Лампочки светили тускло, но мы смогли разглядеть дядю Жана в дальнем конце палаты. Он сидел на краю кровати. Сестра только что дала ему что-то и теперь направлялась к нам.

– Со мной тут парочка посетителей к Жану, – сказал ей санитар.

– Он сегодня немного более подавлен, плохо ел за ленчем. Мне пришлось дать ему лекарство. Вы родственники? – спросила нас сестра.

– Я его племянница Руби.

– Ах вот как, – заулыбалась женщина. – Та самая Руби, что посылает ему письма время от времени?

– Да, – ответила я, радуясь, что дядя их получает.

– Жан так бережет эти письма, хотя сомневаюсь, что он на самом деле прочел хоть слово. Иногда ваш дядя часами сидит, просто разглядывая их. Когда Жан находился в отдельной палате, я их иногда ему читала. Очень милые письма.

– Спасибо. Ему становится хуже?

– Боюсь, что так. Переезд и все остальное тоже не пошло ему на пользу. Жан так привык гордиться тем, что у него собственная комната.

– Я знаю, – отозвалась я. – Помню.

– Ах, так вы видели его здесь?

– Не совсем так, – проговорила я. Эта сестра не работала здесь, когда меня заставили остаться в санатории, так что она меня не помнила. Но я не видела смысла вспоминать обо всем этом снова.

Я пошла к дяде Жану, сидевшему, уставившись на свои руки. Бо по-прежнему не отставал от меня. Золотые волосы дяди были растрепаны, он был одет в пару мятых брюк и мятую белую рубашку с пятнами от еды на груди.

– Привет, дядя Жан, – поздоровалась я, присаживаясь на кровать рядом с ним. Я взяла его ладонь в свою. Дядя повернулся, взглянул сначала на Бо, потом на меня. Я заметила искорку узнавания в его сероголубых глазах, легкая улыбка чуть приподняла уголки его губ.

– Ты меня помнишь?.. Руби? Я вторая дочка Пьера. Я та, кто посылала тебе все эти письма. – Улыбка дяди стала шире. – Я вернулась домой из школы, потому что… потому что произошла трагедия, дядя Жан, и я приехала к тебе, так как считаю, что ты имеешь право знать. Я думаю, тебе следует знать. – Я подняла глаза на Бо, чтобы узнать его мнение – продолжать мне или нет. Он кивнул. Дядя Жан все так же смотрел на меня, его глаза медленно двигались из стороны в сторону, словно он изучал мое лицо.

– Это из-за папы, дядя Жан… Его сердце не выдержало, и он… умер, – договорила я. – Поэтому папа не приехал повидать тебя. Поэтому тебя перевели в эту палату. Но я собираюсь пожаловаться Дафне, и я прослежу, чтобы ты вернулся обратно в свою комнату. Во всяком случае, я попытаюсь.

Постепенно улыбка на губах дяди увяла, и его губы еле заметно задрожали. Я положила руку ему на плечо и осторожно пожала.

– Папа захотел бы, чтобы я приехала сюда, дядя Жан. Я уверена. Он очень переживал из-за того, что произошло между вами, из-за твоей болезни. Ему так хотелось, чтобы тебе стало лучше. Он очень тебя любил. Правда, – сказала я.

Его губы задрожали сильнее. Он замигал, и я почувствовала, как дрожит его рука. Неожиданно дядя замотал головой из стороны в сторону, сначала медленно, потом все сильнее и сильнее.

– Дядя Жан…

Он открыл рот, закрыл и все сильнее тряс головой. Сестра и санитар подошли ближе. Я взглянула на них, и в эту минуту дядя Жан завопил нечто нечленораздельное.

– Аааааа…

– Жан, – окликнула его сестра, кидаясь к нему. – Что вы ему сказали? – потребовала она от меня ответа.

– Я должна была сказать ему, что его брат – мой отец – умер, – ответила я.

– О Господи. Успокойся, Жан, – твердила сестра. У дяди затряслись плечи, он то открывал, то закрывал рот, издавая ужасный звук.

– Вам обоим лучше уйти, – порекомендовала сестра.

– Мне очень жаль. Я не хотела неприятностей, но мне казалось, что ему следует знать.

– Все в порядке. С ним все будет хорошо, – заверила сестра, но поторопила нас с уходом.

Я встала, и дядя Жан с отчаянием посмотрел на меня. Он на минуту замолчал, и я решила обнять его, что и сделала.

– Я еще приеду, дядя Жан, – пообещала я сквозь слезы и пошла прочь. Бо следовал за мной. Мы почти подошли к двери, когда дядя Жан закричал:

– П-П-Пьер!

Я обернулась и увидела, как он уронил голову в ладони. Сестра помогла ему лечь и подняла ноги на кровать, чтобы дядя лежал спокойно.

– Ах, Бо, – сказала я. – Мне не следовало приходить. Дафна оказалась права. Мне не нужно было ему говорить.

– Разумеется, тебе нужно было прийти. Иначе он почувствовал бы себя брошенным, если бы Пьер перестал навещать его. Во всяком случае, теперь Жан понимает почему и знает, что у него есть ты, – возразил Бо, обнимая меня за плечи.

Я прислонилась головой к его плечу и дала ему увести себя из санатория и отвезти домой, где лежал папа, ожидая последнего прости.

11

МАСКИ СБРОШЕНЫ

Я попросила Бо остановиться за квартал от нашего дома.

– Мне кажется, что я превращаюсь в Жизель, когда вот так прячусь, – сказала я. – Но мне бы не хотелось, чтобы Дафна увидела, что ты привез меня.

Бо засмеялся.

– Все в порядке. Иногда опыт Жизель оказывается кстати. Очень жаль, что и она не учится у тебя. – Он нагнулся и быстро поцеловал меня в губы, прежде чем я успела выйти из машины.

– Я приду вечером, – крикнул парень мне вслед. Я помахала ему рукой и побежала по дорожке, чтобы прошмыгнуть в дом через боковую дверь.

Когда я вошла, в доме стояла тишина. Я спокойно подошла к лестнице и начала подниматься по ступенькам, которые, казалось, скрипели чересчур громко именно потому, что я старалась ступать потише. Я была почти наверху, когда меня окликнула Дафна. Я обернулась и посмотрела вниз на нее. Брюс Бристоу стоял рядом с мачехой.

– Где ты была? – спросила она, уперев руки в бедра. Одетая в деловой костюм, Дафна не забыла о румянах, помаде и туши для ресниц, но волосы не заколола.

– Я навещала дядю Жана, – призналась я. Я подумала и решила не лгать, если мачеха меня поймает.

Да и потом в любом случае я собиралась спросить ее, почему она урезала сумму на содержание дяди Жана в санатории, что привело к его переводу в общую палату.

– Что ты делала? Немедленно спустись, – приказала Дафна, указующий перст направлен в пол. Она развернулась и пошла в гостиную, расположенную позади нее. Брюс взглянул на меня, какая-то проказливая улыбка удобно угнездилась в уголках его губ. Потом он последовал за Дафной. Я спустилась почти до середины лестницы, когда сверху меня позвала Жизель. Она сама прикатила туда свое кресло, чтобы понаблюдать за моей стычкой с мачехой.

– Я бы тебя прикрыла, – заявила моя сестра, – но ты мне даже не сказала, куда идешь. – Она покачала головой. – Я и придумать ничего не смогла, когда Дафна пришла разыскивать тебя.

– Все в порядке. Мне не доставляет удовольствия лгать и прятаться.

– Очень плохо, – отозвалась Жизель. – А теперь у тебя неприятности. – Она наградила меня масленой сияющей улыбочкой, развернула кресло и отправилась к себе в комнату. Я быстро спустилась с лестницы и вошла в гостиную. Дафна расположилась на диване, Брюс стоял с ней рядом, сложив впереди руки. Он хмурился ради Дафны, а не угрожая мне.

– Входи, – велела Дафна, когда я задержалась на пороге. Я подошла к мачехе, мое сердце сильно билось. – Мне кажется, я говорила тебе, чтобы ты не ездила к Жану, – выпалила она.

– Папа захотел бы, чтобы его брат узнал, – возразила я. – И кроме того, если бы я ему не сообщила, Жан так бы и ждал папу и гадал, почему тот не приходит.

Дафна глупо улыбнулась.

– Я уверена, что он ни о чем не думает. – Ее глаза превратились в узенькие щелки, губы на мгновение окаменели. – Кто тебя отвез? Бо? – Я промолчала, и мачеха кивнула с ледяной улыбкой. – Его родителей не обрадует известие о том, что он принимал участие в подобном неповиновении. С тех пор как ты уехала в «Гринвуд», у него не было никаких неприятностей, но стоило тебе вернуться…

– Пожалуйста, не устраивай ему неприятностей. Он ни в чем не участвовал. Бо просто оказался достаточно милым и отвез меня туда.

Дафна покачала головой, взглянула на Брюса, на лице которого, как в зеркале, отразилось ее презрение.

– В любом случае, – продолжала я, собирая все свое мужество, – теперь мне известна подлинная причина твоего нежелания, чтобы я его навещала. – Я говорила так резко, что у Брюса брови поползли вверх. – Ты тайком сделала так, чтобы дядю Жана перевели из отдельной палаты в общую.

Дафна выпрямилась и сложила руки на груди.

– Тайком? – Она неискренне хохотнула и посмотрела на Брюса, потом, нахмурившись, повернулась ко мне. – Мне нет нужды делать что-либо втайне. Мне не нужно спрашивать разрешения у тебя, твоей сестры или кого бы то ни было еще, чтобы сделать что-то, касающееся этой семьи.

– Почему ты так поступила? – выкрикнула я. – Нам по средствам оплачивать для него отдельную комнату.

– Отдельная комната – пустая трата денег. Я всегда так считала, – возразила Дафна. – Но мне не нужно объяснять свои действия тебе или твоей сестре.

– Но теперь ему становится хуже. Персонал так говорит. Он больше не заботится о себе так, как привык это делать и…

– У него не наблюдалось никакого прогресса. Все поступки Пьера это лишь облегчение собственного чувства вины путем траты лишних денег на Жана. Это были нелепые расходы.

– Неправда, – настаивала я. – Я видела разницу, а ты нет.

– С каких это пор ты научилась разбираться в психических заболеваниях? – парировала Дафна. Она снова холодно улыбнулась, и от этой улыбки у меня мурашки побежали по спине. – Или ты унаследовала некие магические свойства от твоей бабки-знахарки?

У меня вспыхнуло лицо. Дафна никогда не упускала случая посмеяться над памятью моей бабушки. Ей нравилось высмеивать мир акадийцев. Я глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Нет, я унаследовала лишь сострадание и человеческую доброту, – ответила я. Мои слова ударили ее так сильно, что мачеха моргнула. У Брюса с лица слетела проказливая улыбка. Он переступил с ноги на ногу и со страхом посмотрел на Дафну.

– Так, хватит, – произнесла она, ее глаза стали темными, как тени на болоте. – Ты ослушалась меня. Я хочу, чтобы ты с самого начала поняла, что следует за непослушанием. Твоего отца здесь больше нет, чтобы придумывать для тебя оправдания. – Дафна откинулась назад и подняла плечи, собираясь произнести приговор. – Ты пойдешь наверх в свою комнату и останешься там до того момента, когда надо будет идти на похороны. Я скажу Марте, чтобы она приносила тебе еду. Ты ни с кем не увидишься.

– Но бдение у гроба… соболезнования…

– Мы извинимся за твое отсутствие, скажем людям, что ты плохо себя чувствуешь. Так никто не узнает о твоем проступке, – отрывисто произнесла мачеха.

– Но я не совершала проступка. – Я стояла на своем. – Я имею право навещать дядю Жана. А ему следовало узнать о папе. А тебе не нужно было доводить дело до его перевода в общую палату.

На мгновение брошенный мной вызов обезоружил ее. Потом вдова собрала всю свою злобу и нагнулась вперед.

– Когда тебе исполнится двадцать один, – ответила она, несколько округлив глаза, – ты сможешь принимать финансовые решения без моего вмешательства и не интересуясь моим мнением. Ты можешь взять все твое наследство и потратить его на Жана или на что угодно. До этого времени только я принимаю решения, на что потратить состояние семьи Дюма. У меня есть эксперт по этому вопросу, – заметила она, кивая в сторону Брюса. – Так что мне не нужны твои советы. Понятно?

Ты поняла? – рявкнула она, не получив от меня ответа.

– Нет, – ответила я, с вызовом топнув ногой. – Я не понимаю, как ты могла поступить так с бедным дядей Жаном, у которого нет жизни, у которого нет ничего, кроме его расстроенного сознания.

– Отлично. Итак, ты не понимаешь. – Мачеха снова выпрямилась. – Пусть будет так. – Она махнула рукой. – А сейчас, шагом марш наверх и закрой за собой дверь, а не то я позвоню родителям Бо и заставлю их привезти его сюда немедленно, чтобы послушать, что вы с ним сделали, – пригрозила Дафна. – А затем я накажу тебя еще строже.

Горячие слезы гнева и обиды жгли мне глаза.

– Но я должна быть на бдении… Мне нужно…

– Тебе нужно слушать то, что тебе велят делать, – отрезала Дафна. Она протянула вперед руку, пальцем указывая на дверь. – А теперь, марш отсюда!

Я опустила голову.

– Может быть, ты накажешь меня как-нибудь иначе? – попросила я, слезы заливали мне щеки.

– Нет. У меня нет ни времени, ни сил, чтобы сидеть тут и выдумывать, как наказать тебя за неподчинение, особенно когда ты не слушаешься при подобных обстоятельствах. Я должна похоронить мужа. Мне некогда играть роль няньки для испорченных и вызывающе себя ведущих девчонок. Просто сделай то, что я сказала. Слышишь меня? – завизжала Дафна.

Я затаила дыхание, развернулась и медленно вышла. У меня в желудке возникло такое ощущение, словно я проглотила галлон[8] болотной грязи. Когда я добралась до своей комнаты, то рухнула на кровать и разрыдалась. Я поняла, что не смогу помочь дяде Жану. Я не могла помочь даже самой себе.

– Так куда же ты ездила? – с порога спросила Жизель. Я медленно обернулась и вытерла слезы со щек. – На озеро Пончатрейн? – поинтересовалась она, непристойная улыбочка порхала у нее на губах. – На косу?

– Нет. Бо возил меня навестить дядю Жана, – ответила я и рассказала о том, что я видела. – Так что по распоряжению Дафны его перевели в палату, где у него осталось своего только кровать и металлический шкафчик, – заключила я.

Жизель пожала плечами, не проявив почти никакого интереса.

– Меня это не удивляет. Я говорила тебе, на что способна Дафна, но ты меня не слушала. Ты думаешь, что мир – это птички и цветочки. Она еще здорово урежет наши расходы. Вот посмотришь, – предупредила сестра. – Нам лучше остаться здесь, чем возвращаться в «Гринвуд». Подключи свой блестящий мозг и потрать время на то, чтобы придумать, как заставить мачеху позволить нам остаться.

– Позволить нам остаться? – Я так расхохоталась, что даже сама испугалась. – Она нас на дух не переносит. Это ты пребываешь в мире иллюзий, если полагаешь, что Дафна хотя бы задумается о том, чтобы оставить нас дома.

– Вот это здорово, – заныла Жизель. – Ты собираешься сдаться?

– Именно так, – ответила я с ноткой покорности судьбе, шокировавшей Жизель. Она не двигалась, разглядывая меня, словно ожидая, что я сброшу мое настроение и скажу ей то, что ей хочется услышать.

– Ты не собираешься принять душ и одеться для бдения у гроба? – наконец спросила меня сестра.

– Так как я не послушалась Дафну и поехала в санаторий навестить дядю Жана, мне не разрешили присутствовать на бдении. Я наказана.

– Ты не можешь пойти на бдение? И в этом твое наказание? Почему меня тоже не наказали? – воскликнула Жизель.

Я так резко повернулась к ней, что она откатила свое кресло назад.

– Что с тобой случилось, Жизель? Папа любил тебя.

– Любил, пока ты не приехала. Потом он практически забыл обо мне, – простонала сестра.

– Это неправда.

– Правда, но теперь это не имеет значения. Ах, кстати, – спохватилась Жизель, глубоко вздохнув, а потом выдохом сдувая упавшие на лицо волосы, – кому-то надо занимать Бо, когда он приедет. Полагаю, им займусь я. – Она улыбнулась и покатила кресло обратно в свою комнату.

Я встала и выглянула в окно, гадая, не лучше ли сбежать прямо сейчас. Может быть, я бы обдумала это более серьезно, если бы не вспомнила о некоторых обещаниях, данных мной папе. Я должна остаться здесь, чтобы как можно лучше приглядывать за Жизель, делать успехи в живописи и стать достойной памяти моего отца. Я поклялась себе, что, как бы там ни было, я преодолею препятствия, возведенные Дафной на моем пути, и однажды сделаю то, о чем она говорила недавно, – помогу дяде Жану.

Я вернулась к кровати, легла и задремала. Потом я услышала, как Жизель доехала до лестницы и приказала Эдгару помочь ей спуститься, чтобы отправиться на бдение. Тогда я опустилась на колени и начала читать те молитвы, что читала у гроба папы.

Марта принесла мне поднос с едой, и, хотя Нина дала ей ясные указания заставить меня поесть, я лишь отломила кусочек там, отщипнула крошку здесь. Аппетит у меня пропал, желудок сжался от переживаний и не принимал большего.

Несколько часов спустя я услышала осторожный стук в дверь. Я лежала в темноте, только лунный свет, текший через окно, освещал комнату. Я потянулась, зажгла лампу и пригласила войти того, кто находился за дверью. На пороге стоял Бо, за ним Жизель.

– Дафна не знает, что он поднялся сюда, – быстро проговорила сестра с капризной улыбкой на лице. Как же ей нравится делать то, что запрещено, даже если она делает что-то для меня. – Все думают, что он возит меня по дому. Там так много народу, что нас не хватятся. Не волнуйся.

– Ах, Бо, тебе лучше здесь не оставаться. Дафна пригрозила, что пригласит сюда твоих родителей и обеспечит тебе кучу неприятностей за то, что ты возил меня в санаторий, – предупредила я.

– Я рискну, – отозвался Бо. – Почему она рассердилась?

– Потому что я обнаружила, как Дафна обошлась с моим дядей, – объяснила я. – Это основная причина.

– Это так несправедливо – заставлять тебя страдать в такое время, – сказала он, и наши глаза на мгновение встретились.

– Могу оставить вас вдвоем ненадолго, – предложила Жизель, когда заметила, как мы смотрим друг на друга. – Я даже отправлюсь к лестнице и побуду часовым любви.

Я собиралась запротестовать, но Бо поблагодарил ее. Он мягко закрыл дверь и сел рядом со мной на кровать, обняв меня за плечи.

– Бедная моя Руби. Ты этого не заслуживаешь. – Бо поцеловал меня в щеку. Потом оглядел комнату и улыбнулся. – Я помню, как был здесь раньше разок… когда ты попробовала один из напитков Жизель.

– Не напоминай мне, – ответила я, впервые улыбнувшись за долгое время. – Я только помню, что ты вел себя как джентльмен и заботился обо мне.

– Я всегда буду заботиться о тебе, – сказал он и поцеловал меня в шею, потом в подбородок, прежде чем его губы прижались к моим.

– Ах, Бо, не надо. Я чувствую себя сейчас такой сбитой с толку и взволнованной. Мне хочется, чтобы ты целовал меня, прикасался ко мне, но я все время думаю о том, почему я здесь, о той трагедии, что привела меня сюда.

Он кивнул.

– Понимаю. Просто я не могу удержаться, чтобы не поцеловать тебя, когда ты так близко, – признался Бо.

– Мы скоро снова будем вместе. Если ты не приедешь в «Гринвуд» в течение следующих двух недель, то мы увидимся, когда у меня будут каникулы.

– Да, это правда, – ответил он, все еще обнимая меня. – Подожди, вот увидишь, что я приготовил тебе на Рождество. Мы здорово повеселимся и встретим вместе Новый год, и…

Вдруг дверь с треском распахнулась, и на пороге появилась Дафна, не сводящая с нас глаз.

– Я так и думала, – произнесла она. – Убирайся, – приказала мачеха Бо, подняв руку и указывая на дверь пальцем.

– Дафна, я…

– Не надо никаких извинений или историй. Тебе нечего здесь делать, и тебе это известно. А что касается тебя, – мачеха обернулась ко мне, – так вот как ты оплакиваешь смерть своего отца? Принимая своего приятеля в своей спальне? Неужели у тебя нет никакого чувства приличия, никакого самоконтроля? Или это горячая акадийская кровь так бушует в твоих венах, что ты не можешь устоять перед искушением, даже когда твой отец лежит в гробу прямо под тобой?

– Мы ничего не делали! – закричала я. – Мы…

– Прошу тебя, избавь меня от объяснений. – Мачеха закрыла глаза и подняла руку. – Бо, уходи. Я привыкла думать о тебе лучше, но ты явно таков, как и все остальные молодые люди… Не можешь упустить шанс хорошо провести время, невзирая на обстоятельства.

– Это не так. Мы просто разговаривали, строили планы.

Улыбка Дафны была ледяной.

– Я бы не стала строить никаких планов, касающихся моей дочери, – заявила она. – Ты знаешь, как к вашим отношениям относятся твои родители, а когда они услышат об этом…

– Но мы ничего не делали, – настаивал Бо.

– Вам повезло, что я не задержалась еще немного. Эта девчонка могла освободить тебя от одежды под предлогом того, что она снова тебя рисует, – бросила Дафна. Бо покраснел настолько густо, что я подумала – сейчас у него из носа пойдет кровь.

– Уходи, Бо, пожалуйста, – взмолилась я. Он посмотрел на меня и направился к двери. Дафна отступила в сторону, давая ему дорогу. Бо обернулся еще раз, покачал головой и торопливо пошел прочь. Тогда мачеха снова повернулась ко мне.

– А ведь ты почти тронула мое сердце, когда умоляла меня пустить тебя на бдение… словно тебе действительно этого хотелось, – добавила она и закрыла за собой дверь. Щелчок прозвучал, как выстрел. Мое сердце остановилось. Потом забилось снова и продолжало бухать в груди, когда через несколько мгновений дверь открыла Жизель.

– Прости, – сказала она. – Я отвернулась всего на минутку, чтобы кое-что взять, а Дафна уже поднялась по лестнице и прошла мимо меня.

Я не сводила с сестры глаз. Меня так и подмывало сказать ей: может быть, на самом деле она специально маячила там, чтобы Дафна поняла, что они с Бо поднялись наверх, но это уже не имело значения. Зло свершилось, и, была Жизель виновата или нет, результат от этого не менялся. Расстояние между мной и Бо еще увеличилось из-за моей мачехи, которая, казалось, существовала только для одного – сделать мою жизнь несчастной.

Мне никогда не доводилось видеть таких пышных похорон, как папины, и погода, казалось, специально отметила этот день: нависшие серые облака, теплый, но достаточно сильный ветер раскачивал ветви платанов и дубов, ив и магнолий, заставляя их гнуться к дороге. Казалось, весь мир захотел отдать последний долг умершему. Дорогие машины выстроились вдоль улиц, прилегающих к церкви, занимая многие кварталы, пришла толпа народа, многим пришлось остаться в дверях и на крыльце храма. Несмотря на мой гнев, я не смогла чуть-чуть не позавидовать Дафне, ее элегантности, ее манере поведения, когда она была рядом с Жизель и со мной во время церемонии, дома, в церкви, на кладбище.

Мне так хотелось почувствовать нечто личное на похоронах, ощутить папино присутствие, но мачеха не спускала с меня глаз, да и остальные все время смотрели на нас, словно мы были королевской семьей, обязанной поддерживать особое достоинство и вести себя в соответствии с их ожиданиями. И я поняла, что очень тяжело думать о папе в этом блестящем, дорогом гробу. Временами даже я ощущала себя так, будто впереди меня ждет отработанное шоу, официальная церемония, лишенная всякого чувства.

Когда я плакала, я думала о том, что оплакиваю то, чем стану сама и мой мир, моя жизнь без отца, которого бабушка Катрин вернула мне, рассказав обо всем перед смертью. Ценный дар счастья и надежды унесла ревнивая Смерть, всегда подстерегающая нас, наблюдающая за нами и ожидающая подходящего случая, чтобы оторвать нас от всего, что заставляло нас считать собственную судьбу несчастливой. Именно это говорила мне о Смерти бабушка Катрин, и в это я теперь твердо верила.

На людях Дафна не уронила ни слезинки. Она дрогнула лишь дважды: один раз в церкви, когда отец Макдермотт упомянул о том, что именно он венчал их с отцом, а потом на кладбище, как раз перед тем, как папино тело опустили в секцию склепа. Из-за высокого уровня воды могилы здесь не копают в земле, как это делается в других местах. Покойников хоронят на земле в цементных склепах, на дверцах которых выгравированы фамилии.

Вместо того чтобы зарыдать, Дафна достала свой шелковый носовой платок и прижала к губам. Она погрузилась в свои мысли, ее взгляд был опущен. Мачеха взяла меня и Жизель за руку, когда надо было выходить из церкви, и потом, когда мы уходили с кладбища. Она лишь пару раз сделала это, и этот жест, я почувствовала, был рассчитан на зрителей, а не на нас.

В течение всей церемонии Бо находился позади вместе с родителями. Мы едва обменялись взглядами. Родственники со стороны Дафны держались плотной кучкой, говорили шепотом, не повышая голоса, их глаза следили за каждым нашим движением. Когда кто-то подходил к Дафне выразить соболезнования, она пожимала ему или ей руку и негромко говорила: «Merci beaucoup».[9] Затем эти люди поворачивались к нам. Жизель отлично подражала Дафне, вплоть до имитации такого же французского акцента и задерживая их ладони в своей ни на минуту дольше или меньше, чем мачеха. Я просто благодарила по-английски.

Дафна все время как будто ждала, что либо Жизель, либо я скажем или сделаем нечто такое, что поставит ее в неловкое положение, и поэтому она следила за нами уголком глаза и вполуха прислушивалась к нашим словам, особенно когда к нам подошли Бо и его родители. Я задержала руку Бо в своей намного дольше, чем чью-либо еще, хотя и чувствовала, что глаза Дафны просто прожигают мне шею и голову. Я была уверена, что поведение Жизель понравилось ей больше, чем мое, но я пришла сюда не для того, чтобы угодить ей. Я пришла сюда, чтобы попрощаться с папой и поблагодарить тех людей, кто действительно беспокоился о нем, так, как хотел бы папа, чтобы я поблагодарила их – тепло, без претенциозности.

Брюс Бристоу держался очень близко, иногда шептал что-то Дафне, временами получал от нее приказания. Когда мы приехали в церковь, он предложил сменить меня и вкатить кресло Жизель по центральному проходу. Брюс оказался рядом, когда мою сестру надо было вывезти из церкви, он помог ей сесть в лимузин и выйти из него на кладбище. Жизель, разумеется, радовало повышенное внимание и любящая нежная забота. Она иногда поглядывала на меня с самодовольной улыбкой на лице.

Наиболее интересный момент похорон произошел в самом конце, когда мы уже подходили в нашему лимузину, чтобы ехать домой. Я повернулась направо и увидела моего сводного брата Поля, торопливо идущего через кладбище. Он даже перешел на галоп, чтобы перехватить нас до того, как мы сядем в машину.

– Поль! – крикнула я. Я не могла сдержать удивления и радости при его виде. Дафна выглянула из машины и сердито посмотрела на меня. Все стоящие неподалеку тоже обернулись. Брюс Бристоу, который собирался пересадить Жизель из кресла в лимузин, остановился, чтобы поднять глаза, а Жизель пропела:

– Посмотрите-ка, кто пришел в последний момент. Хотя с нашей последней встречи прошло несколько месяцев, казалось, что пролетели годы. Поль выглядел возмужавшим, черты его лица стали тверже. В темно-синем костюме и галстуке он казался выше и шире в плечах. Сходство между Полем, Жизель и мной угадывалось в очертаниях носа и небесно-голубых глазах, но его волосы, смесь светлых и темных – людей с такими волосами акадийцы называют шатенами, – были тоньше и длиннее. Когда он побежал, чтобы догнать меня до того, как я сяду в машину, Поль отбросил назад упавшие на лоб пряди.

Не говоря ни слова, он обнял и поцеловал меня.

– Это еще кто? – требовательно спросила Дафна. Те, кто еще не ушел с кладбища, обернулись, чтобы все увидеть и услышать.

– Это Поль, – быстро сказала я, – Поль Тейт.

Дафна знала о нашем сводном брате, но она отказывалась признавать его или даже упоминать о нем. Мачеха ничего не захотела слышать о нем, когда Поль единственный раз приезжал навестить нас в Новом Орлеане. Теперь она скривила рот в некрасивой гримасе.

– Сожалею о вашем горе, мадам, – сказал Поль. – Я приехал так быстро, как только смог, – добавил он, поворачиваясь ко мне, так как Дафна ему не ответила. – Я позвонил в школу, чтобы поговорить с тобой, и одна из девочек из общежития сообщила мне о том, что произошло. Я тут же сел в машину и приехал прямо в дом. Дворецкий рассказал мне, как проехать на кладбище.

– Я рада, что ты приехал, Поль, – заверила я.

– Может быть, мы все сядем в машину и отправимся домой, – недовольно заговорила Дафна, – или вы собираетесь остаться на кладбище и проговорить целый день?

– Поезжай за нами к дому, – сказала я Полю, садясь рядом с Жизель.

– Он очень симпатичный, – прошептала мне сестра, когда мы уселись. Дафна только посмотрела на нас обеих.

– Я не хочу больше никаких посетителей сегодня, – объявила она, когда машина свернула в Садовый район. – Встреться со своим сводным братом вне дома и не задерживайся. Я хочу, чтобы вы обе начали собирать свои вещи, так как завтра вы возвращаетесь в школу.

– Завтра? – воскликнула Жизель.

– Разумеется, завтра.

– Но это так скоро. Мы должны остаться дома еще по крайней мере на неделю из уважения к папе.

Дафна криво улыбнулась.

– И что ты будешь делать эту неделю? Ты собираешься сидеть, размышлять, читать и молиться? Или болтать по телефону с друзьями и принимать их ежедневно?

– Что ж, мы не обязаны превращаться в монашек, если папа умер, – возразила Жизель.

– Именно так. Вы вернетесь завтра в «Гринвуд» и снова приступите к занятиям. Я уже обо всем договорилась, – закончила Дафна.

Жизель скрестила руки на груди и, нахмурившись, выпрямилась.

– Нам надо сбежать, – пробормотала она. – Вот что нам следует сделать.

Мачеха услышала это и улыбнулась.

– И куда же ты побежишь, принцесса Жизель? К полоумному дяде Жану в санаторий? – спросила она, поглядывая на меня. – Или ты присоединишься к сестре и вернешься в райский уголок на болотах, чтобы жить среди людей, которые зубами разгрызают панцири у крабов?

Жизель отвернулась и стала смотреть в окно. Впервые за весь день слезы потекли у нее по щекам. Как бы мне хотелось думать, что она плачет теперь из-за тоски по папе, но я знала – ее слезы вызваны досадой от перспективы возвращения в «Гринвуд» и скорого расставания с друзьями.

Когда мы приехали домой, сестра была слишком подавлена, чтобы даже встретиться с Полем. Она позволила Брюсу пересадить ее в кресло и отвезти в дом, не сказав при этом ни слова ни мне, ни Дафне. Мачеха оглянулась на меня с порога, когда машина Поля подъехала к дому.

– Не задерживайся, – приказала она. – Я не в восторге от того, что всякие акадийцы являются в дом. – Дафна повернулась ко мне спиной и вошла в дом, прежде чем я смогла ответить.

Как только Поль вышел из машины, я подошла к нему и бросилась в его успокаивающие объятия. Неожиданно вся печаль и одиночество, которые я удерживала в моем разбитом сердце, хлынули наружу. Я зарыдала, уткнувшись ему в грудь, мои плечи вздрагивали. Поль погладил меня по волосам, поцеловал в лоб, прошептал слова утешения. Наконец я перевела дыхание и отстранилась от него. Мой сводный брат уже приготовил платок, чтобы вытереть мои слезы и высморкать нос.

– Прошу прощения, – сказала я. – Я ничего не смогла с собой поделать, но я по-настоящему не плакала о папе с тех пор, как приехала из школы. Дафна сделала нашу жизнь такой тяжелой. Бедный Поль, – говорила я, улыбаясь сквозь слезы, – тебе пришлось стать тем, на кого пролились все мои слезы.

– Не страшно. Я рад, что оказался здесь, чтобы успокоить тебя. Это, должно быть, было ужасно. Я хорошо помню твоего отца. Он был таким молодым и полным сил, когда мы виделись в последний раз. И Пьер был так добр ко мне, настоящий креольский джентльмен. В нем чувствовался класс. Я понимаю, почему наша мама так сильно любила его.

– Да, я тоже понимаю. – Я взяла его за руку и улыбнулась. – Ах, Поль, как приятно видеть тебя. – Оглянувшись на парадную дверь, я снова повернулась к нему. – Мачеха не позволяет мне принимать гостей в доме, – пояснила я, ведя Поля к скамейке, над которой нависала арка из роз. – Она отсылает нас в «Гринвуд» завтра, – добавила я, когда мы сели.

– Так скоро?

– Для нее недостаточно скоро, – с горечью заметила я и глубоко вздохнула. – Но не давай мне говорить только о самой себе. Расскажи мне о доме, о твоих сестрах, обо всех.

Я откинулась на спинку скамьи и стала слушать его рассказ, дав себе возможность вернуться во времени назад. Когда я жила на протоке, жизнь была куда тяжелее и намного беднее, но благодаря бабушке Катрин намного счастливее. К тому же мне не хватало болота, его цветов и птиц, даже змей и аллигаторов, и я ничего не могла с этим поделать. Там были запахи и звуки, места и события, о которых я вспоминала с удовольствием. И не последним из этих воспоминаний была память о том, как я плыву в пироге на закат, и в моем сердце нет ничего, кроме огромного удовлетворения. Как бы мне теперь хотелось вернуться обратно!

– Миссис Ливоди и миссис Тирбодо все еще держатся хорошо, – говорил Поль. – Я знаю, как им не хватает твоей бабушки. – Он засмеялся. Мне было так приятно слышать этот звук. – Старушки знают, что я не теряю с тобой связи, хотя они не могут прийти и прямо сказать об этом. Обычно эти дамы в моем присутствии громко интересуются, как там поживает Руби, внучка Катрин Ландри.

– Я так скучаю по ним. Я скучаю по всем.

– Твой дедушка Жак все еще живет в вашем доме и по-прежнему, когда напивается – а это происходит частенько, – роет ямы и ищет сокровища, спрятанные, по его убеждению, твоей бабушкой от него. Клянусь, не знаю, как он живет. Мой отец говорит, что дед наполовину превратился в змею. Его кожа выглядит так, словно ее дубили, и он выскальзывает из тени или из кустов в самый неожиданный момент.

– Я готова сбежать и вернуться на потоку, – призналась я.

– Если ты так поступишь… я буду там, чтобы помочь тебе, – ответил Поль. – Я теперь работаю управляющим на нашей консервной фабрике, – с гордостью добавил он. – Я хорошо зарабатываю и подумываю о строительстве собственного дома.

– Правда, Поль? Он кивнул.

– Ты уже с кем-нибудь познакомился?

Его улыбка увяла.

– Нет.

– Ты пытался? – настаивала я. – Поль?

– Не так-то легко найти кого-нибудь, кто может сравниться с тобой, Руби. Я и не жду, что это произойдет немедленно.

– Но так должно случиться, Поль. Так нужно. Ты заслуживаешь кого-нибудь, кто будет тебя любить всей душой. Ты заслуживаешь того, чтобы однажды у тебя появилась собственная семья.

Поль по-прежнему молчал. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

– Мне так нравятся твои письма из школы, особенно все то, что ты пишешь о Жизель.

– Она оказалась больше чем «наказанием», и я точно знаю, что теперь, после смерти папы, дела пойдут еще хуже. Но он заставил меня пообещать, что я пригляжу за ней. Я бы лучше позаботилась о бочке зеленых змей, – сказала я. Поль снова засмеялся, и я почувствовала, как груз печали упал с моей груди. Как будто мне снова дали возможность дышать.

Но прежде чем мы смогли продолжить разговор, мы увидели приближающегося Эдгара. Он выглядел хмурым.

– Прошу прощения, мадемуазель, но мадам Дюма хочет, чтобы вы немедленно пошли в дом и отправились прямо в гостиную, – оповестил дворецкий, подняв брови, чтобы показать, насколько строгий приказ отдала Дафна.

– Спасибо, Эдгар. Я иду следом за тобой, – ответила я. Он кивнул и оставил нас одних.

– Ах, Поль, мне очень жаль, что ты проделал такой долгий путь, чтобы провести со мной совсем немного времени.

– Все в порядке, – возразил он. – Путешествие стоило того. В любом случае минута, проведенная с тобой, все равно что час дома без тебя, – добавил мой сводный брат.

– Поль, прошу тебя, – взмолилась я, беря его руки в свои. – Пообещай мне, что ты выберешь кого-нибудь и полюбишь. Пообещай, что ты позволишь кому-нибудь полюбить тебя. Обещай мне.

– Ладно, – согласился он. – Я обещаю. Нет ничего такого, что я не сделал бы ради тебя, Руби, могу даже влюбиться.

– Ты можешь, и ты должен, – настаивала я.

– Знаю, – прошептал Поль. Он выглядел так, словно я заставила его проглотить ложку касторки. Мне хотелось остаться с ним, поговорить, вспомнить старые добрые времена, но Эдгар стоял на пороге, показывая, что Дафна настаивает на своем.

– Мне лучше войти в дом, пока Дафна не устроила сцену, которая поставит нас обоих в неприятное положение, Поль. Будь осторожен по дороге домой, пиши и звони мне в школу.

– Обязательно, – пообещал он. Поль быстро поцеловал меня в щеку и торопливо пошел к машине, делая над собой усилие, чтобы не оглянуться. Я знала, он ведет себя так, потому что у него на глазах слезы, а ему не хочется, чтобы я их видела.

Когда его машина отъехала, я почувствовала боль в сердце, и на какое-то мгновение снова смогла увидеть то выражение на его лице, когда он узнал правду о нас обоих, ту правду, которую мы предпочли бы похоронить в болоте вместе с грехами наших отцов.

Я вздохнула и быстро пошла к парадному входу, чтобы выяснить, какие новые правила и приказы Дафна собирается обрушить на наши с сестрой головы теперь, когда между нами и ней нет никого, кто мог бы защитить нас.

Мачеха ждала нас в гостиной, откинувшись на спинку кресла. Жизель уже привезли туда, и она тоже ждала, нервничая, с очень несчастным видом. Меня удивило, что Брюс сидит за темным сосновым бюро. Он, что, будет теперь присутствовать на всех наших семейных советах?

– Садись, – приказала Дафна, кивком указывая на кресло рядом с Жизель. Я быстро повиновалась.

– Поль уехал? – спросила Жизель.

– Да.

– Тихо, вы обе. Я собрала вас здесь не для того, чтобы обсуждать всяких там акадийских мальчишек.

– Он не мальчишка, а молодой человек, – возразила я. – К тому же управляющий на фабрике своего отца.

– Прекрасно. Надеюсь, что он станет королем болот. Итак, – Дафна выпрямилась, положив руки на подлокотники кресла, – завтра рано утром вы обе уедете, поэтому я хочу кое-что выяснить и кое-что уладить, прежде чем отправлюсь в свои апартаменты. Я падаю с ног от всего этого.

– Почему мы должны уезжать завтра? – заныла Жизель. – Мы тоже измотаны.

– Это решено, вы уезжаете, – повторила Дафна, расширив глаза. Потом она успокоилась и продолжила. – Во-первых, я наполовину сокращаю сумму, которую вам посылал отец. Вам практически не на что тратить деньги, пока вы учитесь в «Гринвуде».

– Это неправда! – завопила Жизель. – На самом деле, если ты дашь нам разрешение выходить с территории…

– Я не собираюсь этого делать. Ты считаешь меня сумасшедшей? – Мачеха посмотрела на Жизель, словно ждала ответа. – Считаешь? – язвительно заметила она.

– Нет, – ответила моя сестра. – Но такая скука оставаться в школе, особенно по выходным. Почему мы не можем съездить на такси в город, сходить в кино, по магазинам?

– Вы там для учебы и работы, а не на каникулах. Если вам срочно понадобятся деньги, вы можете позвонить Брюсу в офис и объяснить, в чем дело, а он проследит, чтобы вам послали деньги. Их, естественно, возьмут из вашего наследства. Ни одной из вас ничего не нужно из платьев. Ваш отец слишком снисходительно относился к вам, когда речь шла об одежде для вас. Он настоял на том, чтобы я отправилась с тобой по магазинам, когда ты приехала, Руби. Помнишь?

– Я думала, тебе захотелось это сделать, – негромко заметила я.

– Я сделала то, что от меня требовалось, чтобы не позориться перед людьми. Я не могла допустить, чтобы ты жила здесь и выглядела как беглая акадийка, верно? Но твой отец счел, что я купила недостаточно. Его драгоценным близнецам всегда было мало. С вашими двумя платяными шкафами я могла бы открыть магазин. Брюс знает наши счета. Разве не так, Брюс?

– Совершенно верно, – отозвался тот, кивая головой и улыбаясь.

– Объясни им быстро и просто, в чем состоит управление по доверенности, если тебя не затруднит, – попросила его Дафна.

Бристоу встал и заглянул в какие-то документы, лежавшие перед ним на столе.

– Говоря просто, все ваши потребности удовлетворяются: обучение в школе, расходы на переезды, на все необходимое и небольшая сумма на удовольствия, подарки и тому подобное. По закону деньги выдаются после того, как Дафна подпишет документы. Если вам потребуются дополнительные средства, вы пишете об этом записку в офис, и я принимаю решение.

– Писать записку? Мы, что, теперь служащие? – возмутилась Жизель.

– Едва ли, – отозвалась Дафна сурово, с деланной сардонической улыбкой. – Служащие работают, чтобы получить то, что им причитается.

Они с Брюсом обменялись удовлетворенными взглядами, потом мачеха снова повернулась к нам.

– Я хочу еще раз напомнить вам о том, что я говорила о вашем поведении в «Гринвуде». Если директриса позвонит мне по поводу ваших проступков, последствия для вас будут ужасными, уверяю вас.

– Что может быть более ужасным, чем пребывание в «Гринвуде»? – пробормотала Жизель.

– Есть другие школы, намного дальше от дома и с правилами куда более строгими, чем в «Гринвуде».

– Ты имеешь в виду исправительные школы? – спросила Жизель.

– Жизель, – сказала я, – прекрати спорить, это бесполезно.

Она посмотрела на меня, в глазах у нее стояли слезы. Я покачала головой.

– Дафна однажды чуть не объявила меня душевнобольной. Она на все способна.

– Достаточно, – резко бросила мачеха. – Отправляйтесь наверх, собирайте вещи и помните о моем предупреждении по поводу вашего поведения в школе. Я не желаю слышать ни одного плохого слова. Достаточно того, что Пьер взял и умер, оставив меня опекуном его двух побочных дочерей, этого результата его дикой терпимости. У меня для этого нет ни времени, ни сил.

– Силы у тебя есть, Дафна, – возразила я. – У тебя есть сила.

Она смотрела на меня какое-то мгновение, потом прижала руку к груди.

– У меня сердце так сильно бьется, Брюс. Я должна подняться наверх. Ты проследишь за тем, чтобы они сделали то, что им велели, и чтобы завтра здесь был лимузин отвезти их в школу утром? – Конечно, – ответил он.

Я быстро встала и повезла мою сестру из гостиной. Может быть, теперь она все поняла. Может быть, Жизель поняла, что после смерти папы мы стали сиротами, пусть и из богатой семьи, но беднее самых бедных, когда речь идет о тех, кого можно любить и кто может любить нас.

12

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Несмотря на то, что Жизель слышала и видела в гостиной накануне, она все-таки обвиняла меня, настаивая на том, что я недостаточно сделала для того, чтобы убедить Дафну оставить нас дома и разрешить нам ходить в школу в Новом Орлеане.

– У тебя там есть хоть что-то, что тебе нравится, – ныла она вечером накануне отъезда. – Твоя драгоценная мисс Стивенс и занятия живописью, чтобы приятно провести время. Ты можешь сбегать в особняк Клэрборнов, чтобы подразнить слепого внука миссис Клэрборн. А у меня только и есть, что кучка глупых, незрелых девиц, которые могут меня позабавить.

– Я не дразню Луи, – ответила я. – Мне его жаль. Это человек, перенесший серьезную эмоциональную травму.

– А как насчет меня? Разве я не перенесла серьезную эмоциональную травму? Я чуть не погибла. Я искалечена. И мы сестры. Почему же ты не жалеешь меня?

– Жалею, – сказала я, но это было правдой лишь наполовину. Несмотря на то, что Жизель прикована к инвалидному креслу, мне становилось все труднее и труднее сочувствовать ее тяжелому положению. В большинстве случаев моей сестре удавалось получить желаемое – неважно что именно – и как правило, в ущерб другим.

– Нет, не жалеешь! А теперь я должна вернуться в этот ад, – тяжело вздохнула она.

Жизель рассердилась и стала передвигаться по комнате, сбрасывая вещи с туалетного столика и повсюду расшвыривая одежду. Пришлось бедной Марте прийти и все привести в порядок, пока Дафна не обнаружила, что натворила Жизель.

Утром сестра словно одеревенела в своем кресле, она настолько окаменела, как будто ее облили бетоном. Жизель не шевелилась, делая пересаживание из кресла в кресло и из кресла в машину как можно более трудным. Сестра отказалась проглотить хотя бы кусок за завтраком, ее губы оставались крепко сжатыми, как если бы их зашили. Хотя Жизель делала все это в расчете на нашу мачеху, Дафна не проявила ни капли гнева. Она лишь отдавала приказания Эдгару, Нине и шоферу, а нам – последние предупреждения. Брюс Бристоу пришел как раз перед нашим отъездом, проследить, чтобы все прошло гладко и мы выехали вовремя. Тут только Жизель заговорила.

– Кто же ты теперь, – съязвила она, – маленький паж Дафны? Брюс, поди туда, Брюс, поди сюда. – Сестра рассмеялась над собственным ироническим замечанием. Брюс покраснел, но лишь улыбнулся и пошел посмотреть, как укладывают багаж. Раздраженная, разгневанная, Жизель сдалась. Она выпрямилась, закрыла глаза, напоминая сумасшедшего в смирительной рубашке из санатория дяди Жана.

Дорога обратно в «Гринвуд» оказалась такой же тягостной, как и наш путь домой на похороны отца. Стало еще холоднее, темно-серое небо висело над нами во время всей поездки, мелкий моросящий дождь падал на ветровое стекло, заставляя монотонно поскрипывать дворники. Жизель съежилась, словно улитка в своем домике, на заднем сиденье, практически не глядя в окно после того, как мы выехали из Нового Орлеана. Время от времени она бросала на меня тяжелый взгляд.

Что касается меня, то я обнаружила, что мне самой хочется сделать именно то, о чем говорила Жизель, – вернуться к занятиям с мисс Стивенс и направить всю мою энергию и внимание на развитие моих способностей к живописи. Проведя несколько дней под пристальным взглядом и тяжелой рукой Дафны, я на самом деле обрадовалась показавшемуся «Гринвуду», когда мы свернули на подъездную аллею и увидели девочек, суетящихся после уроков на территории школы. Все смеялись, хихикали, разговаривали с таким оживлением, что я позавидовала. Даже Жизель позволила себе немного оттаять. Я знала, что она не захочет показать свое поражение и разочарование перед своими последовательницами.

И правда, как только Жизель оказалась в нашем общежитии, она немедленно вернулась к своему прежнему поведению и манерам, отказываясь принимать чье-либо сочувствие, ведя себя так, словно папина смерть и похороны были всего лишь ужасным неудобством. Жизель не пробыла в своей комнате и двух минут, как принялась за своего нового мальчика для битья – соседку по комнате Саманту, ругая ее за то, что та имела наглость переложить какие-то ее вещи, пока она отсутствовала. Мы все услышали шум и вышли посмотреть, что происходит. Саманта в слезах стояла на пороге, куда Жизель загнала ее во время ссоры.

– Как ты смеешь трогать мою косметику? Ты без спроса пользовалась моими духами, так? Так? – проорала моя сестра. – Я знаю, что во флаконе оставалось больше.

– Я ничего не брала.

– Нет, брала. И ты к тому же примеряла некоторые из моих платьев. – Жизель развернула кресло и посмотрела на меня. – Погляди, с чем мне приходится мириться с тех пор, как ты заставила меня переехать из твоей комнаты и делить комнату с ней! – закричала она.

Я чуть не расхохоталась над этой ложью.

– Я? Я сказала тебе, чтобы ты переехала? Ты сама хотела переехать, Жизель. Именно ты настояла на этом, – возразила я. Вики, Кейт и Джеки смотрели на меня с сочувствием – они знали, что я говорю правду. Но никто не захотел прийти мне на помощь и навлечь на себя гнев Жизель.

– Неправда! – выкрикнула Жизель. Ее лицо так покраснело от гнева и досады, что казалось, ее голова сейчас лопнет. Она заколотила кулаками по подлокотникам кресла и стала раскачиваться из стороны в сторону с такой силой, что я подумала, она сейчас перевернется. – Тебе так сильно хотелось быть с этой квартеронкой, что ты меня выставила. – Сестра прикрыла глаза задрожавшими веками, на губах выступила пена, Жизель задыхалась. Все подумали, что у нее начнутся судороги, но я видела этот ее фокус и раньше.

– Ладно, Жизель, – произнесла я так, словно сдавалась. – Успокойся. Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы она убралась отсюда! – потребовала моя сестра, указательный палец правой руки уперся в Саманту, выглядевшую такой смущенной и испуганной, как птенец, выброшенный из гнезда.

– Значит, ты хочешь снова жить со мной в одной комнате? Этого тебе хочется? – спросила я, медленно закрыв и открыв глаза.

– Нет. Я буду жить одна и сама о себе позабочусь, – твердо ответила Жизель, обхватывая себя за плечи и выпрямляясь в своем кресле. – Просто пусть она уберется отсюда.

– Ты не можешь вышвыривать людей из своей комнаты, Жизель, как будто это твои мягкие игрушки, – пристыдила ее я. Она медленно повернула голову и уперлась взглядом в маленькую Саманту, обжигая глазами миниатюрную розовощекую блондинку. Та отступила еще дальше.

– Я ее не вышвыриваю. Она хочет уйти, правда, Саманта?

Девушка беспомощно обернулась и посмотрела на меня.

– Ты можешь жить в моей комнате, Саманта, – предложила я, – если моя сестра по-прежнему хочет жить одна.

Теперь, когда Дафна заставила нас вернуться в «Гринвуд», я понимала, что Жизель станет заниматься только тем, чтобы сделать жизнь остальных такой же несчастной, как ее собственная.

– Конечно, – заныла сестра. – Ты как всегда встаешь на сторону кого-нибудь другого. Мы близнецы, но ты поступаешь так, будто мы чужие. Ведь так?

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти.

– Хорошо. Так чего же ты все-таки хочешь, Жизель? Ты хочешь, чтобы Саманта переехала или нет?

– Разумеется, хочу! Она трогательная маленькая… девственница! – громыхнула Жизель. Потом она сложила губы в кривую улыбочку и добавила: – Которая мечтает переспать с Джонатаном Пеком. – Сестра подкатила кресло к Саманте. – Разве ты мне об этом не говорила? Не гадала ли ты о том, на что это будет похоже, когда Джонатан прикоснется к твоим драгоценным маленьким грудям и поцелует тебя пониже пупка? И коснется кончиком языка…

– Прекрати, Жизель, – выкрикнула я, а та улыбалась Саманте, по щекам которой теперь текли потоки слез. Девушка не знала, как реагировать, как справиться с таким жестоким предательством.

– Собери свои вещи, Саманта, – велела я ей, – и перенеси их в мою комнату.

– И я хочу, чтобы оставшиеся у тебя мои вещи были перенесены в мою комнату, – скомандовала Жизель. – Кейт поможет, правда, Кейт? – спросила она, улыбаясь ей.

– Что? Ах, да, конечно.

Сестрица еще шире улыбнулась мне, взглянула на Саманту и развернула кресло, собираясь вернуться в комнату, громко бормоча при этом, что ей придется проверить все свои вещи на предмет того, что еще украла или использовала Саманта.

– Я не брала ничего из ее вещей, честное слово, – снова воскликнула несчастная девушка.

– Просто переезжай в другую комнату, Саманта, и не пытайся объясняться или оправдываться, – посоветовала я.

Я не возражала против новой соседки по комнате, и мне казалось, что Жизель пойдет на пользу пожить без посторонней помощи. Может быть, тогда она оценит то, что делали для нее другие. Но Жизель удивила меня, со злости или бросая вызов, самостоятельно распаковав свои вещи, переодев платье и туфли к ужину и причесавшись. Теперь Кейт получила привилегию катать ее кресло, так как Саманта стала персоной нон грата. Наконец, на какое-то время, все как будто успокоилось, во всяком случае, внешне.

Этим же вечером после ужина, когда Вики помогала мне наверстать пропущенное на тех занятиях, что мы посещали с ней вместе, пришла Джеки и сообщила, что меня просят к телефону. Я заторопилась к аппарату, полагая, что звонит либо Поль, либо Бо, но оказалось, что это Луи.

– Миссис Пенни рассказала мне о твоем отце, – начал он. – Я хотел позвонить в Новый Орлеан, но моя кузина не дала номер твоего телефона. Она считала, что это неуместно. В любом случае, мне жаль.

– Спасибо, Луи.

– Я знаю, что такое потерять родителей, – продолжал он. Луи с минуту помолчал, а потом тон его изменился. – С моим зрением я делаю медленные, но определенные успехи, – сказал он. – Я могу лучше и яснее различать свет и тень. Все еще покрыто серой дымкой, но мои доктора настроены очень оптимистично.

– Я рада за тебя, Луи.

– Скоро ли я тебя увижу? Так приятно звучит «увижу тебя». Так скоро?

– Да, конечно.

– Приходи завтра. На ужин, – возбужденно проговорил он. – Я прикажу повару приготовить гумбо из креветок.

– Нет, я не могу прийти на ужин. Я сейчас дежурю в столовой, и несправедливо было бы просить кого-нибудь подменить меня.

– Тогда приходи после ужина.

– У меня, вероятно, будет огромное количество домашних заданий, чтобы восполнить пробелы, – сказала я.

– Ах, вот как. – Трубка просто сочилась разочарованием.

– Просто дай мне немного времени, чтобы все наверстать, – попросила я.

– Конечно. Но мне так хочется продемонстрировать тебе мои успехи. Успехи, – негромко добавил он, – которые появились после того, как я встретил тебя.

– Очень мило с твоей стороны, Луи, что ты так говоришь. Но я не знаю, какое отношение я имею ко всему этому.

– Зато я знаю, – ответил он с чувством. – Я тебя предупреждаю. Я тебя сведу с ума, пока ты ко мне не придешь, – поддразнил Луи.

– Отлично, – рассмеялась я. – Я приду в воскресенье после ужина.

– Хорошо. Может быть, к тому времени я добьюсь еще больших успехов и удивлю тебя, сказав, какого цвета у тебя волосы и какие глаза.

– Надеюсь на это, – проговорила я, но, повесив трубку, почувствовала, как глухая тревога поползла откуда-то из желудка к моему сердцу и угнездилась там, причиняя тупую боль. Приятно, если Луи думает, что я ему помогаю. Мысль о том, что я могу оказать такое решающее действие на столь серьезную проблему, как слепота, льстила, но я знала, что Луи придает нашим отношениям слишком большое значение и чересчур надеется на мое общество. Я боялась, что молодой человек подумает, будто влюбился в меня, и вполне вероятно, что он вообразит, будто и я влюблена в него. «Скоро, – пообещала я самой себе, – скоро я скажу ему о Бо». Только теперь я боялась, что это может повлиять на небольшое улучшение его зрения. А его бабушка и его двоюродная сестра миссис Айронвуд получат еще один повод быть недовольной мною.

Я вернулась в свою комнату и зарылась с головой в чтение, записи и учебники, потому что это помогало мне не думать о печальных событиях, которые произошли, и о тяжелом бремени, легшем на мои плечи. На следующий день все мои преподаватели проявили понимание и пошли мне навстречу. Теплее всех, конечно, меня встретила мисс Стивенс. Возвращение в ее студию было похоже на смену темной, летней грозы на солнечный свет. Я вернулась к моему неоконченному наброску, и мы назначили приблизительную дату нашей встречи на озере на территории школы в субботу утром, чтобы начать новую работу.

В течение нескольких следующих дней Жизель продолжала удивлять меня и других своей новой независимостью. Если не считать того, что Кейт возила ее кресло, обо всех своих нуждах она заботилась сама. Если Жизель находилась в комнате, то дверь была плотно закрыта. А Саманта выглядела печальной и потерянной. Если Жизель была вместе с Кейт и Джеки, вся троица игнорировала ее. Саманта таскалась за ними, как щенок, которого выкинули из дома и которому теперь некуда идти. Явно по приказанию Жизель, Джеки и Кейт отказывались обратить на нее внимание или поговорить с ней. Они вели себя так, словно их подружка стала невидимкой.

– Почему ты не пытаешься завести себе новых друзей, Саманта? – поинтересовалась я. – Может быть, тебе следует пойти к миссис Пенни и попросить, чтобы тебя перевели в новый сектор.

Саманта отчаянно затрясла головой. Сама мысль о таком драматическом разрыве даже при сложившихся обстоятельствах пугала эту неуверенную в себе девушку.

– Нет, все в порядке. Все будет отлично, – ответила она.

Тем не менее в четверг вечером, когда мы с Вики вернулись из библиотеки, я обнаружила Саманту, свернувшуюся калачиком на кровати. Она тихо плакала. Я закрыла дверь и торопливо подошла к ней.

– Что случилось, Саманта? Что еще сделала моя сестра? – устало спросила я.

– Ничего, – простонала та. – Все замечательно. Мы… снова друзья. Она меня простила.

– Что? О чем ты говоришь? Простила тебя? Саманта кивнула, но не повернулась ко мне. Она плотно закуталась в одеяло. Что-то в ее поведении разбудило мои самые худшие подозрения. Мое сердце забилось быстрее от ожидания, когда я положила руку ей на плечо, а девушка подпрыгнула так, словно я ее обожгла.

– Саманта, что случилось, пока меня не было? – потребовала я ответа. Но та лишь громче заплакала. – Саманта?

– Мне пришлось это сделать, – простонала она. – Они все заставили меня. Все девочки сказали, что я должна.

– Что сделать, Саманта? Саманта? – Я потрясла ее за плечо. – Что сделать?

Неожиданно она повернулась ко мне, уткнулась лицом мне в живот и обхватила меня руками за талию. Ее тело сотрясалось от рыданий.

– Мне так стыдно, – сквозь слезы выговорила моя соседка по комнате.

– Чего ты стыдишься? Саманта, ты должна мне рассказать, что Жизель заставила тебя делать. Расскажи мне, – настаивала я, крепко держа ее за плечи. Саманта медленно выпрямилась, ее глаза оставались закрытыми, и уронила голову на подушку. Я увидела, что она лежит под одеялом обнаженная.

– Жизель прислала Кейт с приказом явиться к ней в комнату. Когда я пришла, она спросила меня, хочу ли я снова стать частью группы. Я сказала «да», но твоя сестра сказала… она сказала, что я должна понести наказание.

– Наказание? Что за наказание?

– Жизель сказала, что, когда ее не было, я мечтала стать похожей на нее. Я хотела стать ею и поэтому пользовалась ее помадой, косметикой и духами. Она сказала, что я настолько сексуально озабоченная, что я даже надевала ее трусики. Но я этого не делала, – Саманта стояла на своем. – Честное слово, не делала.

– Я верю тебе, Саманта. А что случилось потом? Она закрыла глаза и сглотнула.

– Саманта?

– Мне пришлось раздеться и лечь в постель, – выпалила девушка.

Я затаила дыхание, зная, какого рода непристойные вещи могла Жизель заставить ее делать.

– Продолжай, – потребовала я шепотом.

– Мне так стыдно.

– Что она заставила тебя делать, Саманта?

– Они все заставляли, – крикнула она. – Девочки дразнили меня и подбадривали, пока я не сдалась.

– Сдалась?

– Я должна была взять подушку и изображать, что это… Джонатан Пек. Они заставили меня обнимать ее, целовать и…

– Ох, Саманта, нет.

Она разразилась рыданиями. Я погладила ее по волосам.

– Моя сестра – больной человек. Мне очень жаль. Тебе не следовало ее слушать.

– Они все ненавидели меня, – закричала Саманта, защищаясь. – Даже другие девочки из общежития и из нашего класса. Никто не разговаривал со мной ни в туалете, ни возле шкафчиков. А сегодня кто-то вылил бутылку чернил на мою тетрадь по социологии, перепачкав все страницы. – Она заплакала сильнее.

– Ладно, Саманта, все в порядке, – сказала я. Я укачивала ее, пока рыдания не стихли. Тогда я встала. – Прямо сейчас я побеседую с моей сестрой.

– Нет! – воскликнула Саманта, хватая меня за руку. – Не надо. – Ее глаза расширились от страха. – Если ты рассердишь ее, Жизель снова настроит девочек против меня. Прошу тебя, – взмолилась она. – Обещай, что ты ничего не скажешь. Она заставила меня пообещать, что я ничего не расскажу тебе о том, что они заставили меня делать. Твоя сестра просто снова обвинит меня в предательстве.

– Жизель заставила тебя пообещать это, потому что знает, что я отправлюсь прямо к ней и выброшу ее в окно, – проговорила я. Саманта закусила губу, тревога затопила ее лицо. – Ладно, не беспокойся. Я не стану ничего делать. Но, Саманта, с тобой все в порядке?

– Я в порядке, – отозвалась она, быстро вытирая лицо. Девушка выдавила из себя улыбку. – Все было не так и плохо, а потом все уже закончилось. Мы все снова друзья.

– С такими друзьями и враги не нужны, – заметила я. – Моя бабушка Катрин обычно говорила, что, даже если мы живем в мире без болезней и недомоганий, без гроз и ураганов, без засух и эпидемий, мы вполне можем помочь дьяволу удобно устроиться в нашем сердце.

– Что? – переспросила Саманта.

– Ничего. Ты переезжаешь обратно в комнату Жизель?

– Нет. Она по-прежнему хочет жить одна, – ответила Саманта. – Ты не против, если я останусь с тобой?

– Разумеется, нет. Я просто удивилась. Второй камень еще не бросили, – пробормотала я, гадая, какой план составила Жизель, чтобы сделать жизнь в «Гринвуде» невыносимой для всех, особенно для меня.

Конец недели прошел быстро и без происшествий. Не знаю, то ли пребывание в одиночестве в общежитии, то ли необходимость самой заботиться о себе так измотали Жизель, но каждое утро, когда Кейт наконец привозила ее в коляске на завтрак, моя сестра выглядела полупьяной. Она сидела за столом, потупив глаза, уставившись в одну точку, едва обращая внимание на болтовню вокруг. Обычно она первая обрывала говорящего или высмеивала сказанное.

Потом в пятницу Вики остановила меня в коридоре после урока естествознания и сообщила, что слышала о том, как Жизель заснула во время занятий. Я подумала, сестра слишком упряма, чтобы признать, что забота о самой себе выкачала из нее все силы. К концу дня я остановила ее в коридоре.

– В чем дело? – рявкнула она. Усталость сделала ее еще более раздражительной, чем обычно.

– Так дальше не может продолжаться, Жизель. Ты засыпаешь в классе, спишь за ужином, хандришь. Тебе нужна помощь. Либо пусть к тебе вернется Саманта, либо переезжай ко мне, – сказала я.

От моего предложения кровь бросилась ей в лицо, сестра подняла голову.

– Тебе бы это понравилось, правда? – ответила она достаточно громко, чтобы привлечь внимание окружающих. – Ты хочешь, чтобы я зависела от тебя, умоляла о помощи, когда мне нужно причесаться или почистить зубы. Что ж, я не нуждаюсь ни в тебе, ни в милашке Саманте, чтобы существовать в этой школе. Мне никто не нужен, – добавила Жизель и с силой крутнула колеса коляски, чтобы уехать от меня. Даже Кейт осталась стоять с открытым ртом.

– Хорошо, – заметила я, пожав плечами. – Я рада, что она старается быть независимой. И все-таки дай мне знать, если Жизель заболеет, – попросила я Кейт. Та кивнула и бегом бросилась догонять подругу. А я отправилась на занятия по живописи.

В этот вечер позвонил Бо. Я всю неделю с беспокойством ждала его звонка.

– Я думал, что мне удастся завтра сбежать и приехать повидаться с тобой в Батон-Руж, но мой отец ограничил мое пользование машиной, после того как Дафна поговорила с ним и с матерью. Она рассказала им о том, как я возил тебя в санаторий.

– Они рассердились?

– Дафна сказала, что мы настолько взволновали Жана, что к нему пришлось применить шоковую терапию.

– Ох, нет. Я надеюсь, что это ложь, – воскликнула я.

– Мой отец вышел из себя, а потом твоя мачеха рассказала моим родителям, что я поднимался к тебе в комнату во время бдения… Мне кажется, она несколько исказила то, что мы делали.

– Как Дафна может быть такой ужасной?

– Вероятно, она берет уроки, – пошутил Бо. – В любом случае, я надеюсь, что с меня снимут наказание на время каникул. Это ведь всего через десять дней, правильно?

– Да, но захотят ли теперь твои родители позволить тебе общаться со мной? – вслух подумала я.

– Мы справимся. Нет никакого способа помешать мне видеться с тобой, когда ты дома, – пообещал Бо.

Он спросил меня о школе, а я рассказала ему о Жизель и о том, как она изо всех старается сделать невыносимой жизнь окружающих.

– У тебя и правда забот полон рот. Это несправедливо.

– Я дала обещание отцу, – ответила я. – Я должна попытаться.

– Я подслушал вчера вечером, как отец говорил с мамой о Дафне, – признался Бо. – Они с Брюсом Бристоу сделали несколько резких шагов, наложили арест на некоторые компании и имущество владельцев, чтобы конфисковать их собственность. Мой отец сказал, что Пьер никогда бы не проявил такую жестокость, даже если бы это подсказывало хорошее деловое чутье.

– Я уверена, что Дафне это доставляет удовольствие. У нее в жилах лед, – отозвалась я. Бо засмеялся и снова повторил, как сильно он без меня скучает, как сильно меня любит, как ждет не дождется нашей встречи. Я могла только ощутить его поцелуй на моих губах, когда Бо послал мне его по телефону.

Когда вернулась в наш сектор, я почти ожидала увидеть поджидающую меня в гостиной Жизель, готовую допросить о том, кто звонил, но дверь в ее комнату оказалась плотно прикрытой. Кейт сообщила, что моя сестра собиралась рано лечь спать. Я решила проведать ее и взялась за ручку двери, но оказалось, что дверь заперта. Я удивилась и осторожно постучала.

– Жизель?

Она не ответила. Либо сестра уже уснула, либо притворялась спящей.

– С тобой все в порядке?

Я подождала, но ответа не последовало. Ну раз ей так хочется, пусть так и будет, подумала я и отправилась к себе, чтобы почитать и написать письмо Полю, прежде чем лечь спать. Мы с мисс Стивенс решили на следующее утро отправиться на озеро после завтрака, и когда я закрыла глаза, то стала мечтать об этом.

Субботнее утро выдалось отличным. На кристально голубом декабрьском небе даже алебастровые облака казались покрытыми глазурью. Мисс Стивенс уже ждала меня на берегу, она расставляла наши этюдники. Я заметила, что Рейчел к тому же расстелила одеяло и принесла корзинку для пикника. Само озеро сияло синим серебром. Хотя ярко светило солнце, воздух оставался холодным и бодрящим. Мисс Стивенс заметила меня и помахала рукой.

– Как трудно смешать краски, чтобы добиться такого цвета, – сказала она, глядя на поверхность воды. – Как себя чувствуешь?

– Отлично, хочу работать, – ответила я, и мы взялись за дело. На какое-то время мы с головой погрузились в работу, сам процесс увлек нас, наши мысли. Очень часто я воображала себя одним из тех животных, которых рисовала, пытаясь посмотреть на мир глазами крачки, пеликана или даже аллигатора.

Наше внимание отвлекли удары молотка. Мы посмотрели в сторону эллинга и увидели Бака Дардара, отбивающего лезвие сенокосилки. Он остановился, будто почувствовав наши взгляды, мгновение смотрел в нашу сторону, а потом снова заколотил по железу.

Мисс Стивенс рассмеялась.

– На какое-то время я забыла, где нахожусь.

– И я тоже.

– Хочешь попить чего-нибудь холодненького? У меня есть чай со льдом и яблочный сок.

– Чай со льдом – это замечательно, – откликнулась я. – Спасибо.

Учительница спросила меня, как справляется Жизель после смерти папы и нашего возвращения, и я описала поведение сестры. Рейчел внимательно слушала и задумчиво кивала.

– Оставь ее ненадолго в покое, – посоветовала она. – Жизель нужно добиться успеха в своей независимости. Это поможет ей стать сильнее, счастливее. Я уверена, твоя сестра знает, что ты рядом, если она будет нуждаться в тебе, – добавила учительница.

От этих слов я почувствовала себя лучше. Мы еще немного порисовали, а потом сделали перерыв. Рейчел заранее все приготовила для ленча. Мы уселись на одеяло, ели и разговаривали, мимо проходили девочки, кое-кто махал нам рукой, другие смотрели с любопытством. Я видела многих преподавателей и даже обнаружила миссис Айронвуд, несколько минут глядевшую на нас, прежде чем пройти через кампус.

– Луи оказался прав насчет этого озера, – заметила я, когда мы заканчивали работу. – В нем точно есть какая-то магия. Кажется, что оно преображается, изменяя цвет и даже форму на протяжении всего дня.

– Мне очень нравится писать пейзажи с водной поверхностью. В один из этих дней я собираюсь предпринять путешествие на протоку. Может быть, ты поедешь со мной в качестве моего проводника через болото, – предложила мисс Стивенс.

– Мне бы этого хотелось больше всего на свете, – сказала я. Учительница тепло улыбнулась мне, и я почувствовала себя так, словно у меня на самом деле есть старшая сестра. Этот день оказался одним из лучших, проведенных в «Гринвуде».

В этот вечер в нашем общежитии организовали «вечеринку в пижамах». Девочки из других общежитий пришли послушать музыку, поесть попкорна и потанцевать в гостиной. После чего все заснули, некоторые из гостей разделили постель с подружками, другие устроились на полу на одеялах. Весь вечер происходили розыгрыши. Несколько девочек из секции В, расположенной внизу, поднялись наверх и постучали в одну из дверей. Когда им открыли, они облили хозяек комнаты холодной водой и сбежали. Естественно, пострадавшие должны были ответить. Они где-то поймали парочку лягушек и подбросили их в гостиную секции В. Присутствующие с криком метались по коридорам. Миссис Пенни сбилась с ног, бегая от одной секции общежития к другой.

К моему изумлению, Жизель сочла все это детским и. глупым и, вместо того чтобы принимать участие в веселье и изобретать шутки вместе со своей группой, снова удалилась к себе в комнату, заперев за собой дверь. Я уже начала гадать, не впала ли сестра в глубокую депрессию и не в том ли причина ее усталости по утрам.

В воскресенье я занималась домашними заданиями, готовилась к контрольным по английскому и математике вместе с Вики, выполнила свои обязанности за ужином, а затем оделась, чтобы навестить Луи. Я попросила его не беспокоить Бака. Мне приятнее прогуляться до поместья. Стоял такой чудесный вечер, на небе сияли звезды, ясно, как никогда, были видны Большая и Малая Медведицы. По дороге я почувствовала, что за мной кто-то следит. Подняв глаза и взглянув вправо, я увидела сову. Я подумала, что одинокий человек, идущий по ее владениям, представляет для нее больший интерес, чем она для него. Это напомнило мне мою жизнь на протоке и то привычное для меня ощущение, что животные постепенно привыкли ко мне.

Олень без страха подходил поближе. Лягушки выскакивали почти из-под ног, утки и гуси летали так низко у меня над головой, что я чувствовала, как ветер, поднятый их крыльями, шевелит волосы у меня на голове. Я была частью того мира, в котором жила. Может быть, сова уловила наше сходство. Она не заухала и никуда не улетела, а лишь чуть приподняла крылья, словно приветствуя меня, и, подобно скульптуре, застыла на ветке, наблюдая.

Впереди показался огромный особняк, на галереях ярко сияли огни, хотя большинство окон оставались темными. Подойдя ближе, я смогла услышать мелодичные звуки рояля Луи. Я постучала в дверь большим латунным дверным молотком и стала ждать. Через несколько мгновений появился Отис. Он с беспокойством оглядел меня, но поклонился и отступил в сторону.

– Здравствуйте, Отис, – жизнерадостно произнесла я.

Дворецкий стрельнул глазами вправо, чтобы убедиться, что миссис Клэрборн не наблюдает за ним из приоткрытой двери, и только потом ответил на мое приветствие.

– Добрый вечер, мадемуазель. Месье Луи ждет вас в музыкальном салоне. Сюда, пожалуйста, – проговорил он и быстро повел меня по длинному коридору, но я посмотрела налево как раз вовремя, чтобы увидеть закрывающуюся дверь, и мне показалось, что я мельком рассмотрела миссис Клэрборн.

Отис довел меня до двери в салон, потом кивнул и удалился. Я вошла, Луи играл еще несколько мгновений, прежде чем понял, что я здесь. Он надел свободную спортивную куртку из темно-голубого вельвета, белую рубашку и широкие синие брюки. С аккуратно причесанными волосами Луи выглядел красавцем. Повернув голову к двери, он немедленно прекратил играть и вскочил со скамейки. Я сразу же заметила, что Луи смотрит на меня совсем по-другому, увидела новую уверенность в его походке.

– Руби! – Хозяин дома быстро прошел через комнату и взял меня за руку. – Я могу ясно видеть твой силуэт, – объявил он. – Это такое волнующее ощущение, даже если различаешь лишь свет и тень. Так замечательно не беспокоиться о том, что налетишь на что-нибудь. И больше того, иногда я вдруг вижу цвет. – Молодой человек протянул руку и коснулся моих волос. – А вдруг я увижу твои прекрасные волосы еще до конца вечера. Я постараюсь. Я буду думать об этом и попытаюсь. Если я как следует сконцентрируюсь… Ох, – прервал он сам себя. – Я все говорю и говорю о себе и даже не спрашиваю, как ты.

– Прекрасно, Луи.

– Этого не может быть, – возразил он. – Ты пережила ужасное время. Давай, садись сюда и расскажи мне обо всем. – Луи, не отпуская моей руки, повел меня к дивану. Мы сели рядом.

На его лице появилось новое сияние, более яркое. Как будто с каждым лучом света, проникавшим сквозь темные шторы, закрывавшие его глаза, он возрождался к жизни, все ближе и ближе подходил к миру надежды и радости, возвращался туда, где он мог улыбаться, смеяться, петь, разговаривать и вновь обрести способность любить.

– Я ничего не имею против твоего эгоизма, Луи, и твоих разговоров об успехах. Мне бы не хотелось говорить о трагедии и о том, что мне пришлось пережить. Все еще так свежо и так болезненно.

– Разумеется, – ответил он. – Я только собирался стать сочувствующим слушателем. – Луи улыбнулся. – Тем человеком, на чьем плече ты сможешь поплакать. В конце концов, я же на твоем плакал, верно?

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны предложить это, особенно в свете твоих собственных проблем.

– Нам лучше перестать беспокоиться о себе и начать думать о других, – возразил Луи. – Не правда ли, я говорю, как какой-нибудь мудрый старик. Мне жаль, но в последние годы я столько времени сидел здесь и размышлял. В любом случае, – продолжал он после паузы, – я решил уступить бабушке и поехать в следующем месяце в Швейцарию, в клинику. Врачи пообещали мне, что я останусь там только на короткое время, но одновременно я смогу посещать консерваторию и продолжать занятия музыкой.

– Как замечательно, Луи!

– И вот еще что, – сказал он, беря мою ладонь в свою и понижая голос, – я спросил моего врача, почему мои глаза неожиданно вернулись к жизни, и он заверил меня, что это оттого что я нашел человека, которому могу доверять. – Луи улыбнулся. – Мой врач это нечто большее, чем просто психиатр, – быстро добавил он. – Доктор так описывает мое состояние: мой мозг опустил темную пелену на глаза и не давал ей подняться. Он сказал, что я сам не позволял себе выздороветь, потому что боялся снова видеть. Я чувствовал себя в безопасности в замкнутом мире темноты, позволяя моим чувствам изливаться только сквозь мои пальцы и исключительно на клавиши рояля. Когда я описал тебя и то, какие чувства ты у меня вызываешь, врач согласился со мной, что ты стала основной причиной того, что я вновь обретаю зрение. Пока ты рядом со мной… пока я могу положиться на тебя, надеяться, что ты будешь проводить со мной время…

– Ой, Луи, я не смогу нести такую ответственность. Он рассмеялся.

– Я так и знал, что ты скажешь что-нибудь в этом роде. Ты слишком нежная и бескорыстная. Не беспокойся. Вся ответственность на мне. Разумеется, – добавил он, понизив голос, – моя бабушка совсем не в восторге от всего этого. Она так рассердилась, что хотела пригласить другого доктора. Бабушка позвала сюда кузину, чтобы та постаралась убедить меня, будто я чувствую себя так, как чувствую, оттого, что я очень уязвим. Но я им сказал… я сказал им, ты не можешь быть девушкой того сорта, что они описывают, одной из тех, кто потворствует мне и при этом ищет выгоды.

А потом я сказал им… – Луи помолчал, черты его лица стали тверже. – Нет, не сказал, а потребовал, чтобы тебе разрешили навещать меня, когда ты сможешь, пока я не уеду в клинику. На самом деле я ясно дал им понять, что не сделаю этого, если не смогу видеться с тобой так часто, как мне этого хочется, и… конечно, так часто, как этого захочешь ты. Но ты ведь хочешь видеться со мной, правда? – спросил молодой человек. Его вопрос больше походил на мольбу.

– Луи, я ничего не имею против того, чтобы приходить сюда, когда смогу, но…

– О, замечательно. Все решено, – объявил он. – Скажу тебе, что собираюсь сделать, – я буду продолжать писать симфонию. Буду работать весь месяц и посвящу ее тебе.

– Луи, – заговорила я, мои глаза наполнились слезами. – Я должна сказать тебе…

– Нет, – возразил он. – Я уже все решил. Если честно, часть ее уже написана. Именно эту музыку я играл, когда ты вошла. Хочешь послушать?

– Конечно, Луи, но…

Он встал, подошел к роялю и заиграл, прежде чем я смогла произнести хоть слово.

Мое сердце разрывалось. Каким-то образом я погрузилась в мир Луи настолько глубоко, что казалось невозможным вырваться без того, чтобы жестоко не ранить его. Может быть, после его отъезда в клинику, когда к нему полностью вернется зрение, я смогу заставить его понять, что меня связывают любовные отношения с другим. Тогда он сможет выдержать разочарование и идти своим путем, подумала я. А до тех пор я могу лишь слушать его прекрасную музыку и подбадривать Луи в его усилиях снова обрести зрение.

Его симфония была красивой. Мелодия взлетала и падала с таким изяществом, что я почувствовала, как меня уносит куда-то. Я расслабилась, закрыв глаза, и позволила симфонии Луи возвратить меня назад во времени, пока я снова не увидела себя маленькой девочкой, бегущей по траве. А позади слышится смех бабушки Катрин, когда я визжу от удовольствия при виде птиц, устремляющихся к воде, или леща, прыгающего в пруду.

– Итак, – заговорил Луи, перестав играть, – это все, что я уже написал. И как тебе?

– Это красиво, Луи. И очень необычно. Ты станешь известным композитором, я уверена.

Он снова засмеялся.

– Пошли, – сказал Луи, – я попросил Отиса приготовить кофе по-акадийски и подать пирожки с начинкой, привезенные из «Кафе дю монд» в Новом Орлеане. Все это ждет нас во дворике под стеклянной крышей. Ты сможешь рассказать мне о своей сестре и о тех ужасных вещах, что она делает, – добавил он. Луи согнул локоть, чтобы я могла взять его под руку, и мы ушли из музыкального салона. Пока мы шли по коридору, я оглянулась лишь однажды. Я уверена, что в тени позади нас видела миссис Клэрборн. Она стояла и смотрела нам вслед. Даже на таком расстоянии я ощущала ее неудовольствие.

Но только на следующее утро, в школе, я обнаружила, насколько твердым было желание миссис Клэрборн и миссис Айронвуд выбросить меня из жизни Луи.

13

ЛОЖНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

Воспитатель-наставник только начал читать расписание на этот день, как пришел курьер из офиса миссис Айронвуд с приказанием мне немедленно явиться. Я посмотрела на Жизель и увидела, что она выглядит такой же смущенной и заинтересованной, как и все остальные. Не говоря ни слова, я вышла из класса и быстро пошла по коридору. Когда я вошла в офис миссис Айронвуд, миссис Рэндл стояла у внутренней двери с папкой в руке.

– Проходи, – сказала она, отходя в сторону и давая мне дорогу.

Сердце у меня билось так часто, что мне казалось, сейчас взорвется грудная клетка. Я вошла в кабинет миссис Айронвуд. Она сидела за своим столом, жестко выпрямившись, поджав губы, а в ее глазах полыхала такая ярость, какой мне прежде не доводилось видеть.

– Садись, – скомандовала директриса. Она кивнула миссис Рэндл, которая вошла следом за мной и закрыла дверь. Та быстро села на стул рядом со мной и положила на колени блокнот. В руке была зажата ручка.

– Что случилось? – спросила я, не в силах дольше выдерживать гнетущее молчание, окружавшее меня.

– Не могу припомнить другую ученицу, которую вызывали бы столь же часто в мой кабинет за такое короткое время, как я вызываю тебя, – начала миссис Айронвуд, сведя в одну линию темные брови. Она взглянула на секретаршу, желая получить подтверждение своим словам, и миссис Рэндл едва кивнула.

– В этом нет моей вины, – ответила я.

– Гмм, – пробормотала Железная Леди. Она взглянула на вторую женщину, словно они слышали голоса, которых не слышала я. – Они никогда не признают своей вины, – сказала директриса с глуповатой улыбкой, и секретарша снова кивнула, как и в первый раз. Она напоминала марионетку, чьи нити находились в руках миссис Айронвуд.

– Итак, зачем вы за мной послали? – спросила я. Прежде чем ответить, миссис Айронвуд еще дальше отвела назад плечи, став еще прямее и тверже.

– Я попросила миссис Рэндл вести протокол, так как я начинаю официальное слушание об исключении.

– Что? Что я сделала на этот раз? – воскликнула я и посмотрела на миссис Рэндл. На этот раз та не подняла головы. Я перевела взгляд на миссис Айронвуд, глядевшую на меня так пристально, что мне казалось, я чувствую, как ее взгляд проходит сквозь меня подобно лазерному лучу.

– Чего только ты не сделала? Лучше вопрос поставить так. – Директриса покачала головой и посмотрела на меня сверху вниз с высоты своего презрения. – С самого начала, по твоему происхождению, о котором мне откровенно рассказала твоя мачеха, по высокомерию и презрению, которое ты проявила во время нашей первой встречи, по твоему отношению к нашим правилам, когда ты практически сразу же нарушила запрет на выход с территории, по манере, с которой ты пренебрегла моими пожеланиями, я поняла, что твое пребывание в «Гринвуде» – гигантская ошибка, попытка, обреченная на провал. Наказания, предупреждения, даже дружеский совет оказались бесполезными. Люди твоей породы редко меняются к лучшему. Неудача у тебя в крови.

– В чем конкретно меня обвиняют? – с вызовом бросила я.

Вместо того чтобы немедленно ответить, директриса откашлялась и надела очки для чтения в перламутровой оправе. Затем взяла бумаги, лежавшие у нее под рукой, и начала читать.

– Этим мы делаем первый шаг к процедуре исключения, как предписывает устав школы «Гринвуд», утвержденный советом директоров. Ученица, о которой идет речь, – читала она, поглядывая на меня поверх очков, – некая Руби Дюма была вызвана, чтобы ее информировали о том, что состоится слушание по обвинениям, выдвинутым против нее администрацией школы «Гринвуд».

Первое, – продолжала директриса еще более уверенным голосом, – она сознательно и добровольно пошла в помещение, не разрешенное для посещения, расположенное на территории школы, и оставалась там после отбоя.

– Что? – воскликнула я, глядя на опустившую голову миссис Рэндл, быстро строчившую в своем блокноте. – Какое помещение?

– Второе, она сознательно и добровольно допустила аморальное поведение, находясь на попечении школы.

– Аморальное поведение?

– Перечисленные выше обвинения будут выдвинуты, и по ним будет принято решение на официальном слушании об исключении сегодня в четыре часа дня в этом кабинете.

Миссис Айронвуд положила бумаги и сняла очки.

– Информирую тебя, в чем состоит процедура. Решение принимают два преподавателя и председатель школьного совета Дебора[10] Пек. Мы заслушаем обвинения, обсудим доказательства и вынесем решение. Естественно, я буду наблюдать за происходящим.

– Какие обвинения? Какие доказательства?

– Я прочитала тебе, в чем тебя обвиняют, – сказала директриса.

– Я ничего особенного не услышала. Что имеется в виду под моим уходом с территории? Особняк? Об этом речь? – требовательно спросила я. Щеки Железной Леди покраснели, она бросила быстрый взгляд на секретаршу, затем взглянула на меня.

– Едва ли, – отрезала она. – Тебя видели после отбоя возле эллинга.

– Эллинга?

– Куда ты ходила на недозволенное свидание со служащим, Баком Дардаром.

– Что? Кто меня видел?

– Одна из преподавательниц, всеми уважаемый член преподавательского корпуса, много лет работающая в школе, должна добавить.

– Кто? Я могу узнать имя обвинителя? – спросила я, но директриса колебалась.

– Миссис Грей, твоя преподавательница латыни. Так что не может быть и речи о том, что она обозналась, – заключила миссис Айронвуд.

Я покачала головой.

– Когда?

Директриса взглянула на документы так, словно ей потребовалось для этого большое усилие, и сказала:

– Тебя видели входящей в эллинг вчера вечером в семь тридцать.

– Вчера вечером?

– И ты оставалась там после отбоя, – добавила она. – Остальные детали свидетельских показаний миссис Грей будут оглашены на официальном слушании.

– Меня с кем-то спутали. Я не могла быть в эллинге в семь тридцать вчера вечером. Просто позовите Бака и спросите его, – посоветовала я.

Железная Леди ухмыльнулась.

– Неужели ты считаешь, я не сообразила, что надо предпринять? Его первым делом вызвали в этот кабинет сегодня утром, и он сделал письменное признание, – ответила директриса, доставая еще один документ, – подтверждающее то, что видела наша свидетельница.

– Нет, – возразила я, тряся головой. – Он ошибается или лжет. Вы увидите, когда Бак придет на слушание, увидит меня и поймет…

– Бака Дардара уже здесь нет. Его освободили от его обязанностей, и он уже покинул школу, – ответила миссис Айронвуд.

– Что? Его уволили из-за этих ложных обвинений против меня? Но это нечестно.

– Уверяю тебя, – миссис Айронвуд холодно улыбнулась, – он счел мое предложение абсолютно честным. Ты несовершеннолетняя. Если бы не возможный скандал, я бы сдала его полиции.

– Но это неправда. Просто спросите вашу тетю, где я была прошлым вечером.

– Мою тетю? – миссис Айронвуд съежилась, словно гармошка. – Ты хочешь, чтобы я вовлекла миссис Клэрборн в эту вульгарную и отвратительную историю? Как ты смеешь предлагать подобное? Неужели нет предела твоей безнравственности?

– Но вчера вечером я была в особняке и вернулась в общежитие задолго до отбоя.

– Уверяю тебя, – медленно проговорила миссис Айронвуд, – миссис Клэрборн никогда не согласится подтвердить подобное. – Директриса выглядела такой самодовольно-уверенной.

– Но тогда просто позвоните Луи…

– Слепому человеку? Ты хочешь его в это втянуть? Ты собираешься опорочить эту достойную семью? Это твой мотив? Своего рода болезненная акадийская ревность?

– Конечно же, нет, но все это ошибка, – закричала я.

– Это решит наш совет в четыре часа. Не опаздывай. – Железная Леди моргнула. – Ты можешь привести кого-нибудь, кто выскажется в твою защиту. – Она помолчала, потом нагнулась вперед с легкой улыбкой на губах. – Разумеется, если ты хочешь избежать всех этих неприятностей, ты можешь сознаться, признать обвинения и согласиться с исключением.

– Нет, – гневно ответила я. – Я хочу посмотреть на моих обвинителей. Я хочу, чтобы все, кто участвует в этой лжи, взглянули мне в глаза и поняли, что они делают.

– Как тебе будет угодно. – Директриса снова выпрямилась. – Я знала, что ты будешь вести себя вызывающе до конца, и у меня было мало надежды на то, что ты облегчишь положение своей семьи, особенно после той трагедии, которую только что пережила твоя мачеха. Мне тебя жаль, но, вероятно, тебе лучше вернуться к себе подобным.

– Ах, миссис Айронвуд, вопрос не в том, как мне лучше поступить, – возразила я. – Подобные мне люди не смотрят свысока на тех, кому не случилось разбогатеть или быть родом из знатной семьи. Люди моей породы не устраивают заговоров и ничего не замышляют, – бросила я. Векам стало горячо от выступивших слез, но я сдержалась, чтобы не доставить директрисе удовольствия насладиться моим унижением. – Но я не хочу, чтобы меня вышвырнули отсюда под предлогом сфабрикованных обвинений и хитрости, основанной на ненависти.

Железная Леди посмотрела на миссис Рэндл, которая тут же опустила глаза на свой блокнот.

– Для протокола, – снова начала диктовать миссис Айронвуд, – следует записать, что ученица Руби Дюма отрицает все обвинения и желает присутствовать на официальном слушании. Ее информировали о ее правах…

– Правах? Какие у меня здесь права? – поинтересовалась я с саркастическим смешком.

– Ее информировали о ее правах, – подчеркнуто повторила директриса. – Вы все записали, миссис Рэндл?

– Да, – быстро ответила та.

– Дайте ей подписать протокол, как предписывает устав, – велела миссис Айронвуд. Секретарша повернула ко мне блокнот и придвинула его поближе, одновременно протягивая ручку.

– Ты должна подписать здесь, – проинструктировала она меня, указывая на черту, проведенную внизу страницы. Я вырвала ручку у нее из пальцев и начала подписывать.

– Ты не хочешь сначала прочесть? – спросила директриса.

– А зачем? – поинтересовалась я. – Это отлично отрепетированное представление с заранее известным концом.

– Тогда зачем продолжать? – тут же задала она вопрос.

Действительно, подумала я, зачем продолжать? Потом я вспомнила о бабушке Катрин, о том, сколько раз она говорила, что надо принимать самый суровый вызов, все неизвестное, темное. Бабушка всегда охотно боролась за правду, несмотря на то, насколько ужасными были препятствия на пути к успеху.

– Я буду продолжать для того, чтобы все, кто участвует в этом заговоре, смогли посмотреть мне в лицо и дали мне возможность объясниться с ними, – ответила я.

Глаза миссис Рэндл раскрылись от удивления и некоторого одобрения, которое, она была уверена, миссис Айронвуд не заметит.

– Теперь ты можешь вернуться к занятиям, – произнесла Железная Леди. – Ты должна прийти ровно в четыре. Если не появишься, тебя будут судить заочно.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответила я и встала. У меня чуть было не подкосились ноги, но я закрыла глаза и мобилизовала всю свою силу воли. Распрямив плечи и высоко подняв голову, я повернулась и вышла из кабинета миссис Айронвуд, ни разу не споткнувшись. Только когда я уже сидела на первом уроке, я осознала, что произошло, и какая-то парализующая слабость овладела мной.

Весь день я ходила словно зомби. Я никому не рассказала о моей встрече с директрисой, о том, в чем меня обвиняют и что за этим должно последовать. Но не было никакой необходимости делиться с этим хотя бы с одной живой душой. Как только Деборе Пек сказали, что она будет присутствовать на слушании об исключении, новости разлетелись по всем коридорам и классам быстрее, чем угорь на болоте бросается за добычей. После полудня девочки уже все знали и говорили обо мне. Перед последним уроком Жизель перехватила меня в холле, сначала набросившись на меня за то, что я не пришла со своей проблемой прямо к ней, а потом выразив свое удовольствие, потому что, раз меня выгоняют из «Гринвуда», значит, и ее тоже.

– Я не сказала тебе именно из-за того, как ты себя ведешь, Жизель, – сказала я. – Я знала, как ты обрадуешься и станешь злорадствовать.

– Зачем тебе возиться с этим слушанием? Давай просто позвоним Дафне и скажем ей, чтобы она прислала лимузин.

– Потому что все это вранье, вот почему, и я не собираюсь спускать этого Железной Леди, если только смогу, – возразила я. – Я не хочу уехать отсюда, осыпанная бранью, вымазанная дегтем и обваленная в перьях.

– Что ж, если ты не прекратишь это, ты просто будешь упрямой акадийской дурой. Ты не пойдешь на слушание, Руби, – приказала Жизель. – Слышала, что я сказала? Ты не пойдешь.

– Я должна идти на урок, Жизель. Я не хочу добавлять еще и опоздание ко всему прочему и давать директрисе еще один повод, чтобы вцепиться в меня, – произнесла я, начиная обходить кресло.

Сестра схватила меня за рукав блузки.

– Просто не ходи туда, Руби. Я вырвала руку.

– Пойду, – отрезала я. В моих глазах было столько ярости, что мне опалило щеки.

– Ты теряешь время, – крикнула мне вслед Жизель. – Дело того не стоит! Это место не стоит того! – воскликнула она. Я пошла быстрее и вошла в студию живописи как раз со звонком. Мне хватило одного взгляда на лицо мисс Стивенс: она все знает и очень огорчена из-за меня. Учительница настолько расстроилась, что, дав задание остальным, отвела меня в дальний конец класса и попросила обо всем рассказать.

– Я не виновата, мисс Стивенс. Это ложные обвинения. Я не могла быть в эллинге вчера вечером. Миссис Грей ошиблась.

– Почему этого не могло быть? – спросила Рейчел. Я рассказала ей о моем визите к Луи.

– Только они говорят, что миссис Клэрборн не станет свидетельствовать в мою пользу, и не хотят дать и Луи такую возможность, – объяснила я.

Учительница покачала головой, ее глаза потемнели от тревожных мыслей.

– Не могу представить себе миссис Грей участницей срежиссированного заговора с целью выгнать тебя из «Гринвуда». Она отличная женщина, очень добрый человек. Ты справляешься с латынью? – спросила она.

– Да, конечно, у меня А с плюсом.

– Миссис Грей отнеслась ко мне как мать, – сказала мисс Стивене, – советовала, помогала мне с самого начала. Она верующая женщина.

– Но меня не было там, мисс Стивене! Честное слово. Миссис Грей, вероятно, ошиблась.

Рейчел задумчиво кивнула.

– Может быть, она поймет это и отзовет свои показания.

– Сомневаюсь. Миссис Айронвуд выглядела слишком довольной и чересчур уверенной в себе. А так как Бака уже уволили и он уехал, получится мое слово против слова миссис Грей и лживых показаний Бака, подписанных им, – простонала я.

– Почему миссис Айронвуд так твердо настроена против тебя? – не могла понять мисс Стивенс.

– В основном из-за Луи, но она невзлюбила меня с самого начала и ясно дала это понять, когда мы впервые встретились у нее в кабинете. Моя мачеха сразу же создала мне здесь дурную славу. Не знаю, зачем она так поступила. Вероятно, только для того, чтобы сделать мое пребывание здесь ужасным. Ей хочется моей неудачи, чтобы я выглядела не в лучшем виде, чтобы у нее появилась причина избавиться от меня… и Жизель, – проговорила я.

– Бедняжка. Ты хочешь, чтобы я пошла на слушание вместе с тобой и рассказала о твоем таланте, твоих успехах?

– Нет. Это не будет иметь значения, а у вас не исключены неприятности. Я просто хочу пойти туда и плюнуть им в физиономии.

Глаза мисс Стивенс наполнились слезами. Она обняла меня и пожелала удачи, а затем вернулась к доске, чтобы продолжить урок, но я ничего не слышала и не видела. После занятий я вернулась в общежитие словно во сне и даже не помнила, как шла. Войдя в свою комнату, я начала упаковывать некоторые из моих вещей. Когда приехала Жизель, она была вне себя от радости.

– Ты решила внять моему совету и сдаться? Отлично. Когда придет лимузин?

– Я просто готовлюсь к тому, что считаю неизбежным, Жизель. Я все еще собираюсь пойти на слушание, оно начнется через час. Хочешь пойти со мной?

– Конечно нет. Зачем мне это делать?

– Чтобы быть со мной.

– Ты имеешь в виду, попасть вместе с тобой в неприятное положение. Благодарю, нет. Я подожду здесь и тоже начну собирать вещи. Благодарение Господу, мы сможем счастливо отделаться от этого места и тех, кто здесь есть, – произнесла она, не обращая внимания на то, что некоторые девочки могут ее слышать.

– Я бы так не радовалась, Жизель. Дафна приготовит для нас еще одно мучение. Увидишь. Нас отправят в другую школу, в худшее место, как она и грозилась.

– Я не поеду. Я привяжу себя к кровати!

– Дафна прикажет грузчикам упаковать и кровать. Она полна решимости.

– Мне все равно. Все, что угодно, будет лучше этого, – настаивала моя сестра, потом развернула кресло и отправилась собирать вещи. Я вернулась к своим чемоданам, потом причесала волосы, чтобы выглядеть прилично, уверенной в себе, насколько это возможно.

Я отправилась обратно в школу без пятнадцати четыре. Большинство девочек из нашего общежития собрались внизу в гостиной и говорили обо мне. При моем появлении они замолчали и проводили меня взглядами, некоторые подошли к окнам, чтобы выглянуть на улицу, а я в это время шла по дорожке с высоко поднятой головой. Я ничего не взяла с собой, но не забыла талисман на счастье, данный мне Ниной, – веревочка с монеткой обвивала мою щиколотку.

Небо приобрело угрожающе-серый цвет, быстро двигались плотные облака, стремясь закрыть последний голубой лоскут, пока мир не стал темным и унылым, отражая мое настроение. Неожиданно похолодало, так что я поторопилась войти в здание.

В это время дня в школе оставалось мало учениц. Но те, кто не ушли, прекращали свои занятия, чтобы посмотреть на меня, а потом шепотом обменяться комментариями, пока я шла по коридору к офису миссис Айронвуд. Внутренняя дверь оказалась закрытой, а стол миссис Рэндл пустовал. Я села и стала ждать, наблюдая, как стрелки часов все ближе и ближе подходят к четырем. Ровно в четыре дверь в кабинет миссис Айронвуд распахнулась. Показалась директриса, на ее лице одновременно отразились разочарование и отвращение, когда она увидела, что я жду в приемной.

– Заходи и садись, – приказала Железная Леди, потом развернулась, чтобы вернуться за свой стол.

Мебель в ее кабинете переставили, так что теперь он больше походил на зал суда. Кресло для свидетелей поставили слева от стола миссис Айронвуд. Миссис Рэндл, которая должна была вести протокол, сидела за маленьким столиком справа от него. Слева от так называемого кресла для свидетелей расположились «судьи» – мистер Норман, преподаватель естественных наук, мисс Уэллер, библиотекарь, и Дебора Пек, с удовлетворенной улыбкой на лице, отчего меня переполнил гнев. Я была уверена, что она сразу же бросится звонить своему брату, как только все это закончится. Миссис Грей сидела слева на диванчике, выглядела она очень несчастной и расстроенной.

Не забыли про кресло и для меня, обвиняемой, лицом к столу. Миссис Айронвуд кивком приказала мне сесть. Я быстро опустилась в кресло, не сводя глаз с судей. Меня переполняла решимость не выглядеть испуганной или виноватой, но в груди у меня было такое ощущение, словно я проглотила рой болотных москитов, которые жужжали и кружились вокруг моего сильно бьющегося сердца.

– Начинаем официальное слушание об исключении Руби Дюма, – начала миссис Айронвуд. Она надела очки, чтобы снова зачитать обвинение. Пока директриса читала, я чувствовала, что взгляды присутствующих прикованы ко мне, но выражение моего лица не изменилось. Я не сводила глаз с Железной Леди, сидя совершенно прямо, сложив руки на коленях. – Признаешь ли ты себя виновной или нет? – спросила она в заключение.

– Я невиновна, – произнесла я. Мой голос чуть было не сорвался, но я справилась с собой.

Миссис Айронвуд выпрямилась.

– Отлично. Тогда продолжим. Миссис Грей, – обратилась она к маленькой темноволосой женщине с мягкими голубыми глазами. Я знала, что до этого момента преподавательница очень меня любила, много раз хвалила за работу в классе. Женщина выглядела так, словно ей разбили сердце, словно она делает что-то очень болезненное для нее самой, но миссис Грей все-таки встала, глубоко вздохнула и пересела в кресло для свидетелей.

– Пожалуйста, опишите присутствующим, что вы знаете и что вы видели, миссис Грей, – велела миссис Айронвуд.

Преподавательница кинула быстрый взгляд на меня, а затем посмотрела на ту троицу, что должна была вынести приговор.

– Вчера вечером, приблизительно в семь двадцать-семь двадцать пять, я возвращалась в школу. Мы обедали в Уэверли с миссис Джонсон, экономкой. Я оставила машину на школьной стоянке и пошла пешком. Повернув за угол, я увидела девушку, торопливо идущую к озеру, к эллингу. Она двигалась крадучись, прячась в темноте. Меня охватило любопытство, потому что я знала – это может быть одна из учениц, и я повернула по тропинке к озеру.

Миссис Грей остановилась, чтобы перевести дух и сглотнуть.

– Я услышала, как открывается дверь эллинга. Я явственно услышала женский смех, а потом шум закрывающейся двери. Я пошла дальше к доку. Дойдя до эллинга, я остановилась, потому что окно было открыто, и я хорошо видела то, что происходило внутри.

– И что же происходило внутри? – спросила директриса, потому что миссис Грей колебалась. Учительница латыни закрыла глаза, закусила нижнюю губу, затем еще раз вздохнула и закончила:

– Я увидела Бака Дардара, в одних трусах, обнимающего девушку. Потом он немного отступил назад, и я четко увидела девушку.

– И кто была эта девушка? – быстро задала вопрос миссис Айронвуд.

– Я увидела Руби Дюма. Разумеется, я была шокирована и разочарована. Прежде чем я смогла вымолвить хоть слово, она расстегнула свою белую блузку и стала снимать ее. Бак Дардар снова обнял ее.

– Что на ней было надето в этот момент? – спросила директриса.

– Она была… наполовину обнаженной, – сказала миссис Грей. – На ней была только юбка.

Я заметила, как у Деборы Пек открылся рот. Мисс Уэллер с отвращением покачала головой. Мистер Норман лишь на секунду опустил веки, но его лицо оставалось застывшим, губы неподвижными, он смотрел на миссис Грей.

– Продолжайте, – велела Железная Леди.

– Я была так изумлена и расстроена, что почувствовала слабость и тошноту, – рассказывала миссис Грей. – Я повернулась и торопливо пошла по дорожке.

– После чего вы позвонили мне, чтобы доложить об этом. Это правда?

Преподавательница посмотрела на меня и кивнула.

– Да.

– Благодарю вас.

– Это была не я, миссис Грей, – негромко заметила я.

– Тихо. У тебя будет время поговорить, – рявкнула миссис Айронвуд. – Вы свободны, миссис Грей, – сказала она, кивая.

– Мне жаль. Я рассказала о том, что видела, – сказала мне главная свидетельница, вставая. – Я очень огорчена.

Я покачала головой, глаза налились слезами.

– После того, как мне доложили о происшедшем, – начала директриса, как только миссис Грей ушла, – сегодня рано утром я вызвала Бака Дардара в мой кабинет. Я представила ему свидетельство миссис Грей и достала из личного дела Руби Дюма ее фотографию, показала ему, чтобы он мог подтвердить, что девушка, которая по показаниям миссис Грей была с ним в эллинге, действительно Руби Дюма. Сейчас я прочту вам подписанное им заявление.

Она взяла в руки лист бумаги.

– «Я, Бак Дардар, нижеследующим признаю, что в данном случае и еще несколько раз, – читала Железная Леди, – у меня были близкие отношения с Руби Дюма. Мисс Дюма приходила ко мне не менее шести раз, чтобы пофлиртовать со мной и предложить мне себя. Признаю, что я принял ее предложение. В настоящем случае Руби Дюма пришла в эллинг в семь тридцать и не уходила до девяти тридцати. Я сожалею о любовной связи с этой ученицей и принимаю наказание, наложенное на меня миссис Айронвуд». Как вы видите, – заключила директриса, протягивая документ мисс Уэллер, – он это подписал.

Та взглянула на документ, кивнула и передала его мистеру Норману. Он мельком просмотрел его и протянул Деборе, которая продержала его дольше остальных, прежде чем вернуть миссис Айронвуд. Девушка выглядела довольной, как сытый енот. Она откинулась на спинку своего кресла.

– Можешь представить аргументы в свою защиту, – обратилась ко мне миссис Айронвуд.

Я повернулась к «суду».

– Не сомневаюсь, что миссис Грей видела кого-то идущим в эллинг вчера вечером в семь тридцать, и я знаю, что она считает свои слова правдой, но преподавательница ошибается. Меня там не было, я была…

– Я скажу им, где ты была, – услышали мы. Я повернулась в своем кресле и увидела мисс Стивенс, ведущую Луи.

– Что все это значит? – требовательно спросила миссис Айронвуд.

Думаю, что я удивилась не меньше, чем она. Луи, аккуратно причесанный, в пиджаке и при галстуке, кивнул.

– Я здесь для того, чтобы свидетельствовать в пользу обвиняемой. – Он улыбнулся мне. – Можно, Руби Дюма? – спросил Луи.

– Конечно нет. Это школьное дело, и я…

– Но я располагаю информацией, имеющей отношение к делу. – Двоюродный брат директрисы стоял на своем. – Это кресло для свидетелей? – Он кивнул в сторону кресла.

Миссис Айронвуд бросила разъяренный взгляд в сторону мисс Стивенс, затем перевела его на «судей». Те смотрели на нее и ждали.

– Это в высшей степени противоречит правилам, – сказала она.

– А что в этом противоречит правилам? Это слушание, а на слушании дают показания, верно? – спросил Луи. – Я уверен, что вы хотите узнать правду, – с улыбкой добавил он.

Все переводили взгляд с Луи на миссис Айронвуд. Молодой человек двинулся к креслу, потому что его кузина молчала. Он сел и удобно устроился.

– Меня зовут Луи Тернбулл, я внук миссис Клэрборн, проживаю в доме, известном как особняк Клэрборнов. – Луи повернулся к миссис Айронвуд. – Должен ли я сообщить мой возраст и род занятий?

– Не будь смешным, Луи. Тебе незачем быть здесь.

– У меня есть причина находиться здесь, – твердо ответил он. – Насколько я понимаю, суть дела в том, была или нет вчера в семь тридцать вечера Руби Дюма в эллинге, верно? Что ж, я могу заверить присутствующих, что ее там не было. Она была со мной. Мадемуазель Дюма пришла в семь тридцать и оставалась до девяти часов.

В комнате воцарилось тяжелое молчание, из-за чего тиканье напольных часов казалось громче обычного.

– Разве дело не в этом? – продолжал Луи.

– Отлично. Если тебе хочется продолжать в таком духе, то скажи, как ты можешь быть уверен в точном времени? – бросила вызов миссис Айронвуд. – Ты слепой. – Она обвела «судей» взглядом, полным превосходства.

Луи тоже повернулся к ним.

– Это правда, у меня были серьезные проблемы со зрением. Но в последнее время я добился больших успехов, – объяснил он, потом посмотрел на меня и улыбнулся. Молодой человек повернулся к напольным часам в углу кабинета. – Давайте посмотрим. Если верить часам в кабинете моей кузины, сейчас четыре двадцать… две, – объявил он и был совершенно прав.

Я посмотрела на «судей». На всех это произвело впечатление.

– Разумеется, вы можете проверить сказанное мной, вызвав нашего дворецкого Отиса, который встречал мадемуазель Дюма и провожал ее в конце вечера. Он также подавал нам чай во время ее визита. Так что, как видите, у Руби Дюма не было физической возможности быть в эллинге вчера вечером в семь тридцать, восемь, восемь тридцать, девять, – нараспев произнес Луи.

– Уважаемый член нашего преподавательского корпуса утверждает обратное, и у меня есть подписанное признание…

– Пожалуйста, выйдите к машине и пригласите Отиса войти, – обратился Луи к мисс Стивенс.

– В этом нет необходимости, – быстро возразила миссис Айронвуд.

– Но если мои показания вызывают какие-нибудь сомнения… – Луи повернулся к миссис Айронвуд. – Если будет нужно, я уверен, что смогу убедить мою бабушку также подтвердить мои слова.

Железная Леди уставилась на него. Ярость, бушевавшая внутри нее, окрасила ярким румянцем ее щеки и даже шею.

– То, что ты делаешь, Луи, никому не нужно, – пробормотала миссис Айронвуд.

– Никому, кроме мадемуазель Дюма, – парировал он.

Директриса закусила нижнюю губу и выпрямилась, подавляя свой гнев.

– Очень хорошо. При сложившихся обстоятельствах, учитывая противоречивые факты, я не вижу возможности для нашего совета ясно высказаться по этому вопросу. Я уверена, что вы все согласитесь со мной, – добавила она. Мистер Норман, мисс Уэллер и Дебора, широко открывшая глаза, кивнули.

– В соответствии с этим объявляю слушание закрытым. Решение не будет вынесено. Хочу подчеркнуть, что речь не идет об оправдании ученицы, против которой выдвинуты обвинения. Это всего лишь констатация того факта, что в настоящее время принять решение невозможно.

Миссис Айронвуд посмотрела на меня.

– Ты свободна, – произнесла она и отвернулась. Разочарование кипело в ней с такой силой, что мне казалось, я вижу, как дым идет у нее из ушей. Сердце тяжело билось у меня в груди, таким грохотом отдаваясь в ушах, что я была уверена, его стук слышат все присутствующие. – Я сказала, слушание окончено, – бросила миссис Айронвуд, когда я не поднялась немедленно с кресла. Я встала.

Луи подошел ко мне вместе с мисс Стивенс.

– Почему вы привезли его, мисс Стивенс? – спросила я, как только мы вышли из кабинета директрисы. – Миссис Айронвуд настолько рассердилась, что вам тоже достанется.

– Я подумала об этом и посчитала, что не могу лишиться моей лучшей ученицы, – ответила она со смехом. – Кроме того, стоило Луи услышать о том, что с тобой случилось, я не могла удержать его, правда, Луи?

– Совершенно верно, – ответил он, улыбаясь.

– И твое зрение так улучшилось, Луи! – воскликнула я. – Ты можешь определить время с точностью до минуты.

Он снова улыбнулся, а мисс Стивенс рассмеялась.

– Что в этом смешного?

– Луи предвидел, что ему укажут на его зрение, и спросил у меня точное время перед тем, как войти в кабинет, – объяснила Рейчел.

– Я знал, что если и ошибусь на пару минут, то это все равно произведет впечатление, – добавил он.

– Но ты не ошибся. Ты точно назвал время, – воскликнула я и обняла его. – Спасибо, Луи.

– Это было забавно. Наконец-то я сделал что-то для другого человека, – заметил он.

– И, вероятно, у тебя будут из-за этого неприятности с бабушкой, – прибавила я.

– Неважно. Я устал оттого, что со мной обращаются как с ребенком. Я сам могу принимать решения и отвечать за свои действия, – гордо объявил Луи.

Мы шли по коридору к выходу, и все трое держались за руки. Неожиданно я расхохоталась.

– Почему ты смеешься? – спросил Луи с улыбкой.

– Из-за моей сестры Жизель. Не могу дождаться, когда расскажу ей и увижу выражение ее лица.

– Что?! – завопила Жизель. – Тебя не выгнали из «Гринвуда»?

– Слушание окончено, решение не принято благодаря Луи и мисс Стивенс. Тебе следовало побывать там, Жизель, – проговорила я, настолько переполненная чувством удовлетворения, что просто бессовестно сияла. – Тебе бы понравилось выражение лица миссис Айронвуд, когда ей пришлось проглотить свои грубые слова и угрозы.

– Мне бы это не понравилось. Я думала, что мы едем домой! Я уже даже собрала большую часть вещей!

– Мы скоро поедем домой… на каникулы, – пропела я и вышла, оставив сестру сгорать от досады, не меньшей, чем у миссис Айронвуд.

Вести об обвинениях против меня и предстоящем слушании пронеслись по школе со скоростью урагана, так же быстро распространилась новость о том, что меня не выгнали. Вся история произвела совсем другой эффект, нежели тот, который предвкушала миссис Айронвуд, я уверена в этом. Вместо того чтобы превратить меня в парию в глазах других учениц, происшедшее сделало из меня героиню. Я выдержала испытание огнем и серой, гнев и силу нашей наводящей страх директрисы. Я оказалась Давидом, победившим нашего Голиафа и оставшимся в живых. Куда бы я ни пошла, девочки собирались вокруг меня, чтобы выяснить детали, но я не злорадствовала и знала, что мои ответы их разочаровывают.

– Это было не очень приятно, – говорила я. – Мне не нравится все время говорить об этом. От этого пострадали люди.

Я думала о бедном Баке Дардаре, потерявшем работу, и больше не сердилась на него за подписанное им ложное признание. Я была уверена, что его просто запугали и он сделал это после страшной угрозы ареста и тюремного наказания. Но поведение миссис Грей оставалось загадкой, которую я могла решить только на следующий день после ее урока.

– Руби, – окликнула она меня, как только прозвенел звонок на перемену.

Я подождала, пока остальные девочки уйдут, и лишь потом подошла к ней.

– Да, миссис Грей?

– Я хочу, чтобы ты знала: я ничего не придумала, – твердо сказала она и с такой искренностью, что я не могла отвести от нее глаз. – Я знаю о показаниях внука миссис Клэрборн во время слушания, но это не изменит того, что я видела, и того, о чем рассказала. Я не лгу и не плету интриг против кого бы то ни было.

– Я знаю, миссис Грей, – ответила я. – Но меня там не было. Честное слово, меня не было там.

– Мне жаль, – произнесла учительница, – но я тебе не верю. – Она отвернулась, а я осталась с тяжестью на сердце.

Выражение твердости на лице миссис Грей преследовало меня весь день. Словно миссис Айронвуд заколдовала ее, чтобы заставить увидеть то, что хотелось увидеть ей самой, и сказать то, что хотелось услышать директрисе. Как бы мне хотелось, чтобы рядом со мной хоть на несколько минут оказалась Нина, чтобы она воспользовалась ритуалами вуду и изменила ход событий.

Я вспомнила, как бабушка Катрин рассказывала мне о человеке, потерявшем свою пятилетнюю дочку, когда лодка перевернулась на болоте. Даже когда ее тело нашли, он продолжал верить, что девочка потерялась где-то на протоке. Мужчина клялся, что слышит, как она зовет его по ночам, и что временами видит ее.

– Ему так хотелось, чтобы это было правдой, – говорила мне бабушка, – что для него это и было правдой, и никто не смог переубедить его.

Может быть, миссис Грей не настолько четко все видела и не была так уверена, когда впервые говорила об этом с миссис Айронвуд, которая, вероятно, и убедила ее, что она видела меня.

Это продолжало волновать меня. Возвращаясь в конце дня в общежитие, я остановилась, чтобы взглянуть на эллинг. Если бы только я могла найти Бака, подумалось мне, и заставить его сказать правду. А вдруг мне удалось бы убедить его рассказать правду миссис Грей? Мне был ненавистен тот факт, что она продолжает так плохо думать обо мне.

Меня удивило, что Жизель еще не вернулась в общежитие, но вскоре пришла Саманта и сообщила, что сестре пришлось остаться с миссис Уэйзенберг и позаниматься дополнительно из-за ее отвратительных отметок по математике. Я знала, что Жизель, когда вернется, будет вне себя от ярости.

Я уже распаковала все вещи, собранные мной перед слушанием, и теперь заглянула в комнату Жизель, чтобы посмотреть, сделала ли она то же самое. В ее комнате царил страшный беспорядок. Из-за досады и гнева сестра все повыбрасывала из чемодана. Платья, юбки и блузки валялись на креслах и кровати, а кое-что из одежды упало на пол. Я начала подбирать вещи и аккуратно развешивать их. Когда я положила в ящик белую шелковую блузку с перламутровыми пуговицами, то остановилась, вспомнив кое-что из показаний миссис Грей.

Разве она не сказала, что девушка расстегнула белую блузку? Я не носила такой, я надевала только гринвудскую форму. Мой взгляд упал на туфли Жизель, выстроенные на дне шкафа. Кое-что привлекло мое внимание. Мое сердце забилось быстрее, когда я медленно опустилась на колени и взяла в руки пару тапочек, подошва и бока которых были испачканы грязью. Но каким образом…

Громкий голос моей сестры, жаловавшейся на то, что ее оставили в школе, оповестил о ее появлении в нашем секторе. Я слышала громкие высказывания, пока Кейт катила ее коляску по коридору. Я встала и затаила дыхание. Мой мозг гудел от предположений, казавшихся мне самой фантастическими. Прежде чем Жизель подъехала к двери в свою комнату, я спряталась в шкаф и почти совсем закрыла дверцу.

– Где моя сестра? – поинтересовалась Жизель.

– Она была в твоей комнате, – сказала ей Саманта, – убирала твои вещи.

Жизель заглянула в комнату и фыркнула.

– А кто ее просил? В любом случае, ее уже здесь нет. Саманта подошла к ней и тоже заглянула в комнату.

– Наверное, Руби ушла, пока я была в ванной.

– Замечательно. Я хочу, чтобы она узнала, что заставляла меня делать эта ужасная миссис Уэйзенберг, пока я не добилась правильного ответа.

– Поискать ее? – спросила Саманта.

– Нет. Я расскажу ей позже. Мне необходимо немного отдохнуть, – объявила Жизель и вкатила свое кресло в комнату, закрыв за собой дверь. Она посидела минуту, глядя на кровать. Потом потянулась назад и заперла дверь. Я затаила дыхание. Как только дверь была закрыта, Жизель встала без малейшего усилия, у нее даже не дрожали ноги.

И я поняла, что моя сестра может ходить!

Я медленно открыла дверь шкафа, без особенного шума, но она почувствовала мое присутствие и обернулась. Ее глаза раскрылись от изумления, но я уверена, что не настолько широко, как мои.

– Что ты делаешь? – задохнулась Жизель. – Шпионишь за мной?

– Ты можешь стоять и можешь ходить. Mon Dieu,[11] Жизель!

Сестра села обратно в инвалидное кресло.

– Ну и что? – спросила она через какое-то время. – Я пока не хочу, чтобы кто-то об этом знал.

– Но почему? Как давно ты можешь стоять и ходить?

– Некоторое время, – призналась Жизель.

– Но почему ты держала это в секрете?

– К инвалиду лучше относятся, – призналась она.

– Жизель… Как ты могла так поступить? Все эти люди, почти твои рабы… Ты могла ходить еще до папиной смерти? Могла? – потребовала я ответа. Сестра промолчала, но ей и не требовалось отвечать. Я знала, что она могла. – Какой ужас! Ты могла бы помочь ему почувствовать себя намного лучше.

– Я собиралась сказать ему, как только нам позволят вернуться домой и уехать из этого ужасного места, но, пока остаюсь здесь, я не собираюсь никому признаваться, – объявила Жизель.

– Как это случилось? Я хочу сказать, когда ты поняла, что можешь встать?

– Я всегда пыталась это сделать, и однажды у меня получилось.

Я села к ней на кровать, мысли мои были в смятении.

– Ой, только не надо устраивать из этого событие, – приказала сестра, встала и подошла к шкафу. Видеть, как легко она ходит, было странно. Словно мне снится сон. Жизель, снова в полный рост и на своих ногах, предстала передо мной изменившейся. Как будто сестра стала выше и сильнее, чем когда она была прикована к своей коляске. Я несколько мгновений смотрела, как Жизель причесывается, и выплеснула на нее мои предположения.

– Это была ты, правда? – воскликнула я, указывая на нее.

– Я? О чем ты говоришь, Руби? – спросила она, делая вид, что не понимает.

– Это ты была с Баком Дардаром в тот вечер, верно? Поэтому твои туфли испачканы грязью. Ты пробралась туда и…

– Ну и что? Он был единственной шашкой в игре, хотя должна признать, что парень оказался достаточно хорошим любовником. Мне жаль, что он ушел, но, раз тебя обвинили во всем, я подумала, что все складывается отлично. Наконец-то мы отсюда тоже уберемся. Но тут явился твой любовник и вытащил тебя из-под удара. Невезуха.

– Бак думал, что ты это я? Ты сказала, что тебя зовут Руби?

– Сказала, но не знаю, поверил он или нет. Давай смотреть проще, он был счастлив представлять меня тем, кем я была, когда приходила к нему.

– Как часто… И ты всякий раз запирала дверь, – проговорила я, оборачиваясь к двери, а затем переводя взгляд на окно.

– Все правильно. Я вылезала в окно и отправлялась на свидание. Очень возбуждающе, правда? Держу пари, что ты подумываешь сейчас о том же.

– Неправда. – Я встала. – Ты немедленно выйдешь отсюда и расскажешь правду, – сказала я. – Особенно миссис Грей.

– Да неужели? Так я не готова объявить всем, что могу встать и пойти, – ответила Жизель, возвращаясь к креслу.

– А мне все равно, готова ты или нет. Ты расскажешь, – заверила я ее, но она не казалась испуганной. Сестра подкатила в коляске ко мне и тяжелым, холодным взглядом уперлась в меня.

– Не расскажу, – проговорила она. – А если ты хоть словечко шепнешь об этом, то я поведаю миссис Айронвуд о тебе и твоей драгоценной мисс Стивенс. Вот это ее точно добьет.

– Что? О чем ты говоришь?

Жизель улыбнулась.

– Все знают о хорошенькой малышке мисс Стивенс, которая боится парней, но любит проводить время с девочками, – с улыбкой заявила она. – Особенно с тобой, правда?

Мне показалось, что у меня внутри разожгли костер. Огонь гнева охватил мое сердце и воспламенил мозг. Я задохнулась.

– Это отвратительная, ужасная ложь, и если ты скажешь такое кому-нибудь…

– Не волнуйся. Я буду хранить твой секрет, пока ты будешь хранить мой, – объявила Жизель. – Договорились?

Я смотрела на нее сверху вниз, с приоткрытым ртом, но слова не могли сорваться с онемевшего языка.

– Принимаю твое молчание за согласие. Отлично. – Сестра развернулась и подъехала к двери, чтобы открыть ее. – А теперь мне надо немного отдохнуть перед ужином. Ах да, спасибо за то, что убрала у меня в комнате. Мне слишком тяжело справляться одной, пытаясь быть самостоятельной. Мне следует приглашать тебя время от времени, чтобы ты помогала мне в мелочах. Пока мы здесь, – добавила Жизель. – Разумеется, как только мы отсюда выберемся…

– Ты меня шантажируешь, – наконец обвинила я ее. – Вот чем ты занимаешься.

– Я просто стараюсь устроиться как можно удобнее и приятнее. Если бы ты была хорошей сестрой и действительно заботилась обо мне, ты бы в обмен сделала то, чего я хочу.

– Значит, ты собираешься оставаться в этом кресле, чтобы все думали, что ты искалечена?

– До тех пор, пока мне это выгодно, – ответила она.

– Надеюсь, что это будет тебя устраивать вечно, – бросила я и широким шагом дошла до двери. – Мне жаль тебя, Жизель. Ты так себя ненавидишь, что сама даже не понимаешь этого.

– Просто помни, что я сказала, – парировала та, пронзительно глядя на меня прищурив глаза. – Я сделаю то, что говорю.

Я открыла дверь, чтобы вдохнуть свежего воздуха и избавиться от моей сестры-близнеца, чье порочное, самодовольное лицо, несмотря на сходство, ясно показывало, что мы с ней чужие.

14

НЕОЖИДАННЫЕ ПОДАРКИ

Со слушания дела о моем исключении и до самых каникул я всеми силами старалась избегать Жизель и не обращать на нее внимания. Было совершенно ясно – она наслаждается тем, что черное облако ее угрозы висит надо мной. Стоило мне с отвращением взглянуть на сестру, которая якобы сражалась со своим инвалидным креслом или звала на помощь одну из своих приспешниц, чтобы та что-то для нее сделала, как Жизель награждала меня ледяной улыбкой и спрашивала:

– Как поживает мисс Стивенс? – И мне оставалось только с омерзением покачать головой, иногда даже уйти от нее или вернуться к своим занятиям или книге.

Из-за этого постоянного напряжения между нами в «Гринвуде» я отчаянно ждала каникул. Я знала, что по возвращении в Новый Орлеан Жизель начнет развлекаться со своими друзьями и мне легче будет не общаться с ней. Разумеется, мне хотелось увидеть Бо, который звонил мне почти каждый вечер, но я знала, что до отъезда должна навестить Луи. Он позвонил мне и сказал, что предпочитает начать лечение в швейцарской клинике и занятия в консерватории во время каникул, вместо того чтобы провести еще одно, по его выражению, унылое Рождество в имении Клэрборнов. Луи предвидел, что на этот раз все будет еще более безрадостным, потому что я уеду, а его бабушка и кузина станут выражать свое неудовольствие по поводу его поведения во время слушания.

Итак, я отправилась на ужин в особняк в последний день перед началом школьных каникул. Миссис Клэрборн не появлялась. Она даже не стала подглядывать за мной в приоткрытую дверь и тем более не вышла к столу. Мы с Луи сидели вдвоем в огромной столовой при зажженных свечах и наслаждались блюдом из утки, за которым последовал шоколадный торт «Французский шелк».

– У меня для тебя два подарка, – объявил Луи, когда мы покончили с едой.

– Два?!

– Я впервые съездил в город за… не помню уж сколько времени… и купил тебе вот это. – Он вынул из кармана пиджака маленькую коробочку.

– Ах, Луи, мне ужасно неловко. Я ничего не принесла тебе в подарок.

– Это не так. Ты подарила мне свое общество, свою заботу. Ты подарила мне желание снова видеть, снова жить. Невозможно оценить такой дар, но уверяю тебя, – молодой человек на мгновение взял меня за руку, – это стоит куда больше того, что я могу подарить тебе в ответ.

Луи пожал мне руку, поднес ее к губам и поцеловал мои пальцы.

– Благодарю тебя, – прошептал он. Потом выпрямился и улыбнулся. – А теперь открой свой первый подарок и не скрывай своих эмоций. Вижу я пока еще не очень ясно, но слышу отлично.

Я рассмеялась и развязала тоненькую ленточку, чтобы развернуть красивую бумагу и не помять ее. Потом открыла маленькую коробочку, заглянула внутрь и увидела золотое кольцо с рубином в целый карат. Я задохнулась.

– Это действительно так красиво, как мне обещали? – спросил Луи.

– Ах, Луи, это самое красивое кольцо, какое я когда-либо видела! Оно должно стоить целое состояние.

– Если кольцо не твоею размера, его подгонят для тебя. Надень его, – попросил он, и я надела украшение на палец.

– Оно как раз мне, Луи. Как тебе это удалось?

– Я запомнил каждую твою частичку, когда прикасался к тебе, – ответил он. – Это было легко. Я ощупал палец продавщицы в магазине и сказал, что тебе нужно кольцо на два размера меньше. – Луи гордо улыбнулся.

– Спасибо, Луи. – Я наклонилась и быстро поцеловала его в щеку. Его лицо сразу стало серьезным. Он поднес пальцы к щеке, словно мог почувствовать оставшееся там тепло моих губ.

– А теперь, – твердо проговорил Луи, ободренный моими словами, – ты должна сказать мне, правда ли то, что я чувствую сердцем.

Я затаила дыхание. Если он собирается спросить меня, люблю ли я его…

– Ты любишь кого-то другого, – произнес Луи вместо этого. – Верно?

Я отвернулась и опустила глаза, но он придвинулся ко мне, чтобы поднять мне подбородок.

– Пожалуйста, не отворачивайся. Скажи мне правду.

– Да, Луи, это так. Но как ты догадался?

– Я услышал это в твоем голосе, по тому, как ты сдержанна, хотя и говоришь со мной очень нежно. Я почувствовал это даже сейчас в твоем поцелуе. Ты поцеловала меня, как добрый друг, а не как любящая девушка.

– Мне очень жаль, Луи, но я никогда…

– Я знаю, – сказал он, находя пальцами мои губы. – Не думай, что тебе нужно извиняться. Я ни в чем тебя не виню и ничего большего от тебя не жду. Я все еще твой должник. Я только надеюсь, что тот, кого ты любишь, заслуживает твоей любви и будет любить тебя так же сильно, как я.

– Я тоже на это надеюсь, – отозвалась я. Луи улыбнулся.

– А теперь не будем предаваться грусти. Как говорят французские креолы: «Je ne regrette rien», верно? Я ни о чем не жалею. И кроме того, мы всегда можем оставаться хорошими друзьями, правда?

– Конечно, Луи, всегда.

– Отлично. – Он просиял лучистой улыбкой. – Я не мог бы пожелать лучшего подарка к Рождеству. А теперь, – Луи поднялся, – твой второй подарок. Мадемуазель Дюма, – он протянул мне руку, – позвольте мне сопровождать вас, s'il vous plaît.[12]

Я взяла его под руку, и мы прошли из столовой в музыкальный салон. Луи подвел меня к диванчику, потом подошел к роялю и сел.

– Твоя симфония окончена, – объявил он.

Я сидела и слушала его игру, прекрасную, удивительную мелодию. Я почувствовала, как музыка уносит меня. Как будто ковер-самолет перенес меня в самые чудесные моменты моих воспоминаний, моего воображения. Иногда симфония напоминала мне журчание воды в каналах протоки, особенно после сильного ливня. Порой в ней слышалось утреннее пение птиц. Я видела закаты и время сумерек, представляла себе сверкающее ночное небо, когда звезды сияли так ярко, что их свет часами горел под моими веками, даже когда я уже спала. Музыка оборвалась, и я пожалела, что симфония уже закончилась. Луи превзошел все, что я слышала в его исполнении раньше.

Я бросилась к нему и обняла его руками за шею.

– Это было прекрасно! Слишком прекрасно, чтобы выразить словами!

– Ох, – отозвался он, ошеломленный моей реакцией.

– Невероятно красиво, Луи. Правда. Я никогда ничего подобного не слышала.

– Я так рад, что тебе понравилось. У меня есть кое-что еще для тебя. – Луи нагнулся и достал из-под своей скамеечки еще одну коробку в подарочной бумаге, на этот раз больше предыдущей. Я быстро развязала ленточку, сняла бумагу, открыла коробку и увидела пластинку.

– Что это, Луи?

– Моя симфония, я ее записал.

– Записал? Но каким образом?

Я взглянула на этикетку. Там значилось: «Руби». Симфония, автор и исполнитель Луи Тернбулл.

– Луи, я не могу поверить.

– Это правда, – засмеялся он. – Как-то раз они привезли всю аппаратуру сюда, и я записал музыку прямо в этой комнате.

– Это должно было стоить кучу денег.

Он пожал плечами.

– Мне неважно, сколько это стоит.

– Это такая честь. Я буду проигрывать ее всякому, кто захочет послушать. Как бы мне хотелось, чтобы папа был жив и смог услышать это, – проговорила я. Мне не хотелось привносить нотку грусти, но я не смогла удержаться. Мое сердце переполняли чувства, но никого из тех, кого я любила, не было со мной рядом – ни бабушки Катрин, ни папы, ни Поля, ни Бо.

– Да, – Луи помрачнел, – очень больно, если рядом нет людей, которых любишь по-настоящему, чтобы разделить с тобой радость. Но, – жизнерадостно добавил он, – это время кончается для нас обоих. Я не теряю надежду, а ты?

– Правильно, Луи.

– Хорошо. Счастливого Рождества, Руби. Пусть этот Новый год станет для тебя самым радостным и счастливым.

– И я желаю тебе этого, Луи. – Я снова поцеловала его в щеку.

Возвращаясь этим вечером в общежитие, я чувствовала необыкновенную легкость в голове. Словно выпила две бутылки черносмородинного вина бабушки Катрин. Всю дорогу своим квакающим стаккато меня окликала черноголовая цапля.

– Счастливого тебе Рождества, – крикнула я ей, когда птица пролетела мимо меня и уселась на вершину дуба. Я рассмеялась и заторопилась к себе. Сквозь открытую дверь комнаты Жизель увидела, как я вошла, и выехала на своем кресле, чтобы преградить мне дорогу.

– Провела очередной приятный вечерок в особняке? – поддразнила она меня.

– Да, все было очень мило.

– Гм, – буркнула сестра и тут заметила коробку у меня в руках. Ее глаза загорелись от любопытства. – Что это у тебя? – поинтересовалась она.

– Подарок Луи. Пластинка, – ответила я. – Это симфония, которую он сочинил и записал.

– А, ерунда, – откликнулась Жизель, ухмыльнулась и собралась освободить мне дорогу.

– Не ерунда. Он сочинил ее для меня, и симфония называется «Руби».

Какое-то мгновение сестра не спускала с меня глаз, ее лицо затопила зависть.

– Хочешь послушать? – предложила я. – Мы можем включить твой проигрыватель.

– Конечно, не хочу, – быстро отреагировала она. – Я ненавижу такую музыку. Меня она вгоняет в сон. – Жизель уже поворачивала коляску, когда заметила мое кольцо. На этот раз ее глаза чуть не вылезли из орбит.

– Это он тоже тебе подарил?

– Да, – ответила я.

– Бо это не понравится, – заявила Жизель, прищурившись, и покачала головой. – Другой мужчина дарит тебе дорогие подарки.

– Мы с Луи просто хорошие друзья. Он понимает и принимает это, – возразила я.

– Ну, ясно. Парень тратит на тебя время и деньги, а ты платишь ему только разговорами. – Сестра криво улыбнулась. – С кем, по-твоему, ты разговариваешь? С какой-нибудь акадийской дурочкой, которая верит, когда ей заговаривают зубы?

– Это правда, и не вздумай сказать кому-нибудь противоположное, – предупредила я.

– Ах так? – Жизель вновь бросала мне вызов.

– Или я… сверну тебе шею, – пригрозила я и сделала шаг по направлению к ней. Жизель посмотрела на меня с удивлением, потом дала задний ход.

– Тоже мне, сестра, – простонала она достаточно громко, чтобы девочки в секторе ее услышали. – Угрожает насилием своему искалеченному близнецу. Счастливого Рождества, – с напряжением проговорила Жизель, разворачивая кресло, чтобы вернуться к себе в комнату.

Я не смогла на этот раз не рассмеяться ей вслед, что еще больше вывело ее из себя. Она громко хлопнула дверью, а я отправилась к себе собирать вещи. Мы уезжали домой на каникулы.

На следующий день у нас было меньше уроков, после которых мы все отправились в зал, чтобы прослушать речь миссис Айронвуд. Предполагалась, что перед началом каникул она коротко пожелает нам хорошо провести время и поздравит с Новым годом, но директриса разразилась серьезными угрозами, предупреждая о том, чтобы мы не забывали о контрольных работах, и напомнив об экзаменах, ожидающих нас вскоре после возвращения.

Но Железной Леди не удалось погасить витавшее в воздухе возбуждение. Родители приезжали один за другим, чтобы забрать дочерей, повсюду стояли лимузины. Куда ни глянешь, везде девочки обнимались и желали друг другу счастливых каникул. Наши учителя стояли вокруг, здоровались с родителями и тоже желали ученицам веселых праздников.

Наш автомобиль приехал одним из последних, что привело в раздражение Жизель. Миссис Пенни почувствовала себя обязанной остаться с ней и утешать ее, но моя сестра ее едва слушала. Незадолго перед тем, как за нами пришла машина, появилась мисс Стивенс. Она пришла попрощаться и пожелать мне счастливого Нового года.

– Я собираюсь провести каникулы с одной из сестер из моего бывшего приюта, – сообщила мне Рейчел. – Это своего рода традиция. Мы не один раз встречали вместе Рождество. Мы с ней так близки, она мне как мать.

С крыльца Жизель наблюдала, как мы с мисс Стивенс обнялись и расцеловались.

– Я не смогла вас как следует поблагодарить за то, что вы сделали для меня на слушании. На это потребовалось мужество.

– Иногда для того, чтобы сделать добро, нужно много мужества, но то чувство, которое потом возникает в душе, стоит этого. Может быть, это понимаем только мы, художники, – подмигнув, ответила мисс Стивенс. – Используй свое свободное время дома. Привези мне набросок Садового района, – попросила она, усаживаясь в джип.

– Привезу.

– Счастливого Нового года, Руби.

Я посмотрела вслед ее машине, и волна грусти нахлынула на меня. Мне хотелось, чтобы мисс Стивенс могла поехать со мной домой. Как бы я желала, чтобы у меня был настоящий дом, с папой и мамой, которые бы с радостью встретили ее, и мы вместе могли бы наслаждаться музыкой, едой, светом и теплом Рождества.

Джип Рейчел исчез за углом как раз в тот момент, когда показался наш лимузин. Жизель вскрикнула от радости, но, когда водитель вышел из машины, чтобы положить наши вещи в багажник, она безжалостно набросилась на него за то, что он так опоздал.

– Я выехал тогда, когда мне велела мадам Дюма, – запротестовал шофер. – Я не опоздал.

Бормотание Жизель стихало постепенно, как понемногу успокаивается уходящая гроза на протоке, по мере того как мы отъезжали все дальше от школы и приближались к Новому Орлеану. Когда показался знакомый пейзаж, сестра засветилась от возбуждения и ожидания. Я знала, что она созвонилась со своими подружками и они уже начали строить предварительные планы вечеринок в течение всех каникул. Я только гадала, как встретит нас Дафна.

К моему огромному изумлению, дом не оказался темным и пустым. Дафна приказала развесить рождественские украшения, и елка – выше, чем в прошлом году, – стояла в главной гостиной, а под ней расположилась гора подарков. Через несколько минут после нашего приезда, когда мы разглядывали это великолепие, входная дверь распахнулась и вошла смеющаяся Дафна. На ней красовался жакет из песца, брюки для верховой езды и великолепные кожаные сапоги. Она убрала волосы под шапочку из такого же меха. Ее бриллиантовые серьги сверкали в ушах, прибавляя сияния ее красивому, удивительно живому лицу. Щеки у нее разрумянились, и мне показалось, что мачеха выпила. Не оставалось сомнений в том, что период траура по папе закончен. Брюс, хохочущий почти так же громко, как и Дафна, от нее не отставал. Они оба остановились на пороге и посмотрели на нас с Жизель.

– Вот они, мои дорогие, – заговорила Дафна. – Вернулись домой на каникулы. – Она сняла шелковые перчатки, Брюс помог ей снять шубку и передал ее Марте, послушно ожидающей рядом. – И как поживают драгоценные близнецы Дюма?

– Отлично, – сурово ответила я. Ее жизнерадостность и счастливое выражение лица мне не понравились. Это Рождество пройдет без папы. Его смерть все еще причиняла такую же боль, как открытая рана, а Дафна уже ведет себя, словно ничего не случилось. А если что и изменилось, то к лучшему.

– Хорошо. Я решила дать несколько ужинов, так что во время ваших каникул здесь будут гости. Меня пригласили к друзьям в домик на побережье на Новый год, так что я буду зависеть от вашего хорошего поведения, девочки. Вы можете приглашать друзей и сами ходить на вечеринки, – объявила мачеха. Ее снисходительность и щедрость застали нас врасплох. – Нам предстоит провести вместе многие годы, так что лучше нам сосуществовать по-хорошему, – добавила она, бросив взгляд на Брюса, который сиял так, словно за одним радостным сообщением сейчас последует другое. – Это самое веселое время в году. Я всегда радовалась ему, и я не собираюсь печалиться. Ведите себя хорошо, и мы отлично поладим. Все эти подарки под елкой для вас и для слуг, – заключила она.

Ни я, ни Жизель не знали, что сказать. Мы изумленно переглянулись, потом посмотрели на Дафну.

– Пойдите освежитесь и наденьте что-нибудь красивое. К ужину придут Кардены. Вы должны помнить, что Шарль Карден – один из крупнейших наших инвесторов. Брюс! – произнесла мачеха, поворачиваясь к своему спутнику. Он весь превратился во внимание и последовал за ней в кабинет.

– Что я слышу? – изумилась Жизель. – Не верю своим ушам. Но это просто замечательно. Все эти подарки для нас!

Я покачала головой.

– В чем дело, Руби?

– Мне это все кажется каким-то неправильным. Папа только что умер.

– Ну и что? Нас же не похоронили вместе с ним. Мы еще живы, и Дафна права – это самое веселое время года. Давай веселиться! Марта! – рявкнула она, взглянула на меня и подмигнула.

– Слушаю, мадемуазель.

– Помоги мне подняться наверх, – приказала Жизель. Я гадала, как долго она будет притворяться, но не собиралась выдавать ее, чтобы не дать ей разразиться отвратительными, лживыми россказнями о мисс Стивенс. Я позволила сестре стонать, ругаться и бороться, подобно калеке, которой она не была.

Несмотря на это, Жизель вела себя за ужином как подобает юной леди, опасаясь, что Дафна вернется к своим манерам тирана и деспота. Я никогда еще не видела сестру такой воспитанной и очаровательной. Она говорила о «Гринвуде», как будто ей нравилось в школе, хвасталась моими работами, словно гордилась сестрой. Дафне все это очень понравилось, и она наградила нас, разрешив удалиться сразу после того, как ужин закончился, чтобы мы смогли позвонить друзьям и пригласить их к нам. Дафна, Брюс и Кардены собирались перейти в гостиную для сердечных бесед после ужина, но, как только мы направились к двери, мачеха окликнула меня.

– Я только минутку поговорю с Руби, – извинилась она перед гостями и Брюсом. – Я сейчас же вернусь. – Дафна кивнула Брюсу, и тот повел Карденов прочь. Жизель выкатила кресло в коридор, раздраженная тем, что она не участвует в разговоре.

– Я очень довольна вами обеими, – начала Дафна. – Вы разумно приняли новый порядок вещей.

Миссис Айронвуд явно не проинформировала ее о слушании или об обстоятельствах, предшествующих ему. Я подумала, что, даже если директриса сообщила обо всем, мачеха проигнорировала это, раз уж результат оказался положительным.

– Если ты имеешь в виду папину смерть, то это мы вынуждены принять.

– Конечно, это так, – улыбнулась Дафна. – Ты сообразительнее, чем Жизель. Я знаю об этом, Руби, и понимаю, что твой ум позволяет тебе принимать более мудрые решения. Вот почему я всегда соглашалась с Пьером, что именно ты должна приглядывать за Жизель. Я дам вам обеим на каникулах больше свободы, чем обычно, но я хочу, чтобы ты отвечала за ваше поведение.

– Я думала, что я акадийка с горячей кровью, – съязвила я.

Улыбка мачехи увяла, она сощурилась на мгновение, но потом снова повеселела.

– В гневе мы часто говорим не то, что на самом деле думаем. Я уверена, что ты это понимаешь. Пусть это будет настоящий Новый год, подлинное начало нового для всех нас, – сказала Дафна. – Мы начнем с чистого листа и оставим в прошлом все неприятные эпизоды.

Давайте посмотрим, сможем ли мы жить вместе, и, кто знает, может быть, снова станем семьей. Идет?

Перемена в ее отношении беспокоила меня. Я чувствовала, что мачеха задабривает нас, подготавливая к чему-то, и я не могла не волноваться.

– Да, – осторожно ответила я.

– Хорошо, потому что иначе жизнь станет неприятной для всех нас, – заключила она, завуалированная угроза прозвучала ясно.

Я посмотрела Дафне вслед, потом вышла. Жизель поджидала меня в коридоре.

– Чего она хотела? – поинтересовалась сестра.

– Дафна хотела сказать мне, она надеется, что у нас у всех будет новый старт, что мы забудем о наших прошлых ошибках и снова будем любить друг друга, как одна семья.

– Тогда почему тебя это не радует?

– Я ей не верю, – отозвалась я, глядя в сторону гостиной.

– Я знала, что ты скажешь нечто подобное. Ты всегда представляешь себе самое плохое. Ты постоянно видишь все в черном свете, надеешься на то, что все будет ужасно, чтобы ты смогла почувствовать себя несчастной. Тебе нравится страдать. Тебе кажется, что это благородно, – обвинила меня Жизель.

– Это просто смешно. Никому не нравится страдать и быть несчастным.

– А тебе нравится. Я слышала, как кто-то говорил, что твои картины выдают твою грусть. Даже птицы выглядят так, словно сейчас расплачутся. Ладно, я не собираюсь позволить тебе омрачить хотя бы облачком мое солнечное небо. – Жизель покатила свое кресло прочь, чтобы позвонить подружкам и начать строить планы на каникулы.

Я подумала: «А вдруг она права? Неужели я склонна к печали и меланхолии? Как может это кому-то нравиться? Я же этого не хотела. Просто я так привыкла к затяжным дождям, что не могла не ожидать очередной тучи, когда случалось что-то радостное и солнце сияло для меня. Но, может быть, мне стоит попытаться стать немного похожей на Жизель, чуть более беззаботной?» Я поднялась в свою комнату и стала ждать звонка Бо. Когда зазвонил телефон, мне было очень приятно слышать его голос и знать, что он так близко.

– Мои родители смирились с тем, что я буду встречаться с тобой, – объявил Бо. – Судя по всему, они поговорили с Дафной, и та проявила больше благоразумия. Что происходит?

– Не знаю. Она ведет себя иначе, но…

– Но ты ей не веришь?

– Да. Жизель считает, что у меня ненужный избыток скепсиса, но ничего не могу с собой поделать.

– Мне все равно, чем руководствуется Дафна, пока я могу видеться с тобой, – заявил Бо. – Давай перестанем даже думать о ней.

– Ты прав, Бо. Я уже устала чувствовать себя несчастной. Надо просто радоваться жизни.

– Я приду после завтрака и проведу с тобой все время, кроме сна, если ты не против.

– Мне только этого и хочется, – призналась я. Дни перед Рождеством были наполнены весельем и возбуждением. Как только смогла, я рассказала Бо о Луи и поставила пластинку с его симфонией. Я не хотела, чтобы Жизель смогла внушить ему плохие мысли. Бо проявил понятную ревность, но я заверила его, что мы с Луи просто друзья. Я рассказала об устроенном миссис Айронвуд слушании об исключении и о свидетельстве Луи в мою пользу, хотя для него это означало скандал с кузиной и бабушкой.

– Я не стал бы его винить, если бы он в тебя влюбился, – заключил Бо.

– Луи спросил меня, люблю ли я кого-нибудь другого, и я ответила утвердительно.

Бо просиял.

– И он понял, – добавила я.

Теперь я не сомневалась, что Жизель не удастся заронить в душу Бо никаких грязных подозрений. Я расслабилась и наслаждалась временем, проведенным с ним вместе. Мы катались на машине, гуляли, часами сидели обнявшись на диване и разговаривали. Нас так долго разделяли время, расстояние и обстоятельства, что мы как будто снова узнавали друг друга. Но если возможно дважды влюбиться в одного и того же человека, то со мной это произошло.

Сначала я думала, что Жизель станет завидовать, раз у нее нет постоянного приятеля. Но большинство ее бывших подружек вернулись к ней, входили и выходили днем и ночью. Сестра устраивала вечеринки в своей комнате, когда Дафна уходила из дома. Я знала, что они курят и пьют, но, пока дверь оставалась закрытой и они не беспокоили прислугу, мне было все равно.

Каждый вечер Дафна отправлялась с Брюсом либо на ужин, либо на вечеринку, но на Рождество мы рано поужинали втроем, потому что мачеху пригласили на рождественский бал во Французский квартал.

– Я подумала, что мы должны спокойно, посемейному поужинать вместе, чтобы отметить праздник, – объявила она, когда все сели за стол. Дафна выглядела ослепительно красивой в черном бархатном платье с бриллиантовой брошью и такими же серьгами. Никогда еще ее волосы не казались более мягкими и пышными. Она сама выбрала блюда для нашего рождественского ужина и приказала Нине приготовить форель в миндальном желе. Поднос с десертом предлагал восхитительный выбор – персиковый торт, банановый кекс с орехами, лимонный мусс и шоколадное суфле с ромом. Жизель попробовала все, а Дафна едва отщипнула кусочек от какого-то кружевного лакомства. Она частенько говорила нам с сестрой, что леди должна вставать из-за стола почти голодной. Таким образом можно сохранить фигуру.

– Ну а что вы обе собираетесь делать на Рождество? – спросила Дафна.

Жизель посмотрела на меня и выпалила:

– Нам бы хотелось устроить здесь вечеринку для нескольких друзей. – И тут же затаила дыхание, ожидая, что Дафна отвергнет эту идею.

– Хорошо. Я буду чувствовать себя лучше, зная, что вы обе дома в безопасности и не бродите по улицам города.

Моя сестра просияла. Мачеха разрешила нам тоже пригласить домой гостей.

Но почему она так нам потакает? Я продолжала строить предположения, но, как и Жизель, не собиралась смотреть в зубы дареному коню.

После рождественского ужина приехал Брюс, чтобы сопровождать Дафну на вечеринку. Он принес подарки нам обеим и положил их под елку.

– Завтра утром вы потратите не меньше двух часов, пока развернете все, что вам подарили, – заявил Бристоу, разглядывая образовавшуюся груду. Я вынуждена была признать, что количество подарков просто ошеломляет.

– Веселись как следует, мама, – напутствовала Жизель мачеху, когда они уже собирались уходить.

– Спасибо, дорогая. Вы тоже веселитесь. И не забудьте, к двенадцати все расходятся, – напомнила Дафна.

– Мы не забудем, – отозвалась Жизель и заговорщически посмотрела на меня. Правда заключалась в том, что на Рождество к нам в дом должны были прийти только двое – Бо и новый приятель Жизель Джон Дарби, приятный темноволосый парень, чья семья только в этом году переехала в Новый Орлеан. Он играл в одной футбольной команде с Бо.

Они еще не пришли, когда Эдгар сообщил, что меня просят к телефону. Я пошла в кабинет, чтобы поговорить. Звонил Поль.

– Я надеялся застать тебя дома, чтобы пожелать тебе счастливого Рождества, – сказал он.

– И тебе счастливого Рождества, Поль.

– Как идут дела?

– Объявлено своего рода перемирие, но я все жду, что мачеха вот-вот выскочит из шкафа с плеткой в руках.

Поль засмеялся:

– У нас за ужином будет полно народу.

– Держу пари, что у вас красивые украшения и симпатичная елочка.

– Это правда, – печально признал он, – все как всегда, но… Мне бы хотелось, чтобы ты была здесь. Помнишь наше первое Рождество, проведенное вместе?

– Конечно, – с грустью отозвалась я. – У тебя появились друзья, особенные друзья?

– Да, – сказал Поль, но я поняла, что он лжет. – Я просто хотел поздравить тебя с праздником, – быстро добавил мой сводный брат. – Я должен возвращаться домой. Пожелай за меня Жизель счастливого Рождества и хорошего Нового года.

– Обязательно.

– Я скоро тебе позвоню, – пообещал Поль и повесил трубку. Я подумала: а смогут ли телефонные провода выдержать весь этот смех и слезы, радость и печаль, которые пронесутся по ним этой ночью?

– Кто звонил? – с порога спросила Жизель.

– Поль. Он просил меня поздравить тебя с Рождеством и пожелать счастливого Нового года.

– Очень мило, но почему такая печаль на твоем лице? Прогони ее прочь, – приказала сестра. В руках она держала бутылку рома, с улыбкой потрясая ею. – Мы отлично проведем время сегодня вечером.

Я смотрела на нее, мою сестру-близнеца, избалованную, испорченную, капризную, эгоцентричную, сидящую в ненужном ей инвалидном кресле, эксплуатирующую всеобщее сострадание к ней, использующую свое положение для того, чтобы заставить людей делать и давать ей то, чего ей хочется. В это Рождество она представлялась мне воплощением всех дьявольских сторон моей собственной души. Мне казалось, что я смотрю на темную сторону своей натуры, почти как доктор Джекилл, глядящий на себя в зеркало и видящий мистера Хайда. И, подобно доктору Джекиллу, я не могла испытывать к этой стороне моего «я» такую ненависть, какую бы мне хотелось, потому что это тоже была я, а в моей сестре было что-то от меня. Я почувствовала себя загнанной в ловушку, измученной моими желаниями и мечтами. Может быть, я просто устала быть той, кем меня назвала Жизель, – мисс Умницей-Разумницей.

– Ты права, Жизель, мы отлично проведем время. Сестра жизнерадостно рассмеялась, и мы отправились в гостиную дожидаться Бо и Джона.

Меньше чем через полчаса после прихода ребят Жизель заставила Джона отвезти ее наверх в ее комнату, и мы с Бо остались одни. В доме все затихло. Нина отправилась к себе, а Эдгар и Марта разошлись по домам. Только регулярный бой напольных часов в коридоре нарушал тишину.

– Я многие месяцы обдумывал, что тебе подарить на Рождество, – заговорил Бо после страстного продолжительного поцелуя. – Что я могу преподнести девушке, у которой есть все?

– Едва ли я могу считаться человеком, у которого есть все, Бо. Честно говоря, я живу в этом роскошном доме, у меня больше одежды, чем я успеваю носить, но…

– Что ты имеешь в виду? Ведь у тебя есть я, правда? – спросил он со смехом. – Ты пообещала, что не будешь серьезной, что мы расслабимся и повеселимся, а теперь ты принимаешь всерьез все мои слова.

– Ты прав, прости меня. Что же ты купил девушке, у которой есть все?

– Ничего, – ответил Бо.

– Что?

– Ах, да, я купил вот эту массивную золотую цепочку, чтобы повесить ее тебе на шею, – сказал он, доставая украшение и свое школьное кольцо из кармана. У меня перехватило дыхание. Для молодого креольского джентльмена из Нового Орлеана подарить свое школьное кольцо или булавку братства девушке – это шаг к тому, чтобы преподнести ей кольцо в знак помолвки. Это значит, что все наши слова и клятвы, произнесенные шепотом и доверенные телефону, будут исполнены. Я буду его девушкой, его единственной девушкой, а Бо станет моим молодым человеком, и не только для нас двоих, но и в глазах наших семей и друзей.

– Ах, Бо!

– Ты будешь это носить? – спросил он.

Я посмотрела в его голубые глаза, наполненные нежностью, обещанием и любовью.

– Да, Бо, я буду, – ответила я, и он надел мне на шею свой подарок. Его пальцы скользнули по цепочке ниже, в ложбинку между грудями, где уютно примостилось его кольцо. Мне казалось, что я чувствую тепло его рук сквозь ткань блузки, жар электрическим током побежал к моему сердцу, и оно бешено забилось. Губы Бо приблизились к моим губам, и я застонала, ощущая, как мое тело обмякает и плавится в его объятиях. Гостиную тускло освещали настольная лампа и всполохи огня в камине. Бо выключил свет. Потом он повернул меня к себе, и под тяжестью его тела я позволила себе соскользнуть на диван. Его губы касались моей шеи, пальцы расстегивали блузку, давая Бо возможность прикоснуться к моей груди.

Забыв обо всем, устав от тревоги и страданий, преследовавших меня последние несколько месяцев, я отвечала на поцелуи Бо, требуя большего. Куда бы ни пробирались его пальцы, я была рада их прикосновению. А когда Бо освободил мою грудь от чашечек лифчика и дотронулся до сосков сначала кончиком языка, потом губами, я стала все глубже и глубже опускаться в теплый омут наслаждения, растекавшегося от моих плеч вниз к груди и ногам, иголками покалывавшего самые кончики пальцев.

Я не открывала глаз и только прислушивалась к шороху одежды Бо, потом почувствовала движение его пальцев под моей юбкой, нижнее белье поползло вниз. Я подняла ноги и позволила Бо совсем снять его. Осознание моей наготы подстегнуло мое возбуждение. Я прикасалась губами к его губам, целовала его закрытые глаза. Мы оба прошептали «да» на ухо друг другу. Я открыла глаза лишь на мгновение и увидела отблески пламени камина, танцующие по стенам и по нашим телам. На секунду, может быть из-за жара наших объятий, мне показалось, что мы в огне, сгораем в собственном пламени. Но я хотела этого, я так этого хотела.

Я раскрылась ему навстречу, и Бо вошел в меня, повторяя мое имя, словно боялся потерять меня даже в эту минуту. Я цеплялась за его плечи, присоединяясь к нему в волнообразном движении, превращавшем нас в единое целое. Страсть налетала на нас, словно порывы ветра. Я не могла отличить, где кончается один поцелуй и начинается другой. Все превратилось в один-единственный долгий поцелуй, одно-единственное объятие, одно-единственное движение.

– Я люблю тебя, Руби. Я люблю тебя, – выкрикнул Бо, достигнув вершины. Я заглушила собственный крик, уткнувшись в его плечо. Я изо всех сил цеплялась за него, словно так могла продлить мгновения наслаждения. Мы больше не двигались, а просто обнимали друг друга, тяжело дыша, ожидая, пока успокоятся наши грохочущие сердца.

Все произошло так быстро. Не было возможности что-то исправить, да я и не думала об этом. Я приняла Бо, приняла освобождение и страсть, любовь и нежность, такое восхитительное ощущение. В эти мгновения я победила тьму и печаль, так долго преследовавшие меня. Я подумала, что, пока у меня есть Бо, солнце будет светить мне.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Я не хотел быть таким…

– Все отлично, Бо. Давай не дадим друг другу почувствовать себя виноватыми, будто совершили что-то неприличное. Я люблю тебя, и ты любишь меня. Все остальное не имеет значения. Любовь превращает все, что мы делаем, в чистое и доброе, потому что для нас она чиста и добра.

– Ах, Руби, я так люблю тебя. Не могу представить, что полюблю кого-нибудь другого так же сильно.

– Надеюсь, что это правда.

– Правда, – пообещал Бо.

Смех Жизель, раздавшийся с лестницы, всполошил нас. Мы быстро привели в порядок одежду, Бо снова включил лампу. Я пригладила волосы, а он отошел к камину, чтобы поправить поленья, как раз перед тем как через порог гостиной переступил Джон. Он нес на руках Жизель.

– Мы решили посмотреть, на что вы двое оказались способны, – сказала моя сестра. – К тому же Джон настолько силен, что быстрее и легче позволить ему принести меня, чем пользоваться этим электрическим стулом. – Она вцепилась в парня, словно малютка-шимпанзе, приникшая к матери, обняла его рукой за шею, прижалась щекой к его груди.

Стоящий на коленях у огня Бо посмотрел на меня, потом поднял глаза на Жизель.

– Мне знакомо это выражение твоего лица, Бо Андрис. – Она улыбнулась мне. – Не пытайся ничего скрыть от твоей сестры-близняшки, Руби. – Жизель взглянула на Джона, державшего ее так, словно она не весила ни грамма. – Близнец чувствует, что происходит с другим, ты знаешь об этом, Джон?

– Вот как?

– Да. Когда я несчастна, Руби быстро понимает это, а когда она возбуждена…

– Прекрати, Жизель, – прервала ее я, почувствовав, как румянец заливает мне щеки.

– Подожди-ка минутку, – сказала она. – Джон, отнеси меня к дивану. – Парень повиновался, и Жизель посмотрела на меня сверху вниз. – Что это у тебя на шее? Это твое кольцо, Бо?

– Да, – подтвердил тот, поднимаясь.

– Ты подарил Руби свое кольцо! Что скажут твои родители?

– Мне все равно, что они скажут, – ответил он, подходя ко мне. Бо взял меня за руку. Я увидела, что выражение удивления сошло с лица Жизель, уступив место жгучей зависти.

– Что ж, кое у кого в «Гринвуде» разобьется сердце, – поддела она.

– Я уже рассказала Бо о Луи, Жизель.

– Рассказала? – разочарованно переспросила она.

– Да, – подтвердил он. – Посмотрим, может быть, я смогу отблагодарить его за то, что он помог Руби во время слушания, – добавил Бо.

Жизель глуповато ухмыльнулась, потом просияла от возбуждения. Выражение ее лица менялось с такой скоростью, словно кто-то переключал программы на экране телевизора.

– Раз ты подарил Руби кольцо, тогда давайте отпразднуем это событие. Можно всем куда-нибудь поехать. Как насчет «Зеленой двери»? Они никогда не проверяют удостоверение личности, во всяком случае, никогда этого не делали раньше.

– Мы сказали Дафне, что останемся дома, Жизель. И уже поздно, она скоро вернется.

– Нет, не вернется. И какая разница, что мы там сказали. Она же изменилась, разве не так?

– Вот почему я не хочу огорчать ее, – ответила я. – Как насчет попкорна? Мы можем поджарить его в камине и поиграть в триктрак.

– О да, просто море веселья. Пошли, Джон. Давай вернемся в мою комнату и оставим этих старичков вязать в гостиной. – Жизель пробежала пальцами по руке Джона. – Разве он не силен? Я чувствую себя ребенком в его руках. – Она поцеловала парня в шею, Джон покраснел и улыбнулся Бо. – Я так беспомощна, – запричитала моя сестра. – Но Джон так галантен, правда?

– Что? Конечно.

– Тогда пойдем наверх. Мне нужно поменять пеленки, – со смехом сказала Жизель. Я подумала, что Джон ее сейчас бросит, но он повернулся, покраснев до ушей, и торопливо вышел из гостиной. Моя сестрица подпрыгивала у него на руках и хихикала.

– Не могу отделаться от мысли, – заговорил Бо, – как я мог начать с ней встречаться?

– Это была Судьба, Рок. Если бы этого не случилось, – ответила я, – мы бы никогда не встретились.

– Я люблю тебя, Руби. Мне нравится твоя манера находить во всем хорошее, даже в таком человеке, как Жизель.

– Это непросто, – согласилась я, и мы рассмеялись. Потом Бо попросил меня поставить симфонию, которую написал Луи. Мы сидели, обнявшись, и слушали запись.

– Просто поразительно, как ты смогла вдохновить человека на такую прекрасную музыку, – сознался Бо.

В полночь мы поднялись наверх, чтобы вытащить Джона из комнаты Жизель. Она, естественно, начала ныть и изо всех сил старалась удержать его, просто для того чтобы нарушить распоряжение Дафны. Но Бо не собирался больше испытывать судьбу и сердить мадам Дюма. Он сурово приказал Джону выйти, и тот послушался.

Я поцеловала Бо на прощание у дверей, потом поднялась наверх. Жизель поджидала меня на пороге своей комнаты. Когда я увидела, что она стоит, хотя и знала, что сестра может встать в любой момент, когда захочет, я тем не менее удивилась, картина все равно показалась мне нелепой.

– Ну, теперь ты должна быть счастлива, – провозгласила Жизель. – Ты заполучила Бо Андриса раз и навсегда.

– Ты тоже хочешь кого-нибудь заполучить раз и навсегда? – спросила я.

– Конечно же нет. Я еще слишком молода. Я хочу искать, веселиться, пусть у меня будет десяток приятелей, прежде чем я выйду замуж за того, из кого деньги так и сыплются, – ответила она.

– Тогда почему ты ревнуешь?

– Я не ревную, – засмеялась Жизель. – Вряд ли можно говорить о ревности с моей стороны.

– Нет, ты ревнуешь. Ты в этом не признаешься, даже самой себе, но тебе тоже хочется кого-нибудь любить, только… никто не полюбит такую эгоистку.

– Ох, только не начинай свои проповеди, – захныкала Жизель. – Я устала. Знаешь, Джон очень хороший любовник, – добавила она с улыбкой. – Немного глуповат, но хороший любовник. Когда я притворялась такой беспомощной, это его здорово заводило. Видишь ли, это их всех возбуждает. Мужчинам нравится чувствовать ответственность, даже когда это не так. Я могу играть на нем, как… на флейте, – со смехом добавила сестра.

– Значит, ты собираешься продолжать притворяться калекой?

– До тех пор, пока мне это нравится. И если у тебя появилась мысль выдать меня…

– Мне на самом деле все равно, что ты делаешь, Жизель, пока ты не трогаешь никого из тех, кого я люблю, – ответила я. – Потому что если ты это сделаешь…

– Знаю. Ты свернешь мне шею. Единственная шея, которую тут свернут, будет твоей, когда родители Бо узнают, что он подарил тебе. Знаешь ли, тебе придется вернуть подарок. Тебе лучше к этому приготовиться. Спокойной ночи, дорогая сестра, и… Ах, да, счастливого Рождества.

Жизель закрыла дверь и оставила меня в коридоре. Меня трясло. Я подумала, что она ошибается. Жизель наверняка ошибается. Кроме того, завтра утром я покажу кольцо Бо Нине и попрошу ее составить заклинание или найти ритуал, который защитит нашу любовь.

Я отправилась спать, убаюкивая себя воспоминаниями о нашей близости с Бо. Память и ощущения были еще настолько свежи, что, казалось, он все еще рядом со мной. Я даже протянула руку, воображая, что Бо здесь.

– Спокойной ночи, Бо, – прошептала я. – Спокойной ночи, мой дорогой Бо.

Его поцелуй все еще горел на моих губах, мое наполненное любовью сердце унесло меня в теплую темноту.

15

КУПЛЕНО И УПЛАЧЕНО

Даже я долго спала на следующее утро. В детстве я ненавидела часы сна между встречей Рождества и рождественским утром. Было мучением дожидаться восхода солнца, когда я могла спуститься вниз и развернуть подарки. Неважно, насколько бедным оказывался прожитый год, бабушка Катрин всегда ухитрялась приготовить для меня что-нибудь замечательное. Да и ее подруги обычно мне что-нибудь приносили. Всякий раз находился один таинственный подарок, без имени на карточке, указывавшей на того, кто его прислал. Мне нравилось представлять себе, что он от моего загадочного папы. Может быть, бабушка Катрин позволяла мне воображать это, чтобы я продолжала верить – у меня есть отец и он ждет меня где-то там. Она предвидела будущее и предвосхищала день, когда я отправлюсь на его поиски.

Теперь, когда со мной не было ни бабушки Катрин, ни папы, возбуждение и радость рождественского утра стали меньше. Оно превратилось в обычное утро. Я подумала, что Жизель должна чувствовать то же самое, правда, по другим причинам, несмотря на то что она перед всеми хвасталась горой подарков под елкой, предназначенных для нас. У нее было столько всего – тонны одежды в шкафах и ящиках, горы косметики, реки духов, королевское количество драгоценностей и множество красивых часов. Если их менять каждый час, не хватило бы и суток. Я не представляла, что еще ей можно подарить и что может доставить ей радость. Я не сомневалась, что Жизель чувствует себя так же, и ни солнечный свет, ни звон часов не выведут ее из ступора. Я знала, что сестра страдает от похмелья после всего выпитого накануне.

Я лежала с открытыми глазами, думая только о Бо и о тех обещаниях, что мы дали друг другу. Как мне хотелось перешагнуть через годы и оказаться на нашей свадьбе, которая вырвет меня из нашей распавшейся семьи и перенесет на порог новой жизни, наполненной надеждой и любовью. Я представила себе стоящую в сторонке Жизель, глядящую на нас завистливыми глазами. Эта зависть изогнет ее губы в кривой, безрадостной усмешке, когда я буду клясться в моей любви и верности Бо, а он скажет о том же мне. Я подумала, что Дафна просто обрадуется, что сбыла меня с рук.

Поток моего воображения прервался, когда я неожиданно услышала громкие возгласы «о-хо-хо!» и звон колокольчиков.

– Ну-ка, сони, поднимайтесь, – раздался с лестницы голос Брюса. Я встала и выглянула за дверь. Бристоу нарядился Санта-Клаусом, не забыв про фальшивую бороду. – Нам с Дафной очень хочется, чтобы вы развернули ваши подарки. Давайте, просыпайтесь. – Он подошел к двери в комнату Жизель и сильнее потряс колокольчиками. Я услышала ее стенания и проклятия и рассмеялась про себя, представив, что эти звуки должны были наделать в ее голове при таком похмелье.

– Иду, – крикнула я, когда Брюс проделал то же самое около моей комнаты.

Я умылась, надела белую шелковую блузку с кружевным воротником и манжетами и крестьянскую юбку. Завязав волосы шелковой лентой в тон, даже я почувствовала некоторое возбуждение и поняла, что мне хочется спуститься. Марту Вудс послали поторопить Жизель, но в тот момент, когда я вышла и направилась к лестнице, она стояла у моей сестры под дверью, ломая руки и бормоча:

– Ах, Господи, Господи.

Я заглянула к Жизель. Та калачиком свернулась под одеялом, наружу выглядывали только пряди волос.

– Просто скажите им, что Жизель не интересуется своими подарками, – сказала я достаточно громко, чтобы меня услышала сестра. Она тут же сбросила одеяло.

– Ты ничего такого им не скажешь, – закричала Жизель и тут же застонала. – Ох, да что это я так ору? Руби, помоги мне. Мне кажется, что у меня в голове туда-сюда перекатываются шары для боулинга.

Я знала, что у Нины есть рецепт эликсира, излечивающего тяжелое похмелье.

– Начинай одеваться, – посоветовала я, – а я принесу кое-что, что тебе поможет.

Жизель села и с надеждой посмотрела на меня.

– Принесешь? Обещаешь?

– Сказала же, принесу. Давай, одевайся.

– Марта, заходи, – приказала Жизель. – Почему ты не достала мои вещи?

– Ох, да что же это такое? Сначала она велит мне убираться вон, а теперь кричит, чтобы я вошла, – пробормотала горничная и торопливо прошла мимо меня в комнату.

Я спустилась вниз и прямиком отправилась на кухню. Там Нина готовила рождественский завтрак.

– Счастливого Рождества, Нина, – приветствовала я ее.

– И тебе счастливого Рождества, – ответила она с улыбкой.

– Нина, мне нужно две вещи, если ты будешь настолько добра, что сделаешь это, – сказала я.

– Что ты хочешь, дитя?

– Во-первых, – начала я с гримасой, – у Жизель во-от такая голова, – я сопроводила эти слова красноречивым жестом, – оттого что она выпила слишком много рома.

– Это не в первый раз, – ухмыльнулась Нина. – Боль можно снять, но этим ей не помочь.

– Знаю, но, если Жизель будет плохо, она станет портить жизнь окружающим, и тогда Дафна найдет способ обвинить в этом меня.

Нина кивнула.

– Ладно, – согласилась она, подошла к шкафчику и начала вынимать необходимые ингредиенты. – Лучше всего, если нам попадутся сырые яйца с пятнышком крови внутри, – бормотала женщина, начиная смешивать продукты. – Надо мне было сохранять то яйцо, что я находить вчера. – Я улыбнулась, подумав: если бы Жизель знала, что именно она пьет, то никогда бы не стала этого делать. – Готово, – объявила Нина, смешав эликсир. – Заставь ее выпить это залпом, чтобы не дышала. Это есть очень важно.

– Хорошо.

– Что еще? Ты сказала, тебе от Нины нужно две вещи.

– Вчера вечером Бо подарил мне свое школьное кольцо, – заговорила я, показывая ей подарок. – Он поклялся любить меня, а я поклялась любить его. Ты можешь зажечь для нас свечу?

– Тебе нужна сера, а не свечка, особенно если вы клясться в любви в этот дом, – добавила Нина, широко раскрыв глаза. – Ты приводить месье Бо попозже в комната Нины, и Нина делать это для вас двоих, пока вы держаться за руки.

– Я скажу ему, Нина, – пообещала я, улыбаясь про себя и гадая, как Бо отнесется к подобному предложению. – Спасибо тебе.

Я торопливо поднялась наверх и пришла как раз тогда, когда Жизель безжалостно отчитывала Марту Вудс за неверно выбранное платье и туфли.

– У этой женщины нет никакого вкуса. Посмотри! Она хочет, чтобы я надела эту блузку с такой юбкой и вот этими туфлями.

– Я просто подумала, что сегодня вы захотите надеть цвета Рождества и…

– Все в порядке, Марта. Я помогу ей.

– Хорошо, – произнесла женщина с облегчением. – У меня этим утром много других дел. – Горничная торопливо вышла.

– Что это такое?

– Лекарство от Нины. Тебе надо выпить это залпом. Если ты этого не сделаешь, оно не поможет, – предупредила я.

Жизель с подозрением рассматривала напиток.

– Ты когда-нибудь это пила?

– Я пила нечто подобное, когда у меня болел живот, – ответила я.

Сестра скорчила рожу.

– Я сделаю все, что угодно. Я бы даже дала отрезать себе голову, – воскликнула Жизель и взяла стакан у меня из рук. Потом задержала дыхание и поднесла его к губам. Ее глаза вылезли из орбит, когда содержимое стакана оказалось у нее во рту.

– Не останавливайся, – приказала я, видя, что она готова перестать пить. Должна признаться, что ее дискомфорт меня порадовал. Жизель выпила эликсир до дна и перевела дух, прижав руку к сердцу.

– Ух. Это было ужасно. Вероятно, я выпила яд. Из чего это сделано?

– Насколько мне известно, здесь сырое яйцо, какие-то травы, какой-то порошок – судя по всему, растолченная погремушка гремучей змеи…

– Ох, нет. Не рассказывай мне больше, – воскликнула Жизель, всплеснув руками. Сестра тяжело сглотнула. – Мне кажется, меня сейчас вырвет. – Она вскочила с кресла и бросилась в ванную, но ничего не произошло. Через несколько минут Жизель вышла, краски вернулись на ее лицо.

– По-моему, лекарство уже действует, – радостно объявила она.

– Выбери, что ты наденешь. Они ждут нас в гостиной. Брюс в костюме Санта-Клауса и с бородой.

– Ах, как мило, – отозвалась Жизель.

Когда мы спустились вниз, Дафна была уже там, в своем красном китайском кимоно и домашних туфлях, волосы аккуратно причесаны и заколоты, макияж наложен, словно она давно встала и долго приводила себя в порядок. Мачеха расположилась во французском кресле из Прованса с высокой спинкой и потягивала кофе из серебряной чашки. Брюс стоял у елки в наряде Санта-Клауса и сиял.

– Да, нашим примадоннам понадобилось время, чтобы спуститься вниз. Девочкой я не могла дождаться, когда можно будет открыть подарки.

– Но мы не маленькие девочки, мама, – возразила Жизель.

– Когда дело касается подарков, женщина всегда остается маленькой девочкой, – парировала Дафна и подмигнула Брюсу, который смеялся, придерживая руками свой фальшивый живот. – Пора, Санта, – сказала она.

– Хо-хо-хо, – воскликнул он, подобрал несколько подарков и вручил их нам. Я присела на диванчик, чтобы развернуть свой, а Жизель рассматривала свой, оставаясь в своем кресле, пока Бристоу курсировал между елкой и нами. Мы получили много одежды, свитера, блузки и юбки от дорогого модельера. Мы обе получили по новой кожаной куртке с подходящими сапогами и меховые шапки, которые, вероятно, нам никогда не придется надеть. Брюс подарил нам браслеты с брелками, были среди подарков и наборы масла для ванн, талька и духов. Как только Жизель открывала один подарок, она тут же бросалась разворачивать другой.

– Всего так много, – проговорила я. Я все еще была сбита с толку новой щедростью Дафны.

– Вот подарок, который, мне кажется, ты с удовольствием отвезешь дяде Жану, – заговорила она, протягивая мне сверток. – Здесь полдюжины шелковых рубашек, которые ему всегда нравились.

– Ты позволишь мне съездить в больницу? – изумленно спросила я.

– Я прикажу нашему шоферу отвезти тебя туда завтра, если хочешь, – ответила Дафна.

Я повернулась к Жизель:

– Хочешь поехать со мной?

– В психушку? Ты, что, с ума сошла?

– Раньше ты ездила, – напомнила я сестре.

– Очень редко и только из-за папы, – возразила та. – Я этого терпеть не могла.

– Но… только на Рождество.

– Ну, пожа-алуйста, – заныла Жизель.

– Поезжай с Бо, если хочешь, – предложила Дафна. Я уставилась на нее, не веря своим ушам. Я потеряла дар речи. – Мне кажется, там есть подарки от вашего сводного брата, – продолжала она. – Брюс!

Он их быстро отыскал и принес нам. Это оказались красивые ежедневники с обложкой ручной работы из кипариса, с резным изображением болотного пейзажа с испанским мхом, аллигатором, высунувшим голову, и морскими ласточками, устремившимися к воде.

– Дневник! – выпалила Жизель. – Можно подумать, я стану в нем записывать мои секреты. – Она рассмеялась.

– Ну что ж, – произнесла Дафна, сначала посмотрев на Брюса, – у нас есть один секрет, который мы хотим открыть. Это еще один рождественский подарок, – добавила она.

Жизель округлила глаза и выпрямилась в кресле, а Бристоу подошел поближе к мачехе. Дафна потянулась, чтобы взять его за руку, а затем повернулась к нам и объявила:

– Мы с Брюсом собираемся пожениться.

– Пожениться! Когда? – воскликнула Жизель.

– После того, как пройдет положенный срок траура после смерти вашего отца. – Дафна смотрела на нас, ее глаза пытливо скользили по нашим лицам, пытаясь уловить истинную реакцию. – Я надеюсь, что вы обе за нас порадуетесь и примете Брюса в семью в качестве вашего нового отца. Я понимаю, что для вас все это несколько неожиданно, но будет лучше, если мы предстанем перед обществом единой семьей. Я могу положиться на вас? – спросила она, и я вдруг поняла, почему мачеха стала такой ласковой.

Эта свадьба должна была стать главным светским событием в высшем свете Нового Орлеана, и для Дафны было важно, чтобы все прошло великолепно, как на королевской свадьбе. Об этом будут писать во всех светских колонках, и наша семья станет центром внимания со дня объявления о предстоящем событии. К ужину будут приглашать важных гостей, и мачехе, конечно, хочется, чтобы нас всех вместе видели в театре и в опере.

– Я знаю, что не могу заменить вашего отца для вас, – начал Брюс, – но мне бы хотелось попытаться. Я буду делать все возможное, чтобы стать для вас настоящим отцом.

– Ты сможешь уговорить нашу маму позволить нам вернуться домой, чтобы здесь жить и ходить в школу? – быстро поинтересовалась Жизель.

Улыбка Дафны увяла.

– Закончите этот школьный год в «Гринвуде», Жизель. Нам с Брюсом есть о чем побеспокоиться и без ваших с сестрой ежедневных потребностей. Я дам вам разрешение выходить с территории и прослежу за тем, чтобы суммы на ваши карманные расходы были увеличены, – добавила она.

Жизель взвесила «за» и «против».

– Мы еще не услышали от тебя ни слова, Руби. – Дафна сосредоточилась на мне.

– Надеюсь, что вы оба будете счастливы, – откликнулась я. Мы не сводили глаз друг с друга, переглядываясь через комнату подобно двум гладиаторам, размышляющим, стоит ли начать новое сражение или установить перемирие. Мачеха решила принять мое холодное благословение.

– Благодарю тебя. Ну а теперь, когда со всем этим покончено, мы можем сесть за наш рождественский завтрак. – Она поставила чашку и начала подниматься с кресла.

– Подождите, – воскликнула Жизель. Она бросила взгляд на меня, а потом улыбнулась Дафне и Брюсу. – Я хочу преподнести вам сюрприз. Я хотела, чтобы это стало моим подарком к Рождеству, но теперь, – добавила моя сестра, – это может стать и вашим первым свадебным подарком.

Дафна осторожно села.

– И что же это такое, Жизель?

– Вот это! – произнесла Жизель и начала вставать с кресла, делая вид, что прилагает гигантские усилия. Замешательство на лице Дафны сменилось ликованием. Брюс рассмеялся и обнял ее за плечи. Я смотрела, как Жизель, пошатываясь, выпрямляется, глубоко дышит, гримасничает, словно от боли, потом отпускает подлокотники кресла, чтобы встать свободно, нетвердо стоит с закрытыми глазами, а затем, изображая, что ей для этого необходимо сконцентрироваться и приложить все свои силы, делает один шажок вперед, за ним другой. Сестра выглядела так, будто вот-вот упадет, но Брюс подбежал к ней, обнял ее, и она упала в его объятия.

– Ах, Жизель, как замечательно! – воскликнула Дафна. Сестра глотнула воздуха, прижав руку к груди, извлекая из события все, что только возможно.

– Я работала над этим, – прошептала она. – Я знала, что могу встать и сделать несколько шагов, но мне хотелось пройти всю дистанцию до вас. Я так разочарована, – простонала Жизель. – Я еще попытаюсь.

– Все в порядке. Ты и так сделала нам замечательный рождественский подарок, правда, Брюс?

– Совершенно верно, – ответил он, все еще крепко обнимая мою сестру. – Тебе лучше не торопиться. – Мужчина отвел ее обратно к коляске. Пока он помогал Жизель усесться, она торжествующе взглянула на меня.

– Ты знала об этом, Руби? – спросила Дафна.

Я посмотрела на сестру, потом перевела взгляд на мачеху.

– Нет, – ответила я. Этот дом и эта семья построены на лжи. На мою правду никто бы и внимания не обратил.

Пусть Дафна и Жизель обманывают друг друга и потакают одна другой, они это заслужили, я была в этом убеждена.

– Вот это сюрприз. И никому не сказать об этом, даже сестре, чтобы впервые показать твои успехи нам. Очень мило с твоей стороны, Жизель.

– Обещаю, мама, – поклялась она, – я буду упорно работать, чтобы вновь обрести способность ходить, чтобы быть рядом с тобой, когда Брюс поведет тебя к алтарю.

– Это будет… просто фантастика. – Мачеха посмотрела на Брюса. – Подумай, как прореагируют гости на свадьбе. Как будто… мой новый брак восстанавливает здоровье этой семьи.

– Так что, как видишь, мама, – продолжала Жизель, – я не могу теперь вернуться в «Гринвуд». Мне нужна ежедневная работа по реабилитации и отличная стряпня Нины вместо этой общественной похлебки. Просто пригласи ко мне специалиста и позволь мне остаться.

Дафна на мгновение задумалась.

– Дай мне время на размышление, – сказала она. Жизель просияла:

– Спасибо, мама.

– А теперь я по-настоящему проголодалась. Это Рождество оказалось куда лучше, чем я ожидала, – проговорила Дафна, поднимаясь. – Санта! – Она протянула руку, и Брюс поспешил взять ее. Я посмотрела им вслед, потом повернулась к Жизель. На ее лице сияла улыбка от уха до уха.

– Теперь она позволит нам остаться. Вот увидишь.

– Может быть, тебе Дафна и позволит остаться, но не мне, – ответила я. – У меня нет увечья, от которого я могу чудом оправиться.

Жизель пожала плечами.

– В любом случае, спасибо за молчание и поддержку.

– Я тебя не поддерживала. Я просто стояла в сторонке и наблюдала, как вы потчуете друг друга ложью, – сказала я.

– Пусть так. Держи. – Сестра протянула мне подарок Поля. – Вероятно, у тебя так много тайных мыслей, что ты сможешь заполнить оба ежедневника за одни сутки.

Я взяла дневник и пошла следом за Жизель, покатившей свое кресло из гостиной. Но на пороге я обернулась, чтобы взглянуть на елку и огромную груду развернутых подарков. Как же мне хотелось пережить настоящее утро Рождества, когда истинно ценным подарком была подаренная мне любовь.

Бо пришел вскоре после того, как в его семье все обменялись подарками. Я тоже отдала ему свой подарок – золотой браслет с именем, купленный мной на следующий день после нашего с Жизель возвращения домой. На обратной стороне я попросила ювелира сделать надпись: «С моей любовью навсегда. Руби».

– У меня три подобных браслета лежат дома в ящике, – сказал Бо, надевая его на руку, – но ни один из них не имел для меня никакого значения. – Он быстро поцеловал меня в губы, пока никто не вошел в гостиную.

– А теперь я хочу попросить тебя об одолжении, – сказала я, – и ты не должен смеяться.

– Что это может быть? – Бо широко улыбался в ожидании.

– Нина сожжет для нас немного серы, чтобы благословить нашу любовь и не дать злым духам разрушить ее.

– Что?

– Пойдем. – Я взяла его за руку. – Это не опасно и не больно.

Бо продолжал смеяться, пока мы шли по коридору к комнате Нины. Я постучала, и мы вошли, услышав ее приглашение. Бо чуть не задохнулся при виде маленькой комнаты, напичканной предметами культа вуду: куколками и свечами, кусочками чего-то, что очень напоминало шерсть черного кота, прядями волос, перевязанными кожаными ремешками, изогнутыми корнями и полосками змеиной кожи. Полки переполняли маленькие бутылочки с разноцветными порошками, груды желтых, голубых, зеленых и коричневых свечей, банки со змеиными головами. Стояла там и фотография женщины – я знала, что это Мари Лаво, – восседающей на чем-то напоминающем трон. Нина часто зажигала белые свечи вокруг снимка, когда вечерами читала свои заклинания.

– Кто это? – спросил Бо.

– Ты быть парень из Нового Орлеана и не знать Мари Лаво, Королеву Вуду?

– Ах, да. Я о ней слышал. – Он посмотрел на меня и закусил нижнюю губу.

Нина подошла к полкам и выбрала маленький керамический горшочек. Мы с ней уже проделали подобную церемонию, когда я впервые приехала в этот дом с протоки.

– Возьмите его вдвоем, – скомандовала женщина. Она зажгла белую свечу и пробормотала заклинание. Потом поднесла свечу к керамическому горшочку и приблизила пламя к его содержимому, чтобы сера зажглась, но этого не случилось. Нина озабоченно посмотрела на меня, потом попыталась еще раз. Теперь она подержала свечу подольше, пока тоненький дымок не заклубился вверх. Бо скривился, потому что запах оказался неприятным, но я этого ждала и затаила дыхание.

– Оба закрывать глаза и наклоняться так, чтобы дым касаться ваших лиц, – приказала Нина. Мы повиновались и услышали, как она что-то бормочет.

– Эй, становится горячо, – пожаловался Бо. Его пальцы разжались, и я неловко подхватила горшок, чтобы он не упал. Нина выдернула его у меня из рук и крепко обхватила пальцами.

– Жар – ерунда, – строго выговорила она, – по сравнению с огнем злых духов. – Потом Нина покачала головой. – Нина надеяться, что серного дыма достаточно.

– Вполне достаточно, – заверил ее Бо.

– Спасибо, Нина, – поблагодарила я, видя, насколько неуютно он себя чувствует. Она кивнула, и Бо подтолкнул меня к дверям.

– Да-да, спасибо, Нина, – добавил он и выпихнул меня в коридор.

– Не смейся, Бо Андрис.

– Я не смеюсь, – ответил он, но я видела, что мой спутник безмерно счастлив, что мы выбрались из комнаты Нины и вернулись в гостиную.

– Моя бабушка учила меня никогда не смеяться над чужими верованиями, Бо. Никто не имеет монополии на правду, когда речь идет о вере.

– Ты права, – ответил он. – И потом, все, что делает тебя счастливой и успокаивает, приносит покой и счастье мне. Честное слово, – подтвердил Бо и поцеловал меня.

Мгновением позже Жизель вкатила свое кресло в гостиную. Выглядела она очень довольной собой. Все разговоры за столом вертелись только вокруг ее чудесного исцеления. Эдгару и Нине тоже сообщили об этом, но они выглядели настолько равнодушными, что сестра подозревала, что я все им рассказала.

– Я помешала? – застенчиво спросила она Бо.

– Если честно, то да, – отозвался он с улыбкой.

– Очень плохо. Ты уже ему сказала? – спросила Жизель меня.

– Сказала мне о чем?

– Полагаю, что не сказала, потому что для тебя это не так важно, как для всех остальных. – Она повернулась к Бо, театрально вздохнула и объявила: – Я начинаю понемногу ходить.

– Что? – изумился Бо и взглянул на меня. Я молчала.

– Все верно. Мой паралич проходит. Скоро я снова смогу составить конкуренцию Руби, и она не слишком счастлива в связи с этим обстоятельством, ведь так, дорогая сестра?

– Я никогда с тобой не соревновалась, Жизель, – возразила я.

– Неужели? А как же ты назовешь твой пылкий роман с моим бывшим приятелем? – бросила она.

– Послушай-ка, мне кажется, у меня на этот счет может быть собственное мнение, – вмешался Бо. – И кроме того, мы с Руби начали встречаться еще до аварии.

Жизель улыбнулась, а потом рассмеялась своим тонким, сардоническим смешком.

– Мужчины считают, что сами принимают решение, но истина в том, что мы можем обвести их вокруг нашего мизинца. Для меня ты всегда был несколько консервативен, Бо. Это я решила тебя бросить. Это я предоставила вам обоим возможность встретиться и… – ее губы скривились в снисходительной улыбке, – …познакомиться.

– Ага, верно, – раздраженно ответил Бо.

– В любом случае, на Новый год я снова буду танцевать и надеюсь потанцевать с тобой. Ты ведь не станешь возражать, дражайшая сестрица?

– Ни в коем случае, – подтвердила я, – если Бо не против.

Жизель мой тон не понравился, и улыбка быстро слетела с ее лица.

– Я собираюсь позвонить Джону и сообщить хорошие новости. Вероятно, это разобьет ему сердце. Он так наслаждался моей беспомощностью прошлой ночью.

– Тогда тебе не следует выздоравливать слишком быстро, – предложила я, но вместо того, чтобы рассердиться, Жизель рассмеялась.

– Может быть, я и не буду. Не уверен – не обгоняй, – добавила она, сощурившись. Потом снова засмеялась и выкатила кресло из комнаты.

– Жизель говорит правду о своем выздоровлении?

– Нет.

– Она не может двигать ногами?

– Может, но уже много недель, а вероятно, и месяцев. – Я быстро рассказала об инциденте, произошедшем в школе, и о том, в чем меня обвиняли.

– Да, черт побери. Ты получила свою долю сюрпризов, – заметил Бо.

– Это еще не все.

– Да?

– Дафна разрешила мне отвезти рождественский подарок дяде Жану. Она сказала, что ты можешь поехать со мной, если захочешь.

– В самом деле? – Бо удивленно покачал головой. Потом я рассказала ему, почему мачеха была такой милой со мной и Жизель. – Выходит замуж? Так быстро? – переспросил он.

– Дафна сказала, что это произойдет после положенного срока траура, но кто знает, что она замышляет на самом деле.

– Мои родители подозревали об этом, – прошептал мне Бо. – Этих двоих все время видели вместе. – Он опустил глаза, потом снова посмотрел на меня. – Об их отношениях говорили, еще когда твой отец был жив, – добавил Бо.

– Я в этом не сомневаюсь. Мне все равно, что Дафна станет делать сейчас, и я не хочу больше говорить об этом, – сердито отрезала я.

– Тогда почему бы нам не навестить дядю Жана сегодня и не пообедать в одном из придорожных ресторанчиков на обратном пути? – предложил Бо.

Я отправилась за подарком дяде Жану и сообщила Дафне, что мы уезжаем.

– Убедись в том, чтобы он понял, что подарок от меня, – велела мачеха.

Но когда мы приехали в санаторий и нас провели к нему в комнату отдыха, я немедленно поняла, что дядя не только не поймет, от кого подарок, он даже не соображает, что у него посетители. Жан превратился практически в собственную тень. Подобно одному из зомби Нины, он сидел, слепо глядя перед собой, взгляд обращен внутрь, словно дядя снова посещает те места, где бывал раньше, И переживает то, что испытал в прошлом. Когда я заговорила с ним и взяла его за руку, дядя Жан лишь едва моргнул и в его глазах появился слабый свет.

– Он похож на моллюска, закрывающего свою раковину! – простонала я. – Дядя едва слышит меня.

Мы сидели в комнате отдыха. Дождь начался еще по дороге в санаторий, и теперь капли неистово барабанили по окну, через которое мы смотрели. Их дробь совпадала с ударами моего сердца. Дядя Жан выглядел сильно похудевшим, скулы и нос заострились. У него был такой вид, словно смерть точила его изнутри.

Я попыталась еще раз, заговорила о Рождестве, о моих занятиях в школе, об украшении дома. Но выражение его лица не изменилось, дядя даже не взглянул на меня. Через какое-то время я сдалась, наклонилась к нему, поцеловала на прощание в щеку. Его веки дрогнули, губы затряслись, но он ничего не сказал и даже по-настоящему не взглянул на меня.

По дороге к выходу я остановилась побеседовать с его медсестрой.

– Он говорит что-нибудь?

– Уже некоторое время Жан молчит, – призналась она. – Но иногда, – добавила женщина с улыбкой, – подобные ему возвращаются в мир. Каждый день теперь появляются новые лекарства.

– Вы проследите за тем, чтобы дядя надел новые рубашки? Он раньше так гордился новой одеждой, – печально сказала я. Сестра пообещала сделать это, и мы с Бо уехали. Посещение дяди Жана больше омрачило этот рождественский день, чем темные тучи и дождь. Я едва разговаривала, аппетит у меня пропал, когда мы остановились на ленч. Говорил в основном Бо, описывая наши планы на ближайшее будущее.

– Я уже решил – мы оба поступим в колледж в Тулейне. Таким образом, мы оба останемся в Новом Орлеане. Мои преподаватели считают, что мне следует стать врачом, из-за того что я хорошо успеваю по биологии. Доктор Андрис… Неплохо звучит?

– Звучит просто великолепно, Бо.

– Что ж, твоя бабушка была знахаркой. Мы постараемся продолжить традицию. Я буду заниматься медициной, а ты будешь писать и станешь лучшим художником в Новом Орлеане. Люди будут приезжать отовсюду, чтобы купить твои картины. По воскресеньям, после церкви, мы станем прогуливаться по улицам Садового района, и я буду хвастаться нашему ребенку, что и в этом доме есть картина его матери, и в том…

Я улыбнулась. Бабушке Катрин понравился бы Бо, я уверена.

– Отлично, ты снова улыбаешься. Ты восхитительно красива, когда счастлива, Руби. Пока я жив, я хочу все время дарить тебе счастье, – сказал он. Его слова вернули краску моим щекам, на сердце у меня потеплело.

Когда Бо привез меня домой, я нашла Дафну в кабинете отца. Она говорила по телефону. Судя по всему, даже на Рождество мачеха не забывала о бизнесе. Она надела элегантный светло-синий костюм из твида и белую кружевную блузку, волосы уложила во французский пучок.

– Как там Жан? – с некоторым интересом спросила Дафна, перекладывая какие-то бумаги с места на место.

– Он превратился в овощ, – ответила я. – Может быть, ты изменишь свое решение и позволишь снова перевести его в отдельную палату?

Мачеха выпрямилась и какое-то время смотрела на меня.

– Предлагаю тебе сделку, – произнесла она.

– Сделку? – Я не могла представить, что у меня может быть такого, чего хочется ей.

– Я верну Жана в отдельную палату, если ты убедишь Жизель вернуться в «Гринвуд». Я не хочу, чтобы она была здесь, особенно в этот трудный период.

– Жизель не станет меня слушать, – простонала я. – Она ненавидит ограничения и правила.

Дафна снова опустила взгляд на бумаги.

– Таково мое предложение, – холодно произнесла она. – Найди способ.

Я с минуту постояла в кабинете. Почему здоровье дяди Жана должно зависеть от эгоизма Жизель? Можно ли найти более нечестную сделку? С куда большим пессимизмом, чем нутрия в зубах у крокодила, я понурилась и вышла. Сейчас я нуждалась в папе, как никогда раньше.

Остаток дня я провела в своей мастерской, рисовала и писала маслом для мисс Стивенс. Моя студия и мое искусство оставались для меня единственным убежищем в этом доме, полном лжи. Я выбрала для своей картины вид из окна комнаты, чтобы запечатлеть раскидистые дубы и цветники. Я решила изобразить черного дрозда, гордо выступающего по стене заднего двора. Как хорошо было погрузиться в работу. Я писала под аккомпанемент симфонии Луи и не услышала, как в студию вошел Брюс.

– А, вот где прячется наш Рубин, – заговорил он. Я обернулась. Бристоу стоял, уперев руки в бока, осматривал комнату и кивал. Он переоделся в широкие темно-серые шерстяные брюки и рубашку из тончайшего египетского хлопка. – Очень мило. А из этого, судя по всему, выйдет прелестная картинка, – заметил Брюс, взглянув на мой мольберт.

– Еще рано говорить, – скромно возразила я.

– Ну, я не критик, но, конечно, представляю цену хороших произведений на рынке. – Он пристально посмотрел на меня с минуту, потом улыбнулся и подошел ближе. – Я надеялся сегодня немного поговорить с тобой и Жизель наедине. Я уже беседовал с твоей сестрой, которая умоляла меня использовать мое влияние на Дафну, чтобы та позволила ей остаться и ходить в школу здесь, в Новом Орлеане. Очевидно, если я добьюсь для нее этого, то она примет меня в семью с распростертыми объятиями. А теперь, – Брюс медленно придвинулся ко мне, – что я могу сделать, чтобы ты приняла меня так же?

– Я не прошу ничего для себя, но, если ты хочешь сделать что-то, чтобы доставить мне удовольствие, добейся, чтобы Дафна перевела дядю Жана обратно в отдельную палату.

– Ага, самоотверженная просьба. Неужели ты такая, какой кажешься, Руби?…Драгоценный камень без изъянов, подлинный, целомудренный. Ты так же невинна, какой кажешься, так же невинна, как цветы и животные на твоих картинах?

– Я не ангел, Брюс, но мне не нравится видеть, когда кому-то причиняют ненужную боль. А именно это и происходит сейчас с дядей Жаном. Если хочешь сделать что-нибудь хорошее, помоги ему.

Бристоу улыбнулся и протянул руку, чтобы коснуться моих волос. Я съежилась и начала отступать, но он взял меня за руку чуть повыше локтя.

– Ты и Жизель близнецы, – заговорил мужчина почти шепотом, – но только слепой может не увидеть разницы. Мне бы хотелось стать тем, кого ты будешь любить и кому сможешь доверять. Ты знаешь, я всегда восхищался тобой, Рубин. Но тебя перебросили из одного мира в другой, и, когда ты действительно нуждалась в опекуне, ты его лишилась. Ты позволишь мне… быть твоим опекуном, защитником и сторонником? У меня отличный вкус. Я могу превратить тебя в принцессу, ты этого заслуживаешь. Поверь мне, – продолжал Брюс, поднимая руку к моему плечу. Он стоял так близко, что я могла разглядеть мелкие капельки пота над его верхней губой, уловить аромат выкуренной им сигары. Бристоу крепко обнял меня и поднес губы к моему лбу. Я ощутила, как он вздохнул, словно вдыхая запах моих волос. Я позволила ему обнять меня, но не стала обнимать его в ответ.

– Все в порядке, – сказал Брюс, почувствовав мою скованность и отступая назад. – Я не виню тебя за твою осторожность. Я новый человек в твоей жизни, и ты не слишком хорошо меня знаешь. Но я собираюсь проводить с тобой столько времени, сколько ты позволишь, чтобы мы могли узнать друг друга как можно ближе. Идет?

– Ты будущий муж моей мачехи, – ответила я, словно мои слова что-то объясняли.

Бристоу кивнул.

– Я поговорю с Дафной. Может быть, мне удастся найти приемлемое финансовое соглашение и получить от нее то, что ты хочешь. Я не могу обещать, но постараюсь.

– Спасибо.

– Рубин, – повторил он со своей похотливой улыбкой и снова оглянулся. – У тебя отличное убежище. После того как я женюсь на Дафне, может быть, ты позволишь мне иногда делить его с тобой. N'est-ce pas?[13]

Я кивнула, хотя сама мысль об этом была мне неприятна.

– Хорошо, – сказал Брюс. – Мы будем замечательной семьей, еще более уважаемой, чем теперь. Ты и твоя сестра станете самыми сливками Нового Орлеана. Обещаю. А теперь возвращайся к своей работе. Мы поговорим позже.

Я посмотрела ему вслед, потом села, потому что мое сердце все еще стучало так громко, что я побоялась упасть в обморок.

Несмотря на обещание Брюса, между Рождеством и Новым годом о дяде Жане не было сказано ни слова. Предложение Дафны загнало меня в ловушку, и я несколько раз пыталась уговорить Жизель не оставаться в Новом Орлеане.

– У тебя новые подруги, они все смотрят на тебя и зависят от тебя, – сказала я ей, когда мы собирались ложиться спать. Это было вечером накануне Нового года. – Ты их лидер.

– Можешь взять себе эту честь, – парировала она.

– Но подумай о том, что ты можешь сделать теперь, когда ходишь. И скоро Валентинов день, танцы.

– Чушь. Танцы в День святого Валентина. Не подходите близко друг к другу и не держитесь долго за руки. И только ты с кем-нибудь познакомишься, как уже пора прощаться. И этот дурацкий отбой, даже по выходным.

– Дафна собирается позволить нам выходить с территории. Мы сможем встречаться с мальчиками в городе.

– Ты не станешь этого делать, – возразила мне сестра. – У тебя в разгаре роман с Бо. Погоди-ка минутку, – Жизель с подозрением оглядела меня. – Почему ты пытаешься убедить меня вернуться в «Гринвуд»? Что происходит?

– Когда ты захочешь, я поеду с тобой в Батон-Руж, – пообещала я, пропуская мимо ушей ее вопрос.

– Тут что-то не так, Руби. В чем дело? Лучше скажи мне. Одно я знаю наверняка – я никогда не вернусь в «Гринвуд», если ты не скажешь мне правду.

Я вздохнула и прислонилась к косяку.

– Я попросила Дафну перевести дядю Жана обратно в отдельную палату. Он теперь просто превратился в овощ. У него потеряно желание жить, общаться. Жан весь в своем мире.

– Ну и что? Он ведь был психом.

– Дядя им не был. У него наблюдался прогресс. Если бы рядом с ним снова была любящая семья…

– Ах, да прекрати ты строить из себя благодетельницу. Какое отношение это все имеет к моему возвращению в «Гринвуд»?

– Дафна сказала, что, если я смогу убедить тебя вернуться, она позволит перевести Жана в отдельную палату.

– Я так и знала, что-то кроется за твоими сладкими речами. Так вот, забудь об этом, – ответила Жизель и повернулась, чтобы посмотреться в зеркало. – Я не намерена возвращаться в «Гринвуд». Сейчас я развлекаюсь с Джоном и не собираюсь бросать его только из-за того, чтобы мой сумасшедший дядя смог получить отдельную комнату в своей психушке. – Она улыбнулась. – Дафна точно позволит мне остаться. Мачеха не захочет, чтобы я расстроила ее планы. Спасибо, что призналась мне.

– Жизель…

– Я же сказала, что не вернусь. Это мое последнее слово, – отрубила она. – А теперь перестань думать о грустном и помоги мне спланировать нашу новогоднюю вечеринку. Я пригласила двадцать человек. Антуанетта и Клодин придут завтра, чтобы помочь украсить гостиную. На закуску, я думаю, пойдут сандвичи. Мы приготовим фруктовый пунш и подождем, пока Дафна с Брюсом уйдут. А затем добавим в него ром. Что ты об этом думаешь?

– Мне все равно, – мрачно отозвалась я.

– Тебе лучше не изображать из себя кучу болотной грязи завтра вечером. Я тебя предупреждаю – не порти веселье.

– Господь с тобой, испортить твое веселье мне бы хотелось меньше всего на свете, – бросила я и вышла из ее комнаты, чтобы не выдрать ей волосы, все до последнего.

16

СМЕЛЫЙ ВЫЗОВ

Несмотря на мои мрачные чувства, я постаралась не бродить с опушенными глазами и не дать всем понять, насколько я несчастна. Подружки Жизель возбужденно ждали новогодней вечеринки, и никогда еще я не видела Дафну такой дружелюбной и щедрой по отношению к ним. После полудня она зашла в гостиную и подкинула несколько идей ее украшения. Естественно, все девочки благоговели перед ней. По тому, как они смотрели на нашу мачеху, я поняла, что в их глазах она была сродни кинозвезде – красивая, богатая, элегантная, само воплощение стиля.

Но Жизель привлекала всеобщее внимание, рассказывая о чудесном выздоровлении и обещая танцевать в первый раз после аварии. Она заставила Эдгара принести лестницу, а затем по ее приказанию девочки протянули гирлянды из угла в угол. Они надули шарики и поместили их в сетку, чтобы выпустить в полночь. За работой подружки сплетничали о мальчиках, приглашенных на вечеринку, а Жизель описывала учениц «Гринвуда», хвалясь тем, что научила их многому, что касается секса и мальчиков. Время от времени она поглядывала на меня, ожидая, что я стану противоречить, но я едва ее слушала.

Мне так хотелось провести вечер с Бо. Я не торопясь выбирала платье и остановилась на черном бархатном, сильно приталенном, с глубоким вырезом сердечком, с пышной, довольно длинной юбкой. Я собиралась надеть на шею нитку жемчуга, но в последнюю минуту решила предпочесть подарок Бо – кольцо на цепочке. Я возбужденно представляла, как сверкающая драгоценность подчеркнет мою грудь. Стоило мне закрыть глаза, как я могла почувствовать его пальцы, нежно скользящие вниз от ключиц к груди.

Я не забыла о паре круглых серег, золотых с жемчугом, и решила надеть кольцо – подарок Луи. Нам с Жизель подарили не меньше полудюжины духов. Я выбрала с ароматом цветущих роз. Я решила заколоть волосы только по бокам. Мою гриву следовало привести в порядок. Я улыбнулась про себя, вспомнив, как бабушка Катрин очень долго, казалось часами, расчесывала мои длинные темно-рыжие волосы и разговаривала со мной, снова и снова повторяя, что так же она причесывала мою маму.

Жизель удивила меня, выбрав платье, похожее на мое, только темно-синее. Она украсила себя гораздо большим количеством драгоценностей, надев две нитки жемчуга, длинные звенящие жемчужные серьги, золотой браслет на одну руку, на другую – браслет с брелками, подарок Брюса на Рождество, а также не меньше шести колец на обе руки. Не забыла она и про золотой ножной браслет. Сестра тоже распустила волосы, не став их даже подбирать по бокам. На лицо лег слой грима, глаза и губы Жизель накрасила так густо, что могла целоваться часами, прежде чем ее поклонник добрался бы до ее кожи.

– Как я выгляжу? – спросила она, остановившись в дверях моей комнаты.

– Очень мило, – ответила я. Я знала, начни я критиковать ее, Жизель только обидится и станет распространяться о том, какая я завистливая.

– «Мило»? Значит ли это «изящно»? – проговорила она с гримасой. Жизель какое-то время изучала меня, сравнивая с собой. – Почему ты так мало подкрасилась? Я могу разглядеть веснушки на твоих щеках.

– Они мне не мешают. И Бо тоже, – подчеркнуто добавила я.

– Раньше мешали, – заметила Жизель, ее глаза зловредно блеснули. Когда я не отреагировала, она перестала улыбаться. – Я иду вниз.

– Я сейчас спущусь, – сказала я. Немного позже я увидела сестру, сидящую в инвалидной коляске посреди гостиной. Она удовлетворенно оглядывалась.

– Это будет самая замечательная вечеринка, – объявила Жизель. – Ты никогда не забудешь этот Новый год. – Она мгновение смотрела на меня. – Ты вообще-то праздновала Новый год на болоте?

– Да.

– И что делала? Рыбу ловила? – высокомерно поинтересовалась она.

– Нет. Мы устраивали вечеринку в городе. Все лавки на Мейн-стрит закрывались, продавцы, как и все остальные, выносили еду на улицу. Жгли костры, все время играла музыка. Был большой бал.

– Большой бал. Я и забыла. Ты танцевала на улицах? – спросила Жизель.

Я кивнула, вспоминая.

– Казалось, мы все становились одной семьей и праздновали, – печально произнесла я.

– Звучит… глупо, – откликнулась моя сестра, но я видела, что она пытается убедить саму себя.

– Для того чтобы веселиться, не обязательно иметь много денег и богатую одежду. Настоящее веселье начинается здесь. – Я указала на свое сердце.

– Я бы указала на другое место, – возразила Жизель и засмеялась.

– Почему такое веселье? – спросила Дафна, когда они с Брюсом вошли в гостиную. Они уже оделись и собирались уходить. Брюс был очень красив во фраке, и я должна была признать, что никогда еще Дафна не выглядела такой ослепительной. Она надела облегающее платье, цвета густого красного вина, с расшитым бисером корсажем и болеро с таким же расшитым воротником. Вырез корсажа одной грациозной линией обнажал начало грудей, открывая ложбинку между ними как раз настолько, чтобы быть соблазнительным. Мачеха не украсила себя ожерельем, чтобы оно не отвлекало внимание от расшитого платья, но надела серьги. Волосы она убрала во французский пучок с локонами.

– Из-за акадийского Нового года, – съехидничала Жизель.

– Ах, вот как, – откликнулась Дафна, кивая, как будто речь шла об известном анекдоте. – Мы просто зашли на минутку, чтобы пожелать вам счастливого Нового года. Помните, мне не хотелось бы увидеть много пьяных и следы безобразий. Уважайте ваш дом. Веселитесь, но ведите себя как леди, – добавила она.

– Конечно, мама. Вы тоже хорошо проводите время, – сказала Жизель.

Дафна взглянула на меня.

– Вы обе выглядите очень мило.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Ну, могу ли я теперь поцеловать моих падчериц в честь Нового года? – поинтересовался Брюс.

– Конечно, – отозвалась Жизель. Бристоу нагнулся и быстро чмокнул ее в щеку. А она закрыла глаза, ожидая поцелуя в губы. Брюс подошел ко мне, улыбаясь, и положил руки мне на плечи.

– Ты как всегда красавица, – негромко произнес он и наклонился, чтобы поцеловать меня. Я вовремя увернулась, чтобы его поцелуй пришелся в щеку, а не в губы. Брюс мгновение смотрел на меня, потом рассмеялся.

– Счастливого Нового года, девочки, – крикнул он и присоединился к Дафне, чтобы вместе с ней отправиться на бал.

– Счастливое избавление, – пробормотала Жизель. – Давай-ка выпьем вдвоем, пока не пришли остальные. – Она подкатила кресло к бару. – Хочешь ром с кока-колой? – Сестра собралась встать, чтобы смешать коктейль.

– Я сама себе налью, спасибо, – произнесла я, вспомнив, как раньше Жизель пыталась напоить меня.

– Отлично. Тогда и мне приготовь. – Она снова села. Я налила ей и себе и протянула напиток Жизель. – Что ж, дорогая сестра, пусть будущий год будет счастливее предыдущих. Пусть он будет наполнен весельем, весельем и еще раз весельем.

– Для всех, кого мы любим, – добавила я. Жизель пожала плечами.

– Конечно, для всех, кого мы любим. – Мы выпили, и минуту спустя раздался звонок в дверь.

– Мы идем, – крикнула Жизель, направляя свое кресло к входной двери. Она оставалась в своей коляске, чтобы позже театрально встать и пойти.

Все, кого пригласила Жизель, пришли пораньше. Слух о том, что должно было произойти на вечеринке, распространился быстро. Когда появился Бо, гости были в сборе и выпили уже не по одному стакану. Громыхала музыка, кое-что из закусок уже съели.

– Я представлял себе, как ты будешь красива, но ты еще лучше, – приветствовал меня Бо, когда я встретила его у двери. Мы поцеловались и отправились в гостиную. Все громко говорили. Некоторые уже выпили больше нормы и вели себя странно.

– Все выглядит так, как обычно бывает на вечеринках у Жизель. – Бо попытался перекричать шум. Мы танцевали, что-то ели и пили вместе со всеми.

В десять часов Жизель, как она и планировала, приглушила музыку и объявила о своем намерении потанцевать в первый раз после несчастного случая. Джон стоял рядом с ней, когда моя сестра изображала, с каким трудом она пытается встать с кресла. Жизель упала ему на руки, восстановила равновесие и сделала то, что в глазах окружающих должно было выглядеть ее первым танцевальным па. Гости засвистели и зааплодировали, когда Джон и Жизель задвигались по гостиной. Через некоторое время моя сестра попросила одну из девочек уменьшить свет, и тут началась собственно вечеринка. Все разделились на пары.

– Мне все равно, куда вы пойдете в доме, – объявила Жизель, – при условии, что не оставите следов. Разумеется, второй этаж – запретная зона.

– Пойдем-ка отсюда, – предложил Бо. Пока никто не видел, мы сбежали. Мы остановились, соображая, куда бы направиться. Я подтолкнула его вперед, мы взбежали по ступенькам и пошли в мою комнату.

– В любом случае я не хочу праздновать Новый год с ними, – сказала я Бо. – Они для меня как чужие.

– Для меня тоже. – Мы поцеловались, и оба посмотрели на кровать. Я села, Бо опустился рядом со мной.

– Я могу включить радио, – предложила я, быстро встала и стала крутить ручку настройки в поисках нужной станции. Не знаю, почему я вдруг так занервничала, но это было так. Пальцы дрожали, в желудке появилось сосущее ощущение. Как будто это первое наше свидание с Бо. Наконец я выбрала волну, на которой шла передача из большого бального зала одного из отелей в центре города. Нам были слышны возбужденные разговоры танцующих людей и музыка. Раздался голос диктора, сообщавшего, сколько времени осталось до полуночи.

– Почему Новый год – такой особенный праздник? – спросила я.

Бо с минуту размышлял.

– Я думаю, он дает людям шанс надеяться на лучшее. – Мой приятель рассмеялся. – Я раньше пользовался одной игрушкой – магической доской. Ты пишешь или рисуешь на ней, потом проводишь по ней пластмассовой пластинкой, и все исчезает. Ты можешь начинать сначала. Может быть, все так чувствуют себя на Новый год – можно провести волшебной тряпочкой и переписать свою жизнь.

– Мне бы этого хотелось. Но я бы предпочла вернуться назад не на один год.

Бо кивнул, его глаза лучились теплотой и сочувствием.

– Благополучные молодые люди вроде Жизель и меня или всех тех, кто сейчас напивается там внизу, не могут даже понять, насколько тяжелой была твоя жизнь, Руби. – Он потянулся и взял меня за руку, не сводя с меня взгляда. – Ты похожа на полевой цветок. О нас остальных заботились, кормили, давали нам самое лучшее, а тебе в это время пришлось бороться. Но знаешь что, Руби? Борьба придала тебе больше сил и красоты. Подобно полевому цветку, ты поднялась высоко над обыденным, над сорняками. Ты не похожа на других. Я всегда знал об этом, с первого мгновения, как увидел тебя.

– Ах, Бо, это так приятно.

Он подтолкнул меня к себе, и я позволила себе прижаться к нему. Наши губы встретились, Бо обнял меня. Затем осторожно, непринужденно он развернулся вместе со мной так, чтобы мы оказались рядом на кровати. Бо поцеловал мои волосы, лоб, глаза, кончик носа, прежде чем снова вернуться к моим губам. Когда наши языки коснулись друг друга, я почувствовала, что таю.

– Ты так хорошо пахнешь, – прошептал Бо. – Мне кажется, что я стою посреди цветника.

Он просунул руки мне под спину и нашел молнию платья. Расстегнул ее, и мой наряд стал мне свободен в груди. Я застонала и откинулась головой на подушку. Губы Бо коснулись моего подбородка, скользнули по шее и дальше вниз к ложбинке между грудями.

– Бо, мы не думаем о последствиях, – шепнула я, прижимая его к себе, словно из желания противоречить самой себе и всему тому, что я считала правильным.

– Я знаю, – отозвался он. – Мы будем осторожны, – пообещал Бо и начал спускать платье с моих плеч и рук. Корсаж упал к талии. Бо выпрямился, скинул пиджак, развязал галстук и расстегнул рубашку, а я смотрела на него. Его лицо освещал лунный свет, струившийся сквозь окно. Бо казался похожим на привидение, как будто он был частью сна, воплощением самой дикой моей фантазии. Я закрыла глаза и не открывала их, пока не почувствовала его тело на своем. Его рубашка была распахнута на груди. Он повозился с моим лифчиком, пока не расстегнул его. Его губы прижались к моим обнаженным грудям, нежно целуя каждую из них, пока я не оттолкнула его и не прижалась губами к его губам.

Его руки пробрались ко мне под платье, нащупывая мои трусики. Мне следовало остановить его, но вместо этого я позволила ему снять их. Я услышала его стон, он прошептал мое имя, его твердая плоть коснулась меня.

– Бо, – слабо вскрикнула я.

– Все в порядке, Руби. Это прекрасно. Поверь мне. Иначе мы не сможем любить друг друга так сильно, как мы этого хотим.

Я не стала сопротивляться. Я позволила ему войти в меня и прикоснуться еще глубже, чем он касался меня раньше. Я поднималась и опускалась, представляя, что плыву в пироге к океану, волна накатывает за волной. Каждый раз, когда я поднималась, я чувствовала, что становлюсь легче. Мне казалось, что в конце концов я взлечу вверх, словно воздушный шарик.

Я не знаю, сколько раз Бо выкрикнул мое имя. Не могу вспомнить, что я говорила, но в этот раз мы любили друг друга так яростно, что у меня слезы выступили на глазах. На какие-то мгновения мы словно растворились друг в друге. Я так крепко обняла Бо, что можно было подумать, я боюсь слететь с кровати.

Мы одновременно достигли оргазма, награждая друг друга поцелуями, губами прикасаясь к каждой клеточке наших лиц, словно два человека, изголодавшиеся по нежности, жаждущие любви. Мы утопили наши крики в плечах друг друга. Мы тяжело дышали, наши сердца гулко бились рядом. Мы оба были так удивлены нашей страстью, что смогли только рассмеяться.

– Послушай. – Бо положил мою ладонь к себе на сердце.

– И ты послушай.

Мы лежали рядом, наши сердца бились в наших ладонях, их ритм передавался через пальцы к сердцу другого.

Мы не шевелились и долго молчали. Потом Бо сел и, склонившись надо мной, всмотрелся в мое лицо.

– Ты восхитительна, – сказал он. – Я люблю тебя и не устану говорить об этом.

– Правда, Бо? Ты будешь всегда любить меня?

– Не вижу причины, почему нет, и с чего бы это я мог перестать любить тебя. – Он нежно поцеловал меня.

Комментатор по радио начал обратный отсчет:

– Десять, девять, восемь…

Бо взял меня за руку, и мы начали считать вместе.

– Пять, четыре, три, два, один – С НОВЫМ ГОДОМ!

Радио заиграло «Минувшие времена».

– С Новым годом, Руби.

– С Новым годом, Бо.

Мы снова обнялись и поцеловались. На мгновение показалось, что нет никакой силы в мире, способной оторвать нас друг от друга. Давно я не чувствовала себя такой счастливой и удовлетворенной. Это было прекрасное чувство. Я поняла, как давно жаждала его.

Мы оделись, привели в порядок волосы и одежду, чтобы выглядеть настолько же хорошо и аккуратно, как в начале вечера. Затем мы спустились вниз, чтобы посмотреть, что поделывают Жизель и ее друзья.

Лучше бы мы этого не делали. Судя по всему, два парня бежали по коридору в поисках ванной комнаты, но не успели туда. Их рвало в одном и том же месте, стенания перемежались со смехом. В доме невыносимо пахло виски и вином.

Все украшения были сорваны во время безудержного веселья в полночь. Воздушные шарики лопнули и валялись повсюду. Гостиная представляла собой кошмарное зрелище. Более того, создавалось впечатление, что здесь бросались едой. Как выяснилось позже, так оно и было. Напитки были вылиты на пол. На мебели валялись куски кексов и сандвичей, стены и столы были вымазаны горчицей и майонезом. Пятна соуса «красовались» даже на окнах.

Некоторые из гостей валялись парочками на полу, обнимаясь, смеясь или глупо хихикая. Другие, чувствуя, что перебрали, сидели с закрытыми глазами, держась руками за животы. Два парня все еще стояли около бара, потчуя друг друга выпивкой. Музыка, разумеется, была включена так громко, что почти оглушала.

– Где Жизель? – прокричала я. Кое-кто равнодушно обернулся в мою сторону. Антуанетта вырвалась из объятий своего приятеля, уснувшего у нее на плече, и подошла к нам.

– Твоя сестра ушла с вечеринки с Джоном примерно час назад.

– Ушла с вечеринки? И куда они отправились?

Антуанетта пожала плечами.

– Они ушли из дома?

– Не думаю, – ответила девушка и рассмеялась. – Она не чувствовала никакой боли. Ах, да. С Новым годом, Бо, – проговорила она и наклонилась, чтобы поцеловать его.

– С Новым годом, – ответил он, чмокая ее в щеку. Антуанетта разочарованно выпрямилась и вернулась к своему пьяному дружку.

– Жизель не поднималась в свою комнату, – сказала я Бо. – Мы бы точно ее услышали. Когда Дафна вернется и все это увидит, она будет вне себя. Нам лучше найти Жизель и заставить ее приказать этим ее гостям все убрать и разойтись по домам.

– Выглядит не слишком обнадеживающе, – заметил Бо, оглядываясь вокруг. – Но давай попробуем ее найти.

Мы обошли почти все комнаты на первом этаже, нашли обнявшуюся парочку в кабинете Дафны и выгнали их, но так и не обнаружили Жизель. Я сбегала наверх, проверила остальные спальни, никого не увидела и спустилась. Мы заглянули на кухню и даже в комнаты Эдгара и Нины.

– Может быть, она вышла в купальню, – предположил Бо.

Мы поискали и там, но никого не нашли. Пусто было и около бассейна.

– Где она может быть? Жизель наверняка уехала из дома, – рассуждал Бо.

– Осталось только одно место, которое мы не проверили.

– Где это?

Я взяла его за руку и повела обратно в дом. Мы переступили через юношу, уснувшего прямо посреди коридора, и пошли к моей мастерской. Когда мы подходили к двери, я услышала хихиканье Жизель. Я взглянула на Бо и распахнула дверь. На какое-то мгновение мы не могли поверить своим глазам.

Голый Джон лежал на диване, а Жизель в одном лифчике и трусах его раскрашивала. Она нанесла красную и зеленую краску на его плечи и грудь, провела желтые полосы по его ногам, а сейчас красила в черный цвет его половые органы. Джон явно был слишком пьян, чтобы обращать на это внимание.

– Жизель! – крикнула я. – Что ты делаешь?

Сестра обернулась, покачнулась, пытаясь сфокусировать свой взгляд на нас.

– А… посмотрите, кто пришел… любовнички, – пробормотала она и снова засмеялась.

– Чем, по-твоему, ты занимаешься?

– Занимаюсь? – Жизель посмотрела вниз на Джона, закрывшего глаза и улыбавшегося глупой улыбкой. – А! Я раскрашиваю Джона. Я сказала ему, что почти так же талантлива, как и ты, и если ты смогла нарисовать Бо, то и я смогу нарисовать его. Джон согласился. – Она хихикнула и толкнула его. – Правда, Джон?

– Ага, – отозвался тот.

– Поднимай свою задницу с этого дивана, – скомандовал Бо, – и давай одевайся, идиот.

Джон поднял голову.

– А, привет, Бо. Уже наступил Новый год?

– Для тебя это станет концом света, если ты не встанешь и не оденешься, да побыстрее.

– Чего?

– Жизель, ты видела, что твои приятели сделали с домом? Как давно ты ушла с вечеринки?

– Как давно ты ушла с вечеринки, дорогая сестра? – пропела она, похотливо улыбаясь и покачиваясь.

– Они разгромили дом! В коридорах кого-то рвет. Стены выпачканы едой…

– Ух ты. Орешь как на пожаре.

– Бо! – воскликнула я. Он рванулся вперед, схватил Джона за руки и поставил его на ноги. Потом Бо отвел парня в задний конец мастерской и заставил его начать одеваться.

– Одевайся, Жизель, и отправляйся вниз на вечеринку. Тебе придется заставить их начать уборку, пока Дафна не вернулась.

– Да перестань ты беспокоиться о Дафне. Мачеха… она будет очень милой с нами, потому что ей хочется выйти замуж за Брюса. Ей нужно, чтобы мы выглядели как счастливая, респектабельная новоорлеанская семья. Мы всегда слишком боялись Дафны. Тебя пугает собственная акадийская тень, – съехидничала она.

Я сделала шаг к ней и швырнула платье ей в лицо.

– Я не настолько испугана, чтобы не свернуть тебе шею. Надевай платье. Немедленно!

– Прекрати орать. Сегодня же Новый год. Предполагается, что мы должны веселиться. Ты ведь хорошо провела время, верно?

– Я ничего не испортила. Посмотри на мою мастерскую! – воскликнула я. Жизель пролила краски, порвала холсты, испачкала глиной для лепки столы и инструменты.

– Слуги уберут за нами. Они всегда это делают, – сказала она и начала надевать платье.

– Но только не этот бардак и тот кошмар в гостиной. Даже раб взбунтовался бы, – заметила я. Но мои слова не имели никакого значения. Жизель слишком много выпила, чтобы слушать меня или беспокоиться о чем-то. Она моргнула, засмеялась и взяла себя в руки. Бо удалось одеть Джона, и мы вытолкнули обоих из мастерской и заставили вернуться в гостиную. Даже Жизель удивилась нанесенному ущербу. Некоторые из гостей, сообразив, что они наделали, уже разошлись. А те, кто остался, были не в лучшем состоянии, чтобы помочь убрать и привести комнату в порядок.

– Счастливого Нового года! – воскликнула Жизель. – Полагаю, нам лучше попытаться все убрать. – Она хихикнула и начала собирать стаканы, но взяла слишком много и чересчур резво, так что выронила их, разбив при этом три штуки.

– От нее никакого толку, – заметила я Бо.

– Я уговорю ее сесть и оставаться на одном месте, – ответил он. Пока Бо этим занимался, я попыталась заставить кого-нибудь помочь мне собрать тарелки и стаканы, оставленные на полу. Кое-какую посуду мы обнаружили под диванами, часть – за креслами, стаканы – на книжных полках и под столами.

Я вышла на кухню, чтобы принести немного воды со средством для мытья и губки. Когда я вернулась, то обнаружила, что большинство гостей ушли. Мы с Антуанеттой обошли комнату и попытались отскрести еду со стен, но в некоторых местах остались пятна. Мы были обескуражены.

– Чтобы это убрать, нам понадобится целая армия, Бо, – воскликнула я.

Он со мной согласился.

– Давай их всех просто выгоним отсюда, – предложил Бо. Мы объявили, что вечеринка окончена. Мой приятель выпроводил некоторых парней, убедившись в том, что тот, кто поведет машину, выпил меньше всех. После того как все ушли, мы посмотрели, что еще нужно сделать. Жизель улеглась в гостиной на пол возле диванчика и похрапывала.

– Тебе тоже лучше уйти, Бо, – обратилась я к нему. – Тебе же не хочется быть здесь, когда вернется Дафна.

– Ты уверена? Я могу рассказать обо всем и…

– И что ты скажешь, Бо? Что мы с тобой наверху занимались любовью, а Жизель с друзьями крушила дом?

Он согласно кивнул:

– О Господи, а ты-то что скажешь?

– Ничего. Это лучше, чем врать, – отозвалась я. Бо покачал головой.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе отнести ее наверх? – спросил он, кивком указывая на Жизель.

– Нет, оставь ее здесь.

Я проводила его до двери, мы поцеловались на прощание.

– Я позвоню завтра… как-нибудь, – пообещал Бо, многозначительно поднимая брови. Я смотрела, как он уходит, потом закрыла дверь и вернулась в гостиную, чтобы дожидаться неизбежной бури, которая скоро разразится над моей головой.

Я сидела в удобном кресле наискосок от Жизель, которая все так же лежала на полу, совершенно отключившись. Ее вырвало, но она этого не заметила, ей это не мешало. Часы пробили два. Я закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока не почувствовала, что кто-то грубо трясет меня за плечо. Я взглянула в разъяренное лицо Дафны и на какое-то мгновение забыла, кто я и где нахожусь. Она не позволила этому ощущению продлиться долго.

– Что вы наделали?! Что вы наделали?! – орала на меня мачеха, ее рот скривился, глаза округлились. Брюс стоял на пороге, руки в бока, и качал головой.

– Я ничего не сделала, Дафна, – ответила я, выпрямляясь. – Это то, что Жизель и ее друзья называют хорошо провести время. Я всего лишь отсталая акадийка. Откуда мне знать, что значит повеселиться.

– Что ты говоришь? Так-то ты платишь мне за мое понимание и доброту? – пронзительно завизжала она.

Громкий стон Жизель заставил Дафну развернуться.

– Встать! – заорала она на мою сестру. – Ты слышишь меня, Жизель? Немедленно вставай!

Веки Жизель дрогнули, но глаза она так и не открыла. Моя сестра тяжело вздохнула и снова затихла.

– Брюс! – крикнула Дафна, поворачиваясь к нему. Тот вздохнул и сделал шаг вперед. Потом встал на одно колено, просунул руки под спину Жизель и, не без видимого усилия, поднял ее с пола.

– Сейчас же отнеси ее наверх, – скомандовала Дафна.

– Наверх?

– Сию же минуту, слышишь? Не могу выносить ее вида.

– Я воспользуюсь креслом, – сказал Брюс и посадил туда Жизель, несмотря на кусок торта, размазанный по его спинке. Моя сестра расползлась словно кисель, голова упала на плечо, она снова застонала. Затем Брюс повез ее из комнаты так, как дедушка Жак вез бы тележку с коровьим навозом, откинув голову назад и вытянув руки, чтобы как можно дальше находиться от нее. Стоило Брюсу с Жизель покинуть комнату, как Дафна снова накинулась на меня.

– Что здесь произошло?

– Они кидались едой, – ответила я. – Все слишком много выпили. Некоторые не смогли удержать в себе спиртное, и их вырвало. Кто-то слишком напился, чтобы быть осторожным. Они били стаканы, бросали еду, засыпали на полу. Жизель сказала им, что они могут ходить по всему дому, только не подниматься наверх. Одну парочку я обнаружила в кабинете.

– В моем кабинете? Они к чему-нибудь прикасались?

– Только друг к другу, я полагаю, – сухо заметила я и зевнула.

– Ты довольна, что это случилось, правда? Ты считаешь, что это что-то доказывает.

Я пожала плечами.

– Я видела пьяных и грязных и на протоке, – ответила я, думая о дедушке Жаке. – Поверь мне, видела, и напившиеся богатые молодые креолы ничем не отличаются.

– Я полагалась на тебя, думала, что все будет в порядке, – сказала мачеха, покачивая головой.

– На меня? Почему всегда на меня? Почему не на Жизель? Ведь ее лучше воспитали, не так ли? Ее научили самым изысканным вещам, ей дали все это! – воскликнула я, всплескивая руками.

– Она искалечена.

– Это не так. Ты же видела, что моя сестра здорова.

– Я не имела в виду ее ноги. Я имела в виду ее… ее…

– Жизель просто испорченная и эгоистичная молодая леди, созданная тобой, – заявила я.

Дафна кипела от негодования.

– Я больше не собираюсь блюсти приличия, – объявила она. – Когда Жизель проснется, можешь ей передать, что вы обе возвращаетесь в «Гринвуд», что бы ни случилось. Это мое последнее слово. – Мачеха оглянулась. – Мне придется обратиться в агентство по уборке, чтобы они вычистили и привели в порядок дом. Расходы я вычту из ваших карманных денег. Скажи ей и об этом.

– Может быть, тебе следовало бы самой сказать ей об этом.

– Не дерзи. – Дафна кивнула. – Я знаю, почему ты этому не помешала. Скорее всего, тебя здесь и не было, когда все это произошло, так? Ты со своим любовником находилась где-то в другом месте, верно? – обвинила она меня. Я почувствовала, что заливаюсь краской. Это убедило мачеху в ее правоте. – Что ж, меня это не удивляет. Не стоит давать людям еще один шанс.

– Мне жаль, что так случилось, Дафна. – Мне не хотелось, чтобы она обвиняла Бо. – Мне правда жаль. Я не могла этому помешать. За все отвечает Жизель. Это были ее друзья. Я не пытаюсь переложить вину на другого. Просто так обстоят дела. Гости бы меня и слушать не стали. Стоит мне воспротивиться тому, что они делают, Жизель начинает смеяться и обзывать меня. Она настраивает их против меня, для них у меня нет ни силы, ни авторитета.

– Знаешь ли, это и твой дом, – подчеркнуто произнесла Дафна.

– Ты никогда не давала мне это почувствовать. Но мне все-таки жаль, что так получилось, – добавила я.

– Отправляйся спать. Завтра поговорим обо всем. До этого момента это был лучший новогодний праздник в моей жизни.

Мачеха пошла прочь.

– И тебе счастливого Нового года, – пробормотала я, укладываясь спать.

Жизель продрала глаза уже после полудня, Дафна тоже не вставала. Я завтракала с Брюсом.

– Она здорово сердится, – сообщил он. – Но я ее успокою. Правда, я не думаю, что мне удастся уговорить ее не посылать вас обратно в «Гринвуд».

– Мне все равно, – ответила я. Сейчас мне уже хотелось убраться отсюда. После завтрака я вышла во внутренний дворик к бассейну и поспала там на солнце. Чуть позже часа я почувствовала тень на моем лице и открыла глаза. Передо мной стояла Жизель. Выглядела она ужасно. Волосы растрепаны, лицо бледнее дохлой рыбы. На ней были темные очки и халат, который она надела на нижнее белье, что я видела на ней накануне.

– Дафна говорит, что ты во всем обвиняешь меня.

– Я просто сказала ей правду.

– А ты сообщила ей, что весь вечер провела с Бо наверху?

– Мы не были весь вечер наверху, но мне не пришлось ей ничего говорить. Она обо всем догадалась.

– Неужели ты не могла что-нибудь выдумать, обвинить кого-нибудь из гостей или еще что-нибудь?

– Кто бы поверил в эти сказки, Жизель? Какая разница? Вчера вечером тебе было все равно, когда я пыталась заставить тебя и твоих друзей убрать за собой. Может быть, если бы мы это сделали, все бы не обернулось так плохо.

– Спасибо, – отозвалась Жизель. – Ты ведь знаешь, что Дафна теперь говорит, верно? Мы должны вернуться в «Гринвуд». Она не стала слушать моих уговоров. Я никогда не видела ее такой рассерженной.

– Может, это к лучшему.

– Это ты так говоришь. Тебе плевать – ты отлично проводишь время в «Гринвуде», отлично учишься, наслаждаешься обществом твоей мисс Стивенс и Луи.

– Луи уехал. И вряд ли можно утверждать, что я хорошо проводила время в школе, когда директриса пыталась выгнать меня за то, что сделала ты, – напомнила я ей.

– Тогда почему ты хочешь вернуться?

– Я просто устала сражаться с Дафной. Не знаю. Я просто устала.

– Ты просто дура. Дура и эгоистка.

– Я? Ты называешь меня эгоисткой?

– Именно так. – Жизель прижала ладони к вискам. – Ох, моя голова. Такое ощущение, что кто-то играет в ней в теннис. У тебя нет похмелья? – спросила она.

– Я не пила так много.

– Ты не пила так много, – передразнила она. – Мисс Умница-Разумница снова перед нами. Я надеюсь, ты счастлива, – простонала Жизель, развернулась, но не пустилась бежать. Ей пришлось идти медленно, чтобы в голове не так стучало.

Я улыбнулась. Вот и десерт, подумала я. Это послужит ей уроком. Только я знала, что, какие бы обещания ни давала Жизель, как бы ни клялась и ни раскаивалась, она обо всем забудет, как только головная боль пройдет.

Два дня спустя все наши вещи упаковали для возвращения в «Гринвуд». Только на этот раз инвалидная коляска осталась дома. Жизель хотела взять ее с собой, уверяя, что она еще недостаточно уверена, что сможет все время ходить, но, к чести Дафны, та не попалась на удочку. Мачеха не собиралась позволить Жизель вернуться к прошлому, снова искать сочувствия окружающих, используя свое положение в качестве оправдания своего плохого поведения.

– Если ты можешь ходить здесь, танцевать и приводить все в беспорядок, то сможешь ходить на занятия и обратно, – сказала ей Дафна. – Я уже позвонила экономке твоего общежития и сообщила ей хорошие новости, – добавила она. – Так что теперь уже все знают о твоем чудесном выздоровлении. И я надеюсь, что отныне твои школьные неудачи исправятся таким же чудесным образом.

– Но, мама, – взмолилась Жизель, – учителя в «Гринвуде» ненавидят меня.

– Я уверена, что здесь они ненавидят тебя точно так же, – отрезала Дафна. – Помни, что я тебе сказала. Если будешь плохо себя вести, отправишься в школу с еще более строгими правилами, такую, где кругом натянута колючая проволока, – ехидно заметила мачеха, оставив Жизель стоять с открытым ртом. Таково было материнское напутствие в исполнении Дафны.

Мы ехали в школу в гробовом молчании. Время от времени Жизель всхлипывала и тяжело вздыхала. Я постаралась проспать большую часть пути. Когда мы приехали в общежитие, нас встречали, как возвратившихся героинь, во всяком случае Жизель. На какое-то мгновение краска удовольствия окрасила ее щеки. Миссис Пенни стояла впереди девочек из нашего сектора, чтобы приветствовать Жизель и стать свидетельницей ее чудесного выздоровления. Как только сестра их увидела, ее настроение изменилось.

– Та-да-да! – воскликнула она и вышла из машины. Миссис Пенни всплеснула ручками и бросилась обнимать ее. Все девочки окружили их, забрасывая Жизель вопросами. Как это случилось? Когда ты поняла в первый раз? Было больно? Что сказали врачи? Что сказала мама? Как далеко ты можешь пройти?

– Я все еще несколько слаба, – заявила Жизель и оперлась на Саманту. – Кто-нибудь может принести мой жакет? – еле слышно спросила она. – Я оставила его на сиденье.

– Я принесу. – Вики торопливо бросилась исполнять просьбу.

Я подняла глаза к небу. Почему никто, кроме меня, не видит, что скрывает Жизель под маской? Почему они с такой радостью попадаются на ее удочку, одураченные и осмеянные ею? Они заслужили ее презрительное отношение. Они заслужили, чтобы их использовали, чтобы ими манипулировали, чтобы их обхитрили. Так я думала и поклялась самой себе в эту минуту, что не буду обращать ни на что внимания, кроме моего искусства.

Поэтому я торопилась на занятия в первый день после нашего возвращения с подлинным возбуждением. Мне так хотелось встретиться с мисс Стивенс. Я была уверена, что учительница попросит меня остаться после занятий и мы будем говорить и говорить о наших каникулах. В моих мыслях и в глубине моего сердца мисс Стивенс стала для меня старшей сестрой. Когда-нибудь, очень скоро, решила я, я скажу ей об этом.

Но когда я вошла в главное здание и пошла по коридору на классный час, почувствовала, что что-то не так. Я ощутила это, когда заметила там и сям маленькие группки девочек, которые все смотрели в мою сторону, когда я проходила мимо. По неизвестной причине мое сердце забилось сильнее, в желудке появилось неприятное ощущение, словно рой пчел кружился у меня внутри. Я пришла раньше остальных, поэтому у меня было немного времени. В любом случае я собиралась зайти поздороваться с мисс Стивенс до классного часа. Я торопливо прошла к мастерской по живописи, рывком распахнула дверь, готовая увидеть там Рейчел в ее рабочем халате, волосы собраны вверх, на лице улыбка.

Но вместо этого я обнаружила пожилого мужчину в рабочем халате. Тот сидел за столом, рассматривая ученические наброски. Он удивленно поднял глаза, а я оглядела комнату.

– Доброе утро, – произнес мужчина.

– Доброе утро. А мисс Стивенс еще не пришла? – спросила я.

Его улыбка увяла.

– Боюсь, что мисс Стивенс здесь больше не появится. Меня зовут мистер Лонго. Я буду работать вместо нее.

– Что? – На какое-то мгновение его слова показались мне в высшей степени странными. Я просто стояла с широкой, недоверчивой улыбкой на лице, мое сердце бешено стучало.

– Она не вернется, – произнес преподаватель более твердо. – Ты занимаешься живописью, насколько я понимаю?

Я покачала головой.

– Это не может быть правдой. Почему она не вернется? Почему? – настойчиво спрашивала я.

Мужчина выпрямился.

– Я не знаю подробностей, мадемуазель..

– Дюма. Каких подробностей?

– Как я уже сказал, я не знаю, но…

Я не стала дожидаться, пока мистер Лонго закончит, развернулась и бросилась вон из комнаты. Я бежала по коридору, растерянная, слезы текли у меня по щекам. Мисс Стивенс нет? Она ушла? Как Рейчел могла так поступить и не сообщить мне об этом? Почему она мне не сказала? Моя истерика усиливалась. Я даже не знала, куда бегу. Я просто перемещалась из одного конца здания в другой. Завернув за угол, я направилась к парадному входу. Когда я была уже недалеко, услышала визгливый хохот Жизель. Девочки собрались вокруг нее, чтобы послушать историю ее чудесного исцеления. Я замедлила шаг и неторопливо подошла к ним. Группа расступилась, так что мы с сестрой оказались лицом к лицу.

– Я только что услышала, – сказала она. Я покачала головой.

– Что ты услышала?

– Все об этом говорят сегодня утром. Твою мисс Стивенс уволили.

– Этого не может быть. Она прекрасный учитель. Этого не может быть.

– Я полагаю, ее уволили не из-за ее учительского мастерства, – проговорила Жизель и многозначительно оглядела остальных, те самодовольно улыбались.

– Что случилось? Что? Ее уволили за то, что она помогла мне во время слушания? – спросила я и обвела взглядом девочек. – Скажите мне кто-нибудь. Кто знает?

На минуту стало тихо. Потом Дебора Пек вышла вперед.

– Я не знаю всех подробностей, – ответила она, оглядываясь на остальных, – но против нее выдвинули обвинение в аморальном поведении.

– Что? Какое аморальное поведение?

Вместо ответа все только широко заулыбались. Я повернулась к Жизель.

– Меня не обвиняй, – выкрикнула она. – Железная Леди обо всем узнала сама.

– О чем узнала? Не о чем было узнавать.

– Узнала, почему мисс Стивенс никогда не встречается с мужчинами, – сказала Дебора. – И почему она всегда преподавала только в школах для девочек, – продолжала мисс Пек, вызвав всплеск смешков.

Мое сердце остановилось, потом забилось снова, громко застучало, наполненное гневом.

– Это все ложь. Ложь.

– Она ушла, разве не так? – спросила Дебора. Прозвенел первый звонок. – Нам лучше пойти на классный час. Никому не хочется получить штрафные очки в первый день занятий.

Собравшиеся начали расходиться.

– Вы врете! – крикнула я им.

– Прекрати строить из себя дуру, – заявила Жизель. – Просто иди в класс. Разве ты не рада? Ты вернулась в свой драгоценный «Гринвуд»!

– Ты это сделала! – обвинила я ее. – Каким-то образом ты это сделала, правда?

– Как я могла это сделать? – Сестра всплеснула руками и повернулась к Вики, Саманте, Джеки и Кейт. – Меня здесь даже не было, когда это случилось. Видели? Видели, как она все время во всем обвиняет меня?

Все обернулись и посмотрели на меня. Я покачала головой и сделала шаг назад, потом развернулась и побежала по коридору к кабинету миссис Айронвуд. Миссис Рэндл удивленно подняла голову, когда я ворвалась в приемную.

– Я хочу видеть миссис Айронвуд, – воскликнула я.

– Тебе надо записаться, дорогая, – ответила миссис Рэндл.

– Я хочу видеть ее немедленно! – потребовала я. Секретарша выпрямилась, шокированная моей настойчивостью.

– Миссис Айронвуд сейчас очень занята в связи с началом занятий в школе и…

– НЕМЕДЛЕННО! – проорала я.

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появилась миссис Айронвуд. Она смотрела на меня.

– Что все это значит?

– Почему уволили мисс Стивенс? – спросила я. – Потому что она помогла мне на слушании? Из-за этого?

Директриса взглянула на миссис Рэндл и расправила плечи.

– Во-первых, – начала она, – сейчас не время и не место обсуждать подобные проблемы с ученицей, даже если это нужно, а такой необходимости нет. Во-вторых, за кого ты себя принимаешь, что так врываешься сюда и требуешь от меня ответа?

– Это нечестно, – не успокаивалась я. – Почему вымещать все на ней? Это нечестно. Она была великолепным преподавателем. Вам не нужны хорошие учителя? Вам все равно?

– Разумеется, мне не все равно, но меня волнует и твоя наглость, – заметила Железная Леди. Я вытерла слезы, но не ушла. Казалось, директриса смягчилась. – Тебя не должен волновать преподавательский состав, но я скажу, что мисс Стивенс никто не увольнял. Она ушла сама.

– Ушла сама? – Я покачала головой. – Мисс Стивенс бы никогда…

– Уверяю тебя, она ушла сама. – Прозвенел звонок на классный час. – Это был последний звонок. Ты опоздала, два штрафных очка, – бросила миссис Айронвуд, развернулась и вернулась в кабинет, закрыв за собой дверь и оставив меня стоять, растерянную и потерянную.

– Вам лучше отправиться в класс, мадемуазель, пока все не стало еще хуже, – предупредила меня секретарша.

– Она бы не стала увольняться. – Я стояла на своем, но все-таки развернулась и пошла на классный час.

Но попозже, днем, я услышала перешептывания и узнала, что мисс Стивенс на самом деле уволилась.

Ее обвинили в аморальном поведении и дали возможность уйти самой, чтобы не выслушивать обвинения и не проходить через ужасное слушание. Говорили, что одна из учениц призналась, что мисс Стивенс пыталась соблазнить ее. Никто не знал, какая именно ученица, но у меня были свои подозрения.

Жизель выглядела чрезвычайно довольной, а миссис Айронвуд расправилась со своей жертвой.

17

НОЧНОЙ КОШМАР, СТАВШИЙ ЯВЬЮ

В течение следующих дней я была похожа на сомнамбулу. Я бродила по коридорам и территории «Гринвуда», глаза глядят в никуда, ноги еле двигаются. Я едва слышала, как со мной заговаривали, не прислушивалась к разговорам вокруг. Я даже не знала, светит солнце или нет. Однажды после полудня я с удивлением обнаружила, вернувшись в общежитие, что вся промокла. Оказывается, шел дождь, а я и не заметила.

Каждый день, возвращаясь после занятий в общежитие, я надеялась получить письмо от мисс Стивенс, но его не было. Я подумала, что преподавательница боится навлечь на меня неприятности, будучи достаточно деликатной. Мне было так жаль ее, выброшенную отсюда из-за оскорбительной, предательской лжи. Я знала, что, даже если миссис Айронвуд и позволила мисс Стивенс уволиться, она все равно найдет способ обвинить ее в безнравственном поведении и помешать ей в поисках другой работы.

Наконец как-то днем я вернулась и обнаружила письмо. Но его прислал Луи.

«Дорогая Руби,

Прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы написать тебе, но мне не хотелось этого делать, пока я не смогу писать самостоятельно. То, что ты сейчас читаешь, написал я сам. Я вижу каждую букву и каждое слово, появляющееся на бумаге. Наконец-то мне не придется ни от кого зависеть, чтобы выполнить простейшие действия. Мне не придется доверять мои секретные мысли или, отбросив стыд, просить сделать для меня что-то важное. Я снова полноценный человек. Еще раз благодарю тебя за это.

Врачи говорят, что мое зрение самостоятельно восстановилось практически на сто процентов. Я делаю некоторые упражнения для глазной мышцы и в настоящее время ношу коррекционные линзы. Но я больше не провожу львиную долю времени, занимаясь самолюбованием. Нет, я почти все время в консерватории, где работаю с величайшими учителями музыки, я в этом уверен. На них на всех я произвел впечатление.

Сегодня вечером я даю концерт в зале школы, и, кроме моих преподавателей и их жен, будет много высоких должностных лиц из города. Я стараюсь не волноваться, и знаешь, что мне помогает справиться с волнением? Я думаю о тебе и о наших замечательных беседах, которые мы вели раньше.

И знаешь еще что? Они собираются позволить мне сыграть часть твоей симфонии. Когда я буду играть, я буду думать о твоем смехе, вспоминать твой нежный голос, подбадривающий меня. Я очень по тебе скучаю, мне очень хочется снова тебя увидеть. Или мне следует сказать, увидеть тебя впервые?

Я получил письмо от бабушки, и, как всегда, она написала и о школьных новостях. Почему уволилась мисс Стивенс, учительница живописи? Разве не она была твоей любимой преподавательницей в «Гринвуде»? Все, что написала бабушка, – ей быстро нашли замену.

Напиши мне, как только у тебя появится возможность. Желаю удачи на экзаменах.

Как всегда, твой преданный друг

Луи».

Я отложила письмо в сторону и постаралась составить ответ таким образом, чтобы не выдать своей депрессии, не показать, насколько я несчастна. Но всякий раз, когда я начинала объяснять, почему уволилась мисс Стивенс, я разражалась слезами, и они капали на бумагу. В итоге я просто набросала короткую записку о том, что в разгаре экзамены и что я скоро напишу ему подробнее.

Между тем только к середине второй недели я смогла поговорить с Бо. Он извинился за то, что не звонил мне.

– Мне пришлось отправиться на семейное торжество, и меня не было весь уик-энд, – объяснил он. Потом добавил: – Ты и представить себе не можешь, как Дафна описала новогоднюю вечеринку моим родителям, когда вчера встретила их в ресторане. В ее устах это выглядело так, будто мы принимали участие в оргии.

– Могу себе представить.

– Почему у тебя такой расстроенный голос? Это потому, что ты скучаешь обо мне? Если так…

– Нет, Бо, – ответила я и рассказала ему о мисс Стивенс.

– Ты думаешь, что это Жизель?

– Я уверена, что это она, – подтвердила я. – Однажды сестра пригрозила сделать именно подобное, если я всем расскажу, что она больше не калека.

– Ты ее спрашивала?

– Разумеется, она все отрицает, – ответила я. – Но теперь это не имеет значения. Зло уже свершилось, и Жизель добилась того, чего хотела, – я все здесь ненавижу.

– Попроси Дафну, – предложил Бо, – может быть, она позволит вам вернуться домой.

– Сомневаюсь, – заметила я. – Да это и неважно. Я просто работаю, корплю над учебниками. Я не очень много пишу. Новый преподаватель – милый человек, но это не мисс Стивенс.

– Ладно, я приеду в этот уик-энд, – пообещал Бо. – В субботу утром, но не очень рано.

– Хорошо.

– Руби, мне невыносимо слышать твой печальный голос. Я тоже начинаю грустить.

Я плакала, но так, чтобы Бо не услышал. Я кивнула, задержала дыхание и сказала, что мне надо закончить домашнее задание.

Бо действительно приехал в субботу утром, и при виде любимого, выходящего из машины перед общежитием, немного солнечного света проникло в мое сердце. Накануне я отправилась на кухню и приготовила все для пикника – сандвичи и яблочный сок. Когда остальные девочки увидели Бо, они выразили свое одобрение аплодисментами и хихиканьем. Повесив на руку корзинку, я побежала встретить его и отвести в другую часть кампуса.

– Дафна собиралась дать нам с Жизель разрешение выходить с территории по выходным, но она этого не сделала, – объяснила я. – Поэтому нам придется остаться здесь.

– Все в порядке, тут очень мило, – отозвался Бо. Мы прошлись по территории, потом расстелили плед на лужайке. Мы оба легли на спину, смотрели в синее небо с пушистыми кремовато-белыми облаками и негромко разговаривали. Сначала ни о чем важном. Бо рассказывал о своих друзьях в Новом Орлеане, перспективах будущего бейсбольного сезона и своих планах в учебе.

– Тебе нужно вернуться к живописи, – сказал он мне. – Мисс Стивенс была бы очень огорчена, я уверен.

– Знаю. Но сейчас я делаю все механически. Я чувствую себя роботом, встающим с постели, одевающимся, отправляющимся на занятия, делающим домашние задания, узнающим новое, ложащимся спать. Но ты прав – я должна вернуться к самому главному для меня.

Я села. Бо играл с травинкой и попытался пощекотать меня ею. Но я все время думала о том, что мы делаем. Мы были у всех на виду. В «Гринвуде» не представлялось возможности уединиться, и я могла вообразить, как даже миссис Айронвуд глазеет на нас из окна, дожидаясь, чтобы мы сделали нечто такое, что она может посчитать неправильным.

Мы съели наши сандвичи, еще немного поговорили, а затем снова отправились гулять. Я показала Бо саму школу, библиотеку, главный зал, кафетерий. Все это время я чувствовала, что за нами наблюдают, за нами следят. Мне не хотелось вести Бо обратно в общежитие. Я радовалась, что мы смогли не встретиться с Жизель. Напоследок мы отправились к особняку Клэрборнов. Бо счел, что это внушительный старый дом, особенно из-за своего местоположения, когда деревья отделяют его от школы.

День клонился к вечеру, и мы направились обратно к общежитию и его машине, но по дороге обнаружили тропинку, ведущую в глубь леса, и Бо решил, что мы должны по ней пройти и посмотреть, куда она нас приведет. Я сначала сопротивлялась, потому что не могла отделаться от ощущения, что за нами наблюдают. Я даже оглянулась по сторонам – солнце на закате создавало немало тенистых уголков, – но никого не увидела и ничего не услышала. Поэтому я позволила Бо повести меня по тропинке. Мы шли все дальше и дальше через небольшой лесок, пока не услышали явственный шум воды, бьющейся о камни. Пройдя поворот, мы увидели маленький, но сильный поток, образующий водопад.

– Здесь очень красиво, – заметил Бо. – Ты здесь раньше не бывала?

– Нет, и никто об этом месте не говорил.

– Давай посидим немного. В любом случае я не тороплюсь вернуться в Новый Орлеан, – сказал Бо, и мне не понравилось, как он это произнес.

– А твои родители знают, что ты приехал сюда, чтобы увидеться со мной?

– Некоторым образом, – ответил он, улыбаясь.

– Что значит «некоторым образом»?

– Я сказал, что поеду прокатиться, – объяснил Бо, пожимая плечами.

– Просто прокатиться? Но ты доехал до Батон-Ружа!

– Но ведь я прокатился, разве не так? – спросил Бо со смехом.

– Ах, Бо, у тебя снова будут неприятности с родителями, ведь так?

– Пусть, раз я смог увидеть тебя, Руби. – Бо подошел ко мне, положил руки мне на плечи и прижался губами к моим губам. Здесь, в лесу, без посторонних глаз, он свободнее мог выразить свою нежность. Но я все-таки нервничала. Мы ведь оставались на территории «Гринвуда», и мое мрачное воображение рисовало мне Железную Леди, суетящуюся за деревом с биноклем. Бо почувствовал мое волнение, ощутил, как напряжено мое тело.

– Что случилось? Я думал, что тебе больше хочется видеть меня, – произнес он с видимым разочарованием.

– Дело не в тебе, Бо, а во мне. Мне неуютно здесь, даже когда ты рядом. Я все еще чувствую себя как будто… как говорил мой дедушка Жак, словно я наступила на спину спящего аллигатора.

Бо засмеялся.

– Здесь нет никого, кроме нас и птиц. – Он снова поцеловал меня. – Никаких аллигаторов. – Поцелуй в шею. – Давай развернем наш плед и немного отдохнем, – попросил он.

Я позволила ему взять одеяло у меня из рук и смотрела, как Бо расстилает его на траве. Он растянулся на нем и кивком позвал меня. Я снова оглянулась, и, пока я колебалась, Бо потянулся и, схватив меня за руку, притянул к себе.

В его объятиях я на мгновение забыла, где нахожусь. Наши поцелуи были долгими и страстными. Его ладони осторожно скользнули вверх по моим рукам и накрыли грудь. И вскоре пульсация моей крови уже соревновалась с грохотом воды по камням, звуки внутри меня стали такими же громкими, как звуки вокруг. Я чувствовала, как ласки Бо уносят меня прочь. Каждый поцелуй, каждое прикосновение прогоняли мрачную печаль из моих мыслей и смывали уныние с моего сердца, пока я целовала его с такой же страстью, как и он меня. Я ощущала его руки под своей блузкой, моя одежда летела прочь, чтобы мы стали ближе, чтобы кожа коснулась кожи, одно сердце билось рядом с другим. Я жадно открылась навстречу ему, и Бо был рядом, прикасался ко мне, обнимал меня, повторяя слова любви и клятв. Где-то в лесу застучал дятел. Его стаккато увеличивало темп, становилось громче, пока не зазвучало так, словно птица долбит все деревья в лесу. Водопад шумел рядом с нами. Мои стоны учащались, становились громче, пока мы оба утоляли наш голод, удовлетворяя друг друга всем нашим существом.

Когда все закончилось, я почувствовала, как по моим щекам текут слезы. Мое сердце билось с такой силой, что я боялась потерять сознание. Бо лежал на спине и вздыхал от удивления.

– А я-то думал, что футбол – это трудная штука, – пошутил он. Потом стал серьезным и посмотрел мне в глаза. – С тобой все в порядке?

– Да, – проговорила я, восстанавливая дыхание, – но, может быть, мы любим друг друга сильнее, чем могут вынести наши тела.

Бо рассмеялся.

– Я не могу думать о других объятиях, в которых я предпочел бы умереть.

Мы расправили одежду, пригладили друг другу волосы и направились обратно через лес. Я должна признать, что мне стало легче, я почувствовала себя счастливее, чем предполагала возможным после этих двух недель.

– Я так рада, что ты приехал ко мне, Бо. Я надеюсь, что у тебя не будет слишком больших неприятностей.

– Дело того стоит, – заверил он.

Мы попрощались возле его машины. Кое-кто из девочек смотрел на нас через окно вестибюля.

– Не могу поверить, что я ни разу не увидел Жизель за сегодняшний день, – заметил Бо.

– Знаю. Но все, на что она способна, это сделать кому-нибудь гадость. Я уверена.

Бо рассмеялся в ответ на мои слова. Мы быстро поцеловались. Потом я еще постояла, глядя ему вслед. Я развернулась, чтобы войти в общежитие только тогда, когда его машина совсем скрылась из виду. Потом, понурившись, направилась в общежитие.

– Тебе лучше поторопиться, – предупредила меня Сара Петерс, когда я вошла в здание.

– Почему?

– Мы только что узнали. Наше общежитие выбрали для необъявленной проверки. Железная Леди будет тут с минуты на минуту, – объяснила она.

– Проверки? А что проверять?

– Все. Комнаты, ванные, все. Ты же знаешь, что ей не нужен повод.

Когда я пришла в наш сектор, то обнаружила, что все девочки, и даже Жизель, безумно суетятся. Они все мыли и убирали. Каждая комната выглядела чистой и аккуратной. Саманта отлично поработала в нашей.

– Нас будут проверять в первую очередь, – сообщила мне Вики. – Директриса двигается по алфавиту.

– Как прошло свидание с Бо? – с порога своей комнаты поинтересовалась Жизель.

Я зыркнула на нее, мой гнев был еще очень сильным.

– Неужели ты за нами не шпионила? – спросила я. Сестра рассмеялась, но, как мне показалось, несколько нервно.

– У меня было чем заняться, – отрезала она и быстро ушла в свою комнату.

Приблизительно через полчаса действительно пришла миссис Айронвуд в сопровождении миссис Пенни и Деборы Пек, которая несла блокнот, куда записывала оценки и штрафные баллы, проставляемые директрисой. Проверка началась с комнаты Джеки и Кейт, потом они перешли к Жизель. Я ожидала услышать жалобы, но миссис Айронвуд появилась на пороге с выражением удовлетворения на лице. Она вошла в нашу комнату и огляделась.

– Добрый день, девочки, – поздоровалась она с Самантой и со мной. Моя соседка выглядела испуганной и смогла ответить что-то едва слышное. Миссис Айронвуд подошла к одному из туалетных столиков и провела пальцем по верхней кромке зеркала, потом взглянула на свою руку.

– Очень хорошо, – заметила она. – Я рада, что вы содержите свои комнаты в чистоте и считаете их своим домом. – Директриса открыла дверь шкафа, посмотрела на нашу одежду, кивнула, потом взглянула на мой туалетный столик. Железная Леди подошла к нему, открыла верхний ящик, заглянула в него и кивнула вновь. – Отлично все сложено, – заметила она. Саманта улыбнулась мне. Затем миссис Айронвуд нагнулась и открыла третий ящик. Она постояла с минуту, глядя в него, потом повернулась ко мне. – Это твой туалетный столик?

– Да, – подтвердила я. Директриса снова повернулась к ящику, нагнулась и достала оттуда бутылку рома. – Ты не могла спрятать это получше? – саркастически поинтересовалась она.

У меня приоткрылся рот. Я посмотрела на миссис Пенни, которая оглядывала меня с удивлением и разочарованием. Дебора Пек деланно улыбалась.

– Это не мое.

– Ты только что сказала, что это твой столик. Кто-то другой кладет свои вещи сюда?

– Нет, но…

– Следовательно, она твоя, – заявила директриса и протянула бутылку миссис Пенни. – Уберите это, – приказала она. – Десять штрафных очков, – сказала миссис Айронвуд Деборе. – Потом взглянула на меня. – Я решу, как тебя наказать. Тебе сообщат до конца дня. До этого момента ты должна оставаться в своей комнате.

Миссис Айронвуд развернулась и вышла. Миссис Пенни держала бутылку в руке настолько осторожно, насколько могла, обращаясь с ромом, как с ядом. Она покачала головой.

– Мне так стыдно за тебя, Руби.

– Это не моя бутылка, миссис Пенни.

– Так стыдно, – повторила экономка и вышла следом за директрисой и Деборой. Как только они ушли, все девочки нашего сектора бросились к нашей двери.

– Что она нашла? – спросила Джеки.

– Я уверена, что это всем известно, – сухо ответила я.

– Что известно? – спросила Жизель, выходя из-за ее спины.

– О бутылке рома, которую ты положила в мой ящик.

– Видите? Вот так всегда. Я виновата. Я здесь не одна, Руби. В твою комнату могли зайти и другие девочки из других комнат. Ты не пользуешься большой любовью в кампусе. Может быть, кто-нибудь тебе завидует.

– Кто-нибудь? – улыбаясь, повторила я.

– А может быть, – Жизель уперла руки в бока, – это твоя бутылка.

Я засмеялась и покачала головой.

– Интересно, что она с тобой сделает? – проговорила Саманта.

– Это неважно. Мне все равно, – ответила я, и это было правдой. Мне было все равно.

Перед самым ужином пришла миссис Пенни и сообщила, что этим вечером я должна вымыть все туалетные комнаты в школе. Главный смотритель будет ждать меня с мылом, водой и щеткой. Я должна делать это каждую субботу после ужина в течение месяца.

Я приняла наказание со спокойным смирением, что вызвало досаду Жизель и, с одной стороны, удивило, с другой стороны, произвело впечатление на других девочек. Они не услышали от меня жалоб, даже когда стало понятно, что я не смогу пойти в кино или на танцы. Я знала, что мистер Халл, главный смотритель, меня жалеет. Он даже начал выполнять за меня часть работы, и к моему приходу кое-что было уже сделано.

– Еще никогда эти туалетные комнаты так не выглядели по понедельникам, – сказал он мне.

И был прав. Стоило мне понять, что я не смогу избавиться от наказания без того, чтобы не навлечь на свою голову еще больших неприятностей, я решила работать с энтузиазмом, что сделало наказание выносимым. Я отмывала въевшиеся пятна, оттирала зеркала до солнечного сияния, так что на них не оставалось ни капельки грязи. В третью субботу я обнаружила, что кто-то засорил туалет, так что вода не проходила, а проливалась на пол. Это было омерзительно, и мистер Халл пришел мне на помощь и все вытер. Но все равно меня затошнило, и мне пришлось глотнуть свежего воздуха, чтобы мой ужин остался в желудке.

Через два дня, когда я проснулась, меня затошнило так, что пришлось бежать в ванную. Меня вырвало. Я решила, что у меня сильнейшая желудочная инфекция или я отравилась чистящей жидкостью, которой пользовалась при уборке туалетных комнат. Во второй половине дня тошнота появилась снова, так что мне пришлось отпроситься с занятий и отправиться в медпункт.

Миссис Миллер, школьная медсестра, усадила меня и попросила рассказать обо всех симптомах. Она выглядела очень озабоченной.

– Я устаю больше, чем обычно, – призналась я, когда миссис Миллер спросила меня об этом.

– Ты заметила, что у тебя участилось мочеиспускание?

Я с минуту подумала.

– Да, – согласилась я, – это так.

Медсестра кивнула.

– Что еще?

– Как-то раз у меня закружилась голова. Я просто шла, и вдруг все завертелось вокруг меня.

– Понимаю. Я уверена, что ты следишь за своими месячными и хотя бы предполагаешь, когда они должны быть.

Мое сердце остановилось на мгновение.

– У тебя была задержка? – быстро спросила женщина, заметив выражение моего лица.

– Да, но… со мной такое случалось и раньше.

– Ты последнее время смотрела на себя в зеркало? Не заметила ли ты каких-нибудь изменений в своем теле, особенно в груди? – спросила она.

Я видела проступившие новые кровеносные сосуды, но сказала ей, что посчитала их признаками моего продолжающегося развития. Медсестра покачала головой.

– Ты уже достаточно развилась, – заметила она. – Я боюсь, что все указывает на то, что ты беременна, Руби, – объявила миссис Миллер. – Только ты знаешь, существует ли такая возможность. Это правда?

Я почувствовала себя так, словно женщина вылила на меня ушат ледяной воды. На мгновение все мое тело обмякло, мускулы на лице окаменели. Я не могла ответить. Не думаю, что мое сердце вообще продолжало биться. Как будто я превратилась в камень прямо на глазах миссис Миллер.

– Руби? – снова спросила она. И я начала плакать.

– Ах, моя дорогая, – произнесла миссис Миллер, – бедняжка ты моя.

Она обняла меня за плечи, подвела к одной из кроватей и велела мне лечь и отдохнуть. Помню, как я лежала там, отчаянно жалея себя, ненавидя Рок, проклиная Судьбу. Я все спрашивала себя, почему любовь так прекрасна, если она смогла сделать со мной такое. Казалось, что со мной сыграли жестокую шутку, хотя, разумеется, винить я могла только саму себя. Я даже не обвиняла Бо, понимая, что была в силах сказать «нет», оттолкнуть его, но предпочла не делать этого.

Немного позже, когда слезы несколько утихли, миссис Миллер пододвинула стул к кровати и села рядом со мной.

– Мы обязаны известить семью, – проговорила она. – Это очень личное дело, тебе и твоей семье придется принять важное решение.

– Прошу вас, – взмолилась я, хватая ее за руку, – не говорите никому.

– Я не скажу никому, кроме твоей семьи и, естественно, миссис Айронвуд.

– Нет, пожалуйста. Я не хочу, чтобы кто-нибудь сейчас узнал.

– Я не могу этого сделать. Это слишком большая ответственность, дорогая. Конечно, после первого шока твоя семья поддержит тебя, и вы сможете принять правильное решение.

– Решение? – Мне казалось, что есть только один путь – самоубийство или в крайнем случае бегство.

– Либо родить ребенка, либо сделать аборт, либо информировать отца… Таковы решения. Так что, как видишь, это слишком большая ответственность – держать все в секрете. Другие должны знать. Если мы им не сообщим, то это будет безответственность и мне придется отвечать. В самом лучшем случае меня просто уволят.

– Я не хочу этого, миссис Миллер. Я уже и так в ответе за одного человека, потерявшего работу в этой школе. Я не хочу еще одной судьбы на моей совести. Разумеется, делайте то, что вы должны, и не беспокойтесь обо мне, – сказала я.

– Ну-ну, милая. Мы все будем волноваться за тебя. Знаешь, другие девушки тоже попадали в такое положение. Это еще не конец света, хотя тебе сейчас, вероятно, кажется именно так. – Женщина улыбнулась. – С тобой все будет в порядке. – Миссис Миллер похлопала меня по руке. – А теперь отдыхай. Я сделаю то, что должно быть сделано, и сделаю это тайно.

Медсестра ушла, а я осталась лежать там, надеясь, что потолок рухнет мне на голову, и проклиная тот день, когда я решила уехать с протоки.

Около часа спустя миссис Миллер вернулась вместе с миссис Айронвуд. Директриса сообщила мне, что Дафна послала за мной машину. Когда она говорила, я смогла заметить, что в ее глазах мелькают искорки удовлетворения.

– Вставай и отправляйся в общежитие. Собери вещи, все свои вещи. Назад в «Гринвуд» ты не вернешься, – скомандовала Железная Леди.

– Хоть что-то хорошее получилось из всего этого, – откликнулась я.

Миссис Айронвуд вспыхнула ярким румянцем и расправила плечи.

– Меня это не удивляет. Ты бы все равно разрушила свою жизнь, это только вопрос времени. С людьми твоего сорта всегда так, – бросила она и вышла, прежде чем я смогла ответить.

В любом случае мне теперь было все равно. Смешно, но Жизель оказалась права: «Гринвуд» – это ужасное место, пока эта женщина руководит им и управляет здесь делами. Я вышла из здания и отправилась в общежитие, чтобы собрать вещи. К середине дня я уже почти все упаковала, когда во время перерыва на ленч прибежала Жизель. Она ворвалась в наш сектор, громко окликая меня по имени. Когда сестра увидела мои собранные чемоданы, опустевшие шкаф и ящики туалетного столика, она открыла рот.

– Что происходит? – спросила Жизель, и я рассказала ей. Впервые она лишилась дара речи. Сестра села на мою постель.

– Что ты собираешься делать?

– А что я могу сделать? Я еду домой. Автомобиль скоро будет здесь.

– Но это нечестно. Ты оставляешь меня здесь совсем одну.

– Совсем одну? С тобой остальные девочки, да ты и не хотела никогда иметь со мной ничего общего, Жизель. Мы сестры, но большую часть времени мы были чужими друг другу.

– Я не останусь здесь, не останусь, – настаивала она.

– Это дело твое и Дафны, – ответила я.

Вне себя от гнева Жизель вышла из моей комнаты и отправилась звонить. Она не вернулась, чтобы собрать вещи, поэтому я поняла, что мачеха отклонила ее просьбу. Во всяком случае, сейчас.

Через полчаса вошла миссис Пенни, ее лицо выглядело болезненным, и сообщила мне, что пришла машина. Она искренне горевала обо мне и помогла мне отнести мои вещи в лимузин.

– Ты меня очень разочаровала, – сказала экономка. – И миссис Айронвуд тоже.

– Миссис Айронвуд не разочарована, миссис Пенни. Вы работаете на людоеда. Когда-нибудь вы признаетесь в этом самой себе, и тогда вы тоже уедете.

– Уехать? – женщина выглядела так, словно собиралась засмеяться. – Но куда я поеду?

– Куда-нибудь, где люди не лицемерят, заботятся друг о друге, где вас не оценивают только в зависимости от вашего счета в банке, где не преследуют талантливых и милых людей, подобных мисс Стивенс, за их честность и заботу.

Миссис Пенни смотрела на меня какое-то время, а затем с серьезным выражением лица, какого я у нее никогда не видела, проговорила:

– Такого места нет, но, если ты его найдешь, пошли мне открытку и напиши, как туда добраться.

Она оставила меня и пошла обратно к общежитию, чтобы вернуться к своим обязанностям суррогатной матери для всех этих девочек. Я села в лимузин, и машина тронулась.

Я даже не оглянулась назад.

Когда мы приехали, Эдгар вышел и помог шоферу отнести мои вещи ко мне в комнату. Он сообщил, что Дафны нет.

– Но мадам приказала, чтобы вы оставались дома и ни с кем не разговаривали до ее возвращения, – сказал дворецкий. Я размышляла, знает ли он, почему я вернулась домой. Эдгар знал, что произошло нечто ужасное, но ничем не обнаруживал, известны ли ему подробности. Вот Нина другое дело. Она лишь взглянула на меня, когда я вошла в кухню, чтобы поздороваться с ней, и проговорила:

– Ты теперь с ребенком, дитя.

– Дафна тебе сказала.

– Она бушевать и кричать так громко, что ее наверняка слышать мертвые в своих могилах на кладбище святого Людовика. Потом она приходить сюда и говорить мне сама.

– Это моя вина, Нина.

– Чтобы появляться ребенок, надо двое, – заметила кухарка. – Это не только твоя ошибка.

– Ах, Нина, что я буду делать? Я не только совершаю ошибки, разрушающие мою жизнь, но и поступаю так, что рушится жизнь других людей.

– Кто-то могущественный вредить тебе. Ни один из талисманов Нины не остановить его, – задумчиво произнесла женщина. – Тебе лучше идти в церковь и просить о помощи святого Михаила. Он тот, кто помогать тебе справиться с твоими врагами, – посоветовала она.

Мы услышали, как открылась и закрылась парадная дверь и каблуки Дафны громко зацокали по коридору. Тут же пришел Эдгар.

– Мадам Дюма вернулась, мадемуазель. Она ждет вас в кабинете, – сообщил он.

– Я бы лучше встретилась с дьяволом, – пробормотала я.

Глаза Нины округлились от страха.

– Чтобы ты этого больше не говорить, слышишь? У нечистого большие уши.

Я вошла в кабинет. Дафна сидела за столом и говорила по телефону. Она приподняла брови, когда я вошла, и кивком указала мне на кресло перед столом, а сама продолжала разговор.

– Она уже дома, Джон. Я могу немедленно послать ее к вам. Я полагаюсь на вашу осторожность. Разумеется. Я очень ценю это. Спасибо.

Мачеха медленно опустила трубку на рычаг и выпрямилась. К моему удивлению, она покачала головой и улыбнулась.

– Должна признаться, – начала Дафна, – я всегда ожидала, что передо мной в подобном положении окажется Жизель, а не ты. Несмотря на твое происхождение, у нас с твоим отцом сложилось впечатление, что ты разумнее, рассудительнее и определенно умнее. Но, – продолжала она, – как ты теперь знаешь, большая ученость не делает тебя лучше, верно?

Я попыталась сглотнуть слюну, но не смогла.

– Какая ирония. Я, у которой есть все права родить ребенка, дать ему или ей все самое лучшее, не смогла зачать, а ты, как кролик, просто пошла и сделала ребенка со своим приятелем так играючи, словно перекусила на ходу. Ты всегда говорила, как нечестно это, да как нечестно то. А как тебе нравится то, с чем мне пришлось столкнуться? Мне пришлось принять тебя в этом доме, ты стала членом семьи, а теперь ты еще и беременна, на что совершенно не имела права. И я должна тобой заниматься.

– Я не хотела, чтобы это случилось, – сказала я. Дафна откинула голову назад и засмеялась.

– Сколько раз, с тех пор как Ева зачала Каина и Авеля, женщины повторили эту глупую фразу? – Ее глаза превратились в темные щелки. – А что, по-твоему, должно было произойти? Ты думаешь, что можешь распалиться, как коза или обезьяна, и распалить так же своего дружка и даже не платить за последствия? Ты думала, что ты – это я?

– Нет, но…

– Никаких но, – отрезала Дафна. – Ущерб, как говорится, уже нанесен. И теперь, как всегда, мне приходится исправлять ошибки, все улаживать. Когда твой отец был жив, все происходило точно так же. Автомобиль у дверей, – продолжала она. – Шоферу даны инструкции. Тебе ничего не нужно. Просто выходи и садись в машину, – скомандовала мачеха.

– Куда я поеду?

Она с минуту смотрела на меня.

– Один из моих друзей – доктор в больнице за городом. Он тебя ждет. Джон сделает тебе аборт и, если не будет никаких непредвиденных осложнений, отправит обратно домой. Ты проведешь несколько дней наверху, пока придешь в себя, а потом вернешься в общественную школу здесь. Я уже начала составлять историю для прикрытия. Смерть твоего отца довела тебя до такой депрессии, что ты не можешь больше жить вдали от дома. Последнее время ты постоянно ходила здесь с вытянутой физиономией. Люди поверят.

– Но…

– Я уже сказала тебе, никаких но. А теперь не заставляй доктора ждать. Он оказывает мне очень деликатную услугу.

Я встала.

– И еще одно, – добавила Дафна. – Не пытайся звонить Бо Андрису. Я только что вернулась из его дома. Родители Бо почти так же расстроены его поведением, как я твоим, и они решили отослать его из города до конца школьного года.

– Отослать? Куда?

– Очень далеко, – ответила мачеха. – Он будет жить во Франции у родственников и там ходить в школу.

– Во Франции!

– Совершенно верно. Я думаю, Бо рад, что это единственное наказание, которое ему придется понести. Если он только поговорит с тобой или напишет тебе, а родители это обнаружат, его лишат наследства. Так что, если хочешь сломать жизнь и ему, попробуй с ним поговорить. А теперь отправляйся, – добавила Дафна устало. – В первый и последний раз я покрываю тебя. С этого момента ты одна будешь разбираться со всем, что натворишь. Иди! – скомандовала она, указывая рукой на дверь, ее длинный указательный палец вонзился в воздух. Мне показалось, что мачеха воткнула его в мое сердце.

Я повернулась и пошла прочь. Не останавливаясь, я вышла из дома и села в машину. Никогда еще я не чувствовала себя более обескураженной и потерянной. Мне казалось, что события развиваются самостоятельно и уносят меня с собой. Я была похожа на человека, у которого не осталось выбора. Как будто сильное течение несется вниз по протоке, тащит меня в моей пироге, и, как бы я ни старалась повернуть в другом направлении, мне это не удается. Мне оставалось только сидеть и позволить воде нести меня к определенному концу.

Я закрыла глаза и не открывала их, пока не услышала слов шофера:

– Мы приехали, мадемуазель.

Дорога заняла не меньше получаса, и теперь мы оказались в маленьком городке. Все магазины были закрыты. Зная Дафну, я ожидала, что меня привезут в дорогую современную больницу, но машина остановилась возле темного, ветхого здания. Оно никак не походило на клинику или офис врача.

– Мы приехали по верному адресу? – спросила я.

– Мне велели привезти вас сюда, – ответил водитель. Он вышел из машины и открыл мне дверцу. Я медленно вышла. Задняя дверь в доме распахнулась, и на пороге появилась мрачная женщина, чьи волосы цветом и видом напоминали мочалку.

– Сюда, – скомандовала она, – быстро.

Подойдя ближе, я заметила на ней униформу медсестры. У женщины были очень тонкие руки и очень широкие бедра, так что создавалось впечатление, что нижнюю часть туловища приставили от другого тела. На подбородке у нее красовалась родинка, из которой росли вьющиеся волоски. Она раздраженно поджала толстые губы.

– Поторапливайся, – бросила женщина.

– Где я? – спросила я.

– А как ты думаешь? – отозвалась она и отступила в сторону, давая мне дорогу. Я осторожно вошла. Задняя дверь выходила в длинный, тускло освещенный коридор со стенами полинявшего желтого цвета. Пол выглядел изношенным и грязным.

– Это… больница? – спросила я.

– Здесь кабинет доктора, – ответила женщина. – Заходи в первую дверь справа. Врач сейчас к тебе выйдет.

Она прошла впереди меня и скрылась в другой комнате слева. Я открыла дверь в первую комнату справа и увидела смотровое кресло. Его покрывал кусок бумажной простыни. Справа располагался металлический столик, на нем – лоток с инструментами. У дальней стены прилепилась раковина с чем-то таким, что выглядело, как уже использованные инструменты, плавающие в воде. Стены комнаты покрывала такая же тускло-желтая краска, как и в коридоре. Ни картин, ни табличек, ни даже окна. Но была еще одна дверь. Она открылась, и появился высокий худой человек с кустистыми бровями и тонкими смоляными волосами, коротко подстриженными по бокам, но пышно украшавшими его макушку. На нем был светло-голубой костюм хирурга.

Мужчина взглянул на меня и кивнул, но не поздоровался. Вместо этого он подошел к умывальнику и стал мыть руки щеткой.

– Садись в кресло, – сказал врач, стоя ко мне спиной.

Пришла мрачная женщина и начала раскладывать хирургические инструменты. Доктор обернулся и посмотрел на меня. Он вопросительно поднял брови.

– В кресло, – повторил мужчина, указывая на него кивком.

– Я думала… что меня привезут в больницу, – возразила я.

– В больницу? – Врач перевел взгляд на сестру, та молча покачала головой. Она не подняла на него глаз и не взглянула на меня. – Ты в первый раз, так? – спросил он.

– Да, – ответила я, мой голос дрогнул. Сердце тяжело билось, я почувствовала, как капли пота выступили на лбу и шее.

– Что ж, это не займет много времени, – сообщил хирург. Его медсестра взяла инструмент, напомнивший мне ручное сверло дедушки Жака. У меня засосало под ложечкой.

– Это ошибка, – настаивала я. – Предполагалось, что я поеду в больницу.

Я отступила назад, качая головой. Ни доктор, ни сестра даже не представились мне.

– Это ошибка, – повторила я.

– Послушай, юная леди. Я оказываю услугу твоей матери. Я оставил свой дом, бросил ужин, чтобы приехать сюда. У меня нет времени для глупостей.

– Глупость – это то, что привело тебя сюда, – проговорила мрачная женщина, нахмурившись. – Любишь кататься, люби и саночки возить, – добавила она. – Садись в кресло.

Я затрясла головой.

– Нет, это неправильно, нет, – повторила я, попятилась к двери и нащупала ручку.

– У меня нет времени, – предупредил доктор.

– Мне все равно. Это неправильно. – Я развернулась и распахнула дверь. В одну секунду я промчалась по длинному коридору к выходу. Шофер все так же сидел за рулем, надвинув фуражку на глаза и запрокинув голову. Он спал. Я забарабанила в стекло, Шарль подпрыгнул.

– Отвезите меня домой! – закричала я.

Шофер быстро вышел из машины и открыл мне заднюю дверь.

– Мадам сказала мне, что вы вернетесь через некоторое время, – сконфуженно объяснил он.

– Увезите меня, – приказала я. Он пожал плечами, но сел в машину и тронулся с места. Через несколько минут мы снова были на хайвее. Я оглянулась назад, на темный, мрачный город. Мне казалось, что я пережила ночной кошмар.

Но когда я вновь взглянула вперед, реальность того, что меня ожидает, бросилась мне в лицо, словно порыв ураганного ветра. Дафна будет вне себя. Она сделает мою жизнь еще более несчастной. Мы приближались к развилке. Стрелка на щите показывала налево к Новому Орлеану, но была и стрелка направо – к Хуме.

– Остановитесь! – приказала я.

– Что? – Шофер нажал на тормоз и обернулся. – Что теперь, мадемуазель? – спросил он.

Я колебалась. Казалось, вся моя жизнь промелькнула передо мной: бабушка Катрин, поджидающая, когда я вернусь из школы, подбегу к ней с разлетающимися в стороны косичками, обниму ее и постараюсь рассказать ей как можно быстрее обо всем, чему я научилась в школе и что там делала. Вот Поль в пироге выплывает из-за излучины и машет мне рукой, и я бросаюсь вниз по берегу, чтобы присоединиться к нему, корзинка для пикника висит у меня на руке. Последние слова бабушки Катрин, мои обещания. Вот я ухожу, чтобы сесть в автобус до Нового Орлеана. Мой приезд в особняк в Садовом районе. Нежные, любящие глаза отца, радость на его лице, когда он понял, кто я… Все это пронеслось передо мной в одно мгновение.

Я открыла дверцу машины.

– Мадемуазель?

– Просто возвращайтесь в Новый Орлеан, Шарль, – велела я шоферу.

– Что? – недоверчиво переспросил он.

– Передайте мадам Дюма… передайте ей, что она наконец от меня избавилась, – сказала я и направилась в сторону Хумы.

Смущенный Шарль ждал. Но когда я скрылась в темноте, он уехал, и блестящий лимузин умчался без меня, огоньки его задних фонарей становились все меньше и меньше, пока не исчезли совсем. Я осталась одна на хайвее.

Год назад я покинула Хуму, полагая, что еду домой.

Истина оказалась в том, что именно сейчас я возвращалась в единственный дом, который у меня был.

18

ПОЧЕМУ Я?

Я шла в темноте, и слезы ручьем текли по моим щекам. Легковые машины и грузовики проезжали мимо меня, некоторые сигналили, но я шла все дальше и дальше, пока не добралась до бензоколонки. Она была закрыта, но за ней нашелся телефон-автомат. Я набрала номер Бо и молилась, чтобы ему удалось уговорить родителей позволить ему остаться в Новом Орлеане. Когда прозвучал гудок, я вытерла слезы со щек и затаила дыхание. Трубку снял Гартон, дворецкий в доме Андрисов.

– Я могу поговорить с Бо? Прошу вас, Гартон, – быстро произнесла я.

– Мне очень жаль, мадемуазель, но месье Бо здесь нет, – ответил он.

– А вы не знаете, где он или когда вернется? – спросила я с отчаянием в голосе.

– Месье Бо сейчас направляется в аэропорт, мадемуазель.

– Сегодня вечером? Он улетает сегодня вечером?

– Oui,[14] мадемуазель. Сожалею. Вы оставите сообщение, мадемуазель?

– Нет, – еле слышно ответила я. – Ничего передавать не нужно. Merci beaucoup,[15] Гартон.

Я медленно повесила трубку на рычаг и прислонилась головой к аппарату. Бо уезжает раньше, чем нам удалось попрощаться. Почему он просто не сбежал и не пришел ко мне? Я задала себе этот вопрос, но потом сообразила, насколько неразумным и глупым был бы такой поступок. Что было бы хорошего в том, чтобы предать свою семью и свое будущее?

Я глубоко вздохнула и выпрямилась. Темные облака, скрывавшие луну, разошлись, и бледный свет озарил дорогу, белая разметка превратилась в тропинку из костей, ведущую в еще большую темноту. Я подумала, что уже приняла решение. Теперь ничего не остается, как привести его в исполнение. Я снова отправилась в путь.

Гудок грузовика, раздавшийся за моей спиной, заставил меня оглянуться как раз в тот момент, когда его водитель затормозил и остановился. Он выглянул в окно, перегнувшись через сиденье пассажира, и посмотрел на меня.

– Какого черта ты делаешь здесь, на хайвее, среди ночи? – спросил мужчина. – Ты что, не знаешь, как это опасно?

– Я иду домой, – ответила я.

– И куда это?

– В Хуму. Водитель захохотал.

– Ты что, собираешься добраться до Хумы пешком?

– Да, сэр, – откликнулась я жалобным голосом. Я сообразила, сколько миль мне надо пройти, только тогда, когда он меня высмеял.

– Что ж, тебе повезло. Я еду через Хуму. – Шофер открыл мне дверцу. – Залезай сюда. Давай, – добавил он, так как я колебалась, – а то передумаю.

Я поставила ногу на ступеньку, взобралась на сиденье и закрыла дверцу.

– Ну и почему же девчонка твоего возраста одна бредет по хайвею? – спросил мужчина, не отрывая глаз от дороги. На вид ему было лет пятьдесят, в его темно-каштановых волосах проступила седина.

– Я просто решила вернуться домой, – ответила я. Водитель повернулся и посмотрел на меня, потом понимающе кивнул.

– У меня дочь примерно твоего возраста. Она однажды сбежала. Ушла миль за пять, а потом до нее дошло, что за еду и крышу над головой надо платить и незнакомым людям как правило на тебя плевать. Дочка галопом бросилась назад, как только один мерзавец сделал ей непристойное предложение. Улавливаешь, о чем я?

– Да, сэр.

– То же самое могло случиться с тобой сегодня ночью, пока ты брела одна по пустой дороге. Твои родители небось с ума сходят от беспокойства. Теперь-то ты понимаешь, какого дурака сваляла?

– Да, сэр, понимаю.

– Отлично. Ладно, к счастью, ничего плохого не случилось, но в следующий раз, когда тебе захочется сбежать туда, где, по-твоему, травка позеленее, тебе лучше сесть, посидеть и подумать о том, что у тебя есть, – посоветовал он.

Я улыбнулась.

– Обязательно так и сделаю, – пообещала я.

– Ничего плохого не случилось, – повторил он. – Честно говоря, когда я был приблизительно в твоем возрасте… нет, – продолжил водитель, снова посмотрев на меня, – думаю, даже помоложе… я сам сбежал из дому. – Он рассмеялся, вспомнив об этом, и начал рассказывать мне свою историю. Я поняла, что водить грузовик на дальние расстояния очень одиноко, и этот милый человек подобрал меня, чтобы у него была компания, а заодно и сделал доброе дело.

К тому времени как мы въехали в Хуму, я уже узнала о том, как он и его семья уехали из Техаса, где он ходил в школу, как он женился на женщине, которую любил с детства, как построил собственный дом и как стал водителем грузовика. Шофер даже не сообразил, как долго говорил, пока не остановил машину.

– Черт побери! Мы уже приехали, а я даже не спросил твоего имени, верно?

– Меня зовут Руби, – ответила я. А потом, чтобы подчеркнуть мое возвращение, добавила: – Руби Ландри, – потому что для жителей Хумы я была из семьи Ландри. – Спасибо, – поблагодарила я водителя.

– Все в порядке. Подумай дважды, прежде чем снова решишь сбежать и стать жительницей большого города, слышишь?

– Обязательно. – Я вышла из машины, посмотрела, как грузовик тронулся с места и скрылся за поворотом, а потом пошла домой. Легкой походкой проходя по знакомым улицам, я вспоминала, как часто мы с бабушкой Катрин приходили вместе в город, навещали ее подруг. В памяти всплыл один такой случай. Тогда понадобились ее знания знахарки. Люди любили и уважали ее. Неожиданно мысль о возвращении в нашу избушку на курьих ножках, когда бабушки там уже нет, показалась мне ужасной, тем более в перспективе была стычка с дедушкой Жаком. Поль рассказал мне о нем много грустных историй.

Я остановилась возле телефона-автомата и набрала еще мелочи в моей сумочке. На этот раз я позвонила Полю. Подошла его сестра Жанна.

– Руби? – сказала она. – Не может быть! Я так давно с тобой не разговаривала. Ты звонишь из Нового Орлеана?

– Нет, – ответила я.

– Где ты?

– Я… здесь.

– Здесь? Это замечательно. Поль! – крикнула девушка. – Подойди к телефону. Это Руби, и она здесь!

Через секунду я услышала его теплый любящий голос, который был мне так отчаянно нужен, чтобы дать мне покой и надежду.

– Руби? Ты здесь?

– Да, Поль. Я вернулась домой. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее по телефону, но я хочу, чтобы ты все знал.

– Ты возвращаешься в хибару? – недоверчиво спросил мой сводный брат.

– Да. – Я объяснила, где нахожусь, и он велел мне не трогаться с места.

– Ты и моргнуть не успеешь, как я буду там, – пообещал Поль. И действительно, мне показалось, что не прошло и нескольких минут, как его машина остановилась рядом со мной, и возбужденный Поль выскочил из нее. Мы обнялись, крепко вцепившись друг в друга.

– Произошло что-то ужасное, так? Что сделала Дафна на этот раз? Или это была Жизель? Что они обе могли сделать такого, что ты вернулась назад? – спросил Поль, заметив, что у меня нет с собой багажа. – Что ты сделала? Сбежала?

– Да, Поль, – ответила я, разражаясь слезами. Он усадил меня в машину и обнимал меня, пока я не смогла говорить. Ему это все, вероятно, показалось бредом сумасшедшего, потому что я стала рассказывать все подряд, мешая одно с другим, говоря о том, что со мной произошло, включая и то, что Жизель подложила бутылку рома в мою комнату. Но когда я описывала мою беременность и мясника-доктора в грязном кабинете, лицо Поля побелело, а затем залилось краской гнева.

– Она хотела сделать это с тобой? Ты правильно поступила, что сбежала. Я рад, что ты вернулась.

– Не знаю, что я теперь буду делать. – Я вытерла слезы и сделала глубокий вздох. – Я просто хочу сейчас вернуться в нашу хибарку.

– Твой дедушка…

– Что с ним такое?

– Он в последнее время совсем спился. Вчера, когда я проезжал мимо, он делал подкоп под переднюю стену, что-то кричал и махал руками. Мой отец говорит, что Жаку теперь не хватает денег, чтобы заливать в себя виски, и что у него белая горячка. Отец считает, что это почти конец. Все удивляются, что твой дед держится так долго, Руби. Не знаю, должен ли я везти тебя туда.

– Я должна вернуться в лачугу, Поль. Теперь это мой единственный дом, – произнесла я решительно.

– Знаю, но… ты обнаружишь там полный бедлам, я уверен. Это разобьет тебе сердце. Мой отец говорит, что твоя бабушка, должно быть, переворачивается в гробу.

– Отвези меня домой, Поль, пожалуйста, – попросила я.

Он кивнул.

– Ладно, сейчас отвезу, – согласился Поль. – Но я буду за тобой присматривать, Руби. Клянусь, что буду.

– Я знаю об этом, Поль, но не хочу быть обузой тебе или кому-нибудь другому. Я вернусь к той работе, что мы делали вместе с бабушкой Катрин, так что я смогу продержаться.

– Глупости, – заметил мой брат. Он завел мотор. – Я получаю больше, чем мне нужно. Я же говорил тебе, что я теперь управляющий. Я уже утвердил план строительства моего собственного дома. Руби…

– Не говори о будущем, Поль. Прошу тебя. Я больше в него не верю.

– Ладно, – ответил он. – Но у тебя все будет отлично, пока я рядом. Я обещаю, на это ты можешь рассчитывать, – похвастался он.

Я улыбнулась. Поль выглядел очень повзрослевшим. Он всегда был более зрелым и ответственным, чем остальные ребята его возраста, и его отец без колебаний доверил ему важную работу.

– Спасибо, Поль.

Не думаю, что я могла каким-то образом подготовить себя к тому, как выглядела теперь наша лачуга и участок вокруг нее. Мне повезло, что я приехала ночью и кое-чего просто не увидела, но я заметила глубокие ямы, выкопанные перед домом. Когда мой взгляд упал на галерею, то выяснилось, что она накренилась, многие столбики треснули или сломались, пол местами провалился. Сердце у меня упало. Одно из окон фасада было выбито. Бабушка Катрин расплакалась бы, увидев подобное.

– Ты уверена, что хочешь войти туда? – спросил Поль, когда машина остановилась.

– Да, Поль, я уверена. Не важно, как дом выглядит сейчас. Когда-то это был наш с бабушкой дом.

– Ладно, я войду вместе с тобой и посмотрю, как там дедушка Жак. Он может тебя и не вспомнить, в его-то состоянии, – заявил Поль. – Осторожно, – предупредил он, когда мы вступили на галерею. Доски громко скрипели. Дверь запищала на заржавевших петлях и грозила упасть, стоило нам ее открыть. В доме пахло так, словно все обитатели болота нашли здесь себе уголок для жилья.

На старом кухонном столе стояла единственная горящая лампа. Ее слабое пламя судорожно мигало, так как ветер беспрепятственно гулял по лачуге, налетая сквозь распахнутые окна в задней части дома.

– Сюда слетелась вся мошкара с протоки, я уверен, – сказал Поль.

На кухне был жуткий беспорядок. На полу, под столами и стульями, на кухонном столике валялись пустые бутылки из-под виски. В раковине громоздилась грязная посуда с присохшими остатками еды, на полу тоже были разбросаны протухшие куски. Некоторые из них выглядели так, словно пролежали здесь несколько недель, если не месяцев. Я взяла фонарь и прошла по нижним комнатам.

Гостиная оказалась не в лучшем состоянии. Стол перевернут, так же как и кресло, на котором раньше всегда сидела и вечерами дремала бабушка Катрин. Здесь тоже громоздились пустые бутылки. Пол был вымазан грязью, сажей и болотной зеленью. Мы услышали, как кто-то суетливо забегал по стенам.

– Вероятно, крысы, – отметил Поль. – Или, по крайней мере, мыши-полевки. Может быть, даже енот.

– Дедушка! – окликнула я.

Мы прошли в заднюю часть дома, поискали, потом поднялись наверх по лестнице. Я подумала, что те усилия, которые пришлось прилагать дедушке Жаку, чтобы подняться сюда, сберегли второй этаж от разрушения и грязи, от которых пострадали комнаты внизу. Комната с ткацким станком не очень изменилась, как и наши с бабушкой Катрин бывшие спальни, хотя все, что можно было открыть и осмотреть, было вскрыто и обследовано. Дедушка отодрал местами даже панели на стенах.

– Где он может быть? – спросила я. Поль пожал плечами.

– В одном из баров, вероятно, выпрашивает выпивку, – предположил он. Но когда мы снова спустились вниз, то услышали дребезжащие стоны дедушки Жака в задней части дома. Мы торопливо прошли туда и увидели деда. Голый, но облепленный грязью, он размахивал над головой джутовым мешком и повизгивал, словно охотничья собака, увидевшая дичь.

– Отойди, – посоветовал мне Поль. – Жак! – позвал он. – Жак Ландри!

Дед перестал размахивать мешком и стал всматриваться в темноту.

– Кто там? Воры, грабители, вот я вам!

– Никаких воров. Это Поль Тейт.

– Тейт? Держись отсюда подальше, слышишь? Я тебе ничего не отдам. Убирайся. Это мое богатство. Я его заработал. Я его нашел. Я рыл, рыл и наконец нашел его, понял? Прочь, прочь, а не то получишь камнем по уху. Прочь! – снова заорал он, но сам отступил назад.

– Дедушка! – крикнула я. – Это я, Руби. Я вернулась домой.

– Кто? Кто это?

– Это Руби. – Я сделала шаг вперед.

– Руби? Нет. Меня нельзя в этом обвинять. Нет. Мы нуждались в деньгах. Не ругайте меня. Не надо меня бранить. Катрин, не ругай меня! – завопил дед. Потом, прижав к груди свой мешок, он побежал к каналу.

– Дедушка!

– Пусть идет, Руби. Из-за виски он стал сумасшедшим.

Мы снова услышали крики деда, а потом раздался плеск воды.

– Поль, он утонет.

Мой сводный брат с минуту подумал.

– Дай мне фонарь, – сказал он и пошел за дедом. Я услышала новый плеск и крики.

– Жак! – крикнул Поль.

– Нет, это мое! Мое! – раздался ответ деда. Потом еще плеск, и все затихло.

– Поль? – Я подождала, а потом отправилась сквозь тьму, мои ноги утопали в мягкой болотной грязи. Я побежала на свет и нашла Поля, смотревшего в воду.

– Где он? – спросила я громким шепотом.

– Не знаю. Я… – Он искоса посмотрел на меня, а потом показал мне.

– Дедушка! – крикнула я.

Тело дедушки Жака выглядело как толстое бревно, качающееся на воде. Оно ударилось о какие-то камни, а потом его подхватило течение и понесло, пока тело не запуталось в кустах, торчащих из воды.

– Нам лучше сходить за помощью, – предложил Поль. – Пошли.

Меньше чем через час пожарные выловили труп деда из воды. Он все еще цеплялся за свой мешок, но вместо богатств там были лишь старые заржавевшие банки.

Могла ли я вернуться домой при более кошмарных обстоятельствах? Несмотря на ужасные поступки дедушки Жака и на то, что он стал такой одиозной фигурой, я не могла не вспоминать его таким, каким он был во времена моего детства. Порой он смягчался. Я приходила в его хижину на болоте, и дед рассказывал мне о протоке так, словно это его лучший друг. Когда-то о нем ходили легенды. Не было в округе лучшего охотника. Он умел читать следы на болоте, знал время прилива и отлива, знал, когда пойдут лещи, где спят аллигаторы, где свернулись клубком змеи.

Тогда ему нравилось рассказывать о своих предках, о мерзавцах, устроивших ад на Миссисипи, о знаменитых игроках и пиратах на плоскодонках. Бабушка Катрин говорила, что все это лишь плод его воображения, но мне было неважно, все ли в этих рассказах правда или нет. Мне просто нравилась его манера преподносить свои истории, поглядывая на испанский мох и попыхивая своей трубкой из кукурузного початка, когда он говорил быстро и громко, лишь иногда делая паузу, чтобы глотнуть из своего кувшина. У него всегда находилось для этого оправдание. То ему надо прочистить горло от сажи, которая летает в воздухе на болоте, то прогнать простуду. Иногда ему просто требовалось согреть горло.

Несмотря на разрыв между бабушкой Катрин и дедом после того, как он договорился продать Жизель семье Дюма, когда-то они по-настоящему любили друг друга. Я сразу почувствовала это. Даже бабушка в один из своих более спокойных дней признала, что дед был невероятно красивым, мужественным молодым человеком, околдовавшим ее изумрудно-зелеными глазами и загорелой кожей. Он был к тому же отличным танцором, отплясывавшим на балах лучше остальных.

Но у времени есть способность выводить на поверхность тот яд, что есть внутри нас. Дьявол, угнездившийся в сердце деда Жака, вылез и изменил его, или, как любила говорить бабушка Катрин, «превратил его в то, что он есть, – в негодяя, принадлежащего тем существам, что ползают и плавают».

Может быть, дед обратился к виски для того, чтобы не видеть, во что он превратился, и не смотреть на свое отражение, когда он наклонялся через борт пироги и глядел в воду. Как бы там ни было, демоны внутри него нашли себе дорогу и в конце концов утащили его в воду, которую Жак Ландри когда-то так любил, обожал и на которую даже молился. Протока, на берегу которой он прожил свою жизнь, потребовала эту жизнь себе.

Я оплакивала человека, которым дед был, когда в него влюбилась бабушка Катрин. И мне казалось, что точно так же она оплакивала его, когда ее Жак перестал быть таким.

Несмотря на мольбы Поля, я настояла на том, чтобы остаться в хибаре. «Если я не пересилю себя в первую же ночь, то найду причины не делать этого и в дальнейшем», – подумала я. После того как все ушли и я попрощалась с Полем и пообещала ему дождаться его утром, я поправила мою старую кровать и устроилась, как смогла, поудобнее. Я легла и мгновенно заснула, настолько была измучена.

Не прошло и часа после восхода солнца, как все старые подруги бабушки Катрин узнали о моем возвращении. Они решили, что я приехала присматривать за дедушкой Жаком. Я встала рано и начала уборку в доме, первым делом принявшись за кухню. Еды почти не было, но вскоре начали приходить бабушкины подруги, и каждая хоть что-то мне принесла. Естественно, всех шокировал вид дома. Никто из них не заходил сюда после смерти бабушки и моего отъезда. Акадийские женщины приходят человеку на помощь, как члены одной семьи, если он в этом нуждается. Не успела я оглянуться, как все они уже скоблили стены и полы, выбрасывали мусор, стирали пыль с мебели, мыли окна. На моих глазах выступили слезы радости. Никто не расспрашивал меня, где я была и чем занималась. Я вернулась, мне нужна их помощь, и только это имело значение. Наконец-то я снова почувствовала себя дома.

Пришел Поль, нагруженный вещами, которые мне послали его родители, и тем, в чем, он знал, я буду нуждаться. Брат прошелся по домику с молотком и гвоздями и прибил все недостающие половицы, которые только смог найти. Потом взял лопату и начал засыпать десятки ям, выкопанных дедушкой Жаком в поисках клада, зарытого, по его мнению, бабушкой Катрин. Я видела, как женщины следят за его работой и перешептываются, улыбаясь и поглядывая на меня. Если бы они только знали правду, подумала я, если бы они только знали. Но некоторые секреты надо хранить в сердце. Есть люди, которых мы любим и хотим защитить.

Похоронили дедушку Жака быстро и просто. Отец Раш посоветовал мне провести погребение как можно скорее.

– Ты же не захочешь, чтобы к тебе в дом пришли такие, как Жак Ландри, Руби. Ты же знаешь, этим людям только дай повод напиться и устроить скандал. Лучше проводи его одна и сама помолись за него.

– Вы отслужите по нему мессу, святой отец? – спросила я.

– Это мы сделаем. Наш Господь имеет достаточно сострадания, чтобы простить даже человека, павшего так низко, как Жак Ландри. В любом случае не нам его судить, – добавил он.

После похорон подруги бабушки Катрин вернулись в дом и только тогда начали задавать вопросы о том, как я жила после смерти бабушки. Я сказала им, что навещала родственников в Новом Орлеане, но скучала по протоке. Это не было неправдой, и этого оказалось достаточно, чтобы удовлетворить их любопытство.

Поль бродил по дому и участку, доделывая то, что еще оставалось, пока женщины проводили вечерние часы за разговорами. Он дождался, пока все они не пожелали мне спокойной ночи, продолжая улыбаться и шушукаться на его счет.

– Ты знаешь, о чем они думают, – сказал мне сводный брат, когда мы наконец остались одни. – Что ты вернулась ко мне.

– Знаю.

– Что ты будешь делать, когда уже станет заметно?

– Еще не знаю, – ответила я.

– Самое простое – выйти за меня замуж, – твердо заявил Поль, в его голубых глазах светилось столько надежды.

– Ах, Поль, ты же знаешь, что это невозможно.

– Почему нет? Единственное, что нам запрещено, это иметь собственных детей, но нам теперь и не нужно. Наш ребенок уже внутри тебя, – сказал он.

– Поль, будет неверным даже думать об этом. И твой отец…

– Мой отец ничего не скажет, – отрезал Поль. И я не могла вспомнить, когда в последний раз видела его таким рассерженным и мрачным. – А если и скажет, то ему придется признаться при всех, какие грехи он совершил. Я сделаю твою жизнь счастливой, Руби. Честное слово. Я буду богат. Я уже выбрал участок земли, на котором построю дом. Может быть, он не будет таким роскошным, как тот особняк, в котором ты жила в Новом Орлеане, но…

– Ах, да не нужны мне богатства и роскошные дома, Поль. Я как-то уже говорила тебе, что ты должен найти себе жену, с которой у тебя будет своя семья. Ты заслужил собственную семью.

– Ты моя семья, Руби. Ты всегда была моей семьей. Я отвернулась, чтобы Поль не увидел моих слез. Я не хотела обидеть его.

– Неужели ты не можешь любить меня, не имея от меня детей? – спросил он. Его слова прозвучали как мольба.

– Поль, дело не только в этом…

– Ты любишь меня, разве нет?

– Я люблю тебя, но я не думала о тебе так, как тебе хочется, с тех пор… с тех пор, как мы узнали правду о нас.

– Но ты можешь снова начать думать о нас иначе, – с надеждой произнес он. – Ты вернулась и…

Я покачала головой.

– Есть что-то еще, верно?

Я кивнула.

– Ты все еще любишь этого Бо Андриса, хотя он сделал тебе ребенка и бросил тебя, так? Так? – требовательно спросил Поль.

– Да, Поль, думаю, это так.

Мгновение он смотрел на меня, потом вздохнул.

– Что ж, это ничего не меняет. Я всегда буду в твоем распоряжении, – твердо пообещал мой сводный брат.

– Поль, не заставляй меня пожалеть о том, что я вернулась.

– Конечно, этого не будет, – заверил он. – Что ж, мне лучше пойти домой. – Поль направился к двери. Остановился и снова посмотрел на меня. – Но ты знаешь, что они все равно будут так думать, правда, Руби?

– Как?

– Что ребенок мой, – сказал он.

– В нужное время я скажу правду.

– Они тебе не поверят, – настаивал Поль. – Как Ретт Батлер сказал в «Унесенных ветром»: «Честно говоря, дорогая, я не дам за это и гроша».

Он рассмеялся и вышел, оставив меня более смущенной, чем обычно, и более напуганной тем, что приготовило для меня будущее.

Я снова почувствовала себя дома быстрее, чем это казалось мне возможным. Всю неделю я проводила в прядильной комнате наверху, превращая хлопок в одеяла, которые продавала в киоске на улице. Из пальмовых веток я делала шляпы, а из дубовой коры – корзины. Я не так хорошо готовила гумбо, как это делала бабушка Катрин, но я старалась, и у меня получалось вполне прилично, чтобы продавать его во время ленча. Я работала по вечерам, а по утрам сидела в киоске. Я думала о том, чтобы заняться живописью, но в настоящий момент у меня не было ни одной свободной минуты. Поль первым обратил на это внимание.

– Ты так много работаешь, чтобы обеспечить себя, что у тебя не остается времени развивать свой талант, Руби, а это грех, – заметил он.

Я не ответила, так как знала, что у него на уме.

– Мы бы отлично ужились вместе, Руби. Ты бы снова стала обеспеченной женщиной, смогла бы заняться тем, чем тебе захочется. У нас будет няня для ребенка и…

– Поль, не надо, – попросила я. У меня задрожали губы, и он быстро сменил тему, так как ни за что на свете мой сводный брат не сделал бы ничего такого, что заставило бы меня заплакать или опечалило бы.

Недели складывались в месяцы, и скоро я почувствовала себя так, словно никогда не уезжала отсюда. Вечерами я сидела на галерее и смотрела на случайные машины или любовалась луной и звездами, пока не появлялся Поль. Порой он приносил губную гармошку и играл одну-две мелодии. Если музыка звучала слишком печально, Поль вскакивал на ноги и, пританцовывая, начинал играть что-нибудь поживее, заставляя меня смеяться.

Я частенько гуляла вдоль канала, как делала это в детстве. Лунными вечерами на болоте сверкала паутина, ухали совы, аллигаторы грациозно скользили по шелковистым водам. Как-то раз я наткнулась на одного из них, заснувшего на берегу, и осторожно обошла его стороной. Я знала, что хищник чувствует мое присутствие, но он едва приоткрыл глаза.

Только к началу пятого месяца моя беременность стала заметной. Никто ничего не сказал, но взгляд каждого надолго задерживался на моем животе. Я поняла, что превратилась в основную тему для послеполуденных разговоров. Дело кончилось тем, что меня навестила делегация женщин, возглавляемая подругами бабушки Катрин – миссис Тирбодо и миссис Ливоди. Последней явно предоставили право говорить от имени всех.

– Руби, мы пришли сюда, потому что теперь больше некому выступить в твою защиту, – начала она.

– Я сама могу защитить себя, когда потребуется, миссис Ливоди.

– Может быть, и так. Ты внучка Катрин Ландри, и я уверена, что ты можешь это сделать. Но тебе не помешает, если кто-нибудь из старых крикуний будет рядом с тобой, – продолжала пожилая женщина. Она повернулась к своим товаркам, те кивнули в ответ. На их лицах была написана решимость.

– И с кем же нам надо поговорить, миссис Ливоди?

– Мы собираемся поговорить с человеком, который несет ответственность, – ответила она, наклоняясь ко мне, – вот с кем. Нам кажется, что мы все знаем этого молодого человека. Он из достаточно обеспеченной семьи.

– Прошу прощения у всех вас, – ответила я, – но тот молодой человек, о котором вы думаете, не является отцом моего ребенка.

Круглые глаза, открытые рты.

– Тогда кто же это? – поинтересовалась миссис Ливоди. – Или ты не можешь сказать?

– Он живет не здесь, миссис Ливоди. Этот молодой человек из Нового Орлеана.

Женщины переглянулись со скептическим видом.

– Ты защищаешь отца ребенка от ответственности, Руби. Это не принесет ничего хорошего ни тебе, ни крошке, – вступила в разговор миссис Тирбодо. – Твоя бабушка не позволила бы тебе сделать это, уверяю тебя.

– Я знаю, – ответила я и улыбнулась, представив себе, как бабушка Катрин читает мне подобное нравоучение.

– Тогда позволь нам пойти с тобой и помочь тебе заставить этого молодого человека исполнить свой долг, – быстро произнесла миссис Ливоди. – Если в нем есть хоть капля порядочности, он поступит, как подобает.

– Я не обманываю вас. Он живет не здесь. – Я постаралась вложить в свои слова максимум искренности, но женщины лишь покачали головами и с сожалением посмотрели на меня.

– Мы пришли к тебе, Руби, только для того, чтобы ты знала – когда наступит время сделать все, как следует, мы будем рядом с тобой, – заявила миссис Тирбодо. – Ты хочешь доктора или знахаря? Знахарь живет на окраине Морган-сити. Он приедет навестить тебя.

Мысль о том, чтобы довериться другому знахарю вместо бабушки Катрин, не понравилась мне.

– Я обращусь к доктору, – сказала я.

– Счета должен оплатить ты сама знаешь кто, – прокомментировала миссис Ливоди, оглядываясь на других. Ее подруги согласно кивнули.

– Со мной все будет в порядке, – пообещала я им. Женщины ушли, уверенные в том, что их предположения оказались правдой. Поль, конечно же, оказался прав. Он знал наших соседей лучше, чем я. Но это была моя ноша, нечто такое, с чем мне предстояло жить и справляться самостоятельно. Разумеется, я думала о Бо и гадала, слышал ли он хоть что-нибудь обо мне.

И, словно подслушав мои мысли, Жизель прислала мне через Поля письмо.

– Оно пришло сегодня после обеда, – сообщил мне брат, когда принес его. Я готовила на кухне гумбо с креветками. Я вытерла руки и села.

– Моя сестра мне написала? – Я от удивления улыбнулась и вскрыла конверт. Поль стоял в дверях, наблюдая за тем, как я читаю.

«Дорогая Руби!

Держу пари, что ты и не мечтала получить от меня письмо. Самое большее, что я написала за свою жизнь, это скучный доклад о старых английских поэтах, да и его за меня наполовину сделала Вики.

Как бы там ни было, я нашла старые письма Поля в твоем шкафу, когда Дафна разрешила мне взять из твоей комнаты все, что мне захочется, прежде чем она отдаст оставшееся бедным. Мачеха велела Марте Вудс вычистить твою комнату и закрыть ее. Она сказала, что для нее тебя больше не существует. Разумеется, ей предстоит еще решить проблему с завещанием. Как-то вечером я подслушала их разговор с Брюсом об этом. Бристоу предложил ей выкинуть тебя из завещания. На это потребуется множество юридических процедур и может расстроить их собственные планы, так что пока ты все еще Дюма.

Я знаю, ты, вероятно, гадаешь, почему я пишу тебе из Нового Орлеана. Представляешь, Дафна сдалась и разрешила мне вернуться домой и ходить в местную школу. А знаешь почему? По «Гринвуду» распространились слухи о твоей беременности. Интересно, каким образом? Во всяком случае, это стало позором, и Дафна не смогла этого вынести, особенно когда я начала звонить ей днем и ночью, чтобы рассказать, что говорят девочки, как на меня смотрят учителя, что думает миссис Айронвуд. Так что мачеха капитулировала и позволила мне вернуться домой, где твой секрет отлично сохраняется.

Дафна всем рассказала, что ты просто сбежала на протоку к своим акадийцам, без которых ты так скучала. Разумеется, все теряются в догадках по поводу Бо».

«Держу пари, что ты думаешь о нем, так?» – написала она внизу страницы. Создавалось впечатление, что сестра не собирается мне больше ничего сказать.

Как похоже на Жизель, подумала я, она дразнит меня даже в письме. Я перевернула страницу и обнаружила продолжение.

«Бо до сих пор во Франции, где ему отлично живется. Месье и мадам Андрис рассказывают всем о его успехах и о том, что их сын будет учиться там в университете. Судя по всему, он встречается с очень богатой француженкой, одной из тех, чья семья ведет свой род от Луи Наполеона.[16]

В прошлом месяце я получила от него письмо, в котором он умолял меня сообщить ему хоть что-нибудь о тебе. Как раз сегодня я написала ему, что не знаю, где ты. Что я пытаюсь разыскать тебя и пишу одному из твоих акадийских родственников, но, как я слышала, ты вышла замуж по местному обычаю – на плоту посреди болота, змеи и пауки у твоих ног.

Ах, да, совсем забыла. Перед моим отъездом из «Гринвуда» у меня в общежитии был посетитель. Ты наверняка знаешь, о ком речь. Это Луи. Молодой человек очень мил и красив. Его сердце разбилось, когда он узнал, что ты ждешь ребенка и что ты сбежала на болота, чтобы жить среди твоих акадийцев. Он принес какие-то ноты, которые надеялся отослать тебе, так что я пообещала сообщить ему, если узнаю, по какому адресу тебе можно писать.

Но ведь обещания для того и существуют, чтобы их не выполнять, правда?

Шучу. Не знаю, услышу ли я о тебе когда-нибудь снова и дойдет ли до тебя мое письмо. Надеюсь, что ты его получишь и ответишь мне. Очень мило иметь знаменитую сестру. Я тут веселюсь от души, придумывая о тебе разные истории.

Почему ты не сделала так, как хотела Дафна, и просто-напросто не избавилась от ребенка? Видишь, что из этого получилось.

Твоя любимая сестра-близнец Жизель».

– Плохие новости? – спросил Поль, когда я опустила письмо и выпрямилась. В моих глазах стояли слезы, но я улыбнулась.

– Ты же знаешь, что моя сестра всегда старается причинить мне боль, – произнесла я сквозь слезы.

– Руби…

– Жизель плетет интриги. Она просто сидит и думает… как бы посильнее ранить Руби? А потом она пишет письмо. Вот и все. Так поступает Жизель. Очень просто.

Слезы потекли сильнее. Поль бросился ко мне и обнял.

– Ах, Руби, моя Руби, пожалуйста, не плачь.

– Все в порядке, – ответила я, стараясь дышать ровнее. – Со мной все будет хорошо.

– Жизель что-то написала о нем, правда? – догадался Поль. Я кивнула. – Это может и не быть ложью, Руби.

– Знаю.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Я взглянула ему в лицо и увидела, что его глаза полны любви и сострадания. Вероятно, я никогда не найду никого более преданного, но на его предложение я не могла согласиться. Это было бы нечестно по отношению к Полю.

– Со мной все будет в порядке. Спасибо, Поль, – поблагодарила я, вытирая слезы.

– Такая молодая женщина, как ты, и одна здесь, беременная, – пробормотал он. – Меня это беспокоит.

– Ты же знаешь, что все будет хорошо, – успокоила его я. Поль дважды возил меня к доктору, только подтвердив слухи о том, что мой ребенок от него. В нашем маленьком обществе люди быстро узнают новости, но это не волновало моего сводного брата даже после того, как я рассказала ему о визите бабушкиных подруг.

В течение второй половины седьмого и первой половины восьмого месяца Поль заходил ко мне ежедневно, иногда по нескольку раз. Только на восьмом месяце живот у меня по-настоящему вырос, мне стало тяжело. Я никогда не жаловалась Полю, но раза два по утрам он заходил так, что я его не видела, застал мои стоны и вздохи, когда я хваталась за поясницу. К этому времени я переваливалась при ходьбе, словно утка.

Когда врач сказал, что не может точно указать дату родов, но это произойдет вскоре, Поль решил оставаться на ночь в моем доме. Я всегда могла найти его или кого-нибудь другого в течение дня, но он боялся, что все могло произойти ночью.

Однажды после обеда, в начале моего девятого месяца, пришел Поль. Его лицо горело от возбуждения.

– Все говорят, что на нас должен обрушиться ураган, – объявил он. – Я хочу, чтобы ты отправилась в мой дом.

– Ой, нет, Поль, я не могу этого сделать.

– Здесь небезопасно, – заметил он. – Взгляни на небо. – Брат указал на тускло-красный закат, затянутый тонкой дымкой облаков. – Чувствуется даже запах урагана, – добавил он. Воздух стал горячим и липким, легкий бриз, дувший целый день, не стихал.

Но я не могла идти к нему в дом и быть с его семьей. Я боялась взглядов его отца и матери, мне было перед ними стыдно. Они наверняка осуждали меня за то, что я вернулась и стала причиной всех этих слухов.

– Мне будет хорошо здесь, – заверила я Поля. – Мы и раньше не уходили отсюда в грозу.

– Ты так же упряма, как твой дед, – заявил Поль. Он сердился на меня, но я не собиралась двигаться с места. Вместо этого я вошла в дом и приготовила нам ужин. Поль пошел в машину, чтобы послушать радио. Метеорологи давали страшный прогноз. Мой брат вернулся и стал закрывать все, что только возможно. Я поставила на стол две чашки гумбо, но, как только мы сели, ветер завыл громче. Поль выглянул из окна во двор, посмотрел на каналы и тяжело вздохнул. Быстро появилось темное грозовое облако, видны были приближающиеся полосы сильного ливня.

– Вот оно, – объявил он. И, казалось, всего несколько секунд спустя ударили дождь и ветер. Вода лилась на крышу, выискивая малейшую щель. Ветер пронесся по дому, перебирая оторванные доски. Мы слышали, как что-то взлетает в воздух, падает, разбивается о стены дома с таким грохотом, словно вот-вот пробьет их. Я вскрикнула, вбежала в гостиную, свернулась на диване. Поль метался по дому, закрывая и привязывая все, что только мог, но ураган пробирался внутрь, сметая все с полок и столов и даже перевернув стул. Мне казалось, жестяная крыша сейчас улетит, оставив нас в пасти бушующей стихии.

– Нам надо было уйти! – крикнул Поль. Я всхлипывала, обняв себя за плечи. Поль сдался, прекратил ловить вещи, подошел ко мне и обнял меня. Мы сидели рядом обнявшись, прислушиваясь к тому, как воющий, грохочущий ветер с корнем вырывает деревья.

Вдруг, также быстро, как началась, буря прекратилась. Мертвая тишина разлилась над протокой. Тьма отступила. Я отдышалась, а Поль отправился посмотреть на нанесенный ущерб. Мы оба выглянули из окна и в шоке покачали головами при виде вывороченных из земли деревьев. Мир вокруг выглядел перевернутым вверх тормашками.

Но глаза Поля стали совсем круглыми, как только маленький голубой просвет над нами стал исчезать.

– Мы оказались в центре урагана, – воскликнул он. – Назад, назад.

Хвост урагана настиг нас, сметая все и завывая, словно рассерженное гигантское существо. На этот раз дом дрогнул, стены затрещали, окна распахнулись, осколки стекла разлетелись в разные стороны.

– Руби, дом сейчас рухнет на нас! – крикнул Поль. Мысль о том, чтобы выйти на улицу, ужаснула меня. Я вырвалась из его рук и побежала по направлению к кухне, но наступила в лужу, образовавшуюся из-за дыры в крыше, и поскользнулась. Я упала лицом вниз, успев лишь выставить вперед руки, чтобы не разбить нос об пол. И все-таки я тяжело рухнула на живот. Боль почти распяла меня. Я перевернулась на спину и закричала. Поль тут же оказался рядом и попытался меня поднять.

– Я не могу, Поль, не могу… – запротестовала я. Ноги словно налились свинцом, я не могла ни пошевелить ими, ни поднять их. Брат попытался подхватить меня, но я оказалась мертвым грузом, слишком тяжелой для него. Он тоже начал скользить по мокрому полу. И в это мгновение я ощутила самую острую боль в моей жизни. Словно кто-то взял нож и провел от пупка вниз. Я вцепилась Полю в плечо.

– Поль! Ребенок!

Его лицо затопил самый настоящий ужас. Он повернулся к двери, как будто собирался пойти за помощью, потом сообразил, что это невозможно. У меня отошли воды.

– Начались роды!

Ветер продолжал сотрясать дом. Легкая крыша стонала, какая-то ее часть улетела и ударилась о столб.

– Тебе придется помочь мне, Поль! Уже слишком поздно!

Меня не покидала уверенность, что я потеряю сознание, а может, и умру на полу хижины. Как можно вынести такие муки и остаться в живых? Я терялась в догадках. Волны боли накатывали одна за другой, схватки становились все чаще и чаще, пока я не почувствовала движение ребенка. Поль встал на колени рядом со мной. Его глаза так широко открылись, что я подумала, они сейчас вылезут из орбит. Он недоверчиво качал головой.

Я даже не слышала бури и не понимала, что происходит вокруг нас. Казалось, я то ныряю в забытье, то выныриваю, пока последним усилием не вытолкнула ребенка. Поль восторженно воскликнул, дитя было у него на руках.

– Это девочка! – закричал он. – Девочка!

Врач объяснил мне насчет пуповины, я проинструктировала Поля, и он обрезал и перевязал ее. И тут моя дочка начала громко плакать. Поль передал ее мне. Я все так же лежала на полу, и буря продолжала бушевать, хотя и не столь яростно, и дождь все так же стучал по крыше.

Поль принес мне подушки, я села и взглянула на маленькое личико, повернувшееся ко мне, уже ищущее любви, безопасности и покоя.

– Она красавица, – сказал Поль.

Ливень превратился в дождик, потом чуть заморосил, и наконец слабые лучи заходящего солнца пробились сквозь облака и, пройдя через окно, озарили теплым светом меня и ребенка. Я поцеловала девочку.

Мы выжили. Мы будем вместе.

ЭПИЛОГ

Удивительно, но избушка на курьих ножках бабушки Катрин пережила то, что все на протоке называли сильнейшим ураганом за многие десятилетия. Многим повезло меньше, и их дома унесло ливнем или разрушило ветром. Дороги были усеяны сломанными ветками и сорванными листьями. Все выглядело так, словно понадобится много дней, если не недель, чтобы вернуться к некоему подобию нормальной жизни.

Но как только все узнали о рождении моего ребенка, меня навестили подруги бабушки Катрин. Каждая принесла какую-то вещь, которая могла мне понадобиться.

– Как ее зовут? – спросила миссис Ливоди.

– Перл, – ответила я и рассказала женщинам о том самом сне, в котором кожа моей дочки цветом напоминала жемчуг.[17] Мои слушательницы закивали головами, не сводя глаз с ребенка, на их лицах было написано понимание. В конце концов, я ведь внучка Катрин Ландри. Со мной должны были происходить мистические вещи.

Поль постоянно находился в моем доме. Он приходил каждый день, с руками, полными подарков для девочки и для меня. На другой день после бури мой сводный брат привел с собой рабочих с фабрики, и они починили то, что смогли. Когда пришли женщины, Поль хлопотал в доме и на участке.

– Очень мило, что он делает все для тебя, – заметила миссис Тирбодо, – но ему следовало бы признать свою ответственность, – прошептала она. Не имело никакого смысла протестовать или объясняться, хотя мне и было жаль и Поля, и его семью. Как бы это ни выглядело, он не соглашался держаться в стороне.

По вечерам после ужина я сидела в старой качалке бабушки Катрин, держа Перл на руках и укачивая ее. Поль лежал на полу на галерее, подложив руку под голову, во рту травинка, и расточал мне комплименты – как хорошо я забочусь о ребенке и как замечательно готовлю. Я знала, к чему ведут все эти разговоры, но делала вид, что не понимаю.

Как-то раз, через несколько недель после рождения Перл, Поль принес еще одно письмо от Жизель. Оно оказалось короче предыдущего, но куда болезненнее.

«Дорогая Руби,

Ты не ответила на мое письмо, но это сделал Поль. Я сказала Дафне, где ты и что у тебя родился ребенок. Но она не хочет ничего об этом слышать. Я собиралась все рассказать Бо при первой же встрече, но я только что узнала, что он не вернется из Европы. Бо останется там и будет учиться на врача. И, как я уже писала, он влюблен в дочку то ли графа, то ли герцога, живущую в настоящем замке.

Дафна и Брюс объявили о дне своей свадьбы. Вот было бы здорово, если бы ты появилась с ребенком на руках! Я тебе сообщу обо всем подробно. Я знаю, что ты умираешь от желания узнать, что здесь происходит, хотя и делаешь вид, что тебе все равно.

Почему ты мне не напишешь? Я бы прочитала твое письмо Дафне. Мне только что пришла в голову забавная мысль. Кроме того, что я теперь тетя, но и Дафна с чисто теоретической стороны – бабушка. Я напомню ей об этом, когда она будет со мной недостаточно любезна. Спасибо. Наконец-то ты сделала что-то такое, что я могу оценить. Шучу.

Интересно, увидимся ли мы еще когда-нибудь?

Твоя любимая сестра-близнец

Жизель».

– Зачем ты ей написал, Поль? – спросила я.

– Я думал, твоей семье следует узнать о тебе и…

– И ты хотел, чтобы Бо узнал, верно? – настойчиво спросила я. Он пожал плечами. – Теперь это не имеет значения, – потерянно сказала я.

– Значит, ты на самом деле вернулась домой? Ты собираешься остаться?

– А куда еще я могу пойти? Куда идти нам с Перл?

– Тогда позволь мне создать для тебя дом здесь, – взмолился он.

– Не знаю, Поль, – ответила я. – Дай мне хорошенько все обдумать.

– Отлично, – откликнулся он, ободренный тем фактом, что я сразу не отказала ему.

Этим вечером, после того как Поль ушел, я сидела на галерее и слушала уханье совы. Перл спала в доме, довольная и на данный момент в безопасности. Но я потратила немало времени, чтобы совершить полный круг, и я знала, что мир вокруг – это не приятное место, где тебя будут только баюкать. Он жесток и холоден, груб и полон трагических случайностей. Очень хорошо, когда за тобой есть кому присмотреть, защитить тебя, дать тебе тепло и чувство безопасности. Разве грешно желать этого и иметь это, если не для себя самой, то для дочки? Такими были мои мысли.

«Бабушка, – прошептала я. – Дай мне знак. Помоги мне сделать правильный выбор, пойти теперь верной дорогой».

Сова прекратила ухать, когда болотный ястреб сделал круг и опустился перед домом. Он сделал несколько шагов и повернулся ко мне. В свете луны я увидела, что его обведенные желтым кругом глаза устремлены на меня. Птица подняла крылья, словно приветствуя меня, и исчезла в темноте с такой же быстротой, с какой появилась. Я знала, что хищник уселся где-то на ветке и продолжает наблюдать за домом, за мной, за ребенком.

И в глубине моего сердца я знала, что это бабушка Катрин здесь, рядом со мной. Ее шепот доносится до меня вместе с бризом, наполняя меня надеждой. Я сделаю правильный выбор.

Примечания

1

Акадийцы – здесь потомки французских переселенцев в Америке, депортированные англичанами в 1755–1760 гг. в Луизиану. – Прим. перев.

2

Здесь: заболоченный рукав Мексиканского залива. – Прим. перев.

3

От франц. etouffee – приготовленное на пару. – Прим. перев.

4

1 фут = 30,48 см, 1дюйм = 2,54 см. – Прим. перев.

5

1 фунт = 0,453 кг. – Прим. перев.

6

По-английски первая часть слова «оргазм» звучит как слово «руда». – Прим. перев.

7

Мученик, принявший смерть в Армении. Праздник – 19 апреля. – Прим. перев.

8

Мера жидких и сыпучих тел в США = 3,78 л. – Прим. перев.

9

Большое спасибо (фр.). – Прим. перев.

10

Так у автора. Ранее была Сьюзен. – Прим. перев.

11

Боже мой (фр.). – Прим. перев.

12

Прошу вас (фр.). – Прим. перев.

13

Не так ли? (фр.) – Прим. перев.

14

Да (фр.) – Прим. перев.

15

Большое спасибо (фр.) – Прим. перев.

16

Имеется в виду Лун Наполеон Бонапарт или Наполеон III (1808–1873), французский император в 1852–1870 гг., племянник Наполеона I. – Прим. перев.

17

Pearl – жемчужина (англ.). – Прим. перев.

Content

Вирджиния Эндрюс
Свет в ночи

ПРОЛОГ

1 ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

2 ЕЩЕ ДАЛЬШЕ ОТ ПРОТОКИ

3 ОБРЕТЕНИЕ ДРУГА

4 СТОРОЖ СЕСТРЕ СВОЕЙ

5 ГРУСТНЫЕ МЕЛОДИИ

6 НЕОЖИДАННОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ

7 ТАК МНОГО ПРАВИЛ

8 ПОДОЗРЕНИЯ

9 ДРУГ В БЕДЕ

10 ОПЯТЬ СИРОТА

11 МАСКИ СБРОШЕНЫ

12 ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

13 ЛОЖНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

14 НЕОЖИДАННЫЕ ПОДАРКИ

15 КУПЛЕНО И УПЛАЧЕНО

16 СМЕЛЫЙ ВЫЗОВ

17 НОЧНОЙ КОШМАР, СТАВШИЙ ЯВЬЮ

18 ПОЧЕМУ Я?

ЭПИЛОГ

Примечания