Шифман Фаня Давидовна

Отцы Ели Кислый Виноград. Второй Лабиринт

Фаня Давидовна Шифман

ОТЦЫ ЕЛИ КИСЛЫЙ ВИНОГРАД

Цветомузыкальные сны многовитковой Ракушки в трёх лабиринтах

ВТОРОЙ ЛАБИРИНТ

СЕГОДНЯ. Первый виток

1. Предрассветный контрапункт

Неожиданный прорыв

До полудня, когда солнце особенно назойливо било в окна, прорываясь сквозь неплотные занавески, к погруженному в работу Моти подошли Арпадофель с Пительманом. За их спинами маячил некто в огромных, закрывающих пол-лица тёмных непроницаемых очках, закутанный в необъятный плащ того же странного оттенка.

Моти внезапно охватил жгучий озноб: он почему-то решил, что это таинственный Ад-Малек, преобразивший облик на более пугающий — тем более оказавшись в жутковатой близости от него. Он даже не заметил, что этот некто ростом гораздо ниже Ад-Малека.

Усилием воли Моти отогнал от себя беспричинный страх: «Кажется, я заработался…» Троица несколько раз обошла вокруг компьютера. Затем они занялись внимательным и дотошным изучением громкоговорителей, долго и озабоченно качая головами.

Бесцеремонно вертясь за спиной Моти, странные визитёры не только не сказали ему ни слова, но и между собой ни слова не произнесли; казалось, вся троица общается между собой посредством им одним ведомой системы жестов и мимики. Было ясно, что главный разработчик их в данный момент совершенно не интересует. Моти к ним был не в претензии, наоборот: ему меньше всего хотелось, чтобы на пике напряжённости его отрывали от работы. Да и с Тимом не было никакой охоты лишний раз общаться.

Поэтому — пусть себе молча крутятся, только бы побыстрей закруглились со своими изысканиями и убрались подальше! Он не заметил, когда троица отошла от него и покинула помещение. Случайно подняв голову, он обнаружил, что за спиной никто не стоит и не дышит ему в уши, не сверлит взглядом затылок.

К концу рабочего дня к нему на рабочее место пришли уже упоминаемые шомроши.

Моти вспомнил, что ему уже случалось не раз видеть их в обществе Арпадофеля, когда тот, постреливая во все стороны левым глазом, шествовал коридорами «Лулиании».

Шомроши притащили, установили и подключили к компьютеру Моти новенькие мощные многополосные акустические системы класса HI-FI.

Прошло несколько дней. Моти, как всегда, сидел за компьютером. Он напряжённо вглядывался в постоянно меняющуюся картинку на экране, резким движением мышки и стремительным бегом пальцев по клавиатуре меняя музыкальные отрывки. Из новых звуковых систем его компьютера раздавались звуки одних и тех же пассажей силонофона, они звучали в одном и том же порядке то тише, то громче. Когда Моти резким движением вздымал и опускал левую руку на клавиатуру, только что прозвучавший пассаж перемещался из одного регистра в другой. Слышать это Моти было непривычно, но он испытывал удовлетворение от полученного, пусть и неожиданного, результата.

В самый разгар работы к нему подошёл Мезимотес, присел рядышком, осторожно положил руку на плечо и тихо сказал: «А не устроить ли нам с тобой маленькие кофейные посиделки?» — «Кофейные деловые посиделки — снова с колой или с коньячком под острые бурекасы?» — рассеянно усмехнулся Моти, продолжая вглядываться в экран. — Вдвоём?» — «Нет, Коба тоже будет…» — «А Пительман?» — напряжённо спросил Моти. — «Нет, Тимми не сможет — он сейчас очень занят своими специфическими и сложными акустико-электронными вопросами, и я не осмеливаюсь его тревожить», — сочувственно и многозначительно покачал головой босс. — «У меня тоже очень сложные вопросы. Ну, право же, шеф, не вовремя! Кажется, я как раз ухватил!..» — пробормотал Моти, не глядя на Мезимотеса и продолжая напряжённо вглядываться в экран и вслушиваться в еле слышные, скрежещущие по нервам синкопы на фоне тихих взвываний то нисходящих, то восходящих пассажей.

Темно-карие глаза его покраснели, были утомлёнными и вымученно-колючими, руки слегка дрожали. «Ничего, ничего, тебе полезно чуточку отдохнуть! Ты бы знал, каким ты усталым выглядишь! — прямо жалость берёт!.. Наш междусобойчик — тоже работа! Через полчаса я жду вас с Кобой в нашей беседке. Коба в курсе». Моти передёрнуло от отвращения…

* * *

Собрались в той же беседке, за тем же низеньким столиком, уставленным традиционным лёгким угощением. Наливая в стакан колу, Моти рассказывал, что уже сделано, высказывал кое-какие свои почти воплощённые идеи. Арпадофель, лениво постреливая левым глазом поверх его головы, неожиданно протянул ему свой пустой стакан. Попутно с важным видом он вставлял в его рассказ веские замечания и указания, в которых Моти уловил гораздо больше звонких и заумных, фанфарисцирующих словесных блоков, нежели смысла. Закончив свой рассказ, Моти устало откинулся на стуле, прикрыв глаза. Заговорил Мезимотес. Моти слушал вполуха — то же самое на их посиделках босс повторял каждый раз. Что-то фанфарическим шёпотом привычно сипел Арпадофель, постреливая густо-жёлтыми искрами во все стороны. Невольно воспринимая только фанфарисцирующие интонации Кобы, Моти ощущал странный холод в спине, как будто невидимые мурашки уже не просто шныряют туда-сюда под майкой, а оставляют на теле ледяные следы крохотных коготков. Стараясь не смотреть на зловеще косящего коротышку, он вытащил ноут-бук и продемонстрировал расширенный и изменённый вариант программы в действии.

Миней развалился в кресле и важно, удовлетворённо кивал. В голосе Моти сквозили устало-унылые нотки. Вдруг, слабо оживившись, он воскликнул: «Кстати… Я хочу обратить ваше внимание на кое-что. Я тут применил одну свою старую идейку. Пока что я не могу сказать точно, что там происходит, но что-то такое варится, это точно!.. Как раз перед приходом сюда я этим занимался. Я же говорил вам, шеф, что вот-вот ухвачу!..» — «Ухватишь, обязательно ухватишь! Ты у нас талант! Но таланту не мешает немножко развеяться! Ты пей, пей кофе, оно взбадривает, сил прибавляет!» — ласково улыбнулся Мезимотес, подмигнув сначала Моти, а потом, обернувшись, и Арпадофелю. «А что это за картинки мелькают в виртуальном небе? — строго спросил Коба, сверля правым неподвижным, словно стеклянным, глазом главного специалиста, — как будто облака показывают детские мультики. Нужно ли нам это?» — «Мультики и есть! Это я попробовал использовать рисунки моей дочери, её комиксы, — жгуче покраснел Моти. — Почему нет?» — «Действительно — почему нет!

Пусть на первых порах будет побольше положительных эмоций у посетителей новой «Цедефошрии»!

Ещё мы дадим концептуальный «Петек Лаван», квартет одной гребёнки — он у нас озвучит устье. Эта группа отлично вписывается в струю… Как и эти картинки А значит — то, что нам необходимо!» — поддержал Мезимотес.

Моти слабо улыбнулся: поддержка босса означала, что его дизайнерская идея оформления виртуальных небес «Цедефошрии» ширлиными облачатами не будет отвергнута. Он только спросил, как бы между прочим: «А что это за «Петек Лаван»?» — «А… не бери в голову… Военный ансамбль, квартет одной гребёнки, свежо и оригинально… Молодые ребята, очень многообещающие!.. Как раз в струю!.. — небрежно обронил Миней и с многозначительной ухмылкой прибавил: — Одна гребёнка — это всегда в струю!» Арпадофель недобро сощурил левый глаз, и губы его сложились в тонкую криво змеящуюся полоску: «Ага-а! У тебя ещё и дочка гениальная! Ну, конечно, почему бы не воспользоваться своими полномочиями и свободным доступом к нашему проекту, не пропихнуть своих деток… А не превращаем ли мы нашу «Цедефошрию» в семейный балаган?» — «Ну, что ты, Кобушка! Немножко, как ты называешь, балаганчика не помешает! Положительные эмоции при требуемой нам массовости охвата ой как необходимы! Особенно поначалу, пока народ привыкнет… Да и здесь же нигде не сказано, чьё художественное оформление используется для того или иного завитка.

Не можем же мы публиковать полный список дизайнеров, музыкантов, композиторов!

Из музыкантов мы обнародуем только Ад-Малека и Куку Бакбукини. С ними у нас контракт. Все знают, кто они такие! Ну, ещё Виви Гуффи! Их имена только прибавят популярности как-у-всехной «Цедефошрии»! Более никого мы, естественно, не рекламируем, даже авторы текстов у нас в тени. Виви Гуффи — он, и только он — в нашем представлении! — автор и музыки, и текстов! У нас никто не сможет снискать славы больше, нежели… э-э-э… с нашей точки зрения… он заслуживает. На всех желающих присосаться к нашему Проекту никаких премий не хватит! — добродушно усмехнулся Миней, при этом как-то странно, заговорщицки сверкнув глазами в сторону Арпадофеля. — А ты, Мотеле, не волнуйся — дадим тебе знатную премию, сможешь дочурке купить конфет, красивых туфелек…» И он густо захохотал. Моти от изумления чуть язык не проглотил: странные шутки пошли у босса…

Больше о деле не говорили. Миней выставлял на стол всё новые и новые сорта коньяка, но Моти сидел, задумавшись, в основном помалкивал и почти не пил, а только пару раз пригубил из своей рюмочки. Миней удивился, но ничего не сказал.

Его немного беспокоил усталый, измочаленный вид этого известного в «Лулиании» красавца и умницы. Арпадофель поигрывал своим бокальчиком, вращая его на столе, как волчок, и исподлобья кидал на Моти тяжёлый стреляющий взор левого глаза, напоминавшего загадочную, как бы подёрнутую белёсым инеем трясину.

Вдруг Моти встал из-за стола и, ни слова не говоря, направился к выходу. «Ты куда, Моти?» — озабоченно спросил Миней. Но тот, рассеянно глядя куда-то внутрь себя, не ответил и скрылся. «Наверно, в туалет приспичило!..» — неприятно усмехнулся Арпадофель, поразив этой репликой своего босса, который укоризненно покачал головой: «Ну что ты, Коба, всё о своём, о заветном?» — «А ты что, против?

Это же наша новая эстетика на основе японской, или ещё чёрт знает, какой культуры! Понимать надо!» — объяснил ему, как непонятливому, Арпадофель.

* * *

Покидая свою комнату и направляясь в беседку, Моти забыл выключить компьютер.

Вернувшись, он услышал тихое подвывание пассажа силонофона, словно бы налившееся зловещей мощью. Изображение на экране компьютера как бы плавно покачивалось на волнах, а сам экран стал ощутимо больше и объёмней. Почему-то стало неудобно держать мышку, которая ни за что не хотела помещаться в его отнюдь не маленькой ладони. Приходилось приноравливаться. А ведь до ухода на совещание ничего подобного не было!.. «Не иначе — заработался…» — подумал Моти и снова уставился в мерцающую глубину экрана, которая как бы поглощала, затягивала, засасывала его… «Не хуже, чем зловещие глазки Арпадофеля…» — мелькнула и тут же испарилась шальная мысль. Он даже не заметил, как сидя в напряжённой, неудобной позе, уснул, провалился в тяжёлое забытьё прямо возле компьютера.

Вынырнул из странного забытья, когда в комнате были притушены все лампы, остался только свет маленькой лампочки при входе, да экран загадочно мерцал, и из новеньких акустических колонок раздавался всё тот же силонокулл-пассаж, скачущий из одного регистра в другой… Голова гудела, и чуть-чуть подташнивало. Наверно, от голода, подумал Моти. Он даже не знал, сколько времени просидел возле компьютера в сонном забытьи и неудобной позе. Он не подумал, что сегодня забыл пообедать, и его «обедом» оказались острые бурекасы да кола, да кофе и чуточку коньяка, которыми их потчевал Мезимотес на очередных кофейных посиделках.

В здании никого не было, только сторож ходил по тихим коридорам и позванивал ключами. Моти вскочил, не соображая, где он и что с ним, лихорадочно запихнул бумаги в сумку и выскочил из комнаты, забыв выключить компьютер и свет, и даже закрыть дверь.

Прошло несколько суматошных дней, наполненных непрерывными и утомительными бдениями над неуловимо раздувающимся компьютером под несмолкаемые завывания в различных регистрах одного и того же пассажа, плода неуёмной и недоброй фантазии загадочного Ад-Малека. Но Моти непостижимым образом не замечал никаких изменений в своём компьютере, уставившись в который сидел целыми днями.

* * *

«Адони! Шеф Моти! У нас Че-Пе!» — к вошедшему поутру в просторный вестибюль «Лулиании» Моти бросилось несколько коллег из его сектора, явно растерянных и напуганных. — «Ну, что у вас? Программы позависали? Компьютеры поотказывали?» — «Да нет! Хуже!..» — «Или не знаем, что…» — наперебой взволнованно, на грани паники и истерики, заговорили его коллеги: — «Ваш компьютер вырос до гигантских размеров. И воет, воет… Завывает силонофоном… Вы вчера оставили его включённым, а сегодня мы пришли, дверь распахнута…» — «Мы уж прикрыли — зачем народ пугать-то!..» — «А дисплей… уже во всю стену величиной, и изображение на нём объёмное!..» — «Клавиатура как бы срослась с мышкой и превратилась в какое-то гигантское чудовище. И клавиш громадное количество, гораздо больше, чем у вас и без того было!» — «А вместо мышки — гигантский крысиный хвост, весь светится и переливается чем-то тёмным…» — «Как будто Ад-Малек с силонофоном в нём спрятался! Только и звучит один и тот же ужасный… э-э-э… восхитительный… пассаж из последнего концерта — по очереди во всех регистрах!..» Моти поначалу застыл, слушая то, что ему взволнованными голосами наперебой говорили коллеги, а потом, забыв про лифт, рванул по лестнице на второй этаж, бормоча по пути: «Клавиатура, совмещённая с мышкой? Как в ноут-буке? Или… Ну, пошли, поглядим…» Он нёсся по коридору и слышал винтообразные завывания из комнаты… наверно, на всё здание пассаж силонофона — тот самый, который так любят его мальчики, а дочка не может слышать без чувства дурноты и головной боли. Он на секунду застыл перед дверью, потом, сделав глубокий вдох, рывком распахнул её и сделал шаг чуть дрожащими ногами — и сразу увидел пугающую картину разгрома.

В глаза тут же бросилась гигантская клавиатура, вызывающая слишком явные ассоциации с крысиной пастью. Тот самый гигантский крысиный хвост, о котором с нотками истерики поведали ему коллеги, в синкопированном а-ритме звучащего пассажа мотался по комнате, описывая то самое, когда-то, смеха ради, придуманное им окривевшее кольцо. Он с каждым размахом увеличивал амплитуду и громил всё, что находилось в комнате и к компьютеру не имело отношения.

Вид дисплея его личного компьютера, и главное — то, что на нём было изображено, действительно мог внушить ужас. Почему-то опять померещилось, что из глубины экрана Арпадофель лениво постреливает в него очередями тёмно-багровых искр из косого глаза, ещё и вытянув хлыстом указующий, грозный перст…

Моти тут же выставил из комнаты последовавших за ним, а теперь дрожащих за его спиной, находящихся на грани истерики коллег, предложив им заняться своими задачами («или… чем хотите…») и позвонил Минею Мезимотесу: «Шеф, приходите!

Кажется, свершилось, причём гораздо скорее, чем я мог мечтать в самых смелых и безумных снах. И в той форме, о которой мы и не подозревали… Даже меня слегка напугало!» — «Мы с Кобой уже идём!» — «А этот-то зачем?» — вырвалось у Моти. — «Моти, ты меня удивляешь! Я же тебе с самого начала сказал, что он главный куратор темы.

И Тимми Пительман будет полностью ответственным за реализацию нашей темы. И… знаешь что… э-э-э… постарайся быть с Кобой… ну, понежнее что ли… Ладно?

Ты себе не представляешь, насколько этот человек нам необходим! Ты ведь и понятия не имеешь, кто такой Коба Арпадофель!» — «Кто такой? — нервно повторил Моти: — Администратор по неким загадочным общим и конкретным вопросам, куратор…» — «Темы угишотрия!» — торжественно закончил Миней. Моти на какое-то время замолк, потом заикаясь спросил: «Как вы сказали, шеф?» — «Я сказал — УГИШОТРИЯ! Привыкай, мой мальчик! Так мы назвали нашу тему, правда, до сих пор не афишировали её кодовое название, но теперь можно: ты дал нам такое разрешение!» — «Значит, — слабым голосом пробормотал Моти: — Арпадофель куратор у… ги… шот… как-там-её?..

А что ещё?» — «Бери выше! Коба Арпадофель — Главный Фанфаролог!!!» — «Б-г мой! А это что ещё такое?» — «Ты что, испугался? Не пугайся!.. Что такое Главный Фанфаролог, и вообще, что такое наука фанфарология — узнаешь со временем. Скоро эту недавно зародившуюся в недрах научных лабораторий Арпадофеля и стремительно восходящую науку будут изучать все-все-все! В современном мире без фанфарологии и шагу не ступишь…» — и с этими словами Миней, посмеиваясь, повесил трубку.

Рассеянно слушая короткие гудки, Моти брезгливо поморщился и насторожился. Уж если для дела понадобился этот зловещий Куби-блинок, который непонятно, зачем на «Лулиании» появился и что тут делает, значит, дело явно нечисто. В этой безрадостной мысли его укрепляло жутковатое зрелище его компьютера, превратившегося в гигантского крысыча. Одно дело — разрабатывать игры на основе крутых ужастиков, действие которых происходит в виртуальном мире обычного компьютерного экрана. Но совсем другое — оказаться внутри этого чудовищно распухшего виртуального мира; в этом он только что убедился. Даже если это ослепительно красивая и манящая «Цедефошрия» для всех-всех-всех, о которой столько вещал шеф, фанфарисцировал Арпадофель и поддакивал Пительман. Но что это за фанфарология, чёрт побери?!.. Моти с отвращением и некоторым ужасом вспомнил фанфары, испускаемые горлом Арпадофеля, особенно пронзительные в моменты приступов фанфарического словоизвержения. Он вспомнил, что молодые сотрудники Бенци Дорона обозвали речёвки Кобы — фанфаразмы. «Точнее не придумаешь!»

* * *

По просьбе Минея, они с Тимом накануне договорились наконец-то вместе сесть и поработать над Фанфарическим золотым гальюном. Тим даже в мыслях идею Арпадофеля не считал дурацкой. Ну, а Моти приходилось помалкивать и хотя бы вслух не выражать, что он думает по поводу очередного фанфаразма Арпадофеля. Скрипнув зубами и про себя выругавшись, Моти согласился, а потом половину ночи после тяжёлого рабочего дня не мог уснуть, осторожно ворочался, думая почти с отвращением о совместной работе с навязанным ему «приятелем». Он только старался не разбудить спящую рядом Рути.

Н-да… На этом за одну ночь жутко разросшемся компьютере ещё надо приноровиться работать! Особенно на клавиатуре, превратившейся в подобие зубастой пасти взбесившегося чудовища. Ничего не поделаешь, придётся разрабатывать этот… э-э-э…

Фанфарический золотой гальюн на рабочем месте Тима. А может… пусть он сам и выкручивается? Но у Моти как раз появились на эту тему некоторые забавные идейки, которые руки чесались воплотить. А если ещё они смогут выплеснуться из виртуалий экрана компьютера в материальный мир! — о, это было бы забавно, хор-р-р-роший был бы ответ Арпадофелю! И главное — чтобы никто не подкопался! Будем надеяться, что Тим с его складом ума не просечёт подтекст. Кроме того, эстетическая часть — не его конёк, а ведь именно подтекст Моти постарается укутать эстетикой. Однако, где же Пительман, всех-всех-всехный приятель?

Моти, сев на покосившийся после буйства огигантевшего компьютера стул, сиротливо стоящий посреди комнаты, положил на колени ноут-бук и углубился в работу. Он позабыл о времени, пропустил время обеда, не слышал испуганных разговоров вокруг; не знал, что лулианичи, заглядывая в разгромленную комнату, испуганно захлопывали дверь. Он даже не задался вопросом, почему Тим до сих пор не появился у него. Не до того ему было!.. Давно уже он не получал такого удовольствия от работы! Ему хотелось ввести в программу как можно больше комических элементов — и, похоже, ему это удавалось. Улыбаясь и мурлыча себе под нос какую-то песенку, популярную в дни их с Рути молодости, он конструировал на маленьком экране блок за блоком сверкающего золотом помещения. Посреди он водрузил огромный золотой унитаз, точное подобие кресла Арпадофеля, а вдоль сверкающих золотом с отливом в оттенок зыбучих топей стен расположил открытые кабинки, в которых стояли унитазы поменьше, с неуловимой чёткостью выделяющиеся на фоне стен чуть иного оттенка.

Конечно же, Фанфарический золотой гальюн запускается и управляется музыкальным файлом: так сказать, музыкальная тема берёт начало в нижнем регистре в исполнении унитаз-фагота, а через каждые несколько тактов повторяется в верхнем регистре, где вступают струйные колокольчики. А потом — в зеркальном порядке. И так несколько раз… Моти от души веселился, представляя, как прореагируют лулианичи на унитазификацию эстетики имени Кобы Арпадофеля, воплощённую в музыкальной теме Фанфарического золотого гальюна, как над этим будут потешаться эранийцы!..

Он с грустью вспоминал, с каких невинных, хотя и заумных разговоров начиналось то, что превратилось в пугающе раздувшийся, завывающий силонокуллом его рабочий компьютер, вспоминал, как они в «Лулиании» жили до этого… «Хорошее было время!

До появления в «Лулиании» Арпадофеля и Пительмана… Неужели когда-то мы жили, не тужили, спорили, дружили и спокойно работали без этого Куби-блинка с косым глазом, стреляющим чёрт знает чем, чёрт знает куда и в кого!..»

* * *

Мезимотес и Арпадофель появились только к концу рабочего дня, хотя утром по телефону Миней заверил Моти, что они уже бегут, спеша поглядеть на реальное воплощение своих идей в самой смелой форме, о которой можно было только мечтать.

Поглядеть на то, о чём Моти поведал по телефону, о чём шептались в коридорах и курилках по всем этажам «Лулиании» напуганные и возбуждённые лулианичи. А боссы всё ещё бежали — не иначе, по всем многочисленным виткам своего окривевшего кольца!..

В те минуты, когда основная масса лулианичей уже выключала свои компьютеры и прочую аппаратуру, складывала бумаги и запирала столы и шкафы, Мезимотес с Арпадофелем важной поступью вошли в рабочую комнату Моти и застыли в дверях. За их спинами маячила громоздкая фигура Тима и его несмываемая улыбка. Тим удивлённо воззрился на Моти, который медленно покачивался на покосившемся стуле, склонившись над ноут-буком. Моти увлечённо и стремительно носился пальцами по клавишам, с рассеянной усмешкой поглядывая на маленький экран. «Ты что, Моти, весь день тут сидишь, рядом с этим… э-э-э… компьютером?» — спросил он. Моти, не поднимая головы, беззаботно ответил: «Ага… Он мне не мешает… Я занят!» — но тут же вскочил, пихнув ноут-бук в ящик своего стола. Он едва успел дать команду save и скрыть от взоров вошедших, чем он занимался. Только тогда он смог по-настоящему прореагировать на окружающее.

* * *

По лицу Арпадофеля блуждало жутковатое выражение смеси восхищения, изумления и торжества. Левый глаз испускал нестерпимое сияние цвета потемневшего янтаря, придавая лицу хищное выражение. Но Моти изрядно насторожила багровая искорка злобной зависти, которая как бы невзначай выстреливала из его ещё сильнее закосившего в сторону Моти глаза. Миней Мезимотес торжествующе, гордо и величественно улыбался своей знаменитой на весь мир улыбкой, в которой открытость забавно сочеталась с хитринкой. Он подошёл к гигантской клавиатуре и нежно прикоснулся к ней, пробежав по клавишам всеми пальцами. За ним следом осторожно ступал Тим Пительман, со странной смесью восторга и испуга оглядывая непомерно распухший прибор. А тут ещё… руки Мезимотеса на клави-крысыче (как про себя назвал это устройство Моти), перебирающие многочисленные клавиши с видом заправского пианиста. «Ну, право, адони! А я и не знал, что вы владеете мастерством виртуоза-пианиста… Постановка руки…» — попытался неуклюжей шуткой разрядить обстановку Моти, а более всего — успокоить самого себя. Он почувствовал, что его охватывает предательская дрожь, и попытался спрятать руки за спину. Он злился на самого себя: с ним никогда такого не бывало, чтобы визит боссов вызывал у него нервное напряжение, доходящее до трепета. Что это с ним стало, чёрт возьми!

«Это больше, чем фортепиано!» — торжественно провозгласил Миней и с улыбкой оглядел присутствующих. Он ловко поймал крысиный хвост, который всё ещё продолжал раскачиваться, но его движение уже не было столь стремительно-агрессивным, и описываемые им окривевшие кольца становились всё меньше и меньше.

Коба Арпадофель торжественно провозгласил: «Итак, первый этап угишотрии доведён до логического завершения. Я предлагаю наградить главных разработчиков и исполнителей премией. Миней, я думаю, мы в состоянии выбить большую сумму для распределения её между всем коллективом согласно вкладу». Моти тут же спросил: «А Бенци Дорону? Его вклад трудно переоценить. К тому же с ним мы вместе служили и были близкими друзьями!» — «Да неужели и этот тоже служил? Не может быть!» — удивлённо поднял левую бровь Арпадофель. — И каких только чудес не привидится о делах давно минувших дней!..» Он явно старался увести разговор подальше от упоминания Бенци в связи с армией, а главное — с премией.

Тим, постаравшись встать спиной к Моти, но лицом к Кобе, саркастически ухмыльнулся, как бы говоря: «Ну, мы же с вами понимаем, хаверим!..» Его мозг лихорадочно заработал в привычном для него направлении. Да, умник Моти, его бывший армейский приятель, нынче основной разработчик компьютерных игр, сделал своё дело. Большое дело, надо отметить! Превзошедший самые смелые ожидания результат скалится перед ними всеми своими многочисленными зубами-клавишами и сверкает гигантским экраном, пугая габаритами малодушных лулианичей!.. Но неужели именно этот соперник прославится, как один из авторов эпохального проекта? Не-е-ет! Ни за что! Значит, если сами ещё не смекнули, надо намекнуть боссам: неплохо бы отправить Блоха подальше отсюда, от угишотрии, от «Лулиании», желательно — и от Эрании, хотя бы на время, пока всё оформится и образуется! А тем временем Мезимотес перенесёт уникальный компьютер в нужное место, где фанфаризаторы Тима займутся монтажом самого мирового аттракциона — да так, чтобы ни одна живая душа не видела, каким образом весь Парк превращается во всех-всех-всехную «Цедефошрию». Значит, вокруг Парка надо будет соорудить высокий забор… это, пожалуй, выход… Потом поймут… Заодно все узнают, что Тим Пительман, и никто иной, — создатель «Цедефошрии»!.. Ну, ясное дело, под мудрым руководством Минея Мезимотеса и Кобы Арпадофеля!..

Мысли Арпадофеля текли в почти параллельном направлении: после такого успеха более нет смысла тушеваться. Пришла пора на первый план вывести великую науку фанфарологию! Вот только никуда не деться от сугубо практических вопросов.

Например: как всё это оформить так, чтобы гениальный выскочка Блох ни на что даже не подумал претендовать? Кому они нужны, лишние соавторы? Тем более из тех, кто нужен, ТОЛЬКО пока нужен…

Первым делом — угишотрия

Моти, отойдя с Минеем к окну, рассказывал и показывал ему наброски Фанфарического золотого гальюна. Миней с улыбкой поглядывал на маленький экран и вдруг подозвал к себе Тима, который скромно и несколько опасливо маячил сбоку от разросшегося дисплея: «Тимми! Иди-ка сюда, хабиби, посмотри: теперь ты будешь доводить эту программу до ума. Вникни и дай свои замечания». Моти покраснел: «Простите, адони! Фактически программа готова, во всяком случае, её основные позиции.

Осталась доводка и шлифовка — конечно, Тим способен это сделать. Но прошу не забывать: это — моя разработка!» — «Конечно, конечно, my friend! Если ты ещё не забыл устав «Лулиании», у нас нет частных авторов разработок, есть коллективный разработчик — фирма! Но для начальства, конечно же, ты — автор Фанфарического золотого гальюна! — успокаивающе проворковал Миней. — Однако, перед тобой более важная задача: подготовка документации по суперпрограмме физического саморазрастания компьютера. Не мне тебе рассказывать!.. Поэтому некоторые мелкие вопросы смело можешь с себя сбросить…» Моти, неожиданно для себя, резко и решительно прервал Минея: «Извините, адони! До полной документации ещё далековато! Необходимо провести испытания суперпрограммы саморазрастания, как таковой. А до того ещё необходимо исследовать и как следует доработать. Мне кажется, в ней ещё остались лакуны, которые нужно заполнить. Я ведь не для того вам показал и рассказал, чтобы вы тут же принялись это запускать. Я вам как ответственный разработчик говорю: это только начало!..» — «Тем более ты не можешь распыляться на мелочи, вроде Фанфарического золотого гальюна!..» — «Тов… тем более он уже почти готов… Что же до программы саморазрастания, то… никто не может ручаться, что тут нет элемента случайности! Надо исключить всякую вероятность проколов. Не вы ли мне говорили, что надо медленно спешить?» Арпадофель сверкнул глазами, на его лицо уже начали набегать признаки надвигающейся бури оттенка третьеднёвочного свекольника. Миней тут же сказал: «Коба, спокойно! У нас ещё есть время. Лучше тщательно отработать, чем профанфарировать преждевременно, а потом — фиаско. Мы права на это не имеем — тем более из-за неоправданной спешки!.. Иди и займись своим проектом. Загрузи кое-кого своими лекциями как можно плотнее», — и многозначительно дёрнул головой в неопределённом направлении. Арпадофель стрельнул в сторону Моти гнойно-ядовитым лучом из левого глаза и выкатился из комнаты.

Моти не очень понравилась реакция боссов на происходящее. Не требовалось шестого чувства, чтобы понять, что ситуация медленно, но верно меняется — и не в его пользу. Самое главное — изменилось отношение к нему всегда такого дружелюбного и понимающего Минея Мезимотеса. Сердце его упало, и на лицо набежала туча.

* * *

Миней поднимался с ними обоими по лестнице в комнату Тима и, нежно приобнимая Моти за плечи, ласково журчал: «Моти, дорогой, ты совершил невозможное: создал программу саморазвития и саморазрастания!.. И то, что ты догадался использовать именно силонокулл! Это поистине открытие! Поздравляю! За это тебе полагается крупная премия, и ты её получишь! Кстати, мы не можем не отметить и вклад твоих прекрасных детей в наше общее дело! Спасибо тебе за воспитание отличных детей, нашего светлого будущего! Вот, как только ты закончишь то, о чём мы говорили, мы с Кобой хотели бы, помимо прочего, наградить тебя длительным отпуском. После такой напряжённой работы тебе просто необходимо хорошенько отдохнуть. Мы не можем допустить, чтобы Моти Блох сгорел на работе! Впереди нас ждут новые перспективные темы, но об этом пока рано говорить. Прежде всего, ты должен отдохнуть — вместе со своею прекрасной, дружной, любящей семьёй!» Невозможно было не уловить режущую слух фальшь в каждом слове уважаемого шефа, не увидеть чуть зловещий зелёный огонёк в его глазах, озаряющий непривычно застывшее лицо знаменитого на весь мир, уважаемого Минея Мезимотеса. Моти отвернулся и грустно усмехнулся.

* * *

Тим и Моти стояли на лестничной площадке. Моти мрачно курил, почти не глядя на Тима. Раскалывалась голова, да и боссы, чёрт их дери, испортили настроение. А может, прав Бенци, и нельзя было столько времени сидеть подле этого огигантевшего компьтера, завывающего силонокуллом?

Тим, склонив голову набок, с подчёркнуто сочувствующим любопытством уставился на него и молчал. Моти держал перед собой ноут-бук, сосредоточенно просматривая один за другим блоки программ, относящихся к теме, и тоже молчал. Наконец, Тим мягко проговорил: «Моти, а дай мне сигарету, а-а!» — «Ты же бросил курить!» — «Начинается нервный период… Большая ответственность, понимаешь ли… Вот сейчас надо доводить до товарного вида твой… э-э-э… Фанфарический золотой гальюн…» — «Не беспокойся! Он уже фактически завершён. А впрочем, мне не жалко, бери эту программу. Надеюсь, твои фанфароны её не запорют… — еле слышно пробурчал Моти и неожиданно пристально уставился на Тима: — Кстати… я слышал, что ты где-то уже использовал мою идею музыкального запуска и управления, которая сейчас так интересно сработала в программе саморазрастания. Ты, как я понял, выдаёшь эту идею за свою». — «Кто тебе сказал? И ты поверил?» — «Я не знаю, где ты это используешь. А раз не знаю, спрашиваю напрямую. Потому что это факт: ты присвоил мою старую идею! Арпадофель на весь коридор звонил, что это, якобы, твоя идея.

Ты же ведаешь вопросами акустики и электроники по нашей теме. Возможностей применить эту программу — мильён!» — «Ну, что ты, хабиби! Разве я могу обидеть, да просто обобрать моего старинного друга! Ты подумай! И к тому же ты — отец дорогих лапочек Галя и Гая!» — полное лицо Тима расплылось в широкой улыбке.

Моти не ответил на его улыбку, он закрыл ноут-бук, сунул его под мышку и продолжал курить, глядя куда-то вдаль. Пительман пожал плечами.

Моти поднял голову, встретился взглядом с Тимом — и увидел в его глазах нестерпимое выражение превосходства, неожиданно для себя сжал кулаки, глаза его недобро сузились. Тим заметил его непроизвольный жест и, отступив на пару шагов к двери своей комнаты и ухватившись за ручку, неожиданно спокойно, насмешливо обронил: «Ты знаешь, я никогда не мог понять — зачем вам с Рути понадобился третий ребёнок? Вам же крупно повезло: сразу одним махом родились близнецы. Да ещё такие красивые, удачные! В нормальной современной семье — достаточно. Зачем вам ещё и это… э-э-э… худосочное создание понадобилось? Рути только фигуру себе испортила!..» Моти вздрогнул: то же самое ему как-то высказали близнецы — правда, другими словами. Это вызвало у него такой шок, что он несколько дней не мог в себя придти. Но ничего не сказал ни самим мальчишкам, ни тем более Рути. Теперь-то ясно, откуда ветер дует! М-да-а… Хор-р-роший воспитатель оказался у его мальчиков, пока он был по макушку погружен в работу и выстраивал свою карьеру. А Рути… Ну что взять с его мягкой и слабохарактерной жены, тем более, когда у мальчишек, особенно у Галя, в самой резкой и чёткой форме прорезался характер её отца, которого она всегда боялась… А теперь по инерции робеет перед своими детьми, мальчишками… Моти в сердцах плюнул и побежал вниз через две ступеньки в совершенно расстроенных чувствах. Никогда Тим не позволял себе так его задевать, как сейчас!..

* * *

Тим глядел ему вслед, ухмыляясь и широко расставив ноги. Неожиданно из заднего кармашка его брюк раздался характерный пассажик силонофона — это был сигнал та-фона.

Пительман вытащил пёстренький аппаратик, раскрыл и прижал к уху. Разговор с Моти был тут же позабыт: из трубочки нёсся ласковый голос Минея: «Тимми, ты не мог бы сей же момент бросить всё и заскочить ко мне?» — «Момент, шеф! Я свободен, тем более для ваших дел».

* * *

Миней указал ему на огромное кресло в углу, удалённом от окон и от двери.

Впрочем, и стол босса тоже был задвинут в глубину кабинета, поближе к стене, которую полностью закрывал необычайно пушистый ковёр с затейливо вытканными на нём серо-зеленовато-желтоватыми спиралями, переплетающимися с эллипсами, пронизанными тонкими ослепительно-белыми молниями. Это, да ещё и густой длинный ворс ковра создавали впечатление непрерывного вращения спиралей и эллипсов в бешеном танце. От этого начинало слегка позванивать в голове. Поэтому Тим изо всех сил старался не глядеть на ковёр. Но босс заметил его непроизвольные попытки и как бы вскользь заметил: «Я вижу, что оптический эффект на тебя действует!..» — «Конечно!.. Жаль, что у нас нет специалистов-оптиков». — «Нам сейчас важен не только оптический эффект… — тонко улыбнувшись, произнёс Миней.

— Но я хотел бы с тобой о другом поговорить. О дельце, имеющем отношение к другим эффектам. Только не удивляйся, милый мой!.. Я слышал в ирие о некоем клубе, где собираются выходцы из России. Старенькое, обшарпанное здание почти на окраине Эрании. При этом клубе есть самодеятельный ульпан-гиюр. Я намекнул Ашлаю, что этот клуб следует взять под наш контроль, обеспечить добавочным финансированием… Ремонт, то, сё… новая вывеска… Представляешь? — шикарные помещения, всякие секции по интересам!.. Немного на отлёте — главная контора продуктовой сети «У Петра и Павла»… скажем так, либерального типа. Нет, не подумай чего плохого: так действительно зовут ребятишек, организовавших этот бизнес. Не их вина, что получилось немного… э-э-э… символически…» «Что-то я не врубаюсь, шеф. Какое этот клуб с ульпан-гиюром имеют отношение к «Лулиании» и к угишотрии? К фанфарологии, наконец?» — недоуменно поднял брови Пительман. — «Сейчас поймёшь… Нынче там просто собираются самые разные люди — поообщаться на родном языке, попеть вместе любимые песни… А мы создадим особый, экспериментальный, ульпан-гиюр, куда наберём специальную группу… отнюдь не случайных людей! — многозначительно понизил голос Миней. — Никакой стихии, которая, сам знаешь, куда может завести… Наши люди уже связались в странах бывшего СССР с… э-э-э… группой «Штиль»… Интересное название, правда?..» — «Очень!.. Но я что-то никак не могу догнать до смысла…» — «Сейчас догонишь, мальчик мой! Мы хотим привезти и создать тут группу наших людей. Условно назовём их, так сказать, штили… э-э-э… по названию их головной фирмы. Эти наши штили со временем, после требуемой подготовки… э-э-э… органично вольются… в среду их бывше-нынешних… меиричей… Понимаешь, что это значит? Как бы их, но на самом деле наши люди в упёртой фиолетовой среде! А силонокулл — само собой, тоже нам в помощь!.. Ну, не тебе рассказывать, хавер Дабур!..» — «Я, кажется, начинаю смекать». — «Ну, ещё бы! Доберманова школа! Твоё дело — навести мосты с первой группой штилей. Ты же у нас обаятельный!.. Надо будет нам вместе разработать спец-программу их обучения. Когда они конкретно появятся, я дам тебе знать. Ты возьмёшь этих ребят под свою ненавязчиво-нежную опеку, как только ты и умеешь. В общем, хавер, думай! Можешь подключить Офелию…» — «Цели ясны, задачи определены! Как я понимаю, это тоже работает на угишотрию!» — важно поднял палец Пительман. — «Ещё бы! Но ты не запускай и основной проект. И не ссорься с Моти!

Мне очень важно, чтобы вы с ним вместе работали!..» — «Боюсь, он мне перестал доверять…» — «Но в дом к ним ты же вхож?» — «Ох… Да… Но как это всё сложно…» — вздохнул Тим. Миней ласково похлопал его по плечу и предложил: «Давай поужинаем…» …

* * *

Открыв рывком двери своей машины, Моти плюхнулся на сиденье, чтобы отдышаться и придти в себя. Вытащил та-фон и, нервно тыкая в кнопки, набрал номер Рути. Пока звучали длинные гудки, он весь извёлся. Наконец, зазвучало родное, приятное чуть с хрипотцой контральто жены.

Сидя в салоне, в своём любимом кресле с вязанием на коленях, Рути, прижав к уху маленький аппаратик, улыбаясь, говорила нараспев: «Это ты, Мотеле? А-а… У меня всё в порядке. Ширли у себя, мальчики… не знаю, где… Говорили, у них вечером с этим… э-э-э… Тимом встреча… Сдался он им!.. А что я могу сделать… Ну-у, Мотеле… Это ты должен его послать… Я не могу… А почему ты не можешь? Как — только что с ним расстался? — лицо Рути начало потихоньку мрачнеть. — Не может быть! Ну, не расстраивайся… Дома расскажешь… Приезжай поскорей!.. Я тебе приготовила что-то вкусненькое… Не скажу… Увидишь, попробуешь…» Моти выводил машину на магистраль и, автоматически следя за дорогой, подумал: «А всё-таки хорошо, когда есть тихая пристань, и всегда рядом такая тёплая и любящая Рути.

Тиму гораздо хуже, вот и приходится ему руки греть у чужого огонька. Или ещё его ящерица… И никакие самые высокие должности не помогут!..»

* * *

После неприятного разговора с Тимом, Моти меньше всего хотел привлекать его к окончательной компоновке угишотрии. Но Тим и без того был занят приятными во всех отношениях, сугубо деловыми и архисекретными беседами то с Арпадофелем, то с Мезимотесом — ему было не до рабочих контактов с Моти, которого он, кроме того, ненароком оскорбил. Судя по всему, создание нового спецотдела чрезвычайно увлекло боссов и Тима, но Моти это уже совершенно не касалось. Во всяком случае, он так полагал.

Закончив компоновку основных блоков программы, Моти связался с Бенци, и тот пришёл к нему в новый рабочий кабинет, который боссы выделили Моти. Давно они не работали вместе так дружно и слаженно, понимая друг друга с полуслова, как это бывало у них в армейской молодости, дуэтом, — один баритоном, другой мягким тенором, — помурлыкивая любимые песни дней их армейской молодости. Вместе они загрузили финансовый блок в соответствующее место программы. Моти с грустью понимал, что они с Бенци последний раз работают, получая истинное удовольствие от дружеского и делового общения.

Закончив работу, оба тщательно проверили каждый блок и каждую подпрограмму. Оба убедились, что всё в полном порядке, и Моти предложил Бенци пойти вместе попить кофе в «Шоко-Мамтоко» в центре Эрании. Там, сидя за маленьким столиком в тени густого, усыпанного яркими крупными цветами дерева, Моти из лёгкого разговора за чашечкой кофе понял, что Бенци всё ещё не понимает истинной цели только что завершённой разработки гигантской компьютерной игры. Он, оказывается, до сих пор продолжает искренне верить, что вся эта игра предназначена для таинственного заказчика-хуль из маленькой, богатой северной страны. Сейчас Моти, наконец-то, решился и под большим секретом открыл Бенци, для какого именно проекта тот разработал сложный финансовый блок, а главное — где эта программа будет использоваться. Но даже сейчас он не решился раскрыть тонкие подробности, о назначении которых и сам-то имел смутное представление. Бенци был потрясён. Он побледнел, широко раскрыл глаза, уставился на Моти, и с неожиданным стуком поставил чашечку на стол: «Мо-о-ти, как же так? Я-то был убеждён, что это работа для заказчика-хуль!.. Ведь ты именно так мне и сказал, когда поручал эту работу!» — с обидой протянул Бенци. — «Не обижайся, Бенци. Я не мог поступить иначе, просто не имел права. Да и сам всего тогда не знал. Мне самому только недавно раскрыли новые подробности, когда у меня неожиданно выскочил та-а-кой результат.

А сейчас… э-э-э… нам просто повезло, что мы с тобой смогли так свободно вдвоём поработать, и никто нам не помешал…» — «Даже так?» — недоверчиво пробормотал Бенци.

* * *

И тут он вспомнил!..

Несколько недель назад они всей компанией направлялись на обед в ближайшее кафе.

Несколько в стороне вразвалочку брёл Зяма Ликуктус, как бы случайно прислушиваясь к тихим беседам Бенци и его друзей. Он не мог не обратить внимания, что остальные постарались не посвящать его в то, о чём они между собой вполголоса беседовали. Тогда он приблизился вплотную к Бенци и со своей искательной, с неприятным налётом, улыбочкой чересчур громким голосом заявил: «Бенци, ведь и ты во всём этом принимал непосредственное участие!» — «Объяснись, пожалуйста! В чём — «во всём этом»?" — резко спросил Бенци. — «Ну, как же! Ведь ты разрабатывал свой блок для угишотрии!» — «Ка-какой та-такой угишотрии?» — заикаясь и покраснев, в сильном недоумении переспросил Бенци, Ирми и Максим с интересом уставились на Бенци. В их глазах светился недоумённый вопрос. — «Как же! Ты ведь проектировал программу финансового блока?» — торжествующе заявил Ликуктус. — «Ну, да! Этим и занимается моя группа — финансовыми блоками, финансовыми обоснованиями, — подтвердил Бенци. — Мне было сказано, и в техзадании значилось, что я это делаю в соответствии с международными стандартами, потому что для заказчика-хуль!» — «Угу! Для компи-казино ты делал работу! То есть, для одного из важнейших блоков той же угишотрии! А это не просто так себе тема, это очень важный государственный проект: использование компьютерной игровой техники для внедрения струи подобающей цветовой гаммы во все слои народных масс. Потому так и называется — угишотрия! Ну, а то, что ты не знал, для чего и на кого работаешь, не меняет дела и, уж конечно, не исключает твоего участия! Стыд и позор, что ты теперь пытаешься отрицать своё участие в работах по внедрению в широкие массы силонокулла как основы струи подобающей цветовой гаммы!» — «Какое ещё, к чёрту, компи-казино! Какая ещё струя!» — взорвался Бенци. — «Только не говори мне, пожалуйста, что ты ничего не знал!

Неужели твой шеф Моти Блох тебе ничего не рассказал? А мне Тимми всё-всё-всё рассказал! Ему сам босс велел!.. Поэтому не отвертишься: всё равно ты в это замешан! А значит, не имеешь права критиковать струю подобающей цветовой гаммы и силонокулл!» — «Иди-ка ты, гуляй, Зяма, своей дорогой и не мути воду! То, что я разрабатывал для заказчика-хуль, — так это работа, за которую я получаю свою зарплату. И не более того…» — «Ну-ну! Славная иллюзия! Только учти: тут он, под боком, твой заказчик-хуль!» — неопределённо усмехнулся Зяма, плавным жестом указательного пальца указал куда-то в сторону и действительно пошёл своей дорогой. Бенци застыл, весь красный, под взорами своих друзей. Он тяжёлым взором разъярённого льва буравил спину удаляющегося вразвалочку Зямы.

* * *

Бенци снова покраснел и потряс головой, как бы стряхивая с себя неприятные воспоминания. А Моти меж тем говорил: «Сейчас нам светит большая премия, и я постараюсь выбить для тебя куш посолиднее. Тебе же деньги необходимы?» — «Вообще-то, конечно. Нехама должна родить шестого. Не знаю, сможет ли она после этого работать, и когда, если сможет. Уж слишком тяжело ей даётся это дитя, а ведь ещё и роды. Она после рождения близнецов очень сдала. Это уже давно не та бойкая активная Нехама, которую мы с тобой знали в молодости. Ведь после того тяжёлого рождения близнецов мы думали, что больше не будет у нас детей. А потом неожиданно родилась Шилат… как подарок… И вот сейчас… и к тому же возраст…

Но получить грязные деньги?..» — «Не переживай. Я знаю, что виноват перед тобой, но, поверь, я и сам был в это втянут так, что многого не знал. Я даже сейчас не совсем понимаю, как это у меня вышло, что такой монстр получился… Зато было жу-у-утко интересно!..» — «Да уж! Да ещё, наверное, немного отравился силонокуллом. Одного не понимаю, Моти, ты уж прости меня. У тебя прекрасная дочка, тонкая, нежная, воспитанная, с прекрасным вкусом — и при этом с твёрдыми взглядами. А сыновья…

М-м-да… Не хочу тебя обижать…» — «Да я понимаю, — помрачнел Моти и отвернулся. — После того, как мои твоего мальчика избили. Как он сейчас, кстати?» — «Нормально. Всё прошло. Только нос немножко… э-э-э… набок… да маленький шрам на брови остался. Ну, иногда ещё головокружения, но это ерунда. Учится прекрасно, очень много занимается. Он у меня всегда был слишком тихим и серьёзным. И совсем не драчун!.. наоборот: всегда и при любых обстоятельствах пытался всё решать миром, причём со всеми!.. Не то, что я в детстве, — улыбнулся Бенци своей характерной добродушной улыбкой, и Моти вспомнил молодого Бенци, чеширского льва их армейской молодости. — У нас такая же бойкая Ренана, девчонка наша старшая. Но она и молодец: уже понемножку берёт заказы, шьёт, вяжет. Тоже, кстати, заработок! И как это девчонку на всё хватает?..» — «Подружка нашей Ширли?» — «Да-а, — расплылся в улыбке Бенци. — Подруги не-разлей-водой!» Так, за разговорами о детях, прихлёбывая кофе, Бенци немного позабыл, о чём Моти только что ему рассказал. Только вдруг, отодвигая чашечку, обронил: «А кстати, правду ли говорил Ликуктус, что эта программа называется… э-э-э… как-там-её? — угишотрия?» Моти остолбенел: «А он-то откуда знает? Я был уверен, что это название знают только 4 человека в «Лулиании»!.. И мне-то его только недавно сказали!» — «Не знаю, откуда… Он хвастал, что ему Пительман всё рассказал…» Бенци помолчал и сменил тему: «Между прочим, твоя Ширли плохо воспринимает силонокулл. Ты это знаешь?» — «Да, что-то вроде заметил. Вот ещё забота! — чтобы мальчишки не заострили на этом своё внимание». — «Да, береги её, дочку свою! Так вот… Интересно — угишотрия… Э-эххх! — грустно вздохнул Бенци. — Ну, да, ладно, дело сделано — не вернёшь… — и добавил: — А всё-таки жаль, Моти, что так у нас с тобой сложилось, и даже наши девочки не смогли вернуть нам былую дружбу… э-э-э… семьями… Насколько было бы всё проще и яснее!..» — «Ты же сам понимаешь, что это почти невозможно для меня… Особенно сейчас…» — отвёл Моти взгляд.

* * *

Официальные генеральные испытания угишотрии были успешно завершены.

Как только члены Приёмочной Комиссии разошлись, а главное — удалились донельзя довольные Пительман и Арпадофель, Мезимотес нежно взял Моти под руку и повёл к себе в кабинет. Там, заботливо усадив его в кресло, он официальным тоном выразил ему благодарность за работу, вручил конверт с чеком на небывало кругленькую сумму и спросил: «Как бы ты хотел распределить премию?.. Нет, не эту сумму, это твоё. Мы же с Арпадофелем тебе дали внеочередной отпуск на… на… Полгода-год можешь спокойно отдыхать! Очень желательно сменить обстановку. Ты понял? Только держи с нами связь по электронной почте…» — «Да, конечно…» — ошеломлённо чуть слышно пробормотал Моти. — «А теперь другой важный вопрос. Итак, кого нам ещё представить к премии?» Моти назвал несколько имён, потом с неожиданной твёрдостью добавил: «В первую очередь непременно — Бенци Дорон и его группа!» — «А более достойных у тебя в бригаде не нашлось?» — «Шеф, мы с вами с самого начала договорились, что все разработчики основных блоков получают большую премию в случае удачного завершения темы. А у нас оно не просто удачное, но — весьма успешное!» — «Беседер! Всех разработчиков блоков награждаем, и твоего протеже — не обидим! Не волнуйся!» — «Я хотел бы проследить за этим! Чтобы никакой хавер Тимми не помешал торжеству справедливости…» — «Беседер, беседер…» Так Бенци получил довольно солидную премию, которая подгадала к рождению шестого ребёнка, а до того был отправлен во внеочередной отпуск. Из религиозных сотрудников один Зяма Ликуктус остался в «Лулиании» на долгих 3 с лишним месяца…

* * *

Семья Моти Блоха решила провести отпуск в Австралии, где жили родители Моти и семьи его младших брата Эреза и сестры Яэль.

В ночь перед отъездом Рути, прижимаясь к мужу, спросила, робко заглядывая ему в глаза: «Но, Мотеле, мы же не насовсем уезжаем?» — «Сейчас я ничего не знаю… — обнимая жену и нежно поглаживая её пухленькое плечико, ответил Моти. — Но на какое-то время, поверь мне, роднуленька, нам неплохо уехать подальше от Арцены.

Надеюсь, я найду там работу. Ты-то найдёшь, не сомневайся!» — «А дети?» — «Именно детям было бы лучше совсем туда перебраться! Особенно мальчишкам. Я давно мечтал хоть на время увезти их подальше от всего этого балагана, от Пительмана!..» Моти уставился в потолок, и лоб прорезала горестная морщинка; он вздохнул: «Может, хоть за ум возьмутся, за учёбу примутся, вместо всех этих… э-э-э… силонокулл-хулиганств».

— «Да, в этом ты прав…» — «И Ширли неплохо оторваться от её религиозных друзей… прости, пожалуйста… Я ничего не имею против Бенци, он отличный парень, всегда был мне хорошим другом, у него прекрасная семья, но… Понимаешь… Сейчас такое вот общение может стать опасным… А она девочка тихая, но упрямая… — Рути привычно молча кивала. — Я надеюсь, там мы её отдадим в какую-нибудь хорошую художественную школу, перспективы появятся… Здесь… ты же знаешь, какую художественную студию открыл модный штукарь Дов Бар-Зеэвув в Эрании-Алеф-Цафон…

Я бы не хотел, чтобы Ширли оказалась в той компании… А в Австралии… И…

Может, она забудет Доронов…» — «И в этом ты прав!.. — привычно закивала Рути в знак согласия, но тут же добавила: — Но я бы не хотела насовсем там оставаться…» — «Об этом пока речи не идёт…» Близнецы Блох приняли с восторгом отъезд в Австралию: как же, цивилизованная страна современной западной культуры! Вот там-то уж они покажут своей сестрице, чем живёт в культурном отношении всё прогрессивное человечество! Отцу даже пришлось в самолёте усадить Рути с дочкой как можно дальше от мальчишек, чтобы во время полёта они не насмехались над девочкой, не доводили её до слёз.

Австралийский отпуск

Семейство Блох отдыхало в Австралии. Моти с Рути и верили, и не верили, что пройдёт немногим более полугода, и они вернутся домой. Близнецы никак не могли остановиться на чём-то одном. Неделю или две они страдали от ностальгии и хотели вернуться домой, в привычную обстановку, к друзьям силоноидам-далетариям, к старшему другу Тимми Пительману. После чего, попривыкнув, они изъявляли страстное желание жить в такой прогрессивной и современной, а главное — красивой стране. Через три месяца всё повторялось сначала с той или иной периодичностью.

В отличие от братьев Ширли знала точно: как бы хороша ни была Австралия, её место — в Арцене, в Эрании на берегу моря, или в Меирии, там, где её друзья Дороны, там, где Ноам. В Парке, где на Лужайке «Цлилей Рина» звучат такие прекрасные мелодии. Она ещё не знала, что больше никогда не придётся ей побывать на Лужайке «Цлилей Рина», как и в знакомом и любимом с детства Парке.

В Австралии на всю семью свалилось столько необычных и интересных впечатлений, что Моти удалось на некоторое время выкинуть из головы опутавший его и всю семью каскад фантасмагорий, связанных с угишотрией. Только иногда острой болью отзывались воспоминания о том, как ловко и элегантно Мезимотес оттеснил его от фактического руководства почти доведенной до логического конца темой, заткнув действительно громадной премией и отпуском, именно сейчас совершенно не нужным ни ему, ни Рути. Рути до шабатона оставалось 2 года, и ей стоило огромных трудов перенести его. Детей пришлось забрать из школы до завершения учебного года. А впрочем, может, это и к лучшему, думал про себя Моти.

Общение с родными оказалось для Моти душевным бальзамом. Приторный увалень Пительман и стреляющий косым глазом Арпадофель понемногу стирались из памяти.

Моти ничего не рассказывал родителям, справедливо полагая, что они, став настоящими австралийцами, навряд ли способны понять его проблемы. Между ним и родителями, особенно строгим, вечно погруженным в бизнес отцом, никогда не было особой душевной близости. Время и огромные расстояния, разделившие их, тем более пониманию не способствовали. Слишком давно Блохи уехали из Эрании, отошли от непростой жизни и проблем Арцены, где за это время произошли большие изменения — до такой степени, что не всегда даже эранийцы, никогда не покидавшие Арцену, были способны понять их и постичь.

Галь и Гай с самого начала окунулись в музыкальную жизнь, заинтересовавшись бытом, нравами и привычками австралийской богемы, которую они считали властителями дум и местным аналогом элитариев Эрании. На самом деле только самая крутая астралийская богема до сих пор фанатела от силонокулла. Основная же масса австралийской интеллигенции относилась к этой угасающей музыкальной моде, мягко говоря, гораздо спокойней, отдавая предпочтение прочим течениям и стилям. К сожалению, прав оказался Тимми, когда поведал ребятам, что силонокулл в передовых странах Запада мало-помалу начинает приедаться, снова уступая место традиционным течениям в музыке. Откуда приезжим провинциалам было знать, что тех, кого они приняли за крутую австралийскую богему, большинство австралийцев, в том числе и родные отца, воспринимали в качестве местных чудаков, некое более-менее безобидное отклонение от нормы.

Чтобы не очень шокировать своих австралийских родных, и боясь, что им не разрешат общаться с двоюродными братьями, сыновьями папиного младшего брата Эреза, близнецы почти прекратили свои нескончаемые рассказы про «Цедефошрию» в эранийском Парке и про своё увлечение силонокуллом, про создание ими в гимназии «Клуба юных силоноидов». Ещё они всерьёз опасались проговориться и выдать тайну фелиофона Тимми Пительмана.

Когда они похвастались, что основали в гимназии и возглавили движение силоноидов, их рассказ вызвал у насмешливого, порой до ехидства, Эреза приступ неудержимого хохота. Он был очень похож на своего старшего брата Моти, только выше ростом, да чёрные, как смоль, волосы обрамляли мягкими, как у Ширли, кудрями его мужественное, насмешливо улыбающееся лицо. У него была вторая степень по экономике и бизнесу, и он постепенно и тактично брал в свои руки управление фирмой отца, стараясь никак не задеть достоинство старого бизнесмена.

Услышав слово «силоноиды», Эрез разразился хохотом и хохотал до слёз, снова и снова умолял близнецов повторить: «Как вы сказали, дорогие мои? Синусоиды? Это как? Вот так?» — и Эрез, переглядываясь с отцом, начал двумя руками изображать идущие друг другу навстречу синусоиды, так что, в конце концов, чуть не свалился со стула. Миниатюрная, худенькая бабушка Дина, увидев, что внуки впали в ярость, но не знают, как прореагировать на дядюшкины насмешки, прикрикнула и на сына, и на мужа, сказав, что они ведут себя неприлично. Но и прекратив хохотать, дядя и дед продолжали хихикать и глаза вытирать. Эрез никак не мог успокоиться. Потом он ещё несколько раз вопрошал близнецов снова и снова: «Как-как? Вы возглавили движение синусоидов? Я правильно выговариваю? А какая амплитуда, какая частота этого движения? Вы, наверно, по физике отличники?» Мальчишки, давно исключившие школьные предметы из сферы своих интересов, страшно обиделись. Впрочем, долго сдерживаться они не могли.

Наблюдая за нравами тех, кого они определили как крутую австралийскую богему, близнецы сразу же увидели, что у парней этой богемы очень модно носить девичьи локоны и даже косы, а иногда и наводить девчоночий макияж. (Впрочем, последнее явление мальчишки поняли совершенно правильно — с этим они уже успели познакомиться дома, даже в родной гимназии.) Галь решил, что они должны кардинально изменить причёску, чтобы стать у австралийских крутых своими. Поэтому вскоре по приезде он подстригся наголо. А брату он разрешил подстричься только тогда, когда у него самого голова начала покрываться ярко-лимонными кудряшками, такими же весёлыми и задорными, как в детстве. Чтобы не очень шокировать своих австралийских бабушку и дедушку, близнецы постарались все колечки с лица убрать, оставив только несколько маленьких звенящих колечек — Галь на левом, Гай на правом ухе. Между собой они решили, что, как только вернутся домой, так снова обретут самый сногсшибательный и современный прикид. В том, что вернутся домой, они в тот момент не сомневались — у них как раз был период ностальгии по дому и друзьям.

Спустя пару-другую месяцев Галь уже щеголял в пышной белокурой косе, которую он старательно перекидывал через левое плечо. Такую причёску он увидел по телевизору в репортаже об одном ночном сборище крутых представителей сиднейской артистической богемы и решил внести свой вклад в австралийский прогресс. У Гая по плечам рассыпались шикарные белокурые локоны, которые он время от времени собирал в затейливый пышный хвост, или заплетал в две девчоночьи косички, что делало бы его похожим на озорную девчонку, если бы не мощная юношеская фигура борца-силовика. Как-то бабушка Дина, глядя на вертящихся перед зеркалом старших внуков из Арцены, мимоходом обронила: «А не подарить ли вам, внучеки дорогие, пару моих каких-нибудь юбок? Авось втиснетесь?» Дедушка Мики (или, как его тут называли — Майк) ничего не говорил, только сердито поглядывал на Моти и Рути, силясь понять, кто же из них оказался никуда не годным воспитателем сыновей, кто больше их разбаловал. В бытность в Арцене они с женой слыли либералами. Но бьющее через край своеобразие либерализма в нынешней Арцене, густо замешанное на безудержном стремлении к доведённой до карикатурности как-у-всехности, как это проявилось у старших внуков, казалось им из ряда вон выходящим.

* * *

Блохи приехали в Австралию к самому началу тамошнего учебного года. Поэтому надо было немедленно решить, что делать с учёбой детей. Сестра Моти Яэль, с которой особенно сблизилась Ширли, посоветовала Моти отдать дочку в частную еврейскую религиозную школу, которую она прочила для своих дочерей, когда те подрастут.

Ширли, кроме того, почти с самых первых дней начала по вечерам посещать художественную студию, которую ей нашла та же Яэль. Муж Яэль Йоэль (или, как его тут звали, Джоэль) советовал и близнецов отдать в подобную школу для мальчиков, но Галь и Гай резко воспротивились: «Это что, мы, эранийские элитарии и силоноиды…» — «Кто-кто-кто?..» — недоуменно воскликнул Йоэль; он уже начал слегка обалдевать от безудержной терминомании племянников. — «Ну, элитарии! Так у нас называют людей из среды самых интеллигентных и интеллектуальных эранийцев.

В отличие от досов… э-э-э… прости… — изобразил Галь смущение, глянув на кипу Йоэля, — меиричей… Мы их так и зовём между собой. А мы — силоноиды, потому что приверженцы силонокулла», — хвастливо заявил Галь, а Гай восторженно поддакнул. — «Ладно, с вами, племяннички, всё ясно… Вам действительно не надо идти в религиозную школу. Это для вас недостаточно… э-э-э… элитарно и синусоидно… Как-Ещё-У-Вас-Там? Идите в обычную… э-э-э… конечно же, синусоидную!.. Может, Эрез сможет что-то посоветовать… Он чуточку поближе к вашему элитарному миру… не то, что мы, серые и отсталые…» — «А если со спортивным уклоном? Мы же увлекаемся восточными единоборствами! Завоёвывали медали! Чёрный пояс по каратэ — у нас обоих!..» — «Ясно-ясно…» — с вежливыми улыбками покивали им Яэль и Йоэль, поспешив прекратить разговор.

В результате близнецы с головой ушли во всяческие спортивные развлечения, лихо демонстрируя австралийским сверстникам свои достижения в дзюдо и каратэ.

Двоюродные братья, 6-8-летние сыновья Эреза, смотрели на них, восхищённо раскрыв рты. Однако, на традиционные концерты по воскресным вечерам они предпочитали ходить со своей ласковой, черноглазой, как их бабушка, арценской кузиной, носящей красивое, звенящее колокольчиком имя Ширли.

* * *

Когда Моти узнал, что Ширли в художественной студии будет изучать компьютерную графику и анимации, он сказал Рути: «Теперь-то я знаю, что подарить девочке на день рождения!» И Ширли получила в подарок один из самых современных и удобных в обращении ноут-буков, особенно подходящих для её целей. Теперь ни в одну поездку она не отправлялась без него, делая зарисовки интересных, будящих воображение пейзажей.

Естественно, братья тоже потребовали себе подарки — им меньше всего хотелось чувствовать себя обделёнными. Бабушка с дедушкой, пошептавшись с Эрезом и Моти, преподнесли им по та-фону самого модного дизайна: он был внешне похож на миниатюрный компьютер. И действительно, будучи одновременно телефоном, фото- и видеокамерой, и даже ловя телепередачи, он мог служить и компьютером, правда, с ограниченными возможностями. А главное — Интернет. Теперь связь с друзьями в Эрании у них была чётко налажена.

* * *

Из письма Ширли к Ренане:

«Дорогая Ренана! Дорогие мои друзья! …

Вот уже около двух месяцев прошло, как мы покинули Арцену и живём в пригороде Сиднея, где живут наши бабушка Дина и дедушка Михаэль (тут он Майк) Блохи, тётя Яэль, её муж Йоэль (Джоэль, как тут его называют) и их дети, дядя Эрез с тётей Мири (по-английски — Мэри) и их сыновья. За это время я здорово улучшила свой английский. Я особенно сдружилась с Яэль и её семьёй, они такие добрые и милые!

Яэль посоветовала папе отдать меня в религиозную частную школу типа ульпены-гимназии, и я там уже начала учиться. Она говорит, что когда её дочки подрастут, они тоже пойдут в эту школу. Йоэль предложил отдать и близнецов в религиозную среднюю школу для мальчиков; здесь, как и у нас, девочки и мальчики в религиозных школах учатся раздельно. Но близнецы так громко и яростно протестовали, что эту идею решили оставить. Дядя Эрез нашёл для них какой-то жутко элитарный спортивный колледж, и они туда ходят… через пень-колоду, в основном на тренировки.

Мне нравится в этой школе: прохожу много нового и интересного из еврейской традиции. Ты-то, наверняка, всё это знаешь с детства. А мне приходится много заниматься: я же, родившаяся и выросшая в Арцене, не имею права быть хуже остальных девочек в классе. Они и не представляют, наверно, что наши элитарии на таком уровне в школе это не изучают, им просто что-то рассказывают, как бы для общего развития… Папа говорил, что в его время в светских школах всё-таки больше уделяли внимания еврейской традиции, Торе, истории.

А Галь и тут начал выступать: мол, в современном мире никому не нужны ни история, ни отжившие традиции, ни унылая старая музыка. Это Тимми им отлично растолковал.

Гай хотел по привычке поддакнуть, но не успел. Папа очень рассердился и накричал на Галя — на него имя Тима действует, как на быка красное. Если бы не Эрез, который как бы взял близнецов под своё покровительство, наверно, был бы грандиозный скандал. …

По вечерам я посещаю художественную студию, занимаюсь графикой… начала изучать компьютерную графику, потом займусь анимациями, если успею (то есть если до этого мы не уедем домой). Тут в студии есть и отделение дизайна одежды, но мне это не так интересно. Представляю, как бы ты тут преуспевала со своими моделями и вышивками! Наверно, была бы в городке, где Яэль живёт, модной портнихой!

Ты знаешь, Ренана, хочу тебя порадовать. И братьям передай, пусть знают!

Нормальную, традиционную музыку, джаз, классику и т. п., в Австралии очень любят.

Во всяком случае, в кругу бабушки и дедушки, а тем более среди друзей Яэль и Йоэля. Эрез тоже любит хорошую музыку. Но он как-то сказал, что силонокулл тоже нужен — для экологии. Что бы это значило? Мне показалось, он шутил, он всё время шутит. А, может, просто пожалел моих братиков. На них же все набросились, когда они стали петушиться и хвастать своими знакомствами с популярным дуэтом «Звёздные силоноиды». Я заметила: Эрез повернулся к папе и хитро ему подмигнул! Это он первый, кстати, их обсмеял, назвал «синусоидами».

С Яэль и её семьёй мы много слушаем нашу любимую музыку, ходим на концерты.

Иногда к нам присоединяются Мэри с сыновьями. Яэль мне немножко завидует, что я могу слушать «Хайханим» «вживе», особенно композиции с шофаром. В Австралии — в кругу Яэль и Йоэля, конечно! — они уже хорошо известны, и диски с записями их композиций пользуются большой популярностью. Старший сын Яэль и Йоэля собирает все диски «Хайханим». Жаль, что они так до сих пор и не приехали в Австралию. А им бы стоило, их бы тут приняли на ура… …Силонокулл тут не очень жалуют, только у так называемой крутой богемы (это типа наших элитариев). Силонокулл-фанатов тут мало, и о них говорят с какими-то странными усмешками…Оказывается, тут хватает своих сумасшедших. «Стиральные доски ихних бабушек», правда, не используют, но… того и гляди, додумаются играть на утюгах… Крутая богема, как правило, кучкуется в ночных клубах.

Короче, ты представляешь…

Тут есть просто интеллигентная элита, их можно встретить на концертах хорошей музыки, в отличных концертных залах, на выставках модных и традиционных художников и новаторов. …

Мы все вместе с Яэль и Эрезом с их семьями поездили по всяким заповедникам, природным паркам. Ты бы знала, как интересно!.. У меня появилась масса интересных мотивов, они подойдут и для твоих вышивок и вязаний. А уж вместе сообразим, как их увязать с нашими мотивами.

В шабат мы обычно у Яэль. У них тоже настоящий шабат, даже папа развеселился, давно я его таким не видела! Оказывается, и он умеет кидуш прочесть, и шабатние песни вместе с Йоэлем и их мальчишками пел. И кипа, что подарил Йоэль, очень ему идёт. …

Я сказала папе с мамой, что хочу пожить у Яэли. Папа на меня очень грустно посмотрел, но ничего не сказал. …

На этом заканчиваю. Мой электронный адрес тебе известен. Ответь мне сразу, как получишь моё письмо! Привет маме с папой, Шилат, близнецам, Ноаму. Целую.

Твоя Ширли»

* * *

Из письма Ренаны:

«Дорогая Ширли! Получила твоё письмо, за что большое спасибо.

Во-первых, сообщаю нашу главную новость: у нас три недели назад родился братик Барух. Здоровенный бутуз, весом больше 4-х килограмм. А главное — очень красивый мальчик (это не только мы так считаем!), уже сейчас с такими красивыми темно-рыженькими кудряшками, похожими на пружинки, и такими же пухленькими, как у близнецов, щёчками, ну, и нашими «дороновскими» большими глазами. Маме он достался очень тяжело, папа говорит — тяжелее, чем близнецы и Шилат… Сейчас мама, конечно, уже дома, но почти всё время лежит, ей очень трудно ходить. Правда, малышечку кормит, от этого она ни за что не хочет отказываться. Шилат назвала его Бухи, и теперь мы все так его и зовём.

Шилат сразу сказала, что она будет за братиком ухаживать. Мол, хватит нам считать её маленькой, она ещё докажет, на что она способна! Она и вправду здорово ухаживает за маленьким, у неё это отлично получается. Я даже не ожидала от неё такого умения — всё-таки 9 с половиной лет. Нас она старается до него не допускать, сама маме его относит на кормление и обратно забирает, только папе или бабушке разрешает помочь ей искупать малыша. Зато почти перестала учить уроки, даже в школу ходит через пень-колоду. Ни школа её не интересует, ни с подружками не играет — всё Бухи да Бухи!.. …Оказалось, что дедушка Давид ещё до рождения Бухи предложил папе вообще перебираться в Неве-Меирию, чтобы мама с маленьким была к ним поближе, а бабушка Ривка и за нею, и за малышом бы отлично присмотрела. Да и климат у них здоровее, и вообще очень красивое место… Папа сказал, что этот вариант он обдумает, тем более близнецы и Ноам учиться будут именно там (близнецы уже сдали туда все экзамены — лучше всех!). Вопрос, что делать со мной. Потому что я уже учусь в ульпене искусства, младшие классы которой находятся у нас в Меирии, а в Неве-Меирии — старшие классы, и там девочки живут в отличном общежитии. У нас в Меирии, ты же знаешь, очень хорошая ульпена, там и наши мамы учились. А что до английского, то я тебе немножко завидую. Ты же знаешь — Ирми начал со мною и близнецами английским заниматься, но сейчас он почему-то почти у нас не бывает… …

У близнецов какая-то своя студийно-музыкальная жизнь, им ни до чего больше нет дела. Спасибо — домашние дела во многом взяли на себя, во всяком случае, уборки целиком на них. Они ещё при тебе начали помогать Гиладу и Ронену с маленькими учениками, это тоже даёт какой-то доход, в смысле — их освободили от платы за обучение в студии. Правда, им ещё надо много самим учиться. Шмулон здорово освоил поперечную флейту (а не только продольную), здорово играет, начал немного заниматься кларнетом, ещё хочет освоить свирель. Ну, а освоить шофар на высоком уровне — это его главная мечта. Не иначе, хочет стать духовиком-универсалом. Как его на всё хватит, не представляю… …Что там с угавом — не знаю, темнят. Рувик — как всегда, с гитарой не расстаётся. Много музицируют вместе, а то что-то придумывают, но тихо-тихо, чтоб никто не знал. Но я-то их изучила, по глазам вижу — что-то затевают…

Ноам тоже уже поступил в военную йешиву в Неве-Меирии, где учёба сочетается со службой в армии. После каникул он уезжает туда, жить будет в общежитии, а домой приезжать только раз в две недели. Правда, ему осталось кое-что тут досдать по общим предметам, но это по ходу дела.

И вот ещё новость: в Парке начинается какой-то странный ремонт. Это нам Максим принёс весть. Правда, нам всё равно некогда туда ходить: теперь дом целиком на нас. Ещё и занятия. А мне надо много шить: и Бухи, и нам с сестрёнкой, а главное — на заказы…

Хорошо, что до Меирии не добралась «Комиссия защиты прав ребёнка на счастливое детство». Зато у вас в Далете дамы из этой «Комиссии» (Макси сказал, что его друзья их прозвали «комиссаршами») просто свирепствуют. А детки-элитарии и рады: мама отказала в новом супермодном наряде — заявление в «Комиссию», папа дал пощёчину — в полицию! Представляешь? С ума посходили! (Кого только они растят!..) Кредо Комиссии: родители обязаны обеспечивать своим детям все их потребности до совершеннолетия, а у детей, которые с самого первого дня появления на свет свободные личности, есть право требовать от родителей обеспечения всех своих потребностей! Хорошие родители детям ни в чём не отказывают! А плохими родителями «комиссары» не только имеют право, но и обязаны всерьёз заняться. Нам даже не верится, что это не скверный анекдот.

Часто приходит Максим. А Ирми почему-то почти совсем перестал появляться, что очень жаль: без него гораздо скучнее… Только помог маму с Бухи привезти из больницы… Максим нам рассказал, что в Парке ремонт, и вокруг Парка строят какой-то высоченный забор из какого-то материала, стекло — не стекло, камень — не камень… Особый пластик или… Через него ничего не видно, он сам как бы зеркальный, но не отражает. Ещё Максим рассказал: в «Бокер-Эр» интервью Офелии с Довом Бар-Зеэвувом (ещё не забыла, кто это такой?). Он многословно и туманно (как это принято у людей его круга) поведал ей о своих творческих планах, о новом шедевре: о Фонтане Как-у-Всехного Согласия (!!!), из которого будут бить до самых небес струи подобающей цветовой гаммы.

Ещё Максим рассказал: когда они вернулись из отпуска, оказалось, что в «Лулиании» появилось много новых людей — какие-то странные типы, всё время гуляют по коридорам, или сидят в конференц-зале и дымят кальянами очень странного вида.

Между прочим, поговаривают, что у газеты будет какое-то другое название, но не говорят, какое. Только мы слышали, что в самой газете была дискуссия, и многие написали, что нельзя оставлять у местной газеты такого города как Эрания, такое нелепое название… Интересно всё-таки, что они придумают? …

Часто приходит Гидон, папин друг, он нам тоже рассказывает новости: отец Ирми уже давно открыл в Калифорнии бизнес по производству руллокатов — помнишь, наверно: их ребята придумали и собрали. А теперь они ищут место в Арцене, чтобы здесь открыть что-то вроде заводика. Вот Гидон и помогает им в поисках и предлагает для этого промзону в Неве-Меирии, потому что он хочет работать на фирме отца Ирми. Он и папу уговаривает. И ещё мне кажется, что Ирми тоже будет жить в Неве-Меирии… …

Ширли, тебе все наши передают привет, особенно Рувик и Ноам. Шмулик тоже сказал, чтобы ты поскорее возвращалась. Мы все тебя ждём очень и очень. И наш маленький Бухи передаёт тебе привет. Мама и папа передают привет тебе и твоим папе с мамой.

Целую. Твоя Ренана».

* * *

Поздравительная открытка Ширли: на фоне синего-синего неба летит облачко в виде крылатого ярко-сиреневого кенгуру с улыбкой на мордочке. Вокруг в виде таких же пушистых облачков танцуют забавные медведь-панда, страус-эму и собака-динго, все с широкими улыбками на мордочках. В лапках — стилизованные под облака флейты и скрипки. В сумке кенгуру — глазастый кенгурёнок, удивительно похожий на близнецов Дорон. На самой сумке написано поздравление, как бы сотканное из шерстинок.

Из письма Ширли:

«Дорогая Ренана! Дорогие Нехама и Бенци! Дорогие Шилат, Ноам и близнецы Шмулик и Рувик! Всех-всех-всех сердечно поздравляю с рождением маленького Дорончика, дорогого и любимого Бухи! (Подарок за мной! А пока поцелуй его от меня крепко-крепко!) …

В этой школе мне очень интересно!..Когда я вернусь в Арцену, то поступлю учиться в ульпену. Хорошо бы получить программу, чтобы подготовиться и — сразу в твой класс…

Мама недовольна, но я надеюсь её уговорить, тем более она сама окончила эту ульпену. Яэль меня в этом поддерживает, она почти уговорила папу, что лучше всего для меня пойти именно туда. Потому что в гимназии Галили чему-то не тому стали учить, если судить по близнецам, по их поведению и разговорам. Да и зачем мне реальная гимназия, если меня больше всего интересует художество — так говорит Йоэль. А что такое художественная студия Дова Бар-Зеэвува в Алеф-Цафон, мои родители знают и не хотят, чтобы я туда шла — в этом мы с ними сошлись.

Правда, жаль, что в ульпене пока что нет компьютерной графики и анимаций, значит, придётся самой изучать, а потом уже в колледже…

Папа получил послание из своей фирмы и очень расстроился. Я слышала, как он говорил маме, что, видно, придётся нам здесь устраиваться, искать работу, покупать домик. Пока они сняли небольшую квартиру недалеко от бабушки и дедушки, папа приобрёл старенькую машину, где-то устроился временно консультантом. А мама взяла несколько учеников, ей нравится с ними заниматься.

Я живу пока что у Яэль. Она мне сказала, что если мы тут останемся, то она хочет, чтобы я у них жила до окончания средней школы. А потом… что захочу. Но я очень соскучилась и уже хочу домой. Хотя мне тут неплохо, но дома лучше!

Близнецы слышать не хотят, чтобы остаться тут. У них вообще на неделе семь пятниц. То они кричат, какая чудная страна Австралия, какие тут крутые интеллектуалы и элитарии, какая тут отличная богема. А то — вдруг: «у нас есть Ад-Малек, Куку Бакбукини и лучший друг Тимми Пительман. Тут мы поняли, в чём наша задача — нести самые прогрессивные идеи в эранийское общество, частично погрязшее в серости и отживших традициях. Особенно теперь, когда мы напитались прогрессивной культурой австралийской богемы!» Неделю назад близнецы получили послание от Тумбеля. Он их порадовал: мол, дома их обоих ждёт по новенькой «стиральной доске ихней бабушки». Это Галь, конечно же, похвастался…»

* * *

На это письмо Ренана долго не отвечала, потом ответила странным отчаянным письмом, которое повергло Ширли в недоумение и тревогу.

«Милая Ширли, прости, что долго не писала, прости, что сейчас многого не могу тебе рассказать. Руки дрожат, вообще ничего делать не могу…

Нет, ты ничего плохого не думай: с моими всё в порядке, и мама с папой, и братишки, и Бухи растёт, уже много чего умеет, и такой сладкий!.. И бабушки-дедушки в порядке… Не волнуйся. А вообще, папа отвёз маму с малышами в Неве-Меирию, там маме будет легче во всех отношениях. Оказывается, дедушка давно начал ремонт их дома, перестраивает его на две семьи — их двое и мы все…

А вот мне сейчас очень плохо. Недавно я случайно узнала, что происходит с Ирми, причём уже несколько месяцев… Максим устроился сам, а потом и его устроил подрабатывать в какой-то «русский» клуб в Эрании, называется «Са-мо-вар», или как-то так. Максим и раньше рассказывал, что там собирались парни и девушки, учили историю, традицию, язык… А потом он обмолвился, что после ремонта это стал совсем не тот клуб, что был раньше: какая-то странная группа ульпан-гиюра, а там оказалась какая-то девица, в которую, как я случайно подслушала, Ирми влюбился. Теперь он из-за этого стесняется лишний раз у нас появиться, а когда пару раз заглянул, на меня даже не смотрел, всё глаза отводил… Если бы ты знала, как мне больно… И ничего не поделать — он же ничего мне не обещал…

Только никому не говори. Прости, что больше ни о чём не пишу — не могу, слёзы душат…

Ренана».

* * *

Последнее письмо Ширли:

«Дорогая Ренана! Твоих печальных дел в письме не касаюсь, лучше поговорим при встрече. К тому же очень надеюсь, что всё у тебя за это время образовалось, или образуется. Я очень хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

А мы всё-таки возвращаемся. Папа получил ещё какое-то послание, братья тоже что-то получили… Из-за этого дома был скандал, даже дедушка вмешался. Потому что братья кричали, что они едут домой, их зовёт к себе Тим (который Тумбель). А потом сказали, что если папа не вернётся домой, когда его боссы зовут, то всё равно его тут достанут и силой привезут домой. А я, мол, могу тут оставаться, даже лучше будет — чем семью позорить на всю Арцену. Галь пригрозил: мол, если ты тоже возвращаешься, учти — больше твоих фокусов мы терпеть в доме не будем!

Будешь делать, как мы скажем.

Вот тут-то и дедушка им выговор сделал, и особенно Яэль с Йоэлем. Эрез попытался взять с них слово, что они не будут обижать младшую сестру. О чём-то и Яэль, и Эрез говорили с папой и мамой. Я только слышала много раз повторенные наши имена и странную фразу, что меня надо беречь. От чего?

В общем, завтра вылетаем… Как приеду — созвонимся, постараюсь сразу прибежать.

Ты бы знала, как классно мне было в Австралии! Жалко расставаться с Яэль и моими сестрёнками, с девочками из школы, с художественной студией, с заповедниками и парками. Но всё равно дома лучше! И по вас всех соскучилась…

Если бы только братья вели себя по-другому… Жаль, что даже Австралия их не излечила от их дурацкого силуфо-куля…от дружбы с этим ужасным Тумбелем… …

А что у вас? Как мама и маленький Бухи? Ведь он уже ба-альшой кроха? Ужасно хочу вас всех наконец-то увидеть. Поэтому пока что передай всем мой большой привет.

Целую. Ширли».

2. Городской романс

ОФЕЛЬ-ШОУ и далетарный рэпп

А теперь расскажем о том, что происходило в Эрании, пока семья Блох отдыхала в Австралии.

Привычно погруженные в паутину жизненной текучки, эранийцы словно бы не замечали странной суеты, которая взвихрилась вокруг их любимого Парка. И уж, конечно, понятия не имели, что источник этой суеты — престижная эранийская фирма «Лулиания».

По вечерам, как всегда, живописные аллеи, пляжи, спортивные площадки, кафе, рестораны и концертные Лужайки привлекали посетителей Парка, как эранийцев, так и гостей города. Офелия Тишкер всё так же вела репортажи из любимого места эранийских элитариев, именуемого «Цедефошрия». При этом она не забывала привычно поругивать остальные Лужайки и их посетителей, с особой страстью обрушивая тучи критических стрел на «Цлилей Рина» и на исполняемую там музыку.

Эранийцы поначалу почти не прореагировали на лёгкую зыбь туманных намёков в двух-трёх коротеньких сообщениях в прессе о том, что в Эрании в обозримом будущем грядёт Большой музыкальный Турнир, то есть конкурс между различными музыкальными ансамблями и коллективами, представляющими популярные в Арцене стили, течения и направления. Не сразу и не все поняли, зачем и кому потребовалось это отнюдь не дешёвое мероприятие, в чём его смысл. Разумеется, на все высказанные и невысказанные вопросы, как всегда, давала многословные ответы Офелия Тишкер:

«Настало время определиться с культурными предпочтениями нашего общества. Не самым лучшим образом перед лицом мировой культуры выглядит постоянная борьба культурных пристрастий, сотрясающих общество, претендующее на полноправное представительство в мировой культуре. С таким, с позволения сказать, «культурным плюрализмом», ничего общего не имеющим с истинным плюрализмом и свободой самовыражения, нам никогда не занять подобающего места в семье цивилизованных народов. Выбор нашей культурной столицы, Эрании, по праву считающейся жемчужиной Арцены, обусловлен наличием в городе прекрасного, самого лучшего в Арцене Парка и самой лучшей Большой акустической Ракушки во всемирно известной и любимой эранийскими элитариями и интеллектуалами «Цедефошрии»!" Попутно и как бы между прочим почти в каждой своей статье Офелия прохаживалась по адресу руководителей многочисленных непомерно раздутых театров и ансамблей:

«Непозволительно медленно происходит рост мастерства этих коллективов, в программе которых до сих пор слишком мало того, что отвечало бы культурным запросам современного элитария-интеллектуала. А с некоторых пор мы в этой сфере наблюдаем попятное движение — к культурному регрессу. Приходится не без огорчения отметить, что руководители, а также спонсоры так называемых «традиционных направлений культуры и искусства» продолжают организовывать множество новых серых, бесцветных музыкальных ансамбликов, группочек, а также всевозможных театральных труппочек. Есть основание полагать, что непомерное раздутие их числа продиктовано не чем иным, как желанием, так сказать, «пристроить к культуре» потерпевших фиаско на прочих поприщах «родных и близких человечков». Мало того, что эти бесцветные и безвкусные ансамблики, группочки и труппочки непонятно, каким образом, заняли многочисленные живописные Лужайки и сцены-ракушки нашего любимого Парка. Они ещё и постоянно пристают к администрации «Цедефошрии» с необоснованными и назойливыми требованиями аренды престижного учреждения культуры, обладающего прекрасными концертными качествами, — для своих скучных и унылых выступлений, которые почти перестали привлекать массового зрителя. Любому непредвзятому наблюдателю ясно, что по причине резкого падения былого (не исключено — изначально сильно раздутого!) престижа, эти коллективчики деятелей (точнее — делателей!) «от искусства» стали абсолютно нерентабельны. Желанием любой ценой вернуть себе утраченный престиж, а с ним и ухнувшие в ту же бездонную бочку утраченного престижа доходы вызваны их притязания на самую престижную, самую лучшую сценическую площадку Эрании! Им кажется, что сама по себе престижная сцена вернёт им утраченную любовь народа! Не выйдет, хаверим! Серость — она и в Большой Ракушке серость!» К публикациям Офелии, где она привычно поливала помоями «Цлилей Рина» и всё, что с нею так или иначе связано, эранийцы уже привыкли. Но её последняя статейка, где она с подобной же страстной яростью набросилась на другие течения традиционной музыкальной культуры, немало удивила и даже возмутила тех эранийцев, которые любили свои Лужайки и выступающие на них ансамбли, но практически не посещали престижную «Цедефошрию». Люди шумно и бурно обсуждали статью Офелии.

Может быть, волна возмущения привычно поднялась, поплескалась, да и схлынула бы, если бы…

Если бы в пабе «У Одеда», что в Эрании-Бет возле рынка не произошёл скандальный инцидент. Началось с того, что владелец паба Одед Рагильский затеял спор с одним из завсегдатаев своего паба. В пылу спора, почти охрипнув от возмущения, он внезапно распалился и… вскочил на стол, за которым сидел его оппонент, выхватив у него из рук последний номер «Бокер-Эр» со статьёй Офелии. Потрясая газетой с упомянутой статьёй и возбуждённо притоптывая ногой, Одед начал громким голосом зачитывать самые острые фразы, на которые обыкновенно так щедра Офелия.

Никто не мог понять, какая муха его укусила… Распаляясь всё больше и больше, он неожиданно принялся рвать на мелкие кусочки газету и расшвыривать клочки по сторонам. Один из клочков бумаги угодил в кружку пива кого-то из сидящих поблизости от места, где ораторствовал Одед. Тот, рассвирепев, плеснул полную кружку в широкое, покрасневшее лицо разбушевавшегося Одеда, продолжавшего яростно пританцовывать на столе и самозабвенно кромсать газету. Никто не заметил, как началась всеобщая свалка, выплеснувшаяся из паба на улицу.

К постоянным посетителям паба Одеда и завсегдатаям прочих пабов, к любителям простых, любимых всеми песен и танцев незаметно присоединились и прочие эранийцы.

Только кип, пейсов и цицит, характерных примет обитателей эранийского предместья Меирии не было видно в бурлящей толпе. Как видно, до их Домов Учения волна возмущения ещё не докатилась, тем более паб «У Одеда» — совсем не то место, в которое имела обыкновение заворачивать меирийская молодёжь. Зато почти сразу набежала толпа из гимназии Галили: против возмутителей спокойствия выступили силоноиды-далетарии. При подходе к пабу к ним присоединились их друзья-приятели постарше, все сплошь члены многочисленных спортивных секций восточных единоборств при клубе «Далетарий», живущие в Эрании-Алеф-Цафон и Эрании-Далет. С кличем: «Не дадим в обиду нашу Офелию! Защитим наши духовные и интеллектуальные ценности! За наш Силонокулл — далетарии, вперёд!» — они бросились в самую гущу свалки возле паба при городском рынке. Уж не стоит говорить, скольких бойцов с обеих сторон, воюющих за гармоничное сочетание чистоты и плюрализма в эранийской культуре, пришлось вытаскивать из свалки, а затем и встречать из травм-пунктов.

Восточные единоборства в деле защиты свободы эстетического самовыражения — дело серьёзное!

О пике и спаде встречных и поперечных волн возмущения впоследствии много писалось в «Бокер-Эр». Ни у кого не возникло даже вопроса, где была во время этой потасовки сама её косвенная виновница Офелия Тишкер. Никто не видел, чтобы в гуще событий мелькало её знаменитое мини-платьице цвета зыбучих трясин и новенький диктофон того же модного оттенка. Зато именно она выдала в «Бокер-Эр» репортаж, переполненный многочисленными красочными подробностями, об этом скандальном событии. Офелия уже хотела было обвинить Одеда Рагильского в пособничестве самым тёмным силам, окопавшимся на Лужайке «Цлилей Рина» и в Меирии. Но ей вовремя тонко намекнули, что Одед Рагильский — свой в доску, простой парень из гущи народной, представитель торговой элиты квартала Бет. Но самое главное: паб «У Одеда» — одно из любимых мест времяпровождения правильной эранийской молодёжи. Далетарии частенько заглядывают к нему на огонёк в пятницу вечером попить свежего, прямо со льда, пива и закусить свежим салатом с креветками, или самыми свежими и вкусными в Эрании и окрестностях копчёнными и маринованными омарами. То бишь, в антистримерстве Одеда Рагильского никак не заподозришь, ну, просто ни с какой стороны!..

По следам событий вокруг бара хлынули потоки писем далетариев, в которых питомцы престижной эранийской гимназии, усеяв строки немалым количеством грамматических ошибок, выражали свой восторг и всемерную поддержку смелым мыслям любимой журналистки, отлитым в не менее смелые и чеканные слова и обороты. Как всегда, нашлись желающие объяснить этот скандал провокационными происками хулиганствующих меиричей, а может, и затесавшихся меж ними откровенных антистримеров из Неве-Меирии. Их совсем недавно прозвали фиолетовыми — за модный в их среде цвет воинствующего антистримерства; это прозвище властители элитарных дум сочли в меру политкорректным, и оно в конечном итоге заменило не только традиционно неполиткорректное досы, но даже узкоместное меиричи. Имя Одеда, разумеется, благоразумно не упоминалось ни в письмах, ни, естественно, в репортаже Офелии: а то ещё, неровён час, перестанет угощать своими непревзойдёнными салатами с креветками и копчёными омарами, или перестанет открывать свой паб в пятничные вечера, а там и — о, ужас! — докатится до удостоверения о кашруте!

Некоторое время письма далетариев и примкнувших к ним многочисленных компаний младших подростков публиковались в каждом номере «Бокер-Эр». Желающих почитать их и посмаковать своеобразный стиль, отражающий искреннее возмущение юных авторов, оказалось на удивление много. Тираж газеты в одночасье взлетел недосягаемо. Но очень скоро вернулся к прежней цифре, потому что даже такое изысканное развлечение средним эранийцам быстро приелось. Пришлось издателям искать новую, не менее громкую приманку для непритязательного читателя. И таковая нашлась.

* * *

Спустя короткое время на улицах Эрании-Далет появились тинэйджеры, распевающие, вернее — скандирующие искусно положенные на шумовое сопровождение самые смелые строки из статей Офелии Тишкер. Кто стоял у колыбели этой группы далетарного рэппа, объявленного выражением молодёжного протеста «против наглого и хулиганского поведения окопавшейся в Эрании фиолетовой черни, вознамерившейся захватить наш любимый Парк, наш любимый город», никто не знал.

Подозревали даже Виви Гуффи, но он от этой инициативы отмежевался в интервью, которое поторопилась взять у популярного певца Офелия: «Ну что ты, Офелия! Это не я! Это и стиль-то совсем не мой! Это кто-то из юной поросли, из тех, кто ныне называет себя далетариями! Да, не скрою: это мои славные поклонники и наследники.

Конечно, они ещё не доросли до элитариев, некогда создавших «Клуб юных силоноидов», но мощная перспектива ощущается! Не исключено, это они — помнишь? — пару лет назад объединились в подростковую группу «Шук Пишпишим». — «Ты уверен, что это те самые ребята, Виви?» — «Почти уверен. Нынешняя мода позволяет молодёжи скрывать свои лица за густым обилием средств самовыражения. Но мне кажется, я уловил некоторые характерные признаки… Впрочем, не исключено некое разветвление музыкальных стилей… А соответственно и группа может по-другому называться…» В качестве звукового сопровождения далетарии, вслед за удачным опытом одного из участников звёздного коллектива Ори Мусаки, использовали стиральные доски ихних бабушек… Этот ставший в одночасье весьма популярным музыкально-бытовой инструмент явился предметом поиска во всех кладовках, подвалах и чердаках Эрании, да и всей Арцены. Вскоре на чёрном рынке стиральную доску ихней бабушки можно было приобрести только за очень большие деньги. Впрочем, родители-элитарии на удовлетворение самых невероятных желаний своих талантливых отпрысков никаких денег не жалели. Ведь таково главное требование недавно созданной Комиссии по защите прав ребёнка на счастливое детство. На то они и элитарии, чтобы этому требованию неукоснительно следовать! Кто-то в спешном порядке уже поставил на поток производство этого популярного у тинэйджеров музыкального инструмента.

Цены этот поток, сходящий с полуподпольного конвейера, однако, не сбивал.

Поговаривали, что налоговое управление смотрит весьма снисходительно и с пониманием на растущие доходы хозяев этого конвейера, за которыми незримо стояли никому неведомые люди нашего старого приятеля Тимми.

* * *

Настал день, и далетарии во всеоружии стиральных досок ихних бабушек вышли на центральные аллеи Парка. Широкой шеренгой, элегантно, но решительно расталкивая встречных и поперечных, они чеканили шаг в такт с синкопами, отбиваемыми на стиральных досках ихних бабушек и во всю мощь своих юных глоток распевали:

«Мы не дадим Офелию в обиду:

Силонокулла свет она для нас!

Кто с нами, тем дано его увидеть!

А кто не с нами — значит, против нас!..

Всё глубже, и дальше, и выше

Винтится могучий пассаж!

А если поехала крыша,

Тем лучше для нас и для вас!!!»

Вскоре бойко и громко рэппующие тинэйджеры-далетарии прямо на аллеях Парка возродили стремительно набирающую популярность группу «Шавшевет», отпочковавшуюся от группы «Шук Пишпишим». Эта группа была сразу же замечена Офелией и приглашена на телевидение. Новомодный шлягер «Мы не дадим Офелию в обиду!» под аккомпанемент стиральных досок ихних бабушек и лужёных глоток, исполняемый шавшеветами в самых лучших традициях силонокулла, вскоре стал музыкальным джинглем, открывающим телешоу, которое Офелия Тишкер вела на центральном телевидении по вечерам в пятницу.

Гвоздём телешоу были интервью, которые неутомимая Офелия организовывала с самыми различными представителями почти всех слоёв эранийского общества. Эти интервью умело перемежались композициями «Звёздных силоноидов» Ори Мусаки и других близких к этому течению групп. Кто-то из эранийских острословов назвал программу Офелии — ОФЕЛЬ-ШОУ. Название прижилось, а сама программа вошла в историю эпохи силонокулла яркой вехой.

* * *

В один из пятничных вечеров те лулианичи, кто смотрел по телевизору ОФЕЛЬ-ШОУ, были несказанно удивлены, увидев на экранах ничем не примечательного коллегу Зяму Ликуктуса, одного из соратников Пительмана. «Неужели и этот — восходящая звезда рекламной кампании струи подобающей цветовой гаммы?» — дивились лулианичи, удобно устраиваясь в креслах перед экранами. — «Надо же, какого яркого и своеобычного типуса раскопала наша неугомонная Офелия!» — думали прочие эранийцы, с интересом поглядывая на блёклого мужчину средних лет с жиденькой бородёнкой, робко пристроившегося на кончике студийного кресла. Его розоватое, костистое лицо, имеющее форму удлинённой, как бы слегка искривлённой груши, было покрыто густой сеточкой морщин, блёклость подчёркивали невыразительные серые глазки и тусклые, реденькие, в тон глазкам, серые волосики. Голову покрывала кипа такого же блёклого оттенка. Улыбка робкого просителя, пожалуй, была единственной яркой приметой этого, на первый взгляд, ничем не примечательного человечка. Тихим, под стать своему облику, а главное — улыбочке, голосом он рассказывал, как однажды решил — ради стремления к открытости и дружбе со своими светскими коллегами! — пойти в «Цедефошрию» на Концерт Века, и какое сильное впечатление это на него произвело. Естественно, Зяма не рассказал, как героически боролся с чувством непонятно, как и почему подступившей к нему дурноты, когда на него навалился ввинтившийся в мозг проникновенный и вкрадчивый пассаж дуэта силонофона и ботлофона.

«Нам не надо бы закрываться в своей маленькой ракушке Лужайки «Цлилей Рина»!

Надо, надо бы приобщаться к мировой культуре, которую в нынешнее такое динамичное время символизирует новейшая струя! Я, обычный житель Меирии, простой Зяма в кипе, стал первым в стремлении приобщиться к струе. Но — уверен! — я буду не последним! Нет, не последним! За мною потянутся другие! Уж если известные кумиры посетителей «Цлилей Рина» сочли возможным исполнять в сопровождении шофара современные песни Арцены, то почему бы на силонофоне не исполнить какую-нибудь хасидскую песенку! Почему бы нет, я вас спрашиваю? Ведь это и есть открытость и взаимопроникновение культур различных течений!» При этих зяминых словах ядовитая улыбка зазмеилась по тёмно-зелёным, по моде, губам Офелии, глаза таинственного оттенка зыбучих трясин вспыхнули хищным блеском. Она вяло похлопала одной ладошкой о другую и поощрительно проговорила: «Ну, что ж, адон Ликуктус! В вашем лице мы справедливо усматриваем первые капли струи подобающей цветовой гаммы, с трудом пробивающейся на вашей сухой и безжизненной почве. Вы в наших глазах вестник нового и прогрессивного, добровольный посланник в мир прошлого, отжившего и застывшего, упорно цепляющегося за жизнь. Только вот… Во-первых, вам, адон Ликуктус, как никому, должно быть известно вредное влияние звучания шофара на человеческий организм, и в первую очередь — на высшую нервную деятельность. Жаль, что, упомянув шофар опасного халтурщика и фанатика Ронена, вы ни слова не сказали об его вредном влиянии именно на вас. Ну, беседер… Со временем вы сможете и это оценить по достоинству. Потенциал у вас имеется… — Офелия ласково и покровительственно ухмыльнулась левым уголком своих ярких и подвижных губ: — Поэтому оставим это, поговорим о том, как вам превратиться в полноценного посланника, вестника прогресса в мире застывшего прошлого. Я бы посоветовала начать с внешнего вида: убрать с головы и лица все лишние волосы.

Эти пейсы, эта кустистая борода, усы…» Офелия знала, что её слова о кустистой бороде Зямы вызвали смех у зрителей — на такую реакцию она и рассчитывала. «Но у меня нет пейсов… Это вовсе не пейсы», — недоуменно, испуганно забормотал Зяма.

Офелия проигнорировала жалкое бормотание Зямы и продолжала: «Я не призываю вас, человека средних лет… вы же человек средних лет, не так ли? — Зяма осторожно кивнул. — …следовать новой молодёжной моде, отнюдь! Все эти забавные пёстрые ёжики и павлиньи перья оставим вашему сыну… У вас же есть сын? А-ах, у вас три дочери? Ну, и для них найдётся нечто в духе времени. Вот, взгляните на меня! — и Офелия кокетливо повела своими великолепными плечами. — А то — посмотрите…» Перед Ликуктусом тут же веером раскинулись на низеньком столике цветные фотографии с последнего показа мод в Париже. С нескрываемым торжеством Офелия демонстрировала Зяме модели купальников, нежно воркуя и наслаждаясь его смущением: «Вот эти дремучие излишества надо убрать, — популярная журналистка бесцеремонно подёргала его за жидкую бородёнку. — Только тогда, глядя в ваше открытое, свободное от хмурых излишеств лицо, мы сможем говорить об открытости всему новому и прогрессивному, сможем поверить вашему стремлению к открытости!

Начните новое течение, борьбу за новую моду в вашей среде. Вы ещё увидите, как за вами устремятся фиолетовые. И в том числе погрязшие и упёртые в фанатичной замшелости поселенцы Неве-Меирии! Мы смеем надеяться, что как это всегда было, есть и будет: именно молодёжь — и меирийская не исключение! — окажется в первых рядах необоримого стремления ко всему новому, прогрессивному, современному, открытому, свободному, скинувшему тесные оковы ненужных и отживших, скучных и унылых условностей!» После упомянутой передачи ОФЕЛЬ-ШОУ никто в «Лулиании» почему-то не захотел разговаривать с Ликуктусом. Все бурно и громко обсуждали эту передачу, рассказывали религиозным коллегам, которые не видели ОФЕЛЬ-ШОУ, как это было забавно — видеть и слышать с экрана известного всей «Лулиании» соглашателя и гения компромиссов. Да ещё и в сопровождении лёгкого фона, коим послужил уже упомянутый джингль для далетарного рэпа и стиральной доски, исполненный группой «Шавшевет»!.. Одним Зяма казался весьма удачной, не лишённой некоторой экстравагантности, находкой Офелии Тишкер, других разозлил странный подбор Офелией столь сомнительного героя телешоу. Но все без исключения зрители этой передачи сошлись на том, что это была самая забавная передача за последние несколько недель. Любви и популярности Зяме это, однако, не прибавило ни на миллиграмм. И бедный Зяма, так надеявшийся, что теперь-то, после телешоу Офелии Тишкер, на него обратят внимание, одиноко тосковал в курилке, размышляя про себя:

«А чего я такого сказал, чего не должен бы сказать?..»

«У Самовара»

Максим и Ирми, выйдя из главного подъезда «Лулиании», зашагали в сторону окраинных кварталов Эрании, огибаемых скоростным шоссе, отделявшим Эранию от её пригородов. Вчера Ирми сдал машину в гараж на ежегодный техосмотр, и по такому случаю, друзья решили в кои-то веки прогуляться пешком — уж очень не хотелось трястись и толкаться в автобусе. Тем более погода благоприятствовала прогулке.

Вдруг Максим сказал: «Слушай, Ирми, я хотел бы подойти к тому самому клубу, где, — помнишь, я рассказывал? — я уборкой подрабатывал… ну, до того, как его закрыли на ремонт!.. Подойдём сейчас?» — «А ты уверен, что там закончился ремонт?» — «Говорили, эта эпопея на месяц. Прошло уже 2 месяца, а они не звонят. Может, и открылись уже, а обо мне забыли». — «Ну, пошли… Вот только не знаю, как они меня примут. Ты-то там свой человек, а я… По-русски не понимаю… В армии усвоил вроде бы с десяток колоритных ругательств, наверно, забыл уже… Ты же знаешь — меня немного интересует твоя любимая бардовская песня. Твои кассеты, уж ты прости, меня не впечатлили!.. По-моему, спиричуэлз и даже просто традиционный классический рок куда лучше. Уж о хасидском роке я и не говорю!» Максим помолчал, с улыбкой взглянул на друга и принялся объяснять: «Кто же сравнивает разные вещи!..

Это принципиально другой жанр. Так сказать, современная русская городская музыкальная культура, как я это понимаю. Главное там, на мой взгляд — тексты.

Причём на прекрасном образном русском языке с примесью сленга — я имею в виду классику бардовской песни. К сожалению, зачастую… у, скажем так, — не самых талантливых бардов… музыка не на самом важном месте, хотя есть и очень мелодичные песни. Но это… ну, совсем особое, то, что будит в душе тех, для кого это с детства, с юности близко… Музыка — вкупе с мелодикой и ритмикой речи… Не знаю, как тебе объяснить…» — «Да я тебя понимаю. Вот только… не понимаю, про что там поют…» Так, за разговорами, друзья дошли до окружного шоссе, где на углу, как помнил Максим, должно было стоять обшарпаное трёхэтажное здание, боковая дверь которого вела в обычную четырёхкомнатную квартиру, где и размещался клуб молодых выходцев из России. Окна выходили на оживлённое шоссе, по другую сторону которого за просторным пустырём начинались кварталы Меирии, где Ирми и Максим снимали вместе крохотную квартирку-студию. Чуть дальше находилась йешива, которую они оба посещали по утрам до работы и где, собственно, познакомились и подружились.

* * *

До того, как Ирми устроил его на работу в «Лулианию», Максим, бродя в поисках работы, случайно вышел на этот клуб, зашёл туда и пристроился делать уборку.

Окончив работу, он подсаживался к весёлой компании молодёжи, для которых русский был родным языком. Вместе они слушали любимые с юности песни под гитару, Максим тихо и робко подпевал, критически оценивая свои музыкальные способности и особенно голосовые данные. Ему доставляло удовольствие слушать и любительские импровизации на темы этих песен в исполнении заводных и талантливых парней и девчат. Сладкую ностальгию будил остроумный студенческий трёп, бесконечные анекдоты на темы советской и новой, постсоветской жизни. И всё это вокруг традиционного в Арцене стола, уставленного блюдами с закусками, острыми бурекасами и сладкой выпечкой, орешками, сухофруктами и прочими лакомствами. И многочисленные разноцветные бутылки с всевозможными лёгкими напитками, соками, колой и тому подобным — всё это ребята организовывали вскладчину, к чему Максим охотно присоединился. Очень быстро его признали и полюбили в компании. Поэтому, даже начав работать в «Лулиании», он продолжал время от времени приходить сюда.

Со временем он потихоньку начал беседовать с ребятами о том, что изучал в йешиве или узнавал в доме Доронов. Своими беседами он сумел заинтересовать компанию, собиравшуюся в тесноватом, но уютном помещении этого полуофициального клуба.

Рассказал он им и про Лужайку «Цлилей Рина», и про своих друзей Доронов, но это почему-то вызвало у любителей бардовской песни всего лишь вежливый интерес, а рассказ о шофаре Ронена — даже неявно выраженный скепсис. Никто почему-то не изъявил желания хоть разок пойти на концерт «Хайханим». Только много месяцев спустя он встретил кое-кого из этой компании — нет, уже не на Лужайке «Цлилей Рина», которой к тому времени не существовало, — а в другом месте, где начали собираться любители хасидской музыки, поклонники дуэта «Хайханим» и юношеского ансамбля «Тацлилим».

При клубе почти стихийно возникли и какое-то время просуществовали крошечные группы ульпан-гиюра, вроде филиалов больших, существовавших при культурном отделе ирии (экзамен сдавали на общих основаниях в городском раввинатском суде).

Максим беседовал с учениками этих групп об истории и традиции, обмениваясь знаниями, которые он получил в йешиве, а они, в свою очередь от преподавателей-добровольцев на занятиях в своих маленьких группках. Это были, конечно же, не лекции, а непринуждённые беседы за чашечкой кофе. С молодыми парнями он иногда собирал миньян и организовывал Арвит (вечернюю молитву), за что удостоился симпатии одного из раввинов, занимавшихся с этими молодыми людьми. Максим рассказал Ирми об этих ребятах и собирался привести его в клуб и познакомить с этой компанией.

Неожиданно клуб закрыли на ремонт.

* * *

И вот сегодня друзья по дороге с работы направились туда, где, по словам Максима, находился клуб. Максим ещё на подходе принялся высматривать, где оно, знакомое здание — и не мог найти: «Ничего не понимаю… То ли я заблудился, и это 2-3-мя кварталами дальше, или… Ну, не могли они так всё перестроить!» — в недоумении бормотал парень. Ирми вопросительно и с интересом оглядывался по сторонам: пешком он по этим кварталам давно не ходил, с тех пор, как приобрёл машину, и за это время улицы преобразились.

Перед друзьями выросло облицованное сверкающей плиткой из неведомого материала трёхэтажное здание с неоновой вывеской, на которой на русском языке славянской вязью было написано: «У САМОВАРА». Тут же красный, потешно подбоченившийся самовар пускал голубоватые колечки неонового пара, а внизу та же надпись на иврите, зачем-то тоже исполненная с неудачной попыткой стилизации под славянскую вязь. Максим посмотрел на номер дома и удивлённо проговорил, не глядя на Ирми: «Нет, никакой ошибки, всё точно: номер дома тот же. Значит, это и есть новый клуб! Вот это да-а-а!!!» Они вошли вовнутрь, и Максим оторопел. Ирми изумлённо поднял брови — по рассказам Максима он представлял себе «русский» клуб немного иначе. У входной двери сидел знакомый Максиму охранник из ближайшего супермаркета, по имени Виктор — с ним Максим тоже когда-то познакомился в клубе. Перед охранником на столике хрипло верещал старенький транзистор. Он широко улыбнулся, увидев Максима, и сразу же ему поведал, что старый клуб более не существует. Куда разбрелись его завсегдатаи, никто не знает, но ему, Максиму, в обновлённом клубе должно ещё больше понравиться. Ему тут всегда будут рады, и первым он, Виктор, которому удалось устроиться сюда работать на очень приличную зарплату.

«Вот, Максюша, тут у нас нынче собирается много новых и интересных людей. Ты с ними обязательно подружишься: молодые, заводные, весёлые! Ну, малость постарше тебя! Наш клуб, чтоб ты знал, находится под покровительством ирии Эрании и лично адона Ашлая Рошкатанкера! Нам крупно повезло, что ирия обратила внимание на этот клуб — уж очень жалким он был, ты же помнишь! Вот и решили модернизировать его, отвалили кучу денег, сделали ремонт… Смотри, какой получился клуб-игрушка! И даже название отличное придумали ребятки — «У самовара»! А в гостиной увидишь и сам самовар!» — и Виктор, ухмыльнувшись, указал пальцем с длинным ногтем в сторону гостиной.

И действительно! Куда девался старенький уютный клуб?.. Глазам друзей предстал вестибюль, в углу — даже нечто типа гардероба, что будило у Максима щемящее-ностальгические ассоциации с одним из небольших питерских театров при доме культуры. Просторные классы для занятий, в основном — для вновь организованной группы ульпан-гиюра.

Виктор глянул на Ирми и перешёл на иврит. Понизив голос, он рассказал, что на втором этаже оборудовали помещения для различных кружков и секций по интересам.

Это заинтересовало Ирми, который робко предположил — не сможет ли он устроиться тут вести секцию борьбы для молодых парней, посещающих клуб? Виктор отнёсся с одобрением к желанию Ирми. Оглядев парня с ног до головы, уверенно высказал мысль, что Ирми очень даже подойдёт. Максим посоветовал другу сначала оглядеться.

Ещё Виктор обмолвился, что на третьем этаже располагается благоустроенное общежитие для слушателей группы ульпан-гиюра: уютные квартирки со всеми удобствами на двоих-троих. «Но туда, — тут же почти с испугом и оглядываясь по сторонам, зачастил тихим голосом Виктор, — никого посторонних не пускают, даже охранник у них свой, и убирают коридор, холл и лестницу сами. Поэтому… т-с-с!..

А вы, мальчики, можете довольствоваться уборкой первого этажа, в основном вестибюля и гостиной, — добродушно посмеивался Виктор, — тоже неплохой заработок!

Тут вообще очень неплохо платят!» Коридор, в который выходили двери двух-трёх комнат для занятий, вёл из вестибюля в просторную гостиную, треть которой занимал громадный стол. В гостиной можно было неплохо провести время, заодно и перекусить. Ребята оторопели, увидев, чем можно перекусить в гостиной обновлённого клуба. Стол, накрытый кружевной и вышитой в русском народном стиле скатертью, был уставлен небывалым обилием всевозможных закусок. Посреди стола пускал пар огромный русский самовар (с которого, не иначе, срисовали «неоновый» на вывеске). Между двумя широкими окнами с белоснежными портьерами, навевавшими воспоминания об окнах в Большом Академическом театре, стояла тумба, а на ней телевизор с огромным экраном.

Рядышком маленький журнальный столик, на котором разбросаны многочисленные брошюрки и газеты. Это была в большинстве своём рекламная дребедень, которую имеют обыкновение рассовывать по почтовым ящикам в Арцене всевозможные компании, мелкие коммерческие предприятия и начинающие бизнесмены, а также во множестве газеты и журналы на русском языке. Друзья не сразу заметили, что заваленная всей этой дребеденью, на столике ненавязчиво и аккуратно сложена стопка последних номеров «Бокер-Эр». Не сразу обратили они внимание и на то, что за закуски живописно громоздятся вокруг важно попыхивающего самовара — потому что самовар привлёк их, особенно Ирми, самое пристальное внимание. Он и на самом деле был самым колоритным и ярким предметом, по сути — доминантой интерьера гостиной обновлённого клуба. Максим помнил, что в старом клубе небольшой стол был заставлен привычными лакомствами из обычного эранийского супермаркета, и их кашерность не вызывала сомнений. В уголке тихонько и привычно попыхивал обыкновенный титан с кипятком, — вспомнил Максим, глядя на самовар. Почему бы сейчас могло быть на столе что-то иное? Позже Максим узнал, что стол в гостиной нового клуба постоянно ломился от деликатесов от Петра и Павла, не так давно возникшей и процветающей русской продуктовой сети. Покинув в тот день клуб, они обнаружили, что один из магазинов этой сети находится в том же здании за углом.

* * *

Назавтра Максим с Ирми пришли в клуб после работы и тут же принялись за уборку вестибюля, постепенно перейдя в гостиную. Ловко орудуя влажной тряпкой, Максим с нетерпением поглядывал то на одну, то на другую дверь, ведущую в гостиную, ожидая (вопреки сказанному Виктором), что вот-вот в гостиной соберутся его старые приятели, с которыми он хотел познакомить Ирми. В том, что они тоже должны были вернуться в обновлённый клуб, Максим почему-то не сомневался.

Народ, преимущественно парни и девушки возраста 25–30 лет и старше, начал собираться, когда Максим и Ирми привели себя в порядок и остановились возле стола. Между тем гостиную заполнила во всех отношениях совершенно иная публика, ничуть не похожая на старых приятелей Максима. Ирми с вежливым удивлением поглядывал на этих ребят, думая, что не очень их облик вяжется со сложившимся у него представлением о выходцах из России, которое он получил от тесного общения с Максимом. Оба друга с робким недоумением поглядывали на незнакомую шумную и развязную компанию. Максим тихо и скороговоркой пересказывал Ирми слова Виктора, сказанные им накануне по поводу тусующейся тут публики. Слушая его вполуха, Ирми с интересом наблюдал, как вокруг стола шумно и по-хозяйски располагались учащиеся недавно сформированной группы ульпан-гиюра.

Гораздо позже они узнали, что эта группа находилась под особым покровительством ирии и лично адона Рошкатанкера. Занимались тут и другие группы, но они не бросались в глаза, держась особняком и несколько в тени. Во всяком случае, их друзья видели пару раз, этакими тенями шмыгающими по коридору, но ни разу не встретили в гостиной «Самовара»; очевидно, у них был другой стол и другие закуски.

* * *

В шумной компании, прочно обосновавшейся в гостиной клуба, сразу бросилась в глаза крупногабаритная особа, на вид ей можно было дать то около 25, то больше 30; но она умело создавала себе имидж юной озорной девчонки. При этом она явно задавала тон в женской половине компании. Мужчины ласково обращались к ней: Даша, Дашенька, Дарьюшка. На тщедушного, невысокого с бледно-сероватым лицом Максима никто не обратил внимания. Зато возвышающийся рядом с ним высокий, атлетически сложенный, мускулистый и спортивный парень с пышной светло-русой курчавой шевелюрой, прикрытой тёмно-фиолетовой вязаной кипой, густой бородой и золотистыми пейсами, озорно выглядывающими из-за ушей, привлёк пристальное внимание, особенно женской половины группы. Дарья тут же смекнула, что к этому парню, застенчиво застывшему неподалёку от стола и поглядывающему ярко-синими глазами на бесцеремонно изучающее его множество лиц, по-русски обращаться бессмысленно.

Максим решил первым проявить инициативу и обратился к шумной компании: «Привет, ребята. Я — Максим, тут у вас в клубе подрабатываю на уборке. А это мой друг Ирмиягу, он из Америки. Сейчас он мне помогает. Вообще-то мы с ним вместе работаем в «Лулиании» младшими инженерами и на пару снимаем квартиру тут недалеко, в Меирии». — «О! У тебя друг из Америки? Это интересно! Я угадала, что он не из наших, сразу секу импортный товар! — играя глазами, произнесла Дарья нараспев и потешно окая. — Только чего это он в Меирии поселился? Это же не престижно!» — «А ты-то сам, откуда такой гусь?» — спросил его тощий небритый замызганный мужичонка в вытянутом свитере непонятного оттенка, который на Руси называют серо-буро-малиновым. — «Ну, вообще-то я приехал из Питера… Просто, когда тут был старый клуб, я там тоже подрабатывал, и у меня сложились отличные отношения с теми ребятами. Вот и пришёл по старой памяти, ну, и подработать заодно… Я вообще-то думал — снова их увижу. А Ирми просто пришёл со мной — посмотреть, ну, и мне немножко помочь». — «Ну-ну! Всякий труд почётен! Стало быть, будем знакомы. Ты увидишь, что наша компания ничуть не хуже той, бывшей, а то и лучше!.. И, мне сдаётся, тебе больше подойдёт. Тебя, стало быть, Максимом кличут, ну, а меня — Вован! Стало быть, Вован Зейфер. Я тут навроде как староста группы. А нашу подругу, — и он, широко ухмыляясь, повёл широким жестом в сторону Дарьи: — звать Дарья Зимина. Она у нас из Москвы, из универа, а тут и нынче — за хозяйку «Самовара» и прилагаемого к нему пойла. Садитесь, ребятки, располагайтесь!» Ирми продолжал стоять, и Максим тихой скороговоркой пересказал ему самое главное из сказанного. Друзья уселись с краешка стола. Ирми молчал, с добродушным любопытством оглядывая сидящих за столом. Максим незаметно для себя втянулся в непринуждённый обмен лёгкими репликами, в ходе которого успевал растолковывать Ирми, о чём идёт речь. Между делом он обмолвился: «А у нас в Питере на Петроградской стороне…». Дарья тут же, вскинув голову, с насмешливым интересом уставилась на Максима: «Ты хочешь сказать, что в Питере живут такие прикольные мальчики? — последнее слово она произнесла с придыханием. — У нас в Москве тоже прикольная публика, лимита всякая, порой по улицам шатается! Нас, столичных, ничем не удивишь!» — «Дашка, ну, чего ты заливаешь! Ты ж с Урала, даже не с Тюмени, а глубже!» — раздался весёлый женский голос откуда-то сбоку. — «Вы о чём, девушки! Разве столь уж важно, кто откуда приехал?» — пожал плечами Максим и улыбнулся. — «Точно! Важно, что мы сейчас здесь, все вместе, в этом славном, гостеприимном и тёплом приморском городе!» — «Давайте споём по этому случаю! — хрипловато промурлыкал Вован, доставая из кармана мятую пачку сигарет; залихватским жестом выщелкнув сигарету, он подхватил её ртом. — Дашка, хочешь закурить?» — «Ты куришь?» — бросил Максим, хотя это его совсем не интересовало — курит, или не курит эта чересчур бойкая девица. — «А мы тут все курим — трубку мира! Как же в Арцене без трубки мира! То бишь, хороших американских сигарет! — небрежно обронила Дарья, — Хочешь, небось?» — «Не, я давно бросил, — небрежно откликнулся Максим. — Но, честно говоря, я не совсем представляю, как это вы собираетесь петь и курить одновременно?» — «а мы ва-аще мастера высшего пилотажа!» «Выпей с нами за знакомство! Пить-то не бросил, петербуржец? За компанию, за дружбу, за наш тёплый и гостеприимный дом «У самовара», за тех, кто нам его от всей души подарил! Выпей и закуси! Закуси у нас на всю Эранию и окрестности хватит! И к другу твоему это тоже относится», — ласково предложила Дарья, сделав лёгкий поклон в сторону смущённого Ирми. — «А что у вас нынче есть выпить и закусить? — осведомился Максим. — Мы с Ирми не врубились, что тут у вас на столе, можем ли мы это есть». — «Чи-и-во-о?» — «Да, мы, как вы видите, религиозные, а значит, не можем взять в рот ничего сомнительного!» — «Ну, ва-аще… — охнула Дарья и выпустила вверх несколько дымных колечек, а несколько девиц захихикали.

— Я-то думала, этой тюбетейкой ты раннюю лысину прикрыл! А ты, оказывается, и курить бросил, и диета у тебя, болезного, особая!.. Но твой друг больным не выглядит: вон, какой здоровый и красивый!» Максим усмехнулся и промолчал. Он заметил яркие фирменные упаковки деликатесов от Петра и Павла — этого друзья пробовать не могли, да и не хотели. Максим растерялся, не зная, как это объяснить новичкам, наверняка, только начинавшим приобщаться к еврейству и ещё не вникшим в правила кашрута. Можно было, конечно, отговориться какой-нибудь неожиданно возникшей причиной и вежливо откланяться.

Но Максим почему-то не мог на это решиться. Да и как объяснить Ирми, почему они должны внезапно уходить! — ясно было, что Ирми уходить ещё не хотелось, но Максим не понимал, почему. Дарья надула губки, впрочем, скорее игриво, чем обиженно. При этом она не сводила глаз с «американца».

Максим спросил: «Вы, наверно, только начали занятия и не учили этого?» — «Чего — этого?» — «Законов кашрута». — «Чи-и-во-сь? Какой ещё каш-рупь???» — хрипло пробасил сбоку Вован. Дарья весело обронила: «Не-а! Нам что-то говорили, но мы думали, что это так… древняя история, старые традиции, так сказать, фольклор, что этого уже никто не придерживается!» Ребята нестройно загалдели, девчонки хихикнули. Максим, словно бы не заметив их реакции, ответил: «Значит, вам ещё не объяснили, что это не фольклор, а действующие традиции? Например, как у индусов — не есть говядину. Ведь вы готовитесь принимать гиюр, а уж правила кашрута…» — «Пойми, мальчик, тут у нас курс ускоренный, но подход щадящий, чтобы ребятам хотелось обгиериться. Стало быть, всякие строгости, которые свежему человеку, воспитанному на современной либеральной культуре, чуждой непонятных запретов и ограничений, трудно вот так с налёту воспринять. Нельзя, чтобы они оттолкнули…

У нас же этот самый… э-э-э… экспериментальный курс! Ещё нас приобщат к модной нынче… как-её… Кабале… Потому как сама Мадонна!.. Знаешь, небось!» — снисходительно мурлыкал Вован.

«Но ведь Тора — это основа! Каббала — только когда усвоите всю Тору, когда станете соблюдать… — забормотал растерянно Максим. — Это уже высший пилотаж, такой высокий уровень, что нельзя… э-э-э… профанировать… На высокий уровень выходят постепенно… Мы с другом, например, ещё не вышли». — «Ладно, не бери в голову. Мы твои пожелания об уровнях, пилотажах и протчем… как-там-его… учтём… со временем… И закабалимся по всем правилам! — примирительно подмигнул ему Вован. — Но не сразу!»

* * *

«А я слышал, что в диетических законах евреи хотели как-то выделиться — ради своей избранности. Поэтому я тоже подумал, что в век либерализма и прогресса — это уже прошлое», — сказал сидящий в углу чернявый парень с горячими тёмными глазами. — «Ну, как сказать…! У каждого народа свои традиции — и не только гастрономические. Например, индусы мясо, в смысле — говядину, не едят». — «При чём тут индусы! Я о другом… Меня, знаешь ли, очень смутило это высокомерие, разговоры о какой-то избранности. Раньше я вообще об этом не задумывался… А тут… узнал всякое, и… Ведь мы знаем, что такое — избранный: всё лучшее, уважение, авторитет — избранному!» — «Вот тут ты неправ! — возразил Максим. — Мы, евреи, избраны не на льготы и привилегии, а на очень трудную роль — служить всем народам мира примером святости. Это не привилегия, напротив — очень трудная функция! На самом деле, каждый избран для какой-то своей роли, правда, не каждому удаётся её исполнить, как полагается». — «Во-во! — агрессивно воскликнул Вован. — Хотите свою святость, избранность и исключительность всем навязать! А если народам мира пофиг, не хотят они вашей святости? Тогда что?» Максим пропустил мимо ушей агрессивное вованово «хотите!», хотя такая оговорка побудила бы его задуматься о том, кто он, этот странный Вован. Но ему было куда важнее изложить свою точку зрения черноглазому парнишке, который с самого начала вызвал у него симпатию. Чувствовалось, что парень запутался в восприятии этого и многих других важных моментов, поэтому в основном он к нему и обращался: «О навязать речи в принципе не идёт, даже наоборот! Просто — быть примером. И всё!

Понимаешь? А если не хотят следовать нашему примеру, значит, мы не выполняем свою функцию, не дотягиваем до нашего предназначения и потенциала. В этом наша вина, за что и получаем наказание — по полной, между прочим, программе. Значит, должны сами в себе что-то изменить, чтобы народам захотелось…» — «Во-во!..

Когда хотят навязать мировое господство, обыкновенно так и говорят — чтобы скрыть истинные цели…» — усмехнулся Вован, выпустив вверх серию дымных колечек.

— «Да что ты, Вованчик, к мальчику пристал! Он-то не виноват, что его не в нашей группе учили и уже всяким хитрым пропагандистским вытребенькам выучили!.. Он же должен фасон держать!» — как бы встала на его защиту Дарья. — «А кстати о каш-рупи…

Нам ещё там сказали, что в Арцене даже свинина кашерная… Потому как нежирная!» — авторитетно заявила молоденькая полненькая девица с жидкими волосёнками непонятного оттенка. Максим от души расхохотался: «Эту хохмочку мы уже слышали!

Не иначе, тебе об этом «У Петра и Павла» рассказали!» — «Да! — воинственно воскликнула девица, свирепо глянув на Максима. — Они уж всяко лучше тебя разбираются: профессионалы!» Максим на это не стал отвечать. Он тихо спросил у чернявого парня: «Послушай, а как ты-то здесь оказался? Разве тебе тоже нужен гиюр? Или просто ульпан — познакомиться с еврейством? Кстати, как тебя зовут?» — «Веня, тут, говорят — Биньямин, или Бени… Ну, как сказать… Не знаю — у меня папа… И дедушка, в смысле — мамин папа, то есть — половина, не та, что нужно…» — «А-а-а… Ну, давай… Если чувствуешь, что это тебе необходимо…» — «Посмотрю… Я ещё хочу разобраться, что это за ульпан-гиюр… куда я попал…» Во время эмоционального разговора на повышенных тонах, Ирми, не понимавший ни слова, вежливо помалкивал и с интересом поглядывал по сторонам, стараясь в своём интересе не переходить грани бесцеремонности. Зато у женской половины компании в гостиной таких проблем не было — они с него глаз не сводили. Дарья, к кому бы ни обращалась, многозначительно стреляла своими круглыми серыми глазищами в Ирми, и это, в конце концов, начало его смущать. И он опустил глаза.

«Ладно, познакомились… А сейчас нам надо уходить… — успокаивающе проговорил Максим, подав Ирми знак. — Шалом». — «Ба-бай!» — крикнула ему в спину Дарья, вдруг подмигнув Ирми, который, уходя, оглянулся и улыбнулся, как показалось, ей лично. За их спиной кто-то сказал: «Ладно, давайте послушаем Мадонну, а то давно не слушали! Ведь она теперь наше знамя!» — и тут же загремела одна из старых песен Мадонны. Ирми начал тихо, машинально подпевать и промурлыкал мелодию всю дорогу до пустыря, потом встряхнул головой, как отгоняя муху: «Надо же, давно не слушал, а теперь как привязалась…» — «А что, есть в ней что-то…» отозвался Максим.

* * *

…В тот вечер Максим и Ирми слишком долго провозились с уборкой и, выйдя в гостиную, чтобы пройти к выходу, увидели за столом знакомую компанию, собравшуюся на какую-то вечеринку. Стол к этому времени был завален не столько закусками, сколько грязными тарелками и объедками, и уставлен бутылками водки и вина — от Петра и Павла, причём около половины бутылок валялись пустыми. Как видно, компания отмечала какое-то торжество. Девчонки тянули какую-то песню полупьяными голосами, парни фальшиво подпевали. Вован невпопад завёл громко и фальшиво: «У самовара я и моя Даша, а за окном столбы, столбы, столбы!» Дарья, лениво перебиравшая струны гитары, неожиданно взяла странно визгливый аккорд и замахнулась гитарой на Вована. Все захохотали. Чернявый Бени сидел несколько на отшибе, явно скучая. Увидев Максима, он грустно ему улыбнулся. Максим ободряюще подмигнул парню. Ему бросилось в глаза, до чего этот парень не соответствовал подгулявшей компании. Особенно впечатляли глаза, отражённая в них, невоспроизводимая никакими словами, печать многовековой еврейской печали.

Увидев за спиной Максима высокого Ирми, глаза которого лучились доброжелательным любопытством, все замолкли, потом девушки хором ахнули. Дарья встрепенулась, потом, не выпуская гитару из рук, вскочила и по-хозяйски, плавным, величественным жестом пригласила обоих подошедших ребят к столу чересчур громким голосом: «Добро пожаловать, гости дорогие! Максим, лапуль, это че вы так долго не появлялись? Мы, чай, уж соскучились… Скажите, девушки!» Никто не заметил, как она оказалась рядом с Ирми. Максим, увидев их рядом, в оторопи подумал: «В нашей компании Ирми чуть ли не гигант, даже рядом с Бенци. А тут рядом с широкоформатной Дарьей… обычный, просто высокий мальчик…» И правда: рядом с Ирми Дарья почему-то выглядела слишком мощной.

Она обратилась к Ирми со словами приветствия на вполне сносном английском. Ирми только смущённо улыбался и молчал, потом пробормотал: «Thanks!». Вдруг Дарья лихо врезала по струнам гитары и запела какую-то не совсем приличную частушку.

Нестройный хор голосов ей подпевал. Ирми смотрел на всё это, ни слова не понимая, но приветливо улыбался всем подряд, невпопад повторяя своё: «Thanks!». Дарья взяв какой-то резкий аккорд, отбросила гитару и воскликнула по-английски: «Вот так мы встречаем дорогих гостей, даже если они немного обижают нас слишком долгим отсутствием!» — она снова игриво надула губки, не обращая внимания на злые искорки, вспыхнувшие в узких монгольских глазках Вована. Максим подмигнул другу, незаметно сжав ему руку, и вдруг заметил: «Мой друг по-русски не понимает: я не успел его обучить. Мы с ним общаемся на английском и иврите». — «Ну, конечно, он же из Америки! Без балды-ы! — вдруг заголосила Дарья: — Максим, ты вырос в моих глазах: у тебя такой друг! Эх, жаль, некому перевести мою частушку на английский!» — и она игриво улыбнулась симпатичному «американцу». Откровенно демонстрируя, что Ирми ей понравился, она громогласно потребовала от своей компании: в присутствии гостя дорогого говорить только по-английски. Максим обронил, что можно и на иврите, поскольку они всё-таки в Арцене живут. Да и им всем нелишне попрактиковаться в языке, тем более предстоит экзамен. Вован отмахнулся: «Хотя бы в этот день, в минутки нашего веселья и отдохновения дай нам пожить жизнью передовых стран и народов!» — «А кстати, Даша, где это ты так прекрасно освоила английский? Ведь даже акцент у тебя почти не ощущается!» — «А вот так нас учат в столичных универах!» — «Ты универ кончала? На Воробьёвых горах?» — «Да! А что? А ты что кончал? Небось, какой-нибудь задрипаный колледж в вашей северной… ах!.. столице…» — насмешливо пропела Дарья. Максим не ответил, решив не вступать с нею в перепалку, но и с друга глаз не спускал.

Ощущая внимание к своей особе, Ирми постепенно оживился и сначала робко, а потом, осмелев, начал общение с компанией, настроенной к нему с насмешливым, но и доброжелательным любопытством. Выслушав пение Дарьи, он вежливо попросил у неё гитару и пропел низким баритоном одну за другой несколько любимых спиричуэлз, подыгрывая себе на гитаре и отлично обходясь парой-тройкой аккордов. Максим, глядя на улыбающегося друга, тоже немного оттаял. Поэтому он пропустил мимо ушей довольно громкий разговор за своей спиной, ведущийся явно пьяными голосами: «А это случайно не хасидская музыка, которую, нам сказали, называют воем фанатиков?» — «Да не, вроде чтой-то американское, или негритянское… Хотя от энтих пейсатых всего можно ждать. Возьмут и под видом американской дадут… как-его… звуковой наркотик…» — «Ага… Что с того, что американец! Вишь, как прикинут — совсем как те фанатики! Дашка напрасно от него балдеет и сюда его завлекает… Мало ей этого придурка-шмакодявки!.. Я бы обоих гнал отседова в три шеи!..» Ирми вернул Дарье гитару, и тогда Максим прошептал ему на ухо, что пора двигать к дому. Ирми нехотя кивнул, и они распрощались с весёлой компанией.

* * *

По дороге домой Максим долго допытывался, почему до сих пор он не знал, что Ирми немного владеет гитарой. Тот, наконец, сознался, что Рувик Дорон ему недавно показал пару самых употребительных и эффектных аккордов. «Я на фоно в детстве немного учился, а вот теперь — спасибо Рувику! — и я могу быть душой любой компании!» — гордо ухмыльнулся возбуждённый новым знакомством Ирми. Но главное — тем, что на Дарью он, кажется, произвёл сильное впечатление. Тут же выяснилось, что слегка пьяненькая Дарья произвела на Ирми ещё более сильное впечатление.

Высокая, идеально сложенная (почти Рубенсовский стандарт!), пышные волосы цвета топлёного молока, с искусной небрежностью рассыпанные по шикарным плечам, большие выразительные серо-стальные глаза, которыми она пожирала смущённого парня. Её непритязательное пение потрясло его и смутило, он готов был слушать её снова и снова. Парадоксальным образом её голос напомнил ему низковатый голос юной Ренаны Дорон. Это почему-то вызывало чувство жгучей и щемящей грусти напополам с неловкостью и виной.

* * *

В следующий раз, когда Ирми, закончив уборку, появился в гостиной, она сразу же перешла на английский. Потом схватила в руки гитару и завела частушку, которой встретила его в прошлый раз. Как Максим ни уверял друга, что смысл этой частушки на русском неприличен, Ирми ни за что не хотел верить — ведь частушка оказалась построенной на практически непереводимых выражениях. Ирми выучил понравившееся ему слово частушка и несколько раз, под громкий хохот всей компании, просил Дарью спеть ему chestooshkou.

Дарья поняла, что смущает симпатягу-«американца» в кипе и с забавными пейсами, завёрнутыми за уши, почему он застенчиво, но упорно отказывается присоединяться к их скромным пиршествам. Поэтому она продемонстрировала ему этикетки на упаковках стоящих на столе закусок. Ирми уже готов был поверить, но Максим его потихоньку предупредил, что этикетки могут и подменить — он-то изучил уловки кое-кого из своих бывше-нынешних соотечественников и уже отлично понял, какой продуктовой сети отдаёт предпочтение компашка Дарьи и Вована. Ирми смущённо отказывался от предлагаемого Дарьей угощения; они с Максимом продолжали отдавать дань только известным по арценским супермаркетам уверенно нейтральным продуктам. Тогда она просила его выпить за дружбу, и, в конце концов, он пил предложенный один стакан вина, уверенный, что уж в этом-то случае этикетка соответствует содержимому.

Больше он не пил, говоря, что за рулём, и от него обычно отставали.

Лихорадка

У Доронов произошло знаменательное событие: Нехама родила сына, 4-килограммового бутуза, которого назвали Барух. С лёгкой руки Шилат, в семье его стали называть Бухи. Роды были очень тяжёлыми; в течение месяца Нехама не вставала с постели, и за нею ухаживали приехавшие из Неве-Меирии её родители и родители Бенци. Спустя полтора месяца Бенци, с помощью Ирми и Максима, отвёз Нехаму с маленьким Бухи и Шилат в Неве-Меирию, где тесть закончил перестройку первого этажа своего дома и приступил к постройке второго этажа; таким образом, в доме могли жить две семьи — чета стариков Ханани и семья Дорон. Так прошло ещё около месяца.

* * *

Ирми поразила лихорадка: он не на шутку увлёкся Дарьей. Он изучил расписание Дарьиной группы и приходил убирать клуб по вечерам именно в те дни, когда они занимались во вторую смену, после чего собирались в гостиной у накрытого стола.

Теперь он приходил один, отлично справляясь с уборкой, чему был даже рад: не надо ощущать на себе неусыпное и тревожное внимание Максима, явно не одобрявшего его увлечения чересчур активной и разбитной Дарьей.

В эти дни, пощёлкав переключателем программ непрерывно бубнящего телевизора, специально для Ирми девушки находили какой-нибудь американский фильм, или музыкальную передачу. Но Ирми смотрел на экран невнимательно, и телевизор оставался бубнящим фоном к их сборищам. А уж если Дарье хотелось снова сыграть на гитаре и пропеть очередную частушку, а остальным подтянуть ей, а потом попеть песни ностальгического репертуара, громкость обычно убирали совсем, оставляя безмолвную картинку.

* * *

Максим не сразу разобрался в этой компании, не сразу понял истинную сущность не только красотки Дарьи, но и увивающегося за нею Вована. Самого главного об этой компании он, конечно, знать не мог. Но то, что происходило с другом, не могло не настораживать его. Поэтому он очень надеялся на скорый приезд родных Ирми, что должно было излечить парня от наваждения. А ещё Максим ждал приезда сестры Ирми Рахели, или, как она ему представилась, Челл. Максим знал, что в Лос-Анджелесе её звали Речел, или по-домашнему — Челл. Ирми предложил сестре «арценский вариант» её уменьшительного имени — Хели, что и было принято и ею, и, главное — Максимом. Ирми познакомил сестру со своим другом во время одного из визитов девушки в Арцену, и молодые люди чуть ли не сразу начали испытывать друг к другу интерес и симпатию, что со временем переросло в спокойное, крепкое чувство.

* * *

О своём увлечении Ирми очень просил Максима никому, а главное — Доронам, не говорить. Максим молча кивнул в знак согласия.

Ирми разрывался между лихорадочным наваждением по имени Дарья и давней горячей влюблённостью в Ренану, старшую дочку своего шефа и старшего друга Бенци Дорона.

Он с мучительным чувством вины вспоминал тот вечер несколько лет назад, когда после концерта Бенци привёл их с Максимом в «Шоко-Мамтоко» и познакомил с женой Нехамой и старшей дочерью Ренаной, которой тогда было 12 лет. Он снова и снова живо переживал впечатление, которое с самой первой минуты на него произвела девочка с большими красивыми глазами и пышной медно-рыжей косой. Но с особым чувством вины вспоминал он слова, сказанные им, как бы в шутку, Бенци: «Жаль, что ваша старшая дочка такая юная! Будь ей 17, я бы к ней посватался…» Бенци, помнится, усмехнулся тогда в бороду и в тон ему проговорил: «Имей в виду — она у нас драчунья и забияка!» Ренана росла и хорошела на глазах. К 15-и годам она вдруг расцвела: в ней словно бы соединились лучшие свойства и отца, и матери, и даже некоторая полнота не портила картины, наоборот — придавала ей особый шарм. А главное, конечно же, бьющее через край жизнелюбие и свежесть юности. С некоторых пор он понял, что и она к нему испытывает те же чувства, разве что, может, выражаются они очень робко и по-детски. Максим и Ноам каждый раз понимающе переглядывались, наблюдая взгляды и улыбки, которыми Ирми то и дело одаривал Ренану. Ноаму казалось, что 10 лет разницы — это очень много, да и у Ренаны никак не может ещё возникнуть серьёзное чувство. Но он, конечно же, ни с кем не обсуждал эту тему — неподобающее занятие для серьёзного парня, которому, к тому же, хватает собственных личных, мучительно и радостно будоражащих, проблем.

* * *

Вечером, сидя на продавленном диване у окна и случайно подняв глаза от книги, Максим глянул на Ирми, увидел его рассеянный взгляд, блуждающую по лицу улыбку.

Ирми вздыхал, на лицо то и дело набегала тень. Максим тоже мрачно вздохнул.

Глядя на странно-отрешённое выражение измученно-счастливого лица Ирми, он почему-то вспомнил разговор в «Самоваре» пару дней назад.

Обычные шуточки, песни и приколы… Кто-то из мужчин окликнул: «Дарюшка, передай мне, пожалуйста, во-он то блюдо…» Ирми, который с Максимом сидел сбоку и, как всегда, ничего не ел, тут же ухватился за это имя: «Как вы сказали — Дарьюш?

Класс! Дарья, ты не возражаешь, если я буду тебя называть Дарьюш?» — «Ну, конечно, миленький (это слово было сказано по-русски)! — подсев к нему, защебетала девушка, заглядывая ему в глаза и как бы невзначай положив руку ему на колено. — Ну, повтори ещё раз!» — «Дарьюш! Дарьюш!» — со счастливой улыбкой на лице повторял Ирми, мучительно краснея, и эта странная дурашливая улыбка вызвала у Максима чуть не оскомину. Он закусил губу и отвернулся. Ирми глядел на Дарью счастливыми глазами, никого не замечая вокруг, не обращая внимания на насмешливые перемигивания и шепоточки за столом: «А «америкашка»-то спёкся!

Молодец Дашка!» — которых он и не понимал. — «Хорошо! А я тебя буду звать… нет, только не Ирми — мне это напоминает скрип двери и совсем не нравится… По-русски твоё имя знаешь, как будет? — Еремей, то есть Ерёмушка! Нравится? Правда, отлично? — Дарьюшка и Ерёмушка! Звёздная пара!» — последние слова Дарья произнесла по-русски, игриво подмигнув Вовану, злобно зыркавшему на всех подряд.

Максим исподлобья глянул на смущённого друга. Перевёл глаза на ухмыляющуюся Дарью, пробежал глазами по насмешливым красным лицам вокруг стола, обратив внимание на пышущего яростью Вована. Дарья продолжала тараторить, непостижимым образом и очень комично мешая оба языка, русский и английский, вызывая громкий смех присутствующих и гневные взгляды Вована.

Максим решил перевести разговор в другое, более безопасное, как ему казалось, русло: «Ребята, а кстати!.. Раз уж зашла речь об именах, то вам, наверно, сказали, что после принятия гиюра вам желательно взять себе новые имена. Вы уже думали на эту тему?» — «Да нет ещё… Разве что… наш Вован — он хочет стать Вулием, как звали со… э-э-э… брата дедушки». — «Ты хочешь сказать — Вульф?» — спросил Максим. — «Не-а! Именно Вулий! И не спорь, о чём без понятия!» — запетушился Вован, хрястнул кулаком по столу и тут же принялся оглядываться по сторонам, встречая насмешливо-поощрительные взоры приятелей. — «А может, лучше подошло бы… э-э-э… — Максим принял вид глубоко задумавшегося человека и после паузы, скроив самое серьёзное выражение лица и подняв указательный палец, выпалил: — О! Почти похоже — Вельзевулий!» — «Ого! Кто-то у нас тут с претензией на остроумие?.. — не глядя на Максима, тихо процедила Дарья, оставила Ирми и, перегнувшись через стол, погладила Вована по впалой щеке: — Не слушай шмакодявку…

Мы тебя, Вованчик, в обиду не дадим! — после чего, откинувшись на стуле, задумчиво продолжила: — А для себя я ещё не решила, время есть… Я тут слышала такое имя — Далья, очень похоже на Дарья». — «Но это же не каноническое!.. — раздумчиво произнёс Максим и быстро добавил: — А вот: как раз из ТАНАХа — Двора, например, или — не хочешь? — Хадас…» — «Чегой-та?! Не-не-не! Это нам и вовсе без надобности! Если уж менять, то — на прогрессивное и современное по звучанию.

Или экзотическое!.. Ой, вспомнила! — Далила! А что? Мне нравится больше, чем Далья: и каноническое, и экзотическое, и всем известное и понятное… Да! Решено:

Далила! Как ты считаешь, Ерёмушка? Ты же меня хочешь звать Дарьюш! А так будет… э-э-э… Дальюш! Не от Дальи, чтоб вы знали, а от Далилы! Правда? Всего-то одна буковка! No problem!..» — затараторила Дарья, постреливая глазами на Ирми и не обращая внимания на Вована, который откинулся на стуле, прикрыл глаза и захрапел.

Максим нагнулся к другу и тихонько проговорил на иврите: «Ирми, ты не забыл?

Завтра нам очень рано вставать — йешива до работы. Поехали!» — «Ой, ну ещё чуть-чуть…» — нерешительно промямлил Ирми, не сводя глаз с Дарьи.

* * *

Входная дверь распахнулась, и весь проём заполнила громадная медвежья фигура Пительмана. Только не хватало, чтобы он их заметил! Ничего не оставалось, как встать и бочком, бочком, по стеночке, друг за дружкой выйти в коридор, сделав вид, что направляются в туалет. Максим очень надеялся, что они вовремя смылись, и Пительман их не видел. Через пару дней он понял, что ошибался.

* * *

Возле дома, рассеянно перебирая ключи и зачем-то сунув руку в карман, Ирми обнаружил там клочок бумажки с телефоном Дарьи. Он хмыкнул и нежно произнёс: «Дарьюш…

А это что такое — Зи-мейн… Или как?» — «Зимин — это её фамилия», — хмыкнул Максим. — «Удивительная фамилия…» — удивлённо бормотал Ирми. — «Ага… Обычная российская, сибирская фамилия… — пожал Максим плечами и тут же спросил: — А как тебе фамилия Вована?» — «А как его фамилия?» — «Зейфер». — «Как ты сказал — Зейфер? Не может быть…» — удивился Ирми. — «И я о том же… Особенно, если учесть, что там он был Зейфуллин…» — со значением проговорил Максим.

* * *

«Ирми, извини, пожалуйста, что вторгаюсь, но я хочу понять, что у тебя с Дарьей?» — спросил за завтраком Максим. — «Ну, как сказать… Я и сам ещё не знаю… Знаю только, что меня к ней тянет, понимаешь?..» — густо покраснел Ирми и поперхнулся горячим кофе. — «Но, надеюсь, у вас с нею… э-э-э… ничего…» — не глядя на друга и тоже покраснев, проговорил Максим. — «Нет… ну, что ты… — пробормотал, тоже покраснев, Ирми. — Хотя она явно этого хотела бы, даже дала понять. А меня что-то тянет, а что-то отталкивает…» — «Она таки может дать понять… — про себя пробурчал Максим и предупредил друга: — Смотри, Ирми, не превратись в Зимри!» Друзья помолчали, потом Ирми, запинаясь, проговорил: «В принципе… что бы мне мешало?.. Тогда хотя бы всё встало на свои места. Но почему-то не могу… Не знаю, как объяснить… Что-то и притягивает, и отталкивает… Сейчас для меня главное: она хочет пройти гиюр. Ну, так подожду этого момента!.. У неё же наши корни: дедушка еврей, она мне показывала документы. Я уверен: Дарьюш настроена серьёзно. Вообще-то их целая компания… Они даже Каббалой заинтересовались, пусть пока на популярном уровне Мадонны». — «Ох… Ну, сколько можно! «Документы»!..

«Уровень Мадонны»!.. — передразнил Максим с досадой. — У них у всех прекрасные «дедушкины документы». И почему-то именно «дедушкины»! Ты можешь поручиться за их подлинность? Ты, конечно, не слышал, что в России, на Украине это процветающий бизнес — производство и продажа «дедушкиных» документов?» — «Я уверен: к Дарьюш это точно не относится, я ей верю. И ребята в этой группе, мне показалось, серьёзные…» — «И Зейфер тоже?» — с невинным видом спросил Максим. — «При чём тут этот хиппи!..» — с некоторым раздражением буркнул Ирми. Он помолчал, потом задумчиво говорил: «А весёлые… Ты же знаешь, что только те, кто умеет по-настоящему веселиться, способны на серьёзные дела… А не какие-нибудь мрачные зануды…

Они к гиюру всерьёз готовятся, курс у них, я думаю, тоже очень серьёзный! Значит, и намерения серьёзные!» Максим скептически усмехнулся и снова передразнил: «Показалось… думаю…» А ты не задумывался, сколько в этой «малине» на самом деле бабушкиных-дедушкиных «Зейферов»? Тот же Вован говорил… Ах, да, ты же не понимаешь по-русски… Так вот — он не раз подчёркивал, что у них экспериментальный и щадящий курс. Хорошо, что мне удалось уговорить бросить этот сомнительный эксперимент Бени и ещё двух ребят… Помнишь, чернявый мальчик там был, вроде самый молодой из них? Хороший парень, немного, правда, закомплексован — и это, между прочим, работа твоих серьёзных ребят-зейферят!.. Пришлось с ним не раз и не два побеседовать. Бени, вроде, вообще из Эрании уехал, на Юг подался. Там вроде как брат у него… А ведь не хотел отсюда уезжать, Эрания ему очень нравилась!.. он даже хотел наоборот брата сюда перетащить… Всей этой компашке, как я понял, пообещали хорошую работу, если они пройдут этот курс… Половина из них, наверно, поэтому держится за этот курс, ну, и весело им вместе… Бени вовремя понял, что лично ему ничего путного с ними не светит, что он не из их «муравейника», и смылся.

Или там что-то нашёл, или испугался. Честно говоря, очень подозрительно это явление Тумбеля в «Самовар».

Максим помолчал, потом с досадой проговорил: «Я вообще не понимаю, зачем им ещё и гиюр. Достаточно же дедушкиных документов, чтобы жить в Арцене припеваючи, привычной российской жизнью с арценским колоритом! Все структуры у нас уже созданы для самодостаточности! В том же «Самоваре» у них уж очень тёплая «малина» подобралась…» — задумчиво протянул Максим. — «А я думаю, что дело не столько в «малине», сколько в курсе, который они тут проходят. Я… э-э-э… почти уверен, что намерения у них самые серьёзные!» — упрямо твердил Ирми. — «Не понимаю, откуда у тебя такая уверенность! Хотя, может, ты и прав: намерения у них серьёзные, правда, неизвестно, в каком смысле». — «Ну, я думаю, что в нужном.

Дарьюш мне о себе рассказывала, как она вообще на всё это вышла, как проснулся интерес. Ты бы видел, какое у неё при этом было лицо! И не только у неё так!

Дедушкина кровь заговорила…» — «Что называется, «говорите тоже!»! Потомки Торквемады, так сказать… или Пуришкевича…» — чуть слышно по-русски пробормотал Максим, потом громко сказал по-английски: — Вот только одного вопроса ты ей не догадался задать — зачем им тогда нужны — до сих пор! — деликатесы от Петра и Павла?.. Спасти бывше-нынешних соотечественников от разорения? Так оно им так и так не грозит в обозримом будущем! Если это действительно серьёзный интерес и намерения…» — «Ну, наверно, трудно сразу отказаться от любимой еды! Приходится действовать осторожно и тактично. Я надеюсь, что смогу её убедить». Максим махнул рукой: он убедился в бесполезности спора с влюблённым и ослеплённым Ирми.

* * *

Спустя пару дней, направляясь утром в рабочую комнату, оба друга столкнулись с двигавшимся им навстречу Пительманом. Он улыбнулся одними губами и, ни слова не говоря, жестом пригласил их к себе в кабинет. Усевшись в массивное кресло за столь же массивным столом, он мягко вопросил: «Итак?» — привычно забыв предложить им сесть. Оба парня удивлённо пожали плечами: «Простите?» — «Я не ошибся?» — «Простите, не понял…» — проговорил Максим; Ирми молчал, словно язык проглотил. — «Скажите, пожалуйста, я мог видеть вас обоих в русском клубе «У самовара»?" — «Ну, допустим… А что, туда ходить запрещено?» — «Видите ли, какое дело… Это не совсем то место, которое… Какие у вас там… э-э-э… интересы?.. Да ещё мне сказали, что вы там подрабатываете!» — «Да, два раза в неделю». — «Значит, для налогового управления нам следует пересчитать ваш, каждого, общий доход». — «Он укладывается в сетку». — «Вот это мы и должны проверить. Ваших слов недостаточно! К тому же… э-э-э… Разве вам неизвестно, что лулианич, желая подработать на второй работе, должен получить письменное разрешение от руководства «Лулиании»?" — «Нет, неизвестно», — подняв голову и посмотрев прямо на Тима, твёрдо сказал Максим. «Это можно было бы очень просто решить, если бы вы оба работали у меня. Подумайте хорошенько. Я бы вас определил в сектор Зямы Ликуктуса. Прекрасный человек, мягкий… умеет отлично ладить с людьми… И тоже из ваших… э-э-э… Отличный специалист, очень ценный работник!

Вы бы нам помогли довести до ума финансовую программу, которую запорол Дорон…

Он-то сейчас в отпуске…» — «А его шеф, адон Блох, как раз очень хвалил…» — Максим пытался сказать это с вызовом, но, увидев слащавую ухмылку на лице Тима, сник, проглотив конец фразы. — «Беседер, подумайте над моим предложением. Я не буду торопить. А вы, мистер Неэман, скажу вам честно, пришлись там ко двору! Я слышал, вы хотели бы вести там секцию борьбы? Это можно было бы устроить. Потому что… ну, зачем вам-то уборки! И денег было бы больше! Если хотите, и вам действительно нужны лишние деньги, можете раз в неделю вести в «Самоваре» секцию, может, не только там. И мне такие специалисты, как вы, очень нужны! Подумайте!» — его ухмылка стала ещё приторней.

Друзья переглянулись, Ирми густо покраснел. Тим какое-то время наслаждался их смущением, потом легонько стукнул ладонью по столу, раздался гулкий звук. «Можете идти…» — ласково обронил Тим.

* * *

После этого разговора, сидя за компьютером, Максим никак не мог сосредоточиться.

Почему-то вспомнилось незначительное событие в «Самоваре», случившееся неделю назад. Пошептавшись с Ирми, он неожиданно предложил мужчинам вместе помолиться Арвит: «Это тоже вам надо знать и уметь! Посмотрите, попытайтесь сами — и научитесь!» Зейфер уставился на обоих друзей, сощурив свои маленькие глазки, криво усмехнулся и прогудел: «Извиняюсь, но нас ещё этому не учили. У нас экспериментальная программа щадящего ги… ера (это слово он впервые при Максиме и Ирми произнёс именно так: гиер; потом уже только так и говорил — как его ни поправляли). Стало быть, мы не будем этого делать ни с кем, кроме наших наставников, а они нас не торопят. Эт-та может нас окончательно сбить с толку, а кого-то и отвратить от стройной системы нашего приобщения. И ва-аще, у нас со следующей недели начинается курс современной прогрессивной Кабалы по Мадонне!

Нас будут за-кабалять по науке!» — и он с гордостью расправил свои щуплые плечи, шныряя глазками по сторонам, как бы ища поддержки у друзей.

Ирми ничего не понял из этой тирады, произнесённой, разумеется, по-русски, и поэтому Максим ему вкратце пересказал, спотыкаясь на сленге. Ирми несколько раз переспросил его, силясь понять, что они с Максимом делают не так: ведь тут собрались ребята, желающие перейти в еврейство. Но тут к нему подкатила Дарьюш и ласково защебетала, осторожно взяла за локоток и отвела в сторону, чтобы никто их не слышал. После этого уже Ирми сказал Максиму, что сегодня им лучше убраться отсюда: «Помолимся у себя», — и друзья ушли. Максим так и не узнал, что Дарья сказала Ирми, только всю дорогу искоса глядел на печальное лицо друга, молчаливо ведущего машину. Это было так не похоже на озорника и остроумного говоруна Ирми…

* * *

После разговора с Пительманом Максим решил более не появляться в «Самоваре» и снова начал проводить много времени с Ноамом. Он рассказал Ирми, что близнецы придумали какой-то музыкальный код, рассказали старшему брату под большим секретом. Тот, найдя их выдумку очень интересной, поделился с Максимом, и они сейчас на основе этого кода разрабатывают программу. Почти одновременно они оба неожиданно увидели в идее близнецов интересные боковые ходы. Теперь по вечерам они работают на компьютере Доронов, и это Максиму куда интересней, нежели потеря времени в «Самоваре». Даже побочный заработок перестал интересовать захваченного новой идеей Максима, которому «лишние» деньги отнюдь не были бы лишними.

Максим надеялся, что мистеру Неэману удастся, с помощью Гидона, быстро развернуться с открытием филиала своей фирмы в Неве-Меирии. Тогда бы они оба пошли туда работать, покинув «Лулианию». После памятного Дня Кайфа, особенно после цикла лекций Арпадофеля в фанфаротории, связанного с этим увольнения Гидона, религиозные лулианичи начали чувствовать себя на фирме не совсем уютно.

Втайне Максим мечтал на новом месте заняться блоками альтернативного питания для та-фонов, а между тем и найти применение новой идее близнецов Дорон. И Максим, и Ноам понимали, что лучше всего было бы привлечь к этому делу Гидона: он бы живо раскрутил интересную идею. Но близнецы просили, чтобы до поры, до времени об этом ничего не узнал отец — и Максим никому, кроме Ирми, ничего не говорил. Он хотел его привлечь к их с Ноамом работам, заодно и оторвав от «Самовара». Каждый раз, возвращаясь от Доронов поздно ночью, Максим увлечённо рассказывал Ирми о том, как идут работы, сетовал, что дело идёт медленней, чем им с Ноамом хотелось бы, мимоходом бросая фразу-другую, как им не хватает его, Ирми, творческого участия. Ирми неизменно краснел и бормотал что-то вроде того, что как-нибудь заскочит, а сейчас ему некогда — надо подзаработать к приезду родителей…

* * *

Как-то, вернувшись от Доронов особенно поздно и будучи уверенным, что друг уже лёг спать, Максим застал Ирми сидящим на кухне: опущенную голову подпирает рука, глаза спрятаны. Максим не стал спрашивать, что случилось, а просто сказал: «Ты ужинал? Давай хотя бы чаю попьём…» Ирми поднял лицо и молча кивнул. Максима поразили его совершенно больные глаза, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Разумеется, он не стал рассказывать об их с Ноамом нынешних посиделках, и, уж конечно, не стал сетовать, как им его, Ирми, не хватает.

* * *

Назавтра по дороге на работу Максим завёл с Ирми разговор на тему «Самовара», но с другой стороны: «Тебе не кажется странным сам по себе курс ускоренно-щадящего гиюра, сама обстановка вокруг него? А «Самовар»?.. Я даже не знаю, есть ли ещё в Арцене такая система блиц-гиюра на потоке, как этот… под эгидой Рошкатанкера!

И кто ещё стоит за этим, мы не знаем… Ускоренный, но — по щадящей программе! И в то же время вдруг вводят курс Каббалы — тоже популярно-щадящий и… э-э-э… современно-прогрессивный? Не потому ли, что это стало модно, как все вообще восточные философии… Ты веришь в духовный поиск у них, особенно у Зейфера?.. — сердито спросил Максим и, не дождавшись ответа, резко выкрикнул: — Да мода это — и ничего больше! Неужели то, что это группа ускоренного гиюра… и ещё Каббалы от Мадонны, тебя не настораживает? Особенно зная, что традиция требует очень тщательно и осторожно относиться к этим вещам. У нас же запрещено миссионерство!» — «Ай, брось ты! Сам же знаешь, что наши пророки говорили: в конце дней, перед приходом Машиаха очень многие гоим захотят придти к нам. Вот, наверно, он и пришёл, конец дней! Машиах на пороге, и Дарьюш с друзьями, как яркий символ!» — слабо улыбнувшись, пробормотал Ирми, слегка повернув голову в сторону Максима и продолжая следить за дорогой. Он, как видно, пребывал под впечатлением встречи с Дарьей в «Самоваре». Или уже не только в «Самоваре»?.. Максим только махнул рукой, потом заговорил: «Мне кажется, у нас с тобой есть дела важнее, чем подработки в «Самоваре». А про секцию при этом клубе и думать забудь. Тем более об этом твоём желании Пительман откуда-то узнал!.. Интересно, откуда?.. — Максим не обратил внимания, что Ирми виновато и удивлённо поднял брови, и проговорил: — С ним я вообще не советую связываться ни по каким вопросам. Нам в Меирии, и в Неве-Меирии особенно, такая секция куда нужней! Вот если бы удалось тут открыть её — в обход Тумбеля, конечно…» — «А что, ты думаешь, могут не позволить? Да брось ты! В Эрании-Далет же есть, и не одна такая секция! Почему вдруг нам не позволят? — недоумевал Ирми, паркуя машину, и тут же заинтересованно осведомился:

— А что за дела важнее, ты сказал?» — «Я ж тебе рассказывал о том, чем мы с Ноамом занимаемся! Тебя нам очень не хватает…» — «А как же твоя любимая бардовская песня? — Ирми продолжал сидеть в машине и удивлённо поглядывать на друга. — Общение с бывшими соотечественниками?» — «Неужели для тебя одно и то же — что Дарьина chestooshkou, что бардовская песня?! Я же тебе не раз ставил кассеты с настоящими вещами… Жаль, что я так и не сводил тебя в клуб, который был до того, не познакомил с теми ребятами… Там действительно ребята занимались настоящей бардовской песней — уже на арценском материале… где только они сейчас?.. А общаться с этими… как ты говоришь, соотечественниками — уволь!.. И знаешь что?.. После того, как я увидел там Тумбеля, я всерьёз опасаюсь… Кто на самом деле за этой группой стоит… Мне Виктор ещё тогда, помнишь? — болтанул, что весь этот проект, и ремонт клуба в том числе, субсидировал Ашлай Рошкатанкер. А там, где этот известный конформист Рошкатанкер, там ищи кукловода за ширмой! Сам-то он только и способен на смирна! — и во фрунт по команде!» Максим помолчал, потом снова спросил: «Так когда мы с тобой пойдём к Доронам? Я же тебе говорил про идейку близнецов. Надеюсь, никому не болтанул? — сквозь зубы пробормотал Максим и продолжил уже другим тоном: — И Ноам о тебе много раз спрашивал». — «Ты что!.. А к Доронам… да… надо бы… — пряча глаза, бормотал Ирми, — Бенци пока в отпуске, да им сейчас, наверно, и не до гостей. И у меня… э-э-э… Понимаешь… нет времени…» — «Ты же сам помогал Бенци отвозить Нехаму с младшими в Неве-Меирию, к её родителям! Не хуже меня знаешь, что мы там никому не помешаем! Давай, завтра заскочим. Завтра же ты не идёшь в этот… э-э-э… «Самовар»!" — предложил Максим. — «Ладно… Надо бы навестить… да и придумка близнецов меня заинтриговала…»

* * *

Ренана, незаметно пристроившись в уголке веранды с очередной аккуратно вывязываемой кипой — на сей раз для Рувика, — увидела, как в дверях салона появился Максим. За ним возвышался с непривычно смущённым лицом Ирми. Она не видела его, казалось, целую вечность — пожалуй, с того дня, когда он помог отцу отвезти маму с малышами в Неве-Меирию.

Девушка просияла. Она не сводила глаз с Ирми, но очень скоро поняла, что Ирми почему-то, мало того, что не отыскал её глазами, чтобы, как всегда, весело и радостно подмигнуть ей, но явно отводил глаза. И её радость начала медленно угасать. Впрочем, с близнецами он поздоровался очень тепло: обняв обоих за плечи, спросил их, что они ещё сногсшибательного изобрели… правда, и им в глаза почему-то старался не смотреть. Зато с Ноамом он обменялся крепким рукопожатием, и они оба долго хлопали друг друга по спине. Ноам тут же пригласил его на шабат.

Это немного подняло упавшее настроение девочки. Она то и дело с надеждой поглядывала на стоявших посреди салона, а потом тесно сгрудившихся в углу у компьютера мужчин, но ей ни разу не удалось поймать озорной взор и ухмылку Ирми; он, по непонятной ей причине, явно избегал смотреть на неё, был необычно серьёзен, словно бы чем-то сильно озабочен.

Близнецы уже уселись у самой двери веранды, то и дело поглядывали на сидящего у компьютера брата и тихонько наигрывали на гитарах, еле слышно подпевая своими ещё неустановившимися голосами. Отец несколько раз делал им замечание, но они, замолкая на короткое время, снова не выдерживали и начинали подпевать. Шмулик сидел поближе к двери, а Рувик уселся повыше, на диванный валик. Ноам снова уселся у компьютера и жестом пригласил друзей присоединиться.

Не успели они взять стулья, как в салон быстрым шагом вошёл Гидон. Он с порога, едва поздоровавшись, возбуждённо спросил: «Ребята, вы слышали новость?» — «А что ты имеешь в виду?» — «Лулианию» коренным образом преобразовывают, меняют тематику. Об этом давно шли разговоры, но сейчас уже подписан приказ. Даже название решили поменять. Странно, что Мезимотес с этим согласился: ведь это он придумал название «Лулиания», его личный изыск!» Ренана не очень вслушивалась в то, что, понизив голос, обсуждали отец, старший брат и их друзья. Она продолжала свою работу, то и дело искоса поглядывая на Ирми. Когда же заговорил Ирми, её руки стали двигаться медленней, она навострила уши, стараясь вникнуть в то, о чём Ирми говорил: «…Выпукло-вогнутый экран…

Сложный оптико-психологический эффект… Я думал — могу и ошибиться. Потом понял: эти эффекты усиливают поле-ловушку… Клипы, что они на Заборе гоняют чуть не круглые сутки. Весь Забор — бесконечный выпукло-вогнутый экран; я пригляделся…

Интересный у них подбор музыки!.. «Петек Лаван» с их гигантской одной гребёнкой и похоронно-колыбельными аранжировками детских песенок. Ещё группы подростков-силоноидов… или… как они теперь себя называют — далетарии!» — «Как-как?» — спросил Ноам, выпрямившись и уронив руки с клавиатуры. — «Не слышал? Далетарии — это они себе придумали как бы взамен силоноидов. Они говорят: мол, взрослые, солидные дяди и тёти — это элитарии, а молодёжь… должны же чем-то от их поколения отличаться!

Раз уж живут в Далете, самом элитарном месте Эрании, значит — далетарии!.. Они играют, между прочим, давно, на стиральных досках ихних бабушек. «Шук Пишпишим» — это первая группа, разве ты не слышал? А сейчас возникли всякие самодеятельные группы типа «Шавшевет» и «Шампанья», как бы от «Шука Пишпишим» отпочковались и расцвели!.. Те же модные бабушкины доски. Короче, на Заборе всю дорогу гоняют клипы, а меж ними геометрические фигурки в броуновском движении и соответствующем… э-э-э… анти-ритме… мелькают. Нам-то это знакомо! Поначалу вроде красиво, но… действует жутковато. Словно бы тебе в мозг всё это ввинчивают, внедряют какой-то нужный им, посыл, типа шифровки, в подсознание…

Я почти не сомневаюсь в этом…» — «А мы топчемся на месте, или движемся черепашьим шагом. Ведь нам уже продемонстрировали звукопожиратели…» — Гидон скривился, вспомнив неприятные ощущения и на Дне Кайфа, и на ханукальном концерте. — «Да что в этом такого уж страшного! Лекций-то больше нет! Поиграют на этом компе, теперь уже в Парке! — и выкинут его на помойку. А группки?.. каждый сходит с ума по-своему… В «Цедефошрию» их же не пускают!» — ухмыльнулся Ноам, не отводя глаз от экрана, его пальцы быстро носились по клавишам.

Бенци не обращал внимания на занятие старшего сына, он внимательно слушал рассказ Ирми, потом, не глядя на сына, ответил друзьям: «Нам ещё в фанфаротории дали понять, что это исследования на стыке силонокулла и компьютерных игр. Не зря же нас с места, где мы обычно обедали, попросили! Зяма теперь важный, надутый ходит — как будто уже назначен советником при рош-ирия Эрании, не меньше!

Сначала я думал, это какой-то бред, ну, какие у Зямы могут быть секреты? Не могут в солидной фирме такими делами заниматься на полном серьёзе! Но выражения лиц… а главное — какой-то странный сленг… — задумчиво поглаживал бороду Бенци. — Кто же мог думать, что это не трёп! Вдруг оказалось: действительно разрабатывалась программа, которая так неожиданно завершилась…» Тут Ноам поднял голову и весело обратился к друзьям, но главным образом к отцу:

«У нас с Максимом, мне кажется, получилось! Наверно, ваши разговоры помогли…

Вроде бы информационный шум, а вот ведь!.. — и подмигнул близнецам, которые покраснели и переглянулись друг с другом, Рувик даже гитару опустил на колени, обратившись в слух. — Мы с Максом давно этим занимаемся, и вот только сейчас, пока вы лулианские новости обсуждали, мне удалось ухватить… вроде уже что-то вышло! Посмотрите… Вернее, послушайте!» — он пробежался пальцами по клавиатуре компьютера, и из громкоговорителей раздалась тихая мелодия, исполняемая на флейте на фоне шофара и ещё какого-то инструмента, что создавало эффект необычной, сложной и красивой гармонии. Близнецы снова переглянулись, Шмулик загадочно заулыбался, наклонился к близнецу и что-то ему прошептал.

«Интересно! Это что — запись, или… братишки помогли? — заинтересованно произнёс Бенци, кинув беглый взор в сторону близнецов. Ноам, зардевшись, неопределённо мотнул головой в сторону принтера: оттуда медленно выползал лист бумаги, на котором мелькали строки. Бенци выхватил лист и вперился в него: «Что это?» — «А это… не знаю, как тебе объяснить… Мальчики балуются: придумали как бы музыкальный код, или, как они назвали — музыкод. Это так… вроде баловства. Мы с Максом решили попробовать его в комп ввести — и вот что получилось!» Гидон подскочил к компьютеру, вперился в экран, послушал, уставился на выползающий из принтера лист бумаги. На лице его застыло ошеломлённое выражение, помолчав, он медленно произнёс: «Да, ничего не скажешь!.. Называется — мальчишки балуются. Но если этим, так сказать, баловством заняться всерьёз, то может выйти кое-что стоящее и непредсказуемое! Это же преобразователь! Я даже не могу себе представить всех его возможностей!» — «Вот мы с Максом и…» — пробормотал Ноам, покраснев. Бенци тоже покраснел, сурово сдвинув брови, сверкнул на близнецов глазами, в которых отчётливо мерцала горделивая смешинка, а губы против воли всё шире расползались в улыбке. Тут уж близнецы густо покраснели и заулыбались, их сходство с отцом стало просто потрясающим.

«Адон Бенци…» — начал Ирми, но Бенци его перебил: «Я же просил в моём доме не обращаться ко мне официально! Долго не был у нас — вот и забыл!» — «Беседер, ладно, больше не буду… Я хотел сказать, что… э-э-э… сейчас у меня со временем… э-э-э… Но я как-нибудь заскочу специально — с мальчиками потолковать на тему их музыкодов. Макс и Ноам правы: это преобразователи, которые могут иметь для нас огромное значение. Как и угав…» — «Ну, ладно, Ирми, я не очень люблю, когда моих детей перехваливают! Лучше присоединяйся к ребятам, помоги. Кстати… когда твои родители приезжают?» — «Да уже скоро. Сестрёнка торопится сдать последние экзамены. Она хочет приехать в Арцену с дипломом врача-психолога!..» — «Поскорей бы! Много денег на международные переговоры уходит…» — пробормотал Максим еле слышно. Ренана уже не сводила глаз с Ирми, к тому же ей было очень интересно — что такое придумали её младшие братишки, что Ирми так загорелся их идеей. Она только бросила на них благодарный взгляд, улыбнулась и снова уставилась на Ирми.

Мужчины снова замолчали, и по клавиатуре забегали пальцы Ирми. Флейта словно бы начала медленно удаляться, а звук шофара (а может, угава) зазвучал мощнее и призывней, но и тревожней. «Так, мне кажется, будет эффектней, — тихо проговорил он. — Мальчики учли только небольшую часть параметров, но, в общем и целом — отличная идея…» — «А если попробовать ввести вот такой файл…» — теперь уже пальцы Гидона, склонившегося к Ирми, быстро забегали по клавишам. С несказанным удивлением все присутствующие услышали нежную свирель на фоне удивительно мощных гармоний угава близнецов. На непривычно серьёзном лице Ирми мелькнула знакомая всем озорная искорка. Он поднял брови, затем ласково и с уважением посмотрел на обоих близнецов, лица которых пылали то ли от смущения, то ли от гордости. Вдруг он виновато отвёл от них свой взгляд и словно ушёл в себя, пробурчав как бы сам себе: «У угава необычные возможности…мощная энергетика… а если ещё и усилить… Гиди, ты понял? — он обернулся к Гидону, пошептался с ним и пробормотал: — Требуется доработка… Только бы наши… э-э-э… оппоненты… не пронюхали…» Гидон с Бенци и Ноам с Максимом окружили Ирми, который ещё какое-то время молча продолжал манипулировать с клавиатурой и мышкой. Он сосредоточенно уставился в экран, ни на кого не глядя; пальцы его летали по клавиатуре, а из динамиков неслись то одни, то другие мелодии преимущественно духовых инструментов, плавно менялась громкость, менялись регистры. Всех позабавило ни на что не похожее звучание флейты в басах.

Напрасно Ренана кидала в сторону Ирми выжидающие взгляды, не получая даже намека на отклик.

«А теперь, простите, работай, — Ирми неожиданно взглянул на часы, сделал несколько суетливых движений, встал и смущённо заявил: — мне придётся покинуть вас. Я, похоже, увлёкся и теперь опаздываю…» Максим пристально посмотрел на приятеля и одними губами прошептал: «Что, опять Дарьюш? Значит, то, о чём я тебе говорил, тебя не убедило?» — в его тихом голосе звучал плохо замаскированный упрёк, очередная попытка отговорить друга. И тот, видимо, это понял: «Ага… то есть, нет… — Ирми густо покраснел, наконец-то, метнул стремительный взгляд в сторону Ренаны, увидел смешанный с отчаянием скрытый укор в её подозрительно заблестевших глазах, тут же виновато отвёл взгляд, опустил голову и устало, еле слышно прошелестел, словно продолжая старый спор: — Ну, Макс, сколько можно!

Кончай… А-а-а!.. Я же взрослый человек… знаю, что делаю…» — «Ладно… тебе виднее…» — угрюмо пробурчал Максим, покачав головой и продолжая с плохо скрываемым упрёком, смешанным с сожалением, посматривать на друга. Ирми снова смущённо оглядел всех присутствующих, бросил немного виноватый взгляд на Ренану, чуть помедлил и вдруг резко развернувшись, почти бегом бросился к двери, чуть слышно бросив слова прощания. — «Ирми, не забудь: в шабат ты у нас!» — окликнул его Ноам. — «Конечно, созвонимся… Buy…» — через плечо бросил Ирми. Максим покачал головой: «Опять ушёл… Э-э-хх…» — «А что? Что происходит с парнем?» — осведомился Бенци. — «Да ничего… Дело житейское. Не для печати…» — Максим коротко мотнул головой в сторону близнецов и Ренаны. — «Ладно… потом…» — согласился Ноам.

Никто не заметил, как пошло пятнами лицо Ренаны, когда она с горестным недоумением проводила взглядом широкую спину уходящего Ирми. Только Максим заметил слёзы, закипавшие в глазах девочки. Он почувствовал неловкость, отвернулся и уселся поближе к компьютеру. Вскоре остальные отошли, и он мог без помех уйти целиком в работу и на время забыть об Ирми, о Дарье, о Ренане… Он попросил близнецов не мешать ему, и они послушно направились к себе в комнату.

Кризис

Вскоре после описанных событий здоровяк и спортсмен Ирми свалился с тяжёлым гриппом. Лёжа в жару, он слабым голосом попросил Максима подменить его на это время в «Самоваре». Так Максим снова появился там, куда, казалось бы, зарёкся приходить. Больше недели Максим убирал салон клуба вместо заболевшего друга.

Естественно, он был встречен шумной радостью всей компании. На отсутствие Ирми Дарья и женская часть группы весьма шумно отреагировали, но у него почему-то почти не спрашивали, удовлетворившись краткой информацией о болезни Ирми, зато громко обсуждая его отсутствие за спиной Максима. Впрочем, он был даже рад, что к нему не пристают. Он молча делал своё дело и тут же покидал «Самовар». На его счастье, за эти дни он ни разу не столкнулся в «Самоваре» с Пительманом.

Он не мог, разумеется, знать, что неделей раньше в этой группе тем или иным образом заменили всех преподавателей. Одного из лучших уволили, когда он пожаловался дирекции на нетактичные, с душком, шуточки Вована и двух его приятелей. Трое его коллег сами ушли в знак протеста, скорее всего понимая, что если сами не уйдут, их выставят в столь же унизительной и не оставляющей никаких надежд форме. Приблизительно тогда же в группе начали курс газетного иврита, где учащиеся весьма тщательно изучали газету «Бокер-Эр», осваивая язык через статьи и репортажи Офелии Тишкер. Вот когда пригодились аккуратные стопки исправно появлявшихся на столике свежих номеров местной газеты!

В конце нелёгких десяти дней у Максима состоялся странный разговор с Вованом Зейфером. Максим уже давно сообразил, что Вован, при полном отсутствии минимальной харизмы, привлекательности, яркости и значительности в какой бы то ни было сфере деятельности, был теневым лидером в группе. Вытирая тщательно вымытые руки, Максим уже направлялся к выходу, и тут Вован окликнул его неожиданно хриплым голосом. Максим удивился: после его шутки на тему имени «Вулий — Вельзевулий» Вован его словно не замечал. Недоуменно уставившись на Зейфера, Максим кивнул и присел подле него на кончике стула. Его недоумение возросло, когда тот неожиданно придвинулся к нему вплотную и предложил вместе выпить и закусить. «Вованчик, — покачал головой Максим. — Ты же знаешь, что я от Петра и Павла ничего не ем! — и добавил с нажимом: — И не пью!» — «А вот Дарья Ерёмку, считай, приучила! Ты-то к нам перестал ходить и многого не знаешь!.. А он её слу-у-ушает, поди, больше вашинских равов!» — подмигнув прислушивавшейся к их разговору Дарье, заявил Вован. — «Что? А-а-а… Ерём-ку?..» — протянул ошеломлённо Максим, не сразу врубившись, что речь идёт об Ирми. Вован засмеялся: «Точно! Я о твоём дружке-«америкашке» говорю! Ещё бы она его приучила одеваться в стиле… м-м-м… как её?.. струи… э-э-э… какой-то там цветовой гаммы — было бы оч-ч-ень классно! Но мы не теряем надежды». Максим почувствовал, как что-то внутри под сердцем, дрогнув, ухнуло вниз, лицо охватил жар. Он окинул пристальным взглядом Дарью, медленно перевёл глаза на Вована, и по их насмешливым физиономиям и перемигиваниям понял — они просто блефуют. Немного успокоившись, он склонил голову набок, с интересом уставился на Вована и пожал плечами.

Вован замолк, как видно, решив сменить тему. Придвинувшись ещё ближе к Максиму и слегка обдав его перегаром, он после небольшой паузы заговорил: «Ну, ладно… брось ты это! Я ж не о том… Приколы и меня сейчас мало колышут. Но если всерьёз, то я вот к чему… Мы с тобой умные люди, прекрасно понимаем, что тут чего стоит! И все эти занятия, тем более по ускоренной, но щадящей программе…

Смех, да и только!» — и Вован неожиданно откинулся на спинку стула, покачался на двух задних ножках, рискуя свалиться, и густо захохотал. — «А кстати, когда заканчивается ваш курс?» — «Гиера?.. — весело уточнил Вован. — Это ты меня спрашиваешь?.. Тебе лучше знать! Разве не тот же гиер сам прошёл? Или у вас был другой курс?» — «Ты что?! Я чистокровный еврей! Мне только надо было сделать тшуву — и всё! Это тоже непросто: до сих пор я не считаю, что прошёл весь путь до конца! Столько ещё надо выучить, столько всего узнать, а главное — в себе самом поменять!» — «Ну, ладно… одна цена — и моему гиеру, и твоей… — как-её-там? — шу-бе! Могу себе представить! Когда ты приехал, ты действительно должен был держать фасон, вписаться во всю эту… э-э-э… картинку. Вон — даже шубу надел!

По такой-то жаре!» Максим молча поглядывал на Вована и думал, чего ещё тот ему преподнесёт. Вован продолжал, важно глядя прямо перед собой: «У тебя же, голуба, просто не было выхода! Отсюда и такой твой видок, и курить пришлось бросить, и этот… как-его-там!.. — каш-рупь… А нам ни к чему, время другое — прогресс семимильными шагами… панимашь… — прогудел Вован и вдруг заглянул Максиму в глаза, недоверчиво проговорив нараспев: — А мы-то все были уверены: блондинчик, глазки маленькие, светлые — значить, такой же, как мы с ребятами, один из нас, только чуть раньше нас… И тутась появился неспроста… А кто мы сейчас? — вдруг спросил он Максима, резко перескочив на другую тему. — Ну, конкретно… когда готовимся проходить этот самый… гиер?» — «Гиюр, ты хочешь сказать? — не выдержав, осторожно поправил Максим. — На иврите — гиёрим. А потом… будете, как и мы — евреями!» — «Значить, сейчас мы… э-э-э… гойе-рим? То бишь — гойеры?» — «Да нет же! Вы гиёрим!» — терпеливо поправил Максим. Зейфер оглянулся по сторонам и, рыгнув, повторил громко на всю гостиную: «Я-то правильно говорю, а вот ты, голуба, ошибаешься! Мы тут все гойеры — это будет по-нашенски! Так и запомни! Нам так больше… ндравиться!!!.. Гойеры есть, гойерами и останемся!

ГОЙЕР — ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО!..» Дарья крутилась поблизости, прислушиваясь к разговору. Засмеявшись, подмигнула Вовану и тут же отошла к другому концу стола и уселась среди девушек.

Максим пожал плечами, а Вован снова приблизил к нему своё лицо, набычив голову:

«Ну, давай выпьем за нашу с тобой дружбу! Я так понимаю, ты свой в доску! Не зазря же эту… как-её… шубу надевал!» — «Какую шубу? — сделал Максим вид, что не врубается в зейферовский новояз: — Здесь в Арцене тепло, никто в шубах не ходит. Я и в Питере почти никогда зимнего пальто не носил!» — «Ну, ты же сам говорил… эт-та… шуба… или… как-её? шува…» — продолжал гнуть своё Вован.

— «А-а, ты хочешь сказать — тшува!» — Максим сделал вид, будто только что сообразил, о чём Вован толкует; при этом немного от него отстранился. — «Ну да!

Так было надо! Ну, значить, тоже… задание получил! Ну, ты же тоже прибыл сюда от группы «Штиль»?" — «Задание?.. Группа «Штиль»… Ну… допустим…» — ошалело, почти про себя, пробормотал Максим. — «Оно у тебя отлично выходит, но ты это брось! Мне ты можешь сказать: кто твой куратор? Может, куратор у нас с тобой один и тот же… или знакомые они промеж собой! Так ведь?» Максим словно окаменел, постепенно догадываясь, о чём толкует Вован. Он подумал:

«Вот оно… Зейфуллин — Зейфер… С чего бы это он решил, что для Арцены Зейфер — подходящая трансформация! Или… маска…»А тот увлечённо продолжал, не глядя на него: «Своего-то кадра я всегда готов поддержать. Я, значитца, тебя порекомендую, так сказать, устрою. В рост пойдёшь, будешь возглавлять посредническую фирму по поставке в Россию… этих самых… ну, летающих тарелок!

Это тебе не какая-то там «Люль-я-не-я», Ай-люли!.. Деньги будешь лопатой грести!» — «О чём это ты? О каких тарелках? Я ж не по посуде, не по фарфору, фаянсу или там пластику… Я программист, сейчас моя специализация — финансовые программы.

Ещё немного по психологии, это уже как бы хобби…» — забормотал Максим, Вован непрерывно мотал головой, изображая понимающую ухмылку: «Вот и я о том же: нам как раз и нужен крепкий финансист с психи… как-его?….ческим уклоном и опытом работы в Арцене».

Максима внезапно осенило, что летающими тарелками Вован назвал руллокаты. Он на секунду остолбенел. «Это, стало быть, Дашке Ерёмка рассказывал, что скоро евонный батя приезжает, фирму тут организовать хочет, филиал евонной калифорнийской по выпуску летающих тарелок. Дескать, вы с ним такие прикольные штуки собрали, и теперь их, может, будут и тута делать. Правда, вы им зачем-то дали какое-то дурацкое название». — «Не понимаю, о чём ты… Мало ли, чем мы с ним баловались, давно уже забросили это дело! И не знаю, откуда ты взял про отца Ирми, что он приезжает, лично мне ничего про это неизвестно! А мне бы он сказал: мы с ним близкие друзья. Ты что-то напутал…» Максим ошеломлённо глядел на Зейфера. Он не мог поверить, что Ирми о руллокатах кому-то мог рассказать, тем более — сам же просил никому раньше времени не болтать. И кому! — малознакомой особе, которая с непонятной целью осела в Эрании со всей этой «малиной». Максим давно понял, что Ирми от неё совсем потерял голову, но чтобы настолько?!..

Дарья, услышав, о чём идёт разговор, села напротив Максима, изящно подперла голову рукой и с улыбочкой сказала: «Нам сказали, что работники престижной фирмы не имеют права никаких своих разработок патентовать без разрешения начальника патентного отдела!» — «Запрет, чтобы ты знала, касается только тематики фирмы. А если я, к примеру, изобрету… ну, скажем… э-э-э… вечный двигатель в пивной бочке, или пятое — квадратное! — колесо к телеге, то это боссов не касается, потому что не тематика фирмы. Но к нам конкретно это не имеет отношения. Дарья, ты просто что-то прифантазировала из того, что тебе Ирми рассказывал. Я даже начинаю подозревать, что путаница вышла из-за языкового и ментального барьера».

— «Ну, почему, Максюша… — продолжал нудить своё Вован. — Давай-ка выпьем за летающие тарелки, стаканы, кружки, стопки, протчую посуду! Мне как раз нужен такой вот человечек, как ты. А то, если и есть тут у нас кто стоящий, то — бабы…

А с них какой толк! А преподы — все волки! Чужие они, совсем чужие! Вот, слава вашему Б-гу, погнали этих досов и недоумков, что затесались…» — «Погнали… Ну, и что, что погнали… тебе-то что!» — Максим говорил как в тумане и только думал, как бы ему осторожно свернуть беседу и уйти домой. На языке вертелось: «Если это всё тебе такое уж чужое, Зейфер, то — что ты тут делаешь? Почему не вернёшься домой?» Но он знал, что говорить этого никак не следует. То, на что по пьянке намекал Вован, то, что он сказал об изгнанных преподавателях, повергло его в шок, но он собрал всего себя в кулак и ничем своих чувств не выдал. Но то, что самоваричи уже узнали про руллокаты и про отца Ирми, который хочет открыть здесь фирму по их изготовлению, повергло Максима в уныние. На помощь пришла Дарья: наклонившись над ними и игриво поведя плечами, она пропела: «Ладно, мальчики…

Проехали…» Неожиданно Максим увидел, что не только Вован, но и Дарья пьяна — не придуривается, не разыгрывает его, по обыкновению, а по-настоящему пьяна! «Вот откуда их такая откровенность!.. Тоже мне, Штирлицы грёбанные!» — подумал Максим.

Он встал, извинился и направился в туалет, а оттуда прошёл к запасному выходу.

Идя к дому через пустырь, он с ожесточением прокручивал в голове этот разговор и одну и ту же мысль: «Интересно, кому понадобился этот щадящий блиц-гиюр, — чёрт их побери! — и, главное, эта «малина»!..» Как бы в ответ, перед глазами в который раз встало зрелище: Пительман с приторной ухмылкой маячит на фоне пыхающего самовара. В ушах зазвучал пронзительным колокольчиком смех Дарьи.

Смутно мелькнула мысль, что такая женщина может и вправду притянуть к себе как магнитом, он где-то понимал Ирми и сочувствовал ему. Он впервые подумал о том, что она, конечно же, не в университете английский так классно освоила. Наверняка, это был серьёзнейший спецкурс.

* * *

Дома Максим увидел, что Ирми в пижаме сидит, пригорюнившись, на кухне. Перед ним ополовиненная бутылка водки и полупустой стакан. Лицо красное, воспалённое.

«Ты что, друг? Решил применить на практике российские традиции? Ты же болен!

Какая у тебя температура?» — «Надо приходить в норму… Дарьюш говорила, что так у вас в России лечатся. Надо, надо в норму приходить…» — бормотал он, и лицо его краснело с каждым глотком. Максим силой отобрал у него бутылку и стакан и сердито потребовал немедленно лечь в постель: «Я же чувствую: у тебя сильный жар!

При температуре этого ни в коем случае нельзя, дурья ты башка!» — последние слова Максим в сердцах выкрикнул по-русски. Но Ирми, набычившись, молча качал головой, потом поднял голову и громко, отчётливо выговорил: «Дурья ты башька!

Дурья — это Дарья? Да? А Башька — это кто?» С большим трудом Максим вывел его из кухни и уложил в кровать, укутал одеялом и включил отопление. Увидев, что тот почти засыпает, он медленно и тихо произнёс:

«Ирми, нам больше в «Самоваре» даже близко нельзя появляться! Поправляйся, и тогда поговорим… Э-эх! Наломал же ты дров…» — уже по-русски пробормотал он в сердцах.

* * *

Ирми рванул на машине в сторону широкой скоростной магистрали, отделяющей Меирию от Эрании. Он опаздывал на свидание, и ему было неловко: он очень не любил неточность и необязательность. Арценская безалаберность так и не стала его привычкой, и он не хотел показаться Дарьюш человеком необязательным. Через пять минут машина лихо подкатила к «Самовару». Дарья уже лениво прогуливалась вдоль здания, поглядывая на часы.

Усаживаясь в машину рядом с Ирми, Дарья пристально, с лаской, смешанной с упрёком, взглянула на парня и, помолчав, задумчиво протянула: «А у меня, между прочим, крутая идея! Мы с ребятами в «Бокер-Эр» сегодня прочитали интересную вещь — и что важно, все-всё поняли! Представляешь, какой успех?» — И Дарья искоса лукаво и с торжеством глянула на Ирми, который в это время внимательно смотрел на дорогу и только рассеянно улыбался. «Теперь мы знаем, — продолжала Дарья, — Парк закрыли на ремонт, но самые крутые уголки функционируют. «Цедефошрию» ты, конечно же, знаешь: это лицо эранийского Парка. И — по большому секрету — его будущее! Но вот один новый уголок ты точно ещё не знаешь — вот туда мы с тобой нынче и направимся. Нам о нём Офелия рассказала!.. Ты же знаешь — в «Самовар» сейчас приглашают разных важных и интересных персон. Вот и Офелию!.. Так вот, она нам очень тонко намекнула, что там будет после Великой Реконструкции… Ой, Ерёмушка, только никому не говори, что я тебе сказала! Так вот… там будет одно очень элитарное место, куда не все, а только особо посвящённые и приобщённые смогут попасть. А сейчас это… простенько и со вкусом — «Романтические гроты»!" Ирми чуть не врезался в притормозившую перед ним на красный свет машину, но вовремя нажал на тормоз и буркнул: «Чуть аварию не сделал…» Дарья незаметно прижалась к нему, но он осторожно отстранился: «Я же просил не создавать аварийную ситуацию…» — «А я хотела тебе рассказать о том, какие люди приходят к нам! Неужели тебе неинтересно?» — «Мне интересно не сделать аварию. Я бы хотел пригласить тебя в «Шоко-Мамтоко» в центре Эрании, недалеко от ирии и Центрального Торгового Центра. — «Нет, я хочу в «Романтические гроты»! Мы с тобой к Забору уже ходили! Помнишь? — слушали там и «Шук Пишпишим», и «Шавшевет».

А эти забавные картинки на Заборе! — класс!!! Лучше, чем в телевизоре! Сегодня, говорят, там снова дают «Петек Лаван» — кстати, овечий цирк. Оттуда ближе всего в «Гроты»…" — «Да не хочу я в эти «Гроты»…" — нерешительно пробурчал Ирми; ему уже довелось читать о них в «Бокер-Эр», и он понял, что к этому месту даже приближаться не стоит. — «Но я очень хочу тебя туда сводить!» — решительно заявила Дарья, глянув на Ирми своим особенным взглядом, желая разом отмести все возражения.

Ирми, вздохнув, свернул в сторону Парковой площади. Через считанные минуты он припаковал машину, и они вышли на вечернюю площадь. Ирми подумал, что если бы не Дарья, он бы не скоро увидел Бесконечно-великий Забор, эту странно мерцающую стену, уходящую далеко ввысь и огибающую площадь. «Хотя бы за это — огромное спасибо Дарьюш… А интересно, что за оптический эффект они используют?..» — подумал Ирми, разглядывая Забор и почти не слушая, что щебетала ему почти прямо в ухо Дарья: «А ещё… нынче в «Цедефошрии» крутое ночное представление… Вот после «Гротов»…" — и она загадочно стрельнула в него блеснувшими стальным клинком глазами. — «Дарьюш, мы в «Цедефошрию» принципиально не ходим! Я тебе об этом уже говорил!» — решительно мотнул головой Ирми, даже не дослушав. — «Что я слышу, Ерёмушка!? Ты не любишь силонокулл!? — воскликнула Дарья. — Ведь это самое крутое в Арцене! То, что так поэтично называют струёй! Не-ет, так нельзя!

Место современного человека — в струе! Офелия знаешь, как расхваливает силонокулл! Самое модное и прогрессивное музыкальное течение во всём мире! А Клим Мазикин… Знаешь, кто это такой? Между прочим, тоже из России… в смысле — корни. Его тоже к нам в «Самовар» пригласят! Адон Пительман сказал нам, что скоро он пожалует в Арцену — и тогда… — она искоса глянула на закаменевшее лицо Ирми. — Нет, ты просто обязан сводить меня в «Цедефошрию», в ресторан «Таамон-Сабаба».

Ты ж «американец»: на «Цедефошрию» и на «Таамон-Сабаба» с девушкой тебе должно хватить денег!»

* * *

Они огибали Забор, мимо них сновали толпы эранийцев. Дарья старалась потеснее прижаться к Ирми, обвивала его талию рукой, заглядывая ему в глаза. «Нет, Дарьюш, — неожиданно твёрдо произнёс Ирми и отстранился от неё, стараясь не встречаться с нею глазами. — Не уговаривай! В «Цедефошрию» я не пойду, в «Таамон-Сабаба» — тем более! Даже не проси! И не в деньгах дело!» Они остановились, застыв друг против друга. Ирми проговорил ещё твёрже, в его синих глазах сверкнули молнии: «Я не люблю над-мелодическую и над-ритмическую музыку и рестораны типа «Сабабы» не посещаю, и ты это отлично знаешь! Я мог бы пойти с тобой в «Цлилей Рина», если бы не закрыли на ремонт. Вот туда — с удовольствием, и никаких бы денег не пожалел… Если уж ты решила к нашим традициям приобщиться…» Глаза Дарьи засверкали всеми оттенками стального клинка, когда она повысила голос почти до визга: «Да ты что, к фанатикам? Не-ет! Ни за что!» Ирми резко остановился и выпростал свою руку из-под руки прильнувшей к нему Дарьи. Спохватившись, она сменила тон на проникновенный: «Пойми, Ерёмушка, нам Офелия про них всё рассказала: у них опасный звуковой наркотик… как-то он так называется… шо-фёр, кажется, или… как-то так… С живых барашков — представляешь? — рога обламывают и делают этот жуткий прибор, одурманивающий людей! Такие жуткие садистские приколы не для гойеров!» — «Как-как ты сказала?

Что это такое — гойеры?» — изумлённо поднял брови Ирми, почему-то проигнорировав бредовые слова Дарьи о «бедных барашках». Дарья захохотала, игриво толкнув его в бок: «Так мы недавно решили себя сами называть. Ведь у нас гиюр особый, экспериментальный. Нам и учителей поменяли, и программу. Вот Вованчик и придумал такое название — гойеры! Он провозгласил: ГОЙЕР — ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО!» — «Интересно… — ошеломлённо протянул Ирми и замолчал, потом вдруг покачал головой: — Жаль, Дарьюш, что я с самого начала не предложил тебе рвануть к нам в Меирию. Теперь «Хайханим» в «Шоко-Мамтоко» дают концерт: уж раз закрыли «Цлилей-Рина», то где-то людям надо же любимую музыку слушать…» — Ирми уже собирался повернуть обратно к машине. Дарья качнула головой и затараторила: «Нет! Ни за что! Я же сказала, что не хочу этих приколов! И сама не пойду и тебя не пущу! Офелия нам глаза раскрыла на фанатиков «Хайханим»! Погоди! С ними ещё разберутся, с чего это они зубы скалят и над кем смеются!» У Ирми вертелось на языке: «А я-то верил, что ты действительно хочешь приобщиться к еврейству…» Но он ничего не сказал, только слабо и жалко улыбнулся и спросил: «А на каком языке вы с Офелией общались? У неё же очень высокий иврит». — «А мы её поняли! Современные интеллигенты всегда найдут общий язык! И знаешь что? — главное чуть не забыла! Офелия мне предложила очень неплохую работу: вести телепередачу, пока что часовую… по истории мировых религий в свете музыкальной культуры… Уже сейчас! Представляешь? Говорит, что ей редко приходилось видеть такую фотогеничность… Ты рад за меня?» Ирми искоса посмотрел на Дарью: шутит, или всерьёз? — и ничего не сказал; он что-то не помнил, чтобы Дарья говорила ему об изучении журналистики в Москве. Он не заметил, как Дарья увела его от Забора с его цвето-звуковыми изысками, наводящими на Ирми тоску, и они углубились в извилистую аллею. Дарья тараторила:

«Жаль, что ты не читал последний номер «Бокер-Эр»: там статья Офелии про хасидскую музыку и про… этого… шофёра…» — «Про шофар… — автоматически поправил Ирми. — Что ж, почитаю: интересно же, что она ещё нафантазировала!» Неожиданно Ирми впервые за всё время их знакомства почувствовал, что эта, по сути, совершенно чужая ему женщина его начинает раздражать. Но Дарья, не чувствуя внезапно повеявшего между ними холодка, продолжала увлечённо болтать: «Офелия очень интересно пишет про изобретателя силонофона. Мощный мужик, там есть его фотка! Как его зовут… Как-то интересно — Ад-Малек… Оказывается, он и его семья происходят из влиятельного и уважаемого клана в посёлке Аувен-Мирмия.

Знаешь, почему так назвали их посёлок?» — «За фантазиями твоей Офелии мне не угнаться, но название действительно интересное!» — «Так ты ничего не знаешь?

Даже не знаешь, что был у них город Ладенийа, очень красивый и большой город… столица государства древнего народа мирмеев?..» — «Мы вообще-то думали, что мирмеи — это арабы, большинство которых хлынуло сюда в последнее столетие…

Отдельные, богатые хамулы жили в течение последних пятьсот — тысячи лет… уходили… снова возвращались…» — заметил Ирми. Но Дарья не слушала, продолжая увлечённо тараторить: «Да! Это и было около то ли 500, то ли 1500 лет назад, когда этот город, разрушили… то ли крестоносцы, то ли ещё какие-то варвары… и убили их вождя Ладена, который этот город построил — вот потому-то город так и назвали… Короче, не знаю я подробностей, сам прочти в источниках. Главное:

Ладена зверски убили захватчики. А на месте древней Ладенийи теперь построили эту вашу Неве-Меирию — это совсем недавно учёные обнаружили! Про это ещё в газетах писали!» — «Да неужели? — воскликнул Ирми, снова отстраняясь от Дарьи. — Это что-то новенькое! Я не помню никаких раскопок на этом месте, тем более — недавних! — сбивчиво заговорил Ирми, изумлённо уставившись на свою спутницу. — Сколько нам известно, там была всегда холмистая пустыня, ни деревца, ни травинки… 20 лет назад на совершенно голых холмах молодые ребята основали маленький посёлок — и вот разросся, настоящий зелёный оазис, промзона и прочие прибамбасы…

А археологического парка — не было! Иначе бы там посёлок не построили…» — «Уж наверно, Офелия лучше тебя знает! Она такая эрудированная — и в истории, и в литературе, и в архитектуре… А уж в музыке как разбирается! Ещё она сказала, что Шалем тоже был мирмейский город… Об этом и архитектура его свидетельствует…» — «Какая архитектура — новая, или старая?» — «Неважно, какая — Офелия не уточняла… Мы сейчас хотим, чтобы нам организовали экскурсию по всем местам, где когда-то жил древний народ мирмеев… Шалем, Аувен-Мирмия, где родился и вырос сахиб Ад-Малек… Мы, Офелия и её друг…» — «Ладно, Дарьюш, на темы сказок «1000 и одной ночи» мы не будем с тобой спорить. Одно Офелия не придумала: мирмеи — действительно очень древняя… вот только не нация, а профессия», — последнюю фразу Ирми пробурчал в сторону.

«Ладно, проехали… А сейчас свернём-ка мы с тобой вот в эту аллейку! Смотри, как тут загадочно и заманчиво!» — «А что там?» — спросил Ирми, остановившись и опасливо поглядывая во мглу, куда увлекала его Дарья. — «Пойдём, пойдём! Увидишь, как тут классно!» — и она повлекла его в одну из самых тёмных аллей. — «Я не хочу…» — «Никак боишься!..» — усмехнулась Дарья. И Ирми, махнув на всё рукой, пошёл за нею.

* * *

Мрачная аллея казалась похожей на гигантскую, туго скручивающуюся спираль, затейливо сплетённую из густых ветвей. Тут и там мерцали огоньки — то ослепительно ярко, то чуть заметно, струясь в каком-то странном ритме то змейкой, то спиральной цепочкой. Ирми, парень неробкого десятка, с опасливым интересом поглядывал по сторонам и осторожно поддерживал девицу, которая то отстранялась от него, то неожиданно громко взвизгивала и крепко к нему прижималась. От неожиданности Ирми оступился и чуть не упал, ухватившись за Дарью. Она прыснула и пробормотала: «Надеюсь, ты не уронишь девушку?» — «Как можно, как можно!» — засмеялся и Ирми, почувствовав неловкость. — «Да ты не бойся! Тут волков не водится!» — «А я и не боюсь…» Аллея начала круто петлять, и при каждом крутом повороте от неё то в одну, то в другую сторону отходили крохотные живописные тропки, ведущие в какой-нибудь замшелый таинственный грот в форме крутого завитка ракушки. Мелькающие в апериодическом ритме яркие вспышки света выхватывали то один кусочек живой стены, то другой. Словно бы в согласии с ритмом причудливого узора вьющихся пёстрых растений были едва слышны диссонирующе шелестящие и скребущие звуки струящейся воды и неожиданно — контрапунктом! — звонко шлёпающих о поверхность невидимого водоёма капель. И… более никаких звуков. На Ирми по нарастающей начала накатывать подавленность. Шаги и собственный голос словно бы напрочь поглощал толстый слой мягкого, переливающегося немыслимыми оттенками мха, покрывающего землю и камни, по форме напоминающие низкие удобные креслица и диванчики. «Ты что, испугался?» — демонстративно заботливо прошелестела Дарья, уловив в яркой вспышке света выражение недоумения на лице Ирми. — «Конечно, нет! В Лос-Анджелесе примерно так устроены пещеры страха, так что я и не к таким приколам привык», — отозвался Ирми.

«Остановись, присядем тут: тихо, спокойно, и никто нам не помешает…» — неожиданно отчётливо и звонко заявила Дарья и погрузилась прямо в мягкий мох, устилающий маленькую полянку в одном из гротов; юбка её задралась высоко. Ирми густо покраснел и украдкой, так, чтобы она не заметила, глянул на открывшиеся выше колен ноги. Дарья поймала его взгляд, но явно не торопилась одёргивать юбку.

Ирми сам не заметил, как опустился на мягкий мох рядом с Дарьей. При очередной вспышке слепящее-молочного света он вдруг увидел в сверкнувших льдом и сталью глазах Дарьи не столько насмешливое, сколько торжествующе-хищное выражение. С усилием он встал на ноги, стряхнул с брюк веточки и решительно произнёс: «Ну, что ж, Дарьюш! С интересным и таинственным местом ты меня познакомила.

Представление я получил, впечатлений надолго хватит. Пора двигать обратно. Если хочешь, поехали в «Шоко-Мамтоко» в Эрании-Бет. Если не хочешь, я тебя подброшу домой…» — «А я хочу ещё тут с тобой побыть! Тут твоих приятелей нет, Максим за тобой не следит, никто ничего тебе не скажет!» — «Но я не хочу…» — «А в «Цедефошрию»?" — «И не мечтай! Я тебе уже сказал — силонокулл не для людей с хорошим музыкальным вкусом…» — «Ах-ах! Какой у нас музыкальный вкус… А твои эти ниточки тебе не мешают с женщиной…» — и она легонько схватилась за цицит. — «Перестань!..» Неожиданно она выпрямилась, потянула его вниз, и он не удержался на ногах, снова плюхнулся в мягкий мох. Дарья прижалась к нему всем телом, подняла лицо очень близко к его лицу и крепко поцеловала его в губы. «Ну, Дарьюш! Ты что!..» — пролепетал ошеломлённый Ирми, чувствуя, как его охватывает, словно захлёстывает огромной волной, нарастающее скачками возбуждение, которое он уже не способен был контролировать. «Да брось ты… Никто ведь нас не видит! Полный интим!» Её рука оказалась у него на колене, потом на бедре, медленно и плавно продвигаясь всё выше и выше. Внезапно навалившаяся тишина набивалась в уши и затуманивала сознание. В безмолвии всё быстрее и быстрее мелькали вспышки белого света, тут же сменяемые непроглядной чернотой. От бешеного мелькания, от вязкой тишины, от поцелуев и прикосновений Дарьи, от странно пьянящего запаха её крупного тела у Ирми закружилась голова. Дарья покрывала его лицо влажными поцелуями, и он уже не пытался уклониться…

* * *

Ирми выскочил на аллею, пошёл быстрым шагом, потом почти побежал. Он не помнил, как выбрался из «Гротов», как нашёл тропку посветлее, без навевающих жуть звуковых и световых эффектов, как эта тропка вывела его прямо на площадь, где раньше находился главный вход в Парк, а теперь возвышался Бесконечно-Великий Забор… Он выскочил на площадь, оглядываясь по сторонам. Звуки, несущиеся от нависшего над площадью Забора и освещавшие окрестности раздражающе-мельтешащие картинки, мешали сосредоточиться и найти стоянку, где он оставил свою машину.

Наконец, он увидел её и рванул туда.

* * *

Он сидел в машине и долго не мог придти в себя. Лицо мучительно горело, он не знал, как отряхнуться от никогда ранее не испытанного им унижения… В горле застрял комок, болезненно перекатывающийся и поднимающийся к глазам, загоревшимся сухим жаром. Руки дрожали, и он никак не мог вставить ключ зажигания. Он опустил голову на руль, и так сидел некоторое время, пытаясь успокоиться и придти в себя. Постепенно он осознал, что «Гроты» — последняя капля, как бы знак: пришло время покончить с Дарьей и со всей этой самоварной историей…

Когда он поднял голову, собираясь завести машину, сбоку непонятно откуда возникла она сама. По-хозяйски раскрыла дверцу и, как ни в чём не бывало, уселась рядом с Ирми. Спокойно и буднично, как ни в чём не бывало, она спросила:

«Ну, куда теперь, трусишка?» — «Не знаю…» — не глядя, на неё, буркнул Ирми.

Ему снова показалось, что она привычно высасывает из него всю волю, и это его разозлило. Он постарался вложить в голос всю решимость и злость и отрезал: «Времени на развлечения у меня сегодня больше нет — и желания тоже…» Дарья будто не слышала, она деловито рылась в сумке, при этом пыталась как бы случайно прижаться к нему, словно не замечая, что он старается отодвинуться от неё и демонстративно отводит глаза в сторону. Она как бы сама себе бормотала: «Бывают же такие скромники среди «американских» мальчиков… Не ожидала!.. А впрочем, мужик ты… э-э-э… ничего… стоящий… классный! Вернее — не из самых пропащих… э-э-э… есть потенциал… Наверно, тебе помешали твои ниточки, поэтому ты и… э-э-э…» — «Сделай милость, помолчи хотя бы сейчас…» — буркнул Ирми.

Когда он, после очередной её попытки прижаться, резко отстранился, Дарья выпрямилась, глаза её метали молнии. Она прошипела: «Я думала — я для тебя больше значу, чем твои замшелые дружки… А ты… До чего же ты погряз!.. И ещё смеешь обвинять Офелию во лжи! Ты посмотри на своего Максима — вот уж совершенная серость, и внешне, и внутренне!.. А как вы с ним выглядите: эти неопрятные висящие вдоль портков нитки, эта… э-э-э… тюбетейка… А причёска!..

Мракобесие аж из ушей кисточками прёт!.. Да сколько тебе лет, что всё играешь в эти глупые игры?!» — «Мне-то 25, — буркнул Ирми, не глядя на неё и затормозив на перекрёстке, перед тем, как свернуть на главный проспект Эрании. — А вот сколько тебе?» — «Вообще-то, у дам такое не спрашивают, но тебе так уж и быть — скажу: за 30! Я взрослая женщина, много чего в жизни повидала и многому тебя могу научить!» — «Спасибо, Дарьюш, уже не надо: научила…» — сухо, срывающимся голосом произнёс Ирми. — «Да? Ты так полагаешь?» — «Да! Твои университеты я окончил!» — «Ну, я надеюсь, у меня будет ещё возможность преподать тебе не один урок…» — «Ладно, со своими возможностями разбирайся сама… без меня и моих… как ты их зовёшь, ниточек! А то будто до сих пор не знаешь, как эти ниточки и эта тюбетейка называются!.. Это многое проясняет…» — не глядя на неё, отрезал Ирми. — «О-кей!.. Как бы не пожалел! — ледяным голосом отчеканила она: — А сейчас… хотя бы отвези меня домой, как это водится у приличных кавалеров! Если уж на «Таамон-Сабаба» денег пожалел… И я ещё хотела с этим человеком… в таком-то прикиде… появиться в приличном месте типа «Цедефошрии»!" Ирми не отвечал и не глядел на Дарью, стараясь даже не слушать, что она говорит.

Спустя считанные минуты он уже притормаживал у дверей «Самовара». Дарья демонстративно смотрела в окно, но пару раз всё-таки кинула на него украдкой любопытный и привычно жаркий взгляд. Но он уже не смотрел на неё. Дарья медленно выбиралась из машины, долго придерживая дверь, как бы ожидая чего-то, но он и не взглянул на неё, только нетерпеливо дёрнул плечом и что-то пробурчал. Ей ничего не оставалось, как покинуть машину. Тут же, ни на кого не глядя, он дал газ и развернулся в сторону Меирии.

Он не мог видеть, что к Дарье уже спешил некто и тихо прошипел: «Почему не задержала? Почему вас не оказалось там, на месте, куда ты должна была его привести? Почему хотя бы камеру не включила? А теперь, как я понимаю, и поссорились… Упустила «америкашку с летающей тарелкой»! — на что Дарья, залившись румянцем, виновато кивнула. — Теперь свищи ветра в поле… Как мы его теперь?.. Тоже мне ещё, Далила грёбанная…»

* * *

Возле дома, запирая машину, Ирми сунул руку в карман и наткнулся на клочок бумаги с написанным её почерком номером телефона, скатал его в трубочку и с ожесточением кинул в лужу на тротуаре.

Сердце тихо ныло, сухие глаза мучительно горели, как и всё лицо, а перед мысленным взором почему-то мелькнуло отчаянное выражение на лице Ренаны, ни намёка на укор, только горечь и отчаяние… Потом лица её братьев-близнецов и лицо Ноама…

* * *

Максим сидел у окна, уткнувшись в книгу. Увидев лихорадочно сухие, словно бы полные слёз синие глаза на горящем лице Ирми, он всё понял и не стал ни о чём спрашивать, решив, что друг ему когда-нибудь сам расскажет, что с ним произошло.

Не глядя на Максима, Ирми тут же, не переодеваясь в домашнюю одежду, прошёл в душевую комнату и включил воду…

Выйдя из душевой сорок пять минут спустя, он, не глядя на друга, запинаясь, проговорил: «Через три дня мои родные прилетают, и мы с тобой переезжаем в Неве-Меирию.

Прости, что я тебе об этом вовремя не сказал, и тебе придётся очень быстро собрать пожитки…» — «Да ничего, Ирми! Главное, что твои приезжают, что мы перебираемся подальше от… Беседер… молчу-молчу… — и, почти без паузы: — А я, между прочим, кое-что тут ухватил. Мы же с Ноамом бились над обратным преобразованием!» Максим молча заваривал чай и накрывал на стол. Когда они уселись за маленький столик на кухне, он медленно и тихо заговорил: «Не хотел тебе раньше говорить…

Но эта «малина гойеров»…" — «А ты-то откуда это словечко знаешь?» — «Мне Зейфер сказал, пьяный был в стельку, как у нас говорят… — это выражение Максим произнёс по-русски и продолжил: — Он мне фактически признался, что они сюда подосланы и подсажены. Потому-то их и поместили в такие тепличные условия, потому-то их гиюр назвали экспериментальным. Их не к гиюру готовят, как я понял, а приобщают к… борьбе с антистримерами, как они нас назвали… Как видишь, я правильно угадал — неспроста Зейфуллина превратили в Зейфера!.. Вот только зачем ты… их человеку… э-э-э… про руллокат рассказал? Ведь они уже планы строят, как его в Россию поставлять и большие бабки на этом срубать… Надо что-то придумать, чтобы защитить твоего отца от Тумбеля… Опасный тип…» — «Ох, Макси, не надо сейчас об этом, мне и так… противно всё это… Сам себе противен…» — «Выпей стакан крепкого горячего чаю и иди спать… Но с мёдом, обязательно с мёдом!»

* * *

Спустя неделю Ирми сказал Бенци, что только что прибывшие родители и сестра хотят нанести визит Доронам, познакомиться с семьёй друзей их сына и брата, которая приняла в нём большое участие. Бенци, правда, предупредил: «Ты же знаешь, что мы давно перевезли Нехаму и малышей в Неве-Меирию к родителям Нехамы. Там полным ходом идёт ремонт, правда, гостей принять сможем. Только не обессудьте на некоторый беспорядок…» — «О чём вы говорите, Бенци!» — махнул рукою Ирми.

После произошедшего ему было трудно избавиться от чувства неловкости при беседе с Бенци, даже с Ноамом он чувствовал себя немного скованно.

В назначенный день в почти готовом салоне дома Ханани в Неве-Меирии появились высокий, представительный мистер Неэман, невысокая, с приятным улыбчивым лицом и такими же яркими синими, как у Ирми, глазами, миссис Неэман. С ними — симпатичная девушка, очень похожая на брата, только черты лица тоньше и мягче, выражение не такое озорное, но и более решительное. За ними застенчиво ступали Ирми и Максим.

Каким-то образом Ирми удалось быстренько представить своих родных Доронам и зашедшему к ним Гидону Левину. После этого он на негнущихся ногах направился к сидящей нахохлившись в уголке Ренане. Лицо его приняло виноватое выражение, он густо покраснел и смущённо пролепетал: «Ренана, шалом! Я очень по тебе соскучился!..» Ренана попыталась вскочить, убежать. Её пылающее лицо и огромные глаза, полные слёз, были красноречивее слов. Она пыталась что-то сказать, но не смогла и крепко закусила губу, чтобы не разреветься. Ирми сделал ещё шаг к ней и проговорил сдавленным голосом: «Прости, прости меня… Считай, что я был болен…

А теперь выздоравливаю… Прости… Вот и мои приехали, а твои переезжают, и ты тоже… со временем… и мы будем… рядом…» — быстро забормотал он и робко взял её руку в свою. Подошёл Максим, и Ирми, уже смелее, сказал: «Пошли, я хочу познакомить тебя с моими…» — «Не нужно… Я же маленькая девочка! Зачем меня с кем-то знакомить…» — она пыталась вырвать руку, но Ирми держал нежно, но крепко. — «Ну, Ренана, неужели ты никогда меня не простишь? Ну, пожалуйста…» — «Пошли, Ренана, — проговорил Максим ласково, едва касаясь её плеча. — Я хочу тебя познакомить с Челл… э-э-э… с Хели, это сестрёнка Ирми, очень хорошая девушка, врач-психотерапевт!» — и он покраснел. Ренана упрямо качала головой, стараясь не смотреть на Ирми.

Бенци через весь салон наблюдал эту сцену и что-то прошептал сыновьям. Близнецы подошли к Ренане и повели её к отцу. Тот тихо беседовал с мистером Неэманом и искоса поглядывал на приближающихся к нему детей. Сзади шёл смущённый Ирми, а Максим что-то тихо ему говорил, успевая поглядывать на Хели, которая сидела на диванчике и беседовала с Нехамой, кормящей грудью маленького сына. Ирми, красный от смущения, представил родителям и сестре Ренану, и девочка тут же убежала на кухню, куда вскоре пришли все трое братьев: «Ренана, мы приготовим к чаю — папа просил нас распорядиться о чае… А тебя он хочет видеть в салоне…»

* * *

Когда Неэманы уже собрались уходить, Хели решила переговорить с Бенци: «Я не хочу излишне тревожить вас, но вы должны знать, что несколько тяжёлых родов не самым лучшим образом сказались на вашей супруге… на её состоянии. Есть ещё какой-то фактор, который на неё действует, но мне пока неясно, какой: я же тут новый человек. Я хочу за нею понаблюдать… А вы, близкие и родные ей люди, постарайтесь никоим образом не волновать её, оберегать от любых стрессовых ситуаций… И пусть постепенно включается в домашние дела, конечно, нетяжёлые, но ей это необходимо… Я не знаю, сможет ли она вернуться на работу медсестрой…

Но какое-то дело у неё должно быть… Не только дом и семья… Подумайте… Нет, что вы мистер Дорон, никаких денег! И за малышом понаблюдайте: он слишком активен. То, что она его кормит грудью, хорошо — для них обоих… Но никто не знает, сколько она ещё сможет… Я буду к вам захаживать… Это хорошо, что вы перевезли её и малышей в Неве-Меирию, главное — тут более здоровый климат… И я рада, что мы будем соседями! — и вдруг, лукаво улыбнувшись, прибавила: — А мне очень понравились все ваши дети, но Ренана — особенно!» Бенци смущённо улыбнулся и подумал: «Неужели брат ей всё рассказал? А о том, что с ним произошло совсем недавно, тоже — или нет?»

3. Блюз первого луча

Снова дома!

О, до чего же приятно было после долгого-долгого отсутствия вернуться домой! До чего же согрели души семейства Блохов, особенно Ширли, пейзажи Арцены, которые, распахнувшись под крылом самолёта, широко и радостно улыбались Блохам, жадно вглядывающимся из иллюминатора в стремительно приближающуюся землю. Приятно, но и грустно…

Однако, в конечном итоге, на всю семью возвращение в свой коттедж в Эрании-Далет пало, как холодный душ. Сразу же вернулась и душным туманом повисла в их благоустроенной вилле не лишённая нервной агрессии атмосфера ожесточённых споров на темы силонокулла. И это несмотря на то, что Моти сразу по приезде попросил близнецов не начинать этих никуда не ведущих споров, которые задевают не только Ширли. Но мальчишки, снова окунувшись в знакомую, хотя и очень изменившуюся за время их отсутствия, атмосферу, не могли не доставить себе удовольствия позлить её, а заодно и показать родителям, за кем у них в доме будущее, у кого сила.

Ширли сразу по приезде свалилась с серьёзной ангиной и высокой температурой. Ещё в самолёте, когда они летели из Австралии, она почувствовала мучительный озноб и жар, и что едва может говорить. Поэтому по приезде домой её тут же уложили в постель, она даже не успела позвонить Ренане и сообщить о том, что они приехали, о том, с каким нетерпением она ждёт встречи с Доронами.

Несколько недель, пока её трепала тяжёлая ангина, Ширли не покидала своей комнаты, а к врачу отец отвозил её на машине. Почти неделю она с трудом говорила и поэтому не звонила подруге. Нечего было и говорить о том, чтобы встретиться с Доронами, посетить их дом, познакомиться с маленьким Бухи, а тем более — провести у них настоящий шабат, к каким она привыкла в Австралии у тёти Яэль…

Увидеть Ноама… И лично поговорить с Ренаной… может, ей всё ещё нужна её, Ширли, моральная поддержка…

В основном Ширли пребывала на диване в своей комнате. Только через неделю она начала перезваниваться с Ренаной и выслушивать её восторженные выражения и интонации, в которых она описывала маленького братика, да, оберегая больное горло, тихим голосом рассказывать ей снова и снова, как классно было у тёти Яэль в Австралии.

О своих делах Ренана пообещала подробно рассказать при встрече, только, радостно смеясь, коротко поведала, что, похоже, пожелание Ширли исполнилось: Ирми снова стал появляться у них в доме, такой же озорной и весёлый, разве что иногда смотрит на неё какими-то странно-виноватыми глазами. А потом весело подмигнёт ей и рассмеётся в ответ на её улыбку. Незадолго перед приездом Блохов, поведала Ренана, приехали родители Ирми. Поэтому он перебирается в Неве-Меирию, где его родители уже купили себе дом, а они с Максимом будут снимать там караванчик. «Но самое главное: мы тоже почти перебрались в Неве-Меирию. Мама с малышами перебрались уже давно — я же тебе писала! А мы, старшие — вот только сейчас.

Дедушка Давид почти закончил второй этаж, а на первом совершенно поменял планировку. Теперь дом получился на две семьи — они с бабушкой и мы, Дороны. Все мы будем жить там с удобствами. Совсем недавно я узнала, что папа давно этим занимался, а я ничего не замечала… из-за Ирми». Ренана снова весело рассмеялась и добавила: «Мальчики будут жить в общежитиях при своих йешивах, а я тут в Меирии — тоже в общежитии ульпены. Наш дом тут в Меирии папа, как видно, сдаст Гиладу и Ронену для их студии. Что-то у них не сложилось с помещением, где они занимались до сих пор…» — «А почему?..» — начала свой вопрос Ширли, на что Ренана тут же ответила: «Наша ульпена, где я уже учусь, вернее — её младшие классы, — находится в Меирии. А вот когда я перейду в следующий класс, дом дедушки будет совсем готов, и я буду жить там. Мне не хочется жить в общежитии… но, наверно, придётся… Но если ты действительно поступишь к нам, поселюсь вместе с тобой с удовольствием… Тогда-то хорошо!» — «Ой, как сложно всё это…

Я вообще-то должна уже готовиться к поступлению в ульпену…» — «Ой, здорово! Я тебе помогу!» — обрадовалась Ренана.

Ширли успокоилась за подругу, но подумала: «А что будет у меня с Ноамом? А вдруг он меня позабыл за эти долгие месяцы… И сможем ли мы видеться?.. Ведь раньше я видела его в доме в Меирии… а теперь как это будет?.. А если меня в ульпену не примут?..» — и поплотнее закутала горло. Ей стало очень грустно.

* * *

Выйдя на работу после возвращения из отпуска, Моти сразу же обратил внимание, что в «Лулиании» появилось много новых людей, к фирме, на первый взгляд, никакого отношения не имеющих. Его уже не удивило, что за время его отсутствия ввели обязательный цикл лекций Арпадофеля, получивший замысловатое название «Введение в математические основы фанфарологии». Для этого был специально оборудован большой зал на втором этаже, соответственно названный «Центральным фанфароторием».

Правда, осталось неясным, то ли это официальное название, то ли его придумали местные острословы, которые в «Лулиании» ещё остались, но понизили профиль. Моти только подумал: «Стоило ли изгонять Бенци с друзьями из их маленького проходного холла на первом этаже, где они обедали, если в конечном итоге под фанфароторий отвели другой, огромный зал? Ведь и лабораторию Арпадофеля могли с самого начала оборудовать там же, чтобы не перетаскивать её с места на место… Выходит, Бенци не ошибся: главная цель Тима с сообщниками — прекратить совместные обеды Бенци с друзьями. Похоже, и с самой компанией Бенци в «Лулиании» почти покончено — что-то никого из его друзей не видать…»

* * *

Как только Моти переступил порог рабочей комнаты, которую ему выделили до отпуска, раздалась пронзительная трель телефона: Мезимотес уже вызывал его к себе в кабинет. Войдя в кабинет босса, Моти по выражению лица Минея понял, что правила игры изменились. Почти официальным тоном адону Блоху было объявлено: отныне его кабинет будет находиться не там, где он думает, а на третьем этаже, где уже установлен выделенный ему совершенно новый компьютер. Его старый компьютер, на котором он совершил своё открытие, ныне стал народным достоянием.

О теме, которой он будет заниматься, как и о том, в чьё подчинение он перейдёт, ему будет объявлено несколько позже. Из его подчинения автоматически выводится группа проектирования финансовых блоков программ, вместе со всеми сотрудниками этой группы. Тут же, как бы мимоходом ему было настоятельно рекомендовано, во всяком случае, в рабочее время, не вступать — ни по каким вопросам! — в контакты с Бенци Дороном и его компанией. Моти мельком подумал: «А где они, Бенци и его друзья? Я ни одного не встретил…» «А пока, Моти, чтобы не скучно было, приводи в порядок свой архив, он нам ещё понадобится. Вот, пожалуйста, твой новенький ноут-бук — мы загрузили сюда твои эскизные наработки. Кроме, конечно же, угишотрии — это отныне засекречено», — ласково, как в былые времена, улыбнулся ему Миней. За почти год отсутствия Моти в Эрании босс почти не изменился, словно кто-то его законсервировал. Моти поёжился и подумал: «А ведь за время отпуска я успел отвыкнуть от жутковатого названия темы, получившей такое странное развитие…» Моти весь рабочий день сидел безвылазно на новом рабочем месте на третьем этаже, практически ни с кем не общаясь. Бенци он со дня возвращения из отпуска не видел, с дочкой на эту тему не разговаривал. Он даже не знал, работают ли Бенци и его друзья на фирме, или уже нет. Тонкий намёк Минея сигнализировал, что Бенци ещё где-то здесь. Краем уха Моти слышал о том, что вскоре после отъезда семьи Блох в Австралию, был без объяснения причин уволен друг Бенци Дорона Гидон Левин.

Говорили, что это как-то связано с фанфароторием. Моти знал его в лицо, так сказать, был знаком с ним на шапочном уровне: «Шалом — Шалом…». Он знал, что Гидон — один из самых талантливых специалистов «Лулиании», автор нескольких оригинальных идей. Впрочем, Миней постарался схоронить их в своём архиве, откупившись от Гидона немалой премией и сделав всё, чтобы об этом в коридорах «Лулиании» не упоминали. Впоследствии Тим использовал идеи Гидона в угишотрии. Естественно, сумма премии Гидона была на порядок ниже того, что тройка фанфаризаторов выручила от реализации его идей.

Бросалось в глаза, что лулианичей-ветеранов, с кем Моти начинал работу на фирме, осталось немного, а те, что остались, не вызывали желания пообщаться накоротке.

С новыми лулианичами и вовсе сходиться не хотелось. Выходил он только во время обеденного перерыва в маленькое кафе на первом этаже да в туалет, даже курить приспособился возле компьютера.

* * *

Прошло ещё какое-то время после выхода Моти на работу.

Утром эранийцы за завтраком услышали широковещательное объявление о том, что в ближайшие недели в рамках идущей полным ходом Великой Реконструкции их любимого Парка, начинается серьёзная подготовка к Большому Музыкальному турниру. За традиционным утренним кофе эранийцы слушали важное сообщение и вспоминали бум, предшествующий Концерту Века, который состоялся в «Цедефошрии» несколько лет назад. Но такой оглушительной рекламно-информационной кампании, где в искусном сумбуре перемешалась Великая Реконструкция Парка с предстоящим Турниром, не знала доселе Арцена. Раньше из многословных публикаций геверет Офелии невозможно было понять, какова связь между Реконструкцией и Турниром, и «что с этого будет иметь простой средний эраниец». Теперь же её публикации, не потеряв в многословии, ненавязчиво внушали эранийцам, что ничего более важного и интересного в Арцене и в мире не происходит — только Великая Реконструкция и грядущий Турнир (или в обратном порядке).

Ещё не была объявлена дата Турнира, а со всех страниц и экранов видные силоноведы и ботлолюбы, а также прочие выдающиеся представители интеллектуалитета Арцены непрерывно обменивались прогнозами результатов Большого музыкального Турнира. Надо ли сомневаться, что все они заранее, ещё до объявления даты проведения Турнира, предсказывали блестящую и сокрушительную победу «Звёздным силоноидам», которые к этому времени незаметно отделились от Ори Мусаки и образовали независимый дуэт. В группу Ори Мусаки по-прежнему входил Виви Гуффи и исполнители на нетрадиционных инструментах попроще, вроде стиральных досок ихних бабушек.

Кроме того, во всех СМИ рекламировалась фотовидео-студия, обслуживающая ведущих кандидатов на Турнир и их поклонников. Там можно было сфотографироваться как рядом с величественным (несмотря на свой небольшой рост), задрапированным в сверкающее белоснежное кимоно-сари, маэстро-создателем звёздного ансамбля Ори Мусаки-сан, или с Виви Гуффи, или на фоне одной из групп исполнителей на стиральных досках ихних бабушек, так и с самими независимыми «Звёздными силоноидами», сахибом Ад-Малеком и синьором Куку Бакбукини (конечно же, речь шла о престижных и дорогостоящих съёмках на фоне их голографических портретов).

Почти каждый день на телеэкранах красовался любимец молодёжи Виви Гуффи. Его шлягер «В ароматной пышной пене» с утра до вечера распевали юные обитатели Эрании-Далет, пытаясь при этом изобразить, как он выпрямляется в ванной во весь свой невысокий рост, как затем поливает себя из душа, а потом выскакивает из ванной.

Даже «Шук Пишпишим» и «Шавшевет» с «Шампаньей» пытались было исполнять вариации на самые популярные песни Виви Гуффи в стиле рэпп под аккомпанемент бабушкиных досок. Но признанный любимец далетариев пригрозил им судом за попытку плагиата, и юные претенденты в кумиры молодёжи, размазывая сопли и слёзы, согласились на компромисс. Так было достигнуто соглашение: каждая группа на Турнир выходит со своей оригинальной программой. Виви, со своей стороны, постарался успокоить своих перепуганных младших друзей и коллег, пообещав им в будущем творческое сотрудничество и всемерное содействие. Покровительница юных талантов геверет Офелия пообещала всем трём молодёжным группам свою поддержку, в которую они должны верить и на которую у них есть все основания рассчитывать. «Тем более у всех у нас есть один опасный конкурент, на борьбу с которым мы и должны бросить все силы, а не растрачивать их на ненужную, вызывающую насмешки внутреннюю, «междусобойную» конкуренцию», — популярно растолковала Офелия и Виви Гуффи, и предводителям всех трёх групп. О всесилии Офелии была наслышана вся Арцена, поэтому юные дарования могли спать спокойно в обнимку со стиральными досками ихних бабушек.

Если о чём и сожалели юные далетарии, так это о том, что бешено популярные пассажи Ад-Малека, а тем более Куку Бакбукини, невозможно воспроизвести голосом.

Было в их звучании нечто невоспроизводимое, космическое и нечеловеческое, над-мелодическое и над-ритмическое — ну, совсем в прогрессивном и современном духе…

Не было в силонокулле «надоевшего занудства традиционных мелодий, от которых скулы современного, цивилизованного человека должна, просто обязана, сводить зевота!» — так страстно вещала со страниц своих читаемых и почитаемых колонок, а также в своей высоко-рейтинговой пятничной программе Офелия. При этом она ни в одной своей статье не упускала возможности обрушить залпы уничтожающей критики «на опасных халтурщиков «Хайханим» с их агрессивным шофаром». В преддверии Турнира Офелия считала своим священным долгом в каждом номере посвящать хотя бы абзац-другой, но чаще — целую страницу антишофарной тематике. Ни дня без очередной душераздирающей подробности о вредной сущности шофара, инструмента звуковой агрессии и назойливого проникновения в подсознание даже современного и прогрессивного слушателя, не говоря уж о замшелых меиричах-фанатиках, которых недавно, в духе политкорректности, стали называть фиолетовыми.

«Их невосприимчивость к прогрессу — результат влияния на их психику с раннего детства инструмента звуковой агрессии», — непрестанно повторяла эту мысль в той или иной форме Офелия, впечатывая её в подсознание простого эранийца.

Откуда ни возьмись, пошли потоки писем читателей, факсов и звонков на радио и телевидение с требованием «ни под каким видом не допускать, а лучше — вообще запретить использование шофара на Большом музыкальном Турнире». Об этой взволнованной реакции эранийской общественности на её предостережения Офелия аккуратно сообщала читателям в каждой своей корреспонденции, не забывая процитировать самые острые фразы и указать количество полученных гневных посланий.

Ренана ничего не придумала: местная эранийская газета и вправду поменяла название и называлась теперь «Silonocool-News». Её издание находилось под патронажем руководимого Офелией информационного агентства «OFEL–INFO». (Общественности не полагалось знать, что само это агенство находилось под патронажем всё той же таинственной организации Доберман).

Со всех экранов и страниц гремело:

«Музыкальный турнир!» «Спешите! Спешите! Спешите!» «Скажите своё слово!» «Что угаснет, а что засияет?! За силу и мощь голосуя, решаешь!» «Пусть победит на турнире тот, кто нам космоса силу и мощь несёт!» «Новое пробьёт себе дорогу — старое угаснет без следа!» «Силу и мощь выбираешь — на вкус всех-всех-всех влияешь!» «Сыграем на кнопках войтеромата пассажи новейшей струи!» «Ещё немного — и весь мир увидит, как наша струя подобающей цветовой гаммы вливается во всемирную струю!» — и прочее тому подобное.

Эранийцы сначала никак не могли понять, что это за зверь такой — войтеромат, о котором первым сообщила газета «Silonocool-News». Следом присоединились и центральные СМИ Арцены. Ясное дело, откликаясь на потоки вопросов любознательных читателей, этому загадочному слову нашла достойное — и пусть слишком туманное, зато влекущее, как ребус! — толкование геверет Офелия в очередной своей статье.

Искусно наведя ретушь на подробности, она рассказала, что в «Лулиании» — специально к Большому музыкальному Турниру! — группа талантливых специалистов разработала индивидуальный автоматизированный голосователь, то есть систему для получения самых точных и беспристрастных результатов голосования на Турнире.

«Панель современного дизайна, на которой живописно расположены кнопки, число которых соответствует числу коллективов, принимающих участие в Турнире. Это устройство получило название войтеромат, он же индивидуальный автоматизированный голосователь, — объяснила эранийцам геверет Офелия. — Мощная, умная система, именуемая войтероматом, позволяет получить точные результаты голосования и напрочь заблокирует возможность фальсификации данных, которой могут попробовать заняться отдельные субъекты, погрязшие в своих отсталых вкусах и пристрастиях.

Более того, результаты голосования, полученные посредством войтеромата, будут столь убедительны и красноречивы, что это исключит даже мысль о том, что, к примеру, так называемая мелодическая музыка всё ещё пользуется любовью большинства. Не может такого быть, чтобы большинство эранийцев до сих пор не прониклись идеями силонокулла и новейшей струи подобающей цветовой гаммы! Этого просто не может быть, потому что более этого не может быть никогда! И это нам с вами скоро докажет войтеромат!»

* * *

Нет нужды говорить, с каким восторгом близнецы Блох во время возобновившихся после Австралии, но ставших гораздо более редкими семейных обедов скандировали статьи Офелии. С особым смаком мальчишки по делу, а чаще не по делу, повторяли странное словечко ктивтимон. Впрочем, Моти живо смекнул, что это сленговое название войтеромата, о котором эранийцам все уши прожужжала Офелия.

Как-то раз оба вышли к столу, прижав к ушам новенькие, странной формы и расцветки та-фоны и ведя умственную беседу. Ширли молча косилась на их странные приборы — её заинтересовал их дизайн. Оба прибора оказались несколько крупнее та-фона, который им в Австралии подарили бабушка Дина и дедушка Мики. У них была такая же изящно изогнутая форма (может, именно поэтому они не казались громоздкими) — и похожее конструктивное решение. Самое главное отличие от австралийских приборов: в процессе разговора экранчик аппарата испускал непрестанно меняющееся сияние — от нежно-болотного до пыльно-молочного и обратно.

Близнецы, приближаясь к столу и усаживаясь рядом, одновременно закончили беседу, из чего Моти сделал вывод, что это была виртуальная беседа за круглым столом, и что их новенькие аппараты обладали такой функцией. Он только спросил себя, кто же это сделал его мальчикам такие дорогие подарки: ведь ему этот наворот после Австралии не совсем по карману. А они между тем, как по команде, одинаковым движением аккуратно вдвинули экранчик в специальный паз в блоке клавиатуры, запихнули их во внутренний карман и с торжествующей иронией окинули беглым взором родителей и сестру. Ширли уставилась в стол, стараясь не подавать виду, что и она бы не отказалась от подобной крутой новинки. Моти заметил её плохо скрываемый интерес и подмигнул ей ободряюще. Рути хотела задать мальчишкам вопрос, но, взглянув на их лица, сигнализирующие о предостережении от неуместного интереса, и, пробормотав какие-то слова на тему обеда, поспешила скрыться на кухне.

После первого блюда Гай попытался начать разговор: «Daddy, а ты знаешь, почему эту систему иногда называют войтеромат, а иногда ктивтимон? А-а? Не знаешь? А мы с Галем — знаем!» Но тут Галь весьма чувствительно сунул ему кулаком в бок, и Гай, скривившись от боли, поперхнулся. Моти, не глядя на сыновей, обронил: «Не иначе, ваш любимый Туми… э-э-э… простите! — Тимми… к этому отношение имеет.

Хотелось бы знать, у кого он на сей раз идею спёр?» — «Ты, dad, осторожнее про Тимми! — свирепо посмотрел на него Галь. — Ведь так можно и за клевету схлопотать! Кстати, ты знаешь, что он нам обоим уже подарил по стиральной доске ихних бабушек?» — «Ну, знаю… А что?..» — «А ничего!.. Правда, нам бы хотелось по силонофону…» Рути выскочила на кухню, оттуда раздался её голос: «Моти, отнеси им на стол второе и десерт, а я уж тут доем… Доченька, иди ко мне!» Ширли встала, бросив отцу: «Папа, сиди, я принесу», — удалилась на кухню, быстренько подала второе и десерт, после чего ушла за матерью следом на кухню, кутаясь в огромную шаль — она всё ещё не пришла в норму. Так окончился последний семейный обед в семействе Моти и Рути Блох.

* * *

Назавтра Моти после работы пришёл в комнату дочери и с улыбкой вытащил из-за спины и вручил ей новенький та-фон темно-синего оттенка. По дизайну он был почти такой же, как они вчера видели у близнецов, но игры оттенков при разговоре не получалось, кроме того, не было многих функций, которые были в та-фонах братьев.

«Прости, доченька, я не знаю, где они достали такие навороченные и, наверняка дорогущие. Пока что пусть у тебя будет такой!» — «Ну, что ты, папочка! Спасибо!

Он же выполняет массу новых функций! Вот и отлично! Спасибо, папуль! И как ты угадал моё желание!» — и девочка нежно поцеловала отца в щёку. — «Ну, я же видел, как ты на их приборы смотрела! — и Моти грустно улыбнулся дочке, выходя из комнаты. — Только выздоравливай скорее…»

ОФЕЛЬ-ШОУ с близнецами Блох

В эти недели, полные нервного, возбуждённого ожидания, уже ни одно ОФЕЛЬ-ШОУ не обходилось без интервью, так или иначе связанных с тематикой предстоящего Турнира. Поистине неутомимая Офелия Тишкер была мастером своего дела!

Встрепенулся Зяма Ликуктус, и желая, и боясь, что его снова, по случаю такой серьёзной подготовки к Турниру, вытащат на ОФЕЛЬ-ШОУ — на допрос с пристрастием, а то и публично высекут за то, что так и не удосужился привести свой волосяной покров в соответствие с нарождающимися и набирающими силу традициями струи подобающей цветовой гаммы. Ему казалось, что он смог бы не хуже, а может, гораздо лучше, чем в первый раз, растолковать зрителям позицию стремящихся к прогрессу носителей кипы, пусть пока и не столь многочисленных среди обитателей Меирии. Но его ожидания, смешанные с опасениями, были напрасны. Где-то там наверху его решили не трогать: скорее всего, его позицию не сочли хоть сколько-нибудь представляющей общественный интерес.

В этот раз Офелия (по рекомендации своего друга Тимми) приготовила зрителям другую конфетку — интервью с юными близнецами, каратистами, культуристами, к тому же страстными пропагандистами силонокулла и струи подобающей цветовой гаммы.

В этот пятничный вечер эранийцы в нетерпеливом предвкушении, без отрыва от стакана и дивана, устроились в своих салонах перед любимыми ящиками, дабы насладиться очередной творческой находкой Офелии — анонсированным интервью с близнецами Галем и Гаем Блох. Поскольку это ОФЕЛЬ-ШОУ, как всегда, выпало на пятничный вечер, его не смогли посмотреть Дороны, как, впрочем, и их друзья и соседи. Но, собственно, программа ОФЕЛЬ-ШОУ для них не предназначалась по определению. Музыкальное оформление передачи было, по обыкновению, подобрано со вкусом и со смыслом: речи близнецов искусно перемежались самыми острыми антиклерикальными куплетами кумира далетариев Виви Гуффи, на сей раз — ещё и в сопровождении самых тихих пассажей силонофона, изысканный диссонанс которых вошёл в последнее время в музыкальную моду.

Конечно же, Блохи-старшие в урочный час расположились перед экраном телевизора в просторном и уютном своём салоне. Моти словно чувствовал, что эта передача для него явится сильным ударом, и ему захотелось хотя бы молчаливой поддержки дочери.

Ширли предлагала ему сделать запись, думая, что в будний день посмотреть её не будет таким уж страшным грехом. Но Моти было просто необходимо в эти минуты чувствовать рядом молчаливую поддержку своей маленькой Бубале… («Однако, она давно уже не маленькая: подросла в Австралии…» — частенько думал Моти при взгляде на её побледневшее за время болезни личико.) Рути кликнула Ширли, на что девочка ответила из своей комнаты: «Ну, мам, ведь уже суббота началась! Я и свечи зажгла…» — «Неужели, ради того, чтобы на братьев посмотреть, не можешь немножко нарушить? Когда ещё такое увидишь! Давно ли ты начала так уж строго соблюдать? Ну, мы с папой тебя просим!» — «У меня горло болит и голова тяжёлая…» — «А ты перевяжи горлышко, сладкая моя, тут на диване приляжешь! Я тебе тёпленького приготовлю… Да не забудь принять лекарство… Мама с папой тебе плохого не желают. Сделай же это ради нас! Нам так тоскливо без тебя… Ведь не ты, мы включили, так что нестрашно». — «Ну-у, мам, почему ты меня заставляешь нарушать?..» — и девочка, опустив голову, спустилась в салон, села в уголок дивана, исподлобья глянула в экран и тут же отвернулась. Рути посмотрела на дочь, пододвинулась к ней, погладила её и пробормотала: «Ничего страшного не случится, если ты только сегодня посмотришь.

Последний раз, я тебе обещаю. Больше ни разу не попрошу…» Ширли случайно бросила взор на отца и увидела умоляющий взгляд его потухших чёрных глаз. С обвязанным горлом и закутавшись в тёплую шаль, она уселась рядом с мамой, злясь на себя — и не в силах отказать родителям, да и, честно говоря, превозмочь любопытство.

А посмотреть было, на что! Сначала под звуки уже упоминавшегося шлягера группы «Шавшевет» и под аккомпанемент модернизированных стиральных досок ихних бабушек из глубины экрана, заполненного колышущимся то желтовато-молочным, то зеленовато-ядовитым туманом, медленно выплыла великолепная затейливо закрученная морская ракушка.

Затем, под то же сопровождение, закрутилась-завертелась красочная до ряби в глазах реклама та-фонов новой конструкции с бесконечно-широкими возможностями.

Наконец, на экране сквозь всё тот же туман желтовато-молочного цвета прорезалась маленькая, уютная студия Офелии, обставленная в соответствии с требованиями, предъявляемыми к современному интимно-деловому интерьеру.

Моти и Рути затаили дыхание. И вот он, торжественный момент: за круглым столом напротив Офелии Тишкер в глубоких плетёных креслах в нарочито расслабленных, до неестественной напряжённости, позах сидят их мощные и уверенные в себе мальчики.

Близнецы-каратисты предстали в самом сногсшибательном прикиде, какой только могли придумать, дабы подчеркнуть свои яркие индивидуальности. Тим уговорил их выставить напоказ косы и локоны, предрекая, что после ОФЕЛЬ-ШОУ с их подачи австралийская изысканная мода завоюет и Арцену. Офелия была ярко и умело накрашена, её волосы переливались под ослепительно мигающими софитами зыбучей гаммой зеленовато-желтоватых тонов, подвижное тело плотно обтягивало мини-платьице супермодного цвета зыбучей трясины, насмешливо блестели ядовито-изумрудные ледышки глаз.

Родители от волнения поначалу не особо вникали, что спрашивала мальчиков Офелия, что они ей отвечали. Они просто жадно и взволнованно пожирали глазами сыновей.

Со смешанными чувствами, в которых преобладала всё-таки гордость, Моти и Рути думали о том, что сейчас на их мальчиков, несмотря на чудачества в одежде и причёске, красивых и мужественно обаятельных, со сверкающими сталью глазами, смотрит вся Арцена. Были забыты все грубости, которые они себе позволяли в последние годы. Рути с некоторым смущением поглядывала на пышную, перекинутую через плечо косу Галя цвета спелого банана. У Гая по широким плечам были нарочито небрежно рассыпаны лохматые, кудрявые, блестящие пряди того же красивого оттенка. Снова на лица вернулись многочисленные колечки и шарики, которые они сняли в самом начале пребывания в Австралии, и они нежно позванивали при малейшем движении мальчишеских голов. В самый разгар передачи близнецам показалось, что это классно выглядит, и они принялись встряхивать головой по делу и не по делу. Каждый раз, видя, как они мотают и трясут головой, Рути не находила себе места. Моти всех этих нюансов словно бы не замечал. Ему только удалось про себя отметить, что, как с раннего детства повелось, больше говорит Галь, а Гай только поддакивает, привычно пребывая в психологической тени своего более активного и мощного близнеца.

Естественно, Моти и Рути не заметили, что на заднем плане, между многочисленными, искусно имитирующими плавающие среди вьющихся струй болотной водицы ракушки, аритмично, подобно дыханию астматика, колышущимися полупрозрачными белесовато-болотного цвета занавесками, маячил серым расплывчатым пятном Тим Пительман. Только Ширли удивлённо бросила: «А что там делает Тумбель?» — «Кто, доченька?» — машинально спросила Рути, напряжённо вглядываясь в экран. — «Я же говорю — Тумбель!

Придурок…» — раздражённо ответила дочь, прищурившись, вглядываясь в экран, ёжась, рассеянно поглаживая завязанное горло и плотнее закутываясь в бездонную шаль. Моти поперхнулся горячим чаем и гулко закашлялся. Лицо его покраснело, он отставил чашку, сердито глянул на дочь и сквозь кашель закричал: «Тебе померещилось!.. Нету там никакого Пительмана! Нет и быть не может! И что это за слова — придурок! Ты бы на братьев лучше смотрела! Когда такое увидишь!» — «Ну, нету, нету там Тима, дорогой! Успокойся! А ты, Ширли, прекрати и не смей грубить!

Лучше дай нам послушать, что наши мальчики говорят! Ты что, не понимаешь? — их Офелия на такое интервью пригласила! Это для папы такая честь!» При этих словах своей наивной жены Моти с горечью глянул на неё, а потом на дочь: они всё ещё полагают, что Моти Блох — главный специалист «Лулиании», а он, после возвращения из отпуска, даже сам не знает, кто он теперь есть… «Хорошо, хорошо, не буду…

Папочка, прости…» — затараторила девочка. Но, глянув на экран, снова за спиной Тишкер увидела, уже более явственно, крупное лицо ненавистного с детства увальня и чуть слышно пробормотала: — А всё-таки она вертится…» Моти снова вгляделся в экран и вдруг заговорил, медленно, как бы через силу, выговаривая каждое слово: «Могли бы или меня, или маму хотя бы известить!.. Но Пительман?! Ты что, дочь! Этого просто не может быть!» — и, неожиданно для Ширли и Рути, Моти стукнул кулаком по столу. Ширли вздрогнула, закусила губу и покраснела: «Папа, прости, я не хотела тебя обидеть… Я не знала… Я ничего не знала и не знаю…» — «Ну, не знаешь, так помолчи… Да и… Шла бы ты лучше к себе…» — проворчал уже тоном ниже Моти, отвернувшись. Ему не хотелось больше об этом говорить. Он не мог отделаться от мучительного чувства неловкости, смешанного с виной перед дочкой: она-то в чём виновата!.. Но Ширли уже сама не хотела уходить: ей стало интересно, что же будет дальше. Она поглубже уселась в уголке дивана, съёжилась, ещё плотнее закутавшись в шаль и исподлобья поглядывая на экран.

А с экрана пронзительно звенел известный всей Эрании насмешливый голосок Офелии (Моти вдруг почудилось, что и к её голосу примешиваются фанфары Арпадофеля): «Наших зрителей интересует, какого вы, наши юные друзья, мнения о прочих течениях в музыке? Ведь ни для кого не секрет… — парни напряглись так, что на лбу вздулись жилы, — что до сих пор среди определённых слоёв общества непомерной популярностью пользуется слишком серьёзная и по сути лишённая современного космического динамизма классическая музыка, джаз, рок и тому подобная лёгкая музыка. Мюзиклы пользуются совершенно незаслуженной популярностью! Даже фанатичная кучка, называющая себя ансам-бе-бе-лем «Тацлилим»… или… как-их-там, что орудовала на Лужайке «Цлилей Рина», свои шаманские действа тщилась облечь в форму мюзиклов, у них это выглядело особенно нелепо и дико. Хорошо, что сейчас эта Лужайка не существует!» Рути вполголоса обронила: «Не может не укусить!» Пронзительный голосок выплёскивался с экрана и колыхался по салону: «А впрочем, о кругах, среди которых популярны и пользуются любовью так называемые клейзмерская музыка и хасидский рок, можно не упоминать: их… э-э-э… не побоюсь этого слова! — агрессивная фанатичность и отсталость известны всей Арцене. Итак?» — и Офелия с преувеличенным интересом пристально и проникновенно взглянула на Галя неожиданно жаркими глазами. Парень вскинул голову, смерил Офелию незнакомым матери и испугавшим её особым мужским взглядом. Правда, он тут же смутился, заёрзал, как видно, вспомнив, что сидит в студии, и на него смотрит вся Арцена. Он заговорил странным петушиным голосом: «Да, вы правы: о фиолетовых фанатиках не стоило бы говорить. Да, не стоило бы!.. Если бы они не пытались всеми возможными — и, скажем прямо, недостойными! — способами втянуть в область своего псевдоискусства некоторых неустойчивых элитариев. Что до классики, джаза и прочего, упомянутого вами, столь же уныло-немощного, то… Мы никогда не сомневались, что новое и прогрессивное неминуемо пробьёт себе дорогу. Так было, так есть и так будет!!! Даже рок-музыке, в том числе и некогда любимому нами hard-rock-у, придётся потесниться! Даже это для нас, современных молодых элитариев, так сказать, далетариев… э-э-э… уже слабо и пресно! Наше сегодня — это силонокулл, сила и мощь, над-мелодичность и над-ритмичность, всеобъёмлющий космос и всепланетность!» Парень многозначительно помолчал и тут же выдал, повысив голос и глядя поверх объектива камеры: «Мы недавно вернулись из Австралии. Хочу, чтобы все знали: там, как и во всех странах прогрессивного Запада, никто уже давно не слушает ни классики, ни джаза, ни…» Ширли украдкой глянула на отца: горестное недоумение красными пятнами медленно покрывало его красивое, но сильно постаревшее лицо, рот полуоткрыт. Рути гневно вскинула руки:

«Что он несёт?! Как раз наоборот: силонокулл там считают причудой больного мозга кучки маргиналов!» И тут с экрана, словно бы глядя матери прямо в глаза и дополняя слова брата, вступил Гай: «А что до так называемой музыки мракобесов, то там её вообще терпеть не могут, там это почти под запретом! — и прежде всего мерзкое и агрессивное шаманство, называемое хасидским роком. А особенно, разумеется, — шофар: использование его почти приравнено к уголовному преступлению, чуть ли не наравне с покушением на убийство. По сути, так оно и есть: исполнение так называемых мэ-мэ-лодий в сопровождении шофара — не что иное, как медленное убивание тех, кто слушает звуки этого ужасающего рога. К сожалению, мы с братом не захватили газеты, где были описаны многочисленные исследования известных австралийских медиков, психологов и прочих специалистов… — Гай частил таким тоном, что становилось ясно: он повторяет заученные наизусть чужие слова, — …об исключительно вредном воздействии звуков шофара на человеческий организм.

Неплохо бы и у нас в Арцене пойти по пути прогрессивных демократических стран.

Мы уверены, что наши медики и психологи проведут аналогичные исследования и обнародуют их результаты. Медлить ни в коем случае нельзя!» При этих словах мальчишки, произносимых, почти выкрикиваемых возбуждённым ломким голосом, Офелия поощрительно кивала головой и взглядом как бы призывала зрителей прислушаться к тому, «что говорит невинное дитя». А «невинное дитя» продолжало декламировать: «Поэтому мы призываем всех наших сограждан: выбирайте музыку наиновейшей струи подобающей цветовой гаммы, выбирайте силонокулл! Несомненно, у нас имеется ещё пара-тройка коллективов несколько иных, приближенных к традиционным, направлений, которые следует поддержать. Например, любимый певец молодых элитариев Виви Гуффи. Хочу немножко упомянуть о созданных в недрах нашей Эрании-Далет молодёжных ансамблях «Шук Пишпишим», «Шавшевет» и «Шампанья», исполняющих в стиле далетарного рэппа песни протеста против гнусного преследования нашей любимой звезды прессы геверет Офелии Тишкер!» Офелия бросила гордый, и вместе с тем подчёркнуто-смущённый взгляд на мальчика, затем с экрана на зрителей.

Инициативу привычно захватил Галь: «Голосуя — вы влияете! Вам в помощь система, в которую входит индивидуальный автоматизированный голосователь войтеромат. Эта система впервые будет опробована на Турнире». Гай подхватил (Моти показалось, что Офелия подала ему едва уловимый знак): «Это гениальное изобретение нашего доброго друга Тимми Пительмана, который столько сделал для нашего с братом культурного, интеллектуального и физического развития! Поистине, этот человек с самого раннего детства был нам, как второй отец!» — и Гай, преданно заглядывая в глаза Офелии, неопределённо повёл рукой, указывая куда-то за спину. Моти застыл на месте, и его лицо пошло уже огненными пятнами гнева, смешанного со стыдом и горечью. Рути показалось, что в уголках глаз у мужа закипают крохотные слезинки.

Она деликатно отвернулась и постаралась отвлечь Ширли от взгляда на отца. Моти резко вскочил и вышел из салона. Это избавило его от ещё одного шокирующего зрелища.

Как видно, сидя в душной студии, близнецы вспотели. И тут Рути с ужасом увидела, что на рубашках, которые обычно выглядели расписанными сплетёнными в японские или китайские иероглифы травинками, проступили такие рисунки, что Рути охнула и медленно осела на пол. Ширли покраснела, крепко зажмурила глаза и только услышала, как мать потрясённо бормочет: «Откуда у них эти рубашки?..» Гай не успел договорить, как пространство студии начало погружаться в постепенно густеющий туман всех оттенков болотно-жёлтого. В нём расплывались и дробились, мерцая, торжествующе ухмыляющиеся лица близнецов и Офелии. И снова Ширли увидела, что меж драпировками мелькнула и тут же растаяла мешкообразная фигура и осенённая сверкающей лысиной толстощёкая рожа Пительмана. Впрочем, после слов и жеста Гая уже не было сомнений: Пительман в студии так же реален, как она в салоне своего дома перед телевизором.

По всему экрану на фоне густеющего молочного тумана заплясали, скручиваясь и раскручиваясь, спиральки того же супермодного оттенка, завыли, завинчиваясь то вверх, то вниз, силонокулл-пассажи. Ширли заткнула уши, вскочила со своего места и быстрыми шагами, чуть не бегом, направилась наверх, к себе в комнату.

Моти с самым мрачным лицом вернулся в салон. От ОФЕЛЬ-ШОУ, где перед всей Арценой выступали его мальчики, осталось гадостное и постыдное ощущение. К тому же внезапно заболело сердце, а он не знал, что с этим делать. Чего стоят эти байки о якобы музыкальных предпочтениях в Австралии! Но на всю Арцену назвать Тима Пительмана своим вторым отцом! — этого Моти и Рути перенести никак не могли.

* * *

После «ОФЕЛЬ-ШОУ с близнецами» герои передачи на какое-то время притихли.

Родители несколько раз пытались спросить у них, что за ненаучно-фантастическую историю поведали они на всю Арцену из студии про культурную жизнь Австралии, и — сколько, они считают, у них отцов? Но Галь решительно и резко пресекал все эти разговоры, в чём ему активно содействовал брат-близнец, и родителям, в конце концов, ничего не оставалось, как с горечью ретироваться.

На какое-то время в доме наступила относительная тишина, даже диски и кассеты силонокулла стали звучать значительно реже. А впрочем, близнецы редко бывали дома. Это и беспокоило, и в то же время радовало Моти: меньше скандалов и споров…

И они с Рути не знали, чего больше в их сердцах — беспокойства за сыновей, или радости, что в доме стало потише и поспокойней.

Великая Реконструкция и Скульптура Века

Великая Реконструкция медленно, но верно выбиралась из тени на яркий свет, под ослепительные прожектора эранийских и арценских СМИ. А между тем эранийцы в каждодневной суете почти не реагировали на ощутимые, хотя и неспешные, изменения, которые исподволь, подобно лёгкому подземному гулу, предваряющему извержение вулкана, накатывались на Парк и на их город, а оттуда расползались по всей Арцене.

Выражение «закон окривевшего кольца», небрежно брошенное Моти, очень понравилось боссам — они приняли его на вооружение в качестве второго по значению термина.

Часто (по делу и не очень) цитируя этот термин, Офелия без труда внушила читателям, что этот важнейший закон открыли Тимми Пительман и таинственный Главный фанфаролог. Огласить имя последнего для широких масс ещё не пришла пора, зато пришла пора это звание и сопутствующие терминологические изыски сделать народным достоянием. Народу предлагалось запомнить само название великого «закона окривевшего кольца», коему отныне будет подчиняться жизнь в Арцене. Глубинную суть этого хитрого закона средним эранийцам знать, конечно же, было ни к чему, да они и не стремились к этому.

Бесконечно-Великий Забор производил грандиозно-загадочное впечатление. Казалось, он целиком отлит из таинственно мерцающего, словно экран телевизора или компьютера, матового материала; верхняя его кромка, мерцая, уносилась куда-то высоко в небо. Приближаться к Забору ближе, чем на 2 метра, категорически не рекомендовалось. На всякий случай были приняты надёжные меры, чтобы ни у кого даже соблазна такого не возникло. И действительно — не возникало!

Натурально, происходящее внутри зоны, охваченной окривевшим кольцом, через Забор увидеть было невозможно. Только и просачивались оттуда таинственные, неописуемые звуки, чаще напоминающие над-мелодичное громыхание ботлофона, реже — вкрадчивые пассажи силонофона. Если бы кому-нибудь пришло в голову прогуляться возле Забора тёмной безлунной ночью, он смог бы уловить, что внутри окривевшего кольца время от времени ослепительно вспыхивает белое сияние, прорезающее глухую кромешную тьму ярчайшей вспышкой, мерцающей в нервно-синкопическом ритме… Затем… медленное, сонно моргающее угасание…

Пробегающие дни складывались в недели, а недели — в месяцы…

С приближением лета неожиданно выяснилось, что в зону, охваченную Забором, попали не только многочисленные любимые эранийцами Лужайки, но и длинная полоса пляжей, радость эранийских купальщиков. Лишь популярная у элитариев «Цедефошрия» с её дорогими дискотеками, ресторанами и пляжами, а главное — с ракушкой, — продолжала функционировать в привычном режиме, а то и гораздо интенсивней.

Молодёжь Эрании-Бет и Эрании-Вав неожиданно обнаружила, что недавно открытые и успевшие полюбиться им «Романтические гроты», приютившиеся под боком у «Цедефошрии», кто-то плотно охватил двойным окривевшим кольцом из тупо мерцающего материала глухого асфальтового оттенка. Случайно забредшего в это место охватывало тягостное ощущение, словно перед ним распахнулась абсолютно чёрная дыра.

Бедолага тут же спешил покинуть это совсем недавно магнетическое местечко, а ему вслед неслись жутковатые словно бы всасывающие звуки…

Так от всего большого и красивого Парка осталась в доступе только элитарная «Цедефошрия», а для масс-культуры, конечно же, Забор. Но потребность в культурном досуге, тем более для молодёжи, никуда не девалась. Поэтому средние эранийцы, завсегдатаи паба «У Одеда», с немалыми трудами скопив требуемую сумму, раз в кои-то веки решались побаловать семью посещением «Цедефошрии». Не оставлять же возлюбленных чад совсем без развлечений и утех… А то ещё — неровен час! — прямиком от Забора их занесёт от скуки в «Романтические гроты» (пользующиеся у эранийцев определённой репутацией)! Как ведётся, любящим родителям было невдомёк, что дорожку туда их детки успели изучить вдоль и поперёк, да только нынче она оказалась почему-то запечатана.

Все знали: «комиссары защиты прав ребёнка на счастливое детство» не дремлют и могут, неровён час, придраться. Лишать своего ребёнка культурных развлечений???

Жалеть на это денег??! Нет, вы плохо знаете чадолюбие среднего эранийца и воспитательные приёмы «комиссаров»…

* * *

Казалось бы, в ходе Великой Реконструкции Парк должен был утратить свою привлекательность, как это обычно происходит во время любых ремонтных работ, тем более такого грандиозного масштаба. Но этого не случилось. Не влекли и не манили поглощённые Забором любимые Лужайки, канули в чёрную дыру бешено популярные у элитарной молодёжи «Романтические гроты» — зато Забор, превратившийся в своеобразное окно в мир современной масс-культуры, неожиданно оказался мощным магнитом.

Было на что посмотреть!.. Тут и непрекращающаяся виртуальная ярмарка вдоль всего забора, и виртуальные же цирковые и прочие представления.

* * *

Однажды утром эранийцам за завтраком был преподнесён очередной анонс: вечером на центральной Парковой площади состоится презентация Скульптуры Века, изваянной великим эранийским художником адоном Довом Бар-Зеэвувом. Анонс по традиции сопровождался изысканно диссонирующей перекличкой пассажей силонофона и ботлофона. Время от времени с электронным блеяньем плавно вступала гигантская гребёнка группы «Петек Лаван», исполняя новую бодрячески-похоронную аранжировку какой-нибудь задорной детской песенки. Ни слова о том, что это за скульптура, в анонсе сказано не было, и это только усиливало ажиотаж вокруг мероприятия.

В объявленный час к главной площади перед Забором, у бывшего входа в Парк, начали стекаться эранийские массы. На нарочито грубо сколоченном подиуме возвышалось нечто, заботливо и надёжно укутанное множеством старых одеял и даже спортивных матов. Верхняя половина Забора светилась, подобно экрану телевизора, который зачем-то включили задолго до начала передачи. Наконец, очевидно, кто-то внутри сообразил, что публике, конечно же, не вредно некоторое напряжение — но и меру надо знать!.. Поэтому там замелькали клипы, которые, по мнению культ-советников рош-ирия Эрании, должны были эранийским массам прийтись по вкусу. В первую очередь, искросыпительная новинка: новые акробатические трюки бешено популярного овечьего цирка — дрессированные овцы выступают под одну гребёнку «Петек Лаван».

Число участников группы неожиданно оказалось гораздо больше традиционных четырёх, причём это число с каждой новой композицией увеличивалось в геометрической прогрессии, неизменно оставаясь кратным четырём. Головы исполнителей, как и выражение их лиц, трогательно следовали бараньим мотивам, композиции звучали на фоне аритмичного электронного блеяния, что должно было, по замыслу продюсеров, отменно развлечь томящуюся в ожидании презентации публику.

В дальнейшем оказалось, что эффект этого клипа непредсказуемо превзошёл все ожидания: в моду у далетариев вошли стрижки под барашка, дополнив и пёстрые петушиные гребни, и пёстрых же ёжиков, и даже толстые косы у парней. Эти стрижки под барашка так и назвали «Петек Лаван». Даже колечки, уже несколько лет украшавшие уши, ноздри и щёки далетариев, незаметно сменили маленькие колокольчики.

Громко разрекламированное мероприятие почему-то не начиналось. Публике успели основательно надоесть детские песенки, аранжированные под похоронные марши, в исполнении мельтешащих стад размножившихся «Петеков», под синкопическое электронное блеяние позванивающих колокольцами.

В этот критический момент прозвучали торжественно-звонкие зазывные фанфары!..

Поглотив все прочие изображения, по Забору замерцали таинственно манящие глубины, то ли морские, то ли небесные, то ли лабиринты загадочных пещер, где запрятаны древние-древние клады. Ненавязчиво бормотал далетарный рэпп в исполнении объявленных всенародно-любимыми молодёжных групп. Из виртуальных лабиринтов таинственных пещер выпрыгивали виртуальные же изображения гибких и юрких юнцов.

К радостному удивлению публики, и их головы уподобились то ли козьим, то ли бараньим, а лица ещё гуще, чем у «Петеков», были увешаны колокольчиками, которые тихо, но пронзительно позванивали с каждым встряхиванием головы. Пока все взоры были направлены на представление, разыгрываемое на Заборе, вокруг закрытой от взоров публики скульптуры расставили полукругом кресла Арпадофеля, переливающиеся молочно-золотистыми тонами. В центре, рядом со скульптурой, водрузили самое большое кресло Арпадофеля. Оно переливалось и меняло тон — от молочно-золотистого до изменчивой гаммы зыбучих трясин.

В кресле восседал герой презентации, скульптор Дов Бар-Зеэвув. Он горделиво улыбался, вертя круглой головой во все стороны. На подиуме возник в величественной и скромной позе Миней Мезимотес, и публика мгновенно затихла и уставилась на глухо зачехлённую скульптуру, перед которой он стоял. За считанные секунды виртуальный Мезимотес был растиражирован по всей поверхности Забора, чтобы его могли видеть и слышать все почтившие мероприятие.

Мезимотес знакомым элегантным жестом сбил воображаемую пылинку с рукава и заговорил. Его речь оказалась почти клоном всех его предыдущих речей. Почему-то он ни слова не говорил о скульптуре, на презентацию которой собрался народ, вместо чего, к удивлению публики, долго цитировал целые абзацы из статей Офелии, по нескольку раз повторяя одни и те же цитаты. Он говорил о вреде для психического здоровья звукового наркотика шофара и о вредительской сущности злостных фанатиков с шофарами. Вывалился и замаячил рядом с Минеем Тим Пительман и ни к селу, ни к городу вставил: «Но это, как показали последние исследования мистера Клима Мазикина, не относится к фаготу! Особенно к электронному фаготу!» Мезимотес ласково кивнул и наконец-то резко перешёл к скульптуре и её творцу: «Наш великий художник эпохи Силонокулла адон Дов Бар-Зеэвув создал гениальное творение, достойное нашей поистине великой эпохи. Это — Фонтан Как-У-Всехного Согласия! — наконец-то, было вслух оглашено название туманно анонсируемого творения эпохи. — Как вы знаете, скоро в Эрании состоится Большой музыкальный Турнир, где народ Арцены скажет своё слово и выберет самые прогрессивные течения нашей музыкальной культуры! На этом голосовании мы впервые в мире применим автоматизированный голосователь, называемый войтеромат, который продемонстрирует наше единодушие, замешанное на свободе самовыражения и плюрализме. Этому грядущему результату Турнира и посвящено новое творение известного художника Дова Бар-Зеэвува. Но не буду более держать вас в нетерпеливом ожидании!.. Итак…» — усиленным до громовых раскатов голосом воскликнул Миней.

С этими словами над площадью перед бывшим входом в Парк пронёсся сильный ветер и прозвучал негромкий, проникновенный пассаж силонофона. Одеяла и спортивные маты, издав удивительную трель каскада шлепков, обрушились вниз, и взору изумлённой общественности предстало нечто!.. Это действительно был фонтан, изваянный в образе, ярко символизирующем нерушимую связь живого и неживого в природе. Перед зрителями предстала затейливая многовитковая ракушка. При более пристальном рассмотрении эта ракушка хитрым манером переливалась в гигантское ослиное копыто, установленное наклонно, как если бы его обладатель нёсся лихой рысью. Это позволило сопрячь его с упомянутой ракушкой, которая, в свою очередь, вписывалась в окривевшее кольцо. Самые маленькие завитки этой сложной формы были до краёв заполнены свежим навозом. Вздымающиеся и ниспадающие струи фонтана ритмично увлажняли заполненные навозом завитки.

Тинэйджеры из Эрании-Бет тут же начали демонстративно крутить носами: «Ну, и амбрэ!» — «Ну, не скажите! Струи этого фонтана — понимаете? — струи! — отнюдь не вода… А что-то вроде одеколона, или туалетной воды…» — «Вот именно — туалетной! Хорошо ещё, если из бачка!» Встал во весь рост великий художник Дов Бар-Зеэвув. Его вдохновенный, как циркулем вычерченный, лик с глубокомысленно нахмуренными бровями тут же оказался растиражирован на сверкающем экране (роль которого, как мы уже сказали, нынче играла верхняя половина Забора). Художник с элегантной небрежностью стряхнул невидимую пылинку с рукава и заговорил голосом, в котором, к удивлению эранийцев, явственно прозвучали фанфарические интонации: «Мои любимые родители, светлой памяти, учили меня быть скромным, не высовываться, не выставлять напоказ своих достоинств и умений. И это им, скажу прямо, удалось, несмотря на то, что скромность немного не согласуется с ментальностью эранийца-элитария эпохи силонокулла. Поэтому я дал возможность моему другу Минею представить гражданам нашего славного города, оказавшим мне честь своим посещением, мою новую работу, о которой я, с присущей мне скромностью, рассказывал нашей дорогой и уважаемой геверет Офелии. Вы все, поклонники моего таланта скульптора, наверняка читали это интервью, опубликованное несколько месяцев назад. Но сейчас, услышав некоторые реплики, исходящие, как мне представляется, из уст то ли незрелой молодёжи, то ли юнцов, испорченных натурализмом так называемого традиционного изобразительства, я решил всё-таки выступить. Хотя это и не в моих правилах — выступать на собственных презентациях. Моё дело на мероприятиях такого рода — принимать поздравления и подарки, в которых никогда не было недостатка, скажу без ложной скромности. Итак…» Гордость эранийского искусства грозно, но с озорными искорками в глазах, окинул взором густую толпу, заполнившую площадь перед Забором. Толпа тут же стихла. Бар-Зееэув продолжал: «Как я понял, кому-то не по нутру букет запахов моей новой работы.

Что я могу на это сказать? Во-первых, мой Фонтан Как-У-Всехного Согласия получил одобрение известных искусствоведов мирового уровня. Я мог бы зачитать вам поздравления, которые я получил от президента Международного Силонокулл-Совета мистера Бизона Хэрпанса и от известного учёного-археолога, изучающего древнюю мирмейскую культуру на территории Арцены, мистера Кулло Здоннерса, но, полагаю, это излишне. Не всем дано понять высокий стиль английского языка мистера Бизона Хэрпанса. Вот когда мы переведём это послание и адаптируем его в выражениях, доступных пониманию среднего эранийца, тогда оно будет опубликовано в газете «Silonocool-News».

«А что до не совсем привычной гаммы запахов, — после эффектной паузы продолжал великий человек, — так ведь и моё произведение исполнено в необычном жанре! Кое-кто из вас, к сожалению, оказался не готов к восприятию тончайших движений души, вдохновлённой струёй подобающей цветовой гаммы, — голос великого художника взвился до недосягаемых высот, — которые нашли выражение в моём новом шедевре.

Хочу только заметить (для тех, кто ещё не дорос до высот современного изобразительного искусства силонокулла!), что представленные здесь как формы, так и гамма запахов находятся в полном согласии с современными представлениями об унитазификации эстетики. Только удостоенные восприятия всего культурного комплекса силонокулла, только посвящённые в таинства силонокулл-гармоний, способны ощутить истинный букет запахов струй, изящно вздымающихся и ниспадающих — только посмотрите на мой Фонтан! Это не французские духи, и уж, конечно, не туалетная вода. Мне представляется, что всякие критические замечания по вопросу букета запахов, которые источает моё оригинальное творение, неуместны. Не стоит…

— Бар-Зеэвув грозно сверкнул глазами, — …лишний раз демонстрировать своё, скажем деликатно, недопонимание современного изобразительного искусства, обсуждая то, что является лишь малой частью идеи скульптуры — Фонтана Как-У-Всехного Согласия. Само название фонтана — символ грядущей сокрушительной победы новейшей струи подобающей цветовой гаммы, — снова голос Бар-Зеэвува зазвенел на пределе диапазона, — над всеми прочими, уходящими в прошлое течениями. Народ ещё скажет своё слово — и мы не сомневаемся, каково будет это слово! Вот об этом однозначно и недвусмысленно звенят вздымающиеся и ниспадающие струи моего фонтана!..» Нет нужды приводить до конца речь маститого законодателя художественной моды Арцены эпохи силонокулла — она вся была не просто выдержана в том же духе, но являлась многократным повторением одних и тех же фраз, каждый раз по-иному выстраиваемых и чуть-чуть приукрашиваемых словесными виньетками. Пока произносилась эта речь, а это заняло около двух часов, толпа заметно поредела.

Одни вспомнили о более важных и неотложных делах, кто-то устал, другим хватило для полноты впечатлений того, что уже увидели, услышали, унюхали.

Близнецы Блох со-товарищи выдержали до самого конца презентации. Букет запахов, источаемых вышеописанным основанием фонтана, нисколько не смущал далетариев: дым толстых и коротких сигар, которые они курили, забивал все запахи и даже вкусы. К тому же, в их бездонных карманах, как всегда, было несколько бутылок крепкого пива, и каждую очередную сентенцию, высказываемую маститым законодателем художественной моды, они сопровождали хорошим глотком прямо из горлышка бутылки.

Широко разрекламированное действо завершилось для них под утро.

* * *

К этому времени друг Тимми устроил обоих близнецов в группу кандидатов в гвардию дубонов, недавно созданную им под крылышком Добермана. Гендиректором, осуществляющим общее руководство гвардией дубонов, Тим назначил своего друга, известного адвоката Дани Кастахича. Командование ударным боевым батальоном дубонов он поручил не менее известному всей Эрании Кошелю Шибушичу.

Ни для кого в Эрании не было секретом, что в своё время Тим Пительман вытащил Кошеля Шибушича из пропасти отчаяния, пригрел, отмыл и зубы вставил. И какие зубы! Самые лучшие для командира ударного батальона гвардии дубонов, призванной охранять нетленнные ценности силонокулла и струи подобающей цветовой гаммы. У всех на глазах Кошель Шибушич воспрянул на новом неизведанном поприще, расцвёл и пошёл в гору, да такими семимильными шагами, что у него самого от успехов голова как начала, да так и не переставала кружиться круглые сутки. Он словно даже не замечал, что все его действия умелой и невидимой рукой направляет его добрый гений и покровитель Тимми Пительман. Вот в ударный батальон верного Шибушича и пристроил Тим кандидатами своих юных друзей, Галя и Гая Блохов.

То, что близнецам ещё предстояло наверстать пропущенное за время длительного пребывания в Австралии, наконец-то, сдать экзамены на аттестат зрелости, им казалось несущественной мелочью. Они ощущали себя на гребне успеха: ведь во время Великой Реконструкции подразделение под непосредственным командованием Кошеля Шибушича было занято непосредственно охраной Забора. А это включало в себя охрану культурных мероприятий, призванных отвлечь эранийские массы от неуместных размышлений и вопросов. Одним из таких культурных мероприятий и была презентация Фонтана Как-У-Всехного Согласия.

* * *

После презентации Фонтана уже не по верхней половине, а по всей матово мерцающей поверхности забора почти круглые сутки мелькали изображения всевозможных компьютерных игр, любимых эранийскими интеллектуалами. Старые любимые игры под добрую старую музыку демонстрировались только в самом начале открытого периода Великой Реконструкции. Затем перешли на те же мелодии в одногребёночных аранжировках. Это, по мысли организаторов и режиссёров околозаборных мероприятий, не могло вызвать никаких непредвиденных эмоциональных реакций у фланирующей вдоль Забора любопытствующей толпы. Поначалу эти мелодии, в аранжировке «Петеков», напоминали нежные и спокойные колыбельные. Звуки гигантской гребёнки, к которой одновременно присосались умелые губы симпатичных бараноликих «Петеков», пламенеющие под воротничками бордовые галстуки — всё это будило у слушателей сладкую ностальгию о временах их бурной и задорной молодости.

Даже Моти, по настоянию своих сыновей, на редкие мгновения сменявших гнев на милость, сходил разок к Забору, чтобы послушать «Петеков». Рути не пошла, отговорившись занятостью и тем, что она всецело доверяет живому описанию забористой музыки и вообще искусства из уст своего Мотеле.

Но недолго под жизнеутверждающие и бодро-усыпляющие звуки гигантской одной гребёнки витала вокруг Забора сладкая ностальгия. Потому как вскоре «Петек Лаван» полностью сменил аранжировку с колыбельной на бодрячески-похоронную. А затем на смену их знаменитой гребёнке незаметно и ненавязчиво пришли стиральные доски ихних бабушек и лихо рэппующие голоса далетариев какой-то одной из трёх любимых молодёжью групп; никто уж не вдавался в подробности — которой именно. Так и проклёвывались современные веяния прогрессивной струи подобающей цветовой гаммы.

* * *

Неведомые архитекторы Великой Реконструкции решили, что пришло время порадовать фланирующую вокруг Забора публику исключительно одной «старо-новой» игрой, которой, как сообщали анонсы в «Silonocool-News», недавно, по случаю модернизации, было присвоено загадочное и звучное название Кобуй-тетрис.

Ирми с Максимом обратили внимание, что хаотические пляски многообразных фигур на бесконечно-широком, выпукло-вогнутом экране, охватывающем всю поверхность Забора, очень похожи на картинки, знакомые им по добровольно-принудительному фанфароторию Арпадофеля. Друзья, независимо один от другого, заметили, что движения фигур подчиняются некоему определённому нарочито над-ритмическому порядку и, судя по всему, несут в себе какую-то хитро закодированную информацию.

Оба друга ввели несколько достаточно длинных отрывков в памятную ячейку своих новых та-фонов и вместе с Гидоном занялись их расшифровкой. Ирми привлёк сестру-психолога, а та привела с собой двух достойных доверия коллег.

Беспрепятственно наслаждались Кобуй-тетрисом те эранийцы и гости города, что могли себе позволить часами торчать возле Забора. И, право, было же, от чего прибалдеть! Непрестанно мелькали пребывающие в хаотическом падении геометрические тела самых разных и причудливых форм, размеров и цветов, которые, по замыслу разработчика, должны были выстроиться в конечном итоге в нерушимую стену с помощью пляшущих и извивающихся меж ними тонких червеобразных спиралек.

Это сопровождалось проникновенными, вкрадчивыми пассажами силонофона. Бегущая по нижней кромке забора рекламная строка извещала, что любой желающий может за умеренную плату посоревноваться с компьютером, в согласии с логикой игры возводящим бесконечно-нерушимую стену, — и попытаться её разрушить. Но это, предупреждала та же бегущая строка, означает состязание с гениальным умом Главного фанфаролога, под руководством которого в «Лулиании» модернизировали старый добрый тетрис. Правда, позабыли сказать, к кому желающий поиграть в Кобуй-тетрис может обратиться, где он будет играть и каким образом. И даже неясно было, кому можно задать все эти вопросы. Не к рекламной же бегущей строке обращаться: слишком быстро она мелькает по нижней кромке Забора, давая недвусмысленно понять, что на вопросы она не отвечает…

* * *

Рядовым эранийцам рановато было знать, что такое — новейшая наука фанфарология, и кто такой таинственный Главный фанфаролог. В данный период массы просто приучались к очередному термину. Честно говоря, массы меньше всего интересовались, кому они обязаны всеми этими замысловатостями. Так или иначе, но скоро массы привыкли к многократно повторяемым застывшим словесным блокам, воспринимая их как бы между прочим. «Струя подобающей цветовой гаммы», «силонокулл»,

«Великая Реконструкция», «Бесконечно-великий Забор», «закон окривевшего кольца»,

«долой фиолетовых антистримеров!», «наука фанфарология», «Главный фанфаролог»…

С раннего утра и до позднего вечера в том или ином сочетании и контексте по радио, телевидению, в прессе и даже в лаконичных сообщениях официальных Интернет-сайтов звучали эти выражения. Как будто ничего иного с детства никому и слышать не приходилось.

Следует заметить, что не только Моти, но и многие лулианичи, и прежде всего Миней Мезимотес, прекрасно знали, что на самом деле эта модификация тетриса, представленная массам под названием Кобуй-тетрис, была задолго до начала работы над угишотрией, разработана в бытность молодым Моти Блохом. Конечно, тогда и музыкальное сопровождение было совершенно иным: ведь в те, седой древностью поросшие, времена никто и понятия не имел о силонокулле, о струе подобающей цветовой гаммы!

У Моти давно уже пропало всякое желание качать права. Поезд ушёл — не догонишь, были бы силы понять, что с ним ныне происходит, что его ждёт в будущем… И… как случилось, почему внезапно на излёте рухнула такими трудами и жертвами выстроенная карьера?..

* * *

Отцы города, и прежде всего рош-ирия Эрании адон Ашлай Рошкатанкер, торжественно обещали эранийцам, что после Великой Реконструкции их любимый Парк станет ещё краше и привлекательней, и все-все-все их любимые Лужайки (это рош-ирия подчёркивал особо) снова начнут собирать своих постоянных посетителей. Но в то же время из публикаций геверет Офелии в «Silonocool-News» и интервью, взятых ею у Мезимотеса, становилось ясно, что в новом Парке после Реконструкции будут функционировать Лужайки, на которых будут выступать те, и только те ансамбли, которым народ окажет предпочтение, избрав их на Турнире. Остальным Лужайкам придётся исчезнуть. Но в смутный период Великой Реконструкции среднему эранийцу как-то недосуг было задуматься над этим несоответствием.

Если же находились отдельные дотошные умники и нудники, которые не только задумывались, но и вслух задавали странные и неудобные вопросы, их никто и слушать не хотел. Шутка ли! — круглые сутки на Бесконечно-великом Заборе, охватывающем зону Великой Реконструкции окривевшим кольцом, под звуки силонокулла, показывают такую сногсшибательную игру! У нормального эранийца нет ни времеми, ни желания слушать бурчание всяких жёлчных пессимистов!.. Рядового эранийца это мало занимает: «Отвалят зрелищ — хорошо, не отвалят — ограничимся хлебом с маслом, и на сытый желудок сами себе зрелища сотворим! А степень их виртуальности — это вопрос создателей Бесконечно-великого Забора, а не простого среднего потребителя зрелищ…» Офелия Тишкер, во всеоружии своего остро-отточенного язычка и новенького репортёрского та-фона, представляющего собой сложный комплекс, состоящий из телефона, диктофона, видеокамеры и микрокомпьютера с факс-модемом (и системы цакцакон, настроенной исключительно на пронзительный голос своей владелицы), как всегда, первой оказалась на пике самых главных событий, происходящих в Эрании.

Эти события, как мы уже видели, вертелись исключительно вокруг Забора и того, что на его поверхности демонстрировалось.

В это время Офелия Тишкер начала усиленно рекламировать группу «Шавшевет», как бы случайно перестав упоминать две другие группы. Интерес к этой группе в массах подпитывался с определённой периодичностью. Захлёбываясь от восторга, она красочно описывала не только творческие поиски групп далетарного рэппа не только оригинальные аранжировки группы «Петек Лаван», их одинаковые лица и манеры и (непонятно почему) их бордовые галстуки. Она уделяла особое внимание развёрнутому во всю ширь Забора Кобуй-тетрису, правилам его постижения и построения, а главное — глобальной роли силонокулла в процессе формирования фигур и их подобающей цветовой гаммы… Рядовому эранийцу хватало цвето-звуковых элементов Кобуй-тетриса, и он уже не вникал в словесные пассажи народной любимицы Офелии, которыми она обильно уснащала свои статьи, посвящённые Великой Реконструкции.

Эранийские скептики понимали, что словесные пассажи Офелии несут ту же информацию, что и вкрадчивые, винтообразные силонокулл-пассажи. Но об этом предпочитали говорить исключительно в своём узком кругу, по выражению Максима — на своих кухнях. Не иначе, как им уже в доступной форме растолковали: «проявление такого дремучего недопонимания недостойно современного цивилизованного человека.

А порой граничит с клеветой и подстрекательством…»

СЕГОДНЯ. Второй виток

1. Сюита на заре

Снова с друзьями

По прошествии некоторого времени Ширли поправилась, и это позволило ей не только выйти из дома, но и съездить к друзьям, острую потребность общения с которыми она ощущала с первого дня возвращения в Арцену. Тут не только и не столько личное общение с подругой, но и тайная тоска по Ноаму, по его ласковым взорам, которые он ей когда-то дарил украдкой. Ну, и, конечно, Ширли хотелось познакомиться с новым братиком подруги.

Ренана училась в меирийской ульпене и жила в общежитии, а братья — в общежитиях при йешивах в Неве-Меирии. По случаю осенних праздников вся семья собралась в новом доме в Неве-Меирии, куда и направилась Ширли.

Более часа добиралась Ширли до Неве-Меирии. Это нисколько не утомило её, наоборот — оказалось интересным путешествием. Она никогда ранее не бывала в тех местах, зато много слышала о красоте тамошних пейзажей: горный посёлок, живописно раскинувшийся на склонах двух-трёх холмов, много зелени в самом посёлке, а вокруг высокие холмы в тоне сепия. Ренана рассказывала: её братья-близнецы считают, что посёлок окружён кольцом настоящих марсианских пейзажей.

Нагрузив дорожную сумку многочисленными подарками и сувенирами из Австралии для всего семейства Дорон, девочка удобно устроилась в автобусе. За время её отсутствия в автобусном движении Эрании произошло много перемен. Чтобы добраться на автобусе из Эрании в Неве-Меирию и даже в Шалем, приходилось теперь колесить и петлять чуть ли не через весь город; наверно, быстрее и проще было бы дойти пешком до последней в Эрании остановки автобуса дальнего следования, если бы не тяжёлая сумка. Отца ей не хотелось беспокоить.

Забравшись в автобус, Ширли тут же позвонила Ренане. После безмолвных восторгов от созерцания через окно автобуса красот горной Арцены, она въехала в Неве-Меирию.

Автобус остановился на центральной площади посёлка. Наконец-то, после долгих месяцев разлуки, Ширли увидела подругу, ожидавшую её на остановке. Ренана очень изменилась за то время, что они не виделись, и Ширли с трудом её узнала.

Выбираясь из автобуса, Ширли не сразу заметила маячивших в стороне близнецов, которые с одинаковыми загадочными улыбками наблюдали, как она спускается по ступенькам автобуса, волоча за собой сумку. Только когда они приблизились к ней, чтобы помочь вытащить из автобуса сумку, она сначала было испугалась, потом от изумления застыла, уставившись на сильно вытянувшихся и ещё больше, чем подруга, изменившихся мальчишек. Она помнила, что до её отъезда в Австралию близнецы были почти на полголовы ниже старшей сестры, с такими же круглыми, как у неё, мордашками, на которых, кроме огромных глаз-виноградин, выделялись круглые щёчки с ямочками. Теперь это были стройные, довольно высокие юноши, кудрявые ухоженные гривы цвета начищенной меди были покрыты глубокими кипами всех оттенков фиолетового, некогда круглые щёчки с ямочками утратили детскую пухлость. В первый момент они показались Ширли удвоенной, разве что худощавой, копией их отца, с теми же характерными улыбками чеширских львов. Сходство дополняли очки у обоих, которых не было до отъезда Ширли в Австралию, такой же формы и с такой же, как у Бенци, толстой оправой. Впрочем, нет: о точной копии отца говорить не приходилось — скорее это было интересное сочетание импозантной внешности Бенци с красотой молодой Нехамы, было в них нечто неуловимое и от старшего брата. Ширли с невольным смущением ощутила во взгляде одного из них (не сразу она поняла, что это был, конечно же, Рувик) такое же волнующее сияние, какое излучали глаза Ноама при взгляде на неё. Рувик сдавленно ахнул при виде повзрослевшей и похорошевшей Ширли, да так и остался с полуоткрытым ртом, пока Шмулик не толкнул его в бок.

Девчонки пылко обнялись и расцеловались. Ренана отступила на шаг, оглядела Ширли с ног до головы и тихо проговорила: «Знаешь, а ты выросла… и немного поправилась. Теперь уже не скажешь, что ты маленькая, скорее — миниатюрная…» Ширли улыбнулась и с той же интонацией тихо откликнулась: «Зато ты-то как выросла! Наверно, маму перегнала и папу догоняешь?» — «Ну, что ты! Папу мне не догнать, да и не надо. А вот с мамой мы одного роста…» — «А я маму перегнала!

Ты… э-э-э… скажем так, — не похудела…» — «Ничего не поделаешь — придётся любить себя такой, какая есть…» — усмехнулась Ренана. — «Ты — беседер гамур!

Это тебе здорово идёт…» Пока девчонки обменивались репликами, не обращая внимания на мальчишек, Рувик осторожно высвободил у Ширли из рук тяжёлую сумку, густо, до корней волос, краснея и чуть слышно бормоча приветствия. Шмулик весело поприветствовал Ширли таким же тихим голосом, подхватил сумку за другую ручку, и они потащили её по направлению к дому.

Ширли с интересом и восторгом озиралась по сторонам: эвкалипты и немного сосен между ними, местами пальмы на фоне окружающих посёлок холмов и ещё какие-то деревья, усыпанные яркими цветами (Ширли никогда не была сильна в ботанике). И много масличных деревьев… Сбегающие вниз и взбирающиеся вверх извилистые улочки, кудрявые живые изгороди вокруг каждого дома — это было потрясающе живописно. Эрания располагалась на прибрежной равнине, в Меирии холмы маячили в дымке вдали, это было захватывающе красиво. Но тут от яркого пейзажа на фоне причудливо-сурового абриса холмов просто захватывало дух. А какой тут пьянящий воздух!..

«Ух, и тяжёлая же у тебя сумка! Ты что, кирпичи там тащищь?» — неожиданно раздался мелодичный, низкий голос. Ширли изумлённо оглянулась по сторонам: «Что, и ваш папа тут? Зачем? Неудобно…» Все трое громко и заливисто расхохотались. «Да ты что! Это же близнецы! — смеялась Ренана. — Слышишь, какие у них голоса? Как у папы, но ещё лучше! Снова поют — баритоном; получается красивее, чем раньше!» Рувик оглянулся на сестру и смущённо покраснел.

Девочки, взявшись за руки, не спеша, шли за близнецами следом и оживлённо тараторили, стараясь поскорее поведать друг другу все новости, а их накопилось немало. О пережитом в связи с Ирми Ренана не торопилась рассказать подруге (тем более в присутствии братьев), и та тактично не спрашивала, понимая, что для этого нужны и другие условия, и другой настрой. Ренана первым делом спросила: «Ну, как твоё горло? Это, наверно, от перемены климата?.. А мы по тебе страшно соскучились!» — «Ну, я же звонила, а из Австралии присылала E-mails…» — «Ну-у-у!

Это не совсем то! Вот живая Ширли — совсем другое дело! Ты извини, но к тебе приехать, навестить я никак не могла… Не потому что далеко, а…» — «Ну, что ты, Ренана! Разве я не понимаю?.. Так у нас с тобой сложилось…» Когда они пришли домой, первым делом Ренана вторично познакомила Ширли с бабушкой Ривкой и дедушкой Давидом, хотя они уже познакомились на бар-мицве близнецов. Ширли только и могла смущённо краснеть и кивать головой. Она снова отметила про себя, что Ноам — почти точная копия дедушки Давида, глаза у пожилого раввина такие же большие и по-молодому горящие, такой же длинный нос (разве что без следов травмы). Бабушка Ривка напомнила ей маленькую Шилат, только у старушки более улыбчивый и озорной взгляд — наверно, потому, что у неё были, в отличие от внучки, светло-карие и не такие большие глаза, окружённые лучистыми морщинками.

* * *

Ренана и близнецы провели Ширли по садику, который местами напоминал крохотный палисадничек Доронов в Меирии. Этот садик, конечно же, был больше, но такой же ухоженный, а главное — в очень похожем уголке у ограды росло развесистое масличное дерево. Оба дерева — и в Меирии у Доронов, и в Неве-Меирии у Ханани, — Бенци посадил в честь рождения Шилат. В обоих садиках под маслинами были созданы одинаковые уголки отдыха. Бывало, Ренана с Ширли очень любили работать вместе под музыку под меирийской маслиной.

После экскурсии по саду девочки вернулись в салон. Ренана усадила подругу в самое удобное кресло в просторном и очень уютном салоне — в его оформлении явственно чувствовались её вкус и умелые руки, — а сама принялась хлопотать, накрывая стол к чаю. Тут же суетились близнецы, подтаскивая низенький столик поближе к креслам и дивану, накрывая его скатертью («не иначе, Ренана её вышила!» — подумала Ширли) и расставляя на нём посуду. Ширли несколько раз порывалась вскочить и начать помогать, но Ренана и близнецы хором останавливали её: «Трёх пар рук достаточно… Ты же гостья! Сиди, отдыхай!» Раскрылись широкие (шире, чем в меирийской квартире) двери просторной веранды, и появились Бенци и Ноам. Бенци заметно осунулся, выглядел утомлённым, и даже его обычно пухлые, румяные щёки как бы несколько опали и побледнели. В темно-рыжей меди лохматой шевелюры заметно прибавилось серебра. Он широко и радостно улыбнулся гостье. Что бы ни случилось, как бы он ни устал, это всё тот же улыбающийся лев. Ренана радостно улыбнулась: «Папуля! Братик! Привет! Видите, кто у нас сегодня в гостях! Садитесь с нами чай пить!» Ноам застыл рядом с отцом и с робкой улыбкой восхищения глянул на Ширли, еле выдавив слова приветствия. Ширли пробормотала в ответ своё приветствие и густо покраснела. Оба они в безмолвной застенчивости поглядывали друг на друга, удивлённо отмечая изменения, появившиеся за то время, что они не виделись. Ноам подивился тому, как повзрослела и похорошела Ширли. Ширли, в свою очередь, восхитила тёмная, цвета сильно палённого каштана, курчавая бородка, отливающая фамильной медью и живописно окаймляющая лицо юноши. Ширли про себя заметила, что эта бородка очень ему идёт, и самое интересное — она непостижимым образом как бы скрадывает кривизну травмированного длинного носа и розовый шрам, рассекающий правую бровь. Парень словно угадал мысли Ширли и смущённо потупился, покраснев до корней волос.

Бенци обернулся в сторону рава Давида и Ривки, которые с ласковой улыбкой поглядывали на молодёжь, и, указывая на Ширли, проговорил: «Вы, наверно, знаете? — это дочка Рут Магидович, ныне Блох. Ведь когда-то Нехама с нею была очень дружна!» — «Она уже была у вас! Я помню… — воскликнула Ривка и заметила: — Она на Магидовичей нисколько не похожа! Подумать, как время бежит! Это у маленькой Рути такая взрослая дочка! И наша Ренана с нею дружит!» Рав Давид, ничего не говорил, только иногда изучающе поглядывал на гостью, вгоняя её в смущение.

Спустя некоторое время старики встали и вышли из салона: «Не будем вам мешать…» Присоединиться к чаепитию молодёжи они вежливо отказались.

Ширли рассказывала Ренане: «Я тебе уже говорила, что хочу поступить к вам в ульпену. Мои не очень это поддерживают, но, вроде, смирились. Мама говорит, что там в её время были отличные педагоги. Да и вообще — куда ещё идти девочке с гуманитарными наклонностями! Не в художественную же студию Дова Бар-Зеэвува! Но с другой стороны — как это «дочь элитариев из Эрании-Далет пойдёт учиться к фиолетовым, в Меирию»… Да ещё и в общежитии жить, а это им и вовсе не по душе…» — «Так и говорит? Она же сама из Меирии!» — удивлённо нахмурившись, пробормотала Ренана. Ширли покраснела: «Она всё время сокрушается: «Соседи засмеют, проходу не дадут!» — передразнила девочка голос матери. — Хорошо, хоть больше о гимназии Галили нет разговора. В Австралии они же согласились, чтобы я училась в частной религиозной школе, которую Яэль порекомендовала!.. Там, правда, для меня другого варианта и не было. Ну, так после Австралии другого пути у меня нет. Думаю, они это понимают». — «Так отлично же!» — воскликнула Ренана.

Рувик пару раз вздохнул, слушая взволнованную скороговорку Ширли и смущённо потупившись, смущённо улыбнулся Ширли: «Давненько мы тебя не видели! Ты действительно очень изменилась!» — «Естественно! Все изменились… и Эрания тоже.

А сколько новостей за это время!.. Моих братьев, — слышали? — по ТВ показывали…» — «Да уж, наслышаны… Говорят, они там смотрелись куда естественней, чем Зяма Ликуктус», — откликнулся Рувик и покраснел ещё гуще. — «Если к ОФЕЛЬ-ШОУ вообще применимо понятие нормально или естественно!» — чуть слышно откликнулся Ноам.

Шмулик кивнул и продолжал: «Твои братишки в своём супермодном прикиде отлично вписываются в ОФЕЛЬ-ШОУ. У нас в старших группах йешивы говорили про их рубашонки…» — и осёкся, потому что Бенци грозно сверкнул на него глазами: «Шмуэль, немедленно прекрати!» «Уж куда естественней, чем Зяма в кипе и с козлиной бородёнкой, — махнул рукой Рувик. — А, ну да, мы слышали, что Зяма сбрил свою бороду и вроде как намылился перебраться в Эранию-Бет, или Вав? А его дочки с приспешниками сколотили в Меирии компашку сторонников открытости и терпимости. Вовсю пропагандируют… э-э-э… так сказать — малый силонокулл, то есть — «Петек Лаван» и эти… как-их… «Шук Пишпишим» и тому подобные группы!» — «А-а-а! Это их постоянно дают по радио и в ОФЕЛЬ-ШОУ тоже! Я уж слышала… Чушь какая-то!» — Ширли с усмешкой пожала плечами. — «Ладно, не будем о них. Ты, Ширли, лучше расскажи нам про Австралию.

Это правда, что там наша любимая музыка, вообще нормальная музыка, под запретом?

Ведь твои братишки на ОФЕЛЬ-ШОУ это на всю Арцену провозгласили!» — «Это они всё врут! Австралия — нормальная страна, там никому в голову не придёт музыку запретить: каждый слушает, что хочет! Наоборот: им наши австралийские родные сразу дали понять: силонокулл считается бредом больного воображения богемных маргиналов. Там много концертных залов, где исполняют нормальную музыку, есть много мест, где можно послушать хасидскую музыку. Это крутая богема царит в основном в ночных клубах, и публика там соответствующая. Когда братья рассказывали, что они в гимназии создали «Клуб силоноидов», дядя Эрез их на смех поднял. Потом дразнил их — синусоиды. Ну, я же писала тебе, Ренана!» — «А сейчас их дружки себя назвали далетарии! По названию их клуба, где они занимаются борьбой…» — вставил Рувик, искоса глядя на Ширли; она скользнула по нему глазами и продолжила свой рассказ: «Пришлось братьям заткнуться со своей надмелодической и надритмической музыкой. В основном они демонстрировали малым кузенам свои спортивные успехи, обучали их приёмам каратэ. А мы ходили на концерты — и классики, и рок-мюзиклов, и клейзмерской, и современной хасидской музыки. Меня приятно удивило, что в окружении Яэль и Йоэля знают и любят наших Гилада и Ронена. Там знают про вашу студию, про ансамбль «Тацлилим»… Ну, конечно, в кругу Яэль и её семьи…» — «Ага, ты и про это писала!» — откликнулась Ренана, широко улыбнувшись, а Ширли, кивнув, продолжала: «Галь с Гаем всё это высосали из пальца. Мне кажется, это их Офелия подучила так говорить, или придурок Тумбель. Мне плевать, что он сам себя зовёт Тим, для меня он был, есть и будет Тумбель! Они же его при всех назвали вторым отцом!» — «Да уж папа нам рассказывал, что об этом в «Лулиании» говорят. Но не вслух. Там все сейчас очень боятся Арпадофеля, а больше всех… э-э-э… Пительмана… — заметил Ноам, сильно смущаясь и исподлобья поглядывая на Ширли. — Он же, знаешь, сейчас большой босс на фирме. Такой террор там завёл…» Ширли краем уха слышала об этом из разговоров родителей, поэтому она внимательно слушала Ноама. Впрочем, ей было неважно, о чём он говорит, ей важно было наконец-то слышать его голос, видеть его лицо. А он уже спрашивал её: «А где вы там были?» — «Бабушка с дедушкой живут в пригороде Сиднея, в самом Сиднее у дедушки фирма, там же и Эрез, он фактически его заместитель и преемник. Раз в несколько лет папе удаётся повидаться со своими родными». — «А почему они там живут? Что, твой папа из Австралии? Как Зяма?» — спросил Шмулик. — «Да нет: они туда уехали, когда он ещё в армии служил. Этот бизнес у дедушки Мики тогда был тут, но возникли какие-то проблемы… Подробностей не знаю… Они думали, что и папа после армии к ним приедет, а он не захотел. С мамой моей познакомился — и никуда не захотел уезжать. Мы там всех повидали, по стране поездили. Классно! Вот разберусь с этим ворохом дисков с фото и видео — и принесу, посмотрите… Под конец я фактически жила в семье Яэль. Отличная у меня тётя!.. И бабушка Дина очень хорошая, ласковая и с юмором. С дедушкой я ладила, он тоже хороший, но уж очень солидный… Бизнесмен!.. — Ширли скроила уморительную гримаску, выпятив нижнюю губку. — Поэтому с бабушкой мне было легче: она теплее… Но лучше всех Яэль и её семья. Даже жаль было расставаться…» — «А пусть бы они сюда вернулись!» — «Это не так просто: там они прилично устроены… Друзья, родные Йоэля: ведь он — австралиец, то есть родился в Австралии, как и Мэри…» Ширли неожиданно улыбнулась Ренане и оживлённо спросила: «Ты помнишь блузку, которую ты мне вышила?» — «Ну, а как же! Сколько мы с тобой спорили из-за этого узора!» — засмеялась Ренана, — «Я её носила как нарядную в Австралии. До Австралии она была мне немного велика. Яэль она очень понравилась: она сказала, что очень изысканная вышивка. Я, конечно, не удержалась, похвасталась, что это мы с тобой рисунок разрабатывали. Она говорит, что мы могли бы с тобой сделать маленький бизнес на рисунках вышивок. Надо бы подумать, а?» — «Подумаем, обязательно подумаем. Но позже! Сейчас тебе надо поступать в ульпену — и так много пропустила…» — озабоченно покачала головой Ренана. «Я же училась в Австралии, и хорошо училась! Думаю, это мне поможет выдержать вступительные испытания. Ты мне поможешь?» — «Что за вопрос! Конечно, помогу! Ты же способная!» «А ещё Яэль сказала, что мне очень идёт фиолетовый цвет блузки, только вот если бы поярче… Да-а! — вдруг Ширли вскинула голову и живо оглядела всех присутствующих: — Ребята, я что-то не понимаю: что случилось? Раньше я могла надеть одежду любого цвета, да мне и идёт любой! А теперь… В Эрании говорят: фиолетовая гамма — неприлично, так элитарии не одеваются, потому что это любимый цвет у вас, поэтому вас так и назвали — фиолетовые!..» — «Ага! Как только у нас вошёл в моду фиолетовый цвет, так элитарии и объявили его неприличным!.. Они всей фиолетовой гамме приписали зловредные свойства хасидского рока и шофара», — объяснил Ноам, усаживаясь немного сбоку от Ширли и как бы невзначай поправляя на голове свою кипу, конечно же, фиолетового цвета. «Они заявили, что у шофара ядовито-фиолетовое звучание! И придумали нас называть фиолетовыми!» — тут же вставил Рувик, поглядывая на Ширли. — «Между прочим, твои дядя Арье и тётя Тили назвали свою младшую девочку Сигалит в честь нашего цвета…» — вставил Шмулик.

— «Неужели? Никогда бы не подумала…» — «Вернее, это была идея Цвики…» Ширли обратила внимание, что от оттенка кипы выразительные глаза Ноама приобрели мягкий темнофиолетовый оттенок, придающий лицу более серьёзное, даже немного печальное выражение. Ренана, в свою очередь, уже обратила внимание на юбку-брюки Ширли и сказала, что этой моделью она хочет заняться вплотную, у неё уже возникли кое-какие идейки…

* * *

В салон вошла Шилат с маленьким Бухи на руках, который всё время пытался вырваться и соскользнуть на пол, повизгивал и махал ручонками. Следом за нею неторопливо шла Нехама, она приветливо кивнула Ширли, что-то еле слышно пробормотав, и уселась на краешке дивана, поглядывая куда-то в сторону. Ширли радостно улыбнулась, вскочила, всплеснув руками, и рванула к девочке, которая с трудом удерживала на руках крупного подвижного бутуза с такими же, как у старшей сестры и близнецов, медно-рыжими кудрями. Зато глаза у него были такие же, как у Ноама и Шилат — тёмные и огромные, как маслины. Ширли уже была наслышана о ревнивом отношении Шилат ко всем, приближающимся к маленькому братику, которого она с самого начала взяла под свою безраздельную заботу. Поэтому она внезапно остановилась, нерешительно помялась и начала робко приближаться к малышу, чтобы его погладить, но тот выставил вперёд обе ладошки, и девочка в смущении остановилась.

Ширли принялась извлекать из сумки подарки, которые она приготовила для всех членов семьи. Для малыша у неё был заготовлен отдельный пакет подарков. Она принялась опорожнять на свободное кресло содержимое пакета, выкладывая всевозможные одёжки. Под конец она вытащила пушистую ярко-фиолетовую улыбающуюся, с симпатичной мордочкой, кенгурушку, которую можно было надувать до размеров, чуть ли не больше самого малыша. Это больше всего понравилось Доронам. Бухи оглушительно заверещал, требуя тут же подать ему яркое чудо, которое братья по очереди принялись надувать.

Бенци растроганно благодарил девочку за подарки, Нехама прослезилась и, привстав, наклонилась к смущённой Ширли, обняла её и поцеловала. Ренана, увидев кенгурушу, сразу объявила, что у кенгуруши отчётливо заметны фамильные черты Доронов, во всяком случае, она очень похожа на близнецов. «А стало быть, на тебя? — засмеялась Ширли. — Я специально подбирала Бухи что-нибудь фамильное! Да и ты же написала, что он похож на тебя и близнецов. Ну, а цвет — это уже случайно так получилось. Там, в Австралии, я просто не могла себе представить, что фиолетовой гамме у нас начнут придавать такое странное значение! Что делать, если эти цвета мне тоже нравятся!.. Эта кенгуруша была там самая красивая, а главное — самая доронистая».

Рувик, потянувшись за пирожным в центре блюда, которое Ренана установила посередине стола, заявил: «Значит, Кенгуруша — член нашей семьи Дорон!» Все засмеялись. Рувик, розовый от смущения, протянул пирожное Ширли: «Фирменное пирожное от бабушки Ривки и от Шилат — нашей гостье из Австралии! Добро пожаловать!» Ширли смущённо и удивлённо улыбнулась, принимая пирожное из рук Рувика. Ноам тут же отвернулся и сник, а Ренана сердито посмотрела на Рувика.

Родители удивлённо переглянулись, переводя глаза с одного сына на другого.

* * *

Мягонькая, пушистенькая, да ещё и надувная Кенгуруша стала любимой игрушкой Бухи, и лучше всего он засыпал, когда её клали к нему в кроватку.

Однажды Шилат попросила Ренану немного посидеть со спящим братиком. Ренана, радостно кивнув, направилась в палисадник. Не так уж часто сестрёнка доверяла ей малыша, это была поистине большая удача!

Подойдя к застеклённой двери веранды, ведущей в палисадник, Ренана с удивлением увидела, что туда проскользнул Ноам. Он задумчиво стоял возле коляски спящего под деревом Бухи, чему-то ласково и мечтательно улыбаясь. Ренана подумала, что никогда не видела у своего старшего брата такого лица. Но вот Ноам осторожно прикоснулся к лежащей рядом с малышом кенгуруше, робко и нежно погладил пушистую игрушку, что-то шепча про себя. Потом он осторожно, чтобы не разбудить братика, поднял игрушку и зарылся лицом в пушистый фиолетовый ворс. Опасливо оглянулся (Ренана еле успела отскочить от двери и за шкафом укрыться) и тут же положил кенгурушу на место. Малыш продолжал безмятежно спать.

* * *

Ширли смущало и озадачивало, что Рувик слишком часто как бы невзначай появлялся в обществе сестры и её подруги. При этом он неуклюже делал вид, что ему именно сейчас необходимо то ли что-то спросить у сестры, то ли что-то взять-положить.

Впрочем, много времени близнецы, закрывшись в мальчишеской комнате, уделяли каким-то своим занятиям, и оттуда то и дело неслись мелодии и необычные гармонии, где звуки флейты перемежались со звуками свирели, потом вступал шофар и, как Ренана однажды догадалась, угав, который Шмулик и Рувик всё время совершенствовали.

Девочки вдвоём забирались в палисадник и часами сидели там под деревом, слушая записи любимых артистов. Под эту музыку Ренана помогала Ширли готовиться к поступлению в ульпену. В виде отдыха они с удовольствием сочиняли узоры и орнаменты для вышивок. Ширли привезла из Австралии новые впечатления и идеи, которые она воплотила не только в сериях комиксов, но и предложила Ренане для оригинальных узоров и орнаментов. Конечно, и тут предпочтение отдавалось нежно-фиолетовым оттенкам и их сочетаниям. Так девочки по совету Яэль начали потихоньку разрабатывать альбом вышивок и образчиков узоров для вязания. Тем самым они хотели положить начало маленькому совместному бизнесу. Ренана вызвалась подыскать, кому можно будет предложить их разработки в Меирии или в Неве-Меирии.

Конечно, было бы неплохо издать альбом вышивок, но увы… — где взять двум девчонкам начальный капитал!..

Слушая диски с записями композиций в сопровождении шофара, Ширли грустно вздохнула: «А мне приходится все записи прятать от близнецов, комнату от них запирать, чтобы в моё отсутствие не забрались в комнату и не уничтожили записи.

Они уже грозились». — «Да что это такое, в конце концов!! Неужели папа с мамой не могут им по ушам надавать? — вдруг возмутилась Ренана. — Наш бы папа… Ух-х!

Он бы им показал такой силуфо-культ! У нашего папы они бы сидели тише воды, ниже травы!» — и девочка свирепо сверкнула глазами, словно бы превратившись прямо на глазах в разгневанную львицу. Ширли улыбнулась ещё грустнее и медленно произнесла: «Мои родители не могут. Мама… — сама знаешь… И то… именно она иногда им замечания делает, строго прикрикивает на них. А папа стал на себя не похож. Да ещё этот идиот Тумбель!..» «Ладно, хватит о грустном! Послушай нашу новую запись!.. Нет, это не совсем Гилад и Ронен! Между прочим, свирель в сопровождении шофара! На свирели, знаешь, кто играет? Нет, не Шмулик… Шмулик — вот он сейчас на флейте вступит…» Когда растаял последний звук, Ширли выдохнула восторженно: «Здорово он стал играть!» — «Ага… Это он уже на поперечной флейте — он её здорово освоил! Я думаю, ему надо играть только на поперечной флейте, на продольной он и так умеет отлично играть!» — «Если бы он освоил несколько духовых инструментов на уровне флейты, было бы совсем неплохо: духовик-универсал! А что с кларнетом?» — «Ничего.

Нет времени. И вообще, у него больше ни на что нет времени, он, похоже, действительно решил остановиться на флейте… и, конечно, на шофаре. Вообще они оба чем-то там непонятным занимаются, наверно, разрабатывают технику игры на угаве, ещё возятся с конструкцией. Правда, не знаю, зачем это им…» — ответила Ренана. Девочки на какое-то время снова замолкли, с наслаждением слушая любимые мелодии. Ширли прикрыла глаза и принялась тихо напевать. Открыв глаза, она с изумлением увидела, что со стороны веранды на неё взирают из одного угла Рувик, из противоположного — Ноам. Друг на друга братья стараются не смотреть. А Шмулик нетерпеливо дёргает брата-близнеца за рукав, пытаясь вывести его из оцепенения.

Когда они успели тут появиться?

* * *

В дни праздника к близнецам приехали их друзья-студийцы из Меирии, в их числе были и двоюродные братья Ширли Цвика и Нахуми. Ширли, конечно же, принялась их спрашивать, как бабушка с дедушкой, как их родители, братья и сёстры, Мория с семьёй. Нахуми только сообщил, что у него новый братик Мойшеле, но всё больше почему-то угрюмо отмалчивался. Цвика рассказал, что недавно в Неве-Меирию перебралась семья Мории. Её муж Эльяшив Бен-Шило получил смиху (диплом раввина), и его пригласили преподавать в меирийскую музыкальную йешиват-тихон, ту самую, где начали учиться близнецы Дорон.

Цвика воскликнул: «После этого я несколько раз говорил родителям, что надо всем Магидовичам перебираться в Неве-Меирию — ведь мы всё равно потом будем в йешиве у Эльяшива учиться и жить там. Но бабушка и дедушка ни за что не хотят на старости лет оставлять свой дом, к которому они так привыкли!» — «Ещё бы! Вся жизнь в нём прожита, столько с ним связано!» — заметила Ренана. — «А у папы с Амихаем в Меирии налажен успешный бизнес. Как будто там не могут…» — буркнул Цвика. Нахуми, отвернувшись, молчал, потом буркнул: «Чего зря говорить… Она ещё может запретить мне ходить в студию, учиться играть на гитаре…» — «Но ведь папа согласен! И дедуля готов оплачивать!» — «Если запретит, я из дома убегу!» — «Лучше переходи к нам, будем с тобой в одной комнате… И папа с мамой будут рады…» Ширли удивлённо смотрела на них и ничего не понимала. Цвика участливо похлопал Нахуми по плечу, подмигнул сестре, шепнув: «Не бери в голову! Пошли брат!» — и мальчишки удалились в комнату к близнецам. Вскоре оттуда понеслись знакомые мелодии, прерываемые невнятным бубнением.

Как только дверь за ними закрылась, Ренана поведала Ширли ещё одну и, может быть, основную причину и мрачного вида Нахуми, и невозможности для Магидовичей перебраться сейчас в Неве-Меирию. Дело было в серьёзной ситуации, сложившейся у Амихая и причинявшей ему немалую головную боль. Во-первых, его жена Адина в принципе отказывается перебираться «в антистримерское логово», — как она, следом за фанфарологами, называет Неве-Меирию! — и вообще иметь дело с антистримерами.

«Кроме того, — пояснила Ренана: — ты же отлично помнишь… ещё до вашего отъезда в Австралию!.. Офелия начала свои атаки на ансамбль «Хайханим»… То есть их она и раньше постоянно долбала, но тогда она начала особо грубую атаку на шофар. С её подачи поднялась целая волна антишофарных публикаций, ещё более гнусных и грязных… И до сих пор не спадает…» — «Ну, мы же решили на это внимания не обращать… Вот будет Турнир…» — «Это ещё не всё!.. Ты не поверишь! — в Шалеме нашлась маленькая группка раввинов, которые выпустили галахическое постановление, запрещающее использовать шофар в качестве музыкального инструмента… Или их заставили, или они сами — вперёд паровоза… доказать свою холуйскую верность фанфарологам…» — «Ты это серьёзно? А им-то это к чему? И какое к этому имеет отношение жена Амихая?» — «Дело в том, что эту кампанию возглавляет то ли её папочка, то ли кто-то из двоюродных братьев… или они просто в этой компании…

Ну, а она почему-то и без того никогда не любила «Хайханим». Может, в пику Амихаю — отношения-то у них очень странные… Словом, следом за своим отцом она начала твердить о вреде шофара на концертной эстраде, называя тех, кто этим занимается, злостными отступниками. Амихай несколько раз пытался убедить и её, и даже её папашу. С её агрессивно непреклонными кузенами разговаривать бесполезно!

Ну, а эти оба, и Адина в первую очередь, живо поставили его на место — пара крупных скандальчиков, и Амихай скис. Теперь он хочет сохранить хотя бы то шаткое семейное равновесие, которое ещё осталось… Хотя что там хранить!..

Единственное его утешение — все трое детей с ним заодно. А Нахуми так и вовсе в компании наших шофаристов». — «Так поэтому он такой грустный и боится, что она ему запретит?..» — «Угу…» — «А ты-то откуда всё это знаешь?» — «Ну, Хана моей бабуле жаловалась… А про постановление той группы раввинов вся Неве-Меирия говорит, возмущается…» Помолчав, Ренана едко заметила: «Насчёт детей Адине лучше бы помолчать!

Неспроста и Нахуми, и Лиора, и особенно Идо жену Арье называют мамой Тили, они же почти всё время проводят у них дома, со своими двоюродными братьями».

* * *

«Ну, Ширли, поздравляю! Я и не знала, что ты оказалась такая подкованная!

Молодец! Это что — австралийская школа?» — «Ну, да! — на лице Ширли сияла счастливая улыбка. — И Яэль с Йоэлем: они со мной много занимались. Я же в основном жила у них: там было очень уютно и спокойно, хотя у них пятеро детей…

Гораздо спокойней, чем дома, особенно когда близнецы всем давали прикурить. От их постоянных каратэ, у-шу, и не знаю, чего ещё, даже кузены устали. Из-за этого папа и мама на то, что я неделями жила в семье Яэль, нормально реагировали, и под конец почти не обижались. Зато, как вернулись домой, так… Мама стесняется соседей, особенно после того ОФЕЛЬ-ШОУ. Наверно, поэтому мама, в конце концов, согласилась, чтобы я поступила в ульпену и жила в общежитии. Только просила хоть раз в месяц шабаты проводить дома. — Ширли покраснела и вдруг, решительно тряхнув чёрными кудрями, сказала: — Что это мы сегодня о грустном! У меня же такой радостный день! Меня приняли — и даже через класс! — в ульпену!» — «Пошли в «Шоко-Мамтоко»!" — «Пошли! Я угощаю!» Они взялись за руки и резво побежали в «Шоко-Мамтоко». Когда они приблизились к дверям, Ренана задумчиво проговорила: «А мы и не знаем, работает ли ещё та кафушка «Шоко-Мамтоко» в Парке, где мы с тобой в первый раз увидели друг друга.

Ты тогда почему-то меня испугалась…» — «Маленькая была и глупенькая!» — засмеялась Ширли. — «А потом, когда вы с мамой уже ушли, пришли папа с мальчиками, и с ними были Ирми и Максим. Тогда и там я впервые увидела Ирми, — мечтательно и грустно протянула Ренана. — Тоже ещё маленькая была…» Они расположились за столиком в эркере. Ренана сказала: «Твои бабушка с дедушкой будут очень рады, что внучка поступила в ульпену, где их дочери учились. Гедалья сказал же, что ты совершаешь путь, обратный пути твоей мамы! Только бы ты не сошла с этого нелёгкого пути!» — «Ну, почему вы все говорите, что это нелёгкий путь, что я могу не выдержать?» — «Поговори с Максимом. Он вернулся к корням и может рассказать, каково это… Я тоже знаю, что нынче стало непросто устоять.

Вон, Ликуктус ведь не смог удержаться!.. За карьеру готов всё продать, да что там! — даром отдать!» — «А ты откуда знаешь?» — «А ты что, не видела?.. Между прочим, его средняя дочь Мерав в нашем классе учится. Она, конечно, отлично рисует, но в остальном… дочь своего папочки! Ты его ещё не видела? Он был нашим соседом… Они там все закомплексованные, вся семейка. Папа говорит, что у них амбиции перемешались с комплексами, получилась адская смесь!.. Мы с девочками про себя зовём её не Мерав, а Мерива…» Девочки помолчали, прихлёбывая горячий шоколад. Вдруг Ренана смущённо проговорила: «Ирми и Максим перебрались в Неве-Меирию. Родители Ирми основали там свой бизнес — маленькую фирму, лабораторию и заводик, назвали «Неэмания».

Смешно, правда? Мальчики уже там работают. Ещё Ирми взял в колледже курс бизнеса… — она помолчала, потом весело проговорила: — Он чуть не каждый день мне звонит!..

А то в шабаты видимся, когда он приходит…» Ширли с интересом глянула на подругу. Увидев её зардевшееся и смущённо-счастливое лицо, вспомнила, о чём ей Ренана рассказывала по телефону и деликатно опустила глаза, сосредоточенно уставившись в свой бокал, где медленно остывал шоколад и опадала пышная пена взбитых сливок.

Ренана продолжала: «Ирми мне намекнул, что они для нас всех готовят какой-то сюрприз, который нас должен очень обрадовать. Наверно, и мне, и близнецам подарят руллокаты из первой партии. Ноам-то получит авторский». Она помолчала и заговорила снова: «Ноам говорил, что хочет в «Неэмании» поработать, и Ирми хотел бы пригласить его туда, но я не уверена, что ему в йешиве разрешат. Это было бы совсем неплохо — он у нас, как и папа, талантливый технарь, да ещё рукастенький!..

Но такой уж у наших мальчиков путь, и йешива в Неве-Меирии — для него самое то».

Ширли при этих словах Ренаны вздрогнула и залилась краской. Она подумала, что после почти года в Австралии она только пару раз и видела Ноама. Ведь он раз в две недели приходит домой, а она бывает у Доронов ещё реже. В праздники, в каникулы сидел с отцом, учился…

Уставившись в бокал с остатками шоколада на донышке, и машинально помешивая ложечкой, она еле слышно спросила: «А что у него с армией? Ведь возраст вроде…» — «Я же говорю: неве-меирийская военная йешива — самый подходящий вариант для него со всех точек зрения! — и вдруг, почти без перехода, заявила звонким голосом: — А ты знаешь, Ширли, что ты оч-ч-чень нравишься Рувику?» — «Да ты что?!

— Ширли от неожиданности даже ложечку уронила на пол: её давно удивляло поведение Рувика, но она не задумывалась, что это кто-то ещё, кроме неё, замечает. В смущении она промямлила: — Ведь он ещё маленький!» — «Не такой уж маленький! Ты же обратила внимание, как они оба за этот год вымахали! Помнишь, были ниже меня ростом, а теперь… О голосе и не говорю! Смешно было на тебя смотреть, когда ты их голоса услышала».

Ширли уставилась в свой опустевший бокал. Ренана, видя смущение подруги, решила сменить тему на менее скользкую: «Когда мы были маленькими, я ими обоими командовала и даже била…» — «Но за что?» — удивлённо уставилась на неё Ширли.

«Мне казалось, что они надо мною смеются, что назло мне так уж-ж-жасно похожи друг на друга… Малая была, глупая, наверно, ещё и ревновала. Они очень тяжело маме достались, папа и бабушка рассказывали, что опасались и за маму, и за них…» Ренана смотрела куда-то в пространство, и глаза её затуманились.

«Конечно, после их рождения мама уже не могла уделять мне внимание, как раньше.

А я, наверно, была ужасная эгоистка! Меня бабушка Шошана очень любит: ведь у папы только братья, девочек там нет. А тут вдруг — девочка, и на папу, их сына, похожа. Когда близнецы родились, и мама была слабая, она меня к себе взяла. С Ноамом никаких хлопот не было, говорят, золотой ребёнок был. С ним дедушка Давид занимался, бабушка Ривка, ну, и папа, конечно… — Ренана осеклась, помолчала и продолжила: — Братики подросли, начали ползать, потом ходить… они мне вообще-то очень нравились, такие куколки! Щёчки кругленькие, пухленькие, румяные, как яблочки! И улыбки, и глазки, рыженькие кудряшки такими красивыми пружинками!..

Ну, как у Бухи сейчас… Мне ужасно хотелось их тормошить, хватать за кудряшки, за ушки, особенно за щёчки. Ох, бедные щёчки! Ты себе не представляешь, что они от меня вынесли!.. Я даже как-то укусила Рувика за щёчку…» Ширли подняла на подругу изумлённые глаза. Ренана вскинула голову:

«Да-да! Укусила Рувика за щёчку! Об этом у нас целое семейное предание… Мне было 3 с половиной года, а близнецам около 2-х. Тогда собрались у нас все бабушки и дедушки, сидели с родителями за столом, пили чай, беседовали. Ноам тихо сидел в сторонке и какую-то книжку рассматривал, как всегда. А мы втроём — на ковре, близнецы чего-то строили из лего. Я смотрела на них, смотрела, пододвигаясь к ним поближе…» «Помню, один из них так опасливо оглянулся на меня, отодвинулся… Вдруг прямо передо мной оказалась такая румяная, такая круглая щёчка… как спелое яблочко!..

Я ка-ак вцеплюсь в неё зубами, а бедный ребёнок ка-ак завопит, за ним и другой.

Мама подскочила, и ну — меня лупить!.. Кричит: «Бандитка! Злодейка! Укусила маленького братика!» Я тоже ка-ак заору! Помню испуганный взгляд Ноама, огромные чёрные глаза над книжкой… А у меня истерика: «Яблочко! Яблочко!» Оба дедушки, за ними папа… подскочили — папа схватил одного близнеца, дедушка Натан другого, унесли их на диван успокаивать, к щёчке Рувика холодное приложили. Дедушка Давид с трудом отнял меня у разъярённой мамы и увёл в другую комнату».

«Он долго говорил со мною, успокаивал, объяснял. Потом пригрозил, что отберёт у меня братиков, если я не перестану их обижать. Потом обе бабушки пришли меня успокаивать… Я, конечно, больше не кусалась, но в покое так и не оставила. Они такие одинаковые, а я никак не могу разобрать, кто из них кто. Представляешь? — два совершенно одинаковых мальчишки, и я их всё время путаю, а они смеются. Ты бы знала, что они вытворяли, какие номера откалывали вдвоём! Ну, я им и давала тумаков за все их проделки, правда, старалась, чтобы мама не видела. Ох, она мне и давала за них, если ловила!.. А они — нет! Маленькие были — только плакали, когда я их била, но никогда, — ни разу! — сдачи не дали. Они меня боялись даже больше, чем маму с папой. Даже странно!» «А у нас Галь с самого начала стал как бы основным, а Гай ему подчинялся… Мама рассказывала… Я-то уже видела, как Гай в рот Галю смотрит и боится что-то вперёд него взять, или сделать… Теперь их не спутаешь, ещё и одеваются по-разному, кроме того, Гай рядом с Галем выглядит как бы… э-э-э… мелким, щуплым. Зато за все проделки Галю доставалось, а Гай получал своё уже от Галя, и это было куда хуже… Родители знали, что Галь заводила, а Гай только подголосок. Галь — почти одно лицо с дедушкой Гедальей, а Гай больше на маму похож… Ваши-то совсем на одно лицо… Когда я была маленькая, почему-то не могла выговорить «Галь» — и говорила одинаково «Гай»!" Девочки рассмеялись. Ширли задумчиво и грустно продолжала:

«Маленькими мы играли вместе, они меня в школу отводили. Гай меня очень любил, старался опекать, во всём помогать. Любил слушать, как я играла свои песенки на пианино… Галь — нет!.. А потом всё изменилось… К нам Тумбель зачастил… Их уводил в комнату, подальше от меня, с ними играл, а уж что говорил, не знаю. И вдруг я поняла, что они не хотят со мной играть, только смеются надо мной, обидно так смеются!..» Ренана слушала рассеянно, грустно улыбаясь чему-то своему. Ширли поняла, что Ренану сильно потянуло на воспоминания, ей очень хочется выговориться. Это её не удивило, и она замолкла, чтобы не мешать подруге. А та как бы невзначай завела разговор о старшем брате: «Ноам всегда был тихим и очень серьёзным. Ты же знакома с нашим дедушкой Давидом, видела — Ноам на него похож. Но как-то именно наш спокойный, тихий, недрачливый Ноам, мне врезал — за дело, как я теперь понимаю». Ширли зарделась и с удивлением подняла глаза.

Ренана задумчиво говорила, глядя в свой опустевший бокал:

«Я разозлилась на близнецов и сорвала с них обоих кипы, а Ноам увидел. Подскочил, глаза молнии мечут! Никогда, ни до, ни после я не видела у него таких глаз…

Как схватил меня, как принялся лупить: «Отдай кипы! Немедленно! И больше не смей!

Ещё раз увижу!..» Я только тихо плакала, но не ответила: поняла, наверно, что за дело. Молча отдала ему кипы и ушла в уголок плакать. Папа увидел это и — к нему:

«Ноам, что это ты делаешь! Как ты смеешь бить девочку! Что она тебе сделала?» А Ноам бурчит, голову опустил: за дело… она знает, за что… Так и не сказал, только сердито поглядывал на меня, пока шёл к себе в комнату, отсиживать наказание».

Ширли чуть слышно откликнулась: «Вот он какой! А ты тоже хороша… Почему не созналась?» — «Ну, потому что маленькая была, папу боялась… Нет… пожалуй, маму больше… Глупая и слишком вспыльчивая… Ведь мне было всего 6 или 7 лет…» — «А-а-а…» — неопределённо протянула Ширли и улыбнулась.

Ренана выпрямилась на стуле: «Ну, беседер! А своим ты позвонила, похвасталась, что поступила?..» — «Да, я уже звонила… — откликнулась Ширли нехотя. — Боюсь, папа не выдержит, что я жить буду не дома…» — «Только ты ничего не говори Рувику, что я тебе сказала, ладно?» — «Ну, конечно! А вообще-то я…» — «А что ты — мы все знаем… И не только ты…» — произнесла с загадочным видом Ренана.

Ширли смущённо глянула на неё и отвела глаза. Она расплатилась, и девочки вышли на вечернюю улицу, освещённую мягким светом желтоватых фонарей.

Будни и праздники новой жизни

После праздников начались занятия. Ноам ушёл в военную йешиву, откуда приходил домой на шабат два раза в месяц, иногда навещая семью в середине недели.

Близнецы начали заниматься в музыкальном йешиват-тихоне, пару лет назад организованном в Неве-Меирии на базе студии Гиладом и Роненом. Они наведывались домой чаще старшего брата — в середине недели, помогали по хозяйству и тут же уходили в свой уголок на веранде, где просиживали до позднего вечера, а ранним утром неслись через весь посёлок в йешиву.

Ширли редко удавалось пересечься с Ноамом: он много времени проводил в йешиве, а она не могла часто ездить в Неве-Меирию. Но уж в те редкие выходные, когда они встречались, Ширли с радостным удивлением отмечала, что Ноам гораздо чаще, чем раньше, кидает в её сторону смущённые взгляды. Чем реже им доводилось видеться, тем чаще он глядел на девушку и тем дольше он задерживал на ней взгляд со смущённой и ласковой улыбкой.

Время от времени в Неве-Меирии у Доронов организовывались молодёжные шабаты. На них постоянным гостем был Ирми, и почти каждый раз с Максимом приходила сестра Ирми Хели. Неизменно на эти молодёжные шабаты приезжала Ширли. После напряжённой недели близнецы Дорон и Ирми с Максимом превращали эти шабаты в сгусток искрящегося веселья, и к молодёжи частенько присоединялся Бенци. Нет нужды говорить, как Ширли любила молодёжные шабаты. Когда собиралась молодёжь, бабушка и дедушка Ханани каждый раз оказывались приглашёнными то к одному сыну, то к другому и брали с собой Нехаму с младшими детьми.

Близнецы повадились раз в две-три недели тайком отправляться в Меирию. Там в их старом доме, который отец сдал Гиладу и Ронену под студию, они встречались с небольшой компанией своих старых друзей-студийцев, в их числе были Цвика и Нахуми Магидовичи. Шмулик начал учить Цвику играть на поперечной флейте, заодно потихоньку начал заниматься с ним шофаром. Дело шло к тому, чтобы начать учить его особым приёмам игры на угаве. Рувик учил обоих Магидовичей играть на гитаре.

Так братья начали готовить Цвику и Нахуми к поступлению в неве-меирийский йешиват-тихон.

Тогда же Цвика, а за ним следом и Нахуми (этот, разумеется, тайком от матери), вошли в организованную близнецами группу, которая, как потом стало ясно, втайне занималась угавом и музыкодами. Даже Ноам не сразу узнал, а тем более Бенци, что к этой группе в части музыкодов подключились Максим и Ирми. Они собрали на новой фирме мистера Неэмана маленькую группу молодых ребят для серьёзных исследований музыкодов.

* * *

Ренана с Ширли учились в одном классе. Младшие классы их ульпены находились в Меирии, и девочки жили в общежитии, которое размещалось в караванном городке неподалёку от классов ульпены. Девочек поселили вместе в крохотной квартирке-студии, занимающей половину каравана. Они вместе вели своё несложное девичье хозяйство, были совершенно неразлучны, занимались вместе и с удовольствием посещали дополнительные занятия по рисунку, живописи и композиции. Ренана хотела немного приобщить подругу к моделированию одежды, но Ширли мечтала иллюстрировать книжки, или рисовать комиксы, а в дальнейшем — даже делать мультифильмы, для чего ещё в Австралии начала пробовать себя в анимациях.

* * *

Конечно, Ширли и до Австралии была осведомлена и о Торе, и о праздниках, и о шабате. Когда она была маленькая, она видела, как мама зажигает субботние свечи.

Совсем не так давно, каких-то 6–8 лет назад, в их семье отмечали и основные еврейские праздники, а чаще они на праздники ездили в Меирию к бабушке и дедушке: там всё было по-настоящему, хотя, конечно же, не так весело, как у Доронов.

Ширли с грустью вспоминала, что в детстве видела не только папу, но и братьев с кипами на головах, вот только не припомнит, по какому поводу. Ей в память врезались картины Судного Дня, много лет назад, когда она и её братья были маленькими детьми. Она стоит у распахнутой калитки и смотрит на близнецов, как они разъезжают на новеньких ярких велосипедах по мостовой в Эрании-Далет, свободной от машин, зато переполненной детворой. У одного брата на голове немного косо сидит красная с жёлтыми корабликами кипа, у другого — кипа жёлтая с зелёными домиками. Как давно это было!.. А бар-мицва близнецов, что-то смутное, пышное и чем-то похожее на спектакль. Вот только на трапезе в честь этого события папа серьёзно поссорился с дедушкой. Хорошо, что сейчас она помирилась с ними, обретя заново близких и родных людей.

Ширли очень любила брюки. Но в ульпену полагалось ходить в длинной юбке. Для австралийской школы она приобрела юбку-брюки, но здесь это ещё не было принято.

На карманные деньги девочка купила себе несколько отрезов ткани, и Ренана сшила ей несколько юбок. Так Ширли и подруге дала подзаработать, хотя Ренана ни за что не хотела принимать от Ширли деньги. Ещё и бабушка Хана сделала ей хороший подарок — шикарный костюм для шабатов и праздников.

* * *

Каждое утро девочки выходили из общежития, увлечённо болтая на разные темы, не торопясь, обходили оживлённую площадь и подходили к расположенным в два ряда на небольшом расстоянии друг от друга симпатичным домикам, где помещались классы их ульпены. Каждый раз с утра Ширли испытывала беспричинную радость, её переполняли надежды и приятные ожидания.

В ульпене было принято раз в месяц оставаться на шабат. Когда же их отпускали по домам, Ширли частенько раздумывала, отправиться ли в Неве-Меирию к Доронам, поехать домой, или к бабушке и дедушке, вернее — к Арье, где обычно собирались Магидовичи. Разумеется, если она заранее узнавала, что в Неве-Меирии устраивают молодёжный шабат, на который пожалует Ноам, она вместе с Ренаной ехала в Неве-Меирию.

Но при этом каждый раз она испытывала чувство неловкости, когда, запинаясь, пыталась как-то объяснить отцу, почему на weekend она не едет домой. У неё перед глазами неизменно маячил молящий взгляд отца, каким он провожал обычно после шабата дочку, возвращавшуюся к себе в ульпену.

Заниматься приходилось очень много. Когда же у девочек выпадала свободная минутка, они тут же садились за серии рисунков для альбома вышивок. Сделают альбом — а там видно будет…

Тексты псалмов вызвали у Ширли новый прилив вдохновения. Она принялась рисовать целые серии листов пастелей, ассоциирующиеся с псалмами, впрочем, ничуть не хуже у неё получались акварели. На компьютере так не получалось. Она показала бабушке Хане свои работы. Бабушка охала и ахала, восторгаясь своей талантливой внучкой, но Ширли попросила её никому об этом не говорить. Копии работ на темы псалмов Ширли послала Яэли в Австралию, а та предложила их на ежегодную выставку работ юных художников со всего мира. Ренана как-то предложила кое-что из этих мотивов воплотить в вышивках или аппликациях. Впрочем, к этой идее Ширли отнеслась прохладно.

Дедушка Гедалья сетовал, что не может заниматься Торой и Талмудом и со своими старшими внуками, близнецами Галем и Гаем: «Хорошо, конечно, что ты, девочка, стала заниматься, но мальчикам это просто необходимо. Ах, как я мечтал учить своих внуков Торе!» — «Но вот ведь ты занимаешься с Цвикой и Нахуми, а там и до Эйтана, Илана и Идо дело дойдёт». — «Но я-то хотел с Галем и Гаем, моими старшими внуками!» Ширли отмалчивалась и густо краснела. Потом бормотала, что, поступив учиться в меирийскую ульпену и проводя всё время в Меирии, она почти не видит братьев. Они, наверно, тоже много занимаются. «Как же! — иронически думала она. — Каратэ и боксом они занимаются! И ещё силуфокультом!..» Всю правду о происходящем в семье сказать старикам она не могла — не могла и соврать. Только Морие и Арье с Амихаем она рассказала всю правду.

Приходя к Магидовичам, она активно участвовала в приготовлении к шабату. Она научилась у Мории, а главное — у сефардки Теилы готовить массу вкусных блюд.

Конечно, с Нехамой и её мамой Ривкой им было не сравниться. Зато её фирменный салат стал у Магидовичей традиционным блюдом.

* * *

Объявив о поступлении в ульпену, Ширли тут же твёрдо заявила родителям, что у них дома должны по-настоящему соблюдаться кашрут и шабат. Это тот необходимый минимум, чтобы она могла хотя бы раз в месяц проводить дома шабат. Чаще, как правило, не получалось, но родители и этому были рады. Рути ничего не стоило завести дома кашерную кухню, а Моти уже готов был на всё, только бы привязать дочь к дому. Он, в принципе, ничего не имел против её дружбы с Доронами, но в глубине души побаивался, что это ему может повредить. Хотя куда уж больше!..

Узнав, что в элитарном семействе Блох начали соблюдать кашрут и шабат, то есть не каждый шабат они смогут в салоне смотреть телевизор и устраивать милый их душам шумный балаган, близнецы подняли возмущённый крик: «Вы что, совсем с ума сошли? Чтобы над нашим домом вся улица смеялась, вся Эрания потешалась? Чтобы донесли Мезимотесу, а, главное, Арпадофелю, что у Моти Блоха — традиции фанатиков, что семью захватили антистримеры?» Моти на это отвечал: «Галь, не говори ерунды! Кто это может запретить мне, а тем более моей дочери, в четырёх стенах нашего дома делать то, что нам хочется, если никто не нарушает порядок, не хулиганит! Это выбор Ширли. У вас ваш образ жизни, у неё — свой! Никто никому не мешает. Да и не каждый же шабат она приезжает! — с горечью пробормотал он. — Как, кстати, и вы…» — «Это нам мешает!» — «Каким образом, интересно знать?» — «Нам нужна свобода самовыражения, которую ещё никто не отменял!» — выпятив грудь, заявил Галь, а Гай уточнил: «Мы хотим слушать силонокулл, поедая трёхэтажный сэндвич с омарами, осетриной и свининой — от Одеда! В любой день недели и месяца, кстати!» Моти чуть слышно пробормотал: «Хорошо, что бабушка с дедушкой тебя сейчас не слышат, о твоих новых гастрономических пристрастиях… Мои родители всегда были либералами, но этого и им не понять и не принять. Яэль — тем более…» Галь с выражением странной жалости взглянул на отца: «Но ведь у нас дома этих традиций никогда строго не соблюдали! Что маманьке за дело, до какой степени не соблюдать! А, маманька?!» — и он глянул на Рути, которая бессильно упала в кресло, сжав виски. Снова её глаза напомнили Моти раненую газель. Сыновья удовлетворённо ухмыльнулись: «А уж тем более не должно быть дела Магидовичам, с которыми ты же сам и поссорился… Почему, хотелось бы знать?» — «Ох, до чего же ты стал на деда Гедалью похож — только внешне и характером… — пробормотал снова Моти, отвернувшись, потом еле слышно пробормотал: — Да, парень, в общем-то, прав: ради того, чтобы докатиться до такого, не надо было ссориться со стариком».

Галь вдруг повысил голос: «Но я не об этом! Я о том, что никто, слышите? — никто!!! — не смеет посягать на моё право самовыражения! Между прочим, диски Виви Гуффи я желаю слушать именно в ихний шабат! И именно в присутствии моей сестрицы — чтобы прониклась!» — «Ихний шабат?! — с горечью повторил слова сына отец, а мать резко вскочила и вышла из салона. — А как насчёт уважения к свободе самовыражения другого человека, сестры, например?» — «Эта самая сестра сначала должна научиться правильно пользоваться свободой самовыражения, а для этого она — и он свирепо взглянул на отца, — должна слушаться тех, кто в этом больше понимает!» — «То есть, вас, любимых?» — бесцветным голосом осведомился Моти. — «Да! Начать хотя бы с нас, старших братьев. А впрочем, друг Тимми мог бы ей очень хорошо вправить мозги!» — взвизгнул Галь, повернувшись в сторону брата, требуя поддержки. — «А-а-а!.. Друг Тимми, или, как вы на всю страну объявили, второй отец…» — едко обронил Моти. — «Ага, daddy, именно так! Вот что значит — заниматься чем и кем угодно, только не сыновьями! Что тебе дала твоя работа?! А вот у Тимми и на работу время было, и нам уделять внимание!» — издевательски-вежливо улыбаясь, сообщил ему Галь. — «Да, Тимми — человек творческий и многосторонний… — пробормотал Моти. — Только в армии я не знал, что основные его таланты — в похищении и присвоении себе чужих идей… и чужих детей. Своих-то не завёл!..» Что кричали его сыновья, услышав эту фразу, Моти уже не вникал.

Он не заметил, как в разгар дискуссии в дом вошла Ширли и застыла у двери с тяжёлой сумкой в руках. Она резко, почти бегом, пересекла салон, даже не поцеловав родителей, и поднялась в свою комнату. Моти опомнился: «Ширли, девочка!

Остановись, поздороваемся!» — вскочил и бросился следом за дочкой.

«В общем, всё! — обернувшись от лестницы, неестественным, почти истерическим фальцетом крикнул Моти, и мальчики в изумлении попятились: — Я — ваш отец, и вот вам моё слово: у вас своя жизнь, у Ширли — своя. И прошу, нет! — требую не навязывать ей ваши взгляды! И без того девчонка почти дома не бывает, так вы ещё ей отравляете эти редкие часы в доме!» — отчеканил Моти. Слова сыновей «друг Тимми» довели его чуть ли не до бешенства. Сыновья и жена снова увидели его в сильном раздражении: глаза его сверкали, и руки дрожали, и он вынужден был их крепко стиснуть, опасаясь замахнуться на сыновей.

В сузившихся глазах близнецов совершенно одинаково сверкнула сталь. Галь медленно и зловеще произнёс: «Ну, это мы ещё посмотрим!» — «Что-о?!..» Галь, как бы не слыша отцовского возгласа, объяснил: «Если раньше я мог тебе простить пощёчину, — помнишь? — то теперь я могу и в полицию на тебя заявить. Учти это! С моими-то нынешними связями — мало не покажется… Времена переменились, так и запомни! Короче, dad, я тебя предупредил: попробуй поднять на меня руку! Что до пигалицы, то… сколько ещё времени просуществует её дурацкая школа… и вообще… это их фиолетовое царство в Неве-Меирии… Меирию, — ты, наверно, слышал? — так и так намерены в скором времени присоединить к Эрании. Проведём там реконструкцию — и тю-тю все их мракобесные учреждения! Тогда она, как миленькая, приползёт домой — и будет делать всё, что полагается элитарию». — «Что ты этим хочешь сказать? Ну, про Неве-Меирию…» — «А то! Всем известно, что этот посёлок существует незаконно!..» — «То есть, как?» — ошеломлённо пробормотал Моти. — «А вот так! На территории, где его построили, в своё время жил небольшой, самобытный и древний народ… э-э-э… мирмеи. Именно там, на холмах, стояла их столица Ладенийа… или… как-то так…» — «Чушь какая-то!» — «Не чушь! Это выяснили учёные! Что, не читал интервью Офелии с известным археологом?.. э-э-э…

Кулло Здоннерс его зовут! Я это интервью наизусть выучил!» — прищурился и важно изрёк Галь. — «А сама-то твоя Офелия не из тех же мирмеев?» — спросил Моти у сына. Но тот снова с явным сожалением посмотрел на отставшего от жизни отца, развернулся и, поманив стоявшего с раскрытым ртом брата, потопал к себе в комнату.

* * *

Первое время Рути с радостью вместе с Ширли зажигала субботние свечи, Моти делал кидуш на вино, когда в пятницу вечером они втроём сидели в салоне за столом за праздничной трапезой, которую Рути и Ширли готовили вместе. В те шабаты, когда Ширли была дома, Рути немного оттаивала, ей казалось, что она вернулась в дни юности, и она за это была почти благодарна дочери. У неё возникло ощущение, что снова к ним с дочкой вернулось взаимопонимание и тёплая дружба, как встарь. А узнав, какие блюда научилась её маленькая Ширли готовить у Доронов и у её сестры с невесткой, она и вовсе расцвела.

Сыновья взяли за правило исчезать из дома перед самым началом шабата, появляясь только под утро в воскресенье. Поэтому раз в месяц на весь шабат Рути забывала тягостный страх, который у неё стали с некоторых пор вызывать любимые сыновья, её кровинушки. Но больше всего её радовало, что и на Моти шабаты сказывались благотворно: он расправлял поникшие плечи, куда-то уходили признаки вялой депрессии, всё сильнее охватывающей его после возвращения из Австралии, на лице сияла радостная, нежная улыбка, адресованная дочери и жене. Он весело шутил и пел за нарядно накрытым субботним столом. Он как будто снова видел Рути молодой, симпатичной, восторженной девушкой с блестящими серыми глазами. К ним обоим словно возвращались дни молодости…

* * *

Наступила зима, и с её приходом Галь и Гай решили положить конец редким, не чаще раза в месяц, субботним трапезам у них в доме. Они перестали исчезать на весь день, а потом и взяли за правило каждый раз с наступлением шабата включать у себя в комнате на полную громкость какой-нибудь новый силонокулл-диск, не прекращая свои сеансы свободы самовыражения до поздней ночи. Всё это они вытворяли независимо от того, была ли сестра дома, или родители справляли шабат вдвоём.

Настал день — и маленький кусочек радости, поселившийся у них в доме, был насильно, как здоровый зуб ржавыми клещами, вырван из их жизни. Так был фактически сорван последний шабат, который Ширли с мамой тщательно и любовно приготовили. Родители и Ширли втроём сели за нарядно накрытый стол, спели песни, Моти произнёс кидуш, потом, после омовения рук — благословение над халами…

В этот самый момент братья с шумом и грохотом скатились по лестнице и, растянувшись возле самого стола, резво вскочили и хором объявили: «Сворачивайте свои игры и освобождайте для нас стол! Через несколько минут к нам придёт Тимми Пительман, с ним будет ещё кто-то из высокопоставленных элитариев!» Галь добавил с ехидной ухмылкой: «А вот всё это — нам тоже подойдёт! Надо же наших гостей принять, как полагается!» — и широким жестом указал на блюдо с пышными халами и бутылки с напитками. Гай подошёл к плате, чтобы снять с неё блюдо с курицей, которую Ширли приготовила по рецепту от Нехамы и Шилат: «Ну, бульончик мы вам оставим, нам эти диетические глупости ни к чему. А вот птичку — отдайте!» Ширли воскликнула: «Это мы готовили на нашу субботнюю трапезу. Если хотите, присоединяйтесь! За столом места всем хватит». — «Вот ещё чего! Выдумала, дура!» — захохотал Галь. — «Тогда… Уберите лапы!» Моти выпрямился и, сверкая глазами, пристально посмотрел на близнецов. Галь оценил ситуацию и нервно проговорил: «Dad, спокойно! — и веско проговорил: — Сейчас Тимми появится, а ты… в таком виде!.. Ты посмотри на себя, daddy, на то, чем ты свою лысину прикрываешь! Словно фанатик!» О лысине, конечно, он ляпнул из вредности: у Моти по-прежнему голова была покрыта, может, менее густой, чем в молодости, но всё же достаточно пышной шевелюрой, правда, смоляную черноту прошивали уже не седые нити, а пряди, и за последние месяцы их становилось всё больше и больше.

Рути закрыла рот обеими руками, и глаза её стали наполняться слезами: «Мальчики!

Ну, зачем вам это? Холодильник полон, микрогаль работает! Оставьте нас в покое!

У вас же отличная и просторная своя комната! Зачем вы нам мешаете?» — едва сдерживаясь, растерянно бормотала она. Моти напрягся, услышав второй раз, что мальчишки ждут Тимми. Этого ему только не хватало! Он пристально посмотрел на Галя: тот презрительно усмехался, Гай по привычке похохатывал, подобострастно глядя на брата.

Галь перевёл сверлящий взор с отца на мать, а потом на сестру, и этот взгляд испугал Моти. Он зачем-то потянулся рукой, чтобы снять кипу. Но Ширли посмотрела на него, и её лицо выражало такое потрясение, что Моти опомнился, взмахнул рукой, указывая в сторону лестницы, ведущей наверх, к спальням, и крикнул сыновьям: «Вон отсюда! То же я и вашим дружкам скажу!» — «Неужели и Тимми скажешь? И не побоишься? Он же тебя уволит! Как ты будешь свою фиолетовую доченьку кормить?» — ехидно спросил Галь. Но тут Гай махнул рукой: «Ладно, пошутили мы! Никто сегодня к нам не приходит. Мы пригласили их на следующий week-end…» Галь тут же вмешался: «На будущее — если хотите играть в любимые игры антистримеров, то не в салоне, который для всех!!! Впредь вы не должны допускать, чтобы эта фиолетовая… так сказать — наша сестрица… мешала нашему пребыванию в салоне, когда ей взбредает в голову свои шабаты справлять! Тоже ещё, пигалица! А вы ещё и поддерживаете посягательство на наши права! У вашей доченьки есть отличная маленькая комнатка, а больше ей и не требуется. И вообще она тут больше не живёт, так что ей и той комнаты слишком много! Но уж ладно, для ваших трапез мы её вам оставим… на первое время. А лучше бы вы вовсе прекратили это позорное антистримерство! Сестрица пусть возвращается к своим дружкам… стыд сказать! — в Неве-Меирию… или пока ещё в Меирию? Где они там сейчас обитают? — вот туда пусть и убирается! Но в нашем элитарном доме в Эрании-Далет — такое безобразие?!» С этими словами, близнецы поднялись к себе. Они раскрыли дверь своей комнаты и включили на полную громкость музыку.

После этого Ширли перестала приезжать на шабаты домой, проводя их, если не в ульпене, то у Доронов или у Магидовичей. Она заскакивала к родителям в середине недели и почти не оставалась ночевать. И всё-таки Моти врезал в двери комнаты дочери новый замок, и девочка стала запирать дверь на ключ. Никто не знал, что будет, когда у Ширли начнутся большие каникулы. Моти привычно надеялся, что к этому времени всё как-то само собой образуется.

Так из семьи, теперь уже окончательно, утекли последние капли ненадолго вернувшейся радости, тепла и понимания хотя бы родителями и дочерью. Моти не мог не помочь дочери, хотя бы в благодарность за подаренные считанные дни и часы радости. Кроме того, он давно уже мучился угрызениями совести, что тайком воспользовался её милыми, весёлыми рисунками.

Моти и Рути всё ещё не знали, какой мощный магнит притянул и удерживает их дочь в Меирии. Зато знали, какой репутацией пользуется это место у элитариев. Ах, что скажут соседи и коллеги Моти, если узнают, что их дочь живёт и учится в Меирии у этих фанатиков и… антистримеров!.. А там и до Неве-Меирии недалеко: на будущий год их класс переходит в неве-меирийский филиал.

2. Agitato в стиле диско

Новейшая струя в «Шоко-Мамтоко»

Закончился обычный шабат в ульпене.

После авдалы Ренана и Ширли, справившись с посудой и со своей частью уборки в общей столовой, устроились на отдых на лоджии своей крохотной квартирки.

Неожиданно зазвонил та-фон Ренаны. Судя по мелодии сигнала, это был Ирми. Ширли увидела расплывшееся в улыбке и зардевшееся лицо подруги, с интересом наблюдала за разговором, пытаясь уловить, о чём речь. Ренана закрыла аппарат и, не переставая возбуждённо и смущённо улыбаться, быстро сказала: «Давай, собирайся!

Я тебя чуть-чуть подкрашу, причешись… Одежда… О-кей!.. Пошли! Нас с тобой в проходной ждут…» — «А кто?» — «Увидишь! Сюрприз!» Девочки побежали между караванами к проходной общежития. Ширли ахнула: в крохотной комнатушке улыбались им Ирми и Ноам. Они поднялись навстречу подругам, Ноам смущённо подтолкнул Ирми:

«Давай, ты скажи!» Ирми засмеялся и прошептал: «Ты скажешь сестрёнке, а я — её подруге, хорошо?» — «Ты начинай…» — «Отлично! — радостно воскликнул Ирми, встретившись глазами с Ренаной. — Мы с Ноамом подумали и решили пригласить вас, девушки, в кафе «Шоко-мамтоко». Ноам приглашает Ширли…» — и легонько толкнул Ноама в бок, думая, что никто этого не заметил. Ноам густо покраснел, улыбнулся и, кивнув Ширли, пробормотал, обращаясь к сестре: «Да… А Ирми приглашает тебя, Ренана… Вы согласны?» — «Не устали? Между прочим, Максим и Хели уже там — мы их послали занять столик. Народу в этот вечер обычно много собирается!» — вскользь обронил Ирми. Первой опомнилась Ренана: «Ой, спасибо, мальчики. Конечно, согласны! Конечно, не устали! Это же просто замечательно! Правда, Ширли?» Ширли, покраснев, молчала.

* * *

Хозяина меирийской кондитерской «Шоко-Мамтоко» напугал слишком агрессивный тон нападок в прессе на любимую посетителями его кафе музыку, которую обычно целыми вечерами гонял его музыкальный автомат. Некоторое время назад он заметил периодически наведывающихся в кафе странных посетителей, которые резко выделялись на фоне жителей посёлка. Они обычно занимали отдельный столик с широким обзором помещения. Каждый из них заказывал чашку кофе и сдобную булочку, и так они сидели до закрытия кафе, о чём-то тихо переговариваясь. То и дело по очереди они прошивали зал странными сверлящими взглядами. Кто это были — то ли новые жители посёлка, незнакомые с его традициями, то ли гости — он поначалу не разобрал.

Чаше всех с этой компанией приходила эффектная, броская, крупная особа с шикарной пышной гривой цвета топлёного молока и круглыми глазами цвета стального клинка. Она говорила с сильным русским акцентом. Однажды она представилась репортёром телестудии агенства «OFEL–INFO». Назвалась она экзотическим именем — Далила. Именно она неизменно приставала к хозяину кафе со странными вопросами: «Почему у него такое скучное и однообразное меню? Почему он позволяет включать музыку, вредно действующую на организм и главное — на нервную систему человека, особенно юного, неокрепшего и не до конца сформировавшегося? А где в его заведении можно спокойно почитать последние номера «Silonocool-News»?" Пришлось ему, во избежание в дальнейшем столь же настойчивых, сколь и неудобных вопросов, которые каскадом обрушивала на него настырная особа, на всякий случай изменить музыкальный фон, слегка отойдя от традиций кафе и давая нечто нейтральное. Первым делом он убрал с глаз долой почти все диски групп «Хайханим» и «Тацлилим». Роскошная и дотошная Далила с пугающей чёткостью разъяснила ему, что игрища подростков группы «Тацлилим» гораздо сильнее наркотизируют слушателей, нежели «Хайханим». Ведь подростки — по природе своей необузданны и несдержанны, склонны к ярко выраженному темпераментному экстремизму, а стало быть, и прослушивание их продукции гораздо более опасно.

На маленьком столике при входе, поверх привычных детских журналов, рекламы и информационных листков посёлка, валялся последний номер «Silonocool-News», как бы случайно раскрытый на последней статье Офелии Тишкер. Ирми с Максимом знали, что во всех своих опусах последних месяцев Офелия в проникновенных и эмоциональных выражениях обрушивалась с резкими нападками «на хулиганов и фанатиков от хасидской музыки и на их инструмент звуковой агрессии — шофар».

Кое-кто из посетителей «Шоко-Мамтоко», любопытствуя, брал в руки газету, быстренько просматривал статью Офелии и недоуменно пожимал плечами: «Опять старушка-Офелия со своими вывертами! Поновей бы чего придумала!.. Или кишка тонка?» На предложение неизменного спутника этой особы (этой же особой и озвученное, поскольку он явно не владел в достаточной мере ни ивритом, ни английским), хипповато-бомжевато прикинутого типчика непонятного возраста, не допускать в кафе подозрительных на антистримерство личностей хозяин меирийского филиала любимого молодёжью кафе ответил категорическим отказом. Однако, он уже не был уверен, что если ему предложат это более влиятельные и известные личности и в более категоричной форме, он сможет устоять.

Вот и сейчас: в кафе пришли два парня и две девушки. Двое из четырёх пришедших — старшие дети известной и уважаемой в Меирии семьи Дорон. Все знают, что их братья-близнецы — солисты группы «Тацлилим». Разве он может не пустить их в своё кафе? С какой стати? Этот хиппи явно зарвался!

* * *

Войдя в кафе-кондитерскую, все четверо были неприятно удивлены, когда вместо любимых «Хайханим» услышали пресное попурри старых песен в исполнении забытых и неизвестных молодёжи старых ансамблей и артистов. Ширли прошептала Ренане: «Под эту музыку, но в современной аранжировке, я когда-то любила танцевать на Лужайке «Рикудей-Ам» в Парке». — «А почему нет наших дисков?» — удивился Ирми. — «А ты спроси!» — предложил Ноам. — «И спрошу! Но сначала надо Макса с Хели отыскать. А то, похоже, все столики заняты, а ведь нам нужно 4 места!..» В этот час в «Шоко-мамтоко» уже собралось много народу, так что пришлось долго высматривать, где обосновались и заняли места на всю компанию Максим и Хели.

Ирми первый заметил, как от столика у окна ему машет Максим, и обрадованно воскликнул: «О! Наш любимый столик! Макс с Хели молодцы! Пошли, ребята!» Усаживаясь рядышком с Ширли и напротив Ирми, Ренана сморщила нос: «А что там унылое воет из аппарата? Кого пытают?» — «А-а!.. Это хозяин приобрёл новые диски популярной группы «Петек Лаван»… Неужели не слышала?» — небрежно отозвался Ирми и, переглянувшись с Максимом, ухмыльнулся. Ренана удивлённо вскинула брови:

«Кого-кого? Это как понимать? — диски этих баранов вместо «Хайханим»? Жаль, близнецов с нами нет! Они бы отлично поработали за музыкальный автомат — всем бы понравилось!» — «Точно!» — усмехнулся Ноам. «Если бы им ещё позволили…» — пробормотал Максим.

«Мы-то давно сюда не заходили, с тех пор тут много чего поменялось. Раньше — вот и девочки подтвердят! — было лучше», — объяснил Ирми своей сестре, переглянувшись с Максимом и Ноамом. Хели застенчиво улыбалась. Она никак не могла вникнуть в странные зигзаги происходящего в Арцене вообще и в меирийском кафе, в частности. Она ощущала возбуждённое напряжение и понимала: что-то не то творится в кафе. Трудно было не почувствовать, что раздражающе-пресный музыкальный фон не нравится большинству посетителей, вызывая в лучшем случае горько-ироническую усмешку. Ей было странно, что все молча морщились, но терпели раздражающие композиции «Петеков» — и ни слова протеста!.. Нет сомнения, посетители любого, самого захудалого кафе в Лос-Анджелесе взбунтовались бы, посмей хозяин крутить диски, которые не по душе клиентам. Он бы навсегда потерял свою лучшую клиентуру и разорился бы! Впрочем, может, так оно, в конечном итоге, и будет? — на бессловесных баранов, фаталистов-пофигистов эта молодёжь уж никак не похожа.

Молодые парни тихо возмущались по этому поводу: «Какому нормальному человеку может такое нравиться!.. Освоили, видишь ли, одну гребёнку…» — «А правда: как они на ней играют все вместе?» — спросила Ширли, с любопытством прислушиваясь к несущимся из динамика странно-заунывным звукам. — «Ну, — попытался объяснить ей Ирми, — знаешь, сначала у них были гребёнки раза в четыре-пять больше нормальных расчёсок, обёрнутые в тонкую бумагу, или нечто подобное — они через этот слой в унисон что-то мычали, какую-нибудь типа мелодию…» — «Мы в детстве такими баловались, но, конечно, нормальных размеров. Взрослых это иногда ужасно раздражало, — заметил Максим. — Но это явно что-то другое, по звуку на губные гармошки похоже…» — «Конечно, можно и на таком инструменте играть и своеобразно, и интересно, — откликнулся Ирми. — Если не аранжировать весёлые детские песенки… в стиле колыбельных. Но они же вычудили: смонтировали на всю свою шайку одну гигантскую гребёнку. Это бы полбеды! Но они ещё детские песенки аранжируют под похоронные марши!..» — «Ненормальные!..» — «Ты бы видела, Ренана, сколько зевак крутится целыми днями возле Забора, чтобы их послушать…» — «Ну, если они такое учудили, то конечно… Их же ещё и показывают! Надо же! — одна гребёнка!» — «И одинаковые бараньи морды у всех четырёх!» — «Ты это серьёзно, Ирми? Но зачем им такие приколы?» — удивлённо переспросил Ноам. — «На полном серьёзе! Конечно, там, у Забора, дают не только «Петеков»… Наверно, тоже ещё услышим…» — воскликнул Ирми, но тут же прижал ладонь ко рту, потому что на него уже удивлённо оглядывался весь зал.

После очередного выверта «Петеков», более всего напоминающего уныло-назойливое жужжание нескольких мух, застрявших меж двух стёкол, Ноам, воспользовавшись короткой паузой, обратился к хозяину кафе: «А послушать «Хайханим», как у вас бывало, нельзя? Мы хотели послушать новый диск — дуэт флейты и шофара, свирели и шофара. Знаете?» Хозяин кафушки, испуганно кося глазом в разные стороны и заикаясь, пояснил: «Я не хотел бы включать музыку, которую не рекомендуют слушать наши… э-э-э… которая… Понимаете, юноша, это как бы вышло из моды. Говорят: не в струе… как бы…» — «Как бы не в струе?! А что у нас нынче за струя, можно узнать?» — невинным тоном осведомился Ирми, склонив голову и глядя хозяину кафушки прямо в глаза. — «Вот почитайте, что об этом пишет геверет Офелия! И о шофаре — тоже! Я же не зря тут последний номер «Silonocool-News» положил! — хозяин скосил глаза на газету, потом посмотрел поверх голов Ноама и Ирми и резко каркнул в сторону кухни: — Меню!.. — и понизив голос, кося глазом в сторону: — или… вы сами знаете, что хотите заказать?» — «Пожалуйста, лучше меню… — согласился примирительным тоном Ноам и тихо пояснил друзьям: — А то вдруг и в меню внесли что-то новенькое». — «Теперь уж я опасаюсь, с них станет», — пробурчал Ирми. — «Да нет… — тем же тихим голосом отвечал ему Максим. — Мы с Хели проверили: беседер».

* * *

Вдруг Ширли услышала певучий сигнал та-фона, вытащила его из сумочки, раскрыла и начала тихий разговор с отцом. Она не обратила внимания, какими глазами уставились на аппарат Ирми с Максимом. Окончив разговор, она уже собиралась закрыть аппарат и запихнуть его в сумочку. По всему видно было, что она чем-то озадачена и смущена. Ирми, не сводя глаз с прибора в руках Ширли, спросил: «Что случилось, Шир?» — «Ничего, ничего… просто… скучают они без меня… или, может, братья чего-то снова учудили…» — и она замолкла. Ноам с сочувствием уставился на неё — и тут же смущённо отвёл глаза. Ирми решительно протянул руку и попросил: «Шир, покажи нам новый та-фон, пожалуйста. Мы быстро, только взгляд кинуть. Это же больше не производственная тайна изготовителей, раз уж вышло на рынок!» — «Пожалуйста! Я из этого секрета не делаю. Весь Далет нынче с такими разгуливает! Братьям бабушка с дедушкой в Австралии подарили почти такие же красивые и оригинальные, но не такие навороченные. О какой тайне может идти речь!» — и она, усмехнувшись, показала все кнопки и рассказала о новых функциях. Ирми склонился над аппаратом, Максим тоже вытянул шею. Ноам сидел неподвижно, закусив губу. Ирми бормотал, внимательно рассматривая, так и сяк поворачивая аппарат: «Я слышал об аппаратах новой конструкции, но первый раз в руках держу…» — «А чего ты себе такой не купил?» — наконец, спросил его Ноам, упорно не глядя на Ширли.

— «А зачем? Мой отлично работает! Не в том возрасте, чтобы такими игрушками увлекаться. Но сейчас, увидев, понял, что не совсем прав был», — и он передал аппарат Ноаму, а тот кивнул Максиму. Оба они склонились над та-фоном Ширли.

Максим сфотографировал аппарат, целиком уместившийся на ладони Ноама. Ирми повертел аппарат и вернул его девочке, сказав: «Ну, спасибо. Идея мне понравилась! Не дураки над нею поработали, ох, не дураки!» — «У братьев ещё круче: там у них зачем-то цветомодуляции во время разговора включаются…» — тихо обронила Ширли.

Друзья лакомились, перебрасываясь быстрыми репликами, как мячиками пинг-понга, стараясь не обращать внимания на звуковой фон, создаваемый уныло-бодряческими композициями группы «Петек Лаван».

* * *

Через пару столиков сидела шумная группа молодёжи, несколько парней и девушек.

Наряды девушек были смелее, чем это обычно принято в Меирии. Обращали на себя внимание преобладающие в их одеяниях оттенки — яркая и чересчур пёстрая, однако, не лишённая экстравагантного изыска, смесь всех оттенков болотного с младенчески-розовым, с переливами в бордо. На головах двух парней каким-то чудом держались крохотные кипы, цвет которых сливался с цветом волос — надо было сильно приглядеться, чтобы их увидеть. Остальные парни были и вовсе без кипы.

Вдруг высокая, тощая, костлявая девица с тусклыми прямыми, похожими на сероватую солому, волосами, резко выпрямилась и демонстративно уставилась на Ренану с Ширли. Следом за нею их принялись буравить несколько пар любопытных глаз её спутников. Девицы с выражением нарочитого изумления уставились на Ширли, многозначительно переводя глаза на Ноама. Время от времени компания окидывала взором Ренану и тут же переводила взоры на Ирми.

Ренана и Ширли отлично знали эту девицу — это была их соученица Мерав Ликуктус, известная в ульпене сплетница. В глаза бросалась слишком мощная для девочки челюсть и резкие, угловатые движения, но более всего — мимика широкого костлявого лица выдавала поразительную смесь угодливости с ехидством. На лице выделялись маленькие юркие глазки непонятного цвета. При всём, при том, в плоской фигуре, во всём облике девицы был какой-то непостижимый шарм, что притягивало к ней взоры парней. Рядом с Мерав сидела похожая на неё девушка постарше и отличающаяся от Мерав отсутствием угловатой худобы, более правильными чертами лица, да и взгляд маленьких круглых глаз был осмысленней и выразительней, чем у Мерав. Она прижималась к эффектному светловолосому парню без кипы, склонив голову ему на плечо. Это была старшая сестра Мерав, Керен. Она училась вместе с близнецами Блох в гимназии Галили (до их поездки в Австралию) и кое-что слышала от них о младшей сестре. И вот теперь она с нескрываемым интересом разглядывала эту упёртую антистримершу. Подумать только, в какой компании крутится эта сестрица близнецов Блох! — среди отпрысков известного фанатика Дорона (как раздражённо называл его отец)! Она первая просекла, какими взглядами и улыбками обмениваются между собой Ширли и Ноам, о чём тут же поведала своим спутникам. О, теперь-то будет о чём порассказать братишкам Блох при встрече, будет, чем их удивить!

По Меирии давно уже ходили слухи, что отец сестёр, Зяма Ликуктус, ныне чуть ли не правая рука одного из боссов «Лулиании», Тима Пительмана. Это явно воодушевило обеих сестёр, возомнивших себя чуть ли не принцессами-элитарочками.

Впрочем, Керен могла с полным правом отнести себя к элитариям — обучение в гимназии Галили давало ей для этого некоторые основания.

* * *

Ренана старалась не обращать внимания на компашку сестриц Ликуктус, устроившуюся неподалёку, но направленные на неё любопытные взоры раздражали. Она вспомнила рассказы близнецов и их друзей-студийцев о том, что в Меирии вокруг девиц Ликуктус и их парней начала группироваться молодёжь определённого толка. Среди них сёстры Ликуктус и внедряли открытость и интерес к новым культурным веяниям, прежде всего — к струе подобающей цветовой гаммы. Сначала они ограничивались своим узким кругом, но потом стали действовать шумней и активней, чтобы распространить своё влияние на всю меирийскую молодёжь. В сфере насаждаемых ими музыкально-эстетических предпочтений были группы «Петек лаван», «Шук Пишпишим»,

«Шавшевет», и даже таинственная (но слишком быстро куда-то испарившаяся) группа «Шампаньи». Взрослое население Меирии с этим ничего поделать не могло (а кое-кто, может, и не хотел) — в головы людям слишком прочно вбили непреходящую ценность демократии и свободы самовыражения, особенно когда дело касалось молодёжи. Позже у этой компании появились и другие, и не только музыкальные, пристрастия, но об этом они предпочитали до поры, до времени не распространяться. Эту группу молодёжи острословы из «Тацлилим» сначала назвали зямики — по имени отца сестёр Ликуктус, почти сразу переименовав их в зомбиков. Ренана почти не сомневалась, что эволюция клички была идеей её братьев-близнецов.

Зомбиков было в Меирии немного, но это не мешало им задавать тон в любимых местах отдыха молодёжи, живущей в этом пригороде Эрании, о предполагаемом слиянии которого с Эранией давно шли разговоры, в последнее время отнюдь не безуспешные. Ясное дело, зомбики были самыми горячими сторонниками «слияния города и деревни». Теперь Ренане пришлось убедиться, что зомбики не только стали постоянными посетителями любимой молодёжной кафушки «Шоко-Мамтоко» на центральной площади Меирии, но и начали незаметно вытеснять оттуда тех, кто не желал принимать их эстетическое кредо.

* * *

Неожиданно Мерав встала и приблизилась к столику, за которым сидели шестеро друзей. Она остановилась напротив Ренаны, слегка облокотившись на спинку стула Ирми. «Ой, девочки, какая неожиданная встреча! Мы и не знали, что вас можно тут встретить — ещё и не одних! А разве родители и раввин разрешают вам посещать по вечерам кафе, да ещё и с мальчиками?» — «Hi, Мерав, — прохладно откликнулась Ренана. — Никаких проблем! Мы с Ширли пришли сюда с моим братом и его друзьями.

Видишь? — нас тут целая компания. Ты же знаешь, что наше общежитие в десяти минутах ходьбы отсюда…» — «Нас с сестрой сюда пригласили наши мальчики — мы тут тоже большой компашкой! — похвасталась Мерав. — Сестрёнку… кстати, познакомьтесь: Керен, моя сестра! — и Мерав указала широким жестом на сестру и её парня, который, сдвинув брови, окидывал Ренану оценивающим взглядом, перевёл на мгновенье взгляд на Ширли и снова вперился в Ренану, — её хавер потом отвезёт домой! Вот он, рядом с нею, зовут его Антон! — и она небрежно кивнула в его сторону и пояснила с гордостью: — Он недавно окончил курс в «Самоваре» — и вот…» — «А какой курс?» — вдруг заинтересовался Максим, припомнив лицо этого парня, и эти воспоминания были не самыми приятными. — «Вы, меиричи, можете и не знать!.. — с ноткой пренебрежения бросила Мерав, на что Максим, скрыв лёгкую усмешку, пожал плечами, но ничего не сказал. — Эрания — город большой! Там есть клуб «У самовара», где организованы и уже больше года успешно действуют экспериментальные курсы… короче, неважно!.. Сам Ашлай им покровительствует.

Вот Антон их и окончил. Но об этом — тс-с-с! — и она игриво приложила палец к губам, расширив глаза, — не следует распространяться…» Ирми густо покраснел и отвернулся: он вдруг понял, чем вызван пристальный интерес Антона к Ренане, и ему это не понравилось.

Ренана спросила: «А что, разве вы тоже посещаете это кафе?» — «Ну… как сказать…

Антону захотелось посмотреть, как живёт и отдыхает молодёжь в Меирии: он и его друзья много слышали и читали о Меирии в «Silonocool-News», а вот тут никогда не бывали. Ну, и как-никак «Шоко-Мамтоко»: тут всегда собирается на weekend молодёжь. Я им тоже сейчас рассказала, как тут забавно… в смысле — раньше было!..

Шабат мы провели дома в Эрании… — она помолчала и сделала вид, будто что-то вспомнила: — А, ну, да! Ты же не знаешь: наша семья уже покинула эту убогую Меирию. Гнилое место! Тут неприлично жить людям папиного круга. И в синагоге на него косо смотрят… не стараниями ли вашего папочки?» — недобро прищурилась девица. Ренана сочла за лучшее пропустить выпад Меривы мимо ушей и промолчала.

Ноам напрягся, но ничего не сказал.

«Вот папа и купил квартиру в Эрании-Алеф — так нам его шеф адон Тимми посоветовал, и даже помог со ссудой, — похвастала Мерав. — Ну, это, конечно, не Алеф-Цафон, даже не совсем Эрания-Алеф… немного на границе с Эранией-Бет… — смутилась Мерав, помолчала, потом продолжила: — А с другой стороны, я всё ещё тут в Меирии учусь: всё-таки не просто поступить в студию Дова Бар-Зеэвува…

Особенно из этой… хм… ульпены! С такой-то подготовкой, какую она даёт!..

Ничего не дают… э-э-э… из современного искусства… э-э-э… мирового уровня!..» — и Мерав полупрезрительно скривила тонкие губы. Услышав такие откровения, Ширли удивлённо подняла брови, но ничего не сказала, отвернувшись и прикусив губу. Она только подумала: «Мне приплати — я туда и близко не подойду!» У неё чесался язык спросить: «А чего ты вообще в ульпену пошла? Шла бы сразу в престижно-элитарную Галили, как сестрица, а по вечерам — к Бар-Зеэвуву…» — но она благоразумно промолчала. Она вообще за время учёбы в одном классе с Мерав двух слов не сказала и не выражала никакого желания с нею общаться. Та между тем продолжала откровенничать с важным видом: «Во-вторых, Антон хотел бы присмотреть этот посёлок: может, ему бы удалось тут зацепиться. Тут намечается для него кое-какое поле деятельности… Кое-кто из первого выпуска их курса тут уже пристроился…

Между прочим, есть очень интересные личности… Шеф в своё время им посоветовал, сказал, что тут для них найдётся очень интересное дело! А сейчас папа и Антону подсказал». Но тут сестра шикнула на неё: «Мерав, что-то ты разболталась!» — и Мерав вернулась на место, сильно смущённая.

Она случайно кинула взгляд в сторону входной двери и громко и радостно воскликнула: «О, легки на помине: идут сюда! Это Далила!.. Неужели не знаете? — перегнувшись через стол, снова обратилась она к Ренане с Ширли, которые не изъявляли ни малейшего желания продолжать с нею беседу и даже не обернулись на её слишком возбуждённый возглас. Но Мерав, не обратив на это внимания, продолжала, всё больше возбуждаясь и повышая тон: — Да, её на самом деле зовут Далила, и она с Офелией работает. Начала сравнительно недавно — и уже преуспевает! Это на 16 канале ТВ от «OFEL–INFO», знаете? «Русский» канал… — как бы мимоходом бросила она. — А раз Далила тут, значит, и Вулий с нею! Жутко забавный тип: хиппи — не хиппи, но что-то типа того!.. — она, словно бы забыв про Ренану с Ширли, обернулась к сестре: — Керри, давай пригласим их к нашему столу! Мальчики, — громко и деловито скомандовала она, — а ну-ка, организуйте место!» Было видно, что ей не терпится показать одноклассницам, каким влиянием она пользуется в компашке зомбиков.

Тут Ренана заметила, что Ирми, услышав возглас Мерав, напрягся, густо покраснел и чуть слышно пробормотал, наклонившись к Максиму: «Надо же! — такой прокол!.. И именно сегодня, когда мы пригласили девочек… Сначала эта дурацкая музыка, и вот теперь…» Он уселся поглубже, спрятавшись за спину сестры и через плечо сестры, мрачно процедил, обратившись к Максиму: «Смотри: сюда пожаловала сама Дарьюш, она же Далила, и, кажется, её Вулий-Вован. Мало нам было одного самоварича, Антона…» — «Действительно — прокол!.. Мы-то с Хели пришли и заняли этот столик раньше, чем зомбики завалились. Кто же мог думать!.. А пересесть от них подальше… никак?» — спросил обескураженный Максим. Ирми не успел ответить, осторожно оглядывая зал в безуспешных поисках свободных мест подальше от стола, к которому на призывный клич Мерав уже приближались эффектная, как всегда, Дарьюш. И с нею — Вован, так и не пожелавший изменить свой бомжевато-хипповатый прикид.

Ирми лихорадочно раздумывал, как бы быстрее расплатиться и покинуть «Шоко-Мамтоко», пока его не увидели. Он шарил по карманам и старался не встречаться глазами с Ренаной. Но она мигом почуяла, что происходит что-то неладное, и тревожно поглядывала то на Ирми, то на ничего не понимающего, но встревоженного брата.

Ноам сначала удивлённо поглядывал на занервничавшего Ирми и насторожившегося Максима, а потом и сам принялся украдкой оглядываться по сторонам, затем с тревогой посматривать на Ширли, которая всё ещё не понимала, что происходит, приятно взбудораженная первым приглашением Ноама. Она продолжала слабо и вопросительно улыбаться, переводя взгляд с Ренаны на Ирми, потом на Ноама, ни слова при этом не говоря.

Ирми сгорбился за столом, словно хотел стать меньше ростом, и тихо прошептал девочкам каким-то странным, не своим голосом: «А не пойти ли нам отсюда, девчата?

Э-э-э… поздно уже… Жаль, «Шоко-Мамтоко» успели захватить зомбики, и музыка тут какая-то… не наша…» — «Ну, что ты, Ирми! Всё отлично, за всё спасибо! И нет нам дела до зомбиков!» — выдавила из себя улыбку Ренана. Она изумлённо поглядывала на Ирми; странное выражение неловкости на его лице и появившаяся хрипотца в голосе её неприятно поразили. Максим что-то пробурчал, мрачно оглядываясь по сторонам. Ноам смущённо улыбнулся Ширли и, чтобы сгладить тревогу, робко спросил: «Тебе понравилось? Ведь всё было вкусно, правда?» — «Ну, конечно, Ноам, спасибо тебе… Э-э-э… Вам обоим с Ирми…» Ирми вздохнул и решительно проговорил: «Ребята, я думаю, мы получили от этой кафушки весь кайф, что она нынче способна нам дать. Пора и по домам. Макс, ты не расплатишься за нас всех?

На улице разочтёмся…» — «Конечно!» — тихо откликнулся Максим, вставая и направляясь к официанту. Девочки поспешно допили свой шоколад и отодвинули бокалы, вставая вслед за Максимом. Компания двинулась на выход — девушки впереди, за ними Ноам и Ирми. На пути был стол, занимаемый зомбиками…

Потасовка

Дарья, или Далила (как её теперь полагается звать), усевшись рядом с сестрицами Ликуктус, с ленивым интересом шныряла глазами по переполненному залу кафушки. Её взор задержался на юной парочке: до чего же нежные и стеснительные взоры кидают друг на друга черноволосая, оливково-смуглая, худенькая девчонка и парень с кривым носом напротив неё. У обоих красивые чёрные глаза сияют, как раскалённые угольки. Вдруг она увидела Максима, встающего из-за столика, где сидит эта нежная, стеснительная парочка. Ей пришло в голову, что тут же может оказаться Ирми, которого она давно не видела. Поведя глазами, она увидела: точно! — рядом с кривоносым сгорбился, мечтая превратиться в невидимку… да-да! — её Ерёмушка!

Ну, а что это за шикарная синеглазая блондинка, похожая на Ерёмушку, сидит рядом с опустевшим стулом, с которого только что поднялся шмакодявка? Не иначе, сестрица Ерёмушки! Это значит, что его daddy уже в Арцене, и ещё значит, что они развернули производство тех самых летающих тарелок, о которых когда-то рассказывал ей Ерёмушка! Надо сказать Офелии, пусть разузнают! Интересно, где они открыли свою фирму? А может… Ведь boy-friend Офелии был очень недоволен, что она в своё время упустила Ерёмушку… Может, хоть сейчас удастся исправить тогдашнюю ошибку и поправить имидж Далилы, раз уж такое имя она себе в конце концов взяла?

Внимание Далилы переключилось на пышненькую молоденькую девчонку с толстой медно-рыжей косой через плечо и огромными каре-зелёными глазами, которых она не сводила с Ерёмушки. Так вот какую красотку подхватил себе её «америкашка»! Она не могла забыть упрёк похожего на медведя boy-friendа Офелии по поводу того, что она «упустила американца», в котором он, оказывается, был заинтересован. Далила уставилась на девчонку. Постойте, постойте!.. Да она же несовершеннолетняя! Что с того, что выглядит на все 20! — а личико-то детское, наивное!.. «А воображает-то из себя, глазками-то как играет!.. Думает, никто не понимает, что происходит между ними!..

И из-за этой марроканской соплюхи он меня бросил?! Ну, этого я ему так просто не прощу! Да и положение обязывает!..» Далила не могла сама себе толком объяснить, почему она решила, что молодая девушка напротив Ирми — марроканка. Но она так для себя решила, что ненавистная соперница может принадлежать только к ненавистному ей и её компании сектору арценского общества, и от этого уже не хотела отступать.

Она резко выпрямилась, потом наклонилась поближе к Мерав и прошептала, глазами указав на Ренану: «Ты случайно вон ту рыжую девицу с наглыми глазами не знаешь?» — «Конечно, знаю! Мы тут всех знаем, кого близко, кого не очень. А эта со мной в школе учится!» — «Так значит, она, как и ты, несовершеннолетняя?» — «Ага! Я думаю, месяца на 2–3 младше меня, или наоборот. Но ей точно 16 лет! Вторая ещё младше…» — «Значит, я не ошибаюсь!» — «А что?» — «Неважно… А ты не можешь мне помочь?» — «Что надо сделать?» — с готовностью откликнулась Мерав. — «Втяни их обеих в небольшой скандальчик, или хотя бы заблокируй… В долгу не останусь…» — и Далила ласково подтолкнула Мерав, которая тут же склонилась к уху сестры.

Они энергично зашептались. Далила услышала хихиканье и смогла ухватить несколько раз повторенное слово: «Антистримеры».

Она выждала минутку-другую, потом встала и, покачивая шикарными плечами, сделала движение в сторону Ирми. Ребята, как уже было сказано, направлялись к выходу и добрались до стола зомбиков. Глаза Далилы встретились с глазами Ирми, синие глаза которого мгновенно потемнели. Во взгляде Ирми она прочитала смесь вызова, презрения и страха; ей показалось, что где-то в самой глубине этого взгляда затаилось ещё что-то, от чего, как ей хотелось думать, никаких лекарств не существует.

* * *

Максим расплатился и, увидев, что друзья застряли у стола зомбиков, вернулся к ним. Он тут же понял, что явилось причиной задержки, и с неприязненным удивлением уставился на Далилу, как бы спрашивая: «Что тебе от нас нужно?» Ирми в упор посмотрел на неожиданно загородившую ему дорогу Далилу, его синие глаза сузились, он холодно спросил: «Вы что-то хотели сказать, или спросить? Если нет, позвольте пройти!» — «Нет… — по-английски тихо и вкрадчиво заговорила Далила.

— Мне просто интересно знать, что тут, да в такой-то компании, делает мой Ерёмушка?» — «Твой? Давно уже не твой, если ты не забыла… А по поводу твоего интереса — ну, что можно делать в кафе на исходе шабата — в любой компании!

Проводили время с друзьями, а сейчас уходим… — смешался Ирми, и тут же из него вырвался встречный вопрос: — А ты-то что тут в наших краях делаешь?» — «Ну, что можно делать в кафе-кондитерской, как ты справедливо заметил!.. Я хочу написать репортаж об отдыхе религиозной молодёжи Меирии в weekend. Вот, изучаю. Вас-то я тут раньше не видала».

Ренана резко обернулась и увидела, что некая непомерно крупная особа преградила Ирми дорогу и заслонила его от неё, задерживая его у стола зомбиков. Максим что-то обронил по-русски, Ренана увидела, как при этом он смерил эту особу взглядом недобро сузившихся глаз, а та сверкнула на него таким же уничтожающим взглядом, но ничего не ответила. Ирми молчал, упорно глядя в сторону.

«Ерёмушка, а чего ж ты не спросишь, как мои дела, закончила ли я курс, прошла ли этот ваш… э-э-э… гиер? — спросила Далила, вклиниваясь между ним и худощавым Ноамом и небрежно бросив ошеломлённому парню: — А ну-ка, отодвинься, малыш!.. Не видишь, что мешаешь?» Ноам пожал плечами и чуть-чуть отстранился, недоуменно поглядывая на ошеломлённого друга. «Да ты садись, садись, Ерёмушка! Что ты встал?

Нам некуда спешить!» Ирми охватила паника, он, не понимая, что делает, плюхнулся на неожиданно подвернувшийся свободный стул за столом зомбиков, да только и смог еле слышно выдавить: «А что, неужели всё-таки прошла? Впрочем, — опомнившись и делая попытку встать: — это совсем не моё дело!..» — «Нам всем выдали документик — честь по чести! Теперь я — Далила, но для тебя, в честь особого расположения,

— Дальюш, не так ли? — похвасталась Далила, игриво стрельнув глазами, вскинув голову и поводя плечами. — Теперь дедушки и воспоминания о них нам без надобности! Лучших из нас обеспечили хорошей работой. Вот, Вован… э-э-э…

Вулий!.. Ну, про него я молчу: он у нас человек суперсекретный!» — проникновенно произнесла Далила, понизив голос. Ирми старался на неё не смотреть, только проговорил: «Я очень рад за тебя… и за суперсекретного Вулия…» — и постарался отодвинуться от придвигающейся к нему вплотную Далилы.

Девочки остановились и обернулись, недоуменно уставившись на крупную особу, которая непонятно зачем неожиданно влезла в их компанию и задерживает Ирми, не давая ему пройти. Максим что-то тихо сказал Хели, и она приобняла Ренану и Ширли, пытаясь вывести их из кафе. Ноам тихо пробормотал: «Девочки, давайте на выход…» — но Ренана не двинулась с места, с беспокойством глядя на Ирми и на особу, слишком откровенно заигрывавшую с ним. Она сразу почувствовала, что Ирми явно не по себе. Не понимая, что происходит, она только ощущала исходящую от крупной особы, загородившей дорогу Ирми, угрозу. Наблюдая за Ирми, Ренана не заметила, как зомбики взяли их с Ширли в полукольцо, отделив от остальных. Мерав втиснулась между Ренаной и Ширли, приобняв обеих за плечи, Керен влезла между ними и Хели с Ноамом — девочки даже не поняли, как сестрицам это удалось. Через их плечи Ренана ухитрялась следить, как Далила двигает стул следом за стулом Ирми и что-то говорит, близко склонившись к нему, а он, краснея всё больше, отклоняется и пытается отодвинуться. Что она говорила, Ренана слышать не могла.

А тут ещё Мерав принялась преувеличенно ласковым голосом нашёптывать им с Ширли гадости, в которые поначалу Ренана не очень вслушивалась, пытаясь понять, что происходит между Ирми и этой громадной особой.

* * *

Далила наклонилась к Ирми и спросила его проникновенным, тихим голосом: «А чего же ты, Ерёмушка, не интересуешься, с кем я теперь?..» — «Дарья… э-э-э… sorry, Далила… меня это совершенно не интересует…» — отвечал Ирми, продолжая попытки отодвинуть стул и порываясь встать. Далила придвинула свой стул ещё ближе, и встать он уже не мог, разве что… сначала плюхнуться ей на колени. «Неужели?!

Ты же когда-то прямо сох по мне и готов был на всё, если бы ниточки твои тебе не мешали! И вдруг тебя не интересует, с кем я теперь?!» — «Послушай, Дарья… э-э-э… sorry, Далила… или как-там-тебя? — я тебе уже сказал: меня ни твои дела не интересуют, ни новое твоё имя. У меня своя жизнь, у тебя своя. Пусть она у тебя будет самая интересная и счастливая… Желательно как можно дальше от меня и моих друзей!.. А теперь прости: ты не вовремя. Мы уходим… — и он, покраснев, отстранился от неё, снова порываясь встать. — Короче… good night and forewell!» — «Я вижу, что вежливости и обхождению с дамами тебя так и не научили… — не отставала Далила, повысив голос и одновременно шныряя серыми глазищами по сторонам: ей хотелось, чтобы на них обратили внимание: — Думаешь, я забыла, как ты трусливо сбежал от меня — дай Б-г памяти… — несколько месяцев назад? — прошипела она почти на ухо Ирми, потом откинулась и громко, так, чтобы слышали все в зале, вопросила: — А кто у тебя теперь? Вижу, малолетку охмуряешь!» — и она ткнула пальцем в сторону Ренаны, которая вместе с Ширли не знала, как выбраться из плотного кольца зомбиков, откуда Ноам с Хели безуспешно пытались их вызволить.

«Но вас же кореша пригласили к своему столу, да и ты тут не просто так — по работе! Зачем же отвлекаться?.. — неожиданно раздался голос Максима, которого Антон незаметно оттирал подальше от друга, — вот и займись делом, а нас оставь в покое!» — «А я при деле! И матерьяльчик отличный наклёвывается! Религиозные мальчики, все в характерном прикиде, и с ними в кафе — ночью! — несовершеннолетние девочки! — она ткнула пальцем в сторону Ренаны, сверля её глазами. — Ишь ты, Ерёмушка, какую девочку отхватил! Молодец! Пышненькая!» — «А ты, конечно, стройна, как кипарис, Далила! Имечко ты себе подходящее нашла!

Просто зашибись! Молодец!» — ехидно заметил Максим через плечо Антона, но Далила отмахнулась: «Ты бы лучше помолчал, шмакодявка!.. — заглянула Ирми в глаза и придвинулась к нему: — Что, Ерёмушка, докатился до совращения малолетних?» — эта фраза, произнесённая на иврите с сильным акцентом, прозвучала на весь зал.

Ренане показалось, что резкий голос громадной особы со странным именем Далила перекатывается по залу фанфарами Арпадофеля. Она беспомощно глянула на потрясённого брата, на опрокинутое лицо Ширли. И снова — на сверкающие бешеной яростью, смешанной со стыдом, глаза Ирми и на густо покрасневшее лицо Максима, который из-за плеча Антона порывался что-то сказать. Делая безуспешные попытки вклиниться между Далилой и Ирми, он не заметил, как Антон и один его приятель окончательно отделили его от Ирми и остальных друзей.

Прямо перед Ренаной маячили ехидно ухмыляющиеся глазки Мерав, в уши лезло её звенящее шипенье: «Кто бы мог подумать! Известная на всю Меирию скромница, а такого парня отбила у русской журналистки!.. И как тебе удалось? Научи нас! А твоя подруга, тихоня из Далета! Полюбуйтесь: с антистримером гуляет! Как ты думаешь, что скажет директор ульпены, когда узнает, что его ученицы по ночам с парнями в кафе развлекаются! Сколько ему потребуется времени, чтобы вас исключить? А-а-а?» — «А ты? Не гуляешь?» — только и бросила в ответ Ренана, мотнув головой, словно бы отгоняя надоедливую муху, и через плечо Мерав уставилась на Ирми и не отпускающую его Далилу. «А ведь он обязательно узнает!

Смотри, сколько тут свидетелей вашего позора!» — припечатала тем же звенящим шёпотом Мерав, явно не собираясь отпускать Ренану. Девушка почувствовала себя в ловушке, из которой не видела выхода. Глянув на лицо Ширли, она поняла, что та ощущает почти то же самое. Звенящий шепоток Мерав под хохот её сестры и остальных зомбиков, казалось, заполнил весь зал кафе, перекатываясь от стены к стене. И все слышат, что дочь Ликуктуса говорит дочери Бенци Дорона!

Пока Мерав нашёптывала Ренане гадости и сыпала угрозами, которые в обычное время на Ренану не произвели бы ни малейшего впечатления, а сейчас отзывались очень болезненно, тут же, в двух шагах от них Далила разбиралась с Ирми. Пытаясь отвязаться от неё, он переживал, что не может защитить свою девушку от оскорблений Далилы — и всё это на глазах множества людей! И куда-то испарился верный Максим…

* * *

Дальнейшее Ренана воспринимала, как в тумане. Она только переводила расширенные глаза от красного лица Ирми на широкую физиономию этой кошмарной женщины, ледяной взгляд серых глазищ которой как бы вонзался в неё острым клинком. «Наверно, такая же Далила соблазнила Шимшона», — подумала Ренана, в то время как перед глазами назойливо маячили сверкающие торжествующим ехидством глазки Меривы, источающие безудержное злорадное веселье. Чуть не слюни пускает первая сплетница их ульпены! А ведь до сих пор Ренан ни разу не попалась на её острый, длинный язычок! «Погоди, вот когда вас обеих с позором из ульпены выкинут, а твоего дружка засадят за совращение малолетней — тогда посмотрим, что ты запоёшь, что твой папочка скажет! Вспомнит, как из миньяна моего папу выгнал — после того, как его повысили… Мой-то папа на коне, а твой… погоди! За всё заплатите — и папочка, и вся ваша семья! И студию твоих братишек прикроют! Вот увидите!» — свистящий шёпот Мерав так и свербил ухо…

Ренана загнанно оглянулась по сторонам и увидела море любопытных глаз, окруживших её со всех сторон. Ей показалось, она тонет в этом море любопытного и недоброжелательного ехидства. И на первом плане — маленькие ехидные глазки Мерав!

Боковым зрением она зафиксировала невзрачного мужичка, спутника жуткой Далилы: он сидел за столом и с важным видом опрокидывал в себя стакан вина, тут же занюхивая его рукавом вытянутого свитера непонятного цвета. При этом он во все глаза глядел на свою ненаглядную Дарью (он упорно звал её исконным именем, не желая признавать её нового, пусть и самого экзотического, имени), мучительно пытаясь понять, что это она так быстро и с благородной яростью выкрикивает.

Ренана плохо понимала смысл Далилиных слов — мешал тяжёлый акцент, то, что она мешала иврит с английским, да к тому же время от времени вставляла пару фраз по-русски, отвечая то ли выпавшему из поля зрения Максиму, то ли ещё кому-то. В уши лез гнусный шепоток Меривы, она как бы «переводила» то, что вкрадчиво, и в то же время громко, на весь зал, вещала Далила, проникновенно глядя прямо в глаза Ирми.

По лицу Ирми, по окружающим их любопытным взглядам присутствующих в кафе и со слов Меривы ей стало ясно: эта особа оскорбляет и унижает их обоих на глазах всего кафе.

Ирми, наконец, удалось вскочить, отбросив в сторону стул: «А ну, пропусти!» — «Зачем пропускать? Мы с тобой ещё не всё выяснили! Я ничего не забыла, Ерёмушка! И сейчас я тебе это тоже напомню…» — с торжеством заявила Далила, прихлопнув ладонью по столу, и вскочила вслед за Ирми. Ирми пытался что-то сказать, но Далила продолжала говорить, повышая и повышая голос. Длинную тираду, кроме слова «миленький», произнесённого по-русски, она выдала на английском прямо в лицо Ирми.

Ноаму, как видно, удалось уловить больше из слов жуткой особы с ледяным взором — ему зомбики почти не мешали, разве что их с Хели целеправленно отодвигали от девочек. Ренана увидела, что брат густо покраснел, его потрясённый взор долго и медленно описывал траекторию — от сестры к Ирми, от Ирми — к наводящей жуть особе и снова к сестре. Ренана увидела его глаза, потом совсем близко — испуганные огромные чёрные глаза Ширли, и с другой стороны — ехидные, несказанно счастливые маленькие глазки-пуговки Мерав. Она перевела глаза на Ирми, её больно потрясло выражение его лица — непереносимая смесь стыда и беспомощности…

Далила замолчала и, обернувшись в сторону сестёр Ликуктус, сделала едва заметное движение бровью. Сестрицы её поняли: Мерав резко повернулась и, словно бы случайно с силой толкнула плечом Ренану, её сестра наступила на ногу Ширли, небрежно отбросив её в другую сторону. И тут Ренана не выдержала. Не помня себя, она влепила обидчице звонкую пощёчину. Мерав завизжала. Задыхаясь, Ренана выкрикивала резкие и грубые слова, каких никогда в жизни не произносила, которых потом даже не могла вспомнить. В следующий миг под показавшиеся ей нескончаемыми трелями чьи-то оглушительные визги и вопли она отлетела и упала между стульями, ударившись головой. Она не сразу поняла, что это Далила ввязалась в драку.

Ренана вскочила и, не помня себя, обеими руками вцепилась в чьё-то, показавшееся ей огромным, лицо, принялась щипать и ожесточённо царапать щёки и подбородок, не вполне понимая, с кем сцепилась. Перед глазами Ренаны словно плескалась пелена тумана, она почти не слышала оглушительные вопли сестёр Ликуктус, которые норовили ей ножку подставить, но почему-то безуспешно, и крики Далилы: «Посмотрите на эту малолетнюю хулиганку! Это она затеяла драку, убить меня грозилась! Все свидетели!» Толчок в грудь оказался неожиданным и от этого ещё более сильным.

Ренана пошатнулась и налетела спиной на угол стола, одновременно ощутив острую боль в вывернутой руке и на лице от сильной пощёчины. По щекам Ренаны текли слёзы боли и унижения, но она уже ничего не замечала. В возбуждении она не слышала ни поднявшейся волны криков, ни испуганных всхлипов Ширли откуда-то снизу, ни гневных голосов Ирми и Ноама, неожиданно вклинившихся между нею и зомбиками… Она ничего не видела, кроме окружавших её спин. Как из тумана до неё донёсся голос брата, но она разобрала только: «Полиция… Смываемся…» Больше ничего она не помнила…

* * *

С улицы через толстые стены камеры, куда поместили Ирми и Ноама, невнятным гулом доносились выкрики толпы подростков-студийцев, которых привели к участку близнецы Дорон. Выкрики перемежались звуками гитары и дерзким речитативом, на ходу импровизируемым Рувиком. Немного поодаль взволнованной стайкой собрались одноклассницы Ренаны. В какой-то момент невнятный гул усилился до громкого возмущённого воя, поднятого подростками, стоявшими стеной у входа. Но Ноам, похоже, ничего не слышал; он сидел на каменном полу и беззвучно шевелил губами, углубившись в книжечку псалмов. Ирми не сразу осознал, что давно не видел Максима. Сидя на тонком топчане, брошенном на пол камеры, он впервые задался вопросом — где Максим? Слыша крики подростков-студийцев, он почему-то подумал, что, наверняка, их привёл сюда именно Максим, и это его немного успокоило.

Он ещё не знал, что Максима держат в одиночке, что ему задают «наводящие» вопросы, вроде: «Расскажи, кто тебе посоветовал поселиться в Меирии, вернее — кто тебя туда направил? Кто именно из антистримерских лидеров тебя послал в «Самовар», с какой целью? Сколько человек ты отвратил от программы «Самовара»? Нападение на полицейского доказано, и от этого тебе не отвертеться — придётся отвечать. Но для полноты картины ты должен чистосердечно признать свою вину, раскаяться и рассказать всё о своей подрывной деятельности по разложению меирийской общины и группы, прибывшей в Арцену по специальной программе прохождения гиюра». Максим с самого начала решил молчать, за что его наградили несколькими увесистыми тумаками и оставили в покое… если «покоем» можно назвать сидение в крохотной, грязной камере с тёмными, зеркальными стенами, словно бы непрестанно издающими силонокулл-пассажи. Так прошло три дня, после чего его привели в комендатуру.

Сидящий за столом солидный полицейский чин, не глядя на него, процедил, что у него неожиданно нашлись доброхоты, согласившиеся заплатить залог для его освобождения из-под ареста. Но пусть он не думает, что он волен продолжать свою антистримерскую деятельность — отныне он будет находиться под постоянным наблюдением органов власти и ему придётся еженедельно являться в полицию.

* * *

Собравшиеся у входных дверей участка подруги Ренаны увидели, как Далила в окружении своих друзей выходила из двери в торце здания участка, о чём они тут же передали студийцам. Это вызвало возмущённую реакцию друзей Доронов, отголоски которой докатились до Бенци, сидевшего в приёмной. В комнату вошёл полицейский и поманил Бенци: «Забирайте ваших хулиганов. И… угомоните тех, что безобразничают на улице: они мешают нам работать! Сил никаких нет!» Близнецы, которые под утро привели к участку толпу своих друзей, не знали и не могли знать, что до наступления полуночи из полиции тихо и без лишнего шума отпустили и сдали Зяме на руки его дочерей, несмотря на то, что большинство свидетелей показали: именно сестрицы Ликуктус — главные зачинщицы драки в «Шоко-Мамтоко».

Свидетелям (то есть почти всем, кто в тот вечер находился в кафе) в доступной форме при посредстве достижений фанфармационной техники растолковали, что драку в популярном кафе в центре Меирии устроили фанатичные фиолетовые девицы, подстрекаемые «русским» антистримером, затесавшимся в их компанию. Этот тип под своей щуплой комплекцией скрывает мощный разрушительный антистримерский потенциал — достаточно внимательно заглянуть в его маленькие, хитро прищуренные глазки. Скрытые манипуляции этого типа (не исключено, с помощью скрытого излучателя обертонов вредных звучаний) оказали на посетителей кафе слишком сильное воздействие — вплоть до галлюцинаций.

Пристроившийся за столиком сбоку бесцветный субъект в штатском словно бы мимоходом бесцветным голосом задал вопрос: не слышали ли они перед началом драки в кафе звуков шофара? Это вызвало среди свидетелей замешательство, выраженное в нестройном галдеже: «Нет… Вроде, ничего подобного не было… И в автомате таких композиций не было…» — «Вот-вот! Вроде бы! Значит, это были обертоны…» — коротко бросил бесцветный субъект, а сидевший за столом офицер пояснил ласковым, проникновенным тоном: «Потому-то вам и привиделось, что две хрупкие девушки из хорошей семьи затеяли драку. На самом деле они — невинно пострадавшие в ней, потому что защитили оказавшуюся в кафе «русскую» журналистку, воспитанницу «Самовара». Ведь драка, как таковая, началась с оскорбления, нанесённого журналистке, находящейся при исполнении, двумя фанатично настроенными фиолетовыми девицами. Жаль, что им, непонятно, каким образом, удалось скрыться от законного возмездия».

После того, как отпустили свидетелей, основательно сбитых с толку и уже не понимающих, что они видели на самом деле, а что им могло привидеться, начали допрос Ирми и Ноама. Они безуспешно пытались рассказать, что именно Далила начала с приставания к Ирми, каким-то образом ей удалось привлечь к этому сестриц Ликуктус. Но их никто не стал слушать, их слова натыкались на ледяное молчание, только под конец им обоим пригрозили: «Смотрите, как бы не пришлось отвечать за злостную клевету на невинных девушек из приличной семьи, за инсинуации в адрес репатриантки и попытки таким образом уйти от ответа за собственные преступления — а это серьёзное обвинение!» Обоим сбитым с толка парням ничего не оставалось, как прекратить попытки что-то доказать, и они замолчали. И тут начался странный и показавшийся им бессмысленным допрос: «Куда вы спрятали шофар? Кому вы его отдали? Тому «русскому»?" Ребята никак не могли понять, какое отношение имеет шофар к драке девчонок в кафе, в конце концов, этот, многократно повторенный, вопрос их окончательно запутал. Зато поняли, что Максим арестован, но где он и что с ним, они не знали.

Их продержали в камере больше двух суток, после чего неожиданно выпустили под залог. Перед оформлением необходимых документов им в самой суровой и грозной форме было сказано: «Мы вам настоятельно советуем (если вы не хотите себе крупных неприятностей!) прекратить распускать клеветнические слухи о якобы участии в драке двух скромных девушек из хорошей семьи. Вам всё ясно? Мы знаем, кто начал драку, кто напал на полицейского… Скажите спасибо, что вас на сей раз прощают!» На несколько раз повторенное: «Вам ясно?!» — они так ничего и не ответили.

Значительно позже Бенци Дорон им рассказал: из-за активного участия в драке сестриц Ликуктус было решено «считать это дело не представляющим общественного интереса». Посему сочли за лучшее замять дело и только раскрутить часть этой истории в прессе, придав ей романтическую окраску, и этим ограничиться. Что и было проделано Офелией и тружениками агентства «OFEL–INFO» в лучшем виде.

* * *

Прошла неделя, и неожиданно спохватился Тимми. Он прибежал в полицию и поднял крик: «Почему отпустили антистримеров? Кто вам разрешил? Кто отдал такое распоряжение?!!» — «Так ведь было указание считать это «дело не представляющим общественного интереса»! За них и приличный залог внесли…» — «Дело «не представляет общественного — общественного, тембели вы несчастные! — интереса»!

Сами эти фиолетовые для нас представляют совершенно определённый интерес!

Неужели неясно?» — «Успокойся, Тимми! Ты же сам знаешь, что сейчас, в свете наших планов, не время возбуждать страсти в среде меиричей. Тинэйджеры-хулиганы тут устроили настоящую демонстрацию! Нам оно нужно? Никуда они от нас не уйдут…

Повод их непременно найдёт — в другой раз… Считай, что они у нас почти что в руках», — подошёл к нему сзади и обнял за плечи его приятель полковник полиции.

Тимми с трудом успокоился, и полковник увёл его к себе в кабинет.

* * *

Далила вышла с противоположного входа в полицейский участок и попала прямо в объятья Офелии. «Ну, как ты? Выглядишь о-кей!» — «Кормили неважно», — оглядываясь по сторонам, проговорила Далила. — «Поехали ко мне, я тебя накормлю а ты всё мне расскажешь… Нам с тобой надо хорошенько поработать над материалом, чтобы снова не фашлануться… Ты ж понимаешь, как твой правильно построенный рассказ может повлиять на твою судьбу! — деловито и озабоченно проговорила Офелия, сделав ударение на словах «правильно построенный». — Заодно решим, что дальше с тобой делать… Дело-то обернулось не так просто, как нам бы хотелось.

Твой русский акцент сыграл свою роль, ты уж извини… Нам очень важно, просто необходимо, было отмазать сестричек… Только не спрашивай, почему! Вообще об их участии решено ни слова не говорить… Зря ты к ним обратилась…» — «Но они же знали эту девицу…» — «Ну, и что!.. Ты, детка, не всё знаешь… Осторожней надо быть!» Приветливо помахивая рукой пришедшим её встречать «самоваричам», Далила с гордым видом уселась в машину толстого лысого увальня Тима (сразу видно — крупный босс!), который отвёз её в уютную маленькую квартиру Офелии, а сам ушёл по своим делам, о чём-то пошептавшись с подругой.

Спустя полтора часа в салоне напротив Офелии появилась ярко, умело накрашеная Далила, она устроилась в глубоком мягком кресле и принялась с изысканной жадностью поглощать поданный ей завтрак. Офелия сочувственно поглядела на Далилу и заговорила: «Дорогая Далила, ты ещё недостаточно знакома моим зрителям. А мне хотелось бы представить тебя. Расскажи немного о себе»? — и она положила на низенький столик свой универсальный репортёрский цакцакон.

«Я буду говорить по-английски? Так я буду чувствовать себя свободней…» — «Ну…

Не совсем хорошо, но… Ладно… Зрители тебя поймут… Я переведу…» — «Почти два года назад, — заговорила Далила таким тоном, будто давала интервью, — по программе… — а впрочем, не столь уж важно, по какой… — мы прибыли в Арцену.

Нам порекомендовали поселиться в Эрании на берегу тёплого моря… Ведь в России мало кто из нашей группы жил рядом с тёплым морем. Я приехала из российской столицы Москвы, где окончила Московский университет. Словом, нас, группу молодых людей, отобрали для участия в программе, которую я условно назову… э-э-э… «Самовар»…" Офелия понимающе кивнула, Далила, словно не заметив этого, продолжала: «Так, кстати, называется открытый как раз к прибытию нашей группы прекрасный клуб, где мы и жили, и учились, и проводили свободное время. А когда пришло время, получили документ о прохождении гиюра — и вот… Ты, дорогая Офелия, наверно, помнишь, как помогла мне найти работу на 16-м канале, где я веду музыкальную программу. За что я и мои друзья тебе очень благодарны! Ныне я не только веду упомянутую программу, но и встречаюсь с народом, беру интервью, попутно изучая различные стороны жизни Арцены. Это желание поближе узнать, чем живёт религиозный сектор Арцены, привело к печальному эпизоду…» Офелия снова понимающе кивнула: «Расскажи мне, милая, об этом печальном эпизоде. Очень не хотелось бы бередить нанесённые тебе моральные раны, но ты же сильная, справишься — во имя истины!» — и снова Офелия изобразила глубочайшее понимание.

Она приготовила себе и Далиле кофе, включила цакцакон и приготовилась внимательно слушать. Далила, получив столь благодарную слушательницу, принялась рассказывать.

* * *

Офелия ласково спросила: «С чего всё началось?» — «Да в общем-то ни с чего… я даже толком не поняла, чего они от меня хотят! — Далила вскинула голову, горделиво и кокетливо повела плечами. — Мы с моим другом Вулием Зейфером вечером в субботу зашли в кафе «Шоко-Мамтоко», необычайно популярное в молодёжной среде Меирии. Надо сказать, что когда мы там поселились, в это кафе невозможно было зайти. Постоянный жуткий грохот, по голове непрерывно били звуки наркотического шофара». Офелия загадочно пожала плечами, и на лице её мелькнула странная ухмылка. Она подумала: «Похоже, она понятия не имеет, что такое шофар. Поэтому «для убедительности и образности» сморозила эту чушь… Ну, да ладно! Пипл схавает…» Далила меж тем продолжала: «Звуковую атмосферу этого заведения когда-то насквозь пронизывали пронзительные звуки так называемой хасидской музыки. Но в последнее время там стало гораздо приятней. Оказалось, в этом посёлке выросла и очень достойная молодёжь. Эти ребята не без успеха стараются взять дело музыкальной культуры в свои руки, настойчиво приобщая ровесников если не к силонокуллу, то к продвинутым ансамблям и группам исполнителей. Таким, как «Петек Лаван», «Шук Пишпишим», «Шавшевет»… Это именно они потребовали от хозяина меирийского филиала «Шоко-Мамтоко» прекратить отравлять посетителей агрессивными звуками шофара. Благодаря их настойчивости хозяин кафе сменил репертуар исполняемых его музыкальным аппаратом записей, приблизив его, насколько возможно, к современным стандартам. Это привлекло в кафе более продвинутую и современную молодёжь, к их компании мы в тот вечер и подсели за столик. Должна отметить: очень приятные ребята, вежливые, открытые, доброжелательные, культурные, не отягощённые замшелыми принципами!» — «О! Рассказ о них мы с тобой дадим в одной из наших совместных передач! Отлично сказано!» — воскликнула Офелия, едва успев нажать на паузу. Далила продолжала: «Неожиданно до меня донёсся глумливый и грубый женский смех. Я повернула голову и увидела двух парней, которые какое-то время работали уборщиками у нас в «Самоваре», пока их оттуда не изгнали за неподобающее поведение по отношению к нашим девушкам. Один из них, к сожалению и стыду, мой бывший соотечественник, работая у нас, подстрекал наших ребят против курса, который мы изучали в «Самоваре», за что и был изгнан с позором». — «Это, я понимаю, религиозные парни?» — «Конечно! Религиозные, ещё какие! Со всеми известными атрибутами их показной религиозности: глубокие кипы фиолетового цвета, неопрятные нитки так называемых цицит по бокам…» — «А вы, в смысле — ваши мужчины… так не одеваются, конечно? Ну, после гиюра, я хочу сказать…» — «Конечно, нет! Нам нет надобности в этом маскараде напоказ. Мы живём с Б-гом в душе, а не в одежде!» — гордо заявила Далила. — «Хорошо… — помолчав, обронила Офелия, поощрительно кивая Далиле. Та, чуть поигрывая бровями, поджала губы и продолжила:

«Короче… Эти оба бывших уборщика сидели за соседним столиком в обществе двух несовершеннолетних девиц наглого вида, и ярко выраженная, я бы сказала — кричащая! — религиозность их одеяний не могла скрыть, скорее — подчёркивала характер их отношений с упомянутыми парнями. Там сидел парень, чей уродливо искривлённый нос говорил красноречивее всего о характере его занятий. Потом мне сказали, что он старший сын семейки известных фанатиков-антистримеров. А одна из девиц — его сестрица. Наши глаза случайно встретились, и девицы заржали ещё глумливей, перекидываясь между собой репликами и жестами, которые любой бы счёл оскорбительными. Я потребовала от них извиниться за неподобающее поведение, на что сидящие за этим столиком (девицы чуть ли не на коленях у парней) ответили мне громовым хохотом. Когда я повторила своё требование и, встав, подошла к их столу, упомянутая девица (по закону я не имею права упоминать её имя, она же несовершеннолетняя!) вскочила мне навстречу и неожиданно наотмашь ударила меня по лицу. Она совершенно озверела от ярости! Я никогда не видела на лицах такой чёрной злобы!» — «Вот так вот ни за что, ни про что?» — подняла Офелия брови. — «Ага! А её приятельница, похожая на дикую кошку, чёрные глаза которой излучали не менее дикую злобу, тут же вскочила с колен уродливого братца своей подруги, замахала руками и пронзительно заверещала: Бей эту мерзавку! Пусти ей кровь!

Пусть убирается отсюда подальше! Как мне потом сказали, её зовут… э-э-э… по той же причине не имею права упоминать… Тоже, наверно, известная в Меирии семейка фанатиков… Йемениты, судя по её дикому виду… — небрежно обронила Далила чуть слышно и добавила с надрывом, повысив голос: — Мне до сих пор неясно, почему приехавшая полиция этих хулиганок, подстрекательниц не задержала…

Наверно, кривоносый тип с мордой уголовника помог им скрыться… Или эти два уборщика… Это они подстрекали!.. Их всех задержали, ведь один из них ещё и ударил полицейского! Его имя, по понятным причинам, назвать не могу. Я просила, чтобы этих парней привлекли к суду за совращение несовершеннолетних, но мне сказали, что это к делу не относится. Наверно, поэтому не могут арестовать мою обидчицу, правда, я не поняла, в чём проблема…» — «Милая Далила, это действительно к делу не относится — девственность хулиганки! Мы не можем голословно обвинять… даже если между ними что-то было! Да и зачем нам неприятности с семьёй, с общиной… Особенно сейчас… Не тот момент, так сказать… Она учится в религиозном учебном заведении… Есть, знаешь ли, некоторые тонкости в этом деле… Возмущение в общине… шум, демонстрации, кидание камней, то-сё… зачем нам это… ещё и сейчас!.. Не время… И парней придётся выпустить — под залог… Ну, того, кто напал на полицейского, придётся немного подержать…» — загадочно подчеркнула Офелия. — «Вот и мне сказали, что история на данном этапе не представляет общественного интереса… Как будто это может оправдать физическое насилие или подстрекательство к нему! Я этого не понимаю…»

* * *

Офелия то выключала цакцакон, поправляя сказанное Далилой, то внова включала его.

Вдвоём они пришли к договорённости, что лучше вообще всё свести к ничем не оправданным оскорблениям со стороны двух разнузданных, диких фиолетовых девиц в адрес репатриантки, но — ни слова о драке!

«Дело того парня, что напал на полицейского, пойдёт отдельно, постараемся его особо не афишировать: нам только не хватало сейчас проблем с вашей общиной! Ты ж понимаешь, милая Далила… У тебя красивое имя… Словом, тебе крупно повезло, что девица, с которой сейчас имеет дело твой бывший возлюбленный, фиолетовая, да ещё из антистримерской среды… Будь она из элитариев, я бы тебе не позавидовала: ничего бы ты не доказала, и ещё за драку ответила бы по полной программе… Я даже не знаю, хватило ли бы у нас с Тимми сил вызволить тебя… Между прочим, она не из марроканцев — семья её матери из иракских или кого-то вроде того, а отец — и вовсе из южноамериканцев… чёрт-их-знает, чего там у них намешано…

Ну, корни, я имею в виду… Что, впрочем, совершенно неважно, когда речь идёт об антистримерах… А та, кого ты назвала дикой йемениткой — вообще из элитарного семейства в Эрании-Далет. Просто предала свою семью, сбежала к антистримерам…» — «У неё там тоже любовь… — проинформировала Офелию Далила. — Уж поверь моему острому глазу!» — «Ага! Мы эту информацию прибережём до нужного момента! — многозначительно кивнула Офелия, но тут же продолжила с озабоченной миной на лице: — Нехорошо, что ты так засветилась! Это мне Тимми сказал: романтические глупости не должны мешать нашему делу!» — «Так я же хотела, как лучше! Я думала, что мы его поприжмём, хорошенько припугнём — и он наш со всеми потрохами и… с летающими тарелками!» — «А вот за это не волнуйся! Тимми лично займётся проблемой летающих тарелок! Он не зря как раз сейчас начинает потихоньку раскручивать их новое название! Только не спрашивай, какое… Всю эту шоблу прижмут в нужный момент и определённым способом. Положись на Тима и не лезь в это дело!.. Но может, ты на этого «америкашку» очень запала? Тогда почему не удержала?» — «Да нет, знаешь ли, не очень… За кого ты меня принимаешь! — картинно возмутилась Далила, потом задумчиво протянула: — Поначалу — да: красивый «америкашка», перед девицами пофорсить — это же так престижно! А он сам мне не нужен… Что я, не могу найти себе любовника получше, и без этого дурацкого прикида?» — «Конечно, можешь! Ты же у нас красавица! Но вас с Вулием придётся на время разлучить… Тем более в Меирии мы вас оставить не можем: вы крупно засветились со всей этой историей, что недопустимо. Поэтому сиди тихо.

Вулия мы отправим на Юг или на Север. А тебя на какое-то время мы поселим в Эрании. Работать будешь, как и прежде, в эранийской студии при агентстве «OFEL–INFO», вести свою программу — я тебе буду давать вводную. Её время мы тоже изменим… — Офелия подмигнула Далиле. — События грядут нешуточные. Вплоть до окончания Турнира придётся вам затаиться… Зато уж потом!..»

* * *

Ни в верность, ни в преданность Тимми Пительман давно не верил — ещё с той поры, когда его звали не Тим, даже не Туми, а Томер. Сын Шайке Пительмана на том был воспитан, на том стоял — и знал, что всё имеет свою весомо выраженную цену. На данном этапе было необходимо, чтобы он, Тим, исправно платил эту цену нужному ему (пока нужен) Зяме. Они с Офелией вели тонкую и сложную игру, и Пительман был весьма заинтересован, чтобы малышки Ликуктус оставались по возможности в стороне от всех скандалов — до поры, до времени. Поэтому по просьбе Зямы, глубоко уязвлённого тем, что девчонке Дорона удалось ускользнуть от наказания, участие его дочерей в драке было тихо и умело спущено на тормозах, и их имена в связи с этой историей нигде не упоминались. Дело в конечном итоге представили таким образом, что именно дочь Дорона по непонятной (скорей всего — романтической) причине затеяла с пришедшей в кафе журналисткой ссору, перешедшую в драку.

Словом, было сделано всё, чтобы в этой связи имя Ликуктуса не прозвучало ни в каком контексте. Ну, а публику гораздо больше устраивала версия драки фиолетовой девицы с русской репатрианткой на почве ревности. Впрочем, по непонятной причине имя объекта ревности тоже не называлось.

* * *

Громкий крик сотрясал стены салона новой квартиры Ликуктусов. Отец кричал на старших дочерей, которых накануне после полуночи, стараниями шефа, адона Пительмана, он привёз из полиции. Его костистое, грушеподобное лицо, покрывшееся пылающими пятнами праведного гнева, было искажено яростью. В углу робко притаились, опустив глаза, жена и младшая дочь — их глава семейства заставил присутствовать при крупном разговоре с провинившимися старшими дочерьми.

«Я вам сколько раз говорил! — можете делать что угодно, но отца позорить на всю Эранию — не сметь!!! Вы что, ещё не поняли, кто такой ваш отец, какую должность занимает? Я что, должен каждый раз унижаться перед шефом, перед его приятелем в полиции, чтобы замять ваши ссоры с теми, с кем вы, мои дочери, и сидеть-то на одном поле не должны?! С антистримерами они дела имеют! С Доронами! И это дочери Зямы Ликуктуса, заместителя начсектора фанфармации адона Пительмана! Да кто этот Бенци — и кто я?!» — «Да мы не имели с ними дела! — кричала, всхлипывая, Мерав.

— Она сама к нам пристала, нашу подругу оскорбила, из-за какого-то парня всякие гадости ей наговорила!» — «И вообще, какого чёрта вас понесло в эту поганую Меирию, в убогое меирийское кафе! Съехали мы оттуда! Съехали, понимаете? Чтобы быть в обществе элитариев, а не фанатиков и антистримеров!» — «Нас туда мальчики пригласили! Им было интересно, как и чем фиолетовые дышат, как развлекаются! Вот и телеведущая Далила тоже туда пришла! У них, она говорит, важное задание!.. А мы им, типа, помогали!» Жена тихо подала голос: «Это что, моих дочерей?.. В Меирии, где я выросла, где все знают моего папу, моего деда… Вас видели с мальчиками в кафе?..» — «А ты помолчи, когда я говорю! — резко оборвал жену Зяма и снова повернулся к дочерям, но не успел ничего сказать — зазвонил телефон.

Зяма взял трубку, и тут же голос его понизился, стал нежным до приторности: «Да, адони, вы совершенно правы, адони… Я им сейчас делаю внушение!.. Что?.. — он некоторое время молча прислушивался, с лица не сходила просительная улыбка. — Ну, это, конечно, меняет дело… Конечно, молодцы, что за подругу вступились, отбили антистримерскую агрессию!.. Да, вы правы, бандитское нападение… Ну, что вы хотите от внучки сапожника и фанатичного рава… Нет, адони… Я же не знал, что так дело было… Девочки просто не успели мне рассказать… Да, конечно, я им скажу, чтобы молчали… Зачем нам лишние разговоры… Спасибо вам, адони! — лицо Зямы светилось, как новая монетка, а Керен и Мерав удивлённо переглядывались между собой, стараясь не смотреть на мать и сестру. — Моя благодарность вам не имеет границ! Конечно, не извольте сомневаться!» Положив трубку, Зяма, лицо которого немного смягчилось, более спокойным голосом проговорил, глядя поверх голов дочерей: «Я вам настоятельно советую… э-э-э… нигде и никогда ни слова… э-э-э… никаких разговоров об этом деле! Вы поняли?» Девочки молча кивнули. «Не слышу! — загремел снова Зяма, — Вы поняли, или нет?» — «По… поня-ли…» — хором пролепетали сёстры. — «Идите к себе… И неделю — никаких мальчиков, никаких встреч с вашей компанией! А тебя, Мерав, я устрою в другой тихон… Нечего тебе учиться с фиолетовыми антистримерами!» Мерав, а за нею Керен молча направились в свою комнату, а Зяма уселся за компьютер и открыл сайт австралийской биржи. Игры на бирже его почти всегда успокаивали.

* * *

Последующие несколько суток после событий в «Шоко Мамтоко» остались в памяти Ренаны фантасмагорическими обрывками — словно странный сон, от которого никак окончательно не пробудиться.

Вдруг она обнаружила, что лежит на спине на своём диване в маленьком салоне их с Ширли квартирки в общежитии, и рядом сидит хмурая Хели. Она что-то говорит, но Ренана воспринимает только её сильный акцент и, жмурясь, повторяет: «Не надо…

Не хочу… Я боюсь…» — «Чего ты боишься? Нечего уже бояться…» — и, отвернувшись, неожиданно всхлипнула. — «Где Ирмуш?» — «Их с Ноамом сегодня должны отпустить… Папа тебя на несколько дней отвезёт домой, с директором ульпены он договорился…» — «А где Шир?» — Ренана приподнялась и оглянулась на диван Ширли, но там никого не было. — «Её, вроде, домой отвезли… — Хели отвела красные глаза, потом пристально глянула на Ренану и зачастила: — А как ты?

Больше суток проспала, стонала, металась, проснулась, наконец!..» — «Больше суток? Не может быть… Я беседер… Немного голова тяжёлая…» — «Ещё бы! — столько проспать!» — «Но я должна знать!.. Ты что-то скрываешь!» — голос Ренаны зазвенел.

Хели вздохнула и заговорила: «О-кей… Когда ты дала пощёчину этой жуткой девице, похожей на помесь рыбы с крокодилом… а может, немножко раньше… В общем, Ширли кто-то толкнул, она упала. Сама не знаю, как мне удалось вытащить тебя из возникшей свалки, вывести оттуда, подальше от толпы. А Ноам увидел, что Ширли под чьими-то ногами, рванул в самую толпу, схватил её за руку… вроде поднял…

Кто-то их растаскивал… Сама же знаешь, как твой брат «умеет» драться! Он только и успел поднять Ширли, как его схватила полиция. В участок привезли всех вместе — сестриц Ликуктус с нашими мальчиками… Ширли, наверно, ушиблась при падении, или кто-то её в этой свалке ногой по голове задел. Как я поняла, её из рук Ноама подхватили и спасли от полиции, а потом отвезли в больницу. То есть её точно не арестовали. Словом, вам с нею удалось выскочить…» — «Но она же, наверняка, не хотела домой! Ведь теперь братья могут её запереть в доме… после всего! И не пустят в ульпену!» — воскликнула Ренана. — «Не думаю, что они будут решать! Есть же папа с мамой! — пожала Хели плечами и неожиданно проговорила хриплым голосом: — Максима тоже арестовали, даже раньше, чем Ирми и Ноама — его Антон сдал. И обвиняют его — не поверишь! — в нападении на полицейского…» — «Максима?!» — Ренана села в постели. — «Да, Максима! Но больше о нём ничего не знаю… — Хели помолчала, потом проговорила: — Как только мальчиков отпустят, они с твоим папой сюда приедут за тобой, Ирми отвезёт вас домой… Ты, я вижу, почти оклемалась, длительный сон на пользу пошёл».

* * *

Бенци и Ноам молча сидели на лавочке возле калитки общежития меирийской ульпены, ожидая, когда выйдут Хели и Ренана. Наконец, они обе появились. Бенци потрясённо смотрел на лицо дочери, одновременно осунувшееся и опухшее. Он подошёл к ней, поглядел на неё и тихо спросил: «Ну, девочка моя, зачем ты?.. Я не ругаю тебя, просто хочу понять — почему ты не сдержалась и влезла в эту глупую драку, да ещё с… Мы же с мамой всю жизнь учили тебя сдерживаться…» — «Папочка… Ты же не знаешь, как они меня оскорбляли… Окружили и такие гадости нашёптывали, угрожали, запугивали… Это невозможно было выдержать!» — «Тише, дорогая моя…

Только не называй ничьих имён, ничего не спрашивай, просто не называй: нас предупредили…» Ренана удивилась, но продолжила: «Тов… Всё равно они первые начали, а она… ну, младшая… э-э-э… меня сильно толкнула. Я и не сдержалась!..» — «Да, мне ребята рассказали. А в газетах пишут, что ты вроде как оскорбила происхождение… э-э-э… ну, этой журналистки, которая… Далила… — Бенци немного покраснел. — Неужели это правда?» Помолчав, он проговорил: «Ну, пошли, что ли… По дороге расскажешь… — понизил голос: — И говорить будет легче…» Они медленно направились за ворота. Хели с Ноамом шли немного позади и беседовали. Хели, расспрашивая его, пыталась незаметно выведать, не знает ли он, что с Максимом. Ноам сокрушённо покачал головой, пробурчав, что знает только одно — Максима обвиняют в нападении на полицейского. Это Хели и сама знала.

Ренана между тем тихим голосом отвечала на вопросы отца: «Я, честно говоря, даже не слышала, что они там вопили — после того, что мне Ме…» — «Тише, доченька, не называй никаких имён…» — опасливо прошептал Бенци. Ренана осеклась, помолчала и продолжила: «А это мне никогда даже в голову бы не пришло, честно, папуля! Вот мы же отлично дружим с Максимом, он близкий друг Ноама! Разве тебе ребята не рассказали? Ну, а я… это правда! — врезала… За всё! Ты бы знал, как она нас оскорбляла! На нас уже все оглядывались и смеялись над нами…» — упрямо повторяла Ренана, глядя отцу прямо в глаза. Бенци с тревожной лаской и болью смотрел на дочь, укоризненно качал головой и прошелестел одними губами: «Он же мой сотрудник, мы с ним чуть не каждый день на работе сталкиваемся в коридоре…» — потом ласково дотронулся и погладил её руку. Ренана меж тем шептала: «Она мне шептала, что они потребуют суда… и… э-э-э… добьются… ну, чтобы меня врач осмотрел…» — «То есть как?» — поднял отец брови. — «Она мне прямо в ухо шипела, что после этого осмотра мы ничего не сможем доказать… и Ирми обязательно засудят за совращение… а меня из ульпены исключат с волчьим билетом… Они, мол, знают, как такие дела делаются… Я боюсь, папа…» Бенци ничего не сказал, лишь ощутил, как грудь ему захлестнул холодок, голову сжало клещами страха, а щёки опалило жаром. Он остановился, ощущая, что надо перевести дух, остановилась и Ренана, умоляюще и вопросительно глядя на отца. «Ну, что ты, дочка! — сглотнув, еле выговорил он, стараясь выглядеть спокойным: — Никто не заинтересован устраивать шум по этому поводу. Не беспокойся: они совсем не всесильны! Ребята случайно слышали, что высшие чины в полиции говорили: им ни к чему сейчас волнения ни в религиозном секторе, ни на «русской улице».

Полуофициальная версия — вся эта история с романтической окраской на данном этапе не представляет общественного интереса. Разве что Офелия, как всегда, старается в прессе эту историю раскрутить, сделав главный упор, конечно же, на романтической окраске! Но, кроме этого, ничего и не будет».

Бенци слабо улыбнулся и снова покачал головой: «Ты у меня вообще известная драчунья! — и грустно прибавил: — Ох, доченька… Помнишь? — Ноама побили, нос ему сломали, а штраф я платил. А теперь… вас оскорбили при всех — и опять… мы виноваты… И Ноам ни за что попал в тюрьму… Они хотели вас, девчат, прикрыть… Ты это понимаешь?» Ренана опустила голову. «А мама… — продолжал отец, не глядя на неё, — Мы уж ей говорить боимся… Дедушка с бабушкой осторожно… да и то не всё…» — «И не надо ей знать лишнего… Она меня всё равно не поймёт…» — буркнула Ренана, опустив голову. — «Ну, зря ты так… Она очень за тебя переживает! И за Ноама, конечно…» — укоризненно покачал Бенци головой. — «А как там наш Бухи?» — Ренана перевела разговор на другую тему. — «Ну, Бухи… он, как всегда, хулиганит, лапочка!.. — ласково улыбнулся Бенци и тут же возбуждённо заговорил: — Близнецы у участка устроили демонстрацию с гитарами и с шофаром… И твои подруги по ульпене тоже пришли поддержать ребят… А с Максимом… Я не верю, что это он напал на полицейского… В толпе ходили слухи, что его сдал один из «своих»… который был вместе с зомбиками». — «А мы знаем, кто это…» Ренана не решилась задать отцу самый важный для неё вопрос, но тот её прекрасно понял и опередил: «Нас Ирми отвезёт домой, вон, его машина ждёт…» Сердце Ренаны тревожно забилось.

* * *

Но они уже подошли к стоянке, и навстречу Ренане бросился бледный от беспокойства Ирми. Девушка уставилась на него, и вдруг её огромные, припухшие глаза наполнились слезами. Она опустила голову и тихо забормотала: «Ирми, прости меня… Я не должна была… Не могла сдержаться… Прости… Из-за меня вас задержали… Во всём я виновата… Прости…» Ирми взял Ренану за руку. Он долго молчал и смотрел на неё, слегка поглаживая её руку, потом заговорил, тихо повторяя одно и то же: «Это ты прости меня, девочка моя… Прости… Это всё моя вина… старые грехи… И я не смог тебя защитить!.. Прости меня…» Ренана смотрела на него, не отводя огромных глаз, а по лицу текли и текли слёзы. Она не заметила, как её подвели к машине Ирми и усадили на переднее сидение, а Ирми уже заводил машину. Сзади уселись отец и Ноам.

Хели и близнецы направились к участку, решив подождать освобождения Максима. Там уже не было никого из студийцев. Только поздно вечером вышел Максим с распухшим лицом, покрытым ссадинами. Хели вскрикнула, но Максим криво ухмыльнулся и проговорил: «Это след от моего нападения на полицейского и антистримерского манипулирования излучателем вредных обертонов! Не балуйтесь, дети, с обертонами!» — «А что это значит?» — «То и значит… Спасибо твоему daddy, Хели, darling?» — постаравшись вложить всю нежность в улыбку, в которую он сложил разбитые губы, проговорил Максим. Хели смахнула слезу и, улыбнувшись, откликнулась: «Главное, что ты снова с нами!»

* * *

Никто в семье так никогда и не узнал, что Бенци, сильный муж и отец, олицетворение спокойного и весёлого достоинства, часто вспоминал беседу со старшей дочерью по пути от общежития через пустую в этот час площадь, её немного припухшее лицо, покрасневшие глаза. С мучительным страхом, смешанным со стыдом, он вспоминал, что Далила грозила Ирми судом, а Мерав грозила его дочери медицинским освидетельствованием. Он знал, что это чушь, что ни у кого нет и быть не может никаких оснований требовать такого. Но вот ведь — пущенные сестрицами Ликуктус слухи уже гуляют по Меирии. Друзьям Доронов будет очень непросто погасить волну грязных слушков.

* * *

Когда Ренана появилась дома в Неве-Меирии, Нехама только искоса взглянула на дочь и ничего ей не сказала, даже не ответила на робкое приветствие. Сидя в кресле, она кормила Бухи и молчала, поджав губы, и это было красноречивее слов.

Только вдруг, как бы ни к кому не обращаясь и глядя в пространство, проговорила:

«Если бы близнецы пошли с ними, ничего такого бы не было, и Ноам бы не пострадал.

Папа мне рассказал». Шилат сидела рядом с матерью и гневно поглядывала на вошедшую сестру. Поздороваться с нею она тоже отказалась. Когда Ренана хотела подойти и поцеловать Бухи, Нехама, не глядя на дочь и ни слова не говоря, отстранила ребёнка от её рук и лица. Ренана обескуражено вышла из салона, кусая губы. Бенци, наблюдая эту сцену, только беспомощно и чуть осуждающе покачал головой. Значительно позже близнецы рассказали сестре, что у папы с мамой был после этого очень серьёзный разговор, а потом с равом Давидом и рабанит Ривкой, но о чём, они так и не узнали.

Серьёзные разговоры

Моти сидел в салоне, рассеянно поглядывая в телевизор. Накануне ночью ему позвонил некто, представившийся мужем преподавательницы ульпены, где учится Ширли. Он поведал, что Ширли попала в больницу, пострадав в драке, произошедшей вечером в меирийском кафе «Шоко-Мамтоко», что они с женой сами её туда отвезли.

Но он полагает, что лучше было бы забрать её домой. Моти поехал в больницу и привёз дочку домой. Сейчас Ширли дремала у себя в комнате, а они с матерью старались не беспокоить её. Все разговоры и вопросы они отложили на потом, когда девочка придёт в себя и немного успокоится.

Рути крутилась на кухне. По телевизору передавали новости, перемежая их, по последней моде, силонокулл-пассажами. Диктор рассказывал о потасовке в меирийском «Шоко-Мамтоко» на исходе субботы. Моти вздрогнул и кликнул жену. Рути прибежала из кухни, на ходу вытирая руки. В этот момент диктор громко и веско, но как бы вскользь, упомянул — со слов анонимной пострадавшей! — про худую и чёрную, с горящими злобой глазами, подругу хулиганки, почему-то назвав её Шир Балхи. Моти и Рути в страхе переглянулись друг с другом, и Рути уже не сводила глаз с телевизора, продолжая нервно вытирать руки бумажной салфеткой. Моти пробормотал: «Что-то я не помню, чтобы так вот называли имена несовершеннолетних, совершивших какие-то нарушения, даже искажая их… По закону это запрещено».

Моти и Рути настолько сосредоточились на телепередаче, что не заметили, как в салон протопали их сыновья, позади которых, по обыкновению, маячил Тим Пительман, его лицо расплылось в сладчайшей улыбке. «Моти, дай-ка мне твой та-фон», — ласково проворковал Тим. Он глянул на экран, потом на та-фон в руке Моти, улыбнулся ещё нежнее (если такое было возможно) и пояснил: «У моего села батарея, а мне надо срочно позвонить». — «Позвони по телефону, вот он стоит — и, между прочим, работает! И дешевле…» — «Ты что, армейскому другу жалеешь?» — «Не понимаю, чего тебе сдался именно мой та-фон, когда тебе предлагают равноценный вариант…» — «Да-а… Моти… Не уважаешь ты начальство… Не уважаешь…» — тихо и нежно проворковал Тимми. Моти не мог понять, зачем Тимми понадобился именно его аппарат, может, он хотел между делом выяснить содержание записной книжки? Это именно то, чего Моти не хотел доводить ни до чьего сведения.

«Давно ли ты моим начальством стал?» — «А что, тебе ещё не сообщили? Ну, скажут на днях, не волнуйся! В «Лулиании» полным ходом идёт большая реорганизация и перепрофилирование фирмы!» — «Да уж знаю: как-никак на работу хожу ежедневно», — холодно заметил Моти. Тим, как будто не слыша, важно продолжал: «Всё это по случаю окончания — вот-вот! — Великой Реконструкции. Бесконечно-великий Забор сливается с кое-чем… э-э-э… Между прочим, с помощью твоего старого компьютера и нашей с тобой запускающей программы!..» — «Нашей с тобой?! — с яростной горечью промолвил Моти. — Как и Кобуй-тетрис, не так ли?» — «Так-так! — часто и радостно закивал Тим. — Ну, и… Мезимотес, в соответствии с новыми планами, не будет главой фирмы: он добровольно передаёт свои полномочия Кобе Арпадофелю, а сам займёт должность внештатного советника Главного Фанфаролога, то есть Арпадофеля… Главный Фанфаролог — так отныне будет именоваться должность главы нашей фирмы! Есть предложение назвать фирму Научно-исследовательским Фанфарологическим Центром, или СТАФИ… так сказать… Решение будет принято буквально на днях…» — «Ну и?..» — чуть слышно протянул Моти, глядя в сторону.

Он вспомнил, что в конце прошлой недели Миней сделал ему странное предложение — вести курсы усовершенствования, а точнее компьютерной грамоты для новых сотрудников «Лулиании», набранных из жителей посёлка Аувен-Мирмия. При этом он словно бы вскользь обронил: «Сейчас у нас взят курс на компенсирующую дискриминацию… э-э-э… сам понимаешь… А эти новые сотрудники… они нам нужны, в том числе и в рамках этого… э-э-э… курса… Это ближайшие родичи Ад-Малека, но… не все школу смогли окончить…» Искоса глянув на Пительмана, увидев его торжествующую ухмылку, Моти вспомнил о странном предложении Минея и подумал: «НЕТ!» Он не станет учить компьютерной грамоте членов мирмейских кланов Аль Тарейфа или Навзи. Фирма, которую с его подачи в своё время создал Миней, — это не начальная школа и даже не курсы компьютерного ликбеза. В «Лулианию» принимали специалистов с университетским дипломом, в крайнем случае — выпускников колледжей с первой академической степенью, как вот Бенци Дорона. Он, Моти Блох, в этой вспомогательной школе, в которую хотят превратить престижную эранийскую фирму, учителем не будет. Тем более Миней (если можно верить Пительману) больше не ген-босс «Лулиании», медленно, но верно превращающейся в какой-то там СТАФИ. Но он-то, Моти Блох, тут при чём?..

Тим продолжал заливаться соловьём: «А меня назначают первым заместителем Арпадофеля, а по совместительству — главным специалистом СТАФИ. То, что ты больше не главный специалист перепрофилированной фирмы, ты должен быть понять уже после возвращения из отпуска». — «Ладно, ладно, Пительман, мы сейчас не на работе. Я, знаешь ли, вечером отдыхаю. И ты не ко мне в гости пришёл, вот и иди себе к мальчикам. Им я не могу запретить принимать даже таких, как ты…» Галь сердито шикнул, обведя бешеным взглядом находящихся в салоне: «Тихо вы!

Дайте послушать! Там про последнюю драчку в Меирии сообщают! А потом и мы с братом ещё кое-чем интересным дополним!» Моти уставился в экран, более ни на кого не глядя. Он кожей ощущал нервное напряжение, излучаемое женой, продолжающей стоять в неудобной позе за его креслом, не зная, куда девать влажные руки, и по её лицу разливался румянец гнева и страха. Наверняка, Рути, как и он, Моти, больше всего боялась, как бы сыновьям не взгрустнулось подняться к сестре в комнату.

* * *

Моти обратил внимание, что у Офелии, ведущей репортаж на эту тему, хватило ума не заострять внимание «на похожей на дикую кошку подстрекательнице, носящей странную йеменитскую фамилию». Но как только передача завершилась головокружительным вращением пёстрых спиралей по всему экрану и негромкими вкрадчивыми звуками силонофона, которые вызвали у Рути лёгкий приступ тошноты, близнецы подступили к родителям. Тим остался стоять в стороне, и на лице его поигрывала странная усмешка. Моти встал, намереваясь направиться на кухню.

Сыновья стояли напротив него, загораживая экран телевизора. Галь был одного роста с отцом, но рядом с широкоплечим, необычайно мускулистым сыном худощавый Моти показался самому себе маленьким и щуплым.

«Ну, что скажете, предки? — загремел Галь. — Доигрались? Вот куда вы послали вашу дочь учиться! Вот с кем она якшается!? Учтите, вся Эрания слышала! Всем в Далете ясно, что означает йеменитская фамилия! Тем более Офелия (со слов Далилы) очень красочно расписала эту тощую дикую кошку… При всех!.. в переполненном кафе!.. наша сестра!.. НА КО-ЛЕ-НЯ-А-А-Х сидела у мезкого урода и хулигана! Да ещё и подстрекала к избиению журналистки! Репатриантки, между прочим!!! Позор нашему семейству! Теперь-то вы видите, какую шлюху вырастили?» Моти ошеломлённо смотрел на сына, глаза которого сверлили то его, то мать с откровенной ненавистью и презрением. Моти вскинул правую руку и, скрипнув зубами, тонко выкрикнул: «Не смей так разговаривать со мной! И не смей оскорблять сестру! Ты же слышал, что ни одного имени не назвали!» Галь сверкнул глазами: «Учти, daddy, один раз я тебе простил пощёчину, которой ты меня наградил за то, что я защищал честь нашей гимназии от фанатиков-йешиботников из hилеля. За то, что мы с Гаем разукрасили мерзавца Ноама Дорона, в которого твоя доченька влюблена, как кошка, и поэтому всё время там у них пасётся… По ресторанам шляется, на коленях у бандита сидит — на глазах у всех!.. Семью позорит!..» — «Что ты мелешь! Что ты повторяешь ерунду вслед за… Не знаю, кто там всякие слухи распускает!.. Наша Ширли — тихая, скромная девочка!.. Там у неё подруга Ренана…» — ошеломлённо опустил руку Моти, вдруг подумав, в каких словах и выражениях с экрана только что говорилось об этой самой подруге Ренане (впрочем, не упоминая имени). — «Вот-вот!

Хулиганка Ренана! Мы уж тебе растолкуем и дополним, чего они не могли сказать — по причине политкорректности. Нам, дубонам, все имена назвали!» — тут же подхватил Гай, а Галь со злостью зашипел: «Только что вся Арцена слышала про девицу из антистримерской фиолетовой семейки, про то, какой дебош она в кафе учинила! То, что её не задержали, ни о чём не говорит! А про твою доченьку, про её амурные дела все в Эрании теперь знают! Весь Далет уже об этом говорит! А уж как гимназия Галили, где учится добрая половина её бывшего класса, взволнована!

Нам Керен… помните? — из нашего потока девочка… Её boy-friend Антон, мы его немного знаем — он в подразделении… э-э-э… штилей… как бы особый отряд при батальоне дубонов… ну, это неважно! — осёкся он, увидев, как напрягся Тим. — Он тоже видел!.. Всё, о чём Офелия сейчас рассказывала, они видели своими глазами! Эти фиолетовые только кричат о своей скромности и невинности, а на самом деле — фиолетовая начала драку из-за мужика!.. И это все знают и видели!» — «Вот они, эти фиолетовые!..» — поддакнул Гай, но Галь свирепо посмотрел на него, и брат заткнулся.

Галь снова процедил сквозь зубы, и глаза его засверкали свирепыми льдинками: «А ты ни о чём не хочешь знать… Для тебя пигалица и её прихоти превыше всего! Нет, чтобы по-отцовски, как полагается, мозги ей вправить!.. Ты обязан вернуть её домой, забрать из бандитской школы, где её уже много чему научили — и ничему хорошему…» — «Это её личное дело, где учиться, с кем дружить!.. Она уже большая девочка, почти 16 лет. И я не желаю больше ничего слышать об этой истории, пока не услышу от дочки! Имён-то никаких не называли…» — «Ну, конечно!

Офелия, по-твоему, врёт, диктор врёт, зато фанатичная доченька и её фиолетовые дружки-антистримеры правду скажут?! Не так ли? А сёстры Ликуктус — они тоже, по-твоему, врут? Вот, кстати: девочки из религиозной семейки, а отошли… И нашли себе компанию в нормальной среде, и мальчики у них нормальные, с которыми не стыдно в обществе показаться! А ваша дура при всех уселась на колени хулигана и урода в фиолетовой кипе и с пейсами… а потом вскочила — и принялась незнакомую ей женщину оскорблять! А эта… её бандитская подруга из семейки антистримеров!..

Ведьма рыжая! Я не понимаю, почему их не задержали…» — с яростью цедил Галь, а Гай привычно поддакивал, рубя ладонью воздух.

Рути подошла к мужу и погладила его по плечу, пытаясь оттянуть в сторону: «Не связывайся, дорогой! Поговорим с Ширли, выслушаем другую сторону…» Галь не удостоил мать взглядом. Он только свысока поглядывал на отца и поигрывал бицепсами. Моти сжал кулаки. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Тим не подскочил и не встал между ними: «Тише, мальчики! Не надо ссориться. Маму обижать нельзя! Галь, лапуль, пошли наверх. Я вам кое-что принёс… Ты что, забыл? А тебе, Моти, я по-дружески советую: поговори с дочерью. Она должна прекратить всякие контакты с фиолетовым рассадником антистримерства в мракобесной школе… Если, конечно, ей дороги мир и спокойствие в семье! И собственное благополучие!» — подчеркнул Тим, поджав губы. — «Тимми, дай, я скажу!

Я — брат! — Галь чуть заметно толкнул локтем Тима, и тот замолчал, однако, не отошёл, продолжая стоять между отцом и сыном. — О моральном облике нашей сестры!

Она целыми днями проводит время в обществе злостных антистримеров, и ва-а-ще… втюрилась в фиолетового бандита из семейки Дорон… Об этом вся Эрания говорит с возмущением! Знаешь, что это такое — якшаться с такой компанией?!» — прошипел Галь. Моти ничего не сказал, только отвернулся и бессильно опустился на диван.

Галь нехотя отошёл от экрана и только, поднимаясь по лестнице, обернулся и спросил из-под руки Тима, сверкая сталью глаз: «А, кстати, где сейчас твоя дочь?

Шатается допоздна? В своей мракобесной школе, притоне антистримерства и фанатизма? А может, с хулиганкой Дорон или с её кривоносым братишкой? Смотри, чтобы мы ею не занялись!» Моти снова промолчал, резко встал и пошёл на кухню, где Рути готовила ужин. Галь угрожающе процедил сквозь зубы отцу в спину: «Учти — её фиолетовому хахалю мы нос на другую сторону выправим, если он не оставит нашу сестру в покое!.. Вообще всю эту гнусную семейку в тюрягу упрячем, там им в доступной форме растолкуют, что значит — антистримерское подстрекательство! У нас на это сил хватит, так и знай!»

* * *

Наутро Моти перед завтраком поднялся к дочери. Он тихонько постучал к ней в комнату и еле слышно проронил: «Открой, дочка, это я, не бойся: братья ушли поздно ночью… Я хочу, чтобы ты спустилась на кухню, мы с мамой хотим с тобой поговорить…» Девочка открыла дверь, и Моти вошёл. Она уже встала, оделась, в комнате было прибрано.

«Ширли, ты вчера слышала наш разговор с мальчиками?» — спросил Моти, прикрывая дверь. — «Отчасти…» — «Ну, пошли, позавтракаешь. Что-то ты плохо выглядишь…» — «Просто понервничала…» — не глядя на отца, пролепетала девочка. Они вдвоём спустились на кухню, и Моти на всякий случай плотно закрыл за нею дверь и тщательно задёрнул занавески на маленьком окошечке на двери: мало ли что…

Рути смотрела на остановившуюся возле кухонного стола дочь долгим взглядом и как будто не узнавала её. Растерянно глядя на Ширли, Рути вдруг поняла, что не знает, как с нею разговаривать, с чего начать этот неприятный и важный разговор. Она принялась вытаскивать из холодильника всякую снедь, делая сэндвичи, которые, как она знала, любила дочка, и нарезая овощи для салата. Моти щёлкнул кнопкой чайника.

Некоторое время Рути молча наблюдала за дочерью. Она поразилась тому, насколько изменился её облик, даже выражение лица. Как же она была непохожа на маленькую, застенчивую девочку с открытым, доверчивым личиком! Это было гордое, с ноткой упорства, при этом не лишённое природной мягкости и нежности, лицо взрослой девушки, почти женщины. Правда, сейчас её, и без того худенькое, лицо ещё более осунулось и выглядело сероватым, как после болезни. Рути вскользь отметила про себя, что на дочери почти такая же длинная юбка, какие носила она в дни молодости, пока в её жизнь не вошёл Мотеле. «А покрой-то у юбки какой изысканный!

Наверно, и вправду дочка Нехамы отличная мастерица… А может, всё дело в стройной фигурке нашей Ширли? Да-а, выросла доченька наша, а мы и не заметили…» — подумала Рути, искоса поглядывая на дочь. О, это была истинная внучка старого Гедальи, такой отец хотел и её, Рути, видеть.

Рути поставила на стол блюдо с салатом, сэндвичи, омлет, села и жестом предложила девочке сесть напротив. Моти, поглядывая на дочку, заваривал чай и выкладывал на блюдечко сласти. «Надо поговорить, дочь», — мягко произнесла Рути, но её глаза настороженно и неожиданно строго взирали на девочку. Моти сел напротив дочери, выжидающе и серьёзно переводя взгляд с одного родного лица на другое. «Пожалуйста, мама…» — вопросительно посмотрела ей в глаза Ширли, принимаясь за еду. Рути снова поразилась открытому и смелому взгляду дочери, который она сама давно утратила, сменив его на потупленный взор куда-то вниз и вбок, как бы мимо собеседника.

«Э-э-э… Вчера по телевизору передавали подробности драки в кафе, которую учудила дочка Нехамы, об этом говорит вся Эрания… Э-э-э… Ты слышала?» Ширли молча кивнула и взглядом пригласила мать продолжать. «Говорят, конечно, больше всего в связи с этой дракой о том, что твоя подруга устроила этой русской журналистке сцену ревности… Какие-то расистские выкрики… Это, как ты понимаешь, совершенно недостойно религиозной девушки из приличной семьи… э-э-э…

Я всё-таки считаю семью Нехамы и Бенци приличной семьёй! Хотя их дети постоянно влезают в какие-то дурацкие истории. И ещё… эта драка на почве ревности…

Нехорошо, очень нехорошо!» — «Мама, о чём ты говоришь! Всё было совсем не так!

Эта особа попросту полезла к нам, когда мы уже собирались уходить… Тут же встряли Мерива с сестрицей! Вот ей Ренана и дала пощёчину — за то, что та её оскорбила. А эта… потом уже встряла в драку, расцарапала лицо Ренане. До этого она ни с того, ни с сего оскорбляла и Ренану, и Ирми… Кричала на всё кафе… почти то же, что Мерива нашёптывала Ренане. Это они оскорбляли и угрожали!.. Да, когда-то Ирми ею увлёкся, был у них роман. Но это не повод, чтобы к нему приставать, его и нас всех оскорблять! Мы-то её не трогали! И не мы к ней — она к нам подошла!» — «Но вы задели её происхождение! А она гиюр прошла… так в статье написано и по телевизору сказали…» — промямлил Моти. — «Неправда! — выкрикнула Ширли. — Ни слова никто из нас не сказал на эту тему. Хотя по её виду и поведению нисколько непохоже, что это был настоящий гиюр, да она и сама смеялась над этим: мол, документы они себе сделали, а больше им ничего не надо!

Это она начала очень грязно говорить и об Ирми, и о Ренане! Я вообще молчала, потому что сначала даже не вслушивалась. Тем более у них немного сложный английский, не сразу и поймёшь. И ни в какую драку я не ввязывалась — в отличие от Меривы!» — «Кстати, что это за Ирми? Это не тот, что у нас в «Лулиании» работал?» — осведомился Моти. — «Да, папа. Ирмиягу Неэман и Максим Лев работали у Бенци. Ты должен их знать». — «Ну, в общем-то, да. Ничего плохого о них сказать не могу, — пожал Моти плечами, обращаясь к жене, которая опасливо поглядывала то на дочь, то на мужа. — Насмешники, правда, но работали хорошо.

Мне не сказали, почему они вдруг ушли с фирмы, да я и не интересовался особо.

Это проблема Бенци, не моя — он же их обоих привёл. Но они же очень взрослые… я имею в виду — для вас с Ренаной…» — «Максим — это который полицейского избил?» — тихо спросила Рути. — «Что? Да я вообще не знаю, что с ним! Но я не верю, что такой, как Макс, может кого-то избить… Они все здоровые мужики, а он…» — «Но ведь врать-то полиция не будет! — покачала Рути головой и тут же снова строго взглянула на дочь: — «А у кого ты там сидела на коленях?» — «Мама, неужели ты-то этому веришь? — с обидой выговорила Ширли сдавленным голосом. — Разве хотя бы это не убедило вас, что ложь всё — от начала и до конца? Да, нас ребята пригласили в кафе на исходе шабата, и мы сидели друг против друга, только Макси и Хели сидели рядом… ну, так они уже взрослые и вообще собираются пожениться… — и Ширли принялась на столе сжатыми кулачками показывать, как они все сидели в кафе: — Мы сидели за столом на 6 человек, я рядом с Ренаной, а напротив нас…

Но… — Ширли смутилась и покраснела. — Э-э-э… брат Ренаны, а рядом — Ирми, они друзья. Мы сидели, как я сказала, не рядом, а друг против друга — мы, девочки, по одну сторону стола, а мальчики по другую! А когда мы уже двинули на выход, эта… встряла между Ирми и… братом Ренаны, оттолкнула его…» — «Но это не повод драться… тем более — девочкам!» — Рути нахмурилась. — «Ну, конечно! Я же говорю: вмешалась Мерав, говорила всякие гадости… Это она грубо нас с Ренаной растолкала, я из-за этого упала… Спасибо, мне… э-э-э… помогли, вытащили оттуда…» — «Ну, ладно… Неважно, может, нечаянно…» — «Ничего не нечаянно!» — залившись краской, возмутилась Ширли. — «Но это же не главное? — спросил Моти. — Я так понял…» — «Да, папочка! Главное — что эта особа начала говорить, как она Ирми оскорбила и угрожала ему! И то же самое Мерива нашёптывала Ренане. Вот Ренана и дала ей пощёчину — но только после того, как Мерива её толкнула, и меня тоже… Там вообще такая неразбериха началась, меня чуть не затоптали… А вы слушаете братьев, которые сами там не были, а повторяют враньё Офелии! И меня обвиняете!» — голос Ширли задрожал.

«Мы тебя не обвиняем, — постарался успокоить дочку Моти, — просто нам нужно выслушать обе стороны. Я полагаю, что с этим вопросом всё ясно, правда, Рути?» — «Да, я тоже надеюсь, что моя дочь говорит правду». — «А что до творчества Офелии и её агентства, то мы с ним уже неплохо знакомы…» — пробормотал Моти. — «Ты, дочка, упомянула брата Ренаны. Вот и об этом мы бы хотели с тобой поговорить… — осторожно начала Рути. Ширли напряглась, и на её лице появилось смущённо-упрямое выражение. — Насчёт того, что ты сидела у него на коленях… — это, я так понимаю, фантазии…» — «Ты-то, мама, должна знать, что в кафе и закусочных Меирии никто ни у кого на коленях не сидит! Просто не принято! Я же вам всё показала: кто, где и как сидел за этим столом! Чего вам ещё нужно?!» — взвилась Ширли. — «Тихо, тихо, девочка! Это же со слов одной вашей соученицы (имя не назвали), которая там случайно оказалась и всё видела…» — «Ну, конечно! — «случайно там оказалась и всё видела»! Она же первая драку и затеяла!..» — возмущённо пробормотала Ширли, но родители не обратили на это внимания. — «Это они с сестрой всей Эрании рассказали, что ты влюбилась в старшего сына Доронов. Между прочим, мальчика из совершенно другого круга, никакого отношения к элитариям не имеющего». — «Ага… Если учесть, мамуля, что вы с их мамой когда-то в одном классе учились и очень дружили… И что… — тихим голосом добавила она, — в этот «другой круг» входят твои родные…» Рути вспыхнула, голос у неё затвердел:

«Но мы не об этом, не так ли? В кафе все обратили внимание, какими глазами ты смотрела на мальчика — наверно, поэтому людям и показалось, что ты у него на коленях сидишь…» — «Мы так и знали, что эти две сороки понесут новость на хвостах… А с кем сестрица Мерав была, они не упомянули? И как она там себя вела?» — возмущённо воскликнула Ширли. — «Это её дело! О ней в газетах ничего не написали, и она не мой ребёнок! Меня интересует, как ведёт себя моя дочь… — не глядя на неё, процедила Рути. — Я так думаю, что именно поэтому ты всё время крутишься у них дома. Не уверена, что это выглядит прилично… в глазах его же родителей…» — «Прости, мама, я не поняла, что я делаю плохого, если провожу время в доме своих друзей? В тёплом доме, где мне приятно, где меня понимают, где у меня хорошие, верные друзья! А что до моих чувств, то это моё — и только моё, личное дело. Я не думаю, что вся-вся-вся Эрания действительно это обсуждает.

Не много ли чести для одной из многих пар в Эрании? Мы даже парой не успели стать…» — с плохо скрываемой горечью произнесла Ширли.

Рути с изумлением увидела нечто новое, непреклонное и гордое во взгляде дочери.

«Даже того мальчика, о котором в связи со мной говорят, — между прочим, правду говорят! — упрямо вскинула Ширли голову: — это пока не касается. Почти у всех моих бывших одноклассников уже есть boy-friends или girl-friends, с которыми они постоянно проводят время. О характере их отношений я уж не говорю, взрослые отношения, если хотите. Есть и… э-э-э… скажем так, нестандартные пары: мальчик с мальчиком или… девочка с девочкой, и никто ничего не скрывает, даже гордятся, что такие современные и отвязанные! — мучительно краснея и заикаясь, проговорила Ширли. — Далеко не у всех партнёры — элитарии из Далета или Алеф-Цафон.

Так чего плохого делаю я, ваша дочь?» — «Понимаешь, Ширли, мы ничего не имеем против Бенци и Нехамы, в молодости мы дружили. Потом наши пути разошлись…» — медленно и осторожно начал Моти, внимательно изучая свои руки. — «И очень жаль!» — отчеканила Ширли. — «И потом… у твоих бывших одноклассников нет… фиолетовых партнёров… А он ещё и учится в Неве-Меирии…» — тихо вставила Рути.

— «Мама, ты что!? Разве фиолетовые друзья — это более постыдно, чем те пары, о которых я только что говорила? Или, может, хуже употребления наркотиков? А ты-то сама, мама, откуда вышла в элитарии? Кто на самом деле твои родители, братья и сестра?» — «Это ничего не значит… Это… было раньше… это моё… прошлое… только моё… никого не касается…» — «Но ты же сама говорила!..» — воскликнула девочка. — «Э-э-э… доченька… понимаешь? Дороны — хорошие люди, но они, как бы это сказать… то есть — не в струе… Более того! Их считают антистримерами… — чуть слышно пробормотала Рути. — Ты же знаешь, какая у них репутация! А ты с ними в такой тесной дружбе!» — «Да, они мои близкие друзья! И меня не интересует, что о них говорят, как и нет дела до какой-то там струи! Ясно?!» — выкрикнула девочка. — «Но твои братья уже предупредили, что…» — «А я плевать хотела, что они говорят! Во всяком случае, ни про меня, ни про кого из Доронов никто не скажет, что мы торгуем наркотиками в туалете гимназии… или паба «У Одеда»! Или в «Романтических гротах»… или у Забора… Пусть на себя посмотрят! Вот о них таки-да говорят, и это похуже того, что говорят обо мне! Разве что в «Silonocool-News» не пишут…» — «Но они друзья Тима… Он устроил их в батальон дубонов… очень престижно… Доченька, ты не понимаешь, что это значит…» — понизив голос, произнёс Моти. — «А почему вы позволяете приходить этому в наш дом?.. Я друзей не могу пригласить, а эти постоянно…» — «Тише, тише, дорогая… Мы просто хотели узнать, как у тебя обстоят дела. Неужели папе с мамой это знать запрещено? — прошептала Рути, протягивая к дочке руки. — Я тоже надеюсь, что ничего плохого ты не делаешь, но… будь осторожна — об этом мы тебя и просим…» — «Я понимаю, но и вы поймите… Мне вас жаль, но я так больше не могу. Дом для меня с некоторых пор перестал быть домом. У других людей я себя чувствую гораздо уютнее, там меня понимают и принимают. Тут у меня своя комната и всё, чего душа желает, но нет самого главного. Не могу провести дома шабат! А там — теснее, но зато весело, уютно и — тепло. Этот наш разговор лишний раз это показал… Хорошо, что у меня появился уголок в общежитии…» Моти глядел на дочь, и во взгляде сквозила обида: он старался, создавая тёплый уютный дом — для детей, старался!.. А дочка говорит, что дом перестал быть домом, что ей лучше в шуме и тесноте семьи его старого армейского приятеля. А сыновьям лучше с его другим армейским приятелем, пусть и бывшим… Как это у него сложилось в семье?.. Неожиданно Рути, поджав губы, чуть слышно пробормотала: «И к Доронам ближе, правда?» Моти бросил укоризненный взгляд на жену. Ширли покраснела, но, пропустив мимо ушей ревнивое замечание матери, продолжила: «Через год мы будем учиться в Неве-Меирии в старших классах ульпены, там отличное общежитие, гораздо просторней и благоустроенней. А вас я буду навещать… когда их дома не будет. А может, и вы будете меня навещать… Пока они так себя ведут и всех запугали… и не только в семье… — вот, кстати, о чём гораздо больше, чем обо мне, говорит вся Эрания!..» — «Ширли, доченька, но это же твои родные братья! Они по-своему понимают, что лучше для тебя, стараются тебе это привить…» — «Вот когда перестанут стараться…» — и девочка неожиданно всхлипнула. Затем встала и поднялась к себе. Моти с горьким выражением лица уставился в пол. Он оглядел просторный салон двухэтажного коттеджа, в который вложил в своё время столько сил и средств, и внезапно с горечью подумал, что им с женой в этих хоромах предстоит стареть без детей.

Рути выслушала дочь, поджав губы, и больше ничего не сказала. Она беспомощно поглядела на Моти, но тот уже вперился невидящим взглядом в какой-то журнал, всем своим видом давая понять, что больше обсуждать этот вопрос не намерен.

Назавтра утром Ширли села в машину рядом с отцом, и они молча доехали до ульпены.

Она ласково коснулась губами щеки отца и выбралась из машины. Моти помахал ей рукой и низко наклонился, вставляя ключ зажигания, чтобы дочь не видела его лица.

А она долго следила грустными глазами за удаляющейся машиной, и виноватая улыбка долго не сходила с её лица. Ни слова не было сказано на прощанье…

* * *

Мерав появилась в ульпене через два дня после драки в «Шоко-Мамтоко», накануне возвращения Ренаны и Ширли. Она целый день рассказывала свою версию происшедшего, не делая упор на драке, как таковой. Она рассказывала, что «у тихони из Эрании-Далет, сестры братьев Блох, появился boy-friend, с ним она ходит по вечерам по ресторанам и прочим злачным местам… — и тут же прибавляла: — А Ренана-то, ваша скромница! Она устроила своей сопернице в «Шоко-Мамтоко» настоящую сцену ревности… между прочим, из-за оч-ч-ень эффектного парня, «американца»!" Спасибо Даси, она сразу же её при всех осадила: оказалось, там присутствовали «двоюродные родичи» Даси и кое-что видели и слышали. В конце дня Мерав вызвали к директору, откуда она вышла тише воды, ниже травы. Назавтра она покинула ульпену, и только близким подругам поведала, что папа устроил её в студию Дова Бар-Зеэвува и в гимназию Галили.

А назавтра после ухода Мерав и Ренана вернулась в ульпену на занятия. Неожиданно на большой перемене в классе появилась Ширли. Она была очень бледна, её лицо выглядело ещё более тонким, чем всегда. Ренана случайно обернулась — и, увидев подругу, почти потеряла дар речи, только и смогла еле слышно выговорить: «Ты?..

Откуда?! Что с тобой?! Да на тебе лица нет!» — «Я… Меня папа привёз… Иначе я бы сбежала из дому… через окно… — еле слышно пролепетала девочка. — Потом расскажу…» На большой перемене обеих девочек пригласили к директору. В коридоре их в волнении ожидали подруги не только из их художественного класса, но и из музыкального отделения. Первой появилась Ренана, со слабой, немного виноватой улыбкой на необычно красном, смущённом лице. На немой вопрос подруг с деланной весёлостью махнула рукой: «Ничего страшного… Выговор и отработка… Ведь он обещал шефу полиции, что мы будем строго наказаны, вот и наказал. А Шир и вовсе ничего… Она же никого не побила — наоборот…»

* * *

Вечером, во время ужина в их комнатке в общежитии, подруги обсуждали произошедшее. После ужина они уселись на крохотной лоджии и, по привычке, под музыку рисовали каждая свой орнамент. Вдруг Ренана спросила: «А что с тобой было?

Ты мне так и не рассказала…» Ширли рассказала подруге о разговоре с родителями и о том, что ей лично сказал директор.

* * *

Та-фон Ренаны мелодично запел. Она вздрогнула, приглушила магнитофон и прижала та-фон к уху: «Алё-у!.. Ирмуш? Ты звонишь — и та-фон у меня играет очень красивую мелодию! Я беседер… Синяки почти сошли — передай спасибо своей сестрёнке! Шир тоже беседер, она передаёт тебе привет! Да, она уже тут, рядом…

Ага… Макс тоже с вами? Отлично! Вы молодцы — мы тоже так считаем… Ну, что ты, Ирмуш, я не сержусь на тебя, я уже давно «отсердилась»… Нет, ты ни в чём не виноват… Ну, ладно, до встречи в шабат!» — и она закрыла та-фон. На лице играла лёгкая грустноватая улыбка. Ширли прекратила рисовать и вопросительно поглядела на подругу, которая продолжала рассеянно улыбаться. Потом проговорила медленно и раздумчиво: «Ирми сказал, что они с друзьями решили объявить этой кафушке и её хозяину бойкот — за всё хорошее, что там сейчас творится! За «Петек Лаван», за отказ проигрывать музыку, которую мы хотим слушать, за атмосферку, за Максима, за то, что он лжесвидетельствовал против нас всех и в пользу зомбиков и этой мерзкой Далилы… как-там-её? Неважно!.. Пусть ему теперь залётные зомбики делают парнасу!» — «Правильно, молодцы ребята, отлично решили. Но жалко: уж очень я любила там горячий шоколад со сливками и ещё кое-что из фирменных блюд…» — «Уж если ужасно хочется отведать фирменные лакомства, которыми «Шоко-Мамтоко» всегда славился, то и мы с тобой смогли бы приготовить кое-что не хуже! Не так, как наша Шилати, конечно. Она у нас вообще мастерица, ещё лучше умеет!» — «Вырастет — свою кафушку откроет…» — «Нет, она хочет, когда подрастёт, открыть домашний садик, мишпахтон, для малышей — только для мальчишек! Поэтому считает, что учиться ей необязательно!» — «А может, в чём-то она и права… Кто знает… Не мальчик ведь!» В этот вечер перед сном, выйдя из душа и разглаживая на себе перед зеркалом новую ночную рубашку, Ширли с грустью обронила: «Вот видишь, среди фиолетовых появились открыватели открытости. А в Далете наверняка нет и не будет больше таких, как я. Я там белая ворона. Мне братья уже не раз это говорили…» Ренана удивлённо глянула на подругу и отозвалась: «Во-первых, ты знаешь только наших ровесников, узкий круг. А что у людей постарше, ты не знаешь. Наверняка, есть немало таких, как ты. Просто они не бросаются в глаза. Ну, вот возьми свою тётю Яэль…» — «Но она же не в Эрании, а в Австралии… Там это проще…» — «Да, — грустно согласилась с нею Ренана и тут же попросила: — Только, пожалуйста, не называй этих так называемых открытых — фиолетовыми. Это мы фиолетовые, а они со своей открытостью — зомбики!» — «Да, зомбики — в самую точку!» — улыбнулась Ширли. — «А ты знала раньше, что сестрица Мерав, Керен, училась в Галили с твоими братишками? Она же ровесница нашего Ноама, как и твои братья». — «Я не знаю, кто там у них учился. Знаю только про их подруг, тоже близнецов, Смадар и Далью. Только не знаю, кто из них чья девушка — то ли Смадар девушка Галя, то ли Далья, а может, наоборот… Говорят, они из Эрании-Бет…» — «Об этой драчке в кафе, Ирми рассказывал, Офелия та-акого расписала!» — «Ага… И по телевизору передавали… Но уж так всё переврали!..» — помрачнела Ширли. — Ведь знаешь, по мнению элитариев, лучше в наркотики удариться, чем завести фиолетового парня.

Даже если ничего такого и нет… А тут ещё и драка, которую мы с тобой, якобы, развязали!.. Вернее, как её описали в «Silonocool-News»…" Ренана, взглянув на растерянное лицо Ширли, рассмеялась: «Ты знаешь, я после всего почему-то боялась встречи с мамой! Ты же знаешь, у нас с ней всё непросто. Но она мне ничего не сказала… Только сестрёнка дулась на меня, но тоже ничего не сказала. Зато бабуля!.. Ты бы видела, сколько к моему приходу напекла пирожков и булочек, чтобы меня после всего этого подкормить — как будто мне вредно денёк поголодать!

Смешная она, бабушка Шоши! Как будто мы не постимся несколько раз в году!»

3. Экспромт

Первые руллокаты и новые идеи

По дороге от ульпены до автобусной остановки Ширли вполуха слушала быструю, сбивчивую болтовню Ренаны. Темой её разговоров, как всегда, был Ирми: Ирми сказал, Ирми позвонил, Ирми обещал… короче, Ирми, Ирми, Ирми… А после приключения в кафе тема Ирми превратилась чуть ли не в постоянную во всех разговорах Ренаны. И Ширли её понимала, как никто…

Ренана в радостном и смущённом воодушевлении предвкушала шабат, который отец и братья организовали в их обновлённом доме в Неве-Меирии. Девочки знали, что на вечернюю трапезу приглашена семья Гидона Левина и, конечно же, неизменные Ирми и Максим с Хели. «Эти двое, похоже, друг без друга уже никуда не ходят, как иголочка с ниточкой», — добродушно посплетничала Ренана. — «Ну, и правильно!

Наверно, скоро будет свадьба», — заметила Ширли.

Девочки заняли в автобусе задние сиденья, и Ренана достала вязанье, попутно продолжая разговор на ту же ключевую тему. Ширли затаённо вздыхала, опасаясь, что у Ноама что-то сорвётся, и он не придёт на шабат (спросить Ренану об этом она постеснялась). Неужели ей останется лишь довольствоваться горящими взорами Рувика? Он, конечно, очень милый, симпатичный мальчишка, но не может идти ни в какое сравнение со старшим братом. Близнецы очень похорошели, похудели, выросли, ещё немного — и догонят, а то и перегонят старшего брата. А Ноам… ничего не поделаешь: длинный искривлённый нос его отнюдь не красил. Но Ноам — это Ноам, и этим всё сказано. Впрочем, обсуждать с Ренаной эту тему после неприятного разговора с родителями Ширли не хотелось.

Когда девочки свернули на тенистую, всю в ярких цветах улочку, где обосновались в Неве-Меирии Дороны, Ренана оборвала себя на полуслове и напряглась, уставившись на просторную «мазду» бледнолилового цвета — это была новая машина Ирми. Она только выдохнула: «Ой… Ирми-и-и… Уже…» Девочки вошли в просторный, светлый салон. Нехама сидела в кресле и листала журнал, поглядывая на Бухи, который был предоставлен её заботам и поэтому очень занят: он деловито и планомерно опрокидывал один за другим стулья, стоявшие в салоне, громко радуясь грохоту, который они издавали при падении. Шилат на кухне гремела посудой и о чём-то деловито переговаривалась с бабушкой Ривкой. Ренана подхватила братишку на руки, принялась тискать и целовать, ласково грозя ему пальцем: «Смотри, не балуйся, а то в манеж посажу… Мама не может за тобой бегать!» Ширли подошла и погладила ребёнка, за что тут же получила маленькой ладошкой по носу. Бухи заливисто засмеялся. Но Ширли исхитрилась и поцеловала шалуна в лохматую медно-рыжую головку.

Нехама слабо улыбнулась обеим девочкам, пробормотала приветствие и попросила Ренану: «Дай мне его, пора кормить и спать укладывать… А то во время трапезы он устроит балаган!..» Ренана осторожно, умело пристроила малыша рядом с мамой.

Нехама дала ему грудь и проговорила: «Папа с мамой приглашены на вечер к Эйялю, моему старшему брату, — пояснила она Ширли. — Так что будет не так тесно и шумно.

Дом у нас тут отличный — просто игрушка! А какой удобный и уютный! Папа и мама постарались, ну, и Бенци, конечно!» — «Отличный дом! И у папы сад просторней, чем был там — ему просто раздолье!» — весело произнесла Ренана. «Да-а… — протянула Нехама. — И всё-таки мне жаль, что пришлось уехать из Меирии: вся молодость с нею связана!.. Всё лучшее у нас с папой — в Меирии и в Эрании: мы же в Эрании познакомились, в старой, доброй Эрании.!. Вам, молодым, этого не понять».

— «Ну что ты, мамуль, ты у нас совсем не старая!» — со смешком запротестовала Ренана, но Нехама только махнула рукой и проговорила, обращаясь к Ширли: «Это верно: тут климат гораздо лучше и здоровее. Мне тут легче дышится, как будто каждый вдох в меня новые силы вливает. Бухи стал гораздо спокойней. И Шилат стала нормально учиться: дедушка за этим строго следит. Собираемся Бухи в маленький частный садик, мишпахтон, отдать — тут есть такой через пару кварталов.

В Меирии с этим гораздо сложнее…» — «Так значит, правильно решили!» — воскликнула Ренана, вставая. — «Да, в общем-то, правильно. Только ты — без руля и без ветрил, вот и попала в историю!.. Спасибо Хели, что вытащила тебя… Зато Ноам пострадал… Такой парень хороший, и так ему не везёт…» — «Ну, мама, — сверкнула Ренана глазами, и голос её возбуждённо и обиженно зазвенел: — Сколько можно! Как будто это не меня оскорбили… Я что же, смолчать должна была?» Нехама только махнула рукой и, поджав губы, проговорила: «Ладно, дочка, только не заводись! А, кстати… помочь сестрёнке не хочешь? Шилати у нас молодец!.. — это уже к Ширли: — Даже в школу сегодня не пошла, чтобы помочь шабат приготовить…

Конечно, самое трудоёмкое мы с мамой сделали, не всё же на ребёнка взваливать!..

Шошана принесла угот и чолнт. Завтра они с Натаном у нас на утренней трапезе».

Упомянув родителей мужа, Нехама слегка поджала губы. Свекровь всегда помогала ей после тяжёлых родов, но особой теплоты в их отношениях не было.

Ренана нахмурилась и покачала головой: в словах матери ей послышался упрёк и недовольство. Но она ничего не сказала. Девочки, забросив вещи в комнату, вдвоём отправились на кухню. Ренана прошептала Ширли: «Хорошо, что завтра бабуля Шоши придёт…»

* * *

С веранды доносились мужские голоса: Бенци тихо переговаривался с Гидоном, а Ирми и Максим привычно прилипли к компьютеру, обмениваясь короткими замечаниями.

Ни Ноама, ни близнецов на веранде не было, очевидно, они расположились в саду.

По отдельным репликам девочки поняли, что Ноам занимается с братьями. На фоне невнятного бубнения неожиданно громко прозвучал голос Максима: «Спасибо близнецам, Бенци: их музыкоды нам очень в тему пришлись!» И тут же Ренана услышала басок Ирми: «Как я с самого начала предполагал, последний вариант угава оказался (неразборчиво)… Его ни в коем случае нельзя никому показывать до поры, до времени…» Бенци сдвинул брови и прервал Максима: «Т-с-с!»

* * *

Услышав, что говорят о них, через окно подали голос близнецы: «А братик нам только что сказал, что у вас заготовлен для нас какой-то сюрприз…» — и все трое братьев Дорон появились на веранде. «Точно… — улыбнулся, подходя к друзьям, Ноам. — Па-ап… Мы очень неплохо позанимались, мальчики молодцы! Так, может, отложите деловые разговоры до исхода шабата?» — «Ты прав, сынок. Мы уже прекратили о деле… — улыбнулся своему первенцу Бенци и повернулся к Ирми и Максиму. — Ребята, о чём это толкуют мальчишки? Вроде, Ноам сказал, что заслужили…» «Они правы! Момент!» — вскочил Ирми, сделал знак неожиданно смутившемуся Максиму, и они исчезли с веранды, куда уже входили девушки, за которыми пристроились Нехама и Шилат. Ноам подскочил к матери, нежно поцеловал её и усадил в удобное кресло, при этом, казалось, он старательно не смотрел в сторону Ширли. У той сердце сжалось. Но в следующий миг он стрельнул в её сторону смущённой улыбкой и тут же повернулся к сестре: «Девочки, пока есть время, давайте перехватим чего-нибудь…

Чаю там, пирогов, фруктов…» — «Так помоги, братик!» — «Конечно, конечно, я бы с радостью, но мы с братишками совсем недавно уборку закончили. Не заметила?» — «Ладно уж, отдыхай свои пять минут…» — великодушно разрешила Ренана, кинув на него многозначительный взгляд, потом глянув на Ширли, которая стояла в неловкой позе, вся красная.

Хели молча поманила их на кухню. Девочки сноровисто накрыли маленький столик, расставили чашки и принесли полный чайник. Ноам и близнецы уселись у столика, девочки присели напротив, обмениваясь шутливыми репликами и приглашая отца и Гидона присоединиться к ним. В разгар маленькой чайной паузы на веранду через сад вошли Ирми и Максим, волоча огромную коробку. Они протащили её через широкую раздвижную перегородку веранды, затем вытащили на середину и призвали: «А сейчас… тихо! Общее внимание! Все смотрят!» С этими словами Ирми и Максим синхронным жестом заправских фокусников откинули крышку коробки. Близнецы привстали и заглянули внутрь коробки: там были аккуратно уложены… четыре руллоката. Но какие руллокаты! Не самопальная кустарщина, собранная, ничего не скажешь, умелыми руками их брата Ноама. Это было сверкающее фирменное великолепие: изящный овал, и почти посередине весело сверкающий руль с удобными рукоятками, способный, судя по всему, с лёгкостью поворачиваться на 360 градусов. Для ног не кустарные нашлёпки из резины, а углубления с маленькими педальками — и сзади для пяток, и спереди для носков.

Максим, загадочно ухмыляясь, сказал, что в днище имеется приспособление, связанное с педальками; они должны догадаться сами, чтобы знать, как ими пользоваться.

Девочки так и застыли с полными стаканами чая в руках. Хели хитро улыбалась.

Ирми вытащил новенький сияющий руллокат, Максим извлёк ещё один. Оба руллоката лилово посверкивали, отличаясь лишь оттенком. Ноам подошёл к друзьям и, взяв оба руллоката из их рук, осторожно поставил на пол. Ирми и Максим, широко улыбаясь, вскинули руки: «Итак, первая партия руллокатов — братьям одного из авторов.

Шмулик, Рувик, подойдите!» Максим, хитро глянув на близнецов, с чуть слышным щелчком извлёк из появившегося из-за спины небольшого чемодана… угав. До чего же фирменно он выглядел!

Несколько серебристо переливающихся рогов плавно убывающих размеров аккуратно и красиво прилегают друг к другу, входные отверстия образуют одну плавную линию.

Надо очень хорошо приглядеться, чтобы увидеть, что угав — не что иное, как искусно составленный набор шофаров. Непосвящённых мог сбить с толку серебристый оттенок инструмента. Во всяком случае, до первых звуков догадаться об этом было практически невозможно. Увидев два таких чуда сразу, Шмулик ошеломлённо застыл на месте. Бенци внимательно наблюдал за сыном, который то протягивал дрожащие от волнения руки к одному из руллокатов, то пытался дотронуться до угава и тут же отдёргивал руки, а в уголках глаз вспыхнуло нечто, похожее на слезинки.

Ирми пояснил: «Мы привлекли Гилада с Роненом к созданию угава, ребята. Немного улучшили конструкцию, постарались сделать её более компактной… э-э-э… Ронен у нас главный консультант по угаву, привлёк мастеров из Шалема, они и предложили использовать… э-э-э… составляющие самых маленьких размеров…» — «Но как же…» — ошеломлённо пробормотал Шмулик. Он застыл на месте, не решаясь подойти ближе, дотронуться до угава. «Это — индивидуальный заказ!» — улыбнулся Максим и с лёгким щелчком распахнул чемодан с другой стороны: оказалось, что там у него находится новая гитара. Рувик зачарованно смотрел на оба руллоката, переводя глаза на гитару, потом снова на руллокаты. Его щёки горели, и глаза чуть повлажнели.

Близнецы, наконец, решились подойти оба одновременно и восхищённо взялись за руль одного из них: «С-с-па-си-бо…» — заикаясь, хором пробормотали они. — «Это вам оба, вы же близнецы!» — улыбнулся Максим, а Ноам удовлетворённо кивнул, ласково и озорно подмигнув братишкам.

Ирми вытащил ещё один руллокат цвета тёмной меди с оранжевыми переливами, пристально посмотрел на Ренану и с широкой доброй улыбкой произнёс: «А это нашей Ренане, доброму духу семейства Дорон!» — и подойдя к девочке, лицо которой вспыхнуло, огромные глаза повлажнели, лично вручил ей новенький руллокат, как бы невзначай дотронулся до её руки и незаметно ласково погладил.

Ноам нерешительно постоял, глядя то в коробку, где остался один руллокат тёмного оттенка фиолетового, то по сторонам, как бы ни на кого. Потом наклонился, поднял его и… протянул Ширли, глядя не столько на неё, сколько чуть в сторону, забормотав смущённо: «А это… тебе… Мой подарок… Смотри, цвет… э-э-э… тоже твой любимый… Наш любимый…» Бенци ошеломлённо молчал, искоса уставившись на старшего сына. Тот поймал взгляд отца и тут же опустил глаза.

Никто не обратил внимания, как Нехаму сверлила глазами то Ноама, то Ширли, переводя тяжёлый взор на Ренану. Наконец, Бенци всё-таки оправился от удивления, вызванного неожиданным поступком своего робкого первенца, и тогда только обратил внимание, что вся эта сцена подействовала на жену не лучшим образом. Он незаметно оказался рядом с нею, ласково погладил руку, коснулся щеки и прошептал:

«Всё в порядке, Нехамеле. Мы тоже когда-то были молодыми…» Молодёжь вроде бы ничего этого не заметила.

Ширли покраснела чуть не до слёз: «Спасибо, но… Такой дорогой подарок… Я не могу… И… Я же не умею…» — «Вот и научишься!» — вмешался Рувик. — «А если братья узнают!.. Вот когда поступят в наши эранийские магазины, я бы и купила…» — «Да это же авторская партия! Нам с ребятами, как авторам, ну, и нашим близким…» — глядя куда-то в окно, пытался, неловко заикаясь, объяснить Ноам. «Ладно… Это твоё… От подарков, сама знаешь, не отказываются. Бери и учись. Вместе будем осваивать! Братишки! — Ренана повернулась к близнецам: — Вы возьмётесь нас учить?» — «Мы готовы учить всех в Неве-Меирии!» — радостно загалдели оба, перебивая друг друга. Рувик смотрел на Ширли со странной, какой-то потерянной улыбкой.

Бенци обратился к ребятам, и его голос зазвучал строго и твёрдо: «А теперь, мальчики, послушайте меня. Раз уж вам подарили… то ладно… не зря же! Нам удалось защитить авторские права создателей руллокатов и создателя хитрого устройства по имени Ю-змейка, использованного в руллокате. Окончательное оформление — вопрос считанных недель, но до того будьте очень осторожны!.. Мы не знаем, на что способны Тумбель со-товарищи. Учтите — они ещё не продаются нигде в Арцене, а уж тем более в Эрании. А что до угава, то я настоятельно прошу соблюдать особую осторожность. О нём и его свойствах знают несколько человек, поэтому…» Нехама подала голос, который, несмотря на улыбку, слегка оживившую её лицо, позванивал металлом: «Между прочим, до зажигания свечей осталось мало времени.

Кто ещё не принял душ, милости просим. Но побыстрее!.. А вот это — указывая на руллокаты, — отнесите себе в комнату. Мальчики, к себе, девочки… э-э-э… Я так поняла, что Ширли домой не возьмёт…» — «Ой, я не знаю… Буду держать в своей комнате в общежитии…» — прошелестела чуть слышно Ширли, отчаянно краснея и умоляюще глядя на Ренану. «Беседер… Девочки, если у вас нет особых дел, помогите сестрёнке с посудой… Хели, к тебе это не относится, ты отдыхай…

Бенци, ты подготовил для всех свечи?» — «Всё давно готово, дорогая!» — с улыбкой отрапортовал Бенци.

* * *

Вечером на исходе субботы, после авдалы девочки закончили уборку и расположились отдохнуть на веранде. Шилат искупала и уложила Бухи, уселась подле мамы неподалеку от старшей сестры и её подруги. Неожиданно Нехама спросила Ренану: «А для таких детей, как Шилат, они ещё не делают руллокаты?» — «Ой, мамуль, не знаю!..

У нас Ноам по этим делам. Поговори с ним — может, какой-нибудь индивидуальный заказ сделают. Хотя я не знаю, с какого возраста можно на них ездить…» — «Вы завтра утром вернётесь? Сегодня уже поздновато… Только учтите: я вам не советую ходить в «Шоко-Мамтоко»!" — и Нехама сверкнула глазами на дочь, которая тут же покраснела и, едва сдерживая раздражение, возбуждённо отвечала: «Тебе разве мальчики не сказали, что мы меирийскому «Шоко-Мамтоко» бойкот объявили?

Туда ходят только придурки зомбики, но у нас в ульпене их раз-два — и обчёлся…

Хозяин на этом деле здорово погорел: ему сейчас только зомбики делают парнасу…

Ты ж понимаешь! — презрительно обронила Ренана. — К тому же нам на этой неделе не до кафе…» — «Ладно… — вздохнула Нехама. — Шилати, доченька, пошли спать…»

* * *

Бенци и Гидон сидели за низеньким столиком, пили кофе и негромко беседовали, внимательно поглядывая на экран компьютера. Там уже пристроились Ирми с Максимом.

На экране мелькали странные картинки. Бенци вперился в экран, потом указал на него Гидону, и они вместе со столиком перебрались поближе к Ирми и Максиму. Ирми, обернувшись к ним, сказал: «Друзьям Макси удалось скачать с Забора почти полностью несколько серий Кобуй-тетриса. Как, не спрашивайте!.. Теперь это непросто: там постоянные вахты деятелей в штатском. Полиция — не полиция, наши знакомцы по «Самовару». Поэтому Макс не может там мелькать — меньше всего ему нужно с этой кодлой пересекаться. Хорошо хоть, что эту парочку… э-э-э…» — «Можешь не продолжать, и так ясно!» — буркнул Максим, Ирми, густо покраснев, закончил: «Я о другом… Мы поняли, что эранийцы не врубились, с чего это Кобуй-тетрис как бы просто так гоняют по всей площади Забора, но только «на погляд» — поиграть не дают!.. Нет, не запрещают — просто не дают, и всё: никто не знает, как к нему подобраться. И всё равно — люди, как мухи на мёд, толпами набегают, порой туда и не пробиться. Друзьям Макса пришлось даже на дерево забраться, чтобы скачать…» — «Они там, в Центре, что, сами с собой играют? А людям, что вокруг Забора шатаются, просто показывают?» — «Не совсем! Ещё и популярный силонокулл!..» — веско заметил Максим. — «Между прочим, мы не видели нигде на всём пространстве никаких источников звука или света-цвета, и тех самых жутковатых пластин я не видел… ну, помните? — в первом фанфаротории. Похоже, вместо пластин используют виртуальные зеркала и линзы… Твои, Гидон?!..» — немного удивлённо уточнил Ирми.

Максим тут же вскинул голову: «А как они добрались до идеи Гидона? Ведь не ты им её подарил?» — «Конечно, нет», — возмущённо откликнулся Гидон. — «Всё очень просто! — объяснил Бенци. — Вы же знаете устав «Лулиании»! У нас очень приличные зарплаты, зато и наши разработки, будучи представлены руководству, принадлежат не нам, а фирме. Такое обязательство (чаще всего, не имея об этом понятия) мы подписываем при приёме на работу: оно написано внизу мелким шрифтом, не всем охота вчитываться. То есть нас покупают со всеми нашими идеями. Правда, это не мешает Тумбелю приторговывать разработками фирмы, но — это ж Тумбель! Когда Гиди приносил Минею свои идеи, тот говорил: «Оставь, сейчас не время…» — и запихивал все материалы в архив. Правда, платил солидные премии. А как-то он прибрал у Моти какую-то идейку, ничего не заплатив — просто сказал, что она не представляет ценности. Потом открыл архив перед тем же Тумбелем и его прихлебателями. Вот и всё!» — «Ну, папа, что-то трудно в такое поверить…» — «Совсем недавно мне просто в голову не приходило задуматься об этом… А-а… Что говорить… — махнул рукой Бенци. — Мейле… Расскажите, ребята, подробно, что там у Забора?» Ирми задумчиво проговорил: «Людей заманивают увлекательной игрой…» — «Ну, и что! Просто анонс, реклама». — «Может быть. Но появились основания для подозрений, что эта, так сказать, «игра» — по сути, внедрение в подсознание закодированной фанфармации. Интересно, этим потоком… э-э-э… фанфармации управляют из Центра, или — на автомате?..» — «Я думаю, что до автомата дело ещё не дошло, скорей всего, управляют этим снаружи. Ребята заметили типчика — в руках, типа, та-фон», — заметил Максим.

Все замолчали, и заговорила Хели: «Я сейчас прохожу стажировку в муниципальной больнице, нас подобралась крепкая группа клинических психологов. Они уже пару лет назад обратили внимание на силонокулл-синдром: оказалось, так или иначе, в той или иной форме, слабее или сильнее, силонокулл влияет на всех. Ещё заметили одну вещь, о которой вообще почти не говорят: у молодых женщин, элитариев, кто длительное время подвергает себя воздействию силонокулла, увеличился процент выкидышей и рождения детей с теми или иными поражениями нервной системы.

Дородовые обследования никакой патологии не обнаруживают. Мы потихоньку начали своё исследование силонокулл-синдрома. Это сугубо закрытая информация, поэтому требуется известная осторожность, иначе могут и дипломов лишить…» — «То есть фанфаризаторы уже давно этим занимаются, им известно про силонокулл-поле…» — угрюмо заметил Гидон. — «Ещё бы! — воскликнула Хели. — Шестое закрытое отделение в больнице — вот где они этим занимаются и куда лучше не попадать…» — «Это можно было предполагать: для своих целей у них статистические исследования, опросы — чтобы выявить процент неподдающихся их… э-э-э… как, с лёгкой руки друзей Макса, мы называем… силуфокульту», — сакрастически заметил Ирми.

Тут Шмулик заметил, что Ширли вытащила из кармана мелодично запевший та-фон: «Глядите, какой навороченный та-фон у Ширли! Мы с братом видели в Меирии — зомбики с такими же ходят!» — завопил он. Ирми спокойно пояснил: «А Ширли уже показывала нам его и всё про него рассказала».

«Ладно, мальчики, присоединяйтесь — посидим, потолкуем, — сказал Бенци. — Ренана, у нас скучные технические разговоры, вы с Ширли можете идти спать…» Ренана тряхнула плечом, мотнула головой, глянула на Ирми и, приобняв Ширли за плечи, повлекла её в свою комнату. Ширли оглянулась на Ноама, который рассеянно оглядывал веранду и украдкой ухмыльнулся ей, едва заметно кивнув головой.

* * *

«У Гидона отличная идея: виртуальные непересекающиеся плоскости. Мы сейчас ею занимаемся. Применение музыкодов может дать этому совершенно неожиданное развитие!» — заявил Максим. — «Ага, — саркастически заметил Ирми, — если их силонокулл-поле… тоже перемещается в плоскостях, а не в объёмах, в чём я очень сомневаюсь!» — «Ты не совсем прав! — немного резче обычного отозвался Максим; после истории с арестом он стал более раздражительным. — Это не реальные плоскости и объёмы, а — виртуальные! У них характеристики и энергетика особые, способность к непересекаемости — их недавно выявленное свойство, над чем мы и работаем. Эту идею Гидон выдвинул уже после ухода из «Лулиании». Бенци взглянул на них и задумался: что-то в словах Ирми пробудило в нём новую мысль.

Максим помолчал и заговорил снова: «На поверхности: мистер Неэман запускает фирменную модель та-фонов со своим дизайном. Сейчас мы видели у Ширли «их» та-фоны в форме миниатюрного компьютера: крохотная клавиатура и экран». Ирми заметил: «Этот дизайн та-фонов пришёл с Запада». Максим качнул головой и откликнулся: «Дизайн — хорошо, но это не главное! Куда важнее для наших та-фонов — универсальное питание от любого источника энергии», — мечтательно закончил он. — «А конкретней?» — «Универсальные генераторы, и на их базе зарядные устройства. Мы уже начали заниматься, есть кое-какие идейки… Долго рассказывать, да и сырое всё… Когда будет, чего сказать…» Ирми усмехнулся. Тот озадаченно уставился на него, пытаясь понять, не насмехается ли над ним его озорной друг, но Ирми смотрел на него серьёзно и добродушно.

Вдруг раздался голос Рувика, который очень внимательно прислушивался к разговору, даже свою неизменную гитару отложил в сторону: «Я про новый дизайн… А что если взять типа клавиатуры фоно? На полторы-две октавы, больше не надо, особенно если настроить на музыкоды… Микрофон вставить в основание невинной дудки, складывающейся гармошкой… Надо ещё подумать, куда наушник, или что-то вроде того…» — «А что! Отличная дизайнерская мысль: клавиатура фоно! Можно и гармошки, для разнообразия… — просиял Ирми и заявил: — Идея Рувика мне нравится! А что, Рувик, иди к нам работать конструктором-прожектёром!» — «Мысль сама по себе очень неплохая! Я при каждой серьёзной фирме держал бы совершенно официально такого вот прожектёра. Две-три стоящих идеи уже оправдывают ту зарплату, на которую его возьмут», — лицо Ноама осветила тихая и в то же время озорная улыбка.

«А кстати, ребята, вы умеете играть на фоно?» — Ирми обернулся и пристально поглядел на близнецов. — «Немножко учились, всего год… — пожал плечами Шмулик.

— Мне интересней на поперечной флейте, а вот теперь — шофар и угав». — «А мне по душе всё-таки гитара! Это, я чувствую, моё», — мечтательно заметил Руви. — «Знаете, друзья, я бы вам советовал немножко потренироваться на фоно. Можно на органите, лишь бы на клавиатуре руку набить, технику, так сказать, отработать…» — сказал им негромко Ирми. — «Э-э-э!.. Ребята, всё… Мальчикам завтра рано вставать.

Рувик, если твоя идея пройдёт, включим тебя в дизайнерскую заявку. А вы, ребята, держите ухо востро. Тумбель, вы знаете, держит под своим контролем все разработки и идеи, которые выходят из фирм Арцены — большой босс Управления по изобретениям!» — «В общем-то, такая должность не лишняя. Если бы не личность босса… А он у нас — типичный главарь банды, пахан!..» — «Вот именно!.. Ему ничего не стоит спереть и себе присвоить, чем он давно занимается. Такой ворюга идей, каких свет не видал!..» — «И к ответственности мерзавца не привлечёшь», — мрачно заметил Гидон, вставая.

Бенци долго стоял у калитки, наблюдая за удаляющимися огоньками машины Ирми и обдумывая разговор с друзьями…

* * *

Как только была изготовлена первая партия руллокатов, они были стремительно раскуплены мальчишками Неве-Меирии. Так же стремительно была распродана следующая партия руллокатов в Меирии.

Мистер Неэман послушался совета Бенци и не стал торопиться продавать руллокаты по всей Арцене: сначала необходимо было закончить оформление авторства на устройство. Только после этого можно было начать широкую продажу новинки в Эрании и в других городах Арцены.

Во дворах и на открытых площадках Меирии и Неве-Меирии мальчишки оборудовали беговые дорожки для соревнований на руллокатах. Шмулик первый предложил играть во флай-хоккей на руллокатах. Подростки тут же оценили все преимущества нового удачного гибрида коркинета со скейтбордом при игре во флай-хоккей.

Гидон, живущий с семьёй в другом конце Неве-Меирии, часто рассказывал, что в их квартале прямо на мостовых снуёт множество лавирующих между легковушками мальчишек и девчонок на руллокатах. Они наслаждаются их редкой маневренностью и реакцией, достигаемой с помощью небезызвестной Ю-змейки. Можно представить, сколько тревожных минут они доставляют водителям, заставляя их нервничать и переживать не только за себя и своих пассажиров, но и за беспечных и рисковых юных лихачей.

Новые приключения руллокатов

Вскоре о руллокатах по всей Эрании начали ходить легенды. Элитарная молодёжь возмущалась, что эти необычные новые устройства первыми приобрели их религиозные сверстники. Но поехать за руллокатами в Меирию, а тем более в Неве-Меирию? Нет, юные элитарии слишком гордились своей элитарностью, чтобы опуститься до посещения обители фиолетовых мракобесов и антистримеров.

Близнецы Блох, конечно же, одними из первых услышали про этот хит сезона. Они, правда, заявляли, что руллокаты не нужны уважающим себя дубонам, что это игрушка для малышей, ещё не потерявших надежду освоить школьную премудрость. Но они хотели достать пару руллокатов для Тимми Пительмана, которому считали себя обязанными. Они знали, как Тимми будет рад заполучить в руки эту сногсшибательную новинку. Тем более он уже на это очень тонко намекнул, напомнив им про свои дорогие подарки. Ведь новое — значит престижное!

Конечно, можно было бы подлизаться к сестре, попросить достать им по руллокату.

Но она почти не появляется дома, кроме того, отношения с нею дошли до точки кипения, и о какой бы то ни было просьбе и речи идти не могло.

* * *

В отряде дубонов, где служили близнецы Блох, на полном серьёзе обсуждалась возможность попросту отнять хотя бы один руллокат у кого-нибудь из ненавистных фиолетовых мальчишек, как только кто-нибудь из них появится на нём в пределах элитарной досягаемости. Казалось бы — чего уж проще отрядить своего человечка в меирийские магазины. Но им казалось куда заманчивей (да и дешевле!) отнять…

Галь и Гай понимали, что им, в их возрасте и, учитывая их новый статус лиц, приближенных к Тиму Пительману, дубонов из батальона Кошеля Шибушича, несолидно самим идти на дело. Поэтому они отрядили своих младших приятелей по гимназии и по секции восточных единоборств непременно достать один из таких руллокатов, лучше два. Но случай всё не представлялся.

«Клуб юных силоноидов» (некогда основанный близнецами Блох в гимназии) был распущен — ведь их кумиры Ад-Малек и Куку Бакбукини сменили свой имидж концертирующих виртуозов на нечто вроде полувиртуального существования. (В «Лулиании», считалось, никто, кроме узкого круга руководства, не должен догадываться об их новом реальном воплощении в качестве Аль-Тарейфы и Шугге Тармитсена.) Сам же клуб с успехом заменили и секция восточных единоборств, и три конкурирующие группы далетарного рэппа при клубе «Далетарий». Для выпускников гимназии отличной нишей оказался батальон дубонов, куда все стремились, но не все попадали.

* * *

Лучшими наездниками на рулллокатах в Неве-Меирии по праву считались близнецы Дорон. Осваивать руллокат они начали буквально через пару дней после приобретения.

Шмулик никогда не забудет, как, впервые встав на «тарелку», он с нежностью поглаживал руль и растерянно бормотал про себя: «А с чего начать? Толчком ноги, как на коркинете, или?..» Тут Рувик машинально нажал носком правой ноги на какую-то педальку в углублении для ног, и… его руллокат двинулся.

Целый вечер до темноты, когда улицу расцветили жёлтые, зеленоватые и бледно-оранжевые пятна фонарей, ребята с удовольствием фланировали вдоль улицы, предпочитая участки со сложным рельефом. Наконец, Шмулик и Рувик освоили руллокат, мастерски и с лёгкостью меняя направление движения: оказалось, фантастическая Ю-змейка даёт возможность вращать тарелку таким образом, что лицо оказывается всё время направленным в сторону движения.

Вскоре они оба осмелели настолько, что решили съездить на руллокатах в Меирию, где у них была назначена встреча «по угавным делам» с Цвикой и Нахуми Магидовичами да ещё парой студийцев. Они словно бы совершенно позабыли, что отец им категорически не советовал высовываться за пределы Неве-Меирии на руллокатах.

Братья, закинув за плечи рюкзаки, в одном из которых лежал новенький угав Шмулика, а в другом новая же гитара Рувика, вытащили из дома руллокаты и покатили, выехав сначала на тихую окраину, потом на шоссе, ведущее вниз, в сторону моря. Редкие прохожие и водители проносящихся мимо машин с улыбкой провожали ловко лавирующих высоких стройных близнецов на сверкающих металлическим фиалковым оттенком необычных устройствах.

Выехав на главную магистраль, ведущую из Шалема в Эранию, они пристроились ближе к обочине и понеслись вниз к морю, распевая любимые песни. Им обоим доставляло удовольствие слушать свои юношеские голоса, превратившиеся в мягкий баритон, так похожий на папин. Их совершенно не интересовало, кто проносится им навстречу на легковушках. А напрасно! Потому что одна из встречных машин была до отказа набита компанией эомбиков, и вёл машину boy-friend Керен Ликуктус, Антон. Он, чуть повернув голову, негромко процедил в сторону сестёр: «Готов поспорить, эти двое катят из Неве-Меирии в Меирию! Керри, а что если позвонить близнецам Блох!

Они давно мечтали обзавестись этими штуками… как-их?.. — руллокатами. Дурацкое название! Флайерплейты — куда приличней… и к сути ближе… И вот же они — сами в руки плывут! Может, удастся поймать их на дороге и… Звони, Керри!» Мальчики были уверены, что, двигаясь по обочине шоссе, они не привлекают ничьего внимания, движению транспорта не мешают, стало быть, никто и не придерётся. О том, что в Эранию уже полетел сигнал об их приближении, они, естественно, знать не могли.

* * *

Итак, близнецы Дорон приближались по обочине малолюдного в этот послеполуденный час шоссе к Меирии. Ещё немного — и они въедут в окраинный квартал Меирии, где вырос папа. А вот в том доме, вспоминали с теплотой мальчишки, Гилад и Ронен проводили занятия студии «Тацлилим», с которой у них связано столько приятных воспоминаний. И они снова затянули любимую песню, с которой они вышли на сцену «Цлилей Рина» в самый первый раз.

Неожиданно на их пути выросло несколько здоровенных парней, их ровесников, сомкнутой цепью перегородивших шоссе. Это были юные дружки близнецов Блох по секции восточных единоборств. Парни внезапно выскочили из-за кустов на обочине, и сомкнутой цепью перегородили шоссе. Мускулистых парней не смущало, что близнецы, искусно лавируя, приближаются к ним на большой скорости. Они верили в свою силу и в быстроту реакции. Подумать только: прямо им в руки несутся целых 2 флайерплейта! А как братаны Блох будут довольны! С ними ещё можно будет поторговаться относительно платы за услугу!..

Шмулик первый оценил ситуацию и крикнул брату: «Ускорение-10!» — и оба одновременно нажали носками на педали, и одновременно — на малые рулевые рукоятки. Руллокаты развили бешеное ускорение. Конечно же, далетарии, не имевшие понятия о хитрых возможностях руллоката, не обратили внимания на то, что близнецы с лихим гиканьем: «Па-а-ста-а-а-ра-нись! Со-о-о-бью!» — неслись прямо в самую гущу сомкнувшихся плотной цепью парней. Они стояли тесной шеренгой, набычившись и всем своим видом показывая, что пропускать ребят не намерены.

Близнецы ещё крепче нажали на рулевые рукоятки и сильнее надавили на педали.

Руллокаты на полной скорости врезались в цепь парней, стоявших у них на пути.

Цепь тут же рассыпалась, несколько подростков от неожиданности не удержались на ногах и оказались раскиданными по обе стороны несущихся сквозь цепь руллокатов.

Далетарии явно были не готовы к такой реакции фиолетовых хиляков. Но самой большой неожиданностью оказалось действие вожделенных устройств. В панике, суетливо толкаясь, юнцы отступили. Не останавливаясь, Шмулик и Рувик пронеслись дальше, стремительно и лихо огибая препятствия. Только отъехав на солидное расстояние, обернулись и насмешливо помахали рукой обозлённым и напуганным далетариям, оторопело потиравшим ушибленные места и изрыгавшим грязные ругательства. К счастью, никаких особо серьёзных травм незадачливые похитители не получили — так, лёгкие ушибы и царапины.

* * *

После встречи с друзьями Шмулик и Рувик пришли в пустой, как им думалось, их старый дом в Меирии. Рано утром им надо было возвращаться в йешиву. Достав из рюкзаков по сэндвичу и термосы с горячим чаем, оба они уселись на оставшийся в салоне любимый с детства старый, немного облезлый диван, который родители в новый дом не стали перевозить. Близнецы принялись обсуждать между собой происшествие на шоссе в самых восторженных тонах, хвастаясь друг перед другом своими подвигами и расписывая только что обнаруженные новые возможности руллокатов.

Совершенно неожиданно с улицы в салон вошёл отец. Близнецы не знали, что на этот вечер у отца была назначена деловая встреча в Меирии, после которой он решил переночевать в старом доме, куда собиралась подскочить на полчаса и Ренана. По дороге в Меирию он слышал новости по радио и оживлённое обсуждение некоторых из них пассажирами автобуса. Он сразу же заподозрил, что герои описанного события — его близнецы. И теперь, услышав реплики, которыми оживлённо обменивались сыновья, он понял, что был прав в своих опасениях.

Он подождал, пока мальчишки наговорятся друг с другом, присев на стул у двери и изредка кидая сверлящие взгляды на сыновей, увлёкшихся до такой степени, что они его поначалу не заметили. Рувик первым увидел отца и чуть не свалился с дивана.

Он дёрнул Шмулика за рукав. Тот увидел сверлящий взор отца, тут же поперхнулся и виновато посмотрел на Бенци. «Ну? — поджав губы и сверкнув глазами, спросил отец.

— Снова отличились? И мою просьбу проигнорировали…» — «А что?.. А-а-а… Ну, да… мы с Рувиком ехали по шоссе, пели… Тут поперёк дороги… их было с полтора десятка!» — и близнецы, перебивая друг друга, рассказали отцу, как было дело. В салон вошла Ренана. Она села рядом с отцом, сверля глазами братьев, совсем как отец. Тем стало и вовсе неуютно — они только сейчас осознали свою вину: не послушались отца и поехали на руллокатах на такое большое расстояние. «А вот в сообщении прессы даётся другая версия!» — громовым голосом гаркнул отец. — Прежде всего, я хочу понять, откуда такие огромные расхождения между вашей и официальной версиями?» — «А что там говорили… э-э-э… конкретно?» — «Что вы неслись по шоссе, — проговорил Бенци, хмуря лоб и припоминая услышанное по радио,

— «вихляя из стороны в сторону, распугивая редкие машины. Увидев группу идущих по шоссе подростков-элитариев, решили их напугать, заодно и пофорсить, похвастать своим устройством», которое есть у вас, и нет у них! Когда они шарахнулись к обочине, вы «их теснили, прижали к обочине, потом разогнались, и врезались в их группу»… Говорят, «есть пострадавшие». Вот так!» — «Вот это верно: есть пострадавшие!.. — поднял голову Рувик и упрямо сжал губы, потом выкрикнул: — Очень пострадавшие! Хотели у нас отнять руллокаты и нас избить, но не вышло: мы увернулись на скорости! А что, нынче запрещено защищаться, если на тебя нападают бандиты в полной каратистской готовности?» — «Или надо дождаться, пока тебя изобьют, как Ноама когда-то? Сам же помнишь, что тогда это обернулось для нас штрафом, а не для тех… элитариев! И Ноама пришлось лечить. Ренана не смолчала — и была права!» — яростно выкрикнул Шмулик. — «Да, у нас оказалась лучше реакция, чего они никак не ожидали. К тому же эти сопляки совершенно не были готовы к возможностям руллокатов. Вот и всё!» — нервно заключил Рувик.

Бенци молчал, нахмурившись, не глядя на сыновей, он принялся протирать очки.

«Ну, папа, — встряла Ренана, — неужели неясно? Шмулон и Рувик не врут, за это я ручаться могу! Ты же знаешь, что наши мальчики не врут! Если в чём они виноваты, так это в том, что взяли руллокаты, хотя ты просил не выносить их за пределы посёлка!» — «Ты права, дочь, — вздохнул Бенци, надевая очки и снова строго поглядев на близнецов: — Короче, мальчики. Вы провинились, нарушив мой запрет, и поэтому ваши руллокаты я вынужден буду запереть у себя в комнате в кладовке.

Завтра рано утром приедет Ирми и отвезёт руллокаты домой — а вас на занятия.

Получите их только тогда, когда я сочту нужным. Я уже сыт по горло вашими историями!.. — Бенци сурово посмотрел на сыновей, потом на дочь, потупился и отвернулся. — Неужели неясно, что нам надо очень остерегаться! Мы не знаем, что теперь решит полиция. Может, теперь руллокаты во всех семьях придётся спрятать… — и он снова вздохнул. — Ладно, Ренана, пошли, я тебя провожу немного, поговорим по дороге. А вы оба — спать немедленно!» — сверкнул он глазами.

Назавтра в «Silonocool-News» появилась пространная корреспонденция Офелии Тишкер на эту тему. Краткий анонс статьи Офелии в радиообзоре они прослушали ранним утром в машине Ирми, который вёз близнецов и Бенци в Неве-Меирию. Бенци укоризненно посмотрел на близнецов: «Что я говорил!» Близнецы виновато потупились.

* * *

Казалось бы, что можно выжать из неудачной попытки подростков-далетариев завладеть необычными гибридами скейтбордов и коркинетов, отобрав их у религиозных ровесников?! Что можно выудить из, казалось бы, самой обычной разборки двух групп подростков?! Тем более, на счастье и далетариев, и близнецов Дорон, не было ни одного серьёзно пострадавшего, да и никто из посторонних при этом не присутствовал. В данном случае главной осью, вокруг которой вертелся сюжет опуса Офелии, были руллокаты.

Разумеется, Офелия не была бы местной звездой ПИАРа, если бы она из этого, в сущности, банального инцидента не сделала конфетку в своих лучших традициях! По телевизору выступал полковник (в первых главах нашей истории он был лейтенантом) эранийской полиции. Он самым серьёзным образом предупредил, что появление на улицах Эрании подростков младше 16 лет на движущихся приспособлениях непонятного происхождения, может быть, кустарного производства, не узаконенного установленным порядком, влечёт за собой конфискацию этих устройств и большой штраф за их применение. Высшие полицейские чины в Эрании, конечно, могли и не знать, что Неэманы официальным порядком зарегистрировали «Неэманию», и производство руллокатов — вполне легальный бизнес. Мистер Неэман успел запатентовать устройство и в Америке, и в Австралии, а теперь оформлял патент в Японии. Выполнение нового приказа, как ведётся, было возложено на низшие чины. А уж те решали, руководствуясь «уравнением левой пятки» и в меру собственной осведомлённости, какое устройство кустарное, а какое фабричное, а также степень легальности и законности его производства и продажи. Для выполнения приказа «уравнение левой пятки» обеспечивало поистине безграничный простор! Зачастую достаточно было визуальной оценки… владельца устройства.

После ядовитых корреспонденций Офелии и выступления по телевидению высокого полицейского чина, стало ясно, что кататься на руллокатах отныне можно будет только на специальных площадках неподалёку от своего дома в Меирии или Неве-Меирии.

Да и то только до той поры, пока до них не доберутся дубоны…

Как бы в ответ на статью Офелии, в редакцию «Silonocool-News» посыпался поток жалоб граждан на юных фиолетовых на руллокатах. Было совершенно непонятно, каким образом они проникли на проезжую часть улиц Эрании и угрожают дорожной безопасности. А между тем дети и подростки на коркинетах, велосипедах и скейтбордах, по-прежнему заполнявшие тротуары и скверы Эрании, никому и ничему не мешали.

* * *

Пительман, только услышав от Офелии (а та — от Дарьи-Далилы) о руллокатах, сразу же понял, какой это прибыльный бизнес. Он искал подходы к теме, вернее — как мягко и без нажима подобраться к известному ему носителю информации, опасаясь излишней спешкой навредить делу. И вдруг оказалось, что он опоздал, что руллокаты уже производятся в Арцене, а он ещё их и не видел живьём! Только и успели его сообщники придумать им другое название — флайерплейты. Да только кто об этом знает, кого это интересует!..

Давно надо было изучить принцип действия этого оригинального устройства и во что бы то ни стало самому запатентовать его, как он имел обыкновение поступать с идеями ближнего и дальнего окружения. Как получилось, что и регистрация фирмы, и её продукция прошли мимо его внимания? Где он упустил? А куда исчезли эти два зубоскала из окружения Дорона, главное — Ирмиягу Неэман, который и сообщил их человечку начальную информацию? Почему их обоих не оставили в тюрьме тогда, по случаю скандала в «Шоко-Мамтоко»? Почему этого «русского» шмакодявку не замели покрепче, не засудили всерьёз и надолго, — повод-то всегда можно найти при желании! — не развели дружков в разные стороны? Да и «америкашку» надо было как следует прижучить, запугать, лаской или сказкой, кнутом или пряником — шёлковым бы стал, всё бы на блюдечке с голубой каёмочкой выложил!.. А может, и согласился бы со мной работать! А теперь связывайся со старым бизнесменом, с его американским гражданством… Проблем не оберёшься… Вот что бывает, когда правая рука по привычке не знает, да и знать не хочет, что делает левая!

То, что не удалось юным далетариям, дружкам братьев Блох, с лёгкостью удалось на законном основании и с помощью уравнения левой пятки, которым, как известно, всегда виртуозно владела эранийская полиция. Было ясно, что без сообщников Тима Пительмана в полиции и здесь не обошлось. Тим собрал своих фанфаризаторов и поведал им: «Эти кукуим назвали свой прибор руллокат? Отлично! Наша задача — доказать, что они украли у меня идею, как таковую, на стадии окончания разработки, но до генеральных испытаний. А для прикрытия грабежа придумали своё дурацкое название! Мы же назвали наш прибор логично и современно — флайерплейт!

Мы ещё на них в суд подадим! Вот посмотрите: со временем они узнают, что значит не делиться с Тимом Пительманом! Сейчас наша главная задача — приобретение самого прибора и его документации! За дело, хаверим!» Близнецы Блох, слушали Тима и радостно кивали: они ему верили. Их давно уже не смущало, что он много раз безнаказанно накладывал руку на отцовские идеи, а тут — идеи презренных фиолетовых! — грех не присвоить!..

* * *

Неожиданно Тим пристально глянул на Галя и, сузив глаза, процедил: «Ваша пигалица не может не знать о флайерплейтах, как бы они у них ни назывались — ведь это её компашка!.. Не удивлюсь, если окажется, что у неё флайерплейт имеется…» — «Дома его нет, это точно…» — пробормотал Гай. — «А откуда ты знаешь? Ты что, в её комнату заглядывал?» — «Да она её на ключ запирает! Daddy ей приспособил какой-то хитрый замок…» — «Для дубона — это не проблема!..

Заодно и проверите, чем она дышит, но так, чтобы родители не узнали… Ночью там, или спровадив их из дома… Пигалица, как я понял, дома почти не появляется, в общежитии живёт…» — «А если дома этого… как-его… флайерплейта… не окажется?» — спросил Галь, которого возбудило и озадачило, но одновременно и напугало предложение Тима. — «И ва-ще… нарушение частной жизни…» — промямлил Гай, за что получил от брата ощутимый тычок в бок: «Не неси ахинею!

Антистримерам не положено никакого privacy: не заслужили!» — прошипел брат. Тим одобрительно посмотрел на Галя, потом бросил сочувственный взгляд на Гая, к которому и обратился: «Будь твёрже, Гай! С брата бери пример! Вот ты и продумай операцию выяснения наличия флайерплейта у сестры — и отъёма такового». Гай испуганно завертел головой — то в сторону брата, то в сторону Тима, а тот, сладко улыбаясь, прибавил: «Это тебе задание, как дубону! И вот тебе… инструмент… с ним ты быстрее справишься».

* * *

Гай отпросился у командира отряда в отпуск, а Галь объяснил, что брат должен провернуть одну важную и секретную операцию по заданию самого Тима Пительмана.

Когда командир позвонил Тиму, тот подтвердил, попросив, чтобы тот вдогонку послал Галя.

Моти с самого раннего утра был вызван на фирму неожиданным звонком секретаря.

Рути собиралась посвятить день стирке; учеников у неё в этот день не должно было быть. В последнее время число желающих учиться у неё игре на фортепиано и электрооргане резко сократилось. Детки элитариев в большинстве своём больше не хотели учиться играть на старых, несовременных инструментах, да ещё и требующих для своего освоения больших трудов, предпочитая проводить всё свободное время возле Забора и слушать продвинутые модные группы «Петек Лаван», а ещё лучше — «Шук Пишпишим» и «Шавшевет».

Но не успела она отойти от своей загруженной и запущенной стиральной машины, как в кухню неожиданно вышли, оглушительно топая, близнецы. Рути оторопела: сыновья в такой час давно дома не появлялись, а накануне она понятия не имела, что они вообще пришли домой, а главное — когда. У сыновей была своя, непонятная им с Моти, жизнь, в которую они предпочитали не вмешиваться. И вот они вразвалочку подошли к ней — оба более чем на голову, выше её ростом, широкоплечие, мускулистые, даже, подумалось ей, чересчур, пугающе мускулистые. Поигрывают бицепсами, улыбаются… вроде бы и нежно, по-сыновнему, но почему от их улыбки её пробирает дрожь?.. И Моти нет дома!.. Она подняла на них затравленный взгляд.

Галь улыбнулся ещё нежнее и проговорил приятным, даже чересчур приятным, тенором:

«Мамуля, а разве ты нынче не собиралась походить по магазинам? Мы с братом очень советуем! Заодно, наконец-то, и к Забору смогла бы подойти. Вон, dad уже внял нашим рекомендациям и побывал там, а ты… всё некогда тебе… Надо же, наконец, становиться современным человеком эпохи силонокулла!.. Ну, мамуля, неужели не понимаешь, что всех дел не переделаешь?» — «Но я как раз сегодня собиралась… у меня же гора стирки!» — «Ты знаешь, у нас с братом выходной, и мы могли бы тебе помочь. Только покажи, что куда, мы живо постираем, развесим в лучшем виде…» — «Развешивать не надо, есть сушильная машина», — слабо обронила мать. — «Ну, вот, ещё и лучше! Правда, Гай?» — «Конечно, мамочка! Надо же помочь! А то… мы были такие свиньи, никогда даже не задумывались, откуда у нас что берётся!.. Надо когда-то начинать!.. А ты походи по магазинам, посиди в кафе, в кино сходи… к Забору! Ты себе не представляешь, как там классно! Какие люди к Забору ходят — и не оторвать их от него! По телеку не скоро такое покажут, что только у Забора и можно увидеть и услышать!» — «А сегодня, я слышал, обещали там дать твои любимые мюзиклы, — подхватил Галь, воодушевившись. — А рядом с Забором та-акое кафе отгрохали, там та-акие лакомства дают — почти даром! Вот увидишь — не кафе, а домик-пряник!» — заливался он соловьём.

Рути нерешительно переводила глаза с одного на другого. Давно они с нею так ласково не разговаривали. Она пожала плечами, помотала головой, удалилась к себе в комнату… Через несколько минут она вышла, одетая и причёсанная, слегка подкрасившись. Оба сына восхищённо ахнули: «Ну, мамочка, ты у нас оказывается, ещё очень даже ничего! Даже можно сказать, очень симпатичная! Даже твоя полнота тебя очень украшает!» — «Ну, бросьте глупости-то болтать!» — недовольно буркнула Рути, зардевшись. — «Да-да! Мам, ты же, наверно, не знаешь, что ты даже нашему Тимми… ах, да! — ты же его знаешь, как Туми! — так он давно уже Тим Пительман!

В общем, ты ему очень нравишься, а он в этих делах очень даже понимает!» — воскликнул Галь, а Гай смущённо отвернулся. Рути покраснела, на сей раз от ярости: «А вот этот и его мнение меня нисколько не интересуют! Достаточно того, что мы с папой вынуждены терпеть его визиты. Но разговоры о нём?.. Увольте! А то сейчас передумаю — и никуда не пойду!» — «Ладно, мамуль, проехали… Ну, покажи нам, где тут чего!» — вскочил Галь из-за стола, прихватил мать за локоток и повёл её в рабочий уголок, где уже деловито гудела и булькала стиральная машина.

* * *

Как только Рути завернула за угол, оба близнеца, воздев руки, заплясали по кухне.

Галь, запихивая бутерброд целиком в рот, заторопил брата: «Пошли, времени нет!

Где инструмент?» Гай рванул в их комнату, выскочил, подбрасывая на ладони вручённую ему другом Тимми сумочку с набором отмычек, при этом он негромко приговаривал: «А если не найдём нужной? Если не получится?» — «Ничего не поделаешь — тогда придётся вышибать дверь!» — безапелляционно заявил Галь. — «Шутишь?

Мы ж матери обещали всё постирать!.. А если что, нам придётся смываться по-быстрому…» — «Ну, конечно, стирать мы тут будем! Мы что с тобой, прислуга, что ли? Нам надо было, чтобы она ушла, вот мы и наобещали ей…» — и Галь, взяв у Гая из рук сумочку, раскрыл её, потрогал каждый из затейливых инструментов, уверенно вытащил один из них и засунул в замок комнаты сестры. Замок щёлкнул, и братья одновременно толкнули дверь могучими плечами…

Они перевернули в комнате сестры всё вверх дном, но руллоката, как и следовало ожидать, не нашли. Тогда от ярости они сбросили на пол все висящие на стенах яркие акварели и пастели, принялись их топтать ногами, приговаривая: «Ну, и мазня же антистримерская у сестрицы в комнате!» Потом забрались к ней на полки, где у неё хранились её рисовальные принадлежности, принялись рассматривать папки с рисунками. Бросили на пол и затоптали её дискмен и исцарапали диски с записями.

Они делали это с особым наслаждением, приговаривая: «В нашем доме нет и не должно быть места антистримерскому мракобесию!». Собирались уже приняться за её органолу, но Галь остановил брата: «Хватит! Увлеклись!.. Давай, сложим всё аккуратненько, как будто так и было… Пусть гадает, кто это ей сделал…» С помощью той же отмычки им удалось запереть дверь в комнату, не оставив снаружи ни единого следа своего вторжения. Да и в самой комнате только оголившиеся стены, с которых они сорвали любимые картины сестры, напоминали о том, что тут кто-то недобрый побывал.

* * *

«Ну, хабубчики, эта ваша операция, считай, провалилась!» — ласково пропел Тим, когда близнецы в красках и лицах поведали ему о том, как они проникли в комнату сестры, как всё обыскали, всё, что можно пощипали, но флайерплейта — не нашли. — «Но вы же говорили, что вам точно известно — он у неё имеется!» — «Ну… — Галь уже сам не помнил, с чего — и кто! — это взял, кто первым такое предположил. — И потом… ладно, ну, не нашли мы у неё флайерплейт. Зато основательно почистили наш элитарный дом от всех… или почти всех антистримерских безобразий! Вот!» — «А вот это уже ваше чисто семейное дело… Меня это по большому счёту нисколько не касается!» — тем же сладким голоском вещал их друг, но в бледно-голубых глазках мальчишки увидели какой-то новый, недобрый огонёк, и это Гая насторожило.

«А что ещё мы можем сделать!» — пробурчал он, обиженно поглядывая на Тима. Галь с грозным изумлением глянул на него и исподтишка показал кулачище. — «А я вам скажу, что… — улыбка не сходила с губ Пительмана, но холодные глаза так и резали, как ножом. — Вы, надеюсь, слышали, что в двух магазинах Меирии (про Неве-Меирию я не говорю, этот рассадник антистримерства оставим на потом!) продают, причём совершенно официально, эти самые руллокаты, которые мы вроде как официально запретили. Мы тут потолковали между собой в полиции и в командовании бригады дубонов. С Дани Кастахичем, разумеется, обсудили, — он же у нас не зря адвокат высшей категории! — и поняли, что пора проводить операцию. Так сказать, по изъятию незаконного оборудования…» — «Но это же законный магазин, право на бизнес, лицензия и всё такое! Они не первый день этим занимаются!..» — нерешительно промямлил Галь. — «Ты слышал, что по телевизору говорил полковник полиции?» — «Ну, слышал! Но какое это имеет отношение?..» — «А самое прямое!

Думать надо! Вопросы законности или незаконности я с вами тут обсуждать не буду.

И вы не должны их обсуждать, когда старший по званию — и по возрасту! — говорит!» Галь немного обиженно и удивлённо уставился на Тимми: что это с ним нынче? Он никогда со своими любимыми лапочками так не разговаривал!

А Тим, ещё больше надувшись, продолжал: «Ближе к делу. Мне стало известно, что флайерплейты продаются в магазине Иммануэля, находящемся немного на отшибе, хотя у них в Меирии это считается центром. Такой куку, вечно на морде дурацкая ухмылка!

Самый доступный объект: все документы хранятся у него в сейфе, который стоит… ну, что вы хотите!.. — крохотное помещеньице, товар почти негде размещать!

Несолидно… Одним словом, нам нужны документы Иммануэля. Он у нас будет первым, этот шлимазл… Уверен — о копиях он не позаботился! Компьютера у них тоже замечено не было». — «Ой, Тимми, так ты хочешь, чтобы…» — «Да, лапуль! Именно этого я и хочу. Когда эти документы — всякие там разрешения, лицензии, накладные, прочее и прочее… — будут у нас в руках, (или их не будет нигде!) можно будет доказать, что хозяева магазинов пробавляются незаконным бизнесом и… И продают противозаконные устройства неизвестного происхождения!!!!!!» — громовым голосом вещал Тим, делая ударение на каждом слове и вращая глазами.

Гай испуганно отступил в сторону. Но Тим уже прекратил представление, уселся в кресло (разговор происходил у него дома) и улыбнулся: «А теперь ближе к делу, лапуль. Сейф — это вам не обычный замок, но и заниматься поисками шифра у вас не будет времени». — «Так ты хочешь, чтобы мы обчистили сейф?» — испуганно заикаясь, пробормотал Галь. — «Да, а что? Уверяю тебя: дело — комар носа не подточи! Вы будете в темно-серой форме дубонов, под покровом ночи почти незаметно… Может, придётся целиком выкрасить вас в темно-серый цвет. Запах краски отобьёт все прочие запахи, на руки наденете перчатки, которые потом надо будет сжечь — в унитазе! Для сейфа я вам дам магнитную отмычку, покажу, как ею пользоваться — и вперёд! Но денег из сейфа брать не советую, потому как это уже чистой воды уголовщина. Мы не уголовники, а дубоны! Cтражи законности и правопорядка! — Тимми помолчал, пристально и многозначительно уставившись на Галя, а потом бросив быстрый взгляд на Гая. — На выполнение задания даю вам… ладно… вместе с тренировками — неделю. Лучше всего наведаться туда в субботнюю ночь. Понятно, лапуль?» — «А если там сторож, охрана, собаки?» — дрожа, спросил Гай. — «Вот их-то и надо будет обойти. Подумайте, как. Полный простор инициативе!.. А охранная сигнализация — та же магнитная карточка, что и для сейфа! Патентованное средство от Шугге… э-э-э… Не ваше дело!» — раздражённо рявкнул Тим, хотя мальчишки его за язык не тянули.

* * *

Спустя 10 дней ранним субботним утром в квартире Тима раздался звонок в дверь. «Ну, кто тут занятому человеку спать в его законный выходной не даёт? Офелия, иди, открой!» — промычал недовольным голосом Тим, повернулся на другой бок и демонстративно захрапел. Офелия выскочила из постели и пошлёпала к интеркому на входной двери: «У нас все спят, просьба не беспокоить!» — «Ой, Офелия, darling, очень нужно, очень срочно!» — звенящим шёпотом заныли близнецы, нетерпеливо притоптывая у парадной. — «Но мы ещё спим! Приходите попозже…» — «Нет, нет!

Нам некуда… Нас могут поймать… Офелия! Ну, никак не можем ждать!» — уже чуть не плакали здоровенные парни. — «Ну, заходите, захлопните двери и подождите на лестнице…» — смягчилась звезда ПИАРа и впустила их. Мальчишки проскользнули вовнутрь и поднялись на ступеньки. Они постарались сесть спиной к стеклянной входной двери, от страха не врубившись, что через матово-рифлёную поверхность их не так-то просто будет увидеть, а те, кому очень захочется, смогут узнать их и со спины. Через несколько минут лестницу огласил сдвоенный богатырский храп…

Прошло несколько часов, пока Тимми соизволил выйти к ним на лестницу, растолкал их и препроводил к себе в кабинет. «Офелия, кофе! — зычно крикнул он и повернулся к братьям: — Ну?» Галь дрожащими руками протянул ему пакет: «Вот…

Они лежали на верхней полке. Я проверил, думаю — это то, что надо…» Тим схватил пакет, отошёл к столу и, повернувшись спиной к близнецам, принялся изучать содержимое пакета: «Отлично!.. Действительно то, что надо… Теперь они у нас попляшут!.. А где это?.. А-а-а… вот оно… — и вдруг резко повернулся к Галю: — А вы хотя бы закрыли сейф?» — «Ну… прикрыли… Ведь эта карта только открывает, а закрыть…» — «Ну, вот!.. Вы что, не понимаете, что теперь они заподозрят, что у них увели документы? Ну, а где перчатки?» — «Вот они… и мои, и Гая…» — сконфуженно протянул ему две пары потных перчаток Галь. — «Ты бы ещё там свой палец отпечатал! — рявкнул Тим, злобно глядя на парня. — Ты что, совсем без понятия, куку? Там остались следы запаха вашего пота! Лучше бы сам пошёл…

Ничего никому поручить нельзя!» — «Тимми!.. Ты что? Ты же нам не показал, как эта карточка закрывает сейф!.. А мы… не подумали!» — «А вы что, ещё и думать умеете? Ладно… Отдыхайте… Нет, кофе после отдыха… Я вас у себя закрою, вечером пойдёте домой, а завтра снова встретимся, поговорим о следующем задании для вас… Нет, на сей раз вы будете не одни, а с взводом, я поговорю с Кошелем…»

* * *

«Итак, лапочки мои, Кошель решил: руководить операцией будешь ты, Галь Блох. Гаю мы поручим разведку — он должен выявить, когда и какая публика, в каком количестве и качестве появляется в этом магазине. Налёт будет… э-э-э… образцово-показательным! Когда составим примерный график покупательских потоков в этом магазине на все дни и часы недели, тогда мы и обсудим, в какой день лучше всего — и с точки зрения надёжности, и с точки зрения воспитательной! — провести операцию!» — «А если в магазин неожиданно набьётся слишком много фиолетовых парней?» — «А вы не будете одни! Во-первых, они ещё плохо знают, кто такие дубоны, во-вторых, перед формой они завсегда испытывают особый пиетет…» — «Чего-чего?

Какой пи-пи-тет?» — «Неважно… Ну, почтение у них к форме! А содержание… Вот мы и покажем им, что в такой уважаемой форме кроется очень мощное содержание!

Покажь-ка мышцы, котик! — обратился Тим к Галю. Тот недоуменно пожал плечами и, закатав рукав, напряг бицепсы. — Отлично! Ежели что, для начала ты им покажешь зелёную карточку дубона… но так, мельком, чтобы данных никто и прочитать не успел… А впрочем, нет — на дело все вы пойдёте без карточек. В форме, но без карточек… О тагах я особо позабочусь! Ладно, лапочки, отдыхайте… Вечером соберёмся и всё обговорим… И ва-а-ще!.. Что я зря посылаю Гая выявить покупательские потоки, их интенсивность в те или иные часы?.. Эх, сколько времени зря теряем! Могли бы уже давно прикрыть их лавочку, а мы…» — с этими словами Тим откупорил бутылку пива и разлил по стаканам.

Галь лениво протянул руку и врубил последний диск Ад-Малека, который он скачал два дня назад. Глаза всех троих начали блаженно стекленеть. Вдруг Гай спросил немного запинаясь: «А что особенного было в тех бумагах, которые мы тебе принесли?» — «А вот это не твоего ума дело! Тем более нету больше никаких бумаг — и, считай, не было! Как и ваших перчаток…» — ласково проворковал Тимми.

Паузы всё затягивались, только Тим бубнил: «А что если попробовать этот новенький силонокулл-пассаж? Вдруг именно он и поможет?» — «А что, это мысль! — воскликнул Галь. — На подходе к магазину поставить парочку дубонов с дискменами, врубив их почти на полную громкость — и именно эту композицию!» — «Я вообще-то не о том, но и это тоже подойдёт… — Тим громко храпнул, потом неожиданно сильно посветлевшими, почти белыми глазами оглядел братьев с ног до головы и всхлипнул: Ну, почему, почему вы никогда не догадаетесь привести ко мне вашу мамочку?» Галь расширенными от изумления глазами, не отрываясь, глядел на Тима:

«Ты о чём?» — «О-кей! Проехали… вернее — не доехали…»

* * *

Прошло две недели. Ирми пришёл к отцу прямо в его кабинет на фирме и положил перед ним на стол свежий номер «Silonocool-News». Лицо его было багровым от ярости. «Вот, daddy, читай!» — «Ну, сынок, ты же знаешь, что я ещё не достиг вашего уровня. Прочти и переведи ты мне. О чём тут?» — «Прости, daddy… Тут сообщение о том, что в Меирии на магазин, где продавали наши руллокаты, был совершён налёт… э-э-э… Правда, это названо рейдом стражей законности и порядка. В магазине и было-то всего ничего, с десяток руллокатов, так грабанули весь товар! Подчистую — и руллокаты, и велосипеды, и коркинеты, и запчасти…

Знаешь магазин Иммануэля?» — «Постой, постой! Это что — уголовная хроника, или?..» — ошеломлённо воскликнул мистер Неэман. — «Ну, да! Пишет всё та же Офелия, о которой мы тебе рассказывали. Сообщение действительно идёт по разряду уголовной хроники, но налёт называется рейдом сил охраны законности и порядка. Это у нас теперь отряды дубонов. Всё происходит среди бела дня! Выбрали время, когда там были в основном младшие подростки с родителями, старших ребят там в эти часы не бывает…» — «Я что-то не понимаю! Сколько мне известно, мы поставляем наши устройства в магазины, которые надёжно защищены лицензиями, наша продукция тоже оформлена с соблюдением всех стандартов. В Меирии мы нашли пару таких магазинов, владельцы которых обладают безупречной репутацией, все их документы неоднократно нами проверены. Так о каких рейдах может идти речь!» — «В том-то и дело, что никаких документов не нашли! Э-э-э… дубоны, как вошли в магазин, так сразу — какую-то грязно-зеленоватую картонку издали показали и тут же спрятали. И тут же рванули к сейфу, где все документы обычно и находятся. Откуда только им известно?..

А сейф… мало того, что открыт, но и пуст… Ну, в смысле — то отделение, где документы лежали… Ни лицензий, ни разрешений, ни квитанций об уплате налогов — ни-че-го!!!» — «А что, у адона Иммануэля не было дома копий? В ирие, в налоговом управлении должны быть копии!» — «А дубоны ни о чём слушать не стали! Они тут же сказали: мол, у них имеются сведения, что в этом месте окопался мошенник, владеющий незаконным бизнесом, снимающий помещение, как обычную квартиру — и соответственно оплачивающий съём…» — «Чушь какая-то! А кто были эти… — как ты их назвал? — ду-бо-ны? Он хотя бы попросил их показать значки, чтобы данные записать?» — «Да не было никаких значков! Какие-то грязно-зелёные картонки…

Они все назвались одним именем — Кошель Шибушич… — это их командир, вся Эрания знает это ничтожество!.. Раньше держал на рынке полулегальный секс-шоп…» — «А теперь командует отрядом охраны законности и порядка?» — саркастически вопросил мистер Неэман. — «Во-во! — кивнул Ирми. — Его Тумбель… то есть… короче, Пительман пригрел… Мы же тебе говорили, что это самый опасный тип в Арцене…

Бенци давно говорил нам, что этого человека надо более всего опасаться: известный ворюга идей, умеющий ловко их присваивать…» — «Неужели такое возможно? Ведь всегда можно доказать…» — «А на него работает целый штат опытнейших, дипломированных крючкотворов, они наловчились: ввернут какую-нибудь совершенно лишнюю, зато новую деталь — и пожалуйста!..» — «Но ведь руллокаты запатентованы уже в нескольких странах!» — «Но не в Арцене — потому что запатентовать в Арцене можно только через его Управление!» «Ладно, так что конкретно случилось в магазине Иммануэля?» — спросил у Ирми отец, серьёзно поглядев на сына. — «Позавчера днём отряд дубонов пришёл в магазин, где было полно мальчишек с отцами. Никто не заметил, как улицу заполнили полицейские машины. Только многих удивило, что и полицейские, и ворвавшиеся в магазин дубоны в касках. Ещё как-то неприятно подействовало, что на дубонах были блузы какого-то темно-асфальтового, почти чёрного, цвета, а вместо значков зелёные бирки, на которых крупно написано «батальон дубонов N…». Старшой подошёл к прилавку, где толпились мальчишки, шла бойкая торговля. Не только руллокаты, а и коркинеты, и скейтборды, и ролики — у него же разные товары продаются! Иммануэль пытался что-то спросить, объяснить, а они ему: «Предъявите документы о законности вашего бизнеса. У нас есть серьёзные подозрения, что вы пустили в продажу незаконные, кустарные и опасные приборы, так называемые руллокаты!» Тот им: «Кто сказал, что кустарные? Их выпускают в Арцене на фирме в Неве-Меирии…» — «Ага-а! Вот оно! А вам известно, что Неве-Меирия — незаконное поселение?» — «Да что за глупости!» — «Осторожней на поворотах! А то будете привлечены к ответственности за оскорбление при исполнении!» — заявил ему какой-то парень-культурист из этой группы. Короче, принялись шастать по магазину, а старшой — у него бирка по размеру больше, чем у остальных! — сразу же повёл Иммануэля, этак за локоток, прямо к сейфу в его закутке, там как бы кабинет у него! Наверняка, сразу, как вошёл, увидел, что сейф приоткрыт! Он торжественно распахнул дверцу сейфа перед всеми и показал ошеломлённому хозяину магазина пустое отделение сейфа, приговаривая: «Если эта пустота и есть ваши документы, подтверждающие законность бизнеса и продаваемой опасной кустарщины, то…» Словом, очень жёстко, на глазах всей публики взял Иммануэля за локоть и повёл к машине, которая уже стояла при входе. А его дубоны тем временем выносили товар из магазина. Двое из них выносили руллокаты и грузили их на другую машину. Какой-то мальчишка с плачем уцепился за купленный только что руллокат, а его растерянный отец бормотал: «Но мы же оплатили покупку! Вы не имеете права!» — у них вырвали из рук руллокат, парнишке дали по рукам, да так, что руки тут же посинели, а отцу сказали со смехом: «Обращайтесь к хозяину магазина… когда он вернётся из заключения… Мы у вас денег не брали!» Говорят, теперь Иммануэля будут судить!» — «Но за что?» — «За незаконный бизнес и продажу опасной кустарщины!..» — «Но ведь где-то должны же быть копии! Я сам пойду свидетелем в его защиту! Узнай мне, куда обратиться!» — «Мы с Бенци и Максимом постараемся узнать — и скажем тебе. Не исключено, что они решат ограничиться уже нанесённым Иммануэлю ущебром — он же совершенно разорён — и отпустят его, чтобы не поднимать шума. А руллокаты Пительман — уж за это не беспокойся! — приберёт к рукам…» — «Значит, они ко мне так и так обратятся… Спасибо, что предупредили о готовящейся мерзости — я тоже постараюсь подготовиться!» — «Учти, daddy, у них в адвокатах очень хитрая сволочь, некий Дани Кастахич… Он способен из грязи делать миллионы для своих хозяев и доказать происхождение… э-э-э… зайца от шакала…» — «Ну-ну…

Посмотрим! Ты что же, сынок, думаешь, у твоего старого отца нет адвокатов? Мы тоже не лыком шиты!..» — «Но ты не знаешь всех арценских бюрократических лабиринтов… И Пительмана не знаешь!.. Поговори с Бенци…» — «Ладно, волков бояться — в лес не ходить!»

* * *

Через три месяца мистера Неэмана вынудили свернуть производство руллокатов в неве-меирийском филиале фирмы «Неэмания», и никакие его американские адвокаты не помогли. Заодно ему тонко намекнули, что особое подозрение внушает странное название прибора — руллокат, который является грубым, кустарным подобием проходящего последние испытания, оформление документов патентной защиты и готовящегося к запуску в производство флайерплейта. Никакие доводы о том, что руллокаты уже несколько лет выпускаются на калифорнийской фирме, во внимание не принимались.

Пообщавшись в таком ключе с приторным тандемом «Тим Пительман — Дани Кастахич», мистер Неэман понял: ещё немного — и получится, что его фирма работает исключительно на юридическую тяжбу с ними. Пришлось целиком переключиться на та-фоны оригинального дизайна… пока и это производство не накрыли…

Непостижимым образом мимо внимания не только работников магазина, но и самого Иммануэля прошёл факт таинственного исчезновения из сейфа всех документов — и договора на съём помещения, и квитанций об оплате, и лицензии на занятие бизнесом, и накладных на поставку не только руллокатов, но и прочих товаров, продававшихся в магазине. На следствии потрясённый и измученный Иммануэль мямлил что-то нечленораздельное, но ни слова не сказал, что его кабинетный сейф простоял открытым неизвестно, сколько времени, и кто его открыл, неизвестно.

Появление «воронок» в Меирии

Ширли поддалась уговорам отца и появилась-таки дома, но на неделю позже, чем её ждали. Она посидела с родителями на кухне, вежливо кивая и почти не реагируя на их советы и уговоры. А поздно вечером поднялась к себе в комнату и, не зажигая свет, сразу легла спать, собираясь рано утром возвращаться в ульпену. Поэтому она не заметила, какой разгром учинили братья в её комнате. Утром она проснулась очень рано и никак не могла понять, что же в её комнате не так, как всегда.

Недолго она дивилась этому обстоятельству и забралась под душ.

Только когда она выдвинула полку, на которой лежал её дискмен и набор дисков, она, с горестным изумлением созерцая разбитый дискмен, поняла, что кто-то в её комнате основательно похозяйничал. Но времени не было, и она задвинула полку, в которой неопрятным ворохом валялись никому не нужные уже покалеченные диски, принявшись одеваться.

Она ни слова не сказала родителям, молча едва поклевала завтрак, поданный мамой, поблагодарила кивком, молча уселась в машину отца, ехала, в угрюмом молчании глядя в окно, и только попросила высадить её у автобусной остановки. Моти видел, что с дочерью происходит что-то неладное, пытался расспросить дочку, но она отмалчивалась, не глядя на отца, только твердила: «Пожалуйста, высади меня здесь, дальше я сама…» — и вышла из машины, едва кивнув отцу на прощание. Моти с горестным выражением лица проводил её взглядом…

На Ширли очень тяжело подействовал разгром, учинённый неведомыми злоумышленниками в её комнате, а главное — разбитый дискмен и искалеченные любимые диски. Ведь советовали ей друзья скачать все любимые записи в музыкальный памятный блок та-фона и слушать на наушник, а она… прособиралась…

Теперь неясно, как всё восстановить. Она так ничего и не сказала об этом родителям, но после этого не только не показывалась дома, но даже сама не звонила ни матери, ни отцу, только односложно отвечала на их тревожные звонки.

Как-то Рути что-то понадобилось в комнате дочери, она зашла туда — и остолбенела.

Ей стала ясна причина молчаливой угрюмости дочери. Но неужели она могла хоть на секунду подумать, что такое сделали родители? — с обидой подумала Рути. Вечером, когда пришёл домой Моти, она без слов повела его в комнату дочери и показала, что там творится. Моти остолбенел: «Но кто?..» Рути вспомнила, как несколько недель назад сыновья повели себя с ней необычайно ласково, чего она давно не могла припомнить, а потом очень настойчиво выпроводили из дому. Они предлагали походить по магазинам, посидеть в кафе, наконец-то, посетить аттракцию у Забора.

Они пообещали ей закончить стирку, которой она уже было начала заниматься. Когда же она, усталая и оглушённая после короткой прогулки вдоль грохочущего Забора, с ощущением лёгкой дурноты, которую она всегда испытывала от соприкосновения с силонокуллом, вернулась домой, стирка пребывала в том же состоянии, в котором она её оставила, разве что первая, достиранная, порция белья благополучно кисла в запертой машине. А сыновей и след простыл… Рути вздохнула, вспомнив, как с таким же вздохом разочарования принялась за работу… И вот теперь Рути тихонько вскрикнула и тут же прикрыла рот рукой. «Что такое, Рут?» — осведомился Моти. — «Они… были дома… одни…» — с побелевшим лицом медленно проговорила Рути. Ей не надо было уточнять, кто такие они — Моти её прекрасно понял.

«Но комната-то была заперта?..» — «А кто-то туда тем не менее проник…» — тихо переговаривались между собой родители, глядя на разбитый дискмен, на исцарапанные записи, на скомканные, изорванные акварели и пастели, которые совсем недавно были аккуратно и со вкусом развешаны по стенам дочкиной комнаты, на такое же состояние её работ в искорёженных папках.

Моти тут же связался с дочерью. Он коротко рассказал ей о том, что они с мамой обнаружили, посетовав, что она им не рассказала об этом и заставила мучиться от непонятной сухости и нежелания общаться даже с ними. С болью и неловкостью Моти услышал ответ дочери, произнесённый звенящим от накипающих слёз голосом: «Ну, теперь-то вы видите, что этот дом — уже не моя крепость, что там, где ваши сыновья чувствуют себя хозяевами, мне места нет!.. Поэтому я и не хочу лишний раз дома появляться…»

* * *

Ренана, услышав рассказ Ширли, тут же заявила: «Рисунки, конечно, очень жаль.

Хорошо, что последние твои работы ты оставляешь в памяти компьютера, и они тут у нас в общежитии…» — «Я их и Яэль посылаю…» — чуть слышно прошелестела Ширли, глядя куда-то вбок. — «Ну, вот… Что до твоих записей, то не волнуйся — у нас всё это есть. Ребята живо всё восстановят в лучшем виде! Загрузим в твой та-фон музыкальный блок — и порядок!..» — «Меня убивает и бесит вандализм моих братишек!

Что им в моей комнате понадобилось! Я же понимаю, что это они, больше некому! Не папа же с мамой такое учинили!» — «Конечно! — согласилась с нею Ренана, присаживаясь рядом и поглаживая её по плечу. — Чего действительно жалко, так это твоей коллекции рисунков молодых художников, это и вправду утрата… И твои альбомы тоже…» Ренана, по совету Хели и с разрешения отца, уговорила подругу неделю пожить в их пустующем старом доме, чтобы она немного сменила обстановку и пришла в себя после шока. Какая-то немногочисленная мебель там ещё оставалась, да и старенький холодильник работал исправно.

Этих нескольких дней подругам оказалось достаточно, чтобы понять: близнецы Дорон тоже время от времени посещают пустующую квартиру, где плотно занимаются со своими друзьями какими-то таинственными музыкальными делами. Первая встреча в пустующей квартире вызвала смущённое недоумение с обеих сторон; впрочем, Рувик тут же дал понять, что очень рад сюрпризу. Ренана остудила его энтузиазм и радость, строго, даже чрезмерно сурово спросив, когда они успевают учиться, если то и дело гоняют в Меирию, на что оба, сильно смутившись, ничего не ответили.

Потом Шмулик попросил сестру ничего не говорить отцу, вскользь пробубнив, что они готовят себя к карьере музыкантов, а не раввинов. Он мужественно выдержал свирепый взгляд сестры, которая в ответ прошипела: «Наш папа тоже не раввин, а программист, но Тору учит каждый день. И Ноам навряд ли готовит себя в раввины, а… Вам бы стоило взять пример с его усердия!» На это близнецы ничего не ответили.

* * *

Итак, девочки сидели в тихом уголке салона, погрузившись в занятия. Из комнаты мальчиков снова доносились сильно приглушенные звуки флейты, которые вскоре сменились тихими звуками гитары, а затем послышался шофар, но более мощный и обладающий более широкими возможностями. Девочки поняли: это звучит таинственный угав. Похоже, Шмулик совершенствует свою технику игры. Спустя час с лишним музыка смолкла, её сменили тихие голоса и шаги уходящих друзей. Раздались тихие задумчивые аккорды гитары, и мягкий юношеский баритон — Ширли поняла, что это был Рувик, — тихо затянул:

Свернулась радуга спиралью

И, устремляя свой полёт

За горизонт,

Исчезла за белёсой далью…

А мне оставила осколки

И путь бесцельный,

Очень долгий,

По бесконечности туннеля…

Там, отражаясь в зеркалах,

В тумане огоньки чуть тлели…

И кроме отражений этих,

Как будто не было на свете

Надежды, радостей, печали…

Свернулась радуга спиралью…

Близнецы перебрались на веранду. Ширли глянула через стекло и улыбнулась, пробормотав: «А он у вас очень тонкий лирик, оказывается…» — «Не надо над ним смеяться! Разве он виноват?.. Ты бы знала, как ему тяжело…» — «Да не смеюсь я над ним! Но он же ещё маленький, всего-то 14 с половиной, или сколько там…» — «Будто не знаешь, что у вас всего год разницы!.. Скоро 15!.. Не шути… — мрачно проговорила Ренана, не глядя на подругу. — Тов, давай-ка закончим с этим… Не люблю быть хуже других, и ты, я знаю, не любишь!» Она вскочила, вышла на веранду, подошла к расположившимся там братьям и что-то им тихо сказала. Рувик нехотя отложил гитару, и вот уже они со Шмуликом сидят, склонившись над толстым томом и оживлённо жестикулируя. Вернулась Ренана: «Ну, усадила мальчишек за занятия. Давай и мы с тобой!..» Но закончить начатое им в этот день так и не пришлось.

Очень скоро Шмулик почему-то отставил толстый том и снова застыл у широкого окна крытой веранды, глядя на улицу. Даже его поза выражала немалое потрясение. Он воскликнул: «Девчата-а! Посмотрите, что у нас на улице делается! Что это они такое странное монтируют? Рувик, глянь!» Девочки тут же бросились на веранду и уставились в сторону улицы, куда напряжённо и с мрачным любопытством глядели мальчики. На улице прямо напротив дома стояла какая-то машина, которая поднимала и погружала столб прямо в вырытую заранее яму. Немного поодаль какие-то люди из люльки, подвешенной к подъёмному устройству грузовика, вешали на верхушку столба огромные уродливые грозди тускло и недобро посверкивающих металлом воронок, выбивающихся из странной бесформенной коробочки, которую закрепляли на столбе. К коробочке тянулся целый ворох небрежно скрученных проводов. Рувик мрачно обронил:

«Не очень-то они стараются закрепить покрепче. Ветер посильнее может и уронить всё это сооружение на землю». — «А то и кому на голову!» — возмутилась Ренана.

Шмулик задумчиво произнёс: «Интересно, что это может быть… Да-а… Хорошо, что мама и малыши уже не тут…» Рувик всё смотрел и смотрел на то, что творится на улице, потом медленно протянул: «Я что-то не врубаюсь, зачем они их тут ставят.

Теперь по вечерам даже на малые расстояния станет опасно передвигаться: ведь именно к вечеру поднимается сильный ветер, а они их тут крепят на соплях… Да ещё и в темноте!..» Как бы в ответ на его слова подул сильный ветер. Ребята вернулись в салон. За окном быстро темнело, слышен был скрип раскачивающихся от ветра на столбах гроздей воронок. «Ну, вот, уже начинается…»

* * *

Прошёл ещё день, или два. Вечером девочки сидели в салоне. Ширли рисовала очередной комикс, а Ренана занималась какой-то выкройкой. Они не заметили, как в дом вошли близнецы. Ренана подняла голову и спросила: «А в йешиве вы когда-нибудь бываете? Я что-то слишком часто вижу вас в Меирии!.. Ведь одна дорога занимает уйму времени, которое могли бы и на Тору потратить». — «Ты что думаешь! — мы так и делаем… в автобусе! А сейчас у нас тут очень важное дело: собираем группу, хотим назвать её… э-э-э… «Типуль Нимрац»!" — смущённо потупился Шмулик. «Смотрите, вам за это название по мозгам дадут, потом долго извилины собирать придётся!» — погрозила пальцем Ренана. Но Ширли задумчиво протянула: «А что! Придумано неплохо! Мне нравится: как раз в тему! Это вам не дегенеративные «Петек Лаван», или «Шук Пишпишим». Или ещё многозначительней — «Шавшевет»! Это, последнее, что лучше?» — «Нет, я не говорю, что они придумали нехорошо! Ты права — название изящное и в тему!.. Но нам стоило бы быть осторожнее». — «Ага! И не драться с неутомимыми тружениками «Silonocool-News»!" — язвительно заметил Шмулик. «Ладно-ладно, братик, я же просто за вас волнуюсь!» — покраснев, пробормотала Ренана.

Рувик молча заглянул через плечо Ширли, которая с лёгкой улыбкой на лице трудилась над очередной картинкой своего комикса. Парнишка ни слова не сказал, только загадочно ухмыльнулся. Затем, стараясь не глядеть на Ширли, вдруг резко вскочил, ушёл в свою комнату, откуда раздались аккорды его гитары и приятный голос, мурлычущий что-то неразборчивое. Ясно было, что парень глубоко погрузился в творческий процесс.

Ренана вздохнула, потянулась и встала: «Пора ужином вас кормить…» — и удалилась на кухню. Спустя полчаса, или чуть больше в салоне появился Рувик с гитарой: «Я тут новую песню написал. Хотите послушать?» — «Ну, давай… пока разогревается… Медленно что-то сегодня… — посетовала Ренана и пояснила: — Мы с Шир из общаги на время сюда плитку притащили».

Рувик склонился над гитарой, взял несколько аккордов и, глядя куда-то в пространство, вдруг запел на какой-то полузнакомый мотив:

Ты слышишь? — Звенят Колокольчики радости, Рассыпав по небу искорки радужные!

Флейты и скрипки смеются, свирели

Им отзываются звонкими трелями Мелодия струилась спокойным игривым ручейком. Вдруг Рувик, дойдя до этих слов, бросил на девочек многозначительный и суровый взор и энергично ударил по струнам.

Аккорды грозно загремели, голос, напротив, приобрёл таинственные, вкрадчивые интонации, а левая ладонь принялась отбивать рваный ритм по корпусу гитары:

«Ну, вот, распищались, — бормочет ФАГОТ, — Вот я вам устрою НАОБОРОТ!» Смотрите — ввинтилась в небо ВОРОНКА Фаготьего хохота грубого громкого, Тотчас затянуло в ВОРОНКУ эту Радугу звонкого яркого света!!!..

ВОРОНКА — в полнеба, грохот, шипенье…

Кайфует ФАГОТ — верх наслажденья…

Горько рыдают в устье ВОРОНКИ

Флейты, свирели, колокольчики звонкие…

НО!!! Во власти ФАГОТА — сегодня полнеба!

А завтра — посмотрим!.. Что бы там ни было, Зловредный ФАГОТ завинтится в ВОРОНКУ…

А нам — наше небо, яркое, звонкое!!!

Закончил он песню звонким мажорным аккордом.

Ширли застыла, переводя взгляд с Рувика и его гитары на свои рисунки. Парень чуть заметно кивнул и подмигнул ей, после чего снова склонился над гитарой, нежно перебирая струны. Шмулик захлопал в ладоши: «Молодец, брат! Я предлагаю ввести сюда мою партию! Можно сначала флейту, а потом, в последней части… да!

Угав! Лучше всего угав! — он должен быть солирующим! Я уже себе представляю, как это должно звучать… После ужина займёмся! Поедем в йешиву завтра рано утром…» «А что? — с интересом спросила Ширли, стараясь не глядеть на Рувика; голос её чуть-чуть дрожал: — Ты уже освоил угав на уровне, как я понимаю?» — «Ведь Ронен просил его пока не использовать!» — вмешалась Ренана. — «Это вовсе не значит — не тренироваться и не осваивать! Гидон просил не выступать на людях, а тренироваться — это совсем другое дело! Мы им занимаемся всё время, потому что… — он помолчал, потом заговорил, понизив голос: — хотим выставить его на Турнир…

Поговаривают, что хотят запретить шофары. Ты же знаешь, какая мощная антишофарная пропаганда развернулась в «Silonocool-News»! А насчёт угавов — ни слова!» — «Вот именно — пока что, Шмулон! — веско проговорила Ренана. — Это пока — потому что о них не знают. А если узнают… Ух!» — «Вот это и будет наш сюрприз народу — прямо на Турнире!..» — «Разумеется! Как на том концерте! Вот уж был сюрприз, так сюрприз! — засмеялась Ренана, но тут же посерьёзнела и тихо произнесла: — Но я вам советую это дело засекретить…» — «Ты права, сестрёнка…

Мы бы без тебя и не догадались», — иронически закивал Шмулик.

«А вы знаете, какой повод они нашли, чтобы закрыть нашу студию «Тацлилим»? У-у-у, очень интересный! Мол, мы не соответствуем современному культурному уровню… отсутствие космического и всепланетного видения… ни масштаба, ни полёта». — «Это означает: мало силуфокульта…» — угрюмо заметил Рувик, глядя в сторону. — «Действительно: мало! — усмехнулся Шмулик. — Ну, и вот… А мы с ребятами решили выйти на сцену.

Поэтому работаем всё время, готовим наш… «Типуль нимрац»! Если, конечно, удастся…» — «Нет, какая всё-таки глупость! — сердито воскликнула Ренана. — Какое их дело, сколько у вас силуфокульта! Как могли закрыть частную студию? А кто оказался инициатором?» — «Ты не поверишь, Ренана! Зомбики!.. Мы им мешали!

Они начали строчить жалобы, доносы, против нас настроили журналюг из «Silonocool-News»…

Что ещё надо… — откликнулся Шмулик. — Я уж говорил брату, чтобы поменьше реагировал на ошизевших на всю голову зомбиков… Они та-акого от этого «Петека Лавана»… — и парень неразборчиво пробормотал слово, стараясь, чтобы девочки не услышали, — набираются… Эта гребёнка уже их причесала, прочесала, вычесала…

Да ещё… в депрессию вгоняет такие вот чересчур тонкие и нежные натуры…» — и он слегка хлопнул брата по плечу, но тот сердито стряхнул его руку. Его немного обидела странная реакция Ширли на песню, которая была импровизацией на тему комикса, который она рисовала весь вечер, а сейчас старательно доводила до ума, не поднимая на него глаз. «Я не думаю, что эти сопляки такие влиятельные.

Наверняка, кто-то сильный стоит за ними, просто мы не знаем», — протянула Ренана и, наконец, догадалась заглянуть в альбом Ширли. Она ахнула: «Рувик, да ведь твоя песня — это её комикс!» Ширли густо покраснела и прикрыла лист руками. «Можно было бы на эту тему сделать отличный мультик: рисунки Ширли, слова и музыка Рувика! — тут же вдохновилась Ренана, склонившись к Ширли, нежно отнимая руки Ширли от листа и с интересом изучая каждую картинку. — Да, конечно, Шмулон, надо его озвучить, тем более у тебя появились идеи по аранжировке. Только надо и вам, и Ширли всё это довести до завершённости!» — «Ты так говоришь, будто мы уже подписали договор о создании мультика…» — мрачно ухмыльнулся Рувик.

Ренана направилась на кухню, и оттуда уже нёсся её восторженный голос, пока она раскладывала еду по тарелкам и несла в салон, где в несколько неловком молчании сидели, почти не глядя друг на друга, Ширли — по одну сторону стола, и братья — по другую. Наконец, Ширли подняла глаза и улыбнулась, стараясь адресовать улыбку обоим близнецам. Шмулик глянул на брата, потом проговорил: «Я хочу эту песню подготовить к первому появлению перед народом группы «Типуль Нимрац». Думаю, ребятам понравится — и песня, и идея! — и он подмигнул сначала немного приунывшему брату, потом девочкам. — Жаль, что не получится представить вместе с рисунками… Это уж подумаем, как и… где… и когда…»

* * *

В течение ближайших нескольких недель обитатели Меирии почти привыкли к неэстетичному виду вкривь да вкось установленных на каждом углу грубых столбов с ещё более нелепыми и грубыми до безобразия гроздьями воронок. Но к тому, что эти воронки то и дело раскачивались под порывами ветра, который особенно усиливался к вечеру, когда на город опускались сумерки, они привыкнуть не могли, да и не хотели: мало приятного жить под постоянно нависающей угрозой падения на голову тяжёлой, уродливой грозди воронок. Люди начали всерьёз опасаться, что плохо установленные столбы могут не выдержать и упасть под тяжестью уродливых гроздьев.

Воронки словно угрожали: «Упаду-у-у! Упаду-у-у! Берегите головы-ы-ы!» Власти Эрании многозначительно помалкивали, не отвечая на многочисленные письменные обращения жителей пригородного посёлка, о статусе которого с некоторых пор гуляли противоречивые слухи. Было похоже, что в этой неопределённости статуса посёлка, который власти Эрании вознамерились присоединить к городу и сделать одним из его микрорайонов, они сами были заинтересованы на данном этапе. В дальнейшем оказалось, что инициатива монтирования столбов с воронками на улицах Меирии исходила откуда-то из недр ирии Эрании, но никто не потрудился разъяснить жителям посёлка, кто и ради чего подал такую идею.

Правда говоря, месяц — слишком маленький срок для решения мелких, частных вопросов. А гроздья воронок между тем продолжали висеть на столбах, раскачиваясь на ветру в зловеще-рваном ритме. Никто из Эрании не приходил — ни для того, чтобы изучить вопрос, ни тем более для того, чтобы убрать с улиц посёлка уродливые столбы с гроздьями воронок, или хотя бы лучше укрепить эти гроздья на столбах.

Потеряв терпение, рассерженные обитатели Меирии послали в эранийскую ирию своих представителей. Делегация, составленная из уважаемых жителей Меирии, появилась в просторном вестибюле солидной канцелярии. Вежливый чиновник, сидящий в кабинке за запылённым стеклом в вестибюле, выдал им направление к своему шефу в кабинете на 1 этаже. После этого их стали посылать с этажа на этаж, из кабинета в кабинет.

На принесённом ими письменном обращении вскоре уже места не осталось из-за обилия перенаправлений и визирующих подписей многочисленного малого и большого начальства, хозяев больших и малых кабинетов, этажей, лестниц и тупичков. Надо заметить, что нигде им не говорили «нет», каждый раз им с предельной вежливостью давали понять, что «вопрос, конечно же, весьма важен, но, увы, это выходит за рамки моей непосредственной компетенции. Обратитесь, пожалуйста, э-э-э… к адону Таковски-Сяковскому». Так они поднимались всё выше и выше, то пешком по лестнице, то на лифте… Последний кабинет, куда они были направлены вежливым, симпатичным, молодым, гладко выбритым чиновником (не исключено, вышеупомянутым адоном Таковским-Сяковским), находился на самом последнем этаже. Но к нему уже вёл не лифт и не обычная лестница, а винтовая, которая при приближении к ней почтенных представителей религиозного посёлка Меирия начала раскачиваться в ритме тустепа. На глазах изумлённой делегации эти неторопливые колебания начали плавно переходить в старинный фокстрот, а там и в стремительное буги-вуги, а затем в столь же ностальгически-щемящий старый чарльстон. Естественно, на эту лестницу, ведущую к обшарпаной двери из грубых некрашенных деревяных досок, на которой висел огромный амбарный замок, пожилые люди не стали взбираться и, в конце концов, постояв, покачивая головами, ушли ни с чем. Члены делегации дружно повернулись и пошли в сторону лифта. В тот же момент деревянная дверь отворилась, замок отъехал в сторону, а им вслед с насмешкой уставились в 4 глаза два совсем юных чиновника, облачённых в какие-то странные одеяния густо-болотных оттенков; их причёски напоминали золотое руно породистых барашков, и впечатление дополнял густо наложенный на лица грим. В этих двоих можно было бы узнать… близнецов Блох, чем-то напоминающих уважаемого старого Гедалью. Но почтенная делегация их не видела: лифт очень своевременно гостеприимно распахнул им свои двери, и они, не оглядываясь, скрылись в кабинке, которая неспешно потрусила вниз с дребезжаньем и скрежетом.

Так и остались гроздья воронок висеть на каждом углу улиц посёлка, и кое-кто из молодёжи уже подумывал, а не выйти ли тёмной ночью, не взобраться ли на столбы, не снять ли эти жуткие и опасные украшения. Близнецы Дорон даже собирались подговорить своих друзей-студийцев осуществить эту идею, но, поразмыслив, поняли, что им, мальчишкам, этого не осилить в принципе, да к тому же им ночи не хватит на все гроздья и на все столбы, которые во множестве были разбросаны по всему посёлку согласно чьему-то неведомому приказу свыше.

Старшая сестра самым строгим тоном приказала им «выкинуть эту опасную идею из дурных голов, иначе…» — и глаза Ренаны угрожающе засверкали, что делало её лицо похожим на лик разъярённой львицы. Близнецы решили поговорить на эту тему с Ирми и Максимом, которые понимали их гораздо лучше, чем старшие брат и сестра.

Оба друга обещали подумать, а Максим прибавил, что у него есть кое-какие мыслишки, правда, не до конца сформировавшиеся.

СЕГОДНЯ. Третий виток

1. Знойная ламбада

Турнир на пороге

Внутри Забора, охватившего зону таинственных действий окривевшим кольцом, процесс плавно переходил в завершающую стадию. Время заборных аттракций, привлекавших массы народа, постепенно сокращалось, пока не сошло окончательно на нет.

В один прекрасный день по всему окривевшему кольцу, охватывающему Забор, заклубился густой серебристый туман. Казалось, его можно было не только видеть, но и пощупать. Тогда же из «Silonocool-News» и прочих СМИ заклубился мощный словесный туман, щедро источаемый репортажами Офелии, пестревшими затейливыми терминами (плодами неустанного творчества лучших умов терминологического сектора СТАФИ). Любимица эранийских элитариев, и особенно молодёжи, вдруг совершенно перестала упоминать о Заборе. Зато она ни разу не забыла напомнить простым эранийцам про «агрессивный звуковой наркотик шофар, вредному звучанию которого необходимо в решительной и категорической форме положить конец»… Для закрепления в памяти эранийцев этой основополагающей идеи использовали прогрессивный способ подачи изображений. Из густого тумана внезапно выпрыгивали калейдоскопически вращающиеся, сумбурно мельтешащие карикатурные изображения главарей антистримеров: чаще всего это были Гилад и Ронен. Их изображали со злобно надутыми щеками, в момент неуклюжей попытки выдуть звуки из шофаров, словно бы растущих прямо из неправдоподобно толстогубых ртов. Зловещие паузы то и дело внезапно прерывались каркающими звуками, ничего общего со звучанием реального шофара не имеющими. Далее проносились карикатурные изображения Бенци Дорона и его сыновей-близнецов, за ними бледные извивающиеся тени, условно изображающие их друзей-студийцев «Тацлилим». И так бесконечное количество раз.

Так публику отвлекали от происходящего внутри густого серебристого тумана, за одну ночь неизвестно откуда налетевшего и плотно окутавшего Забор и примыкающее пространство.

Лишь фанфарматорам Пительмана и отборным дубонам Кошеля Шибушича, стоявшим на круглосуточной вахте вокруг Забора, было доступно потрясающее ночное зрелище.

Дежурный фанфарматор в присутствии Пительмана запустил известную программу Моти Блоха с помощью новой композиции силонофона на фоне рассыпчатого тремоло ботлофона. Забор откликнулся лёгкой дрожью. Фанфарматор повторил запуск несколько раз, пока данные замеров не показали, что амплитуда флуктуаций Забора начала ступенчато возрастать. В первую ночь это явление продолжалось до самого рассвета. Поэтому наутро зеваки, по привычке устремившиеся к Забору, не увидели ничего, кроме густого тумана, зловеще клубившегося там, где они привыкли наслаждаться забавными аттракциями.

В следующую ночь (на пост заступил другой дежурный фанфарматор) окутанная густым туманом и дрожащая нервными синкопами поверхность Забора по всему периметру вдруг причудливо изогнулась, одновременно расщепляясь на множество поверхностей, которые тут же начали сворачиваться в жгуты. И эта ступень успешно завершилась на рассвете. Третья, последняя, ночь завершала первый этап Великой Реконструкции.

На пост заступили оба фанфарматора, к ним с вечера присоединились шефы, Пительман и Арпадофель. К этому времени поверхность Забора благополучно расщепилась, и многочисленные образовавшиеся поверхности свернулись в тугие жгуты, которые медленно, в анти-ритме силонокулл-пассажа, скручивались спиралями с переменной крутизной в различных плоскостях, то пересекаясь и пронизывая друг друга, то следуя параллельно друг другу…

И вот на рассвете вместо Забора, имевшего форму окривевшего кольца, охватившего большую площадь территории Парка, сверкала всеми цветами радуги гигантская ракушка, устье которой одновременно являло собой гигантский экран компьютера, плавно переходящий из прямоугольника в чуть скособоченный эллипс (в первом приближении — то же окривевшее кольцо). Перед устьем, как бы ступенькой ниже, находилось гигантское нечто, отдалённо напоминающее свирепо-ухмыляющуюся жирную крысу с раскрытой пастью, усеянной бессчётным количеством сверкающих зубов — этакий гибрид пасти с клавиатурой компьютера (только зубов-клавиш гораздо больше, чем зубов в пасти и клавиш на обычном компьютере).

Получившаяся грандиозная конструкция органично сочеталась с Фонтаном Как-У-Всехного Согласия, струя которого обладала резким ароматом странного букета и била из Фонтана то с возрастающей, то с убывающей силой. Слегка увлажнив кромку экрана (он же — устье гигантской ракушки) жидкость начинала сочиться оттуда, как из губки, с аритмично-пульсирующим мерцанием. Было видно, как струя, бьющая из Фонтана, ваяет ракушку «Цедефошрии». В свою очередь ракушка питает бьющую из Фонтана струю, которая широкой и бурной рекой вливается в экран и скрывается где-то в извилинах сверкающих витков. И так до условной бесконечности. Открытие этого зрелища для всеобщего созерцания ознаменовало зарю струи подобающей цветовой гаммы. Но эранийцы об этом не задумывались, они только зачарованно глазели…

Отдел фанфаризации Пительмана, он же творческое ядро СТАФИ, в первые же дни существования Забора переехал из «Лулиании» (доживающей последние денёчки) в Зону Экспериментального Колпакования и теперь вплотную приступил к следующему этапу.

Собственно, подготовка к этому этапу началась с установки на улицах Меирии упоминаемых воронок, с помощью которых намеревались завлечь упёртых фиолетовых в новую «Цедефошрию». Привлечь эту публику к Забору не получилось, стало быть, пришло время завлечь их в устье «Цедефошрии». Оставалось только задействовать систему воронок на полную (не экспериментальную) мощность. Жители Меирии всегда считались более сговорчивыми и законопослушными, нежели злостные и упёртые фанатики, поселившиеся в посёлке Неве-Меирия (откуда, судя по всему, и начала своё вредоносное шествие фиолетовая зараза). Именно поэтому с Меирии и решено было начать экспериментальный охват её обитателей струёй… (и т. д.), то есть процесс, который скоро официально назовут колпакованием.

Вдруг неизвестно откуда выскочила непредвиденная проблема: в звуковое пространство Меирии проникли непонятные флуктуации, источник которых никак не удавалось засечь. Даже своими спорадическими всплесками они серьёзно мешали экспериментальной работе воронок, призванных создать в звуковом пространстве посёлка постоянное силонокулл-поле. Судя по всему, где-то в Меирии скрывался зловредный шофар, а может, и не один. Главная проблема заключалась в том, что шофар резко осуждался всеми ветвями агентства «OFEL–INFO», но до сих пор не был запрещён. Тиму очень хотелось найти на шофар, так сказать, фелио-эффектную управу; ведь пойти на прямой запрет вредного инструмента — значило расписаться в поражении самой идеи фелио!..

Кроме того, именно сейчас у фанфаризаторов не было ни времени, ни возможности искать по всей Меирии источник вредоносных флуктуаций — главные усилия направлялись на подготовку к Большому музыкальному Турниру, который должен был пройти без сучка, без задоринки!.. Поэтому оставили окончательное приручение фиолетовых, обитателей Меирии (а позже и Неве-Меирии) на послетурнирный период.

Собственно, присоединение Меирии к Эрании могло считаться началом такого добровольно-принудительного охвата её обитателей струёй подобающей цветовой гаммы.

* * *

Подготавливаемый в постоянно нагнетаемом возбуждении Большой музыкальный Турнир надвинулся совершенно внезапно.

За несколько недель до этого лулианичам бросилась в глаза резко возросшая, несвойственная нормальному деловому ритму суета. Даже почти не покидавший рабочий кабинет Моти обратил внимание на чрезмерное возбуждение а-ритмов, сотрясающих «Лулианию».

Тимми большую часть рабочего дня снова проводил в главном корпусе старой «Лулиании».

С прытью необычайной он сновал из кабинета Мезимотеса в кабинет Арпадофеля — и обратно. А то слонялся по коридору, сжимая фелиофон с напоминавшей флюгер антенной, поглядывал на пёстрый экранчик, чересчур возбуждённо поигрывал кнопочками, настороженно озираясь. Остатки ветеранского корпуса, немногочисленные рядовые лулианичи по привычке наивно полагали, что Пительман в рабочее время «гуляет» по всевозможным игровым и игривым сайтам Интернета. К этому они относились с пониманием. К нему то и дело подходили странные экстравагантные личности, прикид которых более подходил фанатеющим от силонокулл-пассажей подросткам перед поступлением в гимназию Галили, членам спортивных секций восточных единоборств из клуба «Далетарий», нежели людям солидного возраста и положения, или, как их пытался представить Тим, столичным или закордонным вершителям дум.

По коридору деловито сновали шомроши Арпадофеля, с грохотом толкая на тележках аппаратуру, вроде той, которой в своё время был оборудован в небольшом проходном холле его кабинет, а затем и Центральный фанфароторий. Рядовых лулианичей-ветеранов изрядно позабавило то, с какой помпой был вынесен из здания «Лулиании» символ унитазификации эстетики — золотое кресло Арпадофеля. Об этой громкой эпопее долго гуляли по Эрании рассказы, обрастая всё новыми и новыми анекдотическими подробностями. Глядя на эту свистопляску, Моти счёл за лучшее как можно реже покидать кабинет с новеньким компьютером на третьем этаже.

Однажды перед самым концом рабочего дня ему передали, что адон Арпадофель вызывает его к себе. Моти был неприятно поражён. Ведь Куби-блинок (появление которого в «Лулиании» знаменовало жутковатые перемены) словно бы не замечал вернувшегося из отпуска Моти Блоха, реагировал на него, как на тумбочку, из которой давным-давно вынули последние денежки… И вдруг этот странный и неожиданный вызов, причём переданный через одного из ветеранов среднего звена.

Моти, не оглядываясь, поблагодарил заглянувшего к нему в комнату и передавшего приглашение обладателя смутно знакомого голоса, неспешно выключил компьютер, встал с места и, уже выходя за дверь, вдруг подумал: «А кто же это был тот, что мне сказал? И был — или не был, или мне почудилось?» Всю дорогу до кабинета Главного фанфаролога он мучительно размышлял: было приглашение — или ему приснилось? Но шёл туда, как в тумане, словно сквозь туман был протянут крепкий канат, который тянул его туда неотвратимо.

Стараясь держаться по мере возможности с вежливым достоинством, Моти вошёл в кабинет Арпадофеля. Его сразу же поразило полное отсутствие в кабинете привычной шикарной обстановки: только стол, старое, облезлое кожаное кресло да чёрный обшарпаный шкаф в углу — и более ничего. В уголке стола стопка бумаг, на ней авторучка, а между этой стопкой и сидящим за столом — обычный чёрный телефон старой модели, не с кнопочками, а с вращающимся диском (точно такой же аппарат Моти помнит у них дома, когда был мальчишкой). За столом сидел… Тим Пительман, бывший армейский приятель, а теперь — друг сыновей, а ему и Рути совсем не друг.

Моти снова неприятно поразило выражение лица Пительмана: тот улыбался сладчайшей из своих улыбочек ему, Моти Блоху, которого он так ловко третировал, с помощью боссов выжал, как лимон. Боссы фактически отстранили его от работ над угишотрией — после того, как Моти выложил на стол свой важный козырь: работающую программу саморазвития и саморазрастания компьютера. Где он теперь, его старый друг компьютер, на котором он создал эту фантасмагорию?..

Пительман деловито заговорил голосом, напоминавшим интонации диктора телевидения — в них сухая официальность сочеталась с душевностью: «Итак, адон Мордехай, мы с вами прекрасно поработали вместе, достигнув небывалого успеха. Невозможно переоценить работу, которую вы проделали для «Лулиании»! За это руководс тво наградило вас большой премией и годичным внеочередным отпуском. А ныне принято решение наградить вас и вашу семью бесплатными билетами на первый Большой музыкальный Турнир. Это мероприятие, совмещённое с открытием новой «Цедефошрии», организовано ириёй Эрании и спонсируется Международным Силонокулл-Советом».

«Как ты, наверняка, знаешь, — неожиданно перешёл Тим на неофициальный тон, — президентом МСС является мистер Бизон Хэрпанс. На Турнир он посылает своего помощника и полномочного представителя мистера Кулло Здонерса. Ты, конечно же, в курсе, что Кулло — знаменитый учёный-археолог, изучающий культуру древних мирмеев, народа, жившего на этой земле с незапамятных времён. С ним вместе прибывает и известный музыковед мистер Клим Мазикин. Освещать наш Турнир будет концерн Mushkhat-info, не исключено, прибудет сам синьор Мушхатти. Ну, конечно, наша гордость, Офелия Тишкер! Ощущаешь уровень представительности? А какая это честь для Арцены, для Эрании! Надеюсь, ты понимаешь?.. Вот, держи билет на всю семью…» — с этими словами Тимми своей пухлой ручищей протянул Моти, потерявшему от изумления дар речи, пёструю, блестящую картонку размером с половинку стандартного листа.

Моти повертел картонку в руках, развернул её. Первое, что он увидел на развороте, — это затейливый рисунок чрезвычайно пёстрой ракушки, распахивающей откровенно манящее устье, из него выползали и вились по спирали строки, на которых были написаны имена и его, и Рути, и трёх его детей. Наконец, он рассеянно, как бы сам себе, пробормотал: «А что, в новую «Цедефошрию» пускают всех — и детей младше 14 лет?..» — «Мотеле, это семейный билет. К тому же… э-э-э… разве у тебя есть ребёнок младше 14?» — «Да нет, моей младшей скоро 16… Просто я по привычке считаю её маленькой. Она и вправду отнюдь не гигантского роста, но для девочки это не беда!» — чуть слышно пробормотал Моти. — «Мы выдаём лулианичам бесплатные семейные билеты и настоятельно просим (во избежание в дальнейшем неприятностей!) придти в «Цедефошрию» на Турнир всей семьёй, то есть, всем указанным в билете. Тебе, Моти, я, как родному, хочу сказать: руководству очень непросто обеспечить бесплатными билетами всех-всех-всех сотрудников и членов их семей».

Услышав «как родному», Моти изумлённо вскинул брови, но тут же спохватился и с трудом натянул на лицо серьёзное и заинтересованное выражение. Тим продолжал тем же ласковым тоном: «Стало быть, любой, гордящийся своей принадлежностью к престижной фирме, не может подвести её, нанести даже малейший ущерб её чести, проигнорировав Турнир, или позволив подобное кому-то из членов семьи. Дело чести, ты понимаешь, Моти?» Моти слушал Тимми и вдруг с оторопью осознал то, от чего долго не мог придти в себя: «голос, голос Мезимотеса, облик, облик — Пительмана»!

Ну, и на том спасибо, что обошлось без зловеще сверкающих очередей левого глаза Арпадофеля, переливающегося от гнойно-жёлтого до зеленоватого, в сочетании с неподвижным стеклянным сверлом правого глаза.

Моти стоял и глядел то на билет, то на Пительмана и не мог произнести ни слова.

Он полагал, что сыновья-дубоны будут стоять на вахте возле сцены, а Ширли, конечно же, захочет сидеть с Доронами, или с подругами из ульпены. И он понимал своих детей.

Как бы услышав его мысли, Тим с улыбочкой мягко проговорил: «Да, твои мальчики — на важном посту. Не волнуйся, они будут к вам с Рути подходить. А вот твоя дочь…

Я надеюсь, ты меня понимаешь. Позаботься, чтобы нам не пришлось позаботиться об этом. Воспитанием детей надо было, конечно, заниматься раньше. Она же у тебя несовершеннолетняя, и ты за неё отвечаешь. Ты меня понял?» Тим продолжал что-то ласково журчать, но Моти уже не слушал, его охватил знобящий страх. От всего облика Пительмана, от его мягкого тенорка, от ласковой, сладчайшей улыбочки веяло пронизывающей жутью. Чтобы не смотреть на Тима, важно развалившегося в стареньком кресле, Моти сосредоточенно разглядывал билет.

Подняв голову, он… с изумлением увидел, что перед ним не Пительман, а босс и учитель Миней Мезимотес. Неужели он всё это время пребывал в каком-то полусонном состоянии?.. Сидящий перед ним человек, — Моти так и не понял, кто же это был на самом деле, — нежно журчал: «В день Большого музыкального Турнира СТАФИ всем своим сотрудникам предоставляет выходной — с тем, чтобы они, отдохнув и морально подготовив себя и членов своей семьи, все, как один, явились на Турнир и своим голосом всемерно поддержали славный имидж престижной фирмы, интеллектуально-элитарного лица нашей славной Эрании. Надеюсь, Моти, ты знаешь, какие кнопки надо нажимать на голосователе, который разработчики на фанфармационном сленге прозвали ктивтимон. Но для внешнего мира он называется войтеромат! Ты, конечно, понимаешь…» Моти изумлённо поднял брови, но промолчал, только слабо кивнул.

«Сленговое название, ктивтимон присвоили прибору фанфаризаторы, сподвижники Тимми. Но наш скромняга Тимми наотрез отказался, поэтому официально мы его назвали простенько и со вкусом — войтеромат. Но не в этом суть… Никто не должен знать, кроме нас, приобщённых: ктивтимон по глубинной сути своей — составная часть нашей угишотрии! Нам удалось доработать её и приспособить для определения результатов турнира. Вот какую хитрую программу ты создал! Молодец!

Я в тебя всегда верил!» — «Как-как? Угишотрия? — очнулся Моти. — Это же название нашей темы. Но… какое это имеет отношение к…» — «Угишотрия — коллективный воспитатель масс в духе струи. Такова же цель и нашего Турнира. Больше я тебе ничего не скажу, сам грамотный! Вспомни беседы на наших традиционных кофейных посиделках…» — Миней легонько прихлопнул ладонью по столу, давая понять, что беседа окончена. «Всё-таки кто же это?» — мучительно думал Моти, пытаясь вглядеться в человека, сидящего против него, казавшегося несколько размытым из-за непонятно откуда заполнившей кабинет туманной дымки.

Моти, пошатываясь, вышел из кабинета непонятно, какого — скорей всего, виртуального босса. Не иначе, как его пригласили на беседу с интерактивными голографическими изображениями Тимми и Минея, которые менялись по ходу дела. Ему навстречу то ли попался, то ли не попался расплывчатый и дробящийся в туманных струйках Тим Пительман со своей хронической улыбкой, в которой почти не осталось ни капли обаяния, зато больше, чем обычно, было высокомерного торжества, когда он взглянул на Моти Блоха. И только ракушачья пестрота семейного билета на Большой музыкальный Турнир лежала в руке весомой и зримой реальностью, доказывающей, что беседа с боссами не была сном.

Тихая презентация ницафона

Раздался мелодичный звонок та-фона, который лежал перед Ширли на маленьком столике, за которым она обычно занималась. Она, вздрогнула, подняла голову от книги и, раскрыв аппарат, прижала к уху.

Ренана, почти не изменив позы, подняла глаза и проницательно глянула на подругу.

Лицо Ширли постепенно мрачнело и покрывалось темно-красными пятнами, по мере того, как она в напряжённом молчании слушала голос, звучавший в крохотном наушнике. Она тихо и отрывисто бросала: «Нет, не хочу! Это меня не касается… Я взрослый человек, и буду решать сама! Я пойду туда отсюда, и сидеть буду со своими друзьями. В конце концов, я учусь в ульпене, имею полное право пойти туда с классом. Да, это я так решила, никто за меня не решал! Я уже сказала!» Голос её взлетел и раздражённо зазвенел; девушка резко закрыла аппарат. Ренана ушам своим не верила: что это с покладистой Ширли? «Что случилось?» — участливо спросила она подругу, которая слишком низко склонилась над книгой, пряча заблестевшие от сердитых слёз глаза. Лицо её пылало. Она слегка дёрнула плечом и ничего не ответила. Ренана решила оставить все вопросы на потом, когда Ширли немного успокоится.

Вдруг Ренана проговорила, глядя в пространство с мечтательной улыбкой: «Сегодня вечером в нашу старую квартиру папа придёт, и Ирми с Ноамом тоже приедут. Ребята обещали привезти нам всем новенькие та-фоны! И тебе… в смысле — в твой та-фон… скорее всего, просто что-то загрузят… Ноам говорил, что тебе лучше пока сохранить твой старый аппарат…» — «Ноам?.. Он сегодня приедет?» — Ширли тут же подняла голову; на покрывшееся после разговора красными пятнами лицо медленно возвращался румянец, и слабая, смущённая улыбка осветила лицо. — «Ага… Мы встретимся в нашей старой квартире. Я жду звонка!» — обронила Ренана. Как бы в подтверждение её слов, тут же мелодично запел та-фон. Она с улыбкой приложила аппарат к уху, и её лицо начал медленно заливать румянец. Ширли выпрямилась, наблюдая за подругой. Ренана закрыла аппарат и проговорила: «Давай, собирайся: через десять минут они будут у проходной общежития…» Собирая сумку, Ренана оживлённо частила: «Ты знаешь, они в «Неэмании» хотят дать аппаратам какое-то фирменное название, я не знаю, какое, и не спрашивай!.. И дизайн будет фирменный… После того, как руллокаты запретили, им пришлось целиком переключиться на та-фоны. Ну, ты же знаешь историю с магазином Иммануэля…» — «Ещё бы… — чуть слышно прошелестела Ширли. — И, боюсь, без моих братьев тут не обошлось…» Ренана пропустила слова подруги мимо ушей и продолжала тараторить: «Зато на та-фоны все силы бросили! А-а-а! Ты же ещё не знаешь: это Рувик предложил дизайн! Ирми с Максом его идея очень понравилась. В Неве-Меирии теперь это — самый писк моды…» — «А почему мне не привезут новенький, как у вас? Я готова заплатить!» — обиженно спросила Ширли, подкрашивая глаза перед зеркалом. — «Потому что тебе лучше сейчас пользоваться аппаратом вашего элитарного дизайна. А то ещё братишки или приспешники-дубоны увидят!.. Тебе это надо? Наверно, можно было бы сделать тебе второй аппарат, но… это со временем…

Поэтому пока что поживи с папиным подарком…» — «Пожалуй, ты права… Папин подарок… — грустно повторила девочка. — Мы ещё не знаем, что они искали у меня в комнате! Мама тщилась убедить меня, что, наверно, какие-то хулиганы в дом забрались. Она никак не может понять, что я не маленькая девочка, которая верит детским сказкам — и за это тоже я на неё немного обижена…» — «Хорошо, что твой руллокат мы оставили у нас в Неве-Меирии… — рассудительно заметила Ренана и тотчас же перескочила на другую тему: — Ты, наверно, знаешь, что Меирию уже присоединяют к Эрании, и это будет Эрания-Юд-Гимель, или просто Юд-Гимель.

Далетарии нас прозвали фиолетовыми, соответственно, и посёлок — фиолетовый. В «Silonocool-News» писали про какой-то опрос общественного мнения среди жителей Меирии: якобы, большинство опрошенных высказалось за присоединение. Не знаю уж, где они откопали эту представительную выборку — ведь такие дела решаются общим голосованием, на референдуме, а не каким-то частным опросом, который и подделать ничего не стоит! Ещё напечатали речь Рошкатанкера на ту же тему. Что за баблат!

Ребята над каждой фразой ржали!..» — «Но ведь он, сколько я знаю, до последнего времени был против присоединения, всё время говорил, что хочет сохранить культурную ауру Эрании неприкосновенной — и вдруг… такой поворот темы! Что вдруг в его мнении изменилось?» — «Макси говорит, что Рошкатанкер следует ласковой, но строгой команде Мезимотеса. Сразу же берёт во фрунт и «чего изволите?»! Такой уж это человек!.. Любая «его тема» вертится указаниями Минея — как собачий хвостик… Ведь Мезимотес его откуда-то с Юга привёз…» — «Значит, без Тумбеля тоже не обошлось, тоже кадр с Юга… Я так понимаю, что кому-то очень понадобилось свести на нет культурную ауру Меирии… И это только начало…» — мрачно заметила Ширли. Ренана кивнула: «Ирми тоже так думает. Макси говорит, что власти Эрании давно готовили это решение, с этим же связаны и воронки на улицах. Наши главы посёлка ходили в ирию Эрании, просили убрать, но ничего не вышло. Ирми сказал, что они их уже пару раз испытывали… Интересно знать, когда, и в чём это выразилось. Напомни мне — непременно спрошу…» Ренана закинула сумку через плечо и мечтательно проговорила: «Ирми мне всё-всё рассказал про новенькие та-фоны. Это не просто модная новинка с фирменным дизайном. Они там ввели… как бы защиту от силонокулла: это же многим необходимо — и тебе, и Гидону, и маме, и Шилат, и многим другим… Мне Ирми что-то объяснял, но… — Ренана покраснела и смущённо улыбнулась: — Я в этом не разбираюсь…» Снова в та-фоне Ренаны прозвучал сигнал вызова. Ренана послушала считанные секунды, что-то односложно ответила и закрыла аппарат с озадаченным выражением лица: «Папа просит нас не торопиться, они уже на месте, но что-то им нужно решить с близнецами: оказывается, они со своей компашкой снова там… А у папы должна была состояться важная встреча… Ирми приедет прямо сюда и нас отвезёт, но чуть позже…» И девочки снова сели заниматься.

* * *

Некоторое время назад Амихай, узнав, чем занимаются ребята из компании близнецов Дорон, испугался. К тому же, поддавшись сильному давлению Адины и её отца, он сначала запретил Нахуми ходить на эти встречи. Арье, напротив, говорил: «Цвика уже бар-мицва, а стало быть, отцу не годится на сына давить. Пусть учится принимать решения самостоятельно!» Он, конечно, переживал за мальчика и мучился сомнениями, правильно ли сделал, что хотя бы не предостерёг сына от участия в рискованных затеях близнецов. Кончилось тем, что под влиянием Цвики и его восторженных рассказов о каждой такой встрече и о планах близнецов Дорон, Нахуми попросту начал сбегать вместе с Цвикой на встречи с близнецами. Так Амихай оказался между двух огней. С одной стороны — истеричные требования Адины чуть ли не запереть старшего сына в доме. С другой стороны — горячее желание Нахуми вместе с друзьями заниматься интересным делом, которое в глубине души Амихай прекрасно понимал, принимая сторону сына. Поэтому он внял советам Арье и Тили: махнув на свои не совсем искренние запреты рукой и рискуя семейным спокойствием, он прикинулся слепо-глухо-немым. Он ещё не забыл своё детство и отрочество, крутой характер своего отца и постоянные запреты, отравлявшие ему жизнь.

Отравить жизнь своих детей, опутав её цепью подобных же ограничений и запретов, он был не готов. Невозможно было до бесконечности повиноваться требованиям Адины, и без того хватало проблем в их отношениях. В конечном итоге, Нахуми перебрался жить к Арье и Тили, которые его понимали и очень тепло к нему отнеслись.

* * *

В старой меирийской квартире Доронов в комнате мальчиков прямо на полу сидели в кружок близнецы и несколько их близких приятелей, среди которых Цвика и Нахуми Магидовичи. Конечно, мальчишек несколько озадачило, что бывшие комнаты родителей и сестёр заперты на замок с секретом, но ни времени, ни охоты разбираться с этой странностью у них сейчас не было.

Когда Бенци с Ноамом и Ирми вошли в пустой, как им казалось, дом, они с удивлением услышали, как из бывшей комнаты мальчишек, раздаются звуки музыки.

Бенци приложил палец к губам, и трое замерли, прислушиваясь. Они услышали красивую мелодию, исполняемую по нескольку раз на каждом инструменте: сначала на флейте соло, потом под аккомпанемент гитары затем на чём-то, напоминающем шофар с расширенным диапазоном. «Угав», — тихо пробормотал Бенци. Мелодия отзвучала, затем повторилось то же самое с более сложно аранжированной и красивой мелодией.

Настала тишина, после короткой паузы послышались тихие голоса близнецов, иногда становившиеся несколько возбуждёнными, им отвечали голоса их друзей, среди которых выделялись мальчишеские голоса Цвики и Нахуми. Потом снова зазвучали по нескольку раз отдельные пассажи — сначала отдельно на каждом инструменте, затем ансамблем. Немалое удивление вызвало красивое и не совсем обычное звучание песни, в которой явственно выделялись слова «Ты слышишь? Звенят колокольчики радости!» Ирми попытался тихо подпевать, но Бенци тут же сделал ему знак замолкнуть, и тот послушно прикусил язык.

Спустя час с лишним из комнаты потянулись близнецы и их друзья, усталые, но довольные. До отца донёсся голос одного из сыновей: «Хотя бы по нескольку минут каждые час-два надо играть какой-нибудь отрывок, особенно тот самый… ну, вы знаете! Мы-то не можем тут всё время сидеть — у нас йешива. И так столько запущено!.. На вас вся надежда… И подготовьте ещё несколько надёжных парней, потренируйтесь с ними…» Бенци уселся в глубокое кресло и пригнул голову, Ирми и Ноам на цыпочках прошли на кухню. Близнецы с друзьями прошли через салон, продолжая свою тихую беседу, вышли за дверь, проводили друзей по заросшей травою дорожке до калитки. Отца они не заметили. Когда же они вернулись в салон, их встретили стоящие у дивана отец, Ноам и Ирми. Близнецы ухмылялись одинаково загадочными улыбками, но увидели отца — и их улыбки сменились виноватым изумлением на лицах. Ирми тихо прошептал Бенци: «Я съезжу и привезу девчат, а вы уж тут без меня…» — «Давай… А то поздно… Можем ничего не успеть…»

* * *

Ирми сиял, выглядывая из окна машины, легко подмигнул Ренане, тепло приветствовал Ширли и весело возгласил: «Привет из Неве-Меирии от твоих мамы, братика, сестрёнки, бабушки, дедушки! Все в полном порядке, чего и тебе желают!» — «А где папа?» — спросила Ренана. — «Они с Ноамом на месте, вправляют мозги твоим братишкам — разболтались, понимаешь ли… Я не хотел мешать воспитательному процессу, да и вас надо на место доставить…»

* * *

Ирми сел на диван, привлёк к себе надутых близнецов, с лиц которых ещё не сошёл яркий румянец смущения, и заговорил: «Мы рассказывали, что Макс очень вовремя ввёл своих старых друзей в тему, показал объект, то есть Забор, в действии. Нам-то, после сами знаете чего, пришлось отойти, чтобы не светиться — ведь мы теперь не только у Тумбеля на крючке! Ребятишки и сменили нас — между прочим, очень успешно: результаты наблюдений мы вместе обсуждали и обрабатывали. Они часами ходили за Тумбелем с Офелией, которую он просвещал. Это был настоящий прорыв: мы узнали про существование одного интересного приборчика, называемого… — он сделал эффектную паузу и внятно произнёс: — фелиофон». — «Как-как ты сказал?

Фашлафон?» — переспросил Рувик, кидая украдкой взгляд на девочек, краснея и ухмыляясь. — «Ага, он самый. Это ты хорошо оговорился! Твой поэтический образ мне нравится!» — «Расскажи подробней», — попросил и Ноам. — «Из того, что он говорил Офелии, парни поняли: у прибора давняя история. Они воспользовались украденными идеями Гиди о виртуальных звуковых зеркалах и линзах с обертонами, правда, это уже их идея — использовать унтертона. Конструктивно это как бы обычный та-фон модного дизайна».

«Короче, один из элементов фанфаризации, — вступил Бенци. — Не слышали этого слова?» — «Кажется, что-то в «Silonocool-News» у Офелии было… Разве за их терминоманией уследишь!..» — обронил Ноам. — «И не говори, сынок, — заметил Бенци. — Главные идеологи и авторы этой идеи — Арпадофель и Мезимотес, известный генератор идей и их словесного выражения. Так они друг друга и нашли, Миней и Арпадофель. Кошмарный тандем, к ним позже присоединился Пительман, и получилась Тройка. Тим, сколько я его знаю, ничем не интересовался, кроме коммерции и спекуляций. А уж нужные ему идеи он всегда здорово умел выискивать, просто талант в этом деле!.. Утаскивал, ещё и приторговывал ими. Так Куби-блинок нашёл себе незаменимого помощника! Под их чутким руководством Тумбель превратился в типичного волкодава! С ним не шутите!» Рувик тут же подобрался и из-под очков сверкнул глазами на Ирми: «Погоди! Ты нам не о Тумбеле и прочих волкодавах, а про фашлафон расскажи! Это он тогда хулиганил на концерте в «Цлилей Рина»?.. Только шофар нам и помог…» — «Точно, — буркнул Ирми, нахмурившись. — Это действительно игрушка ещё с тех дней…» — «Значит, надо будет на самом деле превратить фелиофон в фашлафон!» — решительно рубанул рукой воздух парнишка, а Шмулик энергично закивал головой, порываясь вскочить. — «Да, дорогой, и тут вам с братом отводится одна из главных ролей. Но об этом — после…» — ухмыльнулся Ирми и щёлкнул уже теперь Рувика по лбу. — «Но ради этого совсем необязательно забрасывать занятия в йешиве», — буркнул Ноам, сведя брови и безуспешно пытаясь придать своему лицу грозный вид. Близнецы потупились, но между собой переглянулись с хитрой усмешкой.

Ирми продолжал: «Фелиофон — терминал главного компьютера, но может работать и автономно. Ад-Малек придумывает новые пассажи, один кошмарнее другого, и каждый новый пассаж обладает более мощным силонокулл-полем… — серьёзно закончил Ирми, оглядев ребят уже без улыбки. — Значит, и нам надо защиту совершенствовать — с вашей помощью, мальчики!» — и он весело посмотрел на близнецов. Бенци переглянулся с Ноамом и потихоньку погрозил близнецам пальцем, оба снова потупились, на сей раз уже без ухмылок.

«Воронки, — продолжал Ирми, — те же терминалы угишотрии, но, так сказать, «пассивные», они не работают автономно… Макс и Хели говорили, что их уже несколько раз опытно запускали…» Ренана воскликнула: «Я как раз хотела спросить: не потому ли плитка так плохо нагревалась? И свет вдруг вполнакала!..» — «Ещё бы!.. Воронки потребляют массу энергии. А может, причина ещё серьёзней…» — серьёзно проговорил Ирми. — «То есть?» — спросила Ренана. — «Намеренное сокращение подающейся в Юд-Гимель энергии». — «Я думаю, не стоит сразу так плохо думать о властях Эрании», — нерешительно и медленно проговорил Ноам, угрюмо уставившись в пустой экран компьютера.

Ирми выпрямился на диване и продолжил, искоса наблюдая за Ноамом: «Мы с Гиди работаем, так сказать, над антиподом фелиофона. Мы сделали первую опытную модель на базе «неэмановского» та-фона, который назвали ницафон. Её надо испытать, чем и будем заниматься мы, сидящие тут Считайте нашу встречу первой тихой презентацией ницафона! — усмехнулся Ирми, подмигнув Ренане, потом близнецам, которые нетерпеливо ёрзали в ожидании, когда же им покажут сам прибор и скажут, в чём заключается их роль. — Он выглядит, как обычный фирменный та-фон «Неэмании».

У элитариев своя мода (вот, посмотрите на та-фоне Ширли!), у фелиофонов тот же модный дизайн. Они в фелиофон, а мы в ницафон дополнительно загрузили некие функции. Наш дизайн имени Рувика отлично подошёл! — Ирми ухмыльнулся и снова заговорил: — Идея Рувика людям нравится, мы лишь слегка доработали, в смысле — причесали. В Неве-Меирии и Шалеме наши та-фоны предпочитают элитарным. Скоро будем их за рубежом продавать. Имиджмейкеры уже запускают в Калифорнии анонсы!» — «Ирми, не увлекайся!» — усмехнувшись в бороду, оборвал его Бенци. — «Извините.

В ницафоне, кроме обычных программ, загружена программа силонокулл-защиты. Для этого он снабжён специальной антенной, такринатором, и особым способом его включения. Поскольку программа постоянно совершенствуется, мы продумали доступную — для своих! — систему пере- и дозагрузки. Сегодня мы ещё не знаем, как сработает блок защиты в случае жёсткого силонокулл-поля — ведь до сих пор, слава Б-гу, мы не попадали в жёсткие силонокулл-поля… и от тех, что есть, вреда хватает! Фактически работы у нас в самом начале… Забора больше не существует…» «Что значит — Забора больше не существует? Куда он делся?» — спросила Ренана, глядя на Ирми с изумлением. — «А из него выкрутили какое-то сооружение, по виду — гигантская ракушка. Она через дисплей сопряжена со старым, огигантевшим компьютером Блоха… — он глянул на Ширли, которая уже не сводила с него испуганных глаз, — и с Фонтаном Бар-Зеэвува. Это и есть новая «Цедефошрия».

Короче, вот-вот нас всех пригласят на Турнир. Так политкорректно называется предписание всем присутствовать на Турнире!» — «А папа уже получил именной билет на всю семью. Ему на работе вручили, бесплатный. Он мне сегодня звонил и говорил, что мы всей семьёй должны пойти на Турнир и сесть все вместе. Вроде там будут оборудованы столики, на каждую семью, или ячейку, так они это обозвали. То есть сидеть мы должны всей ячейкой за своим столиком, — еле слышно произнесла Ширли, и в её голосе послышались слёзы. — Я им сказала, что если у нас в школе будут давать билеты, то я пойду с классом, а не с ними. Ведь братья будут в охране, а не с семьёй. Я учусь, и моё право идти со своим классом. Если ульпену не пригласят, то и мне незачем идти». — «Нам всем всё равно надо будет пойти: ведь там наши выступают! Надо поддержать! — мягко заговорил Бенци. Ширли удивлённо распахнула глаза: «Ой!.. Тогда я обязательно пойду! Но я хочу с вами… Или с Магидовичами — тоже моя родня…» — «Не надо раньше времени планировать. Я обещаю тебе: всё разузнаю, и вместе подумаем, как тебе лучше поступить. Может, ничего страшного не случится, если ты посидишь со своими… Папа с мамой тебе зла не желают», — ещё мягче проговорил Бенци, ласково улыбнувшись Ширли. — «Главное — знать, какую кнопку на голосователе нажимать». — заметил Ирми. — «А что, есть специальный голосователь?» — осведомился Ноам. — «Неужели не знаешь? По радио, ТВ и в «Silonocool-News» сообщали! Ребята слышали про его два названия. Одно на сленге фанфаризаторов — ктивтимон, как вы понимаете, в честь их шефа…» — «Что-о??!

Неужели Тумбель разработал?» — «Его холуи, разумеется — не он же сам… — усмехнулся Ирми. — А официальное название, так сказать, для внешнего мира — войтеромат. С ктивтимоном стыдно выйти к прогрессивному человечеству: ещё расшифруют и обнажат истинное мурло нашей демократии…» — иронически усмехнулся Ирми. — «А я бы его назвал, — раздался голос Рувика, — комбиномат. Не сомневаюсь, что там запрограммированы какие-то манипуляции, так что…» — «Ну, Рувик, ты снова со своими шуточками! Ты бы послушал, как грубо это слово звучит, тогда бы не шутил так… — недовольно заметил Ноам. — Мы же ещё не знаем, что это такое.

Так зачем сразу думать плохо и называть такими нехорошими словами! В принципе-то идея отличная — автоматизировать процесс голосования. Там глядишь, и вообще голосовать можно будет, не выходя из дома — на личном компьютере или на та-фоне…» Рувик пытался возразить, но тут Бенци сверкнул глазами и прикрикнул на него: «Реувен, прекрати! Я уж не говорю, что придуманное тобою слово звучит… э-э-э… не совсем прилично! Маму бы это очень огорчило…» Он искоса глянул на девочек, но тут же сердито уставился на Рувика.

Ренана отвернулась, еле сдерживая смех, и прошептала: «Ну, папа и выдал! Ну, и выдал!» Рувик густо покраснел и попытался вскочить с дивана, но Ирми силой удержал его на месте и зашептал ему в ухо: «Сиди и не рыпайся. Брат ничего плохого тебе не сказал и папа тоже…» После этого маленького семейного инцидента Ирми подытожил: «Теперь вы видите, как преуспели фанфаризаторы…» — «Фанфароны?..» — еле слышно откликнулась Ренана. Ирми глянул на неё, усмехнулся, чуть заметно подмигнул, после чего продолжил: «Мы явно отстали. О войтероматах знаем не больше, чем о них сообщает «Silonocool-News». Турнир прояснит ситуацию! Гиди и его ребята собрали ницафоны, наше дело — проверить их на местности, а вам, друзья, ещё и внести свою лепту в их усовершенствование! Поэтому, Бенци, нам повезло, что твои мальчишки тут оказались! — он снова со значением посмотрел на близнецов, переведя глаза на Бенци, на Ноама, помолчал и веско заключил: — Все понимают, какой секрет я рассказал?» Он встал, потянулся и спросил: «А что у нас с ужином, девочки? Папа кое-что принёс, только разогреть…» — «Сейчас…» — смущённо обронила Ренана и встала, Ширли поднялась следом.

Ирми с Ноамом и Бенци удалились на веранду, перекатили туда столик с компьютером.

Шмулик достал завёрнутый в большой шарф угав, подарок Ирми и Максима, пробормотав: «Это будет вернее!» Бенци наглухо задраил занавески на окнах и опустил трисы на веранде. Рувик остался один в салоне, грустно перебирая струны гитары и поглядывая то в сторону кухни, то в сторону веранды: он чувствовал себя не у дел.

Зазвучали уже знакомые девочкам тревожные пассажи угава Шмулика. Вдруг Рувик заметил, что свет начал гореть ярче. Бенци выглянул и окликнул Ренану: «Дочка, проверь, как там микрогаль, плитка и холодильник?» Ренана крикнула с кухни с удивлённым восторгом: «Папуля! Всё отлично!» За ужином Ирми обратился к Ренане: «А вы, девчата, пока подумайте над чехлами для инструментов. Поговорите с Рувиком и Шмулоном. Основная идея: чехол должен подходить и к гитаре, и к угаву и хорошо маскировать их. Нечто универсальное…» — «Мы подумаем…» — зардевшись, пообещала Ренана. Ширли исподлобья поглядывала на Ноама, задумчиво уставившегося в пространство. «Все вопросы — к музыкальной бригаде…» — ухмыльнулся Ирми, подмигнул близнецам и наклонился к Ноаму, что-то зашептал ему в ухо, тот то кивал, то качал головой. Потом поднял голову и застенчиво улыбнулся.

* * *

«Ширли, дай-ка мне твой та-фон, — в конце ужина попросил Ноам, взглянул на девушку и тут же отвёл глаза. — Я хочу загрузить в него элементы ницафона, но с виду он останется таким же, как был. Так… э-э-э… будет лучше… и тебе, и нам всем…» Ноам протянул руку, и девушка положила в неё свой аппарат, оба обменялись смущёнными улыбками. Ноам, как бы нечаянно, коснулся её запястья, и оба покраснели, мгновенно отведя друг от друга взоры. «Ты поняла, что сказал Ирми? — Ширли молча кивнула, нервно сглотнув, Ноам пояснил: — Такринатор — очень важный элемент ницафона, но у тебя… надо подумать, как его встроить…» Он тут же отошёл от Ширли, разглядывая аппарат, задумчиво вертя его в руках и что-то бормоча про себя.

Рувик, не глядя на старшего брата, украдкой поглядывал на девочку, его огромные глаза подозрительно заблестели. Шмулик, заметив его настроение, подсел к нему и начал что-то ему нашёптывать, тот сначала упрямо дёргал плечом, немного сник, потом заулыбался.

Бенци хитро улыбнулся, достал из сумки и, веером разложив на своих больших руках, показал Ренане и близнецам три та-фона. Они напоминали детские клавишные музыкальные инструменты. Корпуса двух аппаратов были густо-фиолетового оттенка, почти неотличимых друг от друга, корпус третьего напоминал шкуру фантастического фиолетового леопарда с тёмно-оранжевыми пятнами. Бенци улыбнулся и объявил: «Вот они, ваши ницафоны! Мы думали их вам дать сейчас же, но по ходу дела возникли новые идеи, и Шмулик нам поможет их реализовать. Поэтому вы их получите утром».

Ренана кинула взгляд на Ирми, улыбнулась и зарделась. Ирми озорно подмигнул ей:

«А сейчас мы вам покажем, как работать с такринатором — это несложно!» — Ирми снова ласково улыбнулся Ренане.

«Мы в Неве-Меирии уже начали загружать всем желающим в компьютеры специальные программы силонокулл-защиты. Конечно, тем, кто об этом просит, кого нам удалось убедить… Правда, пока таких немного, но… — объяснил Бенци. — Вчера туда завезли оборудование для установки воронок. Валяются по улицам прямо на тротуарах столбы и эти уродливые гроздья… Воронок в гроздьях явно больше, чем тут в Меирии, да и выглядят мощнее. Не понимаю, почему рав Давид, ваш дедушка, да и старики в посёлке ни за что не хотят верить ни в силонокулл, ни в то, что его пытаются у них насадить силой, а то и пиратски. Им сказали, что просто собираются установить новую аппаратуру оповещения — они и поверили: мол, это же власти сказали! Правда, рав Давид согласился каждый вечер проводить занятия хора мальчиков, но считает, что это к делу не относится!.. Он так и заявил, что это никак не связано с нашими, как он говорит, бредовыми идеями и паникой». — «А что с твоей секцией борьбы, Ирми? Ты её, наконец-то, зарегистрировал?» — вдруг спросил Ноам. — «Ага! Щас! — неожиданно зло выдохнул Ирми. — У кого, скажи на милость, я её мог зарегистрировать? Ты не знаешь, кто этой регистрацией ведает?

Мы с Максом давно поняли: Тумбель нам никогда не позволит открыть такую секцию, тем более — в Неве-Меирии! Фанфаризаторы считают, что силовая борьба — только для элитариев, а фиолетовым агрессивным фанатикам не положено!» — «Может, он где-то и прав… Драки вообще ничего не решают, тем более — между своими! А уж учиться этому в полулегальной секции… — по меньшей мере, некрасиво!» — «Это что, эти самые… Ширли, прости, пожалуйста… которые тебя избили тогда, а теперь тебя же и клеймят бандитом, свои?! Бандитом, более злостным, чем твоя сестра, которая всё-таки врезала… ладно… не надо об этом…» — «Вот именно, мальчики! Мы же решили, что ту историю больше не вспоминаем…» — сверкнул Бенци глазами, и все замолкли.

После продолжительной паузы Ноам вскинул голову и упрямо закончил: «Я всё-таки верю, что «Цлилей Рина» ещё восстановят… Когда их дурацкий силонокулл себя исчерпает… Ведь мы никого не трогаем, никому не угрожаем и не навязываем…

Должны же понимать!..» — «Негде её там уже восстанавливать — после Великой Реконструкции!.. Такой Парк загубили, разорили!.. Такие аллеи и Лужайки — во что превратили!.. — пробурчал Ирми, сердито глядя в сторону. — Там уже… э-э-э…

Они нашу Лужайку с самого начала поместили вовнутрь Зоны, и что там теперь — ещё увидим… или уже не увидим… А насчёт исчерпания, то… черпать устанешь…» «Хорошо… — не глядя на старшего сына, проговорил Бенци, и в его голосе послышалась лёгкая горечь. — Ребята, завтра получите новые аппараты, а сейчас, девочки, возвращайтесь в общежитие. Ирми вас подбросит…» — «А как мы получим?..» — растерянно прошептала Ширли. — «Утречком подвезём прямо в ульпену», — заверил их Бенци, делая Ирми знак. Тот встал и направился к выходу, девочки за ним.

Ширли беспомощно оглянулась в сторону Ноама, он, очевидно, почувствовал её взгляд, поднял голову и ободряюще улыбнулся. Ирми и девочки вышли.

«А вы, мальчики, — Бенци пристально посмотрел на близнецов: — поможете нам.

Шмулик, твоя помощь особенно понадобится!»

2. Хамсин-сюита в стиле брейк-данс

Длинная дорога на Турнир

Ширли, наконец-то, дала себя уговорить (не без влияния Доронов и Ирми), и накануне Турнира Моти привёз её домой. Приняв ванну, она вышла к родителям на кухню, где мама хлопотала с ужином. Ширли спросила: «Мам, чем тебе помочь?» — «Да нет, доченька, сиди, сиди: ты у нас дорогая гостья… Всё уже почти готово…» — «А где братья?» — «Придут, как обычно, под утро… Они ж у нас дубоны!» Ширли потянулась и с блаженным видом произнесла: «Наконец-то, нормально ванну приняла!» — «А что? В Юд-Гимеле с этим проблемы?» — «Ага… С тех пор, как Меирия стала Юд-Гимелем, пошли перебои с водой, с электричеством. Никогда не знаешь, когда чего отключат». — «У них там, наверно, сети старые, вот и выходят из строя… Менять-то было недосуг. Деньги на другие вещи тратили…» — пробормотала Рути, старательно отводя глаза. — «Угу! — иронически обронила Ширли, — у них там, где ты родилась и выросла, между прочим… раньше, да и до недавнего времени, все сети работали, как часы. А как установили эти дурацкие воронки, как стали их подключать, так все сети сразу состарились и одряхлели.

Вот так вот — мгновенно! И ведь не говорят, когда им придёт в голову их врубить!

Ни порядка, ни системы…» — «Доченька, не надо, — сказал недовольно Моти, входя на кухню, — повторять чужие слова. Откуда вы знаете, что это связано с присоединением посёлка к Эрании и с подключением системы воронок?» — «Ребята знают…» — «Да откуда они-то знают! Предположения на пустом месте — и больше ничего! Адон Рошкатанкер заботится обо всём городе, и Юд-Гимелю, недавно ставшему частью Эрании, он обеспечивает то же обслуживание, что и всем остальным районам! Значит, руки не дошли! Видишь, сколько забот с этим Турниром! А какие гости на него к нам приедут!» — «Мы тоже догадываемся, что это связано с Турниром, вернее — с тем, что они замыслили после Турнира…» — тихо пробормотала Ширли. — «Только не надо повторять глупости о наших избранниках!

Мало ли, что говорят иные… э-э-э… антистримеры!..» — не глядя на дочь, проговорил Моти, густо покраснев. — «Ладно, — мрачно промолвила девушка, опустила голову, пробормотала: — Я вообще лучше буду молчать в этом доме!.. Если уж не могу ничего сказать, даже в отсутствие наших семейных дубонов…» Рути с Моти переглянулись. Весь ужин дочка молчала, не глядя на родителей, а, поев, встала, буркнула спасибо и ушла к себе.

* * *

Моти с утра нервничал, но такое его состояние после возвращения из Австралии стало и для него, и для домашних привычным делом. Все уже успели позабыть о Моти спокойном, Моти бесшабашно-весёлом, Моти, безмятежно мурлычущем какую-нибудь песенку, даже о Моти рассеянном. На него к тому же подействовала размолвка с дочерью накануне за ужином. Рути старалась ни в чём ему не перечить, предупреждала каждое его желание. Только днём шёпотом предложила отдохнуть.

Заявившиеся под утро, как и сказала Рути, близнецы проспали до часу дня, а потом, как всегда, врубили на полную громкость свой любимый силонокулл. Рути только обмолвилась: «А нельзя ли дать нам отдых перед Турниром? Ещё успеем наслушаться!..

Папа, между прочим, отдыхает…» — «Ничего с ним не станет! Вам надо приучить свой слух к современным звучаниям и гармониям. Чтобы знали, чем вас порадуют передовые группы!» — заявили братья, но всё-таки убавили громкость.

Ширли заперлась в своей комнате и до выхода из дому так там и просидела, стараясь ничем не обнаруживать своего присутствия. Чтобы успокоиться перед Турниром и запастись нервной энергией, она долго лежала в пенистой ванне, с тоской вспоминая утраченные записи, которые она теперь могла слушать только через та-фон — спасибо Ноаму и Ирми с Рувиком. Но для лежания в ванне это не подходило: уж что-нибудь одно — или ванна, или наушник с музыкой. До Ренаны дозвониться не удалось, хотя она пыталась несколько раз. Рисовать ей сегодня почему-то совершенно не хотелось. Точно так же, охваченная неясным тревожным предчувствием, она не могла заставить себя раскрыть книгу, почитать что-нибудь лёгкое и развлекательное.

Девушка долго стояла перед раскрытым шкафом, задумчиво перебирая одёжки из тех, что ещё не перетащила в общежитие. Наконец, упрямо закусив губу и встряхнув головой, она решительно закрыла шкаф. Она наденет то, в чём приехала из Меирии: любимую вышитую Ренаной кофточку переливающихся сине-фиолетовых тонов, и новенькую юбку-брюки глубокого сине-фиолетового тона. На ушах позванивали серебряные серёжки в виде крохотных свирелек, подарок Яэль и Йоэля.

Около шести вечера она медленно спустилась в салон и присела рядом с Рути, которая нервно двигала спицами и делала вид, что с интересом смотрит в экран телевизора, где калейдоскопом крутились лица, лица, лица, скорее — какие-то странные физиономии, которые и лицами-то не назовёшь, оскаленные в торжествующих ухмылках морды. Рути взглянула на дочь и робко обронила: «Доченька, у тебя нет чего-нибудь… другого… ну, не такого вызывающе фиолетового?» — «А что?.. Тебе не нравится вышивка?.. Что в ней плохого? Немодно у элитариев?» — тут же вскинулась девушка. — «Ну, не знаю… Неприлично так выделяться. Все в жёлто-зелёной гамме, модных, красивых тонов, или в красно-бордово-розовом, а ты… Ведь сидеть будем в секторе Далет! Все элитарии Арцены будут на тебя смотреть и осуждать».

Моти сидел напротив, прикрыв глаза. Перед ним на маленьком столике стоял стакан остывшего кофе, рядом валялись два надкусанных печенья. На то, как оделась дочь, идя на Турнир, он, казалось, не обращал никакого внимания.

Сверху с грохотом скатились близнецы. Их прикид ничем не отличался от того, в котором они выступали в ОФЕЛЬ-ШОУ. Разве что на свежих, из-под утюга, рубашках ещё не проявился рисунок, который так шокировал Рути во время передачи, в тот момент, когда Гай на всю Арцену заявил, что они оба считают Тимми Пительмана своим вторым отцом за всё хорошее, что он для них сделал. Моти вздрогнул и открыл глаза, глянул на сыновей и спросил: «Что, уже пора?» — «Иди, ополосни лицо, дорогой! И допей свой кофе, он и холодный тебя освежит», — ласково пробормотала Рути. Она уже была одета в длинную блузу свободного покроя и непонятного цвета и темнозелёные брюки. Седеющие, но всё ещё пышные волосы были собраны в низкий хвост, стелясь по покатым пухлым плечам. Моти медленно встал и поплёлся к себе переодеться. Близнецы завопили: «Скорее! Скорее! Опоздаем!! Не успеем!!!» Рути и Ширли молча направились к выходу, а за ними, толкаясь, рванули близнецы.

Вскоре вышел Моти, и семья стала усаживаться в машину. Моти пристально глянул на близнецов и знаком указал дочери, чтобы села с ним рядом. Его удивило, что на этот раз сыновья не возразили. Рути старалась занять меньше места, чтобы не стеснять капризных мальчишек. Заводя машину, Моти тихонько, чтобы не слышали сыновья, спросил: «Ширли, ты случайно, или намеренно надела фиолетовое? Ты что, не знаешь, что этот цвет в глазах наших элитариев символизирует… э-э-э… антистримерство?» — «Папочка, ты забыл, что я учусь в ульпене и живу в Меирии.

Мне эта символика подходит. Но если уж тебя это так интересует, то я просто надела то, что мне идёт и нравится. Мне и Яэль сказала, что мне очень идут цвета этой гаммы. И вообще… неужели противостояние между разными музыкальными направлениями вышло на уровень цветовой гаммы?» — «Э-э-э… Ты же должна понимать: не зря говорят о струе подобающей цветовой гаммы!.. Подобающей!

Понимаешь?» — «Папа, разве вам недостаточно, что я какое-то время посижу с вами?

Вон, мальчики — те ни минуты с вами сидеть не будут!.. Кстати, почему они-то не в своей дубоньей форме?» — «У них спроси, если тебе так интересно… Ладно, закрыли тему. Не хочу тебя принуждать…» Тихое упрямство дочери в который раз поразило Моти. Он подумал: «Подростки… с ними никогда не бывало просто…»

* * *

На обширную, залитую светом площадь, которая когда-то была площадью перед Парком, а потом главным прогулочным променадом вдоль Забора, где установили уже упоминавшийся Фонтан Как-у-всехного Согласия Дова Бар-Зеэвува, задолго до начала Турнира начала стекаться масса возбуждённых эранийцев и многочисленных гостей города. Респектабельные посетители старой «Цедефошрии» с плохо скрываемой неприязнью взирали на шумный поток так не похожих на них чужаков, никогда ранее не приближавшихся к элитарной «Цедефошрии». Это были жители только что присоединённой к Эрании Меирии и их гости из ближних и дальних пригородов, в том числе из Неве-Меирии и Шалема.

Далетарии окружили Фонтан живописными кучками, сверкающими и переливающимися всеми оттенками таинственных зыбучих топей. Они не сводили глаз с заполняющих площадь перед Фонтаном необычных гостей и хихикали, как бы каким-то своим шуткам; ключевым словом в них было — фиолетовые. И верно: на многих молодых мужчинах и юношах были кипы всех оттенков фиолетово-лилового, либо бледно-серебристого или глубокого лазурного оттенка с неизменным фиолетовым орнаментом. Многие девушки накинули ажурные или полупрозрачные фиолетовые накидки ярких густо-фиолетовых оттенков.

Высоко наверху по всей территории площади были установлены огромные видеоэкраны, тупо темневшие в вышине. Спереди, за волнующимся морем голов, рук, плеч таинственно зияло тусклым мраком угольно-чёрное пространство. Пёстрая толпа постепенно разделялась на различно окрашенные потоки и ручейки, которые стремились куда-то в мерцающую слабыми точками глубину, каждый к своим секторам — согласно купленным билетам. Среди этих потоков естественным образом выделялись два шумных людских потока: один причудливо и изысканно переливался всеми оттенками классического болота, тогда как другой походил на закатное небо, окрашенное всеми оттенками фиолетового. Оба потока сошлись перед погружённым в полумрак пространством и начали разбегаться в стороны.

На хрупкую, черноглазую девушку, облачённую в бледно-синюю с густо-фиолетовой отличной вышивкой блузку, и словно случайно оказавшуюся в потоке, бурлящем всеми оттенками зыбучих топей, на счастье Рути, почти никто в возбуждённой толпе не обращал внимания.

* * *

Блохи осторожно лавировали в плотной возбуждённой толпе. Галь сказал: «Мы с братом должны хотя бы с самого начала подойти на пост. Но к вам мы обязательно будем наведываться. Вот и за сестрой проследить не мешало бы! А то… уже начались вольности… начиная с одежды…» — «Кстати, насчёт одежды… На посту вам полагается быть в форме? Или как?» — осторожно спросил Моти. — «Dad, не задавай лишних вопросов. Экипировка появится в нужный момент — и ни секундой ранее! А сейчас… постойте!.. Мы хотим разобраться, какая трасса ведёт к нашему сектору», — и, прищёлкнув каблуками почти по-военному, мальчики нырнули в толпу.

Ширли мягко высвободила локоть из маминой ладони и вдруг заявила: «Я хотела бы подойти в фиолетовый сектор, где сидят мои друзья. Уж там-то цвет моей одежды ни вопросов, ни неприятных ассоциаций не вызовет. Я же чувствую, мама, что это тебя напрягает. Ты, конечно, прости меня, но я не могу принять этот модный цвет классического болота, да и бордово-красная гамма меня не вдохновляет. Короче, эта ваша струя подобающей цветовой гаммы…» То ли братья не успели отойти далеко, то ли почти сразу вернулись, но как бы в ответ на сказанное лично матери тихим голосом Ширли тут же услышала яростный фальцет одного из братьев: «Что-о?!

Daddy! Ты слышишь, что она говорит?! Посмей только! — подошёл Галь вплотную к сестре: — Ты будешь сидеть с нами и голосовать так, как вся семья будет голосовать! Мы тебе укажем, какие кнопки на войтеромате полагается нажимать далетариям!» — «А я к далетариям никакого отношения не имею!» — дёрнула плечом Ширли. Рути быстро и удивлённо спросила, явно отводя огонь сыновнего гнева на себя: «А что, мы все должны как-то одинаково голосовать? Разве разным людям не естественно иметь разные вкусы, пристрастия и интересы?» — «А ты что думала, ма!

Мы же одна семья! Daddy работает в фирме СТАФИ (бывшей «Лулиании»), и наша ячейка — в элитарном секторе Далет новой «Цедефошрии»! Элитарии все, как один, — за нашу струю подобающей цветовой гаммы! Да как это элитарий, тем более — далетарий посмеет не принять культуру самого прогрессивного, самого-самого-самого!..» — захлёбываясь от возбуждения, нестройно прокричали близнецы. Рути возразила: «А если я хочу отдать голос нашему с папой любимому камерному оркестру?.. Мы в молодости любили ходить на его концерты, помнишь, Мотеле?» Моти мечтательно улыбнулся жене — и тут же беспомощно оглянулся на сыновей, поймав их насмешливые улыбки. А Рути продолжала: «Или любимому джазу, или вокальному дуэту… Хуже они с тех пор не стали!» — «Ну, маманька, это же сентиментальщина… прошлый век!» — «Или… э-э-э… рок-мюзиклу! Скорей всего, именно мюзиклу! В нём есть всё, что я люблю и ценю в музыке, и в современности ему не откажешь. И исполнители там просто великолепные!» — «Насчёт современности… это ты, пожалуй, хватанула через край. Но речь не о том!.. Ты что, не собираешься отдать свой голос «Звёздным силоноидам»?" — «Конечно, нет! Я не понимаю их… э-э-э… музыки. Что поделать!

Это я-то, профессиональный музыкант, не понимаю!» — «Ну, если ты не принимаешь, если тебе, великой profy, кажется слишком сложной над-мелодическая, над-ритмическая, космическая музыка, так есть ведь ещё группа «Шавшевет» — далетарный рэпп под стиральные доски ихних бабушек. Очень звучный инструмент! Или, на худой конец «Петек Лаван»!" — «Это что, указание на цвет их кнопки?» — рассеянно спросил Моти. Галь озадаченно взглянул на него, раздумывая, не издевается ли отец над этой группой, потом ответил: «Я ещё не разобрался, какого цвета кнопка у этого ансамбля… Гай, а ну-ка, сгоняй, принеси программку, там всё расписано», — послал он брата, который тут же нырнул в толпу.

Рути спросила: «А чего это ты им раскомандовался?» — «Мать, ты что! Он у меня всегда был как бы в денщиках. А теперь и наш командир Кошель Шибушич распорядился. Ты что, не знаешь субординации?» — «Ладно, вы с ним сами разберётесь. Ты лучше расскажи, какие ещё группы ты любишь. Просто интересно…

Ведь не только же…» — смешалась мать. — «Ещё есть Виви Гуффи. Но он уж точно — только для продвинутой в культурном отношении молодёжи. Ему аккомпанируют всё те же… Не буду предварять, сами услышите!» — прервал сам себя Галь. Из толпы вынырнул немного встрёпанный Гай и развернул перед отцом программку: «Вот видишь?

«Шавшевет» — кнопка желто-зелёная… «Шук Пишпишим» почему-то отсутствует… И «Шампаньев»… тоже почему-то нет в списке… Постой… Галь, это почему?» — «Ты что, не знаешь, что они уже объединились в одну группу?!.. Про «Шампаньев» давно уже вслух упоминать категорически не рекомендуется! — грозно сверкнул на брата глазами и понизил голос Галь. — Ты что, совсем забылся?! Недоработочка с твоей стороны!

Вот только не знаю, кто у них теперь солист. И что интересно! — они решили это в процессе состязания по классическому боксу! Кто-то кого-то в нокаут отправил — и стал солистом в группе! Ясно, это солист «Шавшевет» — он и повыше, и помощнее будет. И прыгучесть у него — даже я завидую!» — «Что? — у Моти от изумления отвисла челюсть. — Какая прыгучесть?! Что значит — помощнее! Это же музыканты!..

Значит, и выбор солиста должен происходить на музыкальном конкурсе… с участием специалистов!..» — «Daddy, ты отстал! У нас в «Далетарии» давно уже все вопросы решаются на ковре или на ринге. Кто сильней и ловчей — тот и солист!» — снисходительно посмотрел Галь на отца. Тому только и осталось недоуменно плечами пожать и переглянуться с женой, которая от изумления, смешанного со слабым испугом, побледнела.

Галь, глядя в программку и кого-то энергично отводя плечом, продолжил: «Итак, победил солист «Шавшевет», поэтому это название и дали объединённой группе. Вам, учитывая ваш… э-э-э… уровень, я рекомендую группу «Шавшевет». Их кнопка, как я уже сказал, жёлто-зелёная, но цвет ярче и веселее, чем у «Звёздных силоноидов».

А «Петек Лаван» — у них густо-розовая кнопка с отливом в молочный цвет. Ну, как бы стакан молока, в который попали капли крови. Это мы вас информируем — для точности и… э-э-э… образности. А всякие там джазы, камерники, мюзиклы… У них… а чёрт-их-знает, какие у них цвета. Посмотрите сами в программке… мне неохота… Какие-нибудь оранжевые, синие, персиковые, витаминные…» — «Да-да, мы с мамой сами почитаем… Идите, вас, наверно, там ждут», — пробормотал Моти, беря из рук сына программку и продолжая шагать по направлению к нужному сектору.

— «Учтите, все элитарии — за силонокулл или Виви Гуффи, «Шавшевет» или «Петек Лаван». Иначе как-то некрасиво получится… Несовременно! Посмешищем себя сделаете, не впишетесь в статистический колокол, построенный аналитиками «OFEL–INFO» на основе представительной выборки!» — «А если у нас другие вкусы?» — «Пожалуйста!

Только не знаю, как вам удастся проголосовать на войтеромате — и не вписаться в элитарную статистическую кривую…» — со странной, загадочной улыбкой, в которой туманно мерцала угроза, проговорил Галь, Гай привычно согласно закивал.

«А как будут голосовать ваши дубоны? Как командир прикажет, или дана команда вольно?» Галь пристально глянул на отца, но решил не обострять дискуссию и ответил: «Ну, у нас богатый выбор!» — и он поднял вверх два растопыренных пальца, а Гай поддакнул, но поднял и показал пятерню. Моти важно кивнул: «Да-а! Не просто богатый — богатейший! У далетариев, из которых, как нам известно, вышли знаменитые офелелюбивые «Шавшеветы» — выбор ещё богаче!» — «Послушай, dad! — угрожающе прошипел Галь, но, оглянувшись по сторонам, замолк и изобразил напряжённую улыбку. — Я понимаю, что мы с братом немножко недоработали с вами.

Но это поправимо, для этого проводится наш Турнир. Он вам наглядно покажет культурные предпочтения масс!»

* * *

В образовавшееся в некотором отдалении от Фонтана скопище голов, покрытых кипами и шляпками всех оттенков от густо-фиолетового до чёрного, энергично проталкивалась Ширли, чтобы встретиться с друзьями.

Первыми увидели лавирующую в густой толпе Ширли близнецы и испустили призывный клич. Рувик вспыхнул. Ренана хотела было привычно одёрнуть близнецов, но тут и сама увидела подругу и протолкалась к ней. Девочки пылко расцеловались.

Запыхавшаяся Ширли только и успела выдохнуть: «Я тебе пыталась дозвониться весь день…» — «Ничего, зато мы встретились!» Ширли обратила внимание на красивую кружевную шаль ярко-фиолетового оттенка, с изысканной небрежностью накинутую на плечи Ренаны. А Ренана обратила внимание на фиолетово переливающуюся блузку Ширли: «О, знакомая кофточка! В такой кофточке надо сидеть с нами!» — «И так еле смогла к вам прорваться! Пока братишки растолковывают родителям цвета кнопок на войтеромате, и на меня ноль внимания…» — вздохнула Ширли. — «А что! Пошли с нами, Ширли! Цвет у тебя, что надо! В самый раз для нашего сектора!» — предложил ей Рувик и тут же покраснел. Шмулик ей весело подмигнул: «Не унывай! Всё будет хорошо!» — «Фиолет — что за ласковый цвет! Самый ласковый, самый красивый!

Фиолет, он любимый мой цвет!» — пропел Рувик, поглаживая свою темнофиолетовую кипу с ярколиловым орнаментом, которая зеркально отражала рисунок кипы Шмулика.

У обоих близнецов за спиной ритмично покачивались большие и пухлые футляры.

Только теперь Ширли увидела, что у Шмулика его футляр слегка изменил форму.

Ренана поняла, о чём думает Ширли, и ласково прошептала: «Никто на это не обратит внимания! Я ему скажу, помогу поправить…» Рувик протянул Ширли маленькую книжечку: «На, вот, возьми. Когда ввинтится силуфокульт, открой, почитай… Поможет, ручаюсь!» Ширли благодарно улыбнулась мальчику, зажав в ладони книжечку псалмов, грустно улыбнулась Ренане, та ласково погладила её по руке: «Не грусти…»

* * *

К Доронам сквозь толпу пробились встревоженные Моти и Рути Блох, которые искали свою внезапно исчезнувшую в густой толпе дочь и очень обрадовались, увидев её.

Ширли вспыхнула и тут же, сгорая от смущения, зачастила: «О-ой! Папа, мама, вот — познакомьтесь: мои друзья Дороны!» Моти улыбнулся шагавшему позади детей Бенци и оба одновременно произнесли: «А мы знакомы!» — «О-о, Рути! А тебя я давно не видел! Ты ничуть не изменилась! — улыбнулся Бенци и повёл рукой, указывая на своих детей: — Знакомься: моя команда! Старшая дочка Ренана, надеюсь, вы о ней слышали от Ширли?» — «О, да!.. Ещё бы… — натужно улыбаясь и глядя куда-то вбок, выговорила Рути, искоса глядя на девушку, которая, в свою очередь, прямо, но без вызова, посмотрела на скошенные куда-то вбок глаза матери своей подруги и школьной подруги своей матери. — И не только от Ширли», — еле слышно выдохнула Рути. Бенци, как бы ничего не замечая, продолжил: «А это мои близнецы Шмуэль и Реувен, учатся в музыкальном йешиват-тихоне в Неве-Меирии. Они у нас музыканты, а Рувик — и он приобнял сына за плечи, — ещё и поэт!» Моти и Рути с интересом посмотрели на близнецов и с вежливыми улыбками кивнули покрасневшим от смущения мальчикам. Моти обронил: «Очень приятно!» — «А вот — мой первенец Ноам», — и Бенци, просияв гордой улыбкой, кивнул на подошедшего старшего сына. Рути уставилась на парня странным, немного ревнивым взглядом, поджав губы и едва кивнув ему. Ноам смутился, он решил, что матери любимой девушки он не очень понравился.

Рути между тем придирчиво оглядывала всех по очереди детей Нехамы и Бенци, попутно спрашивая: «А что Нехамеле?» — «Ну, мы же перебрались в Неве-Меирию. Она сейчас там с младшими детьми… Ей-то ни к чему этот Турнир, а малышам и тем более, особенно Бухи… — объяснил Бенци и тут же спросил, старательно скрывая иронию, но слегка поджав губы: — А ваши орлы где?» — «О, они у нас в охране Турнира! — с иронической гордостью заявил Моти. — А твой… э-э-э… Ноам? Он что, не служит?» — «Он в военной йешиве, у них на курсе только через год по программе начинается служба…» — «А-а-а!..» — протянул Моти, вслед за женой придирчиво глянув на окончательно смутившегося парня.

Рути меж тем, намётанным материнским глазом оценив взгляды, которые Рувик украдкой кидал на её дочь, подумала: «Я так понимаю, моя дочь нравится не только этому, прямо скажем, некрасивому мальчику… до чего же его этот нос уродует!..

Она нравится ещё и одному из близнецов… вот этому… Что-то в нём есть… милое и симпатичное… но — мальчишка, сопляк… А она у меня упрямая!.. — и тут же сама себя одёрнула: — Как будто я в молодости не была такой же… Сама же всё решила!» Потом, значительно позже, Рути часто видела перед мысленным взором смущённое лицо Ноама, но виделся ей уже не искривлённый нос, а огромные, как чёрные маслины, красивые глаза мальчика, которого полюбила её дочь.

В этот момент толпа начала их с Моти относить в сторону аллейки, которая вела от площади к их сектору. Они наскоро раскланялись с Бенци, не заметив любопытно-насмешливых взглядов, которыми их наградили шедшие рядом с Ноамом Ирми и Максим с Хели.

Моти ласково взял её за локоть и прошептал: «У Бенци хорошие дети, вот только в какие-то истории влипают последнее время…» — «А что ты хочешь!.. Мать болеет всё время… Кому их воспитывать, кому за ними следить?..» — «Как будто за нашими мы смогли уследить!.. У меня времени не хватило, у тебя характера… Если бы их хотя бы не растолкало в разные, полярные стороны!..» — в голосе Моти прозвучала такая горечь, что у Рути защемило сердце. Они снова одновременно оглянулись, пошарив глазами в поисках Ширли, но она уже затерялась в фиолетовой толпе, нырнув туда вместе с друзьями. И в этот момент перед ними, как и перед всей возбуждённой толпой открылось совершенно необычное и немного пугающее в своей необычности зрелище.

Прямо по фронту, словно бы на расстоянии протянутой руки, и в то же время где-то далеко впереди, заслоняя горизонт, нависал гигантский дисплей компьютера странной формы, напоминающей то ли слегка скукоженный эллипс, то ли сгорбленный четырёхугольник. Перед дисплеем — огромная клавиатура, похожая на распахнутую огромную свирепую крысью пасть. Сбоку слегка вибрировало нечто, напоминающее одновременно и крысиный хвост, и змеиное жало. «Ну и ну! Дизайнеры от Арпадофеля и Мезимотеса постарались на славу», — прошептал Моти на ухо Рути, гораздо больше него потрясённой этим жутковатым зрелищем. Увидев клави-крысыча, они в потрясении забыли, что снова куда-то пропала их девочка. Моти на миг показалось, что где-то глубоко в глотке этой оскаленной пасти бешено вращается огромное колесо, очень похожее на колесо банальной рулетки — и он зажмурился и замотал головой, как бы стряхивая с себя жутковатое наваждение. На память пришло совсем недавно услышанное от кого-то из боссов словечко компи-казино. В голове у него прозвенел собственный потрясённый вопль: «Неужели?!»… И только спустя несколько секунд они одновременно подняли глаза на дисплей. На весь экран сверкала радужными щёчками огромная ракушка, одновременно похожая на ухмыляющуюся и подмигивающую непропорционально широкую физиономию. Моти не удержался и неожиданно громко произнёс: «Узнаю старого друга! Это же мой компьютер! С тех пор, как мы расстались, он знатно распух! Я его покинул, когда он был примерно в 10 раз меньше… Впрочем, что-то они сделали с виртуальной перспективой, поэтому я не могу оценить на глаз ни расстояния до него, ни его размеров».

На них стали оглядываться, и Рути испуганно прикрыла своей маленькой пухленькой ладошкой рот Моти. Толпа несла их дальше, туда, где служащие новой «Цедефошрии» должны были принять от него персональный билет и зарегистрировать их, направив в сторону их сектора Далет.

Турнир объятья распахнул

Тесной (чтобы не потеряться) компанией — Бенци Дорон, рядышком с ним близнецы, следом Ширли, прильнувшая к Ренане, за ними Ирми с Ноамом, старшие Неэманы и Максим с Хели, — они свернули вправо вместе со всей гомонящей фиолетовой толпой.

Туда, куда вело мерцающее изображение строго-указующего перста, на котором подпрыгивала и хмурилась надпись «Сектор Юд-Гимель». Удивлял и смущал диссонирующий с пышно разрекламированным, праздничным событием неказистый вид густо усеянной ухабами тропинки, которая вела к их сектору. Впрочем, удивляться нечему: эта тропинка не предназначалась для элитарной публики, а тем более — для членов Жюри.

Шмулик, оскальзываясь через каждые три-четыре шага, пробормотал: «Мда-а-а…

Отличное упражнение для ног… Чем это они выстелили нашу тропу?.. Действительно — как внутренняя поверхность ракушки, но увеличенная в миллионы раз…» — «Фантазии же у тебя, братик!» — улыбнулась Ренана и… тут же слегка поскользнулась, уцепившись за плечо Ширли. — «А ты глянь под ноги! — проворчал уже Рувик. — Брат совершенно прав!» — «Советую всем внимательно смотреть под ноги!» — оглянувшись по сторонам, громко сказал Ирми, поравнявшись с девочками. На него недоуменно и с некоторой опаской поглядело множество глаз из толпы, и люди начали осторожно продвигаться за ними следом. «Да уж! Они, верно, решили с порога сопроводить Турнир острыми ощущениями…» — ворчал кто-то сзади. Бенци оглядел своих детей.

Вдруг его взгляд остановился на Ширли, и он удивлённо спросил: «Ширли! И ты тут?

Всё-таки решила сесть с нами? Не побоялась? Смотри, дорога тут очень неприятная…» — «Так уж получилось… не успела… Но это ваша дорога, значит — и моя…» — еле слышно промямлила девушка, ещё крепче прижавшись к Ренане и стараясь не глядеть на мальчиков Дорон. — «Смотри, как бы не было неприятностей…» — «Я не боюсь! Я уже своим сказала, что моё право сидеть с теми, с кем учусь!.. И вообще…

Кто мне может запретить сесть на полу возле вас?» — «Ну, смотри сама…» — озабоченно покачал Бенци головой и тут же чуть не поскользнулся, старательно сбалансировал и уцепился за Ноама. Тот подхватил отца под руку и уже не отпускал.

«Ты только псалмы не забывай читать… — между тем шепнул Рувик Ширли и слегка подмигнул ей. — Сама сориентируешься, когда…» Скользя, спотыкаясь и чуть не падая, они подошли к контролю при входе в сектор.

И застыли при виде впечатляющей картины, которая успела ошеломить Блохов.

Молодёжь с любопытством, публика постарше потрясённо и с удивлением разглядывали открывшуюся перед ними словно бы вблизи и в то же время как бы на огромном расстоянии панораму огигантевшего компьютера. Эта картина до того захватила внимание, что никто не заметил бешено вращающегося колеса рулетки, на мгновение мелькнувшего в недрах похожей на оскаленную зубастую пасть клавиатуры. «Наверняка, этот дисплей и есть сцена, на которой будет разыгрываться драма Турнира», — негромко пробормотал Ирми, обращаясь к Ноаму и Максиму. Хели молча фотографировала на ницафон то, что представлялось ей интересным.

* * *

Дороны подошли вплотную к контролю и увидели перед собой мускулистого парня в форме цвета мокрого асфальта с зеленоватым отливом. Его руки свободно и расслабленно лежали на непривычно широкой и обильной кнопками клавиатуре стоящего перед ним компьютера. Надутая от важности физиономия не вязалась с расслабленной позой и вяло брошенными на клавиатуру руками. Впрочем, в тот же день, но гораздо позже, кое-кому из друзей и близких семьи Дорон довелось изведать силу этих рук. Бенци взглянул на экран, изумлённо уставился в него — и не удержался от громкого возгласа: «Да это же моя финансовая программа!» — «Что-что? — подозрительно обернулся к нему дубон и уткнул взор поверх бровей Бенци. — Первым делом… э-э-э… билет!.. Ого!.. — полупрезрительно поджав губы, процедил дубон. — Это что — фиолетовым дают бесплатные билеты на Турнир? За какие такие заслуги?» — «Это мой билет на всю семью… — Бенци повёл рукой в сторону окружавшей его молодёжи, — он не бесплатный, а с небольшой скидкой. Я до недавнего времени работал в «Лулиании», уволился считанные дни назад. Но билет успел получить!» — «Не угодно ли назвать причину, по которой вы покинули такое престижное место?» — «Это вообще-то не имеет отношения к проверке билетов!» — «Это ваше мнение, а мы думаем иначе… Важно, что думаем мы, а не вы…» — «Но это всегда было личным делом работника…» — сверкнув глазами, пояснил Бенци. — «Ладно… у нас есть свои способы выяснить это… — туманно и с угрожающей ноткой процедил дубон. — Тогда скажите мне, пожалуйста… Э-э-э… Ага! За что вам дали семейный билет на столь льготных условиях?» — «Я… э-э-э… Всем сотрудникам фирмы давали билеты или бесплатные, или со скидкой. Кроме того, я…» — Бенци хотел пояснить, что это он разработал финансовую программу, заглавный лист которой красовался на экране компьютера, но вовремя прикусил язык.

Этот диалог, который контролёр в черно-зелёной форме вёл нарочито медленно, делая длинные многозначительные паузы, остановил напирающую толпу, которая спустя короткое время начала проявлять признаки нетерпеливого, тревожного волнения. Заволновались не только Дороны, но и Неэманы. Но дубон не обращал на это никакого внимания, он вперил в Бенци ледяной взгляд серо-голубых глаз, потом перевёл его на билет, повторив это ленивое и медленное движение несколько раз.

Стоя за спиной Бенци и прислушиваясь к его разговору с дубоном, Ирми с Максимом неожиданно узнали в дубоне того самого Антона, приятеля Керен Ликуктус, который в тот злосчастный вечер в «Шоко-Мамтоко» фактически сдал Максима полиции. Оба друга обменялись тревожными взглядами.

Дубон-контролёр с показной скрупулёзностью изучал билет, который протянул ему Бенци, и, не глядя на него, цедил: «Не понимаю и понимать не хочу, о чём вы тут толкуете, — цедил дубон, прищурившись на глубокую темно-фиолетовую кипу Бенци. — Я доложу о вас командованию».

Бенци покраснел от гнева, но мистер Неэман слегка прикоснулся к его плечу, и Бенци промолчал, тем более народ сзади уже взволнованно гудел.

«Я занесу в компьютер ваши данные…» — дубон залихватским кликом мышки открыл на экране анкетную форму и провёл по желобку сбоку от клавиатуры магнитной карточкой. Бенци и его дети наблюдали, как стремительно заполнялась форма. Бенци снова пытался что-то сказать, но дубон демонстративно не обращал на него никакого внимания. Закончив и приняв выскочившую откуда-то снизу карточку, он пересчитал по головам всех, кто был с Бенци, протянул его Бенци и буркнул сквозь зубы, скривив тонкие губы: «Вот ваша карта регистрации в «Цедефошрии». Запомните её номер — и вы, и ваши многочисленные дети…» Тут его взгляд упал на Ширли: «А это кто? Тоже ваша? Почему не рыжая, как все?» — «А у нас в семье не только рыжие, но и чёрненькие», — запнулся Бенци. Дубон подозрительно и оценивающе поглядел на неё, потом снова уставился в компьютер, где всё ещё мерцала анкета Дорона, и сделал там какую-то пометку, снова обратившись к Бенци: «Так-так-так…

Какое у вас место?» — он снова внимательно и оценивающе посмотрел на него. Бенци пробурчал номер столика и поспешил пройти вперёд, увлекая за собой свою компанию.

Случайно оглянувшись напоследок на дубона и на экран компьютера, он на краткое мгновение увидел, как на экране мелькнула и тут же исчезла картинка бешено крутанувшего колеса рулетки. Только поздно ночью, почти под утро, обстоятельства заставили его вспомнить это унижение на контроле и задуматься о причинах такого пристального интереса незнакомого ему дубона к своей персоне.

Неэманы на удивление быстро и без проблем преодолели строгий контроль. Зато Максима, который шёл рука об руку с Хели, дубон-контролёр задержал, отделил от Хели и потребовал предъявить удостоверение личности. Он долго и нудно допрашивал его по каждому пункту анкеты, несколько раз с глумливой вежливостью и нарочито громко переспрашивал, действительно ли он, щуплый коротышка, жених этой высокой синеглазой девушки, да ещё и «американки»? Он явно хотел задержать Максима на контроле. Хели с мольбой оглядывалась по сторонам. Но тут в происходящее вмешался мистер Неэман: перейдя на английский язык, он внушительным тоном подтвердил всё сказанное Максимом и попросил прекратить тормозить прохождение контроля и унижать людей бессмысленными допросами.

За контролем Доронов и Неэманов нагнал Гидон с двумя старшими сыновьями-подростками, Цуриэлем и Ореном. Бенци тихим голосом сообщил Гидону поразившую его новость: в новой «Цедефошрии» задействовали его финансовую программу, разработанную, якобы, для заказчика-хуль. «Да, знаю, — кивнул Гиди, — но разработчиком её уже числится приспешник Пительмана, Зяма Ликуктус. О тебе же распустили слух, что ты запорол разработку, из-за чего её и передали другому, «грамотному специалисту»… Но не имеет смысла и не стоит ничего доказывать».

«Ведь я оставляю в каждой разработке, так сказать, свою метку, ты знаешь. Это такие маленькие бледные буковки, бет и далет, в уголке титульного листа, которым открывается программа. Они действительно бледнее, чем были при сдаче программы шефу и чуть-чуть другой оттенок — это значит, что есть изменения по сравнению с разработанным вариантом. Если бы они были значительными, эти буковки бы полностью исчезли». — «Я тебя понимаю: это обидно. Но плюнь ты на это, Бенци!

Главное-то не в этом! Ты, наверно, знаешь: закрытая часть проекта названа компи-казино.

Тебе, когда давали задание, конечно, сказали, что эта программа исключительно на экспорт — ведь в Арцене азартные игры запрещены!» — «Принцип этой программы таков: в память вводятся все данные клиента… — горячо заговорил Бенци, невольно повысив голос: — И в результате клиент попадает в финансовый капкан компании, продавшей ему абонемент. А уже без меня они и разовое посещение превратили в абонементный капкан. Вот это действительно «великое достижение» Тумбеля и его прихлебателей!» — «Не надо было спорить с дубоном, с мальчишкой».

— «Да не спорил я с ним! — воскликнул Бенци. — Ну, пошли по местам? Ты только своих старших взял? Где вы тут сидите? А… отлично — мы рядом…»

* * *

Сектор, где сидели Дороны и их друзья, на Центропульте был обозначен кодом «Юд-Гимель».

Как и во всей «Цедефошрии», тут имелся большой экран, только подвесили его выше, чем в других секторах, да ещё криво-косо. Время от времени он то подрагивал, то слегка поворачивался. Зрители сектора вскоре по достоинству оценили эту маленькую небрежность. А пока что никто на это внимания не обращал: висит и висит себе (лишь бы не упал от собственной тяжести!). Точно так же никого до поры до времени не волновал избыток прожекторов — словно половину их общего количества собрали в этом относительно небольшом секторе. До того, как зазвучал дробно-фанфарический пассаж силонофона, знаменующий открытие Турнира, прожектора проливали на зрителей ровный и мягкий свет. Естественно, никто не придал значения и гроздьям воронок из стекловидного материала, переливающегося всеми оттенками зыбучей трясины, развешанным по всей «Цедефошрии» на уровне верхушек самых высоких ветвей деревьев.

* * *

Близнецы Блох стояли в позе вольно посреди главного прохода, рассекающего «Цедефошрию» на две неравные части, и лениво отслеживали происходящее. Оба потягивали источающие сладковатый аромат сигареты и, как мячиками пинг-понга, перебрасывались короткими замечаниями по адресу шумно и возбуждённо гомонящей толпы, занимающей места. Понятно, что самые острые и ехидные реплики они отпускали в адрес тех, кто сейчас с весёлыми лицами занимал места в секторе Юд-Гимель, а главное — в адрес пересекающей его цепочки фиолетовых подростков, которые, держась за руки, пели одну из любимых мелодий на слова псалмов, совсем недавно ставшую у них популярной.

Галь ухмыльнулся, злобно и презрительно проследил за ними глазами: «Пойте, пойте, фиолетовые, пока позволяем… После Турнира мы все ваши песни запретим, как вредные и подстрекательские — с точки зрения, конечно же, текстов…» — «Но это же на слова псалмов!» — «Вот и запретим их, как не соответствующие новой культуре, за которую — вот увидишь! — проголосует подавляющее число сидящих здесь зрителей! Ты же знаком с анализом колокола статистических предпочтений!» Гай небрежно бросил: «Хочу верить, что орлы нашего Тимми уже настроили ктивтимоны соответствующим образом. Лично я просто бы отключил фиолетовую кнопку, и — нет проблемы! Мороки меньше, чем с ихними непонятными ста-тис-ти-ти-ти-скими колоколами…» Кто-то с удивлением посмотрел на него и, озадаченно нахмурившись, покачал головой: парень проболтался об одном из секретов фанфармационной кухни.

Сзади подошёл Тим и, обняв парня за плечи, прожурчал чуть ли не ему в ухо ласковым голосом, в котором, впрочем, отчётливо звучал металл: «Гай, детка, ну, что ты раньше времени народ будоражишь? Ты что, не понимаешь? — на каждом столе мы смонтировали стандартный… э-э-э… а стало быть — со всеми кнопками! Так мой… э-э-э… Только, пожалуйста, не называйте его ктивтимон, — понизил голос Тим до еле слышного шёпота, — у него есть вполне официальное и общепринятое, цивильное название — войтеромат! Он так устроен, что его не смонтируешь частично!» — «А почему?» — полюбопытствовал Галь. — «А потому что в конструкции и в дизайне главной панели прибора посредством новейших технических средств заложен принцип прав личности на свободу выбора, он же демократический принцип нашего Турнира.

Понял?» — «А-а-а…» — неопределённо протянул Гай и покраснел, а Тим погладил его по плечу и улыбнулся: «Так что не беспокойся и народ не будоражь! Каждый — ты понял? — каждый! — волен выбирать то, что соответствует его вкусу, культурным пристрастиям и уровню!» — «Вот именно — уровню!» — подчеркнул Галь, многозначительно поглядывая по сторонам. — «Это ведь первый в нашей истории Большой музыкальный Турнир! Сегодня каждому станет ясно, что народ предпочитает!

Пусть победит сильнейший! Видите?.. там наверху над прожекторами — Счётная комиссия Жюри. Её возглавляет триада — Миней Мезимотес, Дов Бар-Зеэвув и, конечно же, наша Офелия. На Центропульт поступят сигналы от войтероматов каждого столика. Когда поступят все сигналы — в течение промежутка времени, заданного Центропультом (он же — главный компьютер), — угишотрия начнёт обработку поступивших сигналов и результат выдаст на экран Высшего Жюри. Окончательные итоги подведёт Международный Силонокулл-Совет, или МСС».

«Вот, Тимми, как много ты знаешь!» — с восторгом воскликнул Галь, а Гай радостно закивал. После удачной операции в магазине Иммануэля и в период подготовки в Турниру Тим снова стал нежен и ласков со своими лапочками. Это грело и бодрило.

Тим приобнял близнецов и повёл их вдоль прохода, поглядывая то на одного, то на другого, кидая беглый взор на кого-нибудь из зрителей и важно вещая: «Сегодня возглавляет Жюри вице-президент МСС, посланник мистера Бизона Хэрпанса и светило археологии мистер Кулло Здоннерс. С ним всемирно известный музыковед-силоновед мистер Клим Мазикин. Ощущаете уровень? Офелия меня уже познакомила с ним — матёрый человечище! Так, как он, никто не разбирается в силонокулле, ну, разве что… его создатели! С ним сначала немного робеешь, а потом так просто и естественно себя чувствуешь! Он лично, своим авторитетом, подтвердил мне, что так называемое отсутствие традиционного музыкального слуха свидетельствует об истинной восприимчивости к силонокуллу».

Тим подвёл парней к столику, который занимали Блохи, и продолжал вещать, делая вид, что не замечает растерянно-неприязненных взглядов Рути и Моти: «Ну, а наш Миней, — его все знают! — будет официально представлять Турнир!» — «А где Кулло Здоннерс? Покажи нам его!» — подпрыгивали приходящие во всё большее возбуждение близнецы. — «Он в глубине ложи, вон тот, видите?» — и он указал на возвышающуюся над всеми, сидящими в ложе, идеально-круглую, как чугунный шар, голову, покрытую чем-то, типа чёрного ёжика, из-под которого зловеще посверкивали глаза. Но более всего бросались в глаза толстые, чуть не в пол-лица, губы. Тим заметил: «Обратите особое внимание на его губы, они у него весьма красноречивы! Он не из тех, кто выставляет себя на передний план, весьма и весьма скромен — не по высокому своему рангу светила на археологическом небосклоне». Тим помолчал и веско заключил: «Вот оно, наше Жюри, в объективности которого никто не сомневается!..

А вот иностранные корреспонденты — от концерна «Mushkhat-info» и сам синьор Мушхатти пожаловали! Вот какое значение придают в мире нашему Турниру!» Моти не выдержал и спросил сквозь зубы, глядя словно бы сквозь Тима: «А какое дело этому самому эм-ыс-ыс-у, или как-там-его, до нашего частного, очень местного и провинциального, по их просвещённому мнению, эранийского музыкального конкурса, или как-там-его?» — «Да ты что, Моти! Это очень важное, всемирного значения, мероприятие. От того, как, в общем и целом, настроены массы Арцены, какого культурного течения придерживаются, зависит очень многое в окружающем нас мире! И потом, заметь: мы уже далеко не глухая провинция, особенно наша Эрания.

Шалем… ну, где-то как-то… если судить по доминанте его населения. Но если судить по месту, занимаемому им в мировых приоритетах и притязаниях… Но не будем сейчас об этом… Эх, если бы ты смог взрастить в себе большую открытость… и поговорить с Ад-Малеком… Ад-Малек — это тебе не просто так! Он гений! А как его ценят во всём цивилизованном мире! Ты бы знал, в какие сферы он вхож!» — и Тим вскинул подбородок и высоко поднял палец. Тут Моти неожиданно задал вопрос, который мог бы показаться очень странным и неуместным: «А кто у вас нынче будет работать Ад-Малеком? Неужели он сам вынырнул из виртуала и вернулся к артистической деятельности, или всё-таки свой знаменитый плащ и чёрные очки на пол-морды передаст кому-то другому из родного клана?..» — «Я бы на твоём месте, Моти, воздержался! Я ничего не говорю, но и тебе лишнего тоже говорить не стоило бы…» — тихим, слишком ласковым голосом предостерёг его Тим. Моти, переглянувшись с испуганной Рути, отвернулся от Тима. Они уселись с Рути за столик и, сдвинув плечи, принялись изучать программу Турнира.

«Но вернёмся к нашим баранам. Этот Турнир призван продемонстрировать всему миру, что элитарии Арцены идут в ногу с цивилизованным человечеством по части отношения к современной культуре и искусству, к её всеобъемлющей космической и гуманистической направленности! Вот уж не думал я, что ты, Моти Блох, признанный интеллектуал, гений и умница, таких простых вещей не способен воспринять! Не ожидал, право же, не ожидал…» — сокрушённо качал головой Тим. Но сквозь слишком явное огорчение мерцали в его глазах высокомерные и насмешливые искорки.

«Нет… не могу поверить!.. Наверно, ты просто меня разыгрываешь!.. Как друг, тебе советую: не шути так больше. Я-то способен понять твои шутки, а кто другой услышит! А если ещё кое-что тут у вас увидит… Ой-ва-вой! Поверь мне — время таких шуток уходит навсегда!» — и Тим, посерьёзнев, снова многозначительно поднял палец. Рути подняла голову от программки, которую они с Моти читали, и осведомилась безразличным тоном, не глядя на Тима и обращаясь главным образом к мужу: «А что — нынче у нас Дов Бар-Зеэвув — великий художник? Тот самый, который изваял гениальный Фонтан, прыскающий на забитое навозом ослиное копыто?» — «Ты, Рути, всего лишь музыкант старой, до-струйной формации, тебе не стоило бы с таким апломбом судить об изобразительном искусстве вообще. Тем более — о прогрессивной, новейшей эстетике! Ваша дочь вообще, как мне доложили, непотребным дальтонизмом страдает. А кстати, где она?» — «Ширли?.. — не сразу нашёлся Моти, слегка побледнел, принялся нервно оглядываться, но быстро справился с собой и объяснил: — А… Она в туалет пошла, причесаться…» — «А-а-а… — неопределённо протянул Тим, тоже начав оглядываться по сторонам, — это мы проверим… Может, её не пустили в элитарный сектор из-за одежды? Далетарии нынче настроены по-боевому ко всему, что не вписывается в подобающую цветовую гамму…» — «Неужели? Новое достижение компенсирующей демократии — запрет на определённые оттенки?» — поднял брови Моти. — «Ну, дружище, ты уж скажешь!..

Никто никому ничего не запрещает! Поэтому не советую ехидничать…» — ласково проговорил Тим и наклонился к Рути, которая тут же отстранилась. Раздался голос Галя: «Предки, не заговаривайтесь! Мы говорим всем: малюйся любыми красками, какими хочешь! Хоть всего себя радугой распиши! Мы ж разве против?! Только к нам с чуждыми неподобающими цветами нечего соваться! Нечего нам навязывать унылый мракобесный фиолет!» Тим обернулся к начавшему впадать в ярость парню и, приобняв его за плечи, проговорил мягчайшим голоском, в котором за нежностью отчётливо звучали жёсткие металлические нотки: «Не кипятись, детка… Идите лучше к своим, я думаю, вам пора… Я скоро тоже подойду… — и повернулся снова к Рути, продолжая начатый разговор: — …А символы наши тебе не стоило бы задевать! Ты, как всегда, очень мила… И вот ведь — выбрала правильные тона своей одежды… Но даже моя симпатия к тебе лично не даёт тебе ни малейшего права на такой тон!» — веско и значительно произнёс он, всем своим тучным телом чуть не нависая над Рути и уставившись на неё многозначительно затуманенным взором. Рути ничего не ответила, упорно игнорируя пительмановский ласковый упрёк с намёком, тогда как Моти растерянно озирался по сторонам. Тим, постояв немного, счёл за лучшее ретироваться.

3. Брейк-контрапункт

Запрет на концертный шофар

В ночном полумраке, по одному ему известным тропкам чуть в стороне от весёлого буйства огней «Цедефошрии», Тим подобрался к Центропульту, расположенному за ложей Жюри. Он с трудом забрался вовнутрь маленького укрытого в густых зарослях шалаша, издали напоминавшего плотно и затейливо перевитый кокон, словно бы подвешенный изнутри четырёх толстых столбов, чем-то напоминающих слоновьи ноги.

При его грузной фигуре это выглядело почти подвигом.

Посреди крохотного помещеньица стоял маленький журнальный столик. На нём лежало нечто, очень похожее на красивый декоративный поднос, разрисованный разбросанными по всей плоскости выпуклыми разноцветными пятнами разных форм и размеров. Мало кто был осведомлён, что этот декоративный поднос — главный нерв Центропульта управления режимами Турнира. После основательных раскопок в груде старых патентов Тимми предложил для угишотрии использовать одну из хитро навороченых систем беспроводной связи. За основу была взята, после соответствующей обработки, уже упоминаемая идея Гидона Левина — виртуальные зеркала и линзы. Всем, кто готов был слушать, Тим туманно и многословно рассказывал про систему акустической связи, основанной, естественно, на новейших достижениях силонокулла. Непонятно, зато очень умно, а главное — красиво!..

Когда Коба Арпадофель попросил его растолковать, в чём суть его оригинальной системы связи, Тим, придав голосу солидности, туманно и многозначительно произнёс коронную фразу: «Вся сила в обертонах! А в особо сложных случаях — в унтертонах!.. — поднял он палец и выкатил глаза. — Не волнуйтесь, шеф, вы уже можете считать себя вписанным на первое место в авторской заявке. Вы и Миней…» — «А его-то зачем? Разве мало ему числиться во всех изобретениях Блоха на первом месте? И ва-аще… он теперь всего лишь советник… О-кей: нынче председатель счётной комиссии — и пусть будет доволен! А в патентах… Мы с тобой, и только мы! Понял-л-л?!» — «Тише-тише, адон Коба! Не фанфарируйте, ради Б-га! Не надо! В общем, я чего хотел сказать?.. Вы же знаете: мои фелио-эффекты, как и ваши фанфарисцирующие интонации, на обертонах держатся. У вас это природное, а в фелио я искусственно создал эффект вашего несравненного горлышка. Но есть одно важное отличие: ваше горлышко фанфарисцирует обертоны и унтертоны мощно и естественно, то есть имеет место естественный процесс многократного усиления, он же — квази-арифметическое сложение и возведение в степень. В фелио предусмотрена и обратная задача — гашение. Для этого я использую алгебраическое суммирование и логарифмирование, чтобы пригасить то, что нужно. И, конечно, закон окривевшего кольца. Принцип фелио, как я уже говорил, основан на хитрой системе виртуальных звуковых зеркал и линз — оригинальное творчество моего сектора!.. Но об этом — т-с-с!..» — «Вот сейчас и посмотрим… — прогудел Коба, он даже не пытался делать вид, что с интересом вслушивается в технические термины, которыми привычно сыпал Тим, и с трудом дождался конца его заумной речи. — Сегодня для тебя решающий день! Если, конечно, у твоего фелио всё выйдет, как задумано, наш Турнир это покажет. Давай, подключай своё фелио, куда следует… Но сначала я хочу посмотреть…» Тим огляделся по сторонам. Внутри кокона кипела бурная деятельность. Фанфаризаторы переговаривались тихим свистящим шёпотом, и Арпадофель, глядя на них, приглушил свои фанфарические интонации.

* * *

Снаружи, между слоновьими копытами кокона, вальяжно прогуливались не допущенные в Центропульт, святая святых угишотрии, близнецы Блох. Воспользовавшись тем, что родители не видят, они с наслаждением тянули необычные толстые и длинные сигары, источающие вьющийся тонкими спиральками вокруг их голов сладковатый, дурманящий дымок с причудливой гаммой запахов. Не то, чтобы они боялись гнева своего утратившего родительский авторитет отца, просто им сейчас не хотелось вступать в дискуссии ещё и на эту тему, не хотелось лишний раз качать права свободной личности делать всё, что они хотят, в любое время и в любом месте.

Прогуливаясь, братья подошли к месту, откуда открывался широкий обзор «Цедефошрии».

Галь заметил, что она чем-то напоминала гигантские пчелиные соты, при этом каждая ячейка походила на ракушку то ли мидии, то ли ещё какого-то моллюска. Гай, удивлённо вглядывающийся в эту сложную конструкцию, спросил слабым голосом: «А что, ячейки, или… как-их-там… ракушки… это что — зрительские сектора?» — «Угу… — кивнул Галь. — Между собой они не должны сообщаться. Зрители одного сектора могут в принципе смутно видеть происходящее в соседнем секторе, но не более того…

А уж слышать они и вовсе могут только то, что подаётся на громкоговорители их сектора!» — «А как это?..» — изумился Гай. — «Ну, посуди сам, братик! Люди пришли на Турнир, чтобы послушать и оценить представляемые различными коллективами концертные номера. Так зачем им отвлекаться на постороннее!.. Шумы, мнения… — чуть слышно прибавил он, так, чтобы брат не услышал. — И ва-аще… пусть они на этом празднике новой жизни побудут в родной среде: это на них подействует положительно, исключит ненужные трения, волнения. Поэтому переход из одного сектора в другой сделали… э-э-э… не то, чтобы совершенно невозможным, а просто затруднительным. Ты не знаешь, как долго приходится плутать в переплетениях извилистых аллей, и не всегда успешно, чтобы добраться до некоторых, определённых секторов…» — «Ох, не завидую я нашей сестрице! До своих дружбанов-антистримеров ей уже не добраться!» — «Ты так думаешь, брат? Она же заранее их нашла и с ними осталась… Предки этот момент прошляпили, да и мы с тобой тоже…» — «Так что же теперь?» — «А ничего! Дадим ей немного посидеть с ними, а потом… Я уже предвижу отличную потеху!.. То, что я тебе сейчас рассказал, ещё не предел изобретательности фанфаризаторов Тимми. Участникам Турнира (но не всем! — ха-ха-ха!) заранее сказали — не сидеть со своими друзьями и близкими, а сразу идти в артистическую и там ждать своего часа. Никаких репетиций, проигрышей, дышаний перед смертью! Труднее, чем из сектора в сектор, попасть из любого сектора на сцену!» — и Галь громко расхохотался.

«Но для фанфарматоров Центропульта таких проблем не существует, как и для дубонов! — важно прибавил Галь, смачно затянувшись и сплюнув. — И ещё!.. Если простые зрители не могут слышать ничего, кроме того, что происходит на сцене (вернее, того, что им даст услышать фанфарматор) мы, дубоны, снабжены специальными приборами… э-э-э… не помню, как называются… Вроде смесь фелиофона и цакцакона, настроено на голос владельца… В наблюдательной каморке Центропульта сидит фанфарматор, его функция называется… э-э-э… кешев — он контролирует происходящее в каждом секторе и нам даёт знать, если что. В экстренном случае он включает специальный маячок, и на прибор Кошеля поступает сигнал, а он уж нам даёт команду. И мы должны действовать согласно команде и инфе от кешева. Понял?» — «Понял… не маленький…» — «А в антракте мы с тобой сестрицу водворим в лоно семьи…»

* * *

Тим пригнулся поближе к Арпадофелю и вытащил свой карманный фелиофон: «Вот оно…» — «А-а-а… А я как раз и хотел тебе сказать, что его надо сделать в виде та-фона!» — «Мы с вами синхронно мыслим и действуем, шеф! — со сладкой улыбкой заявил Тим, склонившись ещё ниже к Куби-блинку. — Предыдущую модель я испытал в «Цлилей Рина»; тогда-то я и понял, что шофар — серьёзная угроза для фелио-эффекта. Но к сожалению, мне пока не удалось создать фелио-эффект, подавляющий звуки шофара».

— «Постой, постой! — взвился Куби-блинок, лицо которого начало наливаться яркорозовым, переходящим в густо-багровый. — Значит, надо было заранее, до Турнира, объявить о запрете шофара!..» — «В принципе Фели подготовила общественность к тому, что шофар — это вредный для здоровья источник звуковой агрессии и проникновения в подсознание слушателей. Из всего, о чём она говорила во всех статьях и передачах, можно сделать правильный вывод: шофар необходимо запретить. Офелия запросто сошлётся на целые потоки писем от встревоженных граждан, требующих запретить шофар». — «А такие письма и в самом деле шли потоками?» — осведомился Коби бесцветным голосом, словно его это мало интересовало, но левый его глаз почему-то сверкнул зелёным, после чего тут же изобразил стремительное мигание огней светофора. — «Ну, Офелии нетрудно это доказать!..» — Тим многозначительно выпятил подбородок. — «Понимаю твою мысль!» — с удовлетворением тихонько прогудел Арпадофель.

Тимми снова заговорил: «Мы тоже не зевали: подготовили дубонов, — Кошель Шибушич у них командир, предан мне, как пёс! — для охраны порядка, так сказать… А Дани… вам ли не знать, какую железобетонную базу под любое моё действие умеет подвести Кастахич!» — «Зна-аю! Как не знать!» — «Ну! — горделиво задрал подбородок Пительман. — Дубоны! Всё свои, надёжные люди… Натасканы на создание нужной атмосферы и в нужном направлении. И лапочка Офелия всегда на посту! Но на прямой запрет шофара, — Тим тяжело вздохнул, — Мезимотес почему-то не согласился, говорит: всему своё время, иначе это может вызвать в народе ненужный резонанс и брожение, да ещё не ко времени. А у нас всё-таки Турнир на весь мир! Это потом, после победы мы сможем игру на звуковом наркотике шофаре приравнять к уголовному преступлению. Миней опасается, что кое-кто может перепутать и принять за наши фанфары ихний шофар… или ещё какие-то дудки. Я-то в этом не секу, мне без разницы: у меня ж незамутнённое восприятие!.. А Миней эти нюансы чётко сечёт. И Офелия с ним согласна: нам не нужно, чтобы в ушах и в головах людей вместо наших фанфар звучал ихний фиолетовый шофар. Поэтому (ради исключения возможной путаницы) шофар необходимо вывести за грань закона! А заодно и те духовые, которые кто-то по наивности может спутать с нашими фанфарами… И ещё… Войтеромат — это не просто так приборчик! Войтеромат и угишотрия — близнецы-братья! Короче, увидите, услышите…» — «А вдруг твой фелио не сработает на этих упёртых?» — «Я же говорю: кое-что ещё мы предусмотрели… Пока секрет…» — загадочно ухмыльнулся Пительман. — «Секрет? От меня?!» — лицо Арпадофеля снова начало подозрительно наливаться свекольным румянцем. Тим сделал успокоительный жест: «Пусть это будет для вас приятным сюрпризом!» — «О-кей, Тимми, я в тебя верю!» — криво ухмыльнулся Арпадофель одними губами, недобро сверкнув левым глазом, налившимся гнойно-жёлтым сиянием. — «Мне пора на место: оно у меня между ложей Жюри и сценой. Пойдёмте. Я на всякий случай настроил фелиофон на режим дистанционного управления, ещё и светомаскировка!.. Не извольте волноваться…» — Тим сделал обеими руками успокоительный жест, и они осторожно выбрались во тьму. Арпадофелю удалось незаметно испариться, а Тим потрусил к ложе Жюри, где его ждала Офелия, а за нею величественным и ласковым абрисом маячил Миней Мезимотес.

* * *

Только в ложе Жюри Тим вздохнул с облегчением. Столы, составленные буквой П, ломились от всевозможных яств. Офелия, увидев Тимми, приветственно помахала рукой, показывая, что заняла ему место за столом. Тим представил себе, как он с его габаритами будет до неё добираться, демонстрируя членам высокого Жюри потешные кульбиты, развёл беспомощно руками и присел с краешка. Оказалось: напротив Офелии и рядом с Мезимотесом.

* * *

Миней Мезимотес с неподдельным вниманием выслушал вопрос репортёра от «Mushkhat-info»:

«Что означают все эти мудрёные названия: система угишотрия и голосователь войтеромат?» Увидев Пительмана, Мезимотес громко провозгласил: «А вот и главный изобретатель фирмы, мистер Тим Пительман! Ах, да: я ведь ещё не сказал, что мы в этом месяце переименовали нашу фирму: она более не «Лулиания», с этим игривым названием солидной фирмы покончено. Нынче мы Центр Фанфарологических исследований, а сокращённо… э-э-э… неважно… Правда, об этом мы ещё не успели оповестить не только эранийцев, но даже не все фирмачи в курсе. Считайте, что вы первые!» Все репортёры, как по команде, уставились на изобретателя, с трудом пытавшегося вылезти со своего места. Кое-у-кого гораздо больший интерес вызвала, появившись рядом с Тимом и сияя крупными изумрудами бесовских глаз, бесподобная Офелия. Тим, густо покраснев, принялся неуклюже раскланиваться во все стороны, не успевая пожимать протянутые к нему со всех концов заставленного бутылками и закусками стола руки неутомимых и энергичных тружеников «Mushkhat-info».

Среди них покровительственно и ласково улыбался ему сам синьор Мушхатти, что особо грело душу Тимми.

Мезимотес вещал с важным видом: «Итак… ВОЙТЕРОМАТ! Сначала хотели этот прибор в честь нашего Тимми назвать. Но он у нас такой скромный и застенчивый. И вот…

Прошу любить и жаловать: войтеромат и его создатель мистер Тим Пительман! С помощью этого хитроумного прибора мы ненавязчиво доводим… особенно до самых упорных и неподдающихся, — сквозь зубы и скороговоркой пробормотал Миней, после чего веско и громко произнёс: — основы свободного волеизъявления и самовыражения.

Ну, вы сами увидите! Только наберитесь терпения…» — и он хитро подмигнул уставившимся на него с неподдельным интересом репортёрам. Послышались восторженные возгласы: «Мы всегда знали, что эранийские фанфаризаторы способны на многое! — Они хи-и-итрые! — А хорошо бы внедрить войтеромат во всём мире — и как можно шире! Скольких проблем можно было бы избежать!» — «Мистер Мезимотес, вы не собираетесь запатентовать эту систему?» — «За это не волнуйтесь! Мы своё дело знаем!» — хитро улыбнулся Миней.

* * *

В центре стола сидел чугунноликий Кулло Здоннерс, рядом горой плоти возвышался знаменитый музыковед-силоновед Клим Мазикин. Они с важным видом потягивали из высоких бокалов то один, то другой благородный напиток, изящными движениями накалывали на серебрянные вилочки то одну, то другую изысканную закуску. Время от времени Клим нырял под стол со своим бокалом, возился там, потом поднимал голову, вытаскивал бокал, опрокидывал в себя и… к удивлению сидящих за столом, зачем-то нюхал мохнатый рукав своего пиджака. Труженики «Mushkhat-info» пошушукались и передали в различные агентства согласованную точку зрения, что это своеобразный и очень красивый обычай в заоблачных кругах музыкальной богемы, к которой был причислен мистер Клим Мазикин.

Напротив Здоннерса и Мазикина аристократически прикладывался к своему бокалу Ори Мусаки. Сбоку от него возвышались всемирно-известные звёздные виртуозы Ад-Малек и Куку Букбукини. Они были снова, как в незабываемые дни стремительного взлёта их звёздной карьеры, зачехлены в бездонные плащи, лица надёжно прикрывали их знаменитые очки на пол-лица. Обладатель чёрных очков потягивал нечто из затейливо вьющейся из-под стола тоненькой трубочки, и из заросших ноздрей вились струйки дымка. Другой тянул через соломинку какое-то питьё из стоящей перед ним огромной бутыли, и его глаза цвета ледяной сосульки за очень сильными очками с каждым глотком, казалось, всё больше светлели. Ори Мусаки-сан, объяснив сидящим за столом, что он назначен ведущим нынешнее эпохальное событие, покинул стол Жюри и направился за кулисы сцены. «Надо в последний раз проверить, всё ли на должном уровне?» — озабоченно и мягко проговорил он, широко улыбаясь нежной японской улыбкой. Виртуозы силонокулла продолжали наслаждаться богатейшей гаммой вкуса, которую представили на суд высокого Жюри искусные кулинары Эрании, их не менее искусные собратья из Аувен-Мирмии, родного селения Ад-Малека, и анонимные специалисты-гастрономы, приглашённые Куку Бакбукини.

Вокруг стола пёстрыми бабочками носились официанты. Создавалось впечатление, что сидящие за столом высокие гости общаются с ними исключительно с помощью жестов.

Получив заказ, выраженный красноречивым языком жестов, то один, то другой официант со скоростью ветра упархивал в неизвестном направлении, вскоре возвращался и изящным жестом ставил на стол заказ.

Кулло Здоннерс оглядывал ложу Жюри, важно улыбаясь уголками кривоватого рта с красноречиво толстыми губами; глаза его при этом сохраняли серьёзное, мрачноватое выражение. Тим, выпив бокал вина и проглотив какую-то закуску, раскланялся со всеми сидящими, сердечно улыбнулся Мезимотесу: «Я тут рядышком…» — и, поманив Офелию, растворился во мраке в направлении кокона. В кармане у Тимми нежно позванивал (наверно, от нетерпения) фелиофон, который он ласково поглаживал и бормотал: «Ты же не подведёшь меня, мой верный фелио, правда?»

* * *

По всей поверхности мерцающего экрана, где с лёгкой нервозной нежностью пульсировала гигантская пёстрая ракушка, а затем и по всей «Цедефошрии» заплясали озорно подмигивающие разноцветные блики. Скачущий ритм бешеной пляски ускорялся, синхронно увеличивалась яркость, и постепенно всю «Цедефошрию» от края до края захватила ярчайшая вакханалия света и цвета. Тут-то и оценили обитатели фиолетового сектора обилие прожекторов, бьющих в глаза синкопированным мерцанием. Неистовые пляски света и цвета неожиданно сопровождались почти полной тишиной. Все естественные звуки, которыми обыкновенно публика наполняет зрительское пространство, как будто бесследно падали в омут немоты. Посетившие в своё время ханукальный концерт в «Цлилей Рина», тут же вспомнили тогдашние жутковатые ощущения. Многие, и не только в Юд-Гимеле, от беззвучной бешеной пляски пёстрых огней ощутили усиливающееся скачками головокружение. И вдруг, словно бы рывком, всё прекратилось. Сцену равномерно залил яркий желтовато-зеленоватый свет прожекторов. По всем секторам ощутимо слышимым шелестом пронёсся облегчённый вздох.

На сцену важно выступил Ори Мусаки-сан. Он в приветственном жесте поднял обе руки и, улыбаясь традиционной японской улыбкой, воскликнул: «Приветствую и поздравляю наших гостей со всех концов нашей солнечной Арцены. Сию минуту в нашей любимой обновлённой «Цедефошрии» начнётся самый грандиозный концерт, какой когда-либо знала наша самая большая и знаменитая сцена-ракушка Арцены — Большой музыкальный Турнир! Перед вами выступят известные коллективы Арцены, от простеньких, но как бы со вкусом исполнителей клейзмерской и хасидской музыки до камерных инструментальных и симфонических оркестров, от рок-ансамблей и джазовых коллективов до горячо любимых вами виртуозов силонокулла!!!» — последние слова Ори Мусаки-сан произнёс громовым голосом (это фанфарматоры Центропульта ввели до максимума регулятор громкости). Далее он продолжал нормальным голосом, чуть подбавив сладости: «Вам же, высокочтимая публика, простым нажатием своей заветной кнопочки войтеромата предстоит определить, какому из направлений, стилей, течений современной, классической, традиционной или модерной музыки вы отдаёте предпочтение. Ваши голоса, поданные посредством лёгкого, но глубоко выстраданного каждым, нажатия кнопочки заветного цвета, поступят на Центропульт — для обработки в системе угишотрия. Это сложный процесс, — он украдкой посмотрел в бумажку, которую сжимал в кулачке, — включающий алгоритмо-фанфаризационное суммирование по закону окривевшего кольца. Уж вы простите мне, человеку возвышенных искусств, вопиющую техническую малограмотность!» По элитарным секторам «Цедефошрии» прокатился одобрительный смех. Тим напряжённо вслушивался в слова Ори Мусаки, в которых тот, судя по всему, ничего не понимал, и вопросительно поглядывал на Мезимотеса. Но тот давал понять, что ничего страшного в обнародовании фанфарической терминологии он не видит. Он знал, что высокочтимая публика почти не вникает в поток непонятных и мудрёных слов, ожидая начала Турнира, как такового.

«Результаты сложного… э-э-э… суммирования попадут на стол нашего Жюри, и его решение надолго определит генеральное музыкальное направление, струю подобающей цветовой гаммы, которой вы в массе своей отдадите предпочтение. Это значит, что направлению, которое вы назовёте приоритетным, будут выделяться из бюджета средства для дальнейшего развития и пропаганды в массах! Теперь вам должно быть ясно, насколько важен для нашей культуры голос каждого из вас! Голосуя, вы влияете!» — усиленным до громовых раскатов голосом завопил Ори Мусаки-сан.

* * *

В ложе Жюри поднялся со своего места адон Миней Мезимотес, бывший гендиректор фирмы «Лулиания», ныне первый советник Коби Арпадофеля, Главного Фанфаролога фирмы СТАФИ. Описав плавный полукруг, прожекторы отчётливо высветили внушительную при не очень высоком росте фигуру Мезимотеса, привлекая к нему всеобщее внимание. На экранах, установленных в каждом секторе, появилось чёткое изображение Мезимотеса, величественно нисходящего на сцену; лицо его излучало радостную и ласковую улыбку, которой он щедро одаривал всех присутствующих.

Камера внимательно следила за Минеем, возникшим на краю сцены (которой, как мы помним, служил дисплей огигантевшего компьютера). Тем временем изображение огромной ракушки начало распухать, и все увидели, что Миней уже стоит в центре радужного и манящего устья ракушки, медленно вращающегося за его спиной.

Постепенно вращение успокоилось, и Мезимотес снова широко улыбнулся. Лёгким и элегантным щелчком он сбил с рукава воображаемую пылинку и с царственным достоинством поклонился публике, заполнившей сектора «Цедефошрии», озаряемые светом прожекторов, ниспадающим каскадами бликов. И заговорил глубоким мягким, чуть вибрирующим баритоном, отчётливо слышимым в каждой точке: «У меня для уважаемой публики несколько важных сообщений. Во-первых, я хочу ещё раз напомнить уважаемой публике правила сегодняшнего голосования. Вам первым выпала честь голосовать с помощью автоматического индивидуального голосователя, называемого войтеромат. Этот прибор знаменует новый этап в автоматизации процесса голосования, одновременно демонстрируя более высокий уровень демократии и свободного волеизъявления. Войтеромат, детище специалистов фирмы, ныне называемой СТАФИ — наша гордость и слава! Он призван стать ярким символом свободы волеизъявления и самовыражения. Эранийцам, право же, есть, чем гордиться!

Запомните этот великий день, символизирующий начало новой, более демократичной, более достойной эры в Арцене! О том, как правильно пользоваться войтероматом, вам расскажут наши специалисты».

По всей «Цедефошрии», из сектора в сектор, прокатилась волна возгласов то ли бурного восторга, то ли несмелого выражения иронии и скепсиса, которую умелый фанфарматор Центропульта донёс до членов Высокого Жюри. Мезимотес предпочёл представить эту поднявшуюся волну шумовых флуктуаций выражением восторга и гордости. Поэтому он изобразил ласковую и одобрительную улыбку, выдержал паузу, наклеил на лицо серьёзное выражение и продолжил: «Во-вторых, в целях заботы о физическом и моральном здоровье граждан Эрании и Арцены, я считаю долгом чести и совести общественного деятеля, председателя Высокого Жюри и просто честного гражданина Арцены, сделать ещё одно заявление. В наше Высокое Жюри входят представители эранийской общественности, а также посланцы Международного Силонокулл-Совета, стало быть, все наши решения — это решение эранийской общественности, как таковой. В своём решении, которое я собираюсь огласить, мы опираемся на многочисленные письма эранийских граждан, они же глас народа!

Словом, Жюри приняло решение совершенно исключить на нашем Турнире композиции, исполняемые на шофаре, которые хотели бы представить в своих турнирных программах некоторые коллективы, заявленные на Турнир. Руководителям этих коллективов мы, от имени арценской общественности, заявляем: шофар на нашем Турнире звучать не будет ни под каким видом!» Мезимотес сделал паузу, наслаждаясь повисшей в «Цедефошрии» недоуменной тишиной (фанфарматор Центропульта постарался донести эту тишину до каждого зрителя и участника Турнира). От Минея не ускользнуло ни выражение тихого ликования молодёжи из секторов Далет и Алеф, ни выражение тихого поначалу протеста из фиолетового сектора. Понемногу справа начал нарастать возмущённый гул, который грел душу Минея. Но ему нужно было закончить своё выступление, поэтому он жестом попросил тишины. Возмущённый гул, исходящий из Юд-Гимеля понемногу начал спадать: скорей всего, там решили выслушать до конца доводы председателя жюри, каковы бы они ни были. Мезимотес тем же важным и спокойным тоном зачитал присутствующим вчерашнюю, предтурнирную, статью Офелии Тишкер в «Silonocool-News»: «Новейшие исследования известных деятелей современной медицины и психологии неоспоримо доказали: шофар, особенно его кустарно-модернизированный вариант группы «Хайханим», — это мощный звуковой наркотик и источник звуковой агрессии, влияющий на подсознание слушателей. Особо вредное влияние он оказывает на нервную систему духовно и психологически слабой молодёжи и подростков и даже на нервную систему взрослого человека. Это порождает психологические деформации личности, ведёт к потере человеком контроля над собой, немотивированной агрессии и тому подобное.

На данном этапе у нас накопилось достаточно результатов серьёзных и глубоких исследований, проведённых научно-исследовательской группой мистера Клима Мазикина».

Миней важно откашлялся, сбил ещё одну воображаемую пылинку с рукава и продолжал, поводя рукой в сторону, где возвышался маститый силоновед: «Вы, конечно, знакомы с мистером Климом Мазикиным, известным учёным, серьёзным и эрудированным музыковедом! (на экранах — крупным планом гора сытой плоти, увенчанная широким, щекастым улыбчивым ликом) Сначала мы думали существенно ограничить уровень громкости звучания шофара. Но потом пришли к выводу, что надёжней этот опасный звуковой наркотик полностью исключить и запретить».

Окончание речи Мезимотеса вызвало бешеный всплеск восторга далетариев. Из элитарных секторов поднялась волна восторженного воя и крика, искусно усиленная фанфарматором Центропульта и подкреплённая торжествующей синкопической пляской разноцветных слепящих огней многочисленных прожекторов. Мезимотес стоял на сцене, торжествующе и ласково улыбался, поворачиваясь в сторону восторженно вопящих и стихийно рэппующих далетариев, а затем кидая быстрые, зловеще-пронзительные взгляды в сторону Юд-Гимеля, переливающегося всеми оттенками фиолетового.

* * *

Бессильно-возмущённая реакция фиолетовых вызвала торжествующе-мстительное удовлетворение не столько у Мезимотеса, сколько у Тима с Офелией. Ехидно ухмыляясь, Офелия настроила цакцакон на волну кешева, следящего за фиолетовым сектором. Это дало ей возможность увидеть воочию первую волну возмущения подростков и молодых людей постарше и по свежим следам фиксировать почти каждое слово, сказанное по этому поводу. Подростки и молодые люди со всех концов фиолетового сектора гневно кричали: «Что за кишкуш!!! Они что, нас за дураков держат? — Не шофар, а силонофон — источник звуковой агрессии, он влезает в подсознание! — Это силонокулл вызывает всякие жуткие явления!.. — Покажите нам этих учёных музыковедов и зоологов! — Покажите нам вашего КЛИМА!» Ирми яростно прищурился в сторону экрана, где крупным планом сиял ухмыляющийся лик Мезимотеса: «Собственно, чего-то подобного мы опасались: не зря он в своей речи упомянул шофар. Заранее запрещать его они, конечно, не стали, зато перед самым началом Турнира, когда и протест не заявишь… Подлость!..» — «Ага, — угрюмо поддержал его Максим. — Хитро сработали, подонки! Мы этой возможности не учли, обрадовались, что наши группы утвердили на Турнир — и успокоились…» — и он махнул рукой. Хели наклонилась к нему, погладила его по руке и что-то прошептала. — «Но почему? Ведь любому нормальному человеку ясно, что писания Офелии — непроходимая глупость!» — недоумевал Ноам. — «Ты что, ещё не врубился, как они работают? Сколько они повторяли свой кишкуш? Да по тысяче раз изо дня в день! На толпу это действует сильнее доводов логики, чем нелепей, тем сильнее!

Да что с тобой, Ноам?!» — вскипел Ирми. — «Да ладно тебе… Но чем им шофар мешает?» — «А ты вспомни ханукальный концерт!..» — «Ну…» — «Вот-вот! Им нужна победа силонокулла любой ценой… Фелиофон не справился с шофаром, значит, надо шофар нейтрализовать! Что они и сделали — и именно сейчас!..» — «Я не думаю, что они его совсем запретили… — сбивчиво залепетал сбитый с толку Ноам. — Наверно, он имел в виду, что просто ограничат…» Ирми вспыхнул и хотел сказать что-то резкое, но мистер Неэман положил ему руку на плечо и что-то прошептал, Ирми махнул рукой и отвернулся. Ренана и Ширли молча и в растерянности смотрели на обоих друзей. Близнецы загадочно улыбнулись, переглянулись и… ничего не сказали.

К возмущённой фиолетовой молодёжи присоединились группы подростков из нескольких других секторов. Они топали ногами и свистели: «О-кей! Сегодня шофар, а что запретят завтра? Саксофон? Кларнет? Гитару? Банджо?» Мезимотес спокойно стоял под светом прожекторов и с загадочной улыбкой оглядывался по сторонам; он знал, что его спокойная уверенная улыбка уже растиражирована по всем секторальным экранам и должна оказать своё действие. Он старался не выпускать из виду экранов (скрытых там, где в обычных театрах находится суфлёрская будка), демонстрирующих реакцию зрителей на его выступление, ожидая, пока публика успокоится.

Тим, проследив за экранами напротив ложи Жюри, связался с Кошелем Шибушичем. Он тихо посоветовал ему не реагировать на возмущение юных фиолетовых: «Котинька, дай им выпустить пары… Я дам команду, когда и на кого направить остриё закона…» — «Есть!» — коротко рявкнул Кошель и махнул рукой уже начавшим подниматься со своих мест и принимающим бойцовскую стойку дубонам. Галь и Гай снова принялись за свои фирменные коктейли, щедро угощая сподвижников.

* * *

В этот момент экраны «Цедефошрии» показали крупным планом артистов группы «Хайханим» Гилада и Ронена. Окинув весёлым взором своё окружение, Ронен спокойно и веско заявил: «Мы не будем нарушать правила. Жаль, что тема шофара всплыла так неожиданно. Есть тут, правда, некоторые проблемы с демократией, но это… не наши проблемы! Наша программа держится не на одном шофаре, не так ли? — и он улыбнулся. Близнецы поняли, что эти слова обращены и к ним тоже. — Существующий в музыке принцип свободы самовыражения никто ещё не отменял…» В ответ на слова Ронена из Далета раздался оглушительный свист и крики: «Фиолетовый шаман про демократию заговорил, про свободу самовыражения?! Да что этот фанатик понимает в этом! — Пусть сначала научится в современной музыке разбираться! — Играть не умеет, только шаманствует! — Торговец звуковыми наркотиками! — Почему их вообще не запретили?!» Экзотически одетые и причёсанные девицы-далетарочки истерически визжали: «Не хотим, чтобы нас гипнотизировали ихние шофары! Не хоти-и-и-им!!!

Гони-и-и-ите их в шею!!! В ше-е-е-ю-ю-у-у!!!» Фанфарматор умело выводил на экраны то лицо Ронена крупным планом, стараясь особо выпятить его пейсы, заложенные за уши, и глубокую фиолетовую кипу, то гневные и испуганные юные лица девиц-далетарочек и развёрстые в благородном возмущении рты их приятелей-далетариев, взвившиеся сжатые кулаки, выделяя из реплик наиболее выразительные и выигрышные.

С особым смаком фанфарматор ставил на многократный повтор выкрикнутые гневным юношеским тенорком слова: «Нет — звуковой агрессии!» — «Нет — звуковому наркотику!» Офелия торжествующе и насмешливо улыбалась, поглядывая на истерический протест далетариев, возбуждённый, казалось бы, невинными словами бородатого артиста в глубокой вязаной фиолетовой кипе. Она мысленно продумывала, какими словами обыграет в репортаже эту выигрышную сцену.

Когда шум начал стихать, снова зазвучал усиленный до громовых раскатов голос Мезимотеса, который продолжил свой спич важным и деловитым тоном: «Итак, с шофаром мы выяснили. Теперь о главном. Момент начала голосования мы провозгласим сразу же по окончании Турнира торжественными звуками фанфар. Не волнуйтесь: наши фанфары вы ни с чем не спутаете! На каждом столике, закреплённом за соответствующей ячейкой общества, установлены войтероматы, они же индивидуальные, для каждой ячейки, автоматизированные голосователи. Подробнее о том, как ими пользоваться, расскажет создатель этой системы и этого прибора адон Тим Пительман». — Миней Мезимотес сделал элегантный жест рукой, приглашая Тима к микрофону.

* * *

Моти и Рути не успели придти в себя от неожиданного и странного заявления Мезимотеса по поводу шофара. Моти понял, что странная и непонятная возня вокруг шофара затеяна неспроста. Он вспомнил опусы Офелии Тишкер на эту тему и подумал, что шофар (и хорошо ещё, если только шофар!) после Турнира объявят вне закона. А уж что за этим последует, он додумывать не хотел. Тем более в этот момент на сцене возникла знакомая медвежья фигура того, кто столько лет пасся у него в доме. И вот этот человек, скрывающий за фальшивой застенчивостью переполняющее его самодовольство, со сладкой улыбкой пояснял всей Арцене, как надо пользоваться странным прибором с затейливым названием.

Тим, стараясь не очень высовываться из области полутени на яркие блики, поднёс поближе к тонким губам микрофон и начал вещать, слегка заикаясь: «Войтеромат — это очень просто! Вы видите на панели прибора ряд разноцветных кнопочек. Каждая из них обозначает один из заявленных на Турнир коллективов или ансамблей, обозначенных своим цветом. Каждому желательно до начала Турнира выяснить, какого цвета кнопочка обозначает предпочитаемый вами ансамбль. Для тех, кто не знает, или забыл, эта информация даётся в программе Турнира. Надеюсь, вы все приобрели программки. Посредством нажатия на выбранную цветную кнопочку ваш индивидуальный выбор передаётся на Центропульт, где происходит обработка данных. При нажатии кнопочки вы слышите лёгкий щелчок, кнопочка ярко освещается изнутри мигающим светом. Три мигающих вспышки кнопочки означают: сигнал поступил в систему. После того, как система получит сигналы от всех зарегистрированных ячеек в строгом соответствии с числом членов ячейки, — согласно приобретённым билетам! — будут произведены сложные математические операции подсчёта. Поступившая информация будет проанализирована по закону окривевшего кольца. Очень прошу вас не жать на кнопочку с чрезмерной силой: наш деликатный войтеромат тщательно отработан, многократно проверен и сбоев давать не должен! — эти слова Тима были усилены фанфарматором. — Хочу особо отметить: каждый нажимает на свою кнопочку только один раз! — и снова регулятор на пульте выведен на максимум. — Поняли? — только один раз!!! На само голосование, которое начнётся строго по сигналу, вам даётся полчаса. Поняли? — полчаса! Кто опоздал, тот вне игры. Система автоматически настроена на этот временной интервал!» Тим важно поднял палец, взором описав плавную кривую, как бы оказывая внимание каждому по отдельности и всем вместе.

«И ещё один важный момент: в лаборатории статистической фанфармации с достаточно большой точностью спрогнозировали предпочтения на основе анализа опросов, проведённых агентством «OFEL–INFO». В результате был построен статистический колокол предпочтений. Поэтому при обработке полученных данных неспецифическое выпадение малого, как правило, числа сигналов из упомянутого колокола предпочтений, не будет учитываться в итоговом суммировании…» — Тим тяжело наклонил голову, затем оглянулся на босса. Тот взял у него из рук микрофон, и Тим скрылся.

Над «Цедефошрией» снова поплыл звучный голос Минея Мезимотеса: «Для предотвращения потери своего голоса по причине выпадения из статистического колокола фанфарологических предпочтений советую занять места согласно купленных билетов, в своём секторе, — многозначительно и веско подчеркнул он. — Хочу ещё раз напомнить: никакие претензии на работу кнопок, — якобы, кнопка, западает, не нажимается, не фиксируется, не мигает нужным образом и своим цветом… и так далее, — приниматься не будут. Это может означать, что вы испортили ваш индивидуальный войтеромат. Вам останется всего лишь довольствоваться нажатием какой-нибудь другой кнопки, если вы не хотите, чтобы ваш голос пропал. Хочу напомнить: каждый общественно-сознательный гражданин знает, что такое — порча общественного имущества, тем более такого сложного и уникального, как войтеромат.

Надеюсь, с этим вопросом всё ясно?..» Свою речь Мезимотес завершил ласковой просьбой: «Мы знаем, что иные слишком темпераментные слушатели привыкли подпевать своим кумирам и даже сопровождать это различными телодвижениями. Поэтому я прошу воздержаться от такого несовременного выражения симпатий. Для этого у вас войтеромат! Не надо создавать помехи чистоте исполнительского мастерства — это сегодня в приличном обществе считается дурным тоном!» Тим не успел закончить свои разъяснения, а Рувик уже обернулся к старшему брату и сказал ему так, что это услышали все сидящие вокруг: «Ну, вот, Ноам, как я и говорил — комбиномат с фанфарическим колоколом! Не могу себе представить, чтобы твой оптимизм от этого не увял!» Шмулик ухмыльнулся и прошептал: «У них ко… ладно, папе не нравится, пусть будет… как-его-там, а у нас — «Типуль нимрац»!

Ничего особенного: — ансамбль: две… э-э-э… скажем так — свирели в сопровождении гитар и немножко флейты!» — с улыбкой пояснил он Неэманам-старшим.

Рувик слабо улыбнулся, встряхнул головой: «Братишка, ты прав! Не дадим этим… э-э-э… фанфаразматикам… — он с опаской оглянулся на отца, — выбить нас из колеи!» Ирми притянул к себе близнецов: «Дайте-ка ваши ницафоны… Мы с Максом и Гиди их проверим. На вашу четвёрку нужно как минимум два. Когда пойдёте туда, поплотнее скучкуйтесь. Макс вас проводит, усилит маячок на Гилада и Ронена. Да вы почувствуете!..» На их счастье, кешев, внимательно следящий за фиолетовым сектором, эту сценку не заметил. Или решил, что издевательское название, которое дали войтеромату фанатичные и нахальные подростки в фиолетовых кипах и с вызывающими пружинками темно-рыжих пейсов, совершенно ни к чему тиражировать на всю «Цедефошрию» — ещё превратится у несознательной молодёжи в хит!..

Первые сюрпризы Турнира

Внезапно погасли все огни, «Цедефошрия» погрузилась во мрак. Те, кого впервые занесло в это элитарное место, не поняли, что происходит, и испугались.

Раздались отчаянные женские вскрики. Но в ту же секунду всё пространство, заполненное начавшей возбуждаться публикой, затопили потоки слепящее яркого света.

Ирми, скрывая за торжественным тоном едкую иронию, громко произнёс, наклонившись к Максиму: «Вот и свет голосует — значит, влияет!..» Тут же его слова, произнесённые с лёгким характерным акцентом, раскатились по «Цедефошрии», отдаваясь гулким эхом по всем углам. Родители Ирми незаметно дёрнули его за рукав, он вздрогнул и оглянулся. Отец прижал палец к губам, а Хели неслышно прошептала: «Посмотрим, что дальше будет…» — настраивая ницафон на продолжительную видеозапись.

На ярко освещённой сцене появились длинные и худые Ад-Малек и Куку Бакбукини. На обоих одинаковые одеяния строгого покроя, без малейшего намёка на экзотическую таинственность — длинные пиджаки ритмически переливающейся гаммы всех болотных тонов, временами естественно переходящих в глубокий угольно-чёрный цвет. Куда только подевались бездонные плащи, в которые они кутались, сидя в ложе Жюри!..

На лицах — одинаковые большие круглые очки в толстой оправе, за которыми скрыты глаза: падающие на них по касательной (чтобы не ослепить) каскады яркого света отражали только блики, что усиливало впечатление торжественно сияющей улыбки.

Позади нервной рябью колыхались и вибрировали каскады драпировок всех оттенков и интенсивности цвета таинственной трясины — от безжизненно-бледного до ядовито-густого.

Безудержная игра света и цвета, блики и искры отвлекали внимание зрителей от происходящего на сцене, где почти невидимые за каскадом нервно-мигающих бликов рабочие сцены устанавливали меж драпировок неописуемо сложные сооружения, источник вдохновения виртуозов.

Наступил торжественный момент: звёздные виртуозы сели между вибрирующими драпировками за свои почти невидимые инструменты. Погас и тут же вспыхнул свет, и бешено заплясали слепящие огни. На сцену со всех сторон вползли клубы разноцветного дыма маняще-ядовитых оттенков, которые постепенно скрыли от глаз зрителей обоих виртуозов. Вкрадчивое нечто медленно обволакивало слушателя снаружи, как паутиной, и незаметно заползало вовнутрь. К концу первой композиции добрая половина зрителей ощутила духоту, чуть не нехватку воздуха. Время от времени во вкрадчивые тихие винтовые пассажи вторгался громыхающий раскатистый звук ботлофона, словно на шумной улице опрокинулся огромный грузовик с прицепом, с верхом груженный пустой стеклянной тарой. И снова — шепотки вкрадчиво ввинчивающихся в мозг звуков, то взбирающихся высоко-высоко вверх, то ниспадающих клокочущим водопадом до самого глубокого дна пропасти. Силонокулл царил безраздельно, и уже казалось — так было, есть и будет всегда. Виртуозы увлечённо соревновались, кто из них обрушит на публику самый мощный поток искусно диссонирующих пассажей. Можно ли было себе представить, что тихие звуки последней модели силонофона способны оглушать похлеще громыхающих во всю мощь пассажей ботлофона?!

Первый номер программы закончился, и «Цедефошрию» залил спокойный, ровный свет.

Многие облегчённо откинулись на своих стульях, спеша насладиться ласковым неброским светом и блаженной тишиной. Не тут-то было!.. Спустя считанные секунды грянул ботлофон, затем в его грохот вкрадчиво ввинтилась восходящая спираль силонофона. Синхронно с винтообразным завыванием зловеще завихрились багровые блики, а между ними в ускоряющемся темпе — тончайшие серо-зелёные дымные спиральки. Ширли едва успела раскрыть книжечку псалмов, которую ей давеча сунул в руки Рувик.

Постепенно винтящиеся пассажи силонофона сошли на нет, свет снова замигал, и на сцену выпрыгнул маэстро, воздел руки и провозгласил с нежнейшей улыбкой: «Кумир далетариев — Виви Гуффи!» Над «Цедефошрией» ураганом пронёсся восторженный вой: так обыкновенно встречали своего кумира верные поклонники. Когда вой молодёжного восторга достиг пика, в самый центр устья ракушки упругим мячиком выпрыгнул Виви Гуффи. На нём была традиционная полупрозрачная распашонка и такие же пляжные шортики. На этом турнирные сюрпризы Виви Гуффи закончились.

Его выступление никаких интересных новинок, коих так ждали экзальтированные поклонники, не содержало. Даже трюк с ванной под полюбившийся далетариям хит «В ароматной пышной пене…» он немножко «смазал»: выскочил из ванной весь с ног до головы облепленный густыми хлопьями пены, и струи воды направил куда-то вверх и назад, чем разочаровал своих юных поклонников. Ведь они с нетерпением ждали именно этого номера и надеялись на какой-то новый сногсшгибательный трюк!..

Зато умело срежиссированный фанфарматорами шквал аплодисментов, которыми его наградили далетарии, да ещё и сопровождаемый бешеным, аритмичным миганием прожекторов «Цедефошрии», можно смело назвать отдельным номером программы.

* * *

На сцене-ракушке перед драпировками установили стулья и пюпитры для камерного оркестра. Эти приготовления фанфарматор не счёл нужным вывести на секторальные экраны; и их созерцали только те, кому был доступен оригинал, но не его отражение, то есть, некоторые члены Жюри, бригада технического обеспечения Турнира, включая таинственных кешевов, и дубоны.

Грохот и завывание как бы несущегося издалека, но от этого не менее пронзительного на самых высоких тонах звука резко оборвались, утих и вихрь жутковатых световых пятен и тончайших дымных спиралек. Вышли музыканты, облачённые в традиционные, одинакового покроя сверкающе-чёрные фраки, и расселись по местам. «Цедефошрия» затихла в ожидании.

Но как только скрипачи приложили инструменты к подбородкам, свет во всех секторах постепенно начал тускнеть, что у части публики вызвало почти мистический страх. Почти одновременно что-то непонятное начало происходить и с самим звуком. Казалось, в воздухе, в такт драпировкам, колышется и растекается знакомая, разве что ставшая чуть прозрачнее, тишина, словно бы стремясь, подобно губке, впитать в себя пространство. Она, конечно, не могла совершенно поглотить исполняемые музыкантами прекрасные мелодии, творение композиторов Золотого века, но звуки весьма ощутимо тускнели. В большинстве секторов с большим трудом можно было разобрать, что и как играет известный на всю Арцену, любимый и почитаемый многими серьёзными любителями музыки оркестр.

Вдруг кто-то спроектировал искажённую звуковую картину в реальное пространство сцены-ракушки, где играл оркестр. На всех экранах тут же отразилось: музыканты, до этого момента игравшие с огоньком, явно занервничали и начали сбиваться с ритма и мелодии. Фон странной помехи постепенно сошёл на нет, и программу камерный оркестр доиграл в привычной звуковой атмосфере. Но это уже вряд ли могло спасти положение. Тим, из-за спины дежурного фанфарматора, удовлетворённо сунул в карман фелиофон, затем осторожно выбрался из кокона.

Доиграв, музыканты встали, сунули свои инструменты подмышки и, понурив головы, ушли со сцены. Судя по реакции недоумевающих зрителей, мало кто захочет нажать ярко-бирюзовую кнопку, цветовой символ прославленного оркестра. Руководитель оркестра хотел подняться в ложу Жюри, чтобы выяснить, откуда взялась странная помеха. Но путь ему преградили два широкоплечих дубона, сказав, что не велено пускать никого из посторонних, что все претензии будут приниматься только после окончательного определения результатов. Оркестранты так и застыли позади своего руководителя с тупо открытыми ртами…

* * *

Во время выступления рок-мюзикла, который очень любила Рути Блох, звуковые помехи проявились несколько слабее, зато в течение всего концертного номера освещающие сцену прожектора непрерывно мигали в нервически-бешеном ритме. Эти непредвиденные световые эффекты произвели тягостное впечатление на зрителей, но более всего — на артистов. Они начали сбиваться и вскоре постарались незаметно и плавно свернуть представление, по одному скрывшись за складками ехидно колыхавшихся драпировок, неожиданно сложившихся в криво ухмыляющуюся рожу.

Прожектора не прекращали своё нервическое миганье (вызвав у некоторых зрителей ассоциации с мимикой и жестами припадочного). Неожиданно на «Цедефошрию» обрушилось оглушительное громыхание ботлофона. Как вскоре выяснилось, это Куку Бакбукини одним взмахом тяжёлой дубины, с недавних пор заменившей ему его обычный стек, расколотил половину своего старательно смонтированного в честь Турнира инструмента. С минуту он сидел, не понимая, что произошло, потрясённым взором созерцая покрывшие пол плотным слоем осколки столь тщательно собранных и установленных на нужных местах бутылок от вин и коньяков дорогих сортов. Как всегда, по случаю сильного недоумения, вытащил из кармана только что початую бутылку крепкого ликёра и присосался к ней с важным видом.

Со стороны ложи Жюри раздались возбуждённые голоса. Оказалось, туда непонятно, как, прорвался руководитель популярной в Арцене рок-группы, подскочил почему-то к Кулло Здоннерсу и выкрикнул на отличном английском: «Что у вас творится? Что случилось во время выступлений рок-мюзикла и камерного оркестра? Может, аппаратуру настраивали непрофессионалы? — если вообще можно говорить о настройке!

Такого от лучшей сцены Эрании, да ещё и на Турнире, мы не ожидали. Мы требуем немедленно остановить выступления для проверки технического обеспечения! В противном случае наша группа отказывается от участия в Турнире! Наши артисты — люди тонкой душевной организации, выступать в такой обстановке мы не согласны!» Мистер Кулло Здоннерс тут же резко встал, и все экраны показали его искажённое плохо скрываемым презрением лицо. Хищно шевеля губами, он гневно прорычал: «Рок-группе, её исполнителям и руководителям, за беспрецедентно наглое поведение и демонстративно-пренебрежительное отношение к Большому музыкальному Турниру, за демонстративный отказ от участия в мероприятии я рекомендую засчитать поражение.

Со своей стороны я приложу все силы, чтобы отныне эта группа навсегда была лишена права выступать на престижных мировых сценах». Его мощно усиленный голос фанфарически громыхал на всю «Цедефошрию». Мезимотес, появившись на экранах на фоне Кулло Здоннерса, пояснил недоумевающей публике: «Надо думать, и в Арцене этой группе больше не будут предоставляться сценические площадки! Мы не можем поощрять безобразно наглое и демонстративное игнорирование столь серьёзного и общественно-значимого мероприятия, каковым является Большой музыкальный Турнир!» С тыла сцены-ракушки, где на травке расположились дубоны, раздался многоголосый вопль, раскатившийся по «Цедефошрии»: «Правильно! Так их!» Громче всех, казалось Моти и Рути, звучали голоса их сыновей. Рути сидела, сжав руки и опустив голову, её лицо покрывали красные пятна. После таких суровых мер по отношению к популярной и любимой меломанами Арцены рок-группе, которая никакого отношения не имела к клейзмерской и хасидской музыке, более никому не захотелось выражать свой протест и даже публичное удивление по поводу загадочных явлений на Турнире.

Концерт продолжался. По очереди выступали джаз, парочка менее популярных рок-ансамблей, вокальный дуэт. Странные неполадки продолжали возникать в самые непредсказуемые моменты, хотя и в более мягкой, не такой пугающей форме.

Большинство зрителей, в основном из тех, кто впервые пришёл в «Цедефошрию», не понимали, почему выступления традиционных ансамблей (и без того непонятным образом смазанные как бы неумелой звуко- и светорежиссурой) в обязательном порядке перемежались вкрадчивыми, заползающими в уши силонокулл-паузами, когда никаких сбоев не было. Но об этом предпочитали говорить шёпотом.

* * *

Маэстро Ори Мусаки-сан объявил: «Антракт!» Погасли экраны, прожектора умерили своё яростное свечение, и зрители набросились на предлагаемые в «Цедефошрии» закуски. К радости фиолетовой молодёжи, в меню их секторального буфета оказались лёгкие напитки и сладости. Молодые Дороны и Неэманы налегли на коктейли от эранийского «Шоко-Мамтоко».

Внезапно у Хели зазвонил та-фон. Она приложила к уху трубочку, и сразу же с её лица схлынуло безмятежное выражение, она посерьёзнела, отрывисто отвечая по-английски:

«Yes, yes… I see… Надо, чтобы как можно больше людей об этом узнало… Well…

Нет… Что делать, вы знаете!.. Buy!» — и Хели закрыла та-фон. Ирми и Максим подняли головы и с напряжённым интересом наблюдали за меняющимся выражением её лица — от безмятежного, слегка ироничного интереса к хмурой озабоченности. Когда она закрыла та-фон, Максим тут же спросил, ласково положив ладонь на её руку: «Что случилось, Хели?» Хели нахмурилась, помолчала, потом, понизив голос, рассказала о том, что ей только что сообщили.

В ложе городских властей во время исполнения первого номера турнирной программы у кого-то из высокопоставленных чиновников случился приступ: резко подскочило давление и началась рвота. Чиновники ирии и охрана пытались по та-фону вызвать амбуланс. Но оказалось, что силонокулл надёжно глушит обычные та-фоны. Когда во время очередной паузы всё же удалось пробиться, в службе Скорой помощи даже не дослушав, категорически ответили, что поступил приказ от самого адона Рошкатанкера: во время Турнира в «Цедефошрию» машины не посылать; после окончания Турнира — пожалуйста. Кто-то из дежурных на станции Скорой помощи пробился к аппарату и тихой скороговоркой посоветовал «не торопиться в больницу по этому поводу…» Чиновники не отставали, пытаясь уверить диспетчера, что приступ случился у очень высокопоставленного лица. Их не слушали, ответив, что таков приказ рош-ирия Эрании, и отсоединились.

«А почему этому лицу плохо стало?» — настойчиво допытывался Бенци. — «Приступ случился во время исполнения предпоследней, самой новой, композиции силонокулла!

Ведь силонокулл-синдромам подвержены не только фиолетовые фанатики, но и элитарии — и ничуть не меньше… Симптомы, разумеется, идентичны, — мрачно пояснила Хели. — Я уже вам говорила, что исследованию этой реакции на силонокулл медики-фанфаризаторы придают огромное значение, боюсь, гораздо более серьёзное, чем лечению обычных болезней. Соответственно, и финансирование… — с горечью прибавила она. — Словом, тот, на другом конце связи, дал понять, что у них есть негласный приказ класть таких в особое отделение и тщательно обследовать…» — «Да ты что? Шутишь?» — ошеломлённо спросил Гидон. — «Мне не до шуток», — угрюмо пробормотала девушка. — «Видишь, Гиди, наши хитрости хоть немножко, но помогают.

Как я понял, несколько ницафонов сработали почти на весь сектор, — слабо и с горечью усмехнулся Ирми. — Хотя Хели и ругает меня, что занимаюсь, чёрт знает, каким знахарством. А дело-то серьёзное. Правда, сестрёнка?» — та, нахмурившись, нехотя кивнула. — «Вы серьёзно? Амбуланс на самом деле отказался приехать сюда из-за Турнира, или это чьи-то шуточки?» — поражённо твердил Ноам. «Шуточки…

Если бы!..» — с горечью произнёс Ирми. Рассказ Хели тут же пошёл гулять по сектору.

Бенци с опаской оглянулся вокруг и обратился к стоящим вокруг него сыновьям и друзьям, его голос неожиданно раскатился по всему зрительскому пространству «Цедефошрии»:

«Давайте-ка прочтём Арвит!» Все мужчины сектора Юд-Гимель встали, повернулись в сторону Шалема и начали молитву. Молящиеся произнесли первые фразы «ШМА», которые (стараниями фанфарматоров Центропульта) прогремели на всю «Цедефошрию». Древние, вечные слова, произносимые громким хором нескольких сотен религиозных мужчин, беспрепятственно неслись под ночным небом Эрании. Это вызвало реакцию, которой никто не мог предвидеть, а фанфарматоры, конечно же, не желали.

Погружённые в молитву, фиолетовые не замечали, как фанфарматоры их изобразили на экране. И, конечно же, не могли видеть, что в момент демонстрации молитвы на экранах «Цедефошрии», к ним попытались присоединиться несколько десятков мужчин из других секторов. Одёрнутые перепуганными жёнами и сконфуженными детьми-подростками, они послушно сели на место, но принялись украдкой шептать про себя. Но в какой-то момент и они встали и, не покидая своих мест, обернулись в сторону Шалема, только время от времени кидали робкие взгляды в сторону сектора Юд-Гимель, словно бы ища оттуда одобрения и поддержки.

* * *

В ложе Жюри гости из-за рубежа, увидев показанную на их экране молитву фиолетовых, понимающе переглянулись, с интересом поглядывая в сторону молящихся.

Клим Мазикин что-то прошептал Кулло Здоннерсу. Тим по-своему понял улыбки важных гостей. Он густо покраснел и с некоторым трепетом взглянул на незаметно устроившегося сбоку Кобу Арпадофеля: лицо того наливалось жарким румянцем. Тим понял это, как сигнал к действию, и сделал рукой лёгкий знак Офелии. Та встала, сжав в руках свой репортёрский та-фон со встроенной системой цакцакон. Она уже готова была ринуться в бой против наглой демонстрации фиолетового безобразия. Да ещё и на глазах у зарубежных представителей прессы и МСС!.. Какой позор для интеллектуалитета Арцены! Как они смеют позорить прогрессивную общественность Эрании! Но Миней Мезимотес величественно оглядел всех сидящих в ложе Жюри и, подмигнув, сделал успокоительный жест обеими руками. После этого он подозвал к себе Тима с Офелией, за ними следом, мягко, по-кошачьи ступая, подошёл Арпадофель, лицо которого всё ещё продолжало переливаться всеми оттенками перепревшей свёклы.

Миней Мезимотес тихо и веско произнёс: «Не надо никаких демонстраций протеста.

Дайте нам завершить наш Турнир, как задумано. Мы к нему отлично подготовились, сами видите: всё идёт по плану. Поэтому пусть себе молятся. Видите, сейчас у них молчаливая часть их молитвы. А ты, Тимми, — понизил он голос до едва слышного шёпота: — лучше ещё раз проверь фелио — и на Центропульте, и у себя в кармане.

Сейчас это нам особенно пригодится. В первом отделении, надо сказать, ты малость перестарался с классиками и джазистами. Ну, тов! Лучше перебдеть, чем недобдеть…» За молитвой фиолетовых внимательно наблюдали дубоны. Галь склонился к брату и прошептал: «Пора!»

* * *

Молитва подходила к концу.

Ширли читала псалмы, то и дело украдкой поглядывая на молящихся мужчин, столпившихся в относительно свободном уголке сектора. Все четверо Доронов расположились неподалёку от их столика, почти в поле её зрения. Она украдкой поглядывала на Ноама, опускала глаза, углубившись в псалмы, затем переводила взгляд на близнецов. Под конец уставилась на Ноама, на его отрешённое, углублённое в себя лицо. В какой-то момент ей показалось, что все три брата очень похожи друг на друга и чем-то неуловимым на деда, рава Давида. Она снова склонилась над книжечкой псалмов, прочла несколько страничек и подняла голову.

Именно в этот момент она увидела: у крайних столиков возникли её братья. Они окинули холодным взглядом стальных глаз сектор и, как бы случайно свернули в тот угол, где мужчины завершали молитву, бесцеремонно отталкивали молящихся, оказавшихся на их пути, со свирепым и решительным выражением лица рыскали глазами во все стороны. Она поняла, что братья ищут её, побледнела, беспомощно глянула на Ренану, перевела глаза на близнецов Дорон, на Ноама, на Неэманов.

Ноам, окончив молитву, поднял голову — и сразу увидел пробирающихся напролом через заканчивающих молитву мужчин близнецов Блох. Это его обеспокоило. Он было бросился к Ширли, но Бенци его опередил, подошёл к ней и шепнул: «Ширли, не спорь… Если они хотят тебя отвести к родителям, иди с ними и не сопротивляйся.

Ни тебе, ни нам не надо сейчас сцен. Так будет лучше, поверь мне. А завтра вернёшься в ульпену… Беседер?..» — «А как голосовать — ты знаешь. И читай псалмы, читай — и всё будет беседер!» — услышала она шёпот Рувика, оглянулась в сторону Ноама, он грустно улыбнулся ей, как бы говоря: «Послушай нашего папу…

До завтра, девочка моя!» Ей казалось, что она слышит его голос, говорящий именно эти слова…

Братья увидели её и широкими шагами направились к ней, оттолкнув попавшегося на пути мистера Неэмана. В этот момент раздался оглушительный звук электронных фанфар, чтобы лишний раз напомнить всем, где они находятся, и какое эпохальное событие происходит. Те, кто ещё не окончил молиться, застыли, продолжая шептать молитву. Гнетущая растерянность охватила весь фиолетовый сектор, где люди ещё не закончили молитву. Когда к Ширли вплотную приблизился Гай и крепко взял её за плечо, ей показалось, что из неё насильно вытащили вскипающую капельку радости, оставив в душе зияющую пустоту. Она оглянулась на Доронов, кивнула и молча пошла через толпу, словно бы состоящую из множества любопытных глаз, влекомая крепкой рукой брата, сжавшей её плечо. Ей показалось, что среди этих глаз она видит две пары торжествующе-ехидных, принадлежащих сестрицам Ликуктус. Так она прошествовала до самого сектора Далет и была усажена между родителями, которым было настоятельно присоветовано «эту упрямую дуру от себя не отпускать».

* * *

Близнецы Дорон поглядели на отца и брата. Бенци поймал их взгляд и ласково кивнул, Ноам незаметно пожал обоим по очереди руки и прошептал: «Будьте осторожны, братишки… Успеха!» Шмулик и Рувик посмотрели по очереди на сестру, брата и их друзей, потом задержали взоры на лице отца, подошли к нему, смущённо коснулись его руки. «Ну, дорогие мои, всё будет хорошо…» — Бенци положил им обоим руки на плечи и внезапно, повинуясь резкому порыву, прижал мальчишек к себе.

У Рувика перед глазами всё ещё стояло лицо и молящий, беззащитный взгляд уходящей Ширли. Но он тут же слегка тряхнул головой: «Не об этом надо сейчас думать! Нельзя расслабляться!» — и снова уставился на отца: «Папа…» — только и смог выдохнуть он. — «Идите, удачи вам…» — ласково подтолкнул их Бенци.

Мальчишки улыбнулись, помахали рукой и, попеременно оглядываясь на отца, брата и сестру, направились на выход из сектора. По пути к ним присоединились два мальчика поменьше в таких же бледно-фиолетовых жилетках в клеточку с цицит по краям. Это были Цвика и Нахуми Магидовичи. Всех четверо сжимали подмышками пухлые футляры затейливой формы, которые им по ночам шили Ренана и Ширли. Следом за четвёркой подростков направился Максим, нахлобучив по самые брови свой знаменитый темно-оранжевый картуз. Хели вдогонку прошептала: «Будь осторожен, милый… Успеха вам!» Мистер Неэман тем временем завёл с Бенци и Гидоном разговор на технические темы.

* * *

Ребята не помнили, как добрались до крохотной лужайки за сценой, где прямо на земле сидели уже выступившие в первом отделении артисты. «Звёздных виртуозов» и Виви Гуффи среди них не было. В памяти осталось бесконечное множество крутых поворотов и резких подъёмов-спусков на узеньких козьих тропках, густо усеянных камнями, ямами и кочками, в почти кромешной тьме, которую с трудом прорезал крохотный лучик от та-фона, который Максим предусмотрительно направлял им под ноги. Он шёл впереди и указывал им дорогу. Когда ребята почти пришли на место, Максим сунул близнецам в руки по прибору и прошептал: «Мы с Гиди их настроили.

Если что, сориентируетесь! Только включите такринатор. Больше ничего не потребуется… я надеюсь… Вы понимаете? Ну, а вообще-то… я верю в вас и ваш угав…» Максим молча указал на стоящих снизу у крутой лесенки Гилада и Ронена, улыбнулся и… словно испарился.

* * *

Сразу же после антракта, когда зрители расселись по местам, на сцену, чеканя шаг, строем вышла четвёрка одинаковых высоких и плотных фигур в одинаковых же форменных курточках. Их пухлые шеи были охвачены, как забором, высокими стоячими воротничками. Ярким бордово-розовым пятном на груди сияли одинаковые галстуки, аккуратно завязанные широким узлом. Лица всей четвёрки были до такой степени невыразительны, что это придавало им некое своеобразие. Бросалось в глаза отчётливое сходство всех четырёх физиономий с покорными бараньими мордами. Но ещё интересней был их коллективный инструмент, который они несли под мышками: это была знаменитая гигантская гребёнка — одна на всех!

Маэстро громко объявил: «Квартет одной гребёнки «Петек Лаван»!" Прожекторы чуть-чуть пригасили свой ослепительный свет и искусно направили плавно расширяющиеся световые конусы по касательной к сцене. Рувик только успел прошептать Шмулику: «Смотри! — и вправду квартет одной гребёнки! А мы-то думали — кишкуш!» Моти и Рути подались чуть вперёд, с любопытством уставившись на сцену. Моти пробормотал: «Название уж больно интересное: квартет одной гребёнки! Зачем ещё «Петек Лаван»? Какие забавные галстучки!» — «Ага, чем-то на ошейники смахивают!.. Или удавки… Бараньи морды, пожалуй, не менее эффектны, чем одна гребёнка!..» — с мрачной иронией пробормотала Ширли, сделав ударение на последних словах.

Эранийцы припомнили выступление загадочного квартета одной гребёнки в околозаборных видеоклипах, о чём и поведали тихой скороговоркой своим гостям.

Это возбудило у гостей интерес к оригинальному коллективу, а главное — к такой блестящей творческой идее. Любопытно, как бараноликие справятся с исполнением композиций на таком своеобразном инструменте, куда интересней, чем — что они собой представляют в музыкальном отношении.

Конечно же, никаких странных эффектов во время выступлений этого своеобразного квартета не было — наверно, потому, что квартет одной гребёнки в них и не нуждался. Сцену освещали ровные, немного приглушенные, светло-серые с редкими розоватыми зарницами, конусы света. Все четверо чётко, по-военному, на одном дыхании, исправно и добротно, почти без фальшивых нот, дудели — каждый на своём месте, — в виртуальные просветы меж зубьями гигантской гребёнки, извлекая звуки, свойственные губной гармонике. Эти звуки складывались в мелодии, оотдалённо напоминающие старые, хорошо известные детские песенки. Строжайший унисон, которому неукоснительно следовали участники квартета, не позволяя себе никаких, даже на четверть тона, отклонений, демонстрировал важную характерную особенность новейшей струи подобающей цветовой гаммы. Это требовало от исполнителей виртуозного владения техникой игры, а главное — исполнительской дисциплины. Ну, да квартет «Петек Лаван» издавна славился дисциплиной!

Может быть, такое добротное, бесцветное исполнение наскучило бы с самых первых нот, если бы загадочный инструмент не был сконструирован в форме одной гребёнки — вместо банальных четырёх. Эранийцы за время существования Забора успели привыкнуть, что в аранжировке квартета «Петек Лаван» самые весёлые и любимые детворой мелодии поначалу напоминают колыбельную, затем — редкостную помесь колыбельной с похоронным маршем, а под конец — исключительно похоронный марш.

Люди надеялись, что квартет выдаст нечто оригинальное, более, по их мнению, достойное Большого Турнира. Мало кто полагал, что и на Турнире квартет выдаст свои старые фокусы.

Четвёрка «Типуль Нимрац» с интересом наблюдала за «Петеками». Шмулик прошептал близнецу: «А ведь на обычных гребёнках (не на этом монстре, разумеется!) и вправду можно было бы отлично сыграть! Дали бы нам с тобой, мы бы им показали!..

И всем этим далетариям!» — «Это никакая не гребёнка! Они обычные губные гармоники запрятали внутри этой конструкции, сработанной под якобы одну гребёнку.

Помнишь, Макс как-то рассказывал, как они в детстве резвились? А тут явно не то!» — качнул головой Рувик. — «Ну, ещё бы! Я уверен, что все это поняли. Может, они и начинали с обычных гребёнок, но потом почему-то решили, что надёжнее губные гармоники. А уж они-то меня нисколько не вдохновляют… — вздохнул Шмулик. — У нас есть наши инструменты, нам достаточно!» Угас последний звук, извлечённый в унисон на границе нижнего регистра сразу всеми четырьмя «Петеками». Все четверо, как по команде, с одинаковым отсутствием выражения на лицах, одинаково чёткими и синхронными движениями лихо перекинули руки через гребёнку, запихнув её под мышки. Затем дружно щёлкнули каблуками, набычились, снова щёлкнули каблуками и дружно повернулись, и, по-военному чеканя шаг, вышли со сцены. Из секторов элитариев раздались неожиданно громкие аплодисменты. И снова невозможно было отделаться от мысли, что эти громкие, по-военному чёткие и размеренные аплодисменты, которыми будто кто-то дирижирует, — отдельный номер программы Турнира. Сообщённое им с Центропульта усиление вызвало ассоциацию с вздымающейся высоко под небеса грозной белёсой пеной на гребне волны.

Ирми громко прошептал: «Интересно, кто у «Петеков» главный? Они все до такой степени одинаково баранолики, что не разберёшь, кто у них главный баран?» Ноам промолчал, зато ответил Бенци, иронически усмехнувшись: «Мне ясно, кто заказывает и оплачивает эту музыку. И кто их за ниточки дёргает, тоже достаточно прозрачно. Неужели так уж важно, кто у них Главный бараноликий? Ты прав, Ирми: то, что они называют одной гребёнкой, просто хитро смонтированные губные гармоники. Вот только зачем?» — «Это-то ясно — легче играть, тем более в унисон, на губной гармонике…» — заметил Ирми. — «А как вам оратория, исполненная на ладошках элитариев? Этих не гасили, вы заметили?.. Никаких аварийных эффектов в помине не было…»

* * *

Сцену снова затопил океан слепящего света. Колыхнулись многочисленные драпировки, и это, вкупе с ниспадающими откуда-то сверху странными звуками, вызывало ассоциации с бульканьем и хлюпаньем болотной водицы. Рути чуть слышно, одними губами, прошелестела, наклонившись к уху Моти: «Как трюк, эти «Петеки», наверно, могут представлять интерес… в цирке… или, скажем, в ОФЕЛЬ-ШОУ. Но как МУЗЫКА??!..

Не по-ни-ма-ю…» — «И я не понимаю… Мне уже ясно: к музыке всё это шоу, почему-то названное Большим музыкальным Турниром, никакого отношения не имеет.

Но тогда… к чему?» На них зашикали с соседних столиков, потому что в этот момент на сцену выбежали, весело толкаясь, лохматые и раскрашенные юнцы со стиральными досками ихних бабушек в руках. Задиристое мелькание прожекторов не давало возможности понять — то ли на них плотно облегающие разрисованные трико цвета смуглого тела, то ли они до пояса голые, зато тела густо покрыты татуировкой. Естественно, далетарии прекрасно знали и любили эту вышедшую из их недр группу, помнили, что это «Шук Пишпишим»… Или «Шавшевет»? А может, всё-таки таинственные «Шампаньи», о которых по какой-то невнятной причине не рекомендуется лишний раз упоминать? По рядам тут же заколыхалось, что лидеры этих групп провели между собой силовое многоборье, чтобы определить лидера объединённого коллектива. Неоспоримым победителем борцовского многоборья оказался лидер группы «Шавшевет», который и объединил группы в одну, называемую отныне, естественно, «Шавшевет». По «Цедефошрии» прокатились оглушительные возгласы восторга: «Вот кого надо слушать, вот кто наc выражает!» Ори Мусаки-сан выпрыгнул на сцену упругим мячиком (как Виви Гуффи), выпрямился перед беспорядочно снующими по сцене юнцами и выкрикнул электронно-громовым голосом: «Наша новая, но уже снискавшая популярность и любовь группа, исполняющая в стиле далетарного рэппа песни протеста и защиты новейших культурных ценностей, «Шавшевет» в сопровождении стиральных досок ихних бабушек!

Почти премьера!» Один из «шавшеветов», судя по всему, лидер, длинный, худой, жилистый и мускулистый, юнец с лицом и причёской барашка, удивительно напоминал механическую конструкцию из набора туго надутых резиновых шлангов, соединённых шарнирами. Интересно, каким образом именно он, с такой комплекцией и физическими данными, оказался победителем лидеров двух других групп в силовой борьбе?

Неужели те оказались слабее? Но элитарная молодёжь безоговорочно приняла его победу в спортивно-силовом состязании, ни о чём не задумываясь.

Лидер группы «Шавшевет» выскочил вперёд и, потрясая своей стиральной доской, возопил высоким блеющим тенором, почти дискантом: «Наше выступление на Большом музыкальном Турнире мы посвящаем нашей любимой, талантливой и популярной звезде эранийской прессы, дорогой Офелии Тишкер! Прошу обратить внимание, что тексты наших песен протеста, исполняемых в стиле далетарного рэппа, целиком составлены из самых острых фраз её зажигательных статей в «Silonocool-News»! От имени всей нашей группы «Шавшевет» считаю своим долгом оповестить общественность Арцены и уважаемых гостей «Цедефошрии», что именно нашей дорогой Офелии мы обязаны своим рождением! Именно Офелия своим искросыпительным публицистическим творчеством вдохновила нас на наши композиции. И именно Офелии надлежит разделить с нами нашу славу, которая нас, вне всякого сомнения, ждёт в ближайшем и светлом будущем!» Экраны показали ложу Счётной комиссии, а потом крупным планом румяную от смущения и гордости геверет Тишкер.

По сцене бегали туда-сюда и забавно прыгали в синкопированном броуновском движении «шавшеветы». Это были бы очень симпатичные подростки, если бы они не выглядели такими прыщавыми, с нарочито взлохмаченными мелкими кудряшками, если бы их тела не вызывали причудливую ассоциацию с набором резиновых шлангов.

Как уже упоминалось, экраны, развешанные перед каждым сектором зрительского пространства, охотно и подробно показывали крупным планом участников самых престижных ансамблей, выступающих на Турнире. Разумеется, не были обойдены вниманием фанфарматоров Центропульта и «шавшеветы». Оставалось удивляться — когда их пытливо сверкающие глазёнки симпатичных мальчишек успели оловянно остекленеть до барано-ослиного выражения? Их броуновские перемещения постепенно становились всё быстрее и беспорядочней. Моти тихо прошептал прямо на ухо Рути:

«А я бы назвал этот ансамбль по-другому…» — «Точнее всего было бы «Хамороны»…" — откликнулась чуть слышно Рути. В этот момент юнцы застыли в самых причудливых позах, как будто превратились в замороженные абстрактные фигуры, и… начали скандировать знаменитый шлягер «Мы не дадим Офелию в обиду…». После этого они, не выходя из замороженного состояния, чётко отрэпповали одну из не самых скандальных (как со временем оказалось) статей Офелии. По сцене потерянно и лениво, создавая затейливый разнобой с ритмом, блуждали разноцветные блики.

Техника и в этот раз не подвела: не наблюдалось никаких странных явлений, каковыми сопровождались выступления коллективов традиционной музыки.

Шмулик тихо прошептал Рувику: «Если они наши ровесники, то ничего удивительного, что они поют в стиле рэпп: наверно, у них голоса всё ещё ломаются, вот они их и берегут!» — «А мне кажется, что голосов у них изначально не было… Ведь сейчас входит в моду отсутствие слуха и голоса, как символ музыкальной незамутнённости!» — прошептал, обняв обоих за плечи, Ронен; они вместе с Гиладом незаметно подошли к ребятам. — «А что такое — музыкальная незамутнённость?» — спросил Рувик, придав своему лицу невинное выражение. — «Не пытайтесь понять все эти слова, лучше подготовьтесь морально к вашему номеру, — отвечал Гилад. — И молодцы, что пришли пораньше. А нам пора на сцену…»

* * *

Доскандировав свой шлягер, юнцы разморозились и весело поматывая своими лихими кудряшками, подпрыгивая и подталкивая друг дружку, покинули сцену. Впрочем, их не раз, и не два вызывали, и они, толкаясь, резвыми мячиками выскакивали на сцену, запросто переплюнув в ловкости и прыгучести самого Виви Гуффи — сказывалось преимущество молодости. Так они откликнулись на зов своих друзей, которых, посредством суперсовременных технических средств, оказалось больше, чем мест во всей «Цедефошрии».

И снова «Цедефошрию» залил равномерный мертвенно-белый свет множества прожекторов. На экранах снова возникла ложа Счётной комиссии: красная, как свёкла, Офелия встала, она вращалась, как флюгер, во все стороны, с грацией ящерки кланяясь и принимая букеты цветов и поздравления. Над Офелией возвышался Тимми Пительман и со своей обаятельной улыбкой принимал из её рук цветы и запихивал их в большую корзину. Его лапища нежно и сладострастно поглаживала её спину и почти незаметно направляла её поклоны. И это тоже отразили бесстрастные телеэкраны, установленные перед каждым сектором. …Ввинтилась силонокулл-пауза…

* * *

На сцену вышли улыбающиеся Гилад и Ронен с гитарами в руках. Ширли, сидя между папой и мамой, с затаённой радостью наблюдала, как просто, не ломаясь, держатся оба артиста. Если бы и ребята смогли так же! — как было бы замечательно!

Раздались радостные и приветственные возгласы с разных концов «Цедефошрии»: оказалось, что дуэт «Хайханим» знают и любят не только фиолетовые, но многие в Арцене. В ответ раздался оглушительный свист и презрительные вопли со стороны далетариев. Разумеется, в насмешливых репликах далетарии не обошли своим вниманием и форму одежды обоих артистов. Тиму пришлось сделать знак устроившимся неподалёку от сцены дубонам, чтобы они снизили накал несвоевременного возмущения.

Гилад объявил: «Дуэт «Хайханим»!" — и улыбнулся. Улыбнулся и Ронен.

Вдруг погасли прожектора, фонари и даже маленькие лампочки на столиках. Только кнопочки войтероматов перемигивались на столиках тусклым разноцветьем. Шмулик и Рувик вытащили ницафоны из кармана и включили их, как фонарики, направив слабые лучики на сцену. Но по сцене уже заметались и завертелись пронзительные лучи прожекторов, норовя попасть в глаза артистам. Гилад и Ронен вскинули гитары и запели. Не успели они пропеть первые такты, как их голоса неожиданно зазвучали глухо и тускло, а под конец и вовсе — как из бочки. Аккорды гитар словно бы канули, как в мутную речку топором… Шмулик тихо и упрямо, так, что его слышали только друзья, собравшиеся неподалёку от сцены, проговорил: «Наши всё равно нажмут фиолетовую кнопку! Мы и так их знаем, нам ни к чему этот дурацкий Турнир…» Рувик кивнул, потом шёпотом спросил брата: «Ведь мы не знали, что шофар запретят, правда?» Шмулик блеснул глазами: «Что? Ты о чём? Где ты видел у нас шофар? — и подмигнул Цвике. — Ты же слышал, что сказал Ронен! Мы подчиняемся правилам, экстренно и непредвиденно объявленным жюри перед самым выступлением!» Несмотря ни на что Гилад и Ронен всё-таки довели свою программу до конца, когда, к радости поклонников известного дуэта, их голоса и аккорды гитары вновь зазвучали красиво и мощно. Артисты улыбнулись зрителям, опустили свои гитары и поклонились, медленно направляясь за кулисы.

Шмулик и Рувик поманили Цвику с Нахуми за собой, и все четверо потянулись к лестнице.

Непредсказуемый триумф

На пути подростков выросла шеренга высоких, широкоплечих дубонов. Мальчишки разминулись с Гиладом и Роненом, поэтому им никак не удавалось объяснить, что они — заявленный на Турнир квартет мальчиков и сейчас должны выступать. Дубоны не стали слушать мальчишек, просто принялись грубо отталкивать их от лестницы, ведущей на сцену. Рувик и Цвика упали, Шмулику и Нахуми с трудом удалось удержаться на ногах. Рувик вскочил и помог подняться Цвике. Оба они крепко удерживали каждый свой инструмент. К счастью, ни гитара Рувика, ни угав Цвики не пострадали, и каким-то чудом даже удалось не привлечь к инструментам внимания дубонов; впрочем, на первый взгляд, угав был похож на очень большую свирель. По решительному и агрессивному настрою дубонов, вставших у мальчишек на пути, было ясно, что настаивать не только бесполезно, но и небезопасно. Ребята в растерянности остановились. Они не знали, что дубоны получили относительно них особые инструкции. Гилад и Ронен, спускавшиеся со сцены, не сразу почуяли неладное. Чисто случайно Ронен увидел: цепочка как бы стеклянных глаз дубонов, стоящих сплочённым строем — локти вперёд, кулаки сжаты, на лицах свирепая решимость, — против четырёх мальчишек с растерянными и отчаянными лицами.

Шмулик понял: вот он, момент, о котором говорил Максим. Он чуть заметно тронул брата за локоть, и они почти одновременно запустили такринаторы ницафонов, не вынимая их из карманов. По другую сторону сцены раздался тихий, медленно возрастающий напевный звук — это означало, что двойной сигнал близнецов принят.

Дубоны рванули туда, оставив вход на сцену без присмотра. На лицах четверых сверкнули озорные улыбки.

* * *

Это произошло в момент, когда Ронен уже готов был ринуться ребятам на помощь.

Для него явился неожиданностью тихий, щемяще-заунывный звук, который поманил дубонов к противоположному выходу со сцены. Гилад с Роненом сначала оторопели, потом улыбнулись друг другу: мальчишки уже гуськом поднимались на сцену — впереди Шмулик, замыкающий Рувик, между ними Цвика и Нахуми.

Гилад подошёл к самому краю сцены и, стараясь перекрыть очередную силонокулл-паузу, громко заговорил: «Сейчас, согласно утверждённой конкурсной программе, выступает ансамбль подростков «Типуль Нимрац»!" Но тут голос Гилада как бы увяз в рыхлой вате — это Тим с некоторым опозданием запустил на фелиофоне уже опробованную в первом отделении программу, которой он только что придумал название — zalal-kol.

Сигнал проследовал к фанфарматору, тот словно очнулся — и сработал, как от него требовалось. Но через секунду-две откуда-то из глубины «Цедефошрии» прозвучало еле слышное, коротенькое ткуа — и Ронен закончил: «И вот они перед вами, наши юные артисты… Прошу внимания!» — и оба артиста спокойно ретировались, скрывшись в нервно колышущихся драпировках.

* * *

В ложе Жюри пронзительно зазвенел усиленный цакцаконом, взволнованный, пронзительный голосок Офелии Тишкер. Он гремел полными благородного возмущения фанфарами: «Вот, хаверим, образчик — не побоюсь этого слова! — фиолетового хулиганства на нашем Турнире! Мало того, что безголосые и бесталанные так называемые артисты (а по-нашему — шаманствующие халтурщики!) вторглись к нам со своими претензиями представлять на Турнире низкопробное трюкачество. Они ещё захотели внести в Турнир смуту и беспорядок, нагло качая права и подстроив проникновение на нашу сцену одурманенных шофарами малолетних хулиганов, известных своими безобразиями на всю Эранию! Неужели мы допустим это на нашем Турнире?!» Со стороны Далета раздались усиленные фанфарматором крики далетариев:

«Во-о-о-он! Пусть убираются! Задержать! Куда смотрят блюстители порядка и законности?!!» Галь вскочил — и попал в конус, освещаемый прожекторами. Взмахнув рукой, он громко завопил сорванным тенором: «Дубоны, за мной!!! Силонокулл и законность в опасности!» Вскочило ещё несколько дубонов, потрясая кулаками.

Казалось, потасовки не избежать… Тим тут же связался с Кошелем, коротко бросив:

«Не время, хавер…» Парни послушно уселись обратно на свои места.

Поднялся Мезимотес и, сделав успокаивающий жест, проникновенно произнёс: «Хасидский дуэт «Хайханим» был своевременно заявлен на наш Турнир, и поэтому он может продолжать своё выступление… если, конечно, им ещё не очевиден их безусловный провал. На мой взгляд, было бы честнее признать своё поражение и навсегда избавить нашу престижную сцену от своих… э-э-э… Но… Их право, раз уж их допустили до Турнира, додержаться до логического и отнюдь не победного конца.

Что же до подозрительной подростковой группировки, ёрнически назвавшей себя «Типуль Нимрац», то на них я не припоминаю никакой заявки. О-кей! Раз уж они на сцене…

Мы потом выясним, как им удалось это противозаконное внедрение. Сейчас мы не будем срывать Турнир. Позволим им сыграть несколько коротеньких песенок — мы же либералы и демократы! Пусть лишний раз продемонстрируют свой позор!»

* * *

Четвёрка, получив милостивое и высочайшее соизволение исполнить несколько коротеньких песенок, выстроилась дугой посреди сцены. Рувик и Нахуми вскинули гитары, Шмулик приложил к губам серебристый угав… И полилась мелодия: Цвика пел, Рувик подпевал на квинту ниже, подыгрывая на гитаре, спустя некоторое время к нему присоединился Нахуми. Цвика почти без паузы перешёл на флейту, которая красиво перекликалась с угавом Шмулика. Впервые над «Цедефошрией» звучали необычные звуковые сочетания: в мелодию флейты вплетались то аккорды гитар, то россыпь staccatto, издаваемая неведомым инструментом, внешне похожим на огромную свирель…

Фанфарматор Центропульта только и смекнул, что ситуация явно вышла из-под контроля, но долго не мог сообразить, что он должен делать в таком незапрограммированном случае. А тут ещё и команды ниоткуда не поступает. Только когда первая композиция группы почти завершилась, и над «Цедефошрией» плыли, угасая, последние звуки угава и флейты, он подумал, что вроде должен что-то делать, и, прежде всего, выключить секторальные экраны. До него вдруг дошло, что необычный, похожий на свирель, инструмент у губ медно-рыжего кудрявого мальчика с выразительными красивыми глазами издаёт наркотические вредоносные звуки того самого шофара, который вредно влияет на организм человека. Не далее, как сегодня об этом было заявлено официально.

А между тем такая же свирель оказалась у губ рыженького маленького солиста, и теперь они вместе исполняли двухголосную вариацию на тему той же мелодии.

Фанфарматор растерялся, окончательно позабыв про свои функции на Турнире. Только назавтра он с удивлением вспомнил, что в тот критический момент и шеф Тимми почему-то мышей не ловил (не реагируя на его, дежурного фанфарматора, странное бездействие), даже не послал никакой команды на Центропульт. Явный сбой секретной программы Турнира, казалось бы, отлично продуманной и отработанной…

* * *

Композиции сменяли одна другую — исполнители явно увлеклись! Они начали исполнять песни на тексты псалмов (которые, как Галь популярно объяснил брату, в эпоху силонокулла неприемлемы с точки зрения духовного здоровья современного, продвинутого общества). Это уже были не несколько коротеньких невинных песенок, которые либерально дозволил адон Мезимотес!

Тим, услышав звуки ужасного инструмента, остолбенел. Прошло несколько долгих минут, пока его пальцы припустили в лихорадочный бег по кнопочкам фелиофона.

Наглые юнцы на сцене уже закончили первую композицию, перешли ко второй, потом к третьей. Пока они исполняли вторую, а за нею и третью композицию, он перепробовал все файл-комбинации усовершенствованного zalal-kol-я, но… Жуткие свирели продолжали выводить свои рулады под аккомпанемент двух гитар, светло-рыжий шкет менял свирель на флейту — и обратно, а между тем два гитариста, мальчик и юноша, пели, пели, пели… Но почему молчит, онемев, ослепнув и оглохнув, совершенная компьютерная система эстетического воспитания масс, метко названная угишотрией? Почему дубоны сидят, как замороженные?

* * *

Пительман, погрязнув в фелиофоне в поисках выхода из создавшейся ситуации, не замечал, что за его спиной пристроились трое парней в картузах, надвинутых по самые брови. Двое из них по очереди манипулировали кнопочками ницафонов, тогда как один внимательно смотрел по сторонам. За ними почти невидимкой маячил бледный Максим Лев.

Тумбель не мог знать, что в антракте Гидон показал Максиму свою новую программу: запускаемая коротким звуком шофара, она должна была максимально усилить защиту от фелиоэффекта. Он помог загрузить её в ницафоны Максима, а тот загрузил в ницафоны друзей, растолковав им, что к чему. Максим загорелся идеей испытать программу и только пожалел, что получил её слишком поздно, после того, как Тумбель фелиоэффектом фактически сорвал в первом отделении выступления прекрасных музыкальных коллективов. Они с друзьями запустили программу первыми же звуками угава Шмулика, а теперь по очереди посылали короткие ритмические каскады, складывающиеся в мелодический файл. Образовалось мощное защитное поле непересекающейся виртуальной плоскости, которое полностью и надолго заблокировало фелиоэффект. Так у Тумбеля выбили из рук единственное средство, на которое он возлагал большие надежды, веря в его безграничные возможности подавления любых неугодных звучаний.

* * *

Бенци, Ноам и Ренана не сводили глаз с экрана. Бенци тихо пробормотал на ухо Ноаму: «Только бы не увлеклись ребята!..» — «Да… Что-то они, кажется, слишком смелые тексты выдают…» — откликнулся еле слышно Ноам. Но Ренана, подавшись вперёд и нервно сжимая руки, услышала и язвительно бросила: «Это что, у нас уже страна Тумбелия, где не рекомендуется петь псалмы?» Ноам смутился и ничего не ответил.

Последний звук очередной композиции «Типуль Нимрац» смолк. Одновременно по нескольким секторам «Цедефошрии» прокатился шквал аплодисментов. Не только в Юд-Гимеле, но и в других секторах люди вскакивали со своих мест, хлопали в ладоши и кричали:

«Вот оно! Самый лучший номер! Молодцы! Мо-лод-цы-и! Так дер-жать!» Со сцены это было отлично видно. Бенци, Гидон и старшие Неэманы, услышав продолжительный невнятный, но довольно громкий шум, встревожились: «Что бы это могло значить?» Когда нахлынула волна восторгов, в секторе неожиданно появился Максим в сопровождении трёх ухмыляющихся парней в картузах. Подарив радостную и озорную улыбку Хели, а потом и друзьям, он стянул картуз, под которым притаилась тёмная кипа, покрывающая мокрые от пота волосы. «Знакомьтесь: мои друзья — Зеэв, Бени, Эльяшив». Все трое застенчиво кивнули. Ирми протянул руку всем по очереди, задержав руку Бени в своей руке: «Мы не могли с тобой встречаться?» — «Могли! Я некоторое время крутился в «Самоваре», но спасибо Максу — он меня оттуда вовремя вытащил. Я и сам не понимаю, как попал в этот закрытый клуб, а ещё меньше понимаю, как мне удалось оттуда сбежать…» — «Да, считай, тебе повезло…» — отводя взгляд, проговорил Ирми. — «А это мой братишка, Ильюшка… — он указал на такого же чернявого парня, немного полнее и моложе него. — Он приехал в Арцену раньше меня, и это оказалось для меня просто спасением!» — «Постой, Макс сказал — Эльяшив!» — удивлённо пробормотал Ноам. — «Ну, да! Это он тут взял себе такое имя, а там, в России, он был Ильёй, — пояснил Максим, прибавив: — Не берите в голову, ребята. Зеэва я тоже иногда зову по старинке — Влад. Но он всё равно Зеэв!» — «Очень приятное знакомство!» — улыбнулся Бенци. — «Мы с ребятами сейчас занимаемся практическим воплощением идей Гиди — как видите, не без успеха… — и Максим подмигнул Гидону, который с некоторой настороженностью поглядывал на друзей Максима. — Гидон, после Турнира я хотел бы тебя свести с ними поближе!» — «Нет проблем! Надеюсь, ребята верные?» — «Других бы я сюда не привёл! — нахмурился Максим и тут же обратился к Доронам, вопросительно и с тревогой уставившимся на него, и весьма заинтригованным Неэманам-старшим: Ну, вы слышите, что делается? А-а-а… ну да… На этот экран, кроме сцены, они ничего не выводят… А мы… — и он кивнул в сторону всё ещё смущённой троицы, — …пробрались в такое место, где все сектора, как на ладони. Чуть не за спиной, считайте — на плечах у кешева! Мы видели: многим понравилось! Правда, Влад? Ну, о далетариях речи нет… Дубоны, естественно, в ярости, ждут команды — ведь без команды они…

Что с них взять — роботы! А команды пока нет!» — «Вот именно: пока…» — мрачно обронил Ноам. Максим, не обратив внимания на реплику, произнесённую тихим встревоженным голосом друга, продолжал, одаряя Бени восторженной улыбкой: «Особенно после того, как фелиофону Тумбеля удались все его мерзопакости с другими коллективами. Он же подавил почти все номера, кроме намеченных ими к победе!

Жаль, мы раньше не встряли… Правда, без шофара программа работает гораздо слабее, мало чего мы смогли бы…» — «Я был бы спокоен, если бы мальчики с миром вернулись сюда… Мне уже и победа не нужна, и весь этот шум… только бы после всего этого они не пострадали…» — с беспокойством проговорил Бенци. Мистер Неэман с удивлением, смешанным с тревогой, воспринятой от Бенци и Ноама, прислушивался к этой беседе, а Ирми наспех растолковывал родителям происходящее.

Впрочем, история с магазином Иммануэля уже чему-то научила мистера Неэмана.

Максим снова натянул свой картуз почти на самые глаза и, нежно погладив Хели по руке, сказал: «Нам пора на наш пост — отслеживать… Неизвестно, что им ещё в голову придёт, особенно после…» — и все трое исчезли, словно растворились в воздухе.

* * *

Как только раздались первые звуки угава Шмулика, члены Жюри застыли в шоке. Клим Мазикин не мог не отметить, что все четверо и впрямь великолепно владеют своими инструментами. Особенно исполнитель на огромной странной свирели, явный вожак группировки. О самом же инструменте, издающем агрессивные звуки шофара, которому они дали странное название угав, Клим ничего не слышал и не мог себе представить, что такое может существовать. Правильней и логичней было бы эту жуткую свирель назвать мультишофар! Впрочем, надо признать, что исполнение этих мальчишек выше всяких похвал — того и гляди, многие, если не большинство, захотят нажать фиолетовую кнопку! Особенно если вспомнить, как Пительман, обладатель незамутнённого музыкального восприятия, перестарался в первом отделении, исказив и подавив, насколько возможно, исполнение традиционных, стрим-нейтральных (на данном этапе!) ансамблей. А вот в самый нужный момент, во время выступления группы фиолетовых фанатиков, его хвалённое фелио не сработало!.. Клим оглянулся на арценских членов Жюри. Глаза Офелии словно бы превратились в круглые лужицы, брызжущие бурлящей кисло-зеленоватой жижей. Право же, было забавно видеть её свирепый оскал, когда она пожирала глазами Тимми, словно была готова разорвать его на части.

Такой провал! Кто мог ожидать?!

* * *

Тим, подбираясь поближе к сцене, с тревогой представлял реакцию боссов, сидящих в ложе Жюри. После короткой паузы зазвучали обе гитары и оба угава, один из которых в какой-то момент замолкал, и вместо него звучал мальчишеский звонкий голос, а потом — звуки флейты. Тим снова встрепенулся и вытянул руку с зажатым в ней фелиофоном, в сторону фиолетовых наглецов на сцене. Он поводил едва видимым дымчатым изображением носика Пиноккио, пока не направил его прямо на Шмулика, который, казалось, ни на секунду не отрывал от губ свой угав. «И когда дышать успевает, гадёныш!» — злобно прищурился Тимми. Он прижал фелиофон к груди, стараясь не сбить найденный ориентир, и его толстые пальцы нервно зашныряли по кнопочкам. На этот раз он решил запустить программу barrel (бочка), которая замышлялась как самая убойная и эффективная из всех программ фелиофона.

Неожиданно для него она сработала — слабо, не так, как предполагалось, но сработала!.. Вместо мелодии флейты в сопровождении гитар все вдруг услышали нечто, напоминающее рёв самолёта, идущего на посадку… в ту же бочку. Слева, из сектора элитариев, раздался громкий торжествующий рёв, только что не заглушающий те звуки, в которые технические ухищрения фелиофона превратили исполняемые мелодии. Сначала угасли звуки гитары Рувика, затем флейта Цвики зазвучала тускло и глухо, как будто звук с трудом пробивался через толстый слой рыхлой ваты… а потом и вовсе погряз в чём-то совсем уже рыхлом и непробиваемом. На пике торжества Тима (после жуткого разочарования!) слой рыхлой ваты неожиданно был прорван чистым звуком угава Шмулика (это у партии угава была длинная, на несколько тактов, пауза), и снова зазвучали гитары и флейта. Нахуми запел соло, слегка касаясь пальцами струн гитары. Вся «Цедефошрия» услышала чудесный голос самого маленького участника Турнира. Шмулик вздёрнул удивлённо брови, — он что-то не помнил, что они с Нахуми репетировали его партию голоса! — но уже не отрывал угав от губ и играл без перерыва, стараясь, впрочем, не заглушить пение мальчишки. И плыла, плыла над «Цедефошрией» чарующая мелодия.

* * *

Рути оцепенела, уставившись на сцену, откуда нёсся звонкий мальчишеский голос, глядя во все глаза на маленького рыжего мальчика, удивительно похожего на брата Арье в детстве. В глазах у неё заблестели слёзы, и она чуть слышно пробормотала:

«Да это же Цвика, мой племянничек, сынок Арье!.. А вон, смотри — Нахуми…

Подумать только! — он тоже поёт! Смотри, Моти: самый маленький с гитарой — тоже мой племяшек, сынок Амихая… Я и не знала, что у него такой чудный голос!» — «Стыдись, что у тебя такая родня!» — прорычал Галь, неожиданно оказавшись с братом за спиной матери. Гай не мог не поддакнуть, возмущённо добавив: «Уши паршивцам оборвать! Погоди: мы их поймаем и займёмся воспитанием! Не посмотрим, что маленькие!» — «Правильно! Учить надо смолоду, чтобы бандитами-антистримерами не выросли!» — зло прорычал Галь.

Ширли не выдержала: «Кто это вам позволит бить маленьких мальчиков? Родителям не позволяют, а вы…» — «Нам — позволено! Мы — дубоны, стражи законности и порядка в Эрании, и не только! Узнаешь, увидишь!» — и они вразвалочку направились в обход сектора, внимательно и с подозрением оглядывая каждый столик и заглядывая в глаза сидящим.

Рути, проводив сыновей влажными испуганными глазами, обернулась к Моти и умоляюще прошептала: «Ну, почему мы не могли бы снова с ними общаться? У меня хорошие братья, у них талантливые дети! А сестричка… О-о-о… Ну, почему, почему? Чего не помириться? Что нам мешает?» Моти указал ей глазами на фланирующих между столиками близнецов и робко пожал плечами. Он нежно приобнял жену и прошептал ей прямо в ухо: «Мы с тобой это потом обсудим, ладно?» Рувик тронул струны и тихо взял первые аккорды, а Цвика сделал шаг вперёд, смущённо улыбнулся и запел: «Я считаю полоски у зебры…», — а потом почти без паузы: «Упорхнув, словно птица из сети…». Рувик подхватил. Свою программу они все вместе завершили исполнением композиции «Колокольчики радости»…

Ширли зачарованно смотрела, как потрясающе держатся ребята на сцене, как изобретательно и зажигательно они обыграли свои номера. Когда зазвучала песня Рувика «Колокольчики радости», у неё на глазах выступили слёзы, и она забыла о том, что стоило бы от родителей, а тем более от братьев, скрыть свои чувства.

Впрочем, тем было совершенно не до неё…

* * *

Тим сверлил Шмулика и его угав сузившимися бледными глазами, в которых вскипала злоба. Он кипел от ярости, усиленной животным страхом: не без основания боялся он гнева Арпадофеля, которому твёрдо обещал безотказность и безграничные возможности фелио. И надо же — такой провал! Как только он не манипулировал фелиофоном, где только он с ним не устраивался! Но, к его изумлению и разочарованию, замешанному на дикой злобе, ничего сделать не мог. Во все сектора «Цедефошрии» со сцены продолжали литься чистые и красивые звуки флейты, аккомпанемент двух гитар, мальчишеские звонкие голоса и сильный юношеский баритон. И в них… вплетались звуки заклеймённого Офелией источника звуковой агрессии и звукового наркотика, одурманивающего слушателей, но гораздо богаче и мощней. Для Пительмана это, однако, не имело никакого значения. Его главной задачей было сделать всё, чтобы пригасить, исказив до безобразия звучание всех неугодных Жюри ансамблей, и, прежде всего, самых неугодных из них — «Хайханим» и вот этого… как-его-там? — «Типуль Нимрац»! «Ну, и название придумали паршивцы своей бандитской группировке! Этими зубоскалами пора всерьёз заняться — узнать, на что намекают!» Ну, почему ему так не повезло именно с фиолетовыми группами!

Ведь всех — надо, не надо, — ему удалось пригасить и даже, говорят, исказить!

А тут… звуки флейты вместе с этим непонятным угавом ни «в бочку не падали», ни «в зыбучей трясине не увязали». Да ещё и пробивали звуковую атмосферу и для голосов, и для гитары! Проклятый мальчишка, — конечно же, хулиган и антистример! — продолжал злодействовать на чудовищной дудке! И никак не заглушить, не растоптать, не уничтожить!.. А эта серая толпа невежд (кроме, пожалуй, верных элитариев!) застыла в восторге, а кое-кто дошёл до того, что вдруг начал бесноваться и — аплодировать!.. Происходило нечто ужасное, чего ни организаторы Турнира, ни Жюри, ни его верные фанфаризаторы с дубонами не могли предвидеть — а сейчас и не могут прекратить!.. Ни следа намёка на поглощение, или хотя бы искажение звучания проклятой дудки!.. Ещё и фанфарматор, как видно, прозевал и не отключил секторальные экраны, не поиграл должным образом с освещением? Уснул на посту, мерзавец, бездарь!.. (О том, что сам он не сразу начал действовать, как будто что-то его вогнало в паралич, Тим, конечно же, думать не хотел, «и вообще — это никого не касается…»)

* * *

Как только отзвенели «Колокольчики радости», Шмулик и Рувик почувствовали: наступил момент поскорее и как можно незаметнее исчезнуть со сцены и постараться побыстрее вернуться к своим. Раскланиваясь во все стороны и пряча угав, Шмулик приобнял брата и Цвику, крепко ухватившего за руку Нахуми, и прошелестел одними губами: «Смываемся. Отступаем, ныряем в драпировки… Цвика, давай сюда свой угав… Вот так… Будьте готовы смыться со сцены… чтобы к дубонам не угодить.

Поняли?..» Воспользовавшись шквалом аплодисментов, поднявшимся после общего оцепенения, а затем и суматохой, охватившей «Цедефошрию» и выразившейся в начавшейся беспорядочной пляске мигающих огней, все четверо незаметно исчезли со сцены.

На Центропульте царила растерянность, отчего фанфарматоры не сразу сообразили, что лихорадочно мигающие огни только увеличивают суматоху и помогают злоумышленникам смешаться с толпой и скрыться.

Цвика и Нахуми тут же смешались с небольшой толпой непонятно откуда замельтешивших возле лестницы подростков в будничной одежде тусклых нейтральных оттенков, которые повлекли их за собой — к родным и друзьям. Путь обратно возбуждённым и разгорячённым мальчишкам показался гораздо короче. Они на ходу натягивали рубашки нейтрального цвета и из плотной ткани поверх концертных жилеток, заодно перевернув наизнанку фиолетовые кипы, оказавшиеся густо-чёрными.

Им навстречу попался Ронен и повёл их кратчайшей дорогой к сектору, надеясь уже на месте убедить их родных, что мальчики должны как можно скорее покинуть «Цедефошрию».

Он понимал, что ребята хотят к родным, услышать от них слова поощрения или утешения. Никто не заметил, что близнецы Дорон по дороге куда-то исчезли. Но об этом младшим участникам группы думать было некогда — они были и без того слишком возбуждены, а тут ещё столько всего происходило вокруг…

4. Coda-Swing

Дубоны на страже закона

В этот момент неожиданно для публики по всему пространству «Цедефошрии» оглушительно и нервно раскатился фанфарический глас невидимого Арпадофеля: «Концертная часть Турнира окончена! Немедленно начинаем подготовку к голосованию!.. — затем, обернувшись, Коба тихо прогундосил: — Пительман! Команду дубонам! Нарушителей запрета задержать! Вывести из участия в голосовании как можно больше фиолетовых! Потом со всеми разберёмся!» Ему очень хотелось, чтобы у публики отпечаталось в памяти, будто это его природные фанфары справились со звуками зловредного мультишофара. Этому немало способствовала общая суматоха, впопыхах возникшая на Центропульте. Градус ярости и злобы Куби-блинка уже зашкаливал. Это плотно окружившие его шомроши безошибочно определили по цвету его лица, по стремительно меняющим оттенки прожекторам левого глаза, по странно остекленевшему правому глазу, уставившемуся одновременно на всех и ни на кого конкретно. Такого лица Кобы никому, даже ближайшим его сподвижникам, доселе видеть не приходилось. Он несколько раз порывался выскочить на сцену, дабы явить себя всем присутствующим на Турнире, чего ранее делать не собирался, намереваясь как можно дольше оставаться таинственным Главным Фанфарологом. Его вовремя удержали верные шомроши…

Перекатываясь по «Цедефошрии», эхо фанфар Арпадофеля уже начало угасать, когда одновременно из разных концов Юд-Гимеля на всю «Цедефошрию» протрубили шофары.

Тут же взвилась мелодия «Колокольчиков радости», исполняемая кем-то из студийцев на флейте. То грозные, то озорные ткуа и труа перекликались со звуками флейты, раздаваясь то из одного, то из другого уголка фиолетового сектора.

* * *

Взмыв над «Цедефошрией,» стремительная волна ткуа и труа прокатилась из конца в конец, колыхнулась и угасла. Тим, шныряя глазами во все стороны, задёргался: после грозного предупреждения Арпадофеля услышать ещё и шофар — это уже явный перебор! Его толстые пальцы снова лихорадочно забегали по кнопочкам. Но в уши, сводя с ума, лезла наглая россыпь труа!.. Итак, фелиофон в борьбе с угавом позорно провалился. Тим вспомнил, что и раньше его временами мучили опасения касательно влияния шофара на фелио по принципу бумеранга. Так что уж и говорить про мультишофар!.. Теперь Пительман не видел никаких иных способов борьбы с фиолетовой заразой, кроме категорического запрета на шофар, а теперь, на всякий случай — на флейты и свирели любых видов и конструкций. Он виновато глянул сначала на разъярёную Офелию, потом на Мезимотеса, а потом, дрожа от страха, на Арпадофеля.

* * *

Фиолетовые, ободрённые летучей атакой шофаров, расслабились и с интересом ждали результатов голосования. Но тут случилось непредвиденное.

Из сумочки Хели тревожно пропел ницафон. Она приложила аппаратик к уху. После первых же слов она побледнела, только отрывисто бросала: «Не может быть!.. Когда это случилось? Точно до?.. — она молча слушала длинный ответ на вопрос, после чего нервно воскликнула: — Но это же они не хотели!.. Он сам запретил… А вы где сейчас?.. А Макс с вами?.. Бени, дай ему аппарат… Нет, я хочу слышать его голос сейчас! Как отошёл!? Разыщите его немедленно, пусть свяжется со мной… Он нам нужен тут… Ну, всё…» — и она мрачно сунула ницафон в сумочку. Подняв голову, медленно произнесла: «Только что моим коллегам стало известно: в начале отделения, когда сразу же после «Петеков» врубили очередную силонокулл-паузу, скончался рош-ирия Эрании Рошкатанкер. Но до Жюри почему-то дошло только сейчас, а те тут же заявили, что это эффект злодейского воздействия шофаров. То есть, хотят обвинить в этом «Типуль нимрац» и студийцев с шофарами. Знали бы раньше, остановили бы хотя бы мальчишек!.. Сейчас в Жюри думают, когда сообщить народу — до голосования, или после». Ирми тут же вскочил: «Ребята, надо немедленно уходить! Прежде всего — Доронам… Вы, папа и мама, сидите — кто-то должен остаться на голосование на оба наших столика!» — «Да ты что, Ирми! Мы просто обязаны участвовать в голосовании! Особенно после того, как наши мальчики так удачно выступили! Кто же ещё, если не мы, родные…» — запротестовал Бенци, его поддержали Ноам и Ренана: «Мы никуда не уйдём, будем голосовать за братишек!» Ирми настаивал: «Найдётся, кому за них проголосовать — и не только в нашем секторе! Макс же рассказал… Я серьёзно советую вам тут не задерживаться… Мы теперь все — «Типуль Нимрац»… Хели, дождись Макса и с ним уходите… Куда это он запропастился?» — нервно бормотал он, с тревогой глядя на Ренану. Хели нервно тыкала пальцы в кнопочки ницафона, пытаясь связаться с Максимом, но безуспешно.

Ноам недоуменно проговорил: «Но ведь это же чушь! Как могут шофары вызвать…» — «А никак… Шофары тут ни при чём, ясное дело! Просто о смерти Рошкатанкера в Жюри сообщили не сразу, чтобы легче было свалить на шофары — вот вам и основание их запретить!» — «Помните? — в начале антракта сообщили, что у кого-то из высших чинов ирии был сильный приступ, но не смогли вызвать амбуланс. Оказалось, это был сам Рошкатанкер! Я ещё не знаю, пытались ли ему оказать на месте помощь, но в больницу его точно не повезли», — объяснила Хели. — «А ещё шофары на всю «Цедефошрию»!..

Конечно, это было непростительное мальчишество, но кто же мог думать!.. Когда объявят народу, ждите самого худшего. До этого они хотят схватить как можно больше фиолетовых… Чем они сейчас — видите? — уже занимаются! — неожиданно воскликнул Ирми, оглядываясь по сторонам. — Как я понимаю, идёт охота на студийцев…» — «И Максима нет… — горестно произнесла Хели. — Он-то знает подробности: там его друзья…» Ирми пристально глянул на Бенци: «Бенци, я вас очень прошу — немедленно уходите отсюда…» — «Я хочу проголосовать! Ради этого я и пришёл сюда!» — возмутился Бенци. — «Вы что, ещё не поняли, что происходит?!.. — яростным шёпотом закричал Ирми. — Вам троим уходить надо — и немедленно! Мы с Хели пока тут, и мои родители нажмут за вас кнопки… Ещё Гиди с мальчиками…»

* * *

Кошель Шибушич привычно верил, что его мудрый покровитель Тим Пительман с фелиофоном полностью владеет ситуацией! Когда шофары даже Кошелю дали понять, что Тим провалился, дубоны, как по команде, приняли (как это у них называлось) «добер-стойку».

Они были готовы в любой момент, по первому сигналу ринуться в требуемом направлении, раздавать направо и налево удары, хватать, волочить и дубасить. Но команда почему-то задерживалась. Кошель по-прежнему тупо ожидал руководящих указаний от Пительмана, а дубоны — команды Шибушича. Наконец, с некоторым опозданием, дубоны получили приказ: произвести в секторе Юд-Гимель операцию по отлову наглых мальчишек-студийцев, сорвавших планы фанфаризаторов. Команда гласила: хватать всех заподозренных в наличии вредных музыкальных инструментов.

«Вывести из игры как можно больше фиолетовых!» — такой негласный приказ получил и передал дубонам Шибушич.

Закулисье сцены быстро заполнялось большим количеством облачённых в переливчатую форму зловещего оттенка зыбучих топей и цвета мокрого асфальта — то были дубоны батальона Шибушича. Из-за пазухи у них торчали концы дубинок, так, чтобы они могли их в любой момент выхватить. Они озабоченно рыскали по сцене и возле подходов к ней, в ярости срывая драпировки и прочий декор.

Сцена погрузилась во мрак, из которого на передний план, медленно проявляясь, выплыла картинка бешено вращающегося огромного колеса банальной рулетки.

Заступивший на пост дежурный фанфарматор решил: вид вращающегося колеса рулетки неуместен и может вызвать нежелательные ассоциации. Поэтому изображение рулетки начало медленно угасать, на экраны плавно вплыла Ракушка счастья — словно бы радостно и глуповато ухмыляясь и сверкая всеми цветами радуги, она манила войти под её таинственные своды. Зазвучал ранний «Петек Лаван», которого сменил далетарный рэпп ранних «Шавшеветов» (а точнее — группы «Шук Пишпишим»). Всё это искусно перемежалось относительно спокойными пассажами раннего силонокулла.

Правда, эта музыка не соответствовала общей картине разыгрывавшихся в этот момент в «Цедефошрии», в основном — в Юд-Гимеле, бурных событий но это не беспокоило фанфарматора. Напротив! Операция дубонов в фиолетовом секторе требовала отвлечения мало причастных к бунту масс.

* * *

Дубоны, переместившись со сцены и закулисья в сектор Юд-Гимель, хозяйничали там с удесятерённой яростью и рвением. Особенно отличилась рота штилей, возглавляемых нашим старым знакомцем Антоном; их форма отличалась от формы дубонов более густой, асфальтовой чернотой, чуть-чуть отливающей зелёным. Тумаки так и сыпались на плечи и головы не слишком проворных фиолетовых, увеличивая суматоху. Правда, студийцев с шофарами след простыл, они затерялись в суматошно мельтешащей толпе старающихся уклониться от дубоньих тумаков бородатых мужчин, головы которых были покрыты одинаковыми темнофиолетовыми кипами. Фиолетовая толпа неожиданно оказалась столь плотной, что дубонам никак не удавалось через неё просочиться. Они раздавали тумаки направо и налево, пытаясь прорваться к тому месту, где (как они почему-то решили) собрались студийцы. Тщетно…

Мощный дубон грубо схватил и потащил маленькую старушку, чуть не сорвав с седой головы бабушки нарядную лиловую, в мелкую фиалочку, косынку. Повезло, что супруг старушки, степенный седой старичок в чёрной кипе, вовремя опомнившись, приковылял поближе. Он испуганно ухватил за руку подругу жизни и принялся суетливо и многословно втолковывать окружившим бабушку дубонам, что она никак не может быть участницей квартета подростков. «У неё и инструмента-то никакого нет и быть не может, да и сил у неё нет выдувать какие-то звуки!..» Дубоны отпустили бабушку, буркнули что-то нечленораздельное вместо извинения и отвалили.

Всем студийцам каким-то чудом удалось просочиться и выскользнуть из мельтешащей толпы, почти без ущерба — пара-другая синяков на плечах и спинах не в счёт. И теперь они сидели за столиками рядом с родными. Кипы аккуратно вывернуты наизнанку, жилетки упрятаны под рубашки из плотной ткани нейтральных тонов, а сами они с аппетитом поедают стоящие перед ними заранее заказанные родителями любимые лакомства.

За считанные минуты до начала операции дубонов Ронен успел привести к столику Магидовичей возбуждённых мальчиков. Арье ласково усадил рядом с собой и поглаживал по плечу Цвику, который ёжился после полученного удара дубинкой по спине, Амихай успокаивал Нахуми, который был и напуган, и возбуждён, и одновременно очень рад, что выступил — «И, кажется, совсем неплохо! Правда, папа?» Флейта перекочевала из внутреннего кармана Цвики за пазуху отца, гитара Нахуми тоже была припрятана. Ронен нервной скороговоркой уговаривал Арье и Амихая отпустить мальчиков с ним: «Неужели вы не понимаете? Они только что со сцены, их все видели, и дубоны тоже! Зачем им тут светиться! Как бы не случилось беды!..

Мы с ребятами осторожно доставим их к нам в студию… а потом…» — «Ладно, — кивнули братья, — только пусть соку попьют, и уходите…»

* * *

Ренана было успокоилась, услышав, что близнецы уже за пределами «Цедефошрии», и шепнула об этом Ноаму. Тот слабо улыбнулся и только пробормотал: «Теперь им надо бы за учёбу засесть… столько с этим Турниром запустили!» Несмотря на настойчивый совет Ирми, Бенци не двинулся с места. Он изо всех сил старался сохранить спокойствие, только изредка поглядывал по сторонам. К их столику уже приближались с одной стороны с десяток дубонов, с другой стороны трое штилей. И у тех, и у других — непроницаемые лица, только цвет форменных блуз и отличал одних от других. Они яростно постреливали во все стороны оловянными глазками-пуговками, сверкающими, как лезвие опасной бритвы.

Немного помедлив, словно бы выбирая первую цель, они окружили столик Магидовичей.

Неожиданно один из штилей полез под стол и за ухо вытащил оттуда Цвику: «Ребята!

Один есть!» — и со всей силы огрел его дубинкой по плечу; он целился в голову, но промахнулся. При этом он продолжал яростно выкручивать мальчику ухо. Цвика охнул, громко застонал и пошатнулся. Другой набросился на Нахуми, тот, получив удар дубинкой по локтю, громко вскрикнул. Арье и Амихай вскочили одновременно, загородили сыновей. Дубоны такого отпора от фиолетовых не ожидали, поэтому растерялись и на мгновенье выпустили мальчиков. Арье и Амихай ухитрились отодвинуть обоих мальчиков от дубонов, которые занесли дубинку над их головами.

К столику Магидовичей поспешили несколько мужчин в кипах. Ирми перемахнул через стол и оказался возле Арье, вставшим между сыном и штилем. Амихай, отталкивая от Нахуми дубона, получил дубинкой по руке, но успел загородить сына. К ним уже спешил Ноам, его опередил подскочивший с гневным криком Бенци: «Не смейте бить детей!» Он пристально уставился в оловянные глаза дубона, который замахнулся дубинкой на скорчившихся вместе Арье с Амихаем, загородивших сыновей. Бенци хотел оттолкнуть дубинку, но Ирми его опередил, сделал резкое движение рукой, и дубинка стража порядка, описав кривую, упала под стол. Ослеплённый яростью, тот попытался огромным кулаком врезать ему в подбородок. Ирми ловко уклонился и отвёл кулак. Антон крикнул: «Сопротивление властям!» Ирми шепнул Арье и Амихаю:

«Вызволяйте мальчишек и сами смывайтесь — мы прикроем…» Началась свалка. Ноам бросился на помощь Ирми. Худощавый, неспортивный парень, делающий суетливые движения, явно проигрывал рядом с мускулистым и тренированным другом. Он показался дубонам лёгкой добычей, что раззадорило их, и они тут же накинулись на Ноама. Получив несколько ударов дубинкой по спине и по голове, Ноам пошатнулся, споткнулся, чуть не упал. Ирми с трудом вытащил его, с трудом превозмогающего боль и с побелевшим лицом, из свалки и силой усадил за столик к родителям, немного в стороне. Откуда-то выскочил Гилад; чудом ему удалось вытащить Цвику с Нахуми, пока Ирми отвлекал дубонов на себя. Неизвестно откуда свалившиеся Максим и три его друга мельтешили под ногами, руками, дубинками дубонов, прибавляя неразберихи.

Никто не заметил, как три штиля, и среди них Антон, бросились к Бенци и плотно окружили его. Антон крикнул: «Робяты! Сюда! Оставьте мелюзгу! Тут рыба покрупнее: главарь фиолетовой банды антистримеров!» Штили навалились на Бенци сзади и схватили его за руки: «Это ты, рыжий и щекастый, на запрещённой дудке играл и оказал сопротивление власти?! Попался!» — «Отвали! Ну!» — пытался вырваться Бенци. — «Не рассуждать мне тут! — рыкнул Антон. — Ты арестован: нападение на стражей порядка! Где наручники? Этот — добыча похлеще пацанов с дудками!» — крикнул он кому-то. В мгновение ока дубоны, оставив остальных, окружили Бенци плотным кольцом, вытащили из толпы, завернули руки назад, защёлкнув наручники, и потащили сквозь беспорядочно мельтешащую толпу. Ошеломлённый Ирми и ещё несколько мужчин, среди них Арье и Амихай, пытались вклиниться в цепь дубонов, окруживших штилей, крепко прихвативших Бенци за локти, но их просто раскидали в разные стороны.

Амихай не удержался на ногах и упал. Если бы не мистер Неэман и Эльяшив, его могли затоптать, но он был вовремя подхвачен, поднят и усажен рядом с Ноамом.

Амихай морщился, кусал губы и нянчил руку, по которой получил сильный удар дубинкой от громадного толстомордого штиля, и бормотал: «Только бы не перелом…

Мне же руки необходимы для работы…» Ирми и Максим с друзьями попытались ещё раз вклиниться в толпу окруживших Бенци дубонов, но безуспешно, только дубинкой по спине схлопотали. В пылу свалки у столика Магидовичей никто не заметил, как дубоны схватили Гидона, скрутили и утащили за пределы сектора Юд-Гимель. Остальные прихватили полтора-два десятка мужчин, бросившихся в защиту мальчиков. А неподалёку другой группе дубонов удалось задержать и несколько десятков подростков.

* * *

Миссис Неэман старалась успокоить Ноама, который твердил слабым голосом: «Папа, папа… Что с мамой будет… За что… За что… Это же власти, в форме… как они могли?..» Ренана сидела с побелевшим лицом и, как в кошмарном сне, наблюдала сцены избиений своих друзей и близких, не в силах ни пошевелиться, ни слова вымолвить.

Она не могла и боялась лезть в мужскую свалку. Увидев, что дубоны куда-то потащили отца, крепко ухватив за сведённые за спиной локти, она словно очнулась, вскочила и истошно завопила: «Па-па! Па-па! Отпустите его! Куда вы его ведёте!?

Папу спасите! Папа-а!..» — она вертелась во все стороны, но, кроме чужих лиц и спин, ничего не видела. Вдруг мельком заметила, что отца куда-то тащат, и его лицо, горящие отчаянием глаза закрывают широкие, мощные чёрные спины. По её щекам обильно струились слёзы. Хели насильно усадила её на место, и миссис Неэман теперь уже успокаивала двоих старших детей Бенци.

С того момента, как стражи порядка увели отца, который из-за плеча белобрысого штиля кинул на своих старших детей взгляд, полный отчаяния, Ноама неотвязно мучило предчувствие, что он видит отца в последний раз. Он никому об этом так и не сказал и даже сам не понимал, откуда у него возникла такая мысль, но отвязаться от неё ему никак не удавалось.

Мысли Ноама и Ренаны крутились только вокруг судьбы отца. Кроме того, им не давала покоя мысль — что будет с мамой. О предстоящем голосовании, ради которого они с отцом отказались покинуть «Цедефошрию», они больше не думали.

* * *

Откуда-то выскочил сильно встрепаный Ирми и прошептал, что им обоим находиться тут опасно, необходимо как можно скорее исчезнуть. Он передал их одному из друзей Максима, и брат с сестрой, не до конца осознавая, что делают, послушно пошли следом за плотным, чернявым парнем в картузе. Добродушный парень, а это был Эльяшив, привёл их в какой-то тупичок, указал на маленькую, под цвет его картуза, похожую на лягушонка машину и прошептал: «Садитесь, ждите меня или Зеэва… Сидите тихо и постарайтесь, чтобы вас никто не видел. А я на минутку обратно… Скоро кто-нибудь из нас двоих придёт, и вас отвезут, куда скажете…» — «Меня в общежитие…» — слабо пробормотала Ренана. Ноам только с удивлением глянул на сестру и снова опустил голову на руки. Эльяшив занавесил окна машины, закрыл двери и тихо удалился.

* * *

Покинув сцену, Шмулик попытался пихнуть угав попавшемуся ему на пути Ронену. Но тут к близнецам вплотную подошёл Гилад и, приобняв их обоих за плечи, указал им на тёмную тропку и повлёк их туда. «Вы куда нас тащите, Гилад?» — недоуменно и нервно повторял Рувик. — «Пошли, пошли… Меньше всего нам надо, чтобы вас схватили: тут уже хозяйничают дубоны… а в секторе орудует шайка штилей небезызвестного Антона. Пошли…» — «А Цвика и Нахуми? Мы не можем их оставить: это не по-товарищески! Они младше нас, для них это страшнее! Где они?» — «Я тебе говорю: уходить придётся россыпью. Вам необходимо скрыться… Максим с друзьями вытащат Магидовичей… и других студийцев… Но вас — в первую очередь!» — «А папа, брат, сестра?» — «Э-э-э… за них не волнуйся…» На протяжении всего извилистого пути по усеянной ухабами тропке, Гилад крепко придерживал близнецов за плечи, не давая свернуть. Подгоняя, он уводил их за пределы «Цедефошрии», уговаривая не беспокоиться, убеждая, что и друзей вытащат, и родным ничто не грозит.

Указав на угав в руках Шмулика, Гилад прошептал: «Это нам надо непременно спасти от чужих глаз и рук… Мы сейчас с вами рванём прямо в нашу студию…» — и он под всё стихающие за их спинами шум, суматоху и лихорадочные мерцания юпитеров уводил близнецов подальше от «Цедефошрии».

* * *

Близнецы сидели в раздолбанной машине Ронена, куда их усадил Гилад, приказав никуда не отлучаться и заверив, что вернётся через несколько минут. Они сидели, устало уставившись в лобовое стекло на ночной однообразный пейзаж за окном, поскольку боковые стёкла были плотно занавешены. Вскоре они задремали.

Разумеется, они не имели ни малейшего понятия ни о побоище возле столика Магидовичей, ни об аресте отца и Гидона — обо всём этом они узнали только назавтра. Спустя некоторое время Гилад действительно привёл Цвику и Нахуми, испуганных и от потрясения даже не способных связать двух слов.

Назавтра ни один из четверых не мог бы рассказать, как им удалось выбраться.

Цвика с Нахуми всю дорогу вслух переживали, потирая места, по которым им досталось дубинками, и шёпотом причитали, что не скоро смогут вернуться домой, что дедушка будет беспокоиться, если отцы вернутся домой без них. Цвика тихо пробормотал: «Хорошо, что мама и младшие не видели этого…» Гилад привёз их в старую квартиру Доронов, но Шмулик и Рувик этого в темноте и из-за усталости, смешанной с перевозбуждением, не поняли. Все четверо улеглись прямо на полу, устланном матрасами, и, обессиленные, сразу же уснули…

* * *

После того, как дубоны и штили с чувством исполненного долга покинули Юд-Гимель, прихватив с собой несколько десятков арестованных, а более сотни избитых и ещё больше морально травмированных увели друзья, шум утих, и публика в сильно поредевшем секторе немного успокоилась. Фанфарматоры справедливо решили, что больше нет надобности следить за происходящим у фиолетовых, где осталась едва половина из присутствующих изначально. Бросалось в глаза почти полное отсутствие в секторе молодёжи.

Дуэт войтеромата и фанфар

Члены Жюри постепенно выходили из оцепенения, в которое их вверг подлый трюк дерзких фиолетовых мальчишек. И как только им удалось протащить на сцену Турнира (под видом никому не ведомого угава!) настоящий мультишофар, с которым фелиофон Пительмана не смог справиться?!..

Когда в ложе Жюри бурное обсуждение произошедшего казуса дошло до пика, откуда ни возьмись выскочила бледная Офелия. Она нервно направилась к Кулло Здоннерсу и Климу Мазикину, судорожно сжимая в руках цакцакон. Тихо поскуливая и слегка заикаясь, заговорила: «Хаверим! Только что мне сообщили ужасную весть: наш уважаемый рош-ирия Эрании адон Ашлай Рошкатанкер полчаса назад скончался, не приходя в сознание. Это правда — он страдал гипертонией, и ему стало плохо ещё в первом отделении. Но он сам распорядился… э-э-э… по настоянию Минея, — сквозь зубы и скороговоркой промолвила Офелия, — чтобы во время Турнира сюда не пропускали амбулансы. Как бы то ни было — умер… Есть все основания полагать… — её голос зазвенел, и она уверенно проговорила: — То есть я уверена, что на него повлияли звуки агрессивного мультишофара, как бы фиолетовые мерзавцы его ни называли!..» — «Что же это творится в вашей Арцене!» — картинно ужаснулся Кулло, губы которого изогнулись в скорбную и ироническую кривую.

«Фели, надо подготовить соответствующее сообщение, — важно кивая и сокрушённо покачивая головой, проговорил Тим, виновато потупившись и приобняв за плечи подругу. — Только преподнеси свою уверенность, которую мы все разделяем, так, чтобы её разделили и зрители. Не мне тебе говорить, как это может повлиять на их выбор…» — «Да ты-то хотя бы помолчал! — досадливо взвизгнула Офелия, стряхивая его руку с плеча. — В борьбе с главным врагом, с шофаром, твой хвалёный фелио провалился в яму, полную дерьма! Так что — молчи уж!.. Ну, да ладно, какие-то элементы фелио ты мне встроил в цакцакон… И на том спасибо, и спасибо за совет…

А пока отвали! Глаза бы мои тебя, лузера, не видели!» Сзади маячил Мезимотес, он с ласковой улыбкой обратился к Офелии: «Не будем строго судить нашего Тимми! С кем не бывает! Мы с ним в общем-то не зря опасались, что такое может произойти, поэтому я поспешил запретить участие шофара в нашем Турнире — в нужный момент. Кто же мог думать, что жалкие пацаны нас так обставят! А тут ещё наш дорогой Ашлай… Такая трагедия! — Миней завёл глаза и скорбно покачал головой. — Мне его искренне жаль… Но сейчас — тс-с-с! — мы об этом народу сообщать не будем: это было бы крупной тактической, а может, и стратегической ошибкой. Надо срочно провести голосование. Здесь нам и карты в руки…» — «Точно, Миней, — немного воодушевился Пительман. — Мне только что Кошель сообщил: у фиолетовых дубоны отлично поработали (и дубинками тоже!).

Задержали что-то более полусотни антистримеров, а разогнали и того более: добрая половина сектора сбежала!.. А ведь, не отгони мы их от войтероматов, они могли бы нам здорово исказить спрогнозированные кривые статистического колокола! Но самое главное — среди арестованных две очень крупные рыбы: Дорон-старший и Гидон Левин. На Дорона мы будем ловить его щенков!» Офелия тем временем задиктовывала в память цакцакона сообщение, которое собиралась передавать сразу же после объявления результатов голосования (или назавтра поутру; руководство ещё не приняло решения): «…как только зазвучал мультишофар, у адона Ашлая начался сильный приступ гипертонии, началась рвота.

Вызвали амбуланс, но толпы беснующихся (подстрекаемых звуками агрессивного мультишофара!) фиолетовых фанатиков помешали врачам добраться до ложи ирии Эрании, где находился наш страдающий Ашлай… Установлено, что в смерти нашего уважаемого рош-ирия адона Ашлая Рошкатанкера виновны прорвавшиеся на сцену хулиганы. Не зря они дали своей злодейской группировке символически подстрекательское название «Типуль Нимрац»!.. Вы только вдумайтесь в это название!!! Это та же фиолетовая банда так называемых студийцев, группирующихся вокруг своих преступных главарей из «Хайханим», Гилада и Ронена! Вся «Цедефошрия» слышала этих бездарных штукарей, голоса которых больше всего напоминают завывания из глубокой, зловонной бочки из-под перепревшей капусты… Нам только остаётся выразить своё гневное возмущение действиями преступных фанатиков!

Прогрессивная общественность Арцены давно предлагала нам пойти по пути цивилизованных стран и народов и запретить в Арцене шофар. Ныне очевидно, что это решение надо было принять ещё вчера, но не поздно и сейчас — и спасти то, что можно и нужно спасти. Руководство города осиротело, но осталось сильным и единым. Поэтому оно уже начало разрабатывать комплекс профилактических мер по борьбе с преступной звуковой агрессией и мракобесием! Об этом наш местный печатный орган «Silonocool-News» будет регулярно информировать общественность».

«Ладно, Миней, сейчас некогда скорбеть. Пора подготовить публику к голосованию, — прогудел откуда-то сбоку Коба Арпадофель, свирепо кося глазом в сторону Офелии и неожиданно стрельнув глазом в Тима: — А ты… брысь в Центропульт, сейчас там твоё место!» Тим виновато глянул на Офелию, на Мезимотеса, с трепетом — на Кобу, потом на Кулло и Клима и тяжело потопал к кокону.

* * *

Громкие звуки фанфар пронизали «Цедефошрию», и на секторальных экранах снова появился Миней Мезимотес. Сделав величественный и успокаивающий жест, он заговорил: «Мы всегда были гуманистами. Посему и на этот раз сделаем скидку на то, что проникшие обманным путём на нашу сцену… э-э-э… так называемые исполнители (а на самом деле злостные фанатики!), — подчеркнул Миней, — ещё не поняли, в какой эпохе они находятся и… в какой стране живут! Организаторы Турнира приносят глубочайшие извинения общественности за причинённые неудобства и вызванные беспорядками неприятные ощущения. Не нам был нужен скандал и беспорядки на Турнире, это была провокация фиолетового хулиганья, окопавшегося в любезно предоставленном им администрацией «Цедефошрии» уютном и отлично оборудованном секторе Юд-Гимель. Нам пришлось ввести туда отряды охраны правопорядка и законности, которые только что успешно закончили операцию по задержанию преступников. Будет проведено расследование, а затем, по его итогам — показательный суд, скорый, правый и неотвратимый!..» Миней немного помолчал, на его лицо набежало облачко смутной печали, затем продолжил свою речь, и голос его зазвенел металлом: «Турнир прояснил для всех нас то обстоятельство, что почти любой духовой инструмент — в недобрых руках, ПОДЧЁРКИВАЮ! — может стать источником звуковой агрессии. И уж конечно, при определённом его использовании, — ПОВТОРЯЮ!!! — как мы сейчас смогли убедиться, может оказаться в той или иной мере звуковым наркотиком. Этим-то объясняются несознательные выкрики, неуёмные восторги и аплодисменты в адрес хулиганской группировки «Типуль Нимрац», чьи действия были выданы за выступление на сцене.

Люди, позволившие себе эти выкрики, делали это неосознанно, под наркотическим влиянием вредительского мультишофара, усугубленного флейтой, — Миней повернулся в сторону Клима Мазикина, слегка поклонился ему и пояснил: — Это было выявлено присутствующим на нашем Турнире известным музыковедом мистером Климом Мазикиным».

Он помолчал, важно оглядел зрительное пространство, напоминающее соты неправильной конструкции, сокрушённо покачал головой и снова заговорил: «Нам теперь ничего не остаётся, как наложить строжайший запрет на исполнение музыки на флейтах и свирелях любых конструкций на арценских сценах, вплоть до всестроннего изучения этого явления — применительно к другим музыкальным духовым инструментам. В дальнейшем нам придётся также уничтожить имеющиеся в частных коллекциях записи этих, с позволения сказать, произведений. Больше, сами понимаете, играть на ваших — он повернулся в сторону фиолетового сектора, и голос его грозно зазвенел металлом: — так называемых флейтах и свирелях мы не позволим никому!!!» Миней снова помолчал, потом заговорил более спокойно: «Несомненно, наша общественность поймёт и одобрит решение, что так называемая «концертная программа» хулиганской группировки «Типуль Нимрац», в силу доказанности её вредного, почти наркотического, воздействия на слушателей, на нашем конкурсе рассматриваться не будет. Мы прекрасно понимаем, под какое одурманивающее воздействие попали те, кто аплодировал фиолетовым хулиганам… — и Миней Мезимотес изобразил на своём лице гримасу благородного презрения, смешанного и негодованием. — Смотрите, во что они превратили наше культурное мероприятие всемирного значения! Конечно, фиолетовую кнопку на всех войтероматах нам уже не успеть заблокировать физически; придётся перекрыть канал поступления от неё сигнала. Если же после моего предупреждения кту-то захочет её нажать, рекомендую учесть: наши приборы это зафиксируют, нажавший запретную кнопку будет моментально выявлен, и ему придётся очень пожалеть о последствиях такого (может быть, неосознанно подстрекательского!) поступка…» — на этой недвусмысленной угрозе закончил Мезитотес свою речь. Его глаза холодно сверкали, губы кривились в странной, неласковой, усмешке, он очень правдоподобно изобразил, каких усилий стоит ему сохранить невозмутимость.

С разных сторон раздались крики: «О каком обмане он говорит?! Ведь даже их хвалёная техника не глушила и не искажала «Типуль Нимрац»!» Но эти единичные юношеские ломкие голоса потонули в фанфарическом пронзительном, на всю «Цедефошрию» взвизге Офелии, многократно усиленном цакцаконом: «Эта банда проникла на сцену незаконным путём! Председатель Жюри ясно выразился: банда обманщиков будет строго наказана! Бандитизм не пройдёт!!!..» Миней Мезимотес величественно, как ни в чём не бывало, продолжал свою речь, не обращая внимания на шум и возбуждение, охватившие «Цедефошрию»: «Уважаемая публика! Поверьте: хулиганствующие провокаторы под личиной подростков вас гипнотизировали шофарами! — выдержав паузу, он драматически воскликнул: — Это наркотические звучания обманули вас! Большинство из вас, как оказалось, не обладает моральной твёрдостью, которую даёт только точное попадание в струю подобающей цветовой гаммы. А вы, хаверим, к нашему ужасу, вместо этого попали в ловушку, вырытую для вас фиолетовыми фанатиками. Только этим мы и можем объяснить ваши несознательные выкрики. Но не извольте беспокоиться: фанатики-шофаристы и их сообщники, одурманившие вас, будут наказаны самым строжайшим образом. К эмоциональному выражению Офелией нашего коллективного возмущения прошу отнестись с пониманием!» Упомянутая в речи Мезимотеса Офелия деловито записывала его речь, дабы потом вставить в репортаж.

Мезимотес помолчал и, пожевав губами, сбил привычным движением воображаемую пылинку с рукава. В его глазах сверкнул лёд, в голосе, возвысившемся до решительных и гневных интонаций, снова появился металл: «Участникам подпольной группировки «Типуль Нимрац» предписывается немедленно явиться в Жюри и сдать нам свой прибор (которому в целях обмана Жюри и слушателей они присвоили название угав) для немедленного изъятия и всестороннего изучения! Добровольная явка смягчит вашу участь…» — последние слова Мезимотес произнёс тихим голосом, который ассоциировался с медленно струящимся расплавленным металлом и потому звучал особенно зловеще. При этом выражение его лица поразило даже хорошо знавших Минея эранийцев. Чтобы Мезимотес был хорошо виден, а главное — слышен в каждой точке «Цедефошрии», усиление ввели до предела (и не только усиление, но и повтор отдельных, наиболее существенных, фраз). Громовой голос основателя и отставного босса несуществующей ныне «Лулиании», повторяющий на все лады ключевые фразы его речи, перекатывался по всем секторам огромной площади.

* * *

Возле кокона Кошель Шибушич докладывал Пительману о задержании фиолетовых.

Правда, ни у кого из них не оказалось при себе музыкальных инструментов (разве что у самых юных — детские свистульки), никто не был похож на выступавших на сцене подростков. Самих злоумышленников «Хайханим» и «Типуль Нимрац» среди задержанных не оказалось. Увидев толпу испуганных детей в наручниках, Тимми, и без того почти на грани нервного срыва, рассвирепел: «Послушай, Кошель! Что это такое?! Ты позволил главарям банды антистримеров и шофаристам ускользнуть из наших рук? А кого ты мне тут привёл?! Я ведь приказал разыскать и задержать именно тех! Ихний э-э-э… мультишофар, звуковой наркотик… — где он тут у этой мелюзги?» Кошель угрюмо лепетал, что ни мультишофара, ни его владельцев им ещё не удалось обнаружить и арестовать: они вроде как испарились.

«А где «америкашка»? Неужели непонятно, что он нам тоже очень нужен?» — Тим свирепо глянул на Кошеля. Тот недоуменно хлопал глазами: «Это который? Там их много было с акцентом… Был там один, громила с кулаками, так до него моим дубонам было не добраться: кулаки пудовые, а у них головы не казёные… — забормотал Кошель. — И ва-ще… Разве была команда о конкретных антистримерах, кроме этих?..» — и он указал через плечо.

Проследив за указующим перстом Кошеля, Тимми увидел Бенци, руки которого были завёрнуты назад и крепко связаны, сам же он был едва виден в плотном кольце мощных дубонов. Из-за их плеч Бенци пристально смотрел на Пительмана, глаза его метали молнии. Тим ухмыльнулся Кошелю и с нескрываемым торжеством сказал: «А вот это крупная рыба! Это твои кадры неслабо сработали! За этого антистримера — спасибо! — и скосив глаза немного в сторону: — Ага-а!.. И этот тоже!.. тише, тише, этого не называй… Я-то знаю — его можно обвинить в… Да! — воровство идей фирмы и использование их на стороне в целях наживы… На антистримерской стороне, что усугубляет… — тихо произнёс он, старательно заслоняя от Бенци окружённого дубонами Гидона, руки которого были толстым проводом примотаны к туловищу, а на его голову два штиля натягивали мешок. — Тех, кто этого задержал — к награде! Его самого немедленно в… сам знаешь, куда — в музыкальную шкатулку. Об его аресте — молчок! Чтоб ни одна собака не пронюхала!» Пительман давал указания касательно Гидона тихим голосом, не сводя с Дорона взгляда и ожидая увидеть хоть крохотный след унизительного страха, но тщетно. Под конец он веско добавил: «Поработайте с ним! И с тем тоже… Но порознь, чтобы они друг о друге ничего не узнали… И вообще… никто…» — сквозь зубы бормотал Тим почти на ухо Кошелю. Потом глянул снова на Бенци, глаза которого сузились и метали молнии, и неожиданно громко отчеканил: «А мы с Офелией постараемся организовать явку с повинной его детей… ну, тех самых… банды «Типуль Нимрац»!..» — «А что с остальными?» — «Обычным порядком… Сам знаешь, не маленький… Посоветуйся с Кастахичем… До окончания голосования никуда не выпускать, даже в туалет!» Сзади раздались перебивающие друг друга ломкие фальцеты близнецов Блох: «А где его старший сын, совратитель нашей сестры? Кто брал эту преступную группу? Нас там не было…» — «Успокойтесь, лапуль… За нами не заржавеет! — обернулся Тим к братьям. — Идите, миленькие, лучше к семье: через несколько минут начнётся голосование!» Дубоны плотным кольцом окружили Бенци и остальных арестованных и увели их в неизвестном направлении. Гидона увели ещё раньше, и никто не знал, куда…

* * *

По «Цедефошрии» грозным набатом перекатывался густой бас Клима Мазикина: «Фиолетовых хулиганов надо было сразу же, — со сцены, которую они осквернили… — не ожидая окончания Турнира! — отправить в длительную отсидку — за злостный обман, фальсификацию, хулиганское поведение, пренебрежение к демократическому волеизъявлению масс и попытку срыва Турнира! Что об этом говорят законы Арцены?

А-а-а??!!» — «Не беспокойтесь, мистер Мазикин: мы с ними разберёмся! Как мне сообщили, уже разбираются: виновные будут примерно наказаны!..» — успокаивающе произнёс Мезимотес, с натянутой улыбкой повернувшись в сторону Жюри. Разумеется, из этой беседы членов Жюри между собой до сведения публики довели только возмущённые слова Клима Мазикина и часть ответа Мезимотеса.

* * *

«Цедефошрию» залил мягкий свет. На сцену вышел Мезимотес, поднося к губам микрофон. «Прошу спокойствия и внимания! Концертная часть закончена, — загремел, заглушая все прочие звуки, его усиленный до громовых раскатов голос: — Сию же минуту начинается голосование!» В ложе Жюри появился Тим с виноватым и обескураженным лицом. Мезимотес поманил его к себе, Офелия вытолкнула его вперёд, незаметно ободряюще похлопав по плечу и что-то шепнув на ухо. Тим расцвёл и более уверенной походкой протопал к Минею.

Тот громко и веско произнёс, склонившись к микрофону: «Создатель войтероматов адон Пительман напомнит, как пользоваться прибором. Прошу слушать внимательно и исполнить строго в согласии с его инструкциями», — и, величественно кивнув, передал микрофон Тиму, ласково подтолкнул его и отошёл в сторону. Тим, красный, как свёкла, взял микрофон в руки и заговорил: «Итак, хаверим, внимание!

Синхронно с моим последним словом, прозвучит популярный фанфарический пассаж. С последним его звуком войтероматы подключатся автоматически».

Мягкий, слегка виноватый тенорок Пительмана колыхался над «Цедефошрией». Галь, гордо оглаживая на себе отливающую мокрым асфальтом зелёную форму дубона и поглядывая по сторонам, произнёс: «Автор войтероматов Тим Пительман — наш друг!» Моти при этих словах сына спросил, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы слышали его только Рути и дети: «Разве они уже не всё нам объяснили в процессе Турнира, как такового? Особенно во время последнего балагана…» — «Dad, помолчал бы ты лучше!» — отмахнулся Гай. «Не слишком ли много шутишь?..» — Галь оглянулся на отца и зловеще прищурился.

Тим частил тусклым невыразительным голосом: «Как мы уже объяснили, каждый нажимает кнопку, соответствующую его вкусам и культурным пристрастиям — тем самым вы демонстрируете своё волеизъявление. На голосование, учитывая наличие за каждым семейным столом одного войтеромата и нескольких членов семьи, даётся полчаса, по истечении которых войтероматы автоматически отключаются — тоже по звуку фанфар! Прошу принять во внимание! Ну, а про выведенную за рамки закона фиолетовую кнопку — вы слышали слова председателя Жюри…» — покраснев ещё гуще и виновато моргнув, он отошёл в сторону и скрылся из глаз.

Ещё не отзвучал последний звук мягкого виноватого тенорка Тимми, как над «Цедефошрией» взвыла восходящая хроматическая гамма. Это были фанфары, вызвавшие у многих людей тревожное и неприятное, до ломоты в зубах, чувство — слишком они напоминали полицейскую или пожарную сирену. Внезапно вой оборвался.

* * *

Моти наклонился над войтероматом, выбирая между пестроцветьем кнопок, обозначающих любимые с молодости ансамбли. О, как они с Рути до рождения близнецов любили ходить на концерты этих ансамблей! — одновременно вспомнилось им обоим. Несмотря на то, что любимым коллективам на этом концерте не удалось (по причине непонятного сбоя) продемонстрировать своё умение (а может, именно поэтому!), Моти решил одному из них отдать свой голос. Он категорически не желал нажимать кнопку цвета зыбучих трясин, обозначающую силонокулл Ад-Малека и Куку Бакбукини. От одной этой мысли подкатывала тошнота; он, как и многие лулианичи, знал, кем на самом деле были эти две таинственные личности.

Моти ни разу не видел упоминавшегося Тимом таинственного статистического колокола культурных предпочтений, плода творческих усилий фанфарматоров «OFEL–INFO».

Обстановка на Турнире и речи его организаторов тонко намекали: шумно разрекламированный таинственный Колокол ненавязчиво подсказывает элитариям направление волеизъявления. Кнопку цвета неба, отражённого в таинственных трясинах, символ смелого и оригинального творчества Виви Гуффи, Колокол рекомендует юным элитариям. К счастью, этого, скорей всего, не требовалось от солидных отцов семейств. Из триумфальных выступлений «Шавшеветов» и «Петеков», было ясно, что они тоже вписываются в разрешённую область Колокола «OFEL–INFO».

«Шавшевет» славит Офелию и всё то, что она и её покровители символизируют — яркое олицетворение абсолютной раскованности, она же свобода самовыражения!.. А «Петеки», которым удалось с помощью одной гигантской гребёнки весёлые детские песенки превратить в похоронные марши!.. Конечно, и они завоевали свой пик на горном хребте статистических предпочтений! Да, сложная задачка стояла перед бывшим главным специалистом бывшей же «Лулиании» Моти Блохом! Ни с чем подобным он на работе никогда не сталкивался.

Пребывая в мучительных раздумьях относительно кнопки, которую ему следует нажать, Моти неожиданно задумался о некоторых особенностях войтеромата, символа компьютеризированной демократии!.. Если на Центропульт через угишотрию подаётся сигнал с каждого прибора, значит, счётная комиссия получает информацию о голосующих. Ничего себе «тайное голосование» по последнему слову компьютеризированной демократии!.. Эту стремительно мелькнувшую и столь же стремительно испарившуюся мысль Моти додумал, когда возвращался с Турнира, угрюмо ведя свою машину по ночным улицам Эрании. А сейчас, раздумывая над пестроцветьем кнопок войтеромата, он не заметил, что свет на всём пространстве «Цедефошрии» замигал, погас, и спустя несколько секунд вспыхнул снова. Откуда ему было знать, что таким образом угишотрия отреагировала на почти одновременное прикосновение к фиолетовым кнопкам войтероматов зрителей, оставшихся в секторе Юд-Гимель…

Моти обернулся к жене: «Давай, Рут, ты первая…» Рути, немного поколебавшись и оглянувшись по сторонам, нажала на кнопку прославленного и давно любимого ею рок-мюзикла, одним из первых на этом Турнире испытавшего на себе таинственное действие фелиофона Пительмана. Кнопка с трудом поддалась. Не было никакого обещанного Тимом щелчка, никакого мигания — кнопка осталась безразлично тёмной. «И это называется — проверили все войтероматы? Ширли, давай теперь ты!» — «Ага, ага!

Посмотрим, за кого наша сестрёнка, умница и красавица, проголосует!» — кривлялись близнецы; Галь зловеще нависал за её спиной. Ширли решительно села за стол перед войтероматом и нажала на фиолетовую кнопку, но… кнопка и вовсе не нажалась. Ни щелчка, ни тем более фиолетового сияния изнутри кнопки… Братья захохотали: «Нашей маленькой Бубале нравится музыка из бочки! Все слышали, что они играют на бочке и на самолётных моторах! Пусть даже и выглядит это мракобесными свиристелками! — Никуда не деться твоим любимым фанатикам: придётся идти в ногу со временем! — Она, наверно, не слышала, что их дурацкие свиристелки, прежде всего — шофары запретили! Она ещё не поняла, что у нас появились прогрессивные инструменты! — Шофарами они совсем задурили тебе голову и отравили психику!» Вдруг Гай торжествующе выкрикнул: «А ты знаешь, что папашу твоих дружков-антистримеров замели?» — «Как так?! — побелела Ширли, и её руки упали с войтеромата. — «А вот так! Его сынки хотели всех отравить и одурманить наркотическим мультишофаром. Не вышло — и не выйдет, а папочка на отсидку отправился! Этим антистримером сам Тимми займётся! — Галь подошёл вплотную к сестре: — А ты больше в свою мракобесную школу не вернёшься! Мы не позволим!

Хватит! Новая эра: без фиолетовых, без шофаров, мультишофаров, дурацких дудок!

Сейчас едешь домой под домашний арест!» — и он схватил её за руку. — «Наш Турнир обойдётся без твоего голоса. Я предвидел, что ты можешь нажать эту кнопку, поэтому мы её отключили заранее, так что никакого сигнала на Центропульт не поступит, и имидж нашей элитарной семьи не пострадает. Мы спасли честь нашей семьи! Сядь тут и сиди!» — и он силой усадил сестру на стул. Ширли была до того потрясена вестью об аресте Бенци, что не могла выговорить ни слова, только неподвижно сидела там, куда толкнул её Галь, не реагируя на происходящее вокруг неё. Перед глазами маячило и расплывалось лицо Бенци, которое вдруг оказалось лицом его дочери Ренаны. Она вспомнила, как Бенци уговорил её вернуться к родителям, зазвучал в ушах его голос: «Завтра вернёшься в ульпену…» — и почувствовала, что горло сжимает комок.

Гай продолжал распинаться, торжествующе поглядывая на мать с отцом: «Наконец-то шофары запретили — и правильно сделали! Давно пора было запретить их! Теперь ещё и сажать за них будут! Почему только адон Мезимотес не сделал этого до Турнира!» Бокал с уже остывшим шоколадом стоял перед Ширли, и она, не понимая, что делает, принялась меланхолично размешивать ложечкой и прихлёбывать остывшее лакомство.

Оба её брата торжествующе нажали — один желто-зелёную, другой кнопку цвета ярко-голубого неба, отражённого в трясине. Оба раза раздались громкие щелчки, обе кнопки, и та, и другая, осветились и ехидно, раздражающе замигали. Моти показалось, что его сверлит пронзительный глаз Арпадофеля. Близнецы торжествующе глядели на мать, сестру и отца: «Вот какие кнопки надо нажимать, чтоб сработало! Вот что — на центральном пике Колокола! Яс-с-сно?!» — и отошли от стола. Рути им вслед в сердцах воскликнула: «Опять устроили нам ОФЕЛЬ-ШОУ!» — и тут же с опаской оглянулась: не услышал бы кто за соседними столиками. Ширли проговорила тихим невыразительным голосом: «Соло на войтеромате…» Теперь-то и Моти, с выражением яростного бессилия глядя в спины удаляющимся близнецам, решился нажать ту кнопку, какую он, наконец-то, выбрал. Но и она не нажималась, как он ни старался. Забыв, что каждый человек должен один раз нажать одну избранную кнопку, он решил попробовать и нажать кнопку другого любимого ансамбля — и снова мимо! За соседними столиками уже начали обращать внимание, что Блохи слишком активно нажимают разные кнопки своего войтеромата, и удивлённо переглядывались.

* * *

У столика Блохов появился Тим: «Ну, как, хаверим, проголосовали?» — «Пытались…

Скажи-ка, Тим, почему не все кнопки нажимаются на нашем войтеромате? Ты же его создатель, не так ли?» — «Как это — не все? Ты какую нажимал?» — «Это имеет значение? — поднял Моти брови. — У нас ведь тайное голосование, или нет?! Но я не о том! Если войтеромат исправен, испытан и неоднократно проверен, то любая — ты сам сказал! — любая кнопка на всех без исключения приборах должна с лёгкостью нажиматься. После нажатия слышится щелчок, а нажатая кнопка освещается и мигает 3–4 раза! Как ты нам всем и растолковал дважды…» — с подозрением уставился на него Моти. — «Не скажи! Это очень важно — какую кнопку ты нажимал! В секторах элитариев мы, ради экономии, некоторые кнопки отключили. Об отключении фиолетовой кнопки я не говорю: об этом откровенно сообщил Миней… — сквозь зубы пробурчал Тим. — Вообще-то мы точно не знаем, как нажатие такой официально отключённой кнопки влияет на наш тонкий и сложный прибор. По идее, не должно сказываться, но… ты знаешь некоторую непредсказуемость программы… Сама себе разрастается, сама себе переключается, и что ещё сама себе… страшно сказать…» Моти удивлённо нахмурился: «Но зачем было отключать те или иные кнопки, если не знаешь, как сработает случайное нажатие на отключённую кнопку?» Тим как будто не расслышал вопроса и важно продолжал, поглядывая на соседей: «Мы изучили результаты опросов, проведённых фанфарматорами «OFEL–INFO», построили Колокол предпочтений — по каждому сектору. Мы решили: среди элитариев нет дураков, которые выберут отжившие, а тем более — вредные направления музыкальной культуры».

Он важно помолчал, изображая особую причастность к важным решениям. Рути старалась не смотреть на него, как он ни старался привлечь её внимание, рисуясь и откровенно хвастая осведомлённостью о тайнах сильных мира сего.

Ширли, прищурившись, смотрела прямо в ненавистное лицо. А Тим, как бы не замечая, слабо хихикнул: «Что до фиолетовых кнопок, то они на всех войтероматах были с самого начала декоративными — по особому распоряжению боссов. Они изначально так и были задуманы. Только теперь я оценил собственную предусмотрительность… — горделиво и самодовольно вещал громким голосом Тим, — …после хулиганской провокации фиолетовых вредителей с этим… как-там-его… мультишофаром вкупе с этой… э-э-э… флейтой. И это — несмотря на запрет! Думают, если назвали заковыристо, так никто и не понял, что это — мультишофар?! И вот результат: сколько оказалось несознательных, кричавших, что им понравилось. Они же могли нам всю статистику поломать! — драматически воскликнул Пительман, снова, как бы невзначай, окинув Рути наполовину виноватым, наполовину жарким взглядом. — Не исключено, конечно, что этих подростков самих подстрекали. Это же мальчишки, юнцы незрелые! Оч-ч-чень разумно мы сделали! Оч-ч-чень!» — «А зачем тогда вы вообще их поставили? Зачем ставить кнопки, которые не должны нажиматься?» — изобразив непонимание, спросил Моти, склонив голову набок и прищурившись. Рути обратила внимание, до чего в этот момент выражение лица и презрительный прищур горящих чёрных глаз отца и дочери были похожи…

Тим подозрительно посмотрел на Моти, но не удержался, промолвил важным менторским тоном: «Ну, как ты не понимаешь, друг мой! Мы были обязаны — понимаешь? — обязаны поставить все кнопки, чтобы всему миру продемонстрировать весь спектр общественных интересов и запросов и нашу терпимость к любым, даже самым отсталым и фанатичным направлениям музыки. Есть ещё одна функция, но о ней я даже вам, мои дорогие друзья, не скажу! Словом, и у фиолетовых мы оставили задействованными только 5 кнопок, согласно Колоколу для элитариев — это цвета струи подобающей цветовой гаммы, цвета ярко-голубого неба, отражённого в той же струе, конечно, бордово-розовую… ну, и цвета цыпочки!» — «То есть во всей «Цедефошрии» все кнопки войтеромата, кроме пяти-шести, декоративные?» — пробормотал Моти, но Тим даже не прореагировал и продолжал: «И знаешь, на нескольких фиолетовых столах таки нажали нужные кнопочки. Ну, конечно, больше всего нажимали кнопочки бордово-розового цвета. А кто-то даже нажал кнопку нежно-болотного цвета — как глаза Офелии… Но это был только один такой продвинутый, и я догадываюсь, кто это! Остальные фиолетовые, которые ещё там остались… тупо и упрямо тыкали в свою любимую фиолетовую, или… чёрт-их-знает, куда ещё! На угишотрию, разумеется, поступили сигналы, и теперь мы знаем, кто нажимал фиолетовую, несмотря на строгий совет Минея, сколько там упёртых антистримеров. И как же! — почти одновременно. Это очень важно! — снова торжествующе, и в то же время нервно захихикал Пительман. — Теперь мы можем обвинить их в сговоре — чтобы повредить автоматическую систему войтероматов! Ясное дело, из ненависти к прогрессу! Значит, их надо за это преступление на Турнире изолировать от общества. Впрочем, это нам пришлось сделать заранее, до того, как преступление (я имею в виду порчу казённого имущества) было совершено. Правда, до сих пор не поймали хулиганов Гилада и Ронена. Их мы обвиним в развращении юношества, их фиолетовые одеяния — ярчайшее тому свидетельство! Чистейшей воды антистримерство!

Ну, да это вопрос времени…» Моти спросил: «Вот ты говорил, что у фиолетовых только считанные единицы смогли нажать свои кнопки. А что говорит Колокол о данном секторе? Или для этого сектора не строили?» — «Ну, неужели ты не понимаешь! Колокол… э-э-э… Короче, мы ввели сложные математические переменные по закону твоего окривевшего кольца… Хоть ты и первый этот закон определил, но… сложно тебе будет объяснить его новые, открытые фанфаризаторами, составляющие…» — важно и высокомерно заявил Тим. — «Ладно, Туми… э-э-э…

Тим, ступай к своим фанфари… за-то-рам. А мы уж тут сами как-нибудь… И вообще, я не понимаю, к чему это ты нам раскрыл вашу… э-э-э… кухню…» — проговорила Рути, с опаской поглядывая на Ширли, которую, похоже, разглагольствования Пительмана несколько вывели из ступора: она подалась немного вперёд, напрягшись, как струна, упрямо закусив губу, и сверля Тима злыми глазами.

А тот, странно усмехнувшись, понимающе вскинул голову и пробормотал: «Надо же вам знать, как дела делаются! Всё равно вы никому об этом не скажете! А если хоть слово брякнете, вас обвинят в клевете! И в подстрекательстве!..» — взвизгнул неожиданно Тим, отошёл от них, неуклюже лавируя меж столиками, и направился к ложе Жюри. Близнецы Блох уже ждали его там.

* * *

«Ни одна кнопка не нажалась! Это не Турнир, а жульничество! — раздались вдруг громкие выкрики со стороны фиолетового сектора, и их почему-то не глушили. — Идём в Жюри разбираться!» На поредевшую, но всё так же бурно реагирующую фиолетовую толпу с любопытством поглядывали из других секторов. Далетарии откровенно и злорадно веселились.

Ирми поглядел на сидящего рядом с Хели Максима, на его глубоко надвинутый по самые брови темно-оранжевый картуз, глянул на родителей, опустил глаза, затем с мрачным спокойствием проговорил: «Ребята, не надо шуметь. Всё было предсказуемо.

Ни к чему было даже участвовать в этом шоу! Жаль, что мы этого раньше не поняли.

Пошли, Макс, поговорим с пострадавшими участниками Турнира. И извинимся перед ними, что вступили в игру слишком поздно и не смогли им помочь…» — и он вздохнул, внимательно оглядев поникших зрителей, оставшихся после операции дубонов в их секторе. Ирми с Максимом направились в сторону ложи Жюри. Навстречу Максиму попался Бени, который тихо рассказал: «Ребята хотели обратиться в арбитраж, но им сказали, что по предварительным итогам голосования безусловную победу одержал дуэт силоноидов, на втором месте расписной хулиган из пенистой ванны — как-его-там!.. «Народ сказал своё слово!» Все претензии опоздали, не имеют смысла. Сначала было рано — а теперь поздно… В Жюри грозят: мол, ещё будут разбираться, «что мы устроили, чтобы сорвать Турнир». Распускают слухи: мол, «фиолетовые испортили войтероматы». Вот так!» — «А кто будет разбираться с их играми с освещением и звуком? На каком основании запретили шофары и вообще духовые инструменты? Они постоянно навязывали нам силонокулл, во все паузы его ввинчивали! Пусть бы это растолковали!» — огрызнулся Максим. «С этим никто разбираться не будет: нет полномочий! «У нас, говорят они, отлично отлаженная техника. Все разговорчики — клевета и подстрекательство!»…" — проговорил седой, маленький, полненький руководитель камерного оркестра, прижимая к себе скрипку.

— «В общем, кончен бал, погасли свечи… — мрачно пробасил Ирми. — Судя по их варварской Реконструкции, вопрос о закрытии «неэлитарных Лужаек» они решили заранее. А теперь и финансирования не будет — оно пойдёт на иные цели!» — «Ничего не поделаешь… Давайте разбегаться по домам…» — уныло проговорил Бени. — «Погоди — сейчас официально объявят результаты… Как минимум интересно…» — пробормотали в один голос Ирми и Максим. И вдруг Ирми тихо воскликнул: «Да…

Ребята! Кто-нибудь видел Гидона после той драки?» — «Нет… — недоуменно пробормотал Максим. — А ведь правда…»

Решение Высокого Жюри Турнира

Ирми не ошибся: объявление результатов Турнира действительно оказалось впечатляющим зрелищем.

На сцену выплыли члены Высокого Жюри в полном составе. Они уселись в расставленные по левую сторону сцены полукругом кресла того же модного цвета зловеще сверкающих зыбучих трясин. А форма!.. «Смотри-ка! И эти в стиле арпадофелевой унитазификации эстетики! Помнишь?» — громко прошептал Максиму Ирми.

Да, это были кресла в форме унитаза. Первый их образчик в своё время был притчей во языцех не только в «Лулиании», но и в Эрании. И вот теперь эти кресла украшают сцену «Цедефошрии» на Турнире, и никто в этом не видит ничего особенного? Видно, народ попривык…

Посреди сцены стоял длинный стол, за которым в точно таких же креслах, но более яркого и сверкающего оттенка зыбучей трясины, расположилась Счётная комиссия Жюри. В центре под ярким светом софитов стояла геверет Офелия Тишкер. Насмешливо-торжествующая улыбка на её лице сияла нестерпимо ярко, и ни у кого уже не было сомнений в результатах Турнира. Сбоку в унитазо-кресле восседала и сверкала густыми соломенными бровями и усами и пронзительными глазками известная в Эрании колоритная личность. Надо лбом колоритной личности в затейливой рамке буйно спутанных соломенных косм под блуждающим светом прожекторов ослепительно сверкала кругленькая, как циркулем прочерченная, плешь. На столе перед колоритной личностью покоились покрытые светло-рыжим пушком огромные ручищи. Да, это был он, знаменитый скульптор Дов Бар-Зеэвув, и это была его голова и его руки, создавшие нетленку арценской культуры эпохи силонокулла. Это он на протяжении всего концерта время от времени глубоким носовым голосом посылал реплики из своего затенённого уголка.

Офелия оглядела сидящих на сцене, потом её мерцающие бесовским блеском, с насмешливым прищуром глаза словно бы описали плавную кривую, охватывая пространство «Цедефошрии», где со всех секторов на неё взирало множество взволнованных лиц. «Итак, хаверим! — звучным глубоким голосом произнесла эранийская звезда ПИАРа. — Первое место, 46 % всех поданных голосов, завоевал дуэт «Звёздные силоноиды» — Ад-Малек и Куку Бакбукини! Поприветствуем победителей!!!» — и она обернулась вглубь сцены, широким жестом приглашая победителей на сцену. Когда они вышли, сверкая огромными, на пол-лица, молочно-белыми очками, и важно раскланиваясь направо и налево, сектора Далет и Алеф взорвались аплодисментами, остальные зрители сидели, словно оглушённые. Впрочем, фанфарматоры отлично умели умножать и возводить в любую степень выражение элитарного восторга методами многоступенчатого клонирования.

Вдруг с разных сторон начала подниматься волна возбуждённого гула, из которого прорывались недоуменные возгласы: «Что значит! Как такое могло случиться? На войтероматах не нажимались нужные нам кнопки! — Войтероматы не работали! — Без дурацких войтероматов большинство признало лучшей последнюю группу! А не этих!..

— Рыженький парнишка великолепно играл, и никто не смог ему помешать! И пели они все бесподобно! — Со всех сторон кричали, почти со всех секторов!.. Больше половины в нашем секторе за них, а не за силуфокульт!..» — гремело по всей «Цедефошрии».

Неожиданно поднявшийся гул рывком прекратился, как камнем погружаясь на дно невидимой звукопожирающей трясины.

Тишкер, как ни в чём не бывало, продолжала провозглашать с сияющей улыбкой кинодивы: «Второе место — 27 % голосов — певец Виви Гуффи!» Ещё один лауреат Турнира упругим мячиком вылетел на сцену. После выступления он не успел привести себя в порядок: прозрачная нежно-голубого цвета распашонка была застёгнута наискосок («Уж лучше бы завязал узлом на пузе!» — послышались иронические возгласы, по ошибке усиленные мощными приборами), пляжные шортики то и дело сползали с кругленького животика, и приходилось их поддёргивать. Но это не смутило председателя Счётной комиссии: «Третье место — 13 % голосов — рок-группа далетарного рэппа «Шавшевет»!" На сцену выбежали необычайно подвижные, словно собранные из набора гибких шлангов, юнцы, застыли живописной кучкой, поклонились почтенной публике и скромненько встали в стороне. «Четвёртое место — 9 % голосов — квартет одной гребёнки «Петек Лаван»!" Влача подмышками гигантскую гребёнку, в затылочек друг другу, чеканя шаг, вышла уже знакомая нам четвёрка. На их бараньих ликах сияли одинаковые степенные улыбки, и на груди полыхали переливающиеся бордовым и розовым галстуки. Как по команде, синхронно нагнув головы, все четверо встали позади участников юношеской группы «Шавшевет».

* * *

Когда объявленные победители выстроились на сцене, Тишкер, изобразив на лице глубокое сожаление, заключила: «Остальные расплодившиеся у нас во множестве коллективы, когда-то традиционной, а ныне скатившейся до непозволительно примитивного уровня, как бы музыки поделили оставшиеся 5 % и выбыли из соревнования — и, соответственно, из нашего рассмотрения. Таким образом, народ сказал своё слово! С помощью войтероматов, а не путём неорганизованных воплей, между прочим! — подчеркнула она язвительно, светски ухмыльнувшись. — Примем же волю народа, как свою собственную!» Сияющая Офелия уселась на своё место в центре стола.

Снова послышался шум с разных сторон: «Как же — «народ сказал своё слово»! Держи карман шире! — Покажите нам, кто войтероматы настраивал и кнопки заклинил!» Возмущённые возгласы перекрыл поток вопросов: «Можно узнать число реальных участников голосования? А скольких дубоны удалили из «Цедефошрии» во время налёта! Знает ли Жюри о неисправности войтероматов, что кнопки не нажимались?

Ведь к ним никто до того не прикасался?» — «Да-да! Хотим знать число реально проголосовавших относительно общего числа зрителей!» — вразнобой зашумела публика. Фанфарматор растерялся и, вместо того, чтобы гасить нежелательные сигналы, зачем-то врубил до отказа усиление.

Вскочил с места Дов Бар-Зеэвув и оглушительно и грозно прогнусавил: «Что за несознательные, неорганизованные выкрики во время торжественной церемонии! Тиха!

Это всё вопросы по информации, категорически запрещённой к разглашению? Вы что?!

Это сверхсекретные данные! Никто вам на эти вопросы не ответит, поэтому прекратить инсинуации! Много народу участвовало, и большинство выбрало силонокулл! Устраивает вас? Это вам не конкурс на лучшую аптеку, это вам не выбор самого точного калькулятора, способного только на примитивные действия арифметики! Это — тончайшие вопросы культуры и искусства, нежная духовная ткань!

Они оцениваются тончайшими и сложнейшими методами, где таинственные движения человеческой души и психики подчиняются иным критериям, а не примитивным, доступным простым массам, всё ещё далёким от возвышенного восприятия!» Ропот не стихал, но становился всё более невнятным. Диссонансом в него вклинился уныло-умоляющий и неожиданно усиленный на всю «Цедефошрию» тенорок: «А может, не стоило бы спорить? Руководство лучше нас знает, кто победитель. Вам же доступно растолковали, что в системе автоматизированной обработки результатов проделаны сложнейшие математические операции!!! Чего вы хотите? Неужели мы, современные люди, хотим вернуться к старым, отсталым системам подсчёта голосов с поднятием рук и объявлением результатов? Наше дело: не раздражать бы руководство, а принять бы со смирением и достоинством своё поражение. Проигрывать тоже надо бы уметь! Вместо базарных споров, вносящих разлады в наше общество, лучше бы постараться широко раскрыть свои души всему новому и прогрессивному! Вот я уже сделал это усилие! Оно мне нелегко далось! Но я понял, что даже ваши любимые, так сказать, мелодии гораздо лучше зазвучали бы на силонофоне при поддержке ботлофона. Надо бы нам всем принять прогрессивную струю подобающей цветовой гаммы, она же силонокулл!» Это говорил Зяма Ликуктус, тут же возникнув на всех экранах «Цедефошрии», что вызвало насмешливые реплики со всех сторон. Зяму не любили…

Только сейчас Ирми и Максим обратили внимание, что лицо Зямы гладко выбрито, и это производило несколько странное впечатление, вызывая ассоциации с другой частью тела. Максим прошептал на ухо Хели: «Этот уже поменял район обитания, перебрался подальше от Меирии…» — «И куда, если не секрет…» — «В Эранию-Бет, это почти рядом с Алеф-Цафон, чем он очень гордится. Тумбель ему помог купить там квартиру. А его дочечки с приятелями основали группировку зомбиков… которые…» — «Знаю, помню… — тихо проговорила Хели. — Давай, раз уж мы тут, послушаем, что они скажут…»

* * *

Поднялся залитый мягким светом прожекторов Мезимотес: «Таким образом, по результатам первого эранийского Большого музыкального Турнира, нашим Высоким Жюри вместе с МСС…» Но его голос почти потонул в поднявшемся со всех сторон шуме, который фанфарматоры вместо того, чтобы погасить, почему-то снова усилили:

«А какое дело МСС до наших внутренних дел? Какое нам дело до того, что диктует Силуфокульт-Жюри?» — «Долой силуфокульт!» Со своего кресла поднялся Арпадофель.

Его блиноподобный лик излучал нестерпимо яркое свекольно-багровое зарево.

Казалось, ещё немного — и всё вокруг вспыхнет. Свирепо стреляя во все стороны длинным очередями ядовито-зелёных искр из обоих глаз, он визгливо профанфарировал на всю «Цедефошрию»: «Я серьёзно советую отдельным подстрекателям прекратить разлагающие наше единство клеветнические и подстрекательские выкрики! Высокое Жюри приняло решение, и вам придётся принять его к исполнению! То есть — подчиниться волеизъявлению масс!!! Таковы законы демократии и струи подобающей цветовой гаммы! Поэтому мой вам совет — тиха!!!» Наконец-то, фанфарматоры вспомнили о своих прямых обязанностях, и волна ропота была поглощега перекатывающимся эхом фанфарисцирующего гласа Арпадофеля.

Мезимотес невозмутимо продолжал: «…определён новый порядок народных предпочтений для финансирования исполнительских коллективов, которым были в своё время отданы Концертные Лужайки нашего любимого Парка. Наш Парк пережил серьёзную реконструкцию. Мы заранее учли — на основе уже упоминавшегося нами Колокола, а также закона окривевшего кольца! — предпочтения, которые народ в массе своей оказывает тем или иным направлениям культуры. Отцам Эрании, мне и всему коллективу бывшей «Лулиании» (ныне СТАФИ) весьма отрадно, что наши прогнозы оправдались и получили весомое подтверждение. Народ в целом проявил эстетическую и интеллектуальную зрелость, показав всему миру, что в нашей маленькой Арцене умеют ценить новейшие достижения культуры! Наша публика доказала со всей несомненностью, что она в подавляющем большинстве своём заслуженно вливается в струю подобающей цветовой гаммы, в силонокулл. Конечно же, дальнейшее мощное развитие получит прогрессивный и самобытный силонокулл Эрании и всей Арцены, а также группы и исполнители, удостоенные дипломов победителей нашего Турнира!» Миней помолчал, с его лица медленно схлынула сияющая улыбка, и он дёрнул щёчкой:

«Что же до остальных коллективов, которые с недопустимым самомнением дерзнули принять участие в нашем Турнире, то им в дальнейшем придётся рассчитывать исключительно на себя и на своих немногочисленных поклонников, — он снова сделал небольшую паузу, после чего его голос зазвенел льдом и металлом: — За исключением фиолетовой группировки «Хайханим», не говоря уж о банде подростков, назвавшей себя — в насмешку над публикой! — «Типуль Нимрац». С этой фиолетовой подстрекательской группировкой придётся разбираться особо — в рамках закона. А впрочем, не будем о грустном и постыдном. Такова правда жизни и искусства!

Такова неодолимая сила струи подобающей цветовой гаммы, она же силонокулл!..

Такова сила свободного волеизъявления и автоматизированной демократии в рамках силонокулла!» Поднялся и густым басом загудел Клим Мазикин: «Мне, представителю современной мировой музыкальной культуры, особенно приятно отметить, что в маленькой солнечной Арцене пробились к свету ростки прогресса, а именно — культура струи подобающей цветовой гаммы. Результаты настоящего Турнира показали…» Максим махнул рукой: «Ну, всё, этого демагога можно не слушать. Только интересно, кто ему речь писал? Как всегда Офелия?» — «Да нет, — покачал головой Ирми. — Он и сам по части баблата парень не промах…» — «Собственно, мы первый раз его речи слушаем…» — неожиданно прозвучал хриплый голос Арье — они с Амихаем не побоялись вернуться к своему столику. Ирми удивлённо воззрился на них обоих и отозвался: «Не ожидал вас тут снова увидеть… Вы, право, как мальчишки!» — «Ну, не могли мы не проголосовать за наших! Да и о наших мальчиках хотелось узнать…» — буркнул Арье. — «Смотрите… Вы взрослые люди! А что до говорильни, то ты, Арье, прав: этого стоит послушать. Именно от него исходило предложение о запрете шофара…» — «Но откуда? Что он знает о шофаре?» — «Я имею в виду — он первый озвучил это на весь мир… после того, как появилась первая статья Офелии…» — «Вот-вот! — воскликнул Амихай и тут же опасливо оглянувшись, понизил голос: — Мы с братом не сомневались, что эта мерзость исходит от наших силуфолюбов, а Клим всего лишь подходящий транслятор, как и…» — и он сконфуженно смолк. — «Потише, пожалуйста… Снова Мезимотес речь толкать собрался…» — обернулся к ним Максим, подавшись вперёд в сторону экрана.

До друзей донеслась неторопливая и уверенная речь Мезимотеса: «…впредь до окончания более серьёзных исследований мы единогласно решили — считать так называемый концертный шофар Ронена в Эрании недозволенным и вредным инструментом.

В этом, кстати, нас поддерживают весьма влиятельные и уважаемые раввины из Шалема».

Услышав эти слова, Амихай раздражённо взмахнул и саданул раненой рукой по углу стола, сморщившись и крякнув от боли. Арье погладил его по плечу: «Тише, братишка, спокойней… Береги руку… Оно того не стоит…» — «Но он же по самому больному…» — «И она того не стоит!» — «Рука?» — удивлённо спросил Ирми, но братья ему не ответили.

Миней меж тем продолжал: «Мы очень сожалеем и раскаиваемся, что проявили излишний либерализм и слишком поздно объявили о запрете применения этого опасного звукового наркотика. И вот результат: на психику публики, на сложные процессы восприятия было оказано массированное воздействие. Были использованы даже не шофары, как таковые, но гораздо более опасное устройство, которое протащили обманом на Турнир, — так называемый угав, суть которого — мультишофар.

Кроме того, мистеру Мазикину удалось опытным путём выяснить: вредное воздействие на организм, особенно молодой и неокрепший, хотя и не такое сильное, оказывают и инструменты типа флейты и свирели, обладающие слишком большим количеством вредных обертонов. Сочетание упомянутых инструментов с шофаром оказывает эффект гораздо вреднее, нежели шофар, и даже мультишофар сами по себе. Нет никакого сомнения, что в дальнейшем даже наличие у кого-то во владении одного или нескольких упомянутых источников звуковой агрессии будет пресекаться всеми возможными и доступными средствами — в рамках закона! В дальнейшем мы примем решение и касательно классического шофара, используемого в синагогах — после исследований, проводимых сейчас учёными зоологами… На данном этапе подписан приказ о запрете не только использования шофара, мультишофара и флейты (а также свирелей всех видов) для извлечения звуков, но и хранения этих вредных акустических приборов. Для сведения: указ вступает в силу с завтрашнего утра…» Ирми обернулся к Арье и Амихаю и веско заметил: «Вот так! Не духовые музыкальные инструменты, а вредные акустические приборы, источники звуковой агрессии и… как-там-ещё?..» — «Звуковые наркотики!» — подхватил Амихай. Ирми сакрастически продолжал: «Зато фанфары и фагот — этого они никогда не запретят! Или в сочетании с шофаром тоже влияет на… э-э-э…» Сидящие по соседству мужчины выразили мрачное изумление — они не поняли, почему Максим в ответ нервно расхохотался. Хели взглянула на него с мрачным удивлением: «А, по-моему, нисколько не смешно, особенно если иметь в виду нормальный классический фагот.

Его-то зачем так…» — «Прошу прощения! Это у меня чисто нервное…» — неловко оправдывался Максим, виновато поглядывая на неё и с опаской — на мистера и миссии Неэман.

Пока Мезимотес произносил солидным и хорошо поставленным голосом свой победный спич, более половины присутствующих встали, чтобы покинуть «Цедефошрию». «М-да-а!

Офелия не зря ест свой отнюдь не чёрствый хлеб!» — раздавшиеся из фиолетового сектора слова прокатились гулким эхом по «Цедефошрии». «Таланты Тимми победили всех и вся. Его гениальное изобретение войтеромат и журналистские таланты Офелии Тишкер доказали силу и мощь даже перед лицом озверелых фанатиков с шофарами!

Никакая агрессивная магия жульнического мультишофара им не помогла!» — эти непонятно откуда исходившие радостные возгласы, пропущенные через мощные усилители угишотрии, словно бы множились неугасающим эхом.

* * *

Ошеломлённая публика уже собиралась расходиться, кое-кто двинулся к выходам из своих секторов. Ирми встал и обернулся к сестре и Максиму: «А про Ашлая они ни слова… Вам это не кажется странным? Хели, ты уверена, что ребята правильно поняли?..» — он не успел договорить, осёкшись на полуслове.

Кк бы отвечая на его вопрос, всех остановил громовой голос Мезимотеса: «Остановитесь, хаверим! Замрите на месте! После радости победы я пришёл к вам со скорбной вестью, которую до нас сию секунду донесли печальные вестники!» Недоумевающая публика замерла на месте. Все, как по команде, обернулись к экранам. На сцене (и соответственно на экранах) возник Мезимотес. За его спиной огромный экран высветил окаймлённый толстой витой чёрной рамкой портрет Ашлая Рошкатанкера. На глазах покидающей «Цедефошрию» публики Мезимотес аристократическим движением смахивал что-то вроде слезы с уголка глаза. После чего он пожевал губами, приложил платок к щеке и медленно заговорил: «От нас ушёл наш друг… Он ушёл в расцвете сил и энергии!.. Убили его злобные фанатики, ненавидящие прогресс и передовую музыкальную культуру. Убил его агрессивный звуковой наркотик шофар…» Миней ещё долго распространялся о заслугах покойного перед жителями Эрании, слишком часто перемежая свой панегирик одними и теми же гневными словесами в адрес злобного фиолетового хулиганья, фанатиков и мракобесов, а также нарушителей порядка и законности в нашей славной Эрании. Над «Цедефошрией» повисла гнетущая тишина. Вдруг она прорвалась истерическими криками: «Это всё мерзкие фанатики насвистали! — Это не угав — это мультишофар! — Наш Ашлай скончался! Его убили фиолетовые!!! — Они ему мстили за то, что ихнюю мракобесную Меирию присоединили к нашей Эрании! — Хаверим! Нас накачали дозой звукового наркотика!!! Ашлая убили — и до нас добираются! — Снять с них все покровы! — Злостные обманщики! Они хотели сорвать культурное мероприятие мирового значения!

— Они нас загипнотизировали мультишофаром или… чёрт-их-знает, чем!.. — Конечно!!!

«Типуль Нимрац»… Фиолетовые примешали к старой доброй флейте наркотический шофар! Они должны ответить за обман! — А главное за убийство! Судить мерзавцев показательным судом! — Где они?!!» Множество глаз уставилось в сторону Юд-Гимеля. Снова зазвучал голос Мезимотеса:

«Мне понятен ваш праведный гнев, хаверим! Но не будем устраивать самосуд — на это у нас есть наши органы защиты правопорядка и законности. И не извольте волноваться: дело поставлено под неусыпный контроль законной власти. Самые злостные антистримеры арестованы. Сегодня мы ещё не можем сообщить вам их имена.

Но мы будем регулярно сообщать вам о ходе расследования этого ужасного преступления. А пока предлагаю всем разойтись по домам. О времени похорон нашего дорогого Ашлая мы вам сообщим дополнительно…»

* * *

Моти и Рути по пути к машине слышали со всех сторон реплики зрителей, выходящих из секторов Бет и Вав: «А что было делать! Голос терять? Раз моя кнопка не нажимается, я нажимаю ту, которая нажимается — а это — «Петек Лаван» или эти… ещё того хлеще — придурки «Шавшевет»… Что? А чёрт-знает, откуда они взялись, просто мальчишки выпендриваются! Эти, Жюри, за что-то их любят… Им виднее…» — «Ну, кто же у нас не любит детей! Чем больше выпендриваются, тем больше их любят!..» Ловя обрывки этих разговоров, Рути шепнула Моти: «Интересно, что про Ашлая они и не вспоминают! Только про Турнир да про то, кто какую кнопку нажал… Человек же умер — не муху прихлопнули!..» — «Их это мало волнует: не друг и не родня… Его в Эрании никто особенно и не любил-то… Пришлый человек, бесцветный «Чего-изволите»… — так же тихо откликнулся Моти и, помолчав, добавил уже совсем еле слышно: — Я уж не говорю, что суета вокруг ложи для высокопоставленных чинов из ирии началась ещё в антракте, задолго до выступления этих… Я обратил на это внимание, но значения не придал. Я почти уверен, что его приступ к шофарам и фиолетовым никакого отношения не имеет и иметь не может. Но только… тс-с… об этом…» — «Я что же, совсем не понимаю?» Ширли молчала, ни на кого не глядя, упрямо закусила губу. Ухватив слова отца, она тут же вспомнила про сообщение, полученное Хели в антракте, и — как это их всех напугало, но решила ничего не говорить отцу: сзади тяжело топали братья.

Она-то знала, как действует силонокулл. Об угрозе Галя насчёт домашнего ареста она успела забыть. Впрочем, и Галь с Гаем тоже: они собирались всю ночь праздновать со сподвижниками оглушительную победу прогресса на Турнире. Ширли тихим срывающимся голосом попросила отца снова позволить ей сесть рядом с ним.

Моти молча кивнул, и Рути села на заднее сидение, где по-хозяйски расселись довольные и торжествующие близнецы. Увидев, что с ними рядом опять садится не сестра, над которой они уже готовились на радостях вдоволь покуражиться, а их толстушка-мать, они хором возмутились: «Ну, почему, dad? Мы же не раз говорили: нет тут места для толстой маманьки! Прикажи пигалице сесть на своё место!» — «Я сказал — нет!!! Она сидит рядом со мной!» — вдруг яростно выкрикнул Моти. Его глаза сверкнули при этом так яростно, что Рути, Ширли и близнецы в страхе отшатнулись. Все безропотно уселись на свои места. Но мальчишки продолжали всю дорогу ворчать и громко шептаться. Ширли откинулась на сиденье и закрыла глаза…

Машина понеслась в сторону Эрании-Далет. Моти молчал, с мрачной яростью глядя на дорогу. Становилось ясно, что результаты Турнира приведут к решительным изменениям всей их жизни. Но никто ещё не знал, к каким и насколько…

* * *

«Я вот чего не могу понять, — медленно заговорил Арье. — Почему, если он умер более часа назад, а сам приступ у него начался в первом отделении, об этом говорят только сейчас?.. Ведь мы об этом узнали почти сразу…» — «По своим неофициальным каналам…» — уточнил Амихай. Ирми глухо пробормотал: «Теперь вы оба понимаете, почему ваших сыновей пришлось срочно удалить отсюда, и они должны какое-то время пожить вне дома? Не волнуйтесь, им будет обеспечено всё, что нужно, даже почти такой же, как дома, строгий контроль за занятиями — с ними будут их руководители. А вам… Эх, если бы и вы могли куда-то из Меирии на время исчезнуть…» Амихай мрачно молчал — он понимал, что это в основном из-за него семья вовремя не перебралась в Неве-Меирию, куда их усиленно звали сестрёнка Мория и её муж рав Эльяшив Бен-Шило. Кроме того, он не знал, как Адина прореагирует на то, что он вернётся без Нахуми, и заранее опасался её реакции.

Ошеломлённые и сбитые с толку немногочисленные оставшиеся в секторе после налёта дубонов фиолетовые постарались поскорее и как можно незаметнее покинуть «Цедефошрию», серьёзно опасаясь вспышки умело направляемого гнева далетариев. Никому не хотелось в «Цедефошрии» обсуждать происшедшее — как сам Турнир и его итоги, так и загадочную смерть Рошкатанкера.

* * *

Сзади рядом с Максимом пристроился возникший непонятно откуда Ронен, попросив подбросить его к старому дому Доронов, который они сняли у Бенци и где только недавно оборудовали свою маленькую студию. Он сказал, что Гилад уже отвёз туда четвёрку «Типуль Нимрац». Когда Ронен покинул машину, Ирми свернул к главному шоссе, ведущему в Неве-Меирию. Молчавший всю дорогу Максим неожиданно спросил: «Кстати, Ирми, что у вас с руллокатами? Тумбель действительно закрыл их производство?» — «Сразу же после налёта на магазин Иммануэля… Когда daddy стало ясно, что продавать их в Арцене мы не можем, пропал смысл их тут производить. Бедняга Иммануэль, он-то за что пострадал? И как он не заметил, что кто-то в сейф забрался и спёр документы!.. Не верю, что кто-то из его служащих продался! Я уверен, без прихлебателей Тумбеля, не обошлось…» Ирми помолчал и снова заговорил, мрачно поглядывая на дорогу: «Ведь я ему продал магнитный замок для сейфа, и карточка была только у него… никакие сбои электросети этому замку были нестрашны… Сам знаешь…» — «Наверно, кто-то узнал принцип действия нашего магнитного замка — и сотворил отмычку». — «Я был уверен, что это невозможно… Жаль, что у Иммануэля не спросить, кому он ещё доверил эту карточку…» — «Да, а проверить вокруг сейфа… никак?» — «Да, неизвестно, когда документы были похищены! Он сам от потрясения двух слов на допросе связать не мог. Весь посёлок знает, что его магазин существует много лет, что всё чисто, зарегистрировано, но не осталось никаких подтверждений…

Накрылся магазин Иммануэля, а с ним — и всё дело… Опытные и матёрые адвокаты daddy оказались младенцами рядом с Кастахичем… Зато в Калифорнии дело идёт отлично. Пришлось всё производство возвращать обратно. Столько вложили в организацию производства в Неве-Меирии — и вот…» — «Зато у нас остались та-фоны оригинального дизайна…» — «Поэтому я и взял курс бизнеса и управления. Заменю отца…» — и Ирми замолк.

Максим вспомнил разговор с пьяненьким Вованом в «Самоваре»: тот предложил ему работу в фирме по продаже летающих тарелок. Он пробурчал: «Дело прошлое, но зачем ты болтанул о руллокатах…» — «Ну вот!.. Ты снова о том же… Я хочу забыть, мне очень неприятно всё это вспоминать, а ты…» — «Ладно, прости…

Просто обидно — может, это погубило отличный бизнес…» — «Это не самое худшее во всей этой истории…» — не своим голосом пробормотал Ирми. Максим снова замолк и мрачно уставился на ночное шоссе, потом тихо проговорил: «Хели советует продолжать тренировки по борьбе, особенно после того, что сегодня случилось…

Ведь у тебя так хорошо пошло, Ирми… Только надо Ноама обучить приёмам самообороны…» — «Ага… Надо бы… Но он же ни за что не хочет…» — буркнул Ирми сердито.

Отцы ели кислый виноград…

Content

Шифман Фаня Давидовна Отцы Ели Кислый Виноград. Второй Лабиринт

Фаня Давидовна Шифман ОТЦЫ ЕЛИ КИСЛЫЙ ВИНОГРАД Цветомузыкальные сны многовитковой Ракушки в трёх лабиринтах ВТОРОЙ ЛАБИРИНТ

СЕГОДНЯ. Первый виток

1. Предрассветный контрапункт

2. Городской романс

3. Блюз первого луча

СЕГОДНЯ. Второй виток

1. Сюита на заре

2. Agitato в стиле диско

3. Экспромт

СЕГОДНЯ. Третий виток

1. Знойная ламбада

2. Хамсин-сюита в стиле брейк-данс

3. Брейк-контрапункт

4. Coda-Swing